Ярослав Калфарж

Космонавт из Богемии

Моему деду Эмилу Србу

Дом обветшалый. На стенах дырявых

Разросся жадный мох.

Лишайники в прожорливых оравах.

Забытый двор давно заглох.

Жабреем каждый стебель здесь задавлен,

Одни крапивы лесом разрослись.

Заплесневел колодец и отравлен,

В нем водопой для крыс.

А яблонь хворая вся – хилость и утрата,

Не знаешь, что она цвела ли хоть когда-то.

В веселый, ясный день, когда лучи блестят,

В обломах посвисты щеглят.

От солнечных лучей меняется картина,

Минут летящих мнится шум,

Как будто тень часов, танцует в них былина,

Вздох: Sine sole nihil sum[1].

Ведь в мире все личина.

Карел Томан, «Солнечные часы»[2]

Часть первая

Взлет

Проигравшая сторона

Меня зовут Якуб Прохазка. Очень распространенное имя. Родители хотели, чтобы я жил просто, в согласии со страной и соседями, жил в служении миру социализма. А потом железный занавес с грохотом рухнул, и в страну вторглось чудовище из страшных сказок, с его «клиент всегда прав» и рыночной экономикой.

Прежде чем я стал космонавтом, чудовище и его новые апостолы спросили, не хочу ли я сменить имя на что-то более экзотическое. Более западное. Более подходящее герою.

Я отказался и сохранил его таким как есть – обычным и безыскусным.

Весна 2018 года. Теплым апрельским вечером все чехи собрались на вершине Петршинского холма, чтобы поглазеть на запуск шаттла «Ян Гус 1» с государственного картофельного поля. Между двумя пражскими готическими башнями Чешский филармонический оркестр заиграл государственный гимн, и начался обратный отсчет. Наконец толпа охнула – криогенное топливо вспыхнуло, и шаттл взметнулся ввысь. Все его девять миллионов килограммов, не считая восьмидесяти килограммов единственного пассажира.

Работающий двигатель «Яна Гуса 1» высветил всю сотню городских шпилей и оставил в небе свою печать в виде птицы. Горожане и туристы следили, как шаттл выходит на орбиту, пока он не скрылся в солнечных лучах, оставшись лишь тенью, видимой только самым мощным телескопам. Предоставив космический корабль своей новой судьбе в небесах, болтающие горожане спустились с Петршинского холма, чтобы утолить жажду пивом.

Я наблюдал за триумфом своей страны по беззвучно мигающему монитору. Только через час я привык к вибрации сиденья, от которой на заднице наверняка останутся синяки. Ремень безопасности врезался сквозь костюм в сосок, а я не мог его ослабить. Взлетный модуль, в котором я сидел, был размером с кладовку для швабры и представлял собой скопление светящихся экранов, хлипких панелей и трона для космонавта. Механизмы вокруг, не осознавая собственного существования, тихо несли меня все дальше от дома, безразличные к тому, какие неудобства я испытываю. У меня задрожали руки.

Я отказался пить воду до взлета, как бы настойчиво ее ни предлагали. Мой взлет – это сбывшаяся невероятная мечта, беспрецедентный духовный опыт. Мою чистую миссию не изгадить какими-то недостойными проявлениями человеческой природы, когда моча просочится в специальный отсек костюма с максимальной впитывающей способностью. На экране передо мной люди махали флагами, сжимая запотевшие бутылки «Старопрамен», и обменивали кроны на пластмассовые шаттлы и фигурки космонавтов. Я поискал лицо своей жены Ленки в надежде в последний раз увидеть ее печаль – уверение в том, что она любит меня и боится потерять, а наш брак выдержит мое восьмимесячное отсутствие и многое другое.

И пусть горло саднило, язык царапал десны, а все мышцы напряглись и сжались, пока километр за километром я лишался самых элементарных удобств, проходя через плотные слои атмосферы. Это был мой триумф, исторический момент. Школьники грядущих столетий будут повторять мое имя, а в пражском музее восковых фигур поставят мою скульптуру. Рекламные щиты с моим лицом, радостно глядящим в небо, уже протянулись в Богемии до самого горизонта. Желтая пресса утверждала, что у меня четыре любовницы и пагубное пристрастие к азартным играм. Или что это фальшивый полет, а я всего лишь компьютерное изображение, озвученное актером.

Доктор Куржак, мой официальный врач, настаивал, что полет будет сущим кошмаром – одиночное путешествие в неизвестность, когда придется рассчитывать только на милость немых и равнодушных технологий. Мне доктор Куржак не нравился. От него несло солеными огурцами, а свой пессимизм он скрывал под маской видавшего виды человека. Ему поручили подготовить к полету мою хрупкую психику, но он главным образом отмечал мои страхи (я боюсь пищевых отравлений, гусениц и жизни после смерти – ну вдруг от жизни невозможно сбежать), причем с таким пылом, будто надеялся написать мою биографию.

Во время взлета он посоветовал есть любимые с детства сласти (вафли в шоколаде «Татранки», которые я сложил в ящик слева) и размышлять над моими обязательствами перед мировым научным сообществом, а также об оказанной мне огромной чести – впервые после того, как Ян Эвангелиста Пуркине выяснил, что все отпечатки пальцев индивидуальны (или после того, как Отто Вихтерле изобрел мягкие контактные линзы), чех совершит великое открытие. Воображение раздувало мое эго, и в тишине отсека я начал шептать свою нобелевскую речь, пока жажда не стала невыносимой.

Я нарушил данное себе обещание и нажал на кнопку H_2O, из контейнера под сиденьем жидкость потекла к соломинке, закрепленной на плече. Я жертва своей физической сущности, карлик, карабкающийся по стебельку, чтобы схватиться с колоссом врукопашную, клеточная структура с примитивной нуждой в кислороде, воде и избавлении от отходов. «Хватит этих мрачных мыслей, пей уже», – прошептал я, и напор адреналина обострил все чувства и притупил боль.

Почти полтора года назад в галактику Млечный Путь из Большого Пса вошла прежде неизвестная комета, устроив в Солнечной системе песчаную бурю из межгалактической космической пыли. Между Венерой и Землей образовалось облако – удивительный феномен, названный Чопра в честь его первооткрывателей из Дели, – окутавшее земные ночи пурпурным зодиакальным сиянием, и небо, которое мы знали с момента появления человечества, изменилось. Ночная Вселенная для наблюдателя с Земли больше не выглядела черной, и облако неподвижно висело на месте. Непосредственной опасности оно не представляло, но его упорство распаляло наше воображение, рисуя кошмарные варианты.

Разные государства наперебой предлагали проекты, как захватить частицы загадочной Чопры и изучить эти микроскопические обломки чужих миров на предмет химического состава и присутствия жизни. К Чопре послали четыре автоматических шаттла, чтобы исследовать облако и привезти образцы на Землю, но все вернулись пустыми, словно туманность была миражом, коллективной галлюцинацией миллиардов землян.

Следующий шаг был неизбежен. Эту задачу нельзя доверить машинам. Германия отправила к туманности шаттл с дистанционным управлением и шимпанзе Грегором, дабы убедиться, что человек способен выжить внутри Чопры достаточно долгое время, собрать и проанализировать образцы.

Грегор вернулся в лабораторную клетку целым и невредимым, и тут облако изменилось – оно начало пожирать само себя, внешние слои растворялись и исчезали внутри более плотного ядра. Одни заговорили об антиматерии, а другие приписывали туманности свойства органической материи. В прессе обсуждали версии, какому из мировых правительств достанет смелости отправить людей в четырехмесячное путешествие с Земли к облаку космической пыли, состоящему из неизвестных и потенциально смертоносных частиц. Ходили слухи, и ничего кроме слухов, об американцах, русских, китайцах и даже немцах – те заявили о серьезности своих намерений, когда предложили в жертву Грегора.

Но в конце концов всех огорошила страна с десятью миллионами жителей – моя страна, земля Богемии, Моравии и Силезии. Чехи полетят к Чопре и разгадают ее загадки. А я буду их героем, который вернется домой под фанфары научной славы. На следующий день во всех газетах напечатали слова поэта, надравшегося абсента: «Мы возлагаем на «Яна Гуса 1» наши надежды на суверенитет и процветание, потому что теперь мы вступили в клуб исследователей вселенной. Мы не смотрим в прошлое, когда на нашу землю претендовали другие, а наш язык чуть не исчез; когда Европа закрывала глаза и уши на то, что ее сердце украли и терзают. Сквозь вакуум полетят не только наша наука и технологии, но и наш гуманизм в виде Якуба Прохазки, первого богемского космонавта, который понесет душу Чешской Республики к звездам. Сегодня мы окончательно можем назвать себя суверенными».

Пока я готовился к полету, мой быт стал общественным достоянием. Улицу перед домом, где жили мы с Ленкой, усеяли фургоны прессы; вечно что-то жующие журналисты; фотографы, ставящие локти на капоты машин как снайперы; беспризорные дети, жаждущие получить автограф, и обычные зеваки. Полиции пришлось выставить ограждения и перенаправить транспортные потоки. Я забыл о прогулках в одиночестве и тихих размышлениях, какое яблоко выбрать на рынке. Я привык, что за мной повсюду следует толпа – ради безопасности (меня уже завалили письмами от психически неуравновешенных поклонников и влюбленных женщин) и помощи – донести продукты из магазина, поправить выбившийся из прически волосок, поболтать. Вскоре я уже мечтал поскорей покинуть Землю и снова насладиться простой роскошью одиночества. Тишиной.

А теперь тишина стала очередным нежеланным шумом. Я открыл ящик с провизией и куснул вафлю «Татранки». Слишком сухая, немного затхлая, ничего похожего на знакомый с детства вкус. Мне следовало находиться в другом месте, в уюте понятных времен, в той жизни, которая привела меня на борт «Яна Гуса 1». Жизнь стремительно бежит вперед, но мы никогда не прекращаем поиски начала, Большого взрыва, который установил наш неизменный курс. Я выключил монитор, передающий, как радуются мои сограждане, и закрыл глаза. Где-то в глубине времени и воспоминаний тикали часы. Тик-так, тик-так.

Мой Большой взрыв случается зимой 1989 года в деревне Стршеда. Неубранная палая листва с липы превратилась в бурое месиво на увядшей траве. Утром в день Забоя я сижу в пропахшей яблоками бабушкиной гостиной и рисую в блокноте хрюшку Лауду. Дедушка точит свой нож об овальный оселок, время от времени прерываясь, чтобы откусить бутерброд с салом. Насвистывая в такт тикающим часам, бабушка поливает цветы – все подоконники заставлены горшками с чем-то зеленым, красным и фиолетовым. Под часами висит черно-белая фотография моего отца-школьника, он широко и открыто улыбается – я никогда не видел у него такой улыбки, когда он стал взрослым. Наш толстый кокер-спаниель Шима спит рядом со мной, его горячее и ободряющее дыхание обдает мою ногу.

Неторопливый и молчаливый мир маленькой деревушки до Бархатной революции. Мир, в котором мои родители еще живы. В ближайшем будущем меня ждут свежий гуляш, холодец с хреном домашнего приготовления и капитализм. Дедушка запрещает нам включать радио. День Забоя – это его день. Утром и вечером он любовно откармливает хрюшку Лауду смесью картошки, воды и пшеничной крупы, чешет ее за ушком и с широкой улыбкой ощупывает толстые бока. Лауда так разжирела, что ее разорвет, если сегодня же ее не зарезать, так он говорит. Политика подождет.

Эта гостиная и тепло от камина, ритмы песен, нож, собака, карандаш, урчание в животе… Наверное, где-то именно здесь происходит внезапный всплеск энергии, определивший мое предназначение – стать космонавтом.

Мои родители приезжают из Праги в два часа дня. Они припозднились, потому что отец остановился на ромашковом поле, чтобы нарвать маме цветов. Даже в старой синей кофте и отцовских трениках мама напоминает одну из рыжеволосых актрис с молочно-белой кожей, которые поют по телевизору бодрые молодежные песни, подкрепленные исключительной женственностью и яростной преданностью партии. Отцовские усы слишком длинные, потому что теперь он больше не бреется на работу. Он худой, а веки припухли из-за сливовицы, которую он пьет на ночь.

Собирается больше сорока соседей и деревенский мясник, который помогает дедушке зарезать свинью. Отец старается не смотреть в лицо соседям, не знакомым с родом его занятий. Если они узнают, что он коллаборационист, сотрудничал с тайной полицией, то отвернутся от дедушки с бабушкой и будут плевать в нашу сторону. Не в открытую, но страх и недоверие к режиму порождают молчаливую враждебность. Революция восстает против всего, за что выступает отец. Соседи тревожатся, но жаждут перемен, а отец курит, выдыхая дым бледными губами, и знает, что из-за этих перемен он окажется на стороне проигравших.

Двор длинный и узкий, с одной стороны стоит дом дедушки и бабушки, а с другой возвышается стена соседской сапожной мастерской. В любой другой день он был бы усеян окурками и бабушкиными садовыми инструментами, но в день Забоя утоптанную почву и клочки травы как следует подмели. Сад и свинарник отделяются от двора высоким забором, образующим арену, Колизей для последнего танца дедушки с Лаудой. Мы собираемся во дворе кружком у ворот загона. В пять часов дедушка выпускает Лауду из свинарника и хлопает ее по заду. Свинья мчится по двору, возбужденно обнюхивая наши ноги, и гонится за кошкой, а дедушка заряжает кремневый пистолет порохом и свинцовой пулей.

Похлопав уставшую Лауду по рылу, я прощаюсь с ней, дедушка подтаскивает ее в центр круга и укладывает на бок, пнув ботинком. Затем приставляет пистолет к ее уху, и пуля с треском входит в кожу, плоть и череп. Когда дедушка перерезает свинье горло и подставляет ведро для крови на суп и колбасу, ноги Лауды еще дергаются. В нескольких шагах от него мясник и деревенские мужики сооружают треногу с крюком и выливают кипящую воду в большой чан. Отец хмурится и закуривает сигарету. Он никогда не любил забивать животных. Говорит, что это варварство – убивать животных, которые только начали жить на земле. Люди – просто скоты. Мама тут же ответила бы, что не нужно вбивать мне в голову все эти глупости, к тому же он ведь не вегетарианец?

В чане розовое тело Лауды лишается короткой жесткой щетины. Потом свинью вешают за ноги на крючок и разрезают брюхо от горла до паха. Сдирают с нее шкуру, вырезают грудинку и варят голову. Отец смотрит на часы и входит в дом. Я гляжу через окно, как мама наблюдает за ним – он говорит по телефону. Нет, не говорит. Слушает. А потом вешает трубку.

В Праге пять тысяч демонстрантов наводняют улицы. Их путь усеян кирпичами и сломанными полицейскими щитами. Звон колоколов заглушает новости по радио. Время слов пришло и ушло, теперь они существуют только в виде шума. Гула освобождения. Настало время для установления нового порядка. Советская оккупация страны и марионеточное правительство, которое поддерживала Москва, – все в одночасье рухнуло, народ воззвал к свободе по западному образцу. А партийные лидеры проклинают неблагодарных паразитов и говнюков. Мол, пусть теперь империалисты затащат их прямиком в ад.

Мы варим язык Лауды. Я отрезаю кусочек ножом и подношу ко рту – горячий, жирный и восхитительный. Дедушка чистит кишки уксусом и водой. В этом году мне оказали честь, доверив мясорубку, – я заталкиваю порезанный подбородок, печень, легкие, грудинку и хлеб в воронку механизма, кручу ручку и проталкиваю. Дедушка подхватывает фарш и набивает им чистые кишки. Он единственный из всей деревни до сих пор делает ливерную колбасу вручную, а не с помощью машины. Соседи терпеливо ждут окончания процесса.

Как только дедушка разделяет колбасу на секции, от которых еще идет пар, гости начинают расходиться – раньше обычного, и половина из них даже не успела надраться. Все спешат к телевизорам и радио, узнать о событиях в Праге. Шима клянчит объедки, и я разрешаю ему слизать жир с моего пальца. Мама и бабушка убирают мясо в пакет и замораживают его, а отец так и сидит на диване, глядя в окно, и курит. Я вхожу в дом, чтобы насладиться острым ароматом гуляша.

– Еще рано судить, – говорит мама.

– Столько людей, Маркета. Партия хотела выставить милицию, чтобы их разогнать, но Москва запретила. Ты понимаешь, что это значит? Значит, мы сдадимся без борьбы. Советская армия больше нас не поддержит. С нами покончено. Лучше остаться в деревне, подальше от толпы.

Я снова выхожу к дедушке, который ставит в центре двора тачку. В ней он возит сухие поленья для костра. Земля под нашими ногами раскисла от крови. Мы нарезаем хлеб и жарим его для ужина на закате.

– Почему папа ни о чем мне не рассказывает? – спрашиваю я.

– В последний раз я видел такое выражение у него на лице, когда его в детстве укусила собака.

– И что теперь будет?

– Не говори отцу, Якуб, но все не так уж плохо.

– Значит, партия проиграет?

– Партии пора уйти. Настало время для перемен.

– Но ведь тогда мы превратимся в империалистов!

– Вроде того, – смеется он.

Над деревьями у наших ворот раскидывается звездное покрывало, звезды такие яркие, когда их не засвечивают уличные фонари Праги. Дедушка протягивает мне слегка подгорелый кусок хлеба, и я аккуратно откусываю, чувствуя себя героем телепередачи. Обычно, столкнувшись с новой реальностью, люди в телевизоре медленно пережевывают пищу. Возможно, именно здесь взрыв новой энергии прорывает твердые стены физической реальности, обрекая меня на такую невероятную судьбу. Возможно, именно здесь я теряю надежду жить как обычный землянин. Я доедаю хлеб. Пора идти в дом, чтобы слушать отцовское молчание.

– Через двадцать лет ты назовешь себя наследником революции, – говорит дедушка, повернувшись ко мне спиной, чтобы помочиться в костер.

И, как обычно, он прав. Правда, он не говорит мне – то ли из сострадания, то ли из-за болезненной наивности, – что я наследник проигравшей стороны.

А возможно, и нет. Я готов, несмотря на все неудобство моего трона космонавта, я готов, несмотря на страх. Я служил науке, но ощущал себя скорее безрассудным мальчишкой на грязном байке, который глядит на огромный провал величайшего в мире каньона и молится всем богам на всех языках прежде, чем совершить прыжок к смерти, к славе или сразу к обеим. Я служил науке, а не памяти моего отца, чей мир рухнул той Бархатной зимой, и не памяти свиной крови на моих ботинках. Я не обману ожиданий.

Я смахнул крошки вафель с коленей. Земля была черной с золотом, по всем континентам ползли огоньки, как будто клетки в никогда не останавливающемся митозе. Над океанами свет обрывался, уступая власть царству глубокой тьмы. Мир тускнел, брызги света начинали угасать. Я вознесся над тем, что мы называем Землей.

Мир космонавта

Проснувшись в тринадцатую неделю пребывания в космосе, я отстегнулся, выбрался из Утробы и потянулся, мечтая заиметь шторы, чтобы отдернуть их, или хотя бы ветчину для жарки. Проплыв через Коридор 2, я выдавил горошину зеленой пасты на синюю зубную щетку, любезно предоставленную компанией «СуперЗуб», крупнейшим дистрибьютором стоматологических принадлежностей и спонсором миссии. Почистив зубы, я сорвал пластиковую упаковку с очередного одноразового полотенца, любезно предоставленного компанией «Ходовна», крупнейшей сетью продуктовых мегамаркетов и спонсором миссии. Я сплюнул в полотенце и внимательно осмотрел свои десны, розовые, как свежевымытый младенец, а также отбеленные коренные зубы – результат высочайшего стоматологического искусства моей страны и тщательной гигиены полости рта на борту. Я все же ощупал один зуб языком, хотя и решил, что больше не стану этого делать. Знакомая боль усилилась.

При стоматологическом осмотре я получил высокие оценки, однако в первую же неделю в космосе появилось это покалывание, признак начавшегося разрушения, и до сего дня я хранил его в тайне. На тренировках меня к удалению зубов не готовили, а где в космосе искать приличного стоматолога? А закись азота он притащит с собой или соберет из загрязненной атмосферы Земли? Я мысленно улыбнулся, но подавил смешок. «Никогда не смейтесь вслух над собственными шутками, – советовал доктор Куржак. – Это верный признак умственной деградации».

Возможно, самой раздражающей частью миссии оказалось то, как быстро я приспособился к распорядку. Вся первая моя неделя в полете была сплошным ожиданием, как будто сидишь в пустом кинозале и ждешь, что вот-вот загудит проектор, экран засветится, прогоняя все мысли. Легкость моих костей, функциональность техники, скрипы и гул корабля, как будто шумят соседи этажом выше, – все казалось захватывающим и восхитительным. Однако уже на второй неделе во мне поселилась жажда чего-то нового, и акт выплевывания зубной пасты в одноразовое полотенце вместо земной раковины утратил свою новизну. К тринадцатой неделе я навсегда расстался со стереотипом о преобладании ценности самого путешествия над достижением цели и в ежедневной скуке утешался лишь двумя мыслями – добраться до пылевого облака, дабы пожать плоды его урожая, и поговорить с Ленкой, чей голос давал уверенность, что мне по-прежнему есть куда возвращаться.

Проплыв через Коридор 3, я открыл дверцу буфета и шмякнул изрядную порцию «Нутеллы» на белую булку. Я переворачивал булку и наблюдал, как паста подрагивает в воздухе, словно тесто для пиццы в руках шеф-повара. Вдали от дома еда стала безмолвным соучастником моего полета, утверждением жизни и, следовательно, неприятием смерти. Корабль жег топливо, а я жег свое – протеиновые батончики со вкусом шоколада, обезвоженные куриные кубики, сохранившие сладость и сочность внутри морозильной камеры апельсины. Прошли времена, когда астронавты придерживались диеты из концентратов со вкусом столь же насыщенным и приятным, как просроченные пакетики «Зуко».

Я ел, постукивая по гладкой и мертвой линзе камеры наблюдения, любезно предоставленной фирмой «Котол», крупнейшим производителем электроники и спонсором миссии. Одна из десятка сломанных камер на корабле, которые во время полета то и дело выходили из строя, что навлекло на компанию позор и нанесло ей серьезный ущерб на фондовом рынке. Никто не мог выяснить, что не так с их устройствами – в надежде восстановить доброе имя своего бренда компания даже прислала на сеанс видеосвязи трех лучших инженеров, чтобы в режиме онлайн руководили мной в процессе ремонта. Не прокатило.

Конечно, я не сообщал о постоянном появлении скрежета, который разносился по всему кораблю всякий раз, когда отключалась одна камера, и тут же исчезал, стоило мне показаться из-за угла. Как утверждал перед стартом миссии доктор Куржак, подобных галлюцинаций и следовало ожидать, поскольку звук есть присутствие чего-то земного, успокоение. Не нужно гоняться за призраками. А кроме того, я не возражал, чтобы камеры больше не следили за каждым моим шагом – теперь я мог всласть нарушать строгие правила питания, балуясь спиртным и сладким, мог пропускать тренировки, мог опорожнять кишечник и заниматься онанизмом, не беспокоясь об этих сторожевых псах. Быть невидимым – огромное удовольствие, пусть уж лучше запрет на круглосуточное видеонаблюдение за космонавтом в спортивных штанах распаляет коллективное воображение всего мира.

Грядущий день обещал быть приятным. После привычной рутины – проверки «Ферды», космического пылесборника и технической звезды моей миссии, ленивой кардиотренировки и проведения диагностики кислородных баллонов – мне предстояло провести пару часов в покое за чтением, прежде чем одеваться и готовиться к сеансу видеосвязи с женой. Потом я собирался насладиться стаканчиком виски, отпраздновать, что осталось всего четыре недели пути до пункта назначения, огромного газового облака Чопра, которое так изменило ночное небо Земли и не поддавалось нашим попыткам с ним разобраться.

Проникнув в облако, я должен был собрать образцы при помощи «Ферды», самого сложного экземпляра космической техники из всех, произведенных в Центральной Европе, и изучить их в специально оборудованной лаборатории по пути обратно на Землю. Как раз по этой причине космическая программа Чешской Республики и наняла меня, штатного профессора астрофизики и опытного исследователя космической пыли Карлова университета. Меня подготовили для космического полета, обучили основам работы с аэрокосмической техникой и подавлять тошноту в невесомости. Меня спросили, возьмусь ли я за эту миссию, если есть шанс не вернуться. Я согласился.

Мысли о смерти появлялись, только когда я засыпал. Они подбирались ко мне легким холодком под ногтями и исчезали, когда меня покидало сознание. Снов я не видел.

Не знаю, что меня волновало сильнее – грядущее постижение тайн Чопры или предстоящий разговор с Ленкой. Общение в браке на пути между космосом и Землей во время еженедельных сеансов связи начинало напоминать наблюдение за инфекцией, которая постепенно охватывает здоровую плоть, пока ты строишь планы на будущее лето. И после прошедших трех месяцев я стал замечать, что у тоски тоже есть свой ритм.

Итак, понедельник, начальная стадия: «О боже, детка, я так скучаю. Мечтаю почувствовать твое утреннее дыхание на своих запястьях».

Вторник, рефлексирующая ностальгия: «А помнишь, как хорваты остановили нас на границе, пытались конфисковать бутерброды со шницелями? Ты развернула один, начала есть и кричала мне, чтобы я тоже ел, кричала, что мы съедим все здесь, у границы, покажем этим фашистам, что к чему. Тогда я понял, что женюсь на тебе».

Среда, отрицание: «Ох, если бы это было возможно, если бы я мог вернуться сейчас в нашу спальню».

Четверг, сексуальная фрустрация и пассивная агрессия: «Ну почему ты не здесь? Что ты делаешь целыми днями, пока я тут плюю в синее полотенце – любезно предоставленное «Ходовной», спонсором миссии, – пока считаю часы, отделяющие меня от гравитации?»

Пятница, легкое помешательство и сочинение песен: «Царапина ноет, и не почесать, царапина ноет, и не почесать. Любовь – это ссадина, которую не почесать. Никак не почесать, о-хо-хо».

В первые несколько недель моего полета мы с Ленкой выходили за рамки полутора часов, отведенных космической программой. Ленка задергивала темно-синюю штору и снимала платье. В первый раз она надела совершенно новое белье, которое только что купила утром – черные кружевные трусики и черный бюстгальтер с розовым кантом. Во второй раз на ней не было вообще ничего, и тело окутывал только нежный голубой отсвет, отражавшийся на ее коже. Петр, координатор миссии, позволял нам занимать столько времени, сколько требовалось. Ведь все равно особого смысла в ограничениях не было – я мог болтать с Ленкой весь день напролет, а шаттл двигался по своей траектории автоматически и непрерывно. Но мир нуждался в этом повествовании, в трагической разлуке пана и пани Космонавт. Что за герой, если он болтает по телефону?

Однако в последние сеансы я порадовался ограничениям во времени. Еще до того, как истекал первый час, Ленка безнадежно умолкала. Она говорила тише, называла меня просто по имени, а не прозвищами, которые мы придумывали годами. Мы не обсуждали ни наготу, ни физическое желание. Не шептались о влажных снах. Ленка почесывала мочку правого уха, как будто у нее аллергия, и не засмеялась ни одной моей шутке. «Всегда шутите с другими, но только не наедине с собой, – советовал доктор Куржак. – Как только поверите, что можете составить компанию самому себе, вы перейдете черту между удовольствием и безумием». Совет хороший, но трудноприменимый в вакууме. И Ленка была единственным собеседником, к которому я неравнодушен. Всей пустоте космоса не сравниться с отчаянием, которое я испытывал, когда ее смех сменился пустой тишиной.

Я одержимо искал источник этого охлаждения и, выполняя привычные работы на борту «Яна Гуса 1», перебирал в памяти события последней ночи и утра на Земле с Ленкой. Я проверял системы фильтрации, стараясь уничтожить любые бактерии, которые способны в условиях космоса мутировать непонятно во что и поразить меня с неизвестной Земле жестокостью. Изучал данные, чтобы удостовериться в плавной рециркуляции кислорода (обеспечивавшейся резервуаром с водой, куда мне часто хотелось нырнуть, как хочется беззаботному отпускнику погрузить тело в море на самом солнечном берегу), и фиксировал истощение запасов.

Вокруг глубоким баритоном гудел и урчал мой шаттл, не ведая, что несет меня к месту нашего совместного назначения, и не спрашивая советов. Напрасно я выискивал отклонения от траектории – компьютер был несравнимо лучшим проводником, чем я. Будь у известного обманщика Христофора Колумба такой навороченный навигатор, как у меня, он мог бы добраться до любого континента, задрав ноги кверху и попивая вино. Понятно, что за три месяца миссии у меня было достаточно свободного времени, чтобы поразмышлять о собственном браке.

За три дня до моего отбытия мы с Ленкой ходили в «Курацу», наш любимый японский ресторан в районе Винограды. На ней было летнее платье с желтыми одуванчиками, новые духи пахли корицей и пропитанными вином апельсинами. Мне хотелось залезть под стол и уткнуться лицом в ее колени.

Она сказала, что моя жертва возвышенна и благородна, уместив сентенцию между двух полных вилок тунца в соусе тартар. Наша жизнь должна стать символом. Выжимая лайм на свою лапшу, я кивнул в ответ. Голос Ленки подпортил восторг от моего космического путешествия – я уже не был уверен, стоит ли вся Вселенная того, чтобы оставить Ленку, с ее утренними ритуалами, ароматами и приступами паники среди ночи. Кто разбудит ее, кто скажет, что все в порядке и мир пока еще цел? Нас ослепила фотовспышка. Специи ожгли краешек моего языка, и впервые в жизни я не знал, что сказать жене. Я выронил вилку. Извинился.

«Извини» – вот что я сказал. Просто так, одним словом. Это слово потом отдавалось эхом в моей голове. Извини, извини, извини. Она тоже перестала есть. Шея у нее была тонкая, а губы вызывающе красные. Это была не только моя жертва – наша общая. Ленка позволила мне улететь. Это она дремала у меня на плече, пока я продирался сквозь учебники по астрофизике и контрольные моих студентов. И она в восторге швырнула в фонтан свой мобильник, когда я сказал, что избран для этой миссии. Смерть не обсуждалась, только перспективы и честь. Ленка не комментировала отрицательные тесты на беременность, заполнявшие нашу мусорную корзину, пока я привыкал к отсутствию гравитации и все время проводил в тренировочном бассейне Национальной космической программы Чехии, а когда возвращался домой с судорожно стянутыми мышцами, то говорил лишь «есть и спать».

Я так и не узнал, приняла ли она мои извинения. Мы опять взяли вилки и закончили трапезу в молчаливой компании камер, собирающих наши образы. Мы целовались, пили саке, говорили о поездке в Майами после моего возвращения. Наконец мы сделали селфи нашего последнего ужина на Земле и выложили в «Фейсбук». Сорок семь тысяч лайков за первый час.

Когда тем вечером мы вернулись домой, меня вырвало, едва я успел развязать галстук. Спиртное за ужином нейтрализовало действие таблеток от тошноты, и тело вернулось к естественному состоянию, бунтуя против напряженных тренировок и невесомости бесконечной рвотой. Пока я сгибался над унитазом, опустошая желудок, Ленка водила пальцами по моим волосам. Я сказал ей, что нужно попробовать еще раз, если только она подождет, пока я почищу зубы. Ленка ответила, что не против, но я знал, что это не так.

Она ожидала в постели, пока я умывался, а потом с трясущимися руками залез в кровать и провел языком по ее ключице. Ленка выгнула спину, ухватила меня за волосы, прижалась ко мне, а я тем временем тер ладонью свой вялый член. Мы ласкали друг друга, извивались, сопели, и в конце концов она мягко оттолкнула меня и сказала, что мне нужно поспать. Я уверен, это был идеально подходящий, может, даже судьбоносный момент – муж с женой зачинают, и муж улетает в космос ради великих свершений, а потом возвращается на Землю, чтобы всего через месяц стать отцом. Ленка смазала руки кремом и сказала, что у нас точно все получится сразу же после моего возвращения. Обратимся еще раз к врачу, и проблема решится. Я ей поверил.

Однако не это ночное разочарование было главной моей проблемой. Ею стал ритуал, нарушенный в то последнее утро с Ленкой. Когда я еще был землянином, мне не слишком нравились эти утренние ритуалы. Ну зачем тратить время, глядя в окно и потягивая обжигающие рот жидкости, готовить вкусности на горячих поверхностях, когда мир снаружи так свеж, так стремится прямо тебе в руки. Но моей жене нравилось проводить утро таким образом. Она в халате (почему не одеться?) готовила яичницу, ветчину, рогалики, чай (почему не взять пончик и чашку черного кофе по пути к метро?) и говорила о надеждах грядущего дня (мы пока не мертвы и еще не банкроты, три раза ура). Ну а я ей подыгрывал.

Почему бы мне не позволить привязать себя к этим сантиментам семейного быта, почему не расслабить напряженные мышцы, не помочь ей взбить яйца, время от времени бросая взгляды на ее тонкие лодыжки, пока она порхает по дому в своем ежеутреннем празднестве? Ленка жарила толстые ломти ветчины, не готовой, а купленной у мясника на углу, и от полосок мяса еще пахло живым животным. Она подносила их мне как дар, приглашая в свое безмятежное утреннее настроение, понимая мою жажду движения и готовность сразиться с миром. Она знала, что в этом и есть ее сила – она способна касанием, голосом, изгибами тела замедлить ритм нашей жизни до небрежного танца, усмирить биение моего сердца. Это было одним из пунктов нашего договора – ее грация и ветчина в обмен на мою податливость, и до тех пор я ни разу его не нарушил. До последнего завтрака на Земле с женой.

Тем утром я проснулся, ощущая знакомую тошноту, результат тренировок по антигравитационному погружению. Я закинулся парацетамолом и побрел на кухню, где на столе меня ждал завтрак. Ленка прихлебывала из огромной кружки и, держа ноутбук на коленях, работала над презентацией по бюджету.

– Остывает, – сказала она.

– Не сегодня, – ответил я.

– Что-что?

Она скрестила руки на груди.

– Не хочу сегодня. Не голоден.

Не сказав ни слова, она снова открыла свой ноутбук, что противоречило другому нашему договору – запрету на гаджеты во время еды.

Я сел за стол, отодвинул тарелку и выпил немного чая. Просмотрел в телефоне почту, не испытывая потребности оправдываться. В тот день мне не хотелось совершать утренний ритуал. Наша жизнь вот-вот должна была измениться, и притворство тут не годилось. Может быть, я был тогда нездоров, или до смерти перепуган, или слишком взбудоражен – так или иначе, я нарушил наш договор целиком и полностью, и теперь этого никак не стереть из истории нашей жизни. Спустя пару минут Ленка выбросила мой завтрак в мусорное ведро.

– Ну, как знаешь, – сказала она.

Возможно, я придал этому случаю слишком большое значение. А может, и нет. Но сегодня во время видеочата я собирался спросить Ленку, что она думает о нашем долгом молчании и унынии. Я скажу ей, что много размышлял о том утре. Спрошу, читает ли она газеты, предсказывающие вероятность моего возвращения. Расскажу, что в последнее время по ночам (или, если быть точным, в периоды сна, но доктор Куржак рекомендовал придерживаться концепции дня и ночи) плотоядно облизываюсь на тарелки со шкворчащей ветчиной.

Я хотел «Нутеллу» с ветчиной, сельдерей с ветчиной, мороженое с ветчиной. Хотел, чтобы ее кусочки лезли мне в нос, уши, сыпались между бедер. Хотел втирать ее в кожу и упиваться шикарными прыщами, которые у меня выскочат. Во время этого звонка я должен был вымолить у Ленки прощение за нарушение договора. Никогда в жизни я больше не откажусь принять что-либо из ее рук.

Этот звонок воссоединит нас. Запустит новую волну космической страсти, умножив сладость триумфа при завершении миссии.

Я занес в журнал данные по жизнеобеспечению и питанию, оставив за скобками свой пир из шоколадной пасты и сидра. Перенастроил «Ферду», провел внутреннюю диагностику, удостоверился, что фильтры устройства чисты и готовы принять подношения Чопры. Закончив приготовления, я убил некоторое время чтением любимого с детства «Робинзона Крузо». Доктор Куржак порекомендовал взять книгу с собой для создания «ассоциаций с комфортом». А скорее, доктор Куржак считал, что мне следует принять Крузо за образец человека, смирившегося с одиночеством и обратившего его деструктивные свойства в возможности для саморазвития.

Наконец сигнал центрального компьютера возвестил, что в Праге пять часов. Я разделся до черной футболки, повозил по щекам, подбородку и шее электробритвой, а машинка тщательно собирала щетину. При нулевой гравитации случайный волосяной фолликул может быть таким же опасным, как пуля на Земле. Стресс от надвигавшегося звонка Ленке весь день давил на кишки, но я терпел, чтобы не пришлось ходить дважды. Через Коридор 3 я вошел в туалет и активировал очистители воздуха. Вентиляторы заменили затхлый воздух на кондиционированный бриз с ароматом ванили. Я пристегнулся к унитазу и поднатужился, пока вакуум тянул меня за волоски на заднице и уносил прочь отходы.

Я еще почитал «Робинзона Крузо» – в конце концов, именно в туалете зародилась моя любовь к этой книге. В детстве я страдал от ежегодных приступов кишечного гриппа, выбивавшего меня из жизни недели на две, а то и три. И пока из меня, ослабевшего от бананово-рисовой диеты, лилась вода, я снова и снова читал об одиночестве Крузо. Такова уж человеческая натура: мы никогда не видим своего положения в истинном свете, пока не изведаем на опыте положения еще худшего, и никогда не ценим тех благ, какими обладаем, покуда не лишимся их[3]. Это был тот самый томик, который я читал в детстве, – пожелтевший и рваный, с пятнами от кофе, оставленными моим прадедом, укравшим его из дома нацистского штурмбаннфюрера, где его заставляли драить полы.

Даже сквозь ваниль я уловил неприятный запах раздраженной нерегулярной едой, стрессом, диетой из переработанной пищи и замороженных овощей и хлорированной водой пищеварительной системы. Изучил растрепанный кустик волос, расползавшийся к моим тощим бедрам. Когда-то там были мускулы, рельеф, высеченный годами бега и кручения педалей, теперь сменившийся бледным жирком, с которым не справлялись мои вялые упражнения на беговой дорожке. Я вытерся влажными одноразовыми полотенцами, натянул штаны и почистил унитаз.

Потом я вырядился в белую рубашку и черный галстук, те самые, что были на мне в последний романтический ужин на Земле. Сменил пятидневные боксеры на новые. Будучи землянином, я никогда не ходил на свидания, не сменив белье. Я бросил трусы в компостный желоб, еще одно последнее слово техники в космических полетах, где совместные усилия бактерий и мелкого органического мусора ничего от них не оставят. Так мне не придется тратить драгоценное место для хранения или вышвыривать грязные труселя в космос.

Я оглядел свое отражение в зеркале. Рубашка висела на тощих плечах, словно пончо. Галстук в некотором роде спасал положение, но ничто не могло придать здоровый вид моим рукам-палочкам и ввалившейся груди. Худоба фигуры соответствовала боли в костях. Круги под глазами кричали о ночных кошмарах и ускользающих образах длинных паучьих ног, крадущихся по темным коридорам, – я берег эту тайну от доктора Куржака и его жадных поисков безумия, не включая в отчеты. Если верить ЦУПу, у меня все в порядке. Хорошее сердцебиение, великолепные результаты психологических тестов, несмотря на разговоры с самим собой перед сном. ЦУПу виднее.

Я вплыл в Коридор 4, свою импровизированную гостиную, и пристегнулся к креслу перед источником развлечений и связи с миром – Панелью. Ее большой гладкий экран безукоризненно откликался на прикосновение, интернет-соединение обеспечивал спутник компании «СуперКолл» (крупнейшего провайдера беспроводной связи и спонсора миссии). Панель могла похвастаться коллекцией из десяти тысяч фильмов, от «Мальтийского сокола» до «Дрожи земли 3». Доступ к социальным сетям был ограничен – все коммуникации с внешним миром должны идти через ЦУП, затем через пиар-отдел, потом через аппарат президента и снова пиар-отдел, – но весь остальной интернет находился в моем полном распоряжении, со всей его поразительной способностью занять любой мозг на любую тему в любом месте, куда он смог протянуть свои вездесущие пальцы.

Я не мог не задаться вопросом: если бы мы раздали каждому голодающему и измотанному тяжелым трудом по самому простому ноутбуку и укутали земной шар теплым одеялком безлимитного Wi-Fi, разве не стали бы голод и труд куда приятнее? В самые тяжкие часы на «Яне Гусе 1», когда глаза уже болели от чтения и я чувствовал, как кто-то крадется у меня за спиной, стоило лишь отвернуться, я смотрел десятки видео с ленивцем Норманом – вальяжным, вечно улыбающимся существом, чей хозяин догадался нарядить его в джинсы-клеш и ковбойскую шляпу. Я улыбался выходкам Нормана и шепотом говорил с ним. Норман.

Над Гостиной гордо сияла синим огоньком разума одна из последних работающих камер наблюдения, подглядывая за моей жизнью.

Тридцать минут до сеанса связи. Я поиграл в пасьянс, провел рукой по щекам, проверяя, не оставил ли кустик щетины. Представил, как Ленка одевается для меня, натягивает на ноги гладкие колготки цвета кофе со сливками и останавливается чуть ниже ямочек в форме полумесяца на пояснице. Я попробовал разные приветствия.

«Привет, любовь моя».

Или «Привет, божья коровка»?

Или просто «Привет, Ленка»?

Я произносил их с разными интонациями – выше, ниже, полушепотом, мрачно, нежно, своим утренним голосом, голосом Дарта Вейдера, детским голоском. Все не то. Что я скажу дальше?

Теперь я люблю ветчину. Я хочу кормить тебя ею с руки, сидя на скамейке где-нибудь в Турции или Греции. В космосе у всего не такой вкус. Я скучаю по твоему вкусу.

Я напомню ей о наших лучших днях. О том дне, когда мы ездили на озеро, курили травку под сенью дубов и мечтали о путешествиях. Мы обжимались в машине и вернулись домой как раз вовремя, чтобы съесть шоколадные круассаны и уснуть на постели, полной крошек, изляпав подбородки вином и слюной. Изнуренные солнцем тела и покрытые крупным песком лодыжки.

Или о том дне, когда мы пробрались в башню курантов и занимались сексом так яростно, что повредили национальное достояние.

Или о том вечере, когда мы поженились посреди моравского виноградника, босоногие и пьяные. Тогда нам не требовалось работать над счастьем. Оно просто было.

Вот оно. То, что прервет череду наших сдержанных, чужих разговоров. Я вдруг это понял. Может, она даже опять закроет шторку в переговорной кабине. Позволит снова увидеть отсвет синего на ее коже, как в джаз-клубе.

Из-под стойки в Гостиной показалась тень волосатых паучьих ног.

– Только не сейчас.

Мой голос дрогнул.

Ноги испарились.

Две минуты до звонка. Я закрыл все остальные окна и напряженно всматривался в экран. Позвонит ли она раньше? Даже несколько секунд дадут бесконечную надежду. Одна минута. Она должна позвонить сама. Мне нельзя выдавать свое отчаяние. Опаздывает на десять секунд. Нельзя сдаваться. Что-то с компьютером? Минута. Я глубоко дышал, показатель частоты пульса на браслете повысился. Две минуты. Черт. Я нажал на кнопку звонка.

Кто-то ответил. Вместо лица жены я увидел грязную серую шторку, натянутую позади пустого кресла.

– Ну? – сказал я в пустоту.

Шторку ухватила большая рука с рыжей порослью волос на костяшках и остановилась. Никто так и не показался, но я понял, что это Петр.

– Да, привет, я жду, – сказал я.

Рука отодвинула шторку, и я наконец увидел всего Петра, координатора миссии, в его обычной черной футболке. На предплечье поблекшая татуировка Iron Maiden, бритая голова блестит от пота, а на грудь спускается байкерская борода. Он сел и закрыл шторку. Мой указательный палец дрогнул.

– Якуб, выглядишь отлично. Как дела?

– Прекрасно. Ленка уже готова?

– Ты ел? – спросил он.

– Да, это есть в отчете. Где она? Сегодня же среда, верно?

– Да, среда. Как твоя тошнота? Лекарства помогают?

– Ты что, меня не слышишь?

Я скрестил руки на груди. Петр забарабанил пальцами по столу. Мы немного помолчали.

– Ладно, – сказал Петр. – Ладно. Я инженер, меня этому не учили. Тут у нас все на ушах стоят. Мы пока не поняли, что произошло.

– Что произошло?

– Ленка приехала на несколько часов раньше. Она была какая-то дерганая, не снимала солнечные очки. Мы посадили ее в комнату отдыха и дали кофе. Кое-кто пытался с ней пообщаться, но она только кивала в ответ. Куржак тоже немного поговорил с ней. А потом, за двадцать пять минут до твоего звонка, она просто встала и вышла в вестибюль, тамошний парень погнался за ней с вопросами, что случилось и не забыла ли она чего, а она просто сунула в рот сигарету и сказала, что ей нужно выйти.

– Она же бросила курить, – сказал я. – А, неважно. Когда она вернется?

– Понятия не имею. Она запрыгнула в машину, я побежал за ней. Она заблокировала двери, но машина не заводилась. Я просто стоял, Ленка мучилась с ключом, машина кашляла и глохла. Тогда она опустила окно и попросила подвезти ее. Я сказал, что сам приехал сегодня на велосипеде, но попрошу кого-нибудь наверху. А она вдруг расплакалась и сказала, что не может со всем этим справиться, и с чего она вообще решила, что сумеет, и это просто невероятно, что ты наплевал на свою жизнь. Она ударила по рулю, еще раз повернула ключ, и машина завелась. Тогда она дала по газам и умчалась, едва не проехав мне по ноге.

Я посмотрел в голубой глазок веб-камеры, последней работающей оптики, собирающей мои образы на корабле. Надо ли дать ей имя? Она так преданно меня изучала. Я благодарно постучал по ней пальцем.

– Вообще не понимаю, о чем ты говоришь.

– Я сам не понимаю, Якуб. Может, у нее какие-то сложности? Я посадил ребят дозваниваться ей. Еще один звонит ее матери. Мы позвоним друзьям. Но она просто сбежала. Вот о чем я тебе говорю. Она сбежала из вестибюля, будто за ней гнался сам Вельзевул.

– Она бы так не сделала. Она знает, как сильно мне нужно слышать ее голос.

– Слушай, мы ее найдем. Мы выясним, что происходит.

– Она больше ничего тебе не сказала?

– Нет.

– Точно? Клянусь, если ты врешь, если это какая-то шутка, я…

– Якуб, твои жизненные показатели в полном раздрае. Сейчас тебе нужно сосредоточиться на миссии, на том, что ты можешь контролировать. У нее просто приступ слабости. Все будет в порядке.

– Только не говори, что мне сейчас нужно.

– Действуй по плану. Что ты собирался делать после звонка?

– Мастурбировать и читать.

– А, ну ладно, не надо мне об этом знать, но ты продолжай, как обычно. Сохраняй ясную голову.

– Не хочу.

– Съешь протеиновый батончик. Сделай кардио. Мне это всегда помога…

Я сбросил соединение и отстегнулся от кресла, стащил с шеи галстук и запустил его по Коридору 3, потом расстегнул и сорвал с себя рубашку. Голос Петра зазвучал в интеркоме, последнем оплоте насильственного доступа к моему миру.

– Ты на задании, Якуб. Сосредоточься. Для Ленки это нелегко. Пусть делает, что считает нужным.

Я нажал кнопку ответа.

– Я выживаю только благодаря этим звонкам. Сплю только благодаря им. А она больше не хочет мне звонить? Что это значит?

Я тосковал по Моцарту, мармеладным мишкам, ромовым бабам, теплу под Ленкиной грудью, где я мог согревать пальцы. Самым близким к этому утешением на корабле были три бутылки виски, которые космическое агентство неохотно позволило мне взять с собой. Я наклонил бутылку, окунул в нее палец и провел им по языку.

– Петр, ты знаешь, все эти месяцы и все эти километры я не могу избавиться от вульгарного чувства, что меня поимели.

Он молчал.

Тошнота подкатила как всегда внезапно, будто невидимая рука сжала спинной мозг и вцепилась в желудок. Ленка ушла. Сказала, ей нужно выйти. Где моя жена, женщина, являвшаяся мне в галлюцинациях, когда я пытался спать вертикально, женщина, к которой я должен вернуться на Землю? Куда делись десятилетия ужинов, болезней, занятий любовью и образы наших сросшихся судеб? Он вошла в штаб-квартиру Космической программы Чешской Республики в солнечных очках и не дождалась разговора со мной. Сказала едва знакомому человеку, что ей нужно уйти. Будто я больше не существую.

Ленка меня бросила. Вот к чему привело молчание. Я правильно ее расшифровал.

Она уже уходила от меня однажды, в годовщину смерти моих родителей, когда я прятался в офисе, оставив ее в одиночестве после выкидыша. Но тогда мои ноги держала гравитация и я мог побежать за женой на станцию метро и умолять на глазах у всех пассажиров, ожидающих свой поезд. Мог сказать, что никогда больше ее не оставлю (да, теперь, плавая в космическом корабле, я понимаю, что солгал), и когда поезд пришел, она позволила мне поцеловать ее руку, взять чемодан и отвести домой, где мы начали переговоры о том, как чинить наш побитый жизнью союз. Здесь такой возможности не было. Каждый час я удалялся от нее еще на тридцать тысяч километров.

Я машинально направился в лабораторию. Внутри ее жизнь наполнена смыслом, там она измерена, взвешена и препарирована до мелочей. Я извлек из контейнера пластину со старым образцом космической пыли, сунул под микроскоп и попробовал сосредоточиться. Передо мной был геном Вселенной, планктон космоса, вода, обратившаяся в вино, и он шептался со мной, открывал свои тайны. Еще глоток виски, пока я рассматривал молочно-белые кристаллы силикатов, полициклических ароматических углеводородов и вездесущего паразита – H_2O в твердой форме.

Конечно, именно ради этого я появился на Земле – чтобы собрать кусочки Вселенной, найти среди них нечто новое и бросить себя в непознанное, принести человечеству частицу Чопры. А уж какие там браки у меня не сложились, каких детей я не произвел на свет и не продолжил род каких-то там предков – все неважно, я выше земных забот.

Но это как-то не утешало. Я задвинул пластину с пылью обратно в контейнер.

Выходя из лаборатории, по-прежнему без рубашки, я снова заметил тень.

– Эй, ты, – сказал я.

И не в первый раз задался вопросом, чего ради обращаюсь к иллюзии.

Ноги дрогнули, чуть помедлили и скользнули за угол. Я прибавил хода. Слышно было, как ноги шаркают по потолку, словно скользящие по лобовому стеклу ветки. В конце Коридора 4 тень остановилась, убегать дальше было некуда. Я совсем не боялся, и это меня пугало. Я поплыл вперед.

Запах стал отчетливым – смесь несвежего хлеба, отсыревших в подвале старых газет плюс намек на серу. Из его толстого бочкообразного тела выдвигались восемь ног, как колышки палатки. И на каждой по три сустава размером со спортивный мяч, ноги согнуты из-за невесомости. И лапы, и торс покрывала редкая серая шерсть, растущая беспорядочно, как бурьян. У создания было множество глаз, слишком много, не сосчитать – в красных прожилках, с радужками чернее космоса. Ниже глаз размещался комплект толстых человеческих губ, поразительно красных, как в алой помаде, а когда они приоткрылись, обнажились желтые, как у курильщика, зубы. Пока взгляд всех глаз зафиксировался на мне, я попробовал их сосчитать.

– Добрый день, – сказало оно.

И добавило:

– Покажи мне, откуда ты.

Падение в глубину

Мягко, но решительно инопланетное существо пробирается внутрь моего сознания. Оно видит все. Изучает меня до самого дна, до генетического кода. Кончики его лап ритмично подергиваются в моей голове, перебирая струны воспоминаний. Оно прошлось по истории моего рода, по истокам нации, которая привела в космос и меня, и имя Яна Гуса. Ощущение не сказать чтобы неприятное. Мы вместе видим Гуса, Божьего человека, чье имя выгравировано на моем корабле, читающим наставления Джона Уиклифа с невысокой кафедры на площади перед Карловым университетом.

– Все народы Господни, – говорит он, – состоят из Божьих детей, они все были избраны для спасения, нельзя выделять из них только паству католической церкви. Божью милость нельзя купить, она не исходит из уст разодетого в золото старика. Религиозная организация – ловушка греха, обреченная на провал.

Гус вещает не с ненавистью, а спокойно, с хладнокровием пророка, наделенного знанием. Люди слушают. Студенты собираются вокруг с перьями в руках, речь трогает их сердца. Богемия должна быть свободной от тирании религиозных институтов.

Изображение изменяется. Существо выхватывает что-то еще. И видит мое падение.

Тот день я стараюсь не вспоминать, но инопланетное существо, перебирая нити памяти, проникает в самый центр моего сознания – 26 марта, весна после Бархатной революции. Мне десять лет. Тем утром мои родители по канатной дороге отправились из отеля в австрийских Альпах на гору Хоэр Дахштайн. В отпуске они наконец-то смогут побыть вдвоем до суда над отцом за роль, которую он сыграл как высокопоставленный член партии, то есть за пытки подозреваемых во время допросов. Родители рискуют усугубить обвинения, нарушая запрет суда покидать страну, но отец говорит, что брак не должен подчиняться прихотям судебной системы.

Пока родители наслаждаются альпийскими видами и, как я думаю, делают вид, что эти девственные горные пики способны отвлечь от ужаса предстоящего наказания, я провожу время в Стршеде с бабушкой и дедушкой. Дедушка ведет меня в сад, мы набираем полную корзину кислых яблок и немного клубники. Я съедаю четыре яблока, запиваю их глотком колы и на десерт добавляю клубники со сливками. Вылавливаю под крольчатником пауков, бросаю их жестоким курам и смотрю, как те клюют, отрывая лапу за лапой. Никто не хочет говорить со мной о будущем. Никто не хочет сказать, что случится с моим отцом и почему не спит мама, почему ее лоб так пахнет вином и когда мы прекратим смотреть каждый выпуск новостей на каждом канале, как будто чья-то цепкая лапа в любой момент может дотянуться до кого-то из нас и схватить за горло. Для моих вопросов нет места.

Родители должны вернуться в понедельник. Ранним поездом дедушка отвозит меня в Прагу, в школу. Я целый день мечтаю об австрийском шоколаде и вкуснейшей салями, которые привезут мне родители.

Я ожидаю в школьном вестибюле у окошка вахтера, когда родители меня заберут. В четыре часа ко мне подходит пани Шкопкова, руки сложены за спиной, губы белые. Тихим голосом она говорит, что случилось несчастье. Теперь родители не смогут меня забрать.

– Когда же они придут? – спрашиваю я.

Пани Шкопкова извиняется передо мной, я спрашиваю за что, а она в ответ спрашивает, не нужно ли мне чего. Дедушка пришлет за мной такси. Я отвечаю, что хочу шоколадку.

Она надевает пальто. Через десять минут возвращается с плиткой «Милки» в руке. На обертке фиолетовая корова Милка пасется на лугу перед альпийскими горами. Пани Шкопкова опять извиняется. Перед уходом она говорит, что рухнула канатная дорога. Твои родители… Вахтер бросает на меня взгляд поверх своего кроссворда.

Меня забирает старый таксист, пахнущий блинчиками. Его руки дрожат на руле. Два часа мы едем в Стршеду, а когда я спрашиваю, не знает ли он чего об обрушении канатной дороги в Альпах, он прибавляет звук радио.

У ворот нас ждет дедушка, дает старому водителю денег, забирает мой портфель. Я держу в руке пустую обертку от шоколада. Дедушкины седые усы повисли, щеки ввалились, а глаза едва приоткрыты. Дома бабушка пьет за столом сливовицу и курит. До тех пор я ни разу не видел, чтобы она курила. Шима спит у нее под ногами, он легонько виляет хвостом при виде меня, но сейчас же снова закрывает глаза, чуть вздыхает, словно зная, что сейчас не время для радости. Бабушка целует меня в губы. Я иду к дивану, ложусь и слушаю их голоса сквозь ритмичное тиканье проклятых часов, нарушающее покой клубов дыма.

Дед и бабушка по очереди объясняют. Ранним утром мои родители сели на ту канатку, чтобы ехать на вершину горы Хоэр Дахштайн. Я смотрю в потолок, вспоминаю восторженные рассказы отца о канатных дорогах. Канаты свиты из десятка стальных струн с пенькой посередине. Я представляю, как за окном вагона шевелятся отцовские губы, объясняющие все это маме, а она любуется тонущими в утреннем тумане громадинами-альбиносами впереди. Где-то там, на линии, лопается струна. И еще одна. И еще. И вагон повисает в воздухе, а потом его захватывает земное притяжение.

Под влиянием ежевечерних просмотров комедий с Лорелом и Харди вагон в моем воображении падает очень медленно, люди скользят взад-вперед, хватаясь друг за друга, кружат в смертельном вальсе. Леди и джентльмены, держась за руки, обмениваются старорежимными фразами типа «о боже мой» или «более никогда». Но такая безмятежность падения, невесомый вальс, прерывается – вагон набирает скорость. Джентльмен случайно касается талии дамы, и затянутой в кожаную перчатку рукой она награждает его пощечиной. Вагон раскачивается, пассажиры хватают друг друга за юбки и галстуки, стаскивают брюки и парики – фарс из немого кино. Не знаю точно, как они умирают, эти актеры, пробивают ли кости их плоть, может, позвоночники и черепа ударяются об острые края черной скалы и раскалываются.

Мы сидим в гостиной, и бабушка поет песню, которой я никогда не слышал, про юношу, покинувшего плантацию хмеля, чтобы встречаться с девушкой из большого города, в конце концов он завоевывает ее сердце, сварив пиво из хмеля, который мать дала на дорогу. Дедушка курит, потягивает из теплой бутылки и кашляет. Шима скулит, просит поесть. Я все еще держу обертку от «Милки». Бабушка что-то говорит мне, но я не могу разжать пересохшие губы, не могу припомнить ни единого звука, ни одной буквы алфавита. Я смотрю на обертку, ищу родителей в том снегу. Потолок по углам потрескался, и из трещин выползают пауки-сенокосцы.

Так проходит два дня. Я двигаюсь, только чтобы мочиться в ночной горшок, который бабушка поставила возле дивана. Я слышу, как Шима лакает из него, когда никто не смотрит. Бабушка пытается меня покормить, но я не могу открыть рот. Она смачивает мне губы водой. Дедушка растирает мои ладони и ступни мозолистыми пальцами с желтоватыми пятнами. Я держу обертку от «Милки». Когда дед и бабушка собираются спать, они укутывают меня одеялом, а Шима с мокрыми от мочи усами устраивается в ногах. За это я люблю его еще больше. Дедушка засиживается допоздна, посмотреть футбол и те американские фильмы, которые теперь показывают все кабельные каналы. Он знает – краешком глаза я тоже смотрю кино, ненадолго отвлекаясь от поисков тел, поворачиваю голову, чтобы лучше видеть мужчину в фетровой шляпе, который шепчет что-то красивой блондинке. Сияющие волосы и нежелание смотреть мужчине в глаза ее выдают – у нее есть тайна.

Движения губ не совпадают со словами на чешском, которые они произносят. Каждый день к нам приходят соседи, говорят о Боге и утешении, но бабушка останавливает их на пороге, негромко благодарит. Он был таким хорошим мальчиком, говорят они о моем отце. Я держу обертку от «Милки», представляя, что стою среди тех австрийских гор, и от холода у меня течет из носа, колет губу. Мои пальцы черные и неживые. Мир слишком огромен, в нем столько мест, где гибнут люди. Что проку в нем от меня, тощего мешка острых косточек и гниющего мяса? Родителей найти я не могу.

На четвертый день от меня, как и от дивана, воняет псиной, стиральным порошком и пролитым кофе. Икры сводит судорогой, желудок как будто выпотрошен. Бабушка надевает черное платье, и румянец играет у нее на щеках, а губы дрожат в одном ритме с блестящими сережками-крестиками. Бабушка не любит Бога, но любит кресты. Дедушка стоит надо мной, на нем черный пиджак и брюки – шокирующая замена его обычному гардеробу из заляпанных комбинезонов и старых армейских курток. В руках у него тарелка с цыпленком-гриль, хлебом и маслом.

– Тебе нужно встать и поесть, – говорит он.

Мой взгляд прикован к трещинам на потолке, пальцы скрючились от желания содрать пласты штукатурки. Правую ногу сводит судорога. Стиснув зубы, я игнорирую боль.

– Можешь не ходить на похороны, но ты должен поесть, – говорит он.

– Их нашли? – спрашиваю я.

– Их и не теряли. Нужно было время, чтобы привезти их из Австрии. Ты подумай, хочешь ли пойти с нами на похороны. Ничего страшного, если не хочешь.

Получается, я напрасно искал тела. Дедушка позволяет мне несколько минут помолчать, а потом заставляет открыть рот и сует туда кусок курицы. Забирает из моей руки обертку от «Милки» и бросает в холодную печь. Я жую, соленое мясо вкусное до слез.

– А теперь нужно встать, – говорит мне дедушка. – Ты должен быть человеком.

Я сопротивляюсь, отвергаю вторжение, тварь отпускает нить моей жизни, и мы возвращаемся к Яну Гусу. Король Венцеслав больше не защищает его, церковь официально объявила Яна Гуса еретиком – несмываемое клеймо, как родимое пятно. Римляне считают богемцев нацией еретиков. В простой белой рясе Гус взбирается на чубарую недокормленную конягу. Король Римской империи и наследник короны Богемии Сигизмунд обещал Гусу безопасный проезд и жилье, если тот предстанет перед высшими священнослужителями, объяснит им свое предательство.

Предчувствует ли Гус обман? Невозможно сказать – его взгляд всегда устремлен вперед, он как будто видит чудеса за гранью реальности, будто может проникнуть туда, узнать скрытые истины. В Констанц Гус прибывает целым и невредимым, селится в доме вдовы. Ее длинные темные волосы спускаются до колен, а в глазах стоит разочарование погибшей любви. Она никогда не смотрит Гусу в глаза, говорит с ним строго, как с непослушным мальчиком. Она готовит для него овощной суп, и Ян, стараясь не пачкать бороду, макает в него хлебные корки. Он рассказывает вдове о том, что ни одна земная организация не способна обеспечить подлинного спасения.

Его вера не будет никому предписана или навязана. Те книги, которые он любит и ненавидит, нельзя сжечь. Его народ не очернит себя алчностью. Гус проповедует в Констанце вопреки приказам властей – его убеждения и порывы неподвластны инстинкту самосохранения. Когда Гуса забирают в тюрьму, вдова целует его. Те, кто его судил, поставили ему на лоб знак – ересиарх. Предводитель еретиков.

Семьдесят три дня он проводит в подземелье замка со скованными руками и ногами, ест серый от плесени хлеб. Священники плюют на него на допросе, требуют отречения, но он отказывается. Человек свободен, бросает он им в ответ. Свободен ходить под Богом.

Его приговаривают к смерти.

Палачи с трудом поддерживают огонь, точнее, тело Гуса не спешит загореться. Желая помочь, старушка из публики подбрасывает охапку хвороста, чуть поддержав бессильное пламя.

– Sancta simplicitas! – восклицает из огня Гус, его ступни краснеют.

«Святая простота».

При сорока четырех градусах Цельсия белок в клетках тела, известного как Ян Гус, начинает разрушаться. Температура растет, и верхние слои кожи отслаиваются как на колбасках. Нижний, более толстый кожный слой твердеет и лопается, паста желтого жира вытекает наружу и с шипением выгорает. Мышцы пересыхают и коченеют. Затем неизбежно сгорают кости, как будто твердое основание человека есть не душа (ее нигде не видать), а этот хрупкий каркас. И вот Ян Гус мертв. Когда-нибудь его именем назовут космический корабль.

А тварь опять взялась за меня. Я снова на том же диване. Дед с бабушкой одеты для похорон. В руках я держу тарелку, которую дал мне дедушка, ем курицу, макаю хлеб в жир, а затем пальцами подбираю крошки.

– Я не пойду, – говорю я.

Дедушка забирает тарелку и поднимает меня, сжимает так сильно, что я ощущаю, как еда движется внутри тела. Он ставит меня на ноги, а бабушка целует, я чувствую на ее губах вкус жира и спиртного.

За долгие часы их отсутствия тишина в гостиной меняется. Я там один. Шима вынюхивает мышей во дворе. Часы, механические и мертвые, непреклонно тикают. Стальные тросы лопаются один за другим, кабина подъемника на миг зависает в воздухе, прежде чем начать падать. Я включаю телевизор, шестичасовые новости. Малый бизнес расширяется, коммунисты давно изгнаны, и мы свободны жить как хотим. Свободны путешествовать и целоваться, свободны хранить молчание, пока кабина подъемника падает все ниже и ниже, пока мы не станем вольны умереть. Свободны быть тем, кем хотим. Дед с бабушкой возвращаются в семь, я в том же кресле, не помню, как я сюда попал, не помню, что собирался делать… и вдруг опять становлюсь одиноким обитателем «Яна Гуса 1» и, взмокший от пота, гляжу на своего визитера.

– Sancta simplicitas! – говорит существо. – Тебя-то я и искал.

Тайны человечества

– Тощий человек, – произнесло существо.

Я молча разглядывал пустую бутылку из-под виски.

Слова не проходили через мой ушной канал, не колебали барабанную перепонку, не наполняли череп, как человеческий голос. Звук походил на ноющую боль, легкий ступор.

Я повернулся и поплыл вперед. От давления на виски́ перед глазами мелькали зеленые и синие пятна. Если бы я шел, то, несомненно, шатался бы от стены к стене, нащупывая дорогу как пьяный или слепой. Но отсутствие гравитации позволяло передвигаться плавно, и, не оглядываясь, не признавая дыхание и шорох позади, я вернулся в Гостиную, пристегнулся в кресле перед Панелью и принялся зачарованно рассматривать, как ви́ски скользит в моем космическом стакане, сделанном в форме топливного бака космического корабля: острый край понизу, круглый сверху, чем-то напоминает человеческое сердце. Жидкость плавала в нем хаотичными пятнами, пока я не высосал ее, выпустив в свой кровоток.

Спиртное распалило мой гнев, я стал рабом, лишившимся оков, согнулся, чтобы ухватить поводья «Яна Гуса 1», этого великолепного стального зверя, и врезаться на нем в породившую меня планету. Труд, изоляция, физическое истощение – я вынес все, чтобы моя жена взяла и просто исчезла. Я замыслил конец света. Каким-нибудь образом я превращу «Яна Гуса 1» в разумный метеорит, разверну его и направлю прямо к Земле. Я как-нибудь избавлюсь от влияния законов физики, прорвусь сквозь атмосферу и подожгу планету. Мое обугленное тело оживет, и я найду Ленку. Посажу ее с чашкой кофе посреди апокалипсиса и спрошу, о чем она думала, когда проснулась однажды утром и поняла, что хочет уйти, что бы это ни значило.

Любовь может превратить нас в военных преступников. Панель ожила, показав три непрочитанных сообщения, одно из них – напоминание, что через час начнется моя сессия вопросов-ответов в прямом эфире с избранными землянами. Трансляция моего общения с обычными гражданами – детьми в футболках с моим изображением, женщинами, называвшими мою жену «счастливицей», людьми, которые задают простые вопросы вроде «пью ли я пиво» и «как я справляюсь без душа». Техники сглаживали мои изможденные космосом черты, так болезненно подчеркиваемые высоким разрешением, накладывали фильтры и ретушь, чтобы кожа выглядела свежей и натянутой, ибо чего стоит герой, теряющий привлекательность?

– Я пас, – ответил я на напоминание Петра.

– Тощий человек, ты уже признал мое существование, – продолжило существо. – Неразумно с твоей стороны снова его игнорировать.

Я запустил бутылку из-под виски дрейфовать, но с куда большим удовольствием расколотил бы ее о стену.

– Сочувствую насчет твоего партнера женского пола. Похоже, ваши социокультурные ритуалы конфликтуют с биологической реальностью.

Я посмотрел на него. Голос был тонкий, похожий на детский, но каждое слово сопровождалось низким рычанием, будто у неисправного радио. Зубы стиснуты в судорожной ухмылке, все глаза моргают одновременно.

– Что это было?

– Прости, что?

– Что ты со мной делал? Я это чувствовал.

– Я путешественник, – ответило существо.

– Доктор Куржак будет в восторге, – заметил я. – Это полностью соответствует его ожиданиям. Переживание старых травм, персонификация страхов, вот ведь сволочь.

– Как бы ты ответил? – спросило оно.

– Никак.

– Да. Твой разум кишит такими ответами. Пусть бурен рек водоворот, но у плотины свой расчет. Так написал один земной поэт.

– Меня мучают газы. Я вымотался.

– Чрезвычайно важно, чтобы мы говорили друг с другом.

– Мне надо поспать, и ты пройдешь. Как боль в животе.

Я выбрался из кресла и поплыл по Коридорам 2 и 3 обратно в свою каюту, где ждала Утроба, космический мешок. У многих чешских детей имелась ее копия, только горизонтальная, спокойно лежавшая на их кроватях. Я пару раз оглянулся – убедиться, что существо следует за мной, все восемь ног плавно гребли туда-сюда, туда-сюда, как весла на древней военной галере. Похоже, оно могло удерживать направление и высоту, невзирая на невесомость, будто не подчинялось законам физики. Секунду я разглядывал его анатомию во всех подробностях: размер суставов, округлость живота, темную радужку множества глаз, смотревших в одном направлении. Интересно, а могли ли они иначе, обеспечивает ли нервная система контроль над каждым по отдельности? Глаза смотрели на меня, всегда только на меня, и я потряс головой и попросил самого себя прекратить это исследование воображаемой сущности.

Доктор Куржак был экспертом по галлюцинациям – вообще-то, он как-то признался, что мысль о них вызывает у него головокружение. Он очень старательно объяснял разницу между галлюцинациями – восприятием в отсутствие стимулов, которое тем не менее имеет свойства реального, – и бредом, когда к правильно воспринятым стимулам либо реальности, если так можно выразиться, добавляется дополнительное, искаженное значение. В поисках бредового восприятия, хихикал доктор Куржак, посмотрите на Кафку. Фрейдистские теории предполагают, что галлюцинации – это проявление подсознательных желаний, извращений, даже самобичевания, а более свежие течения среди менее одержимых «эго» психологов утверждают, что галлюцинации связаны с метакогнитивными процессами, или «знанием о знании».

Доктор Куржак был правоверным фрейдистом и потому настаивал, что если во время моего пребывания на «Яне Гусе 1» случится кризис, вся мифология моего детства тут же польется наружу, заполняя темные помещения корабля видениями ужаса, страха, удовольствия, обнаженного тела матери, возбужденного фаллоса отца, снами об извращенном насилии, и да, возможно, даже воображаемым другом. Какой бы ни была теория, мое положение оставалось тем же, а предсказания доктора Куржака о грядущем безумии, похоже, сбывались.

Конечно, мне следовало бы дотронуться до существа. Галлюцинации не потрогаешь, они рассеются. Но что, если я запущу пальцы в тонкие волоски на его ногах и почувствую их, жесткие и длинные или, может быть, гладкие и теплые, почувствую и тем самым провозглашу настоящими? Готов ли я, Якуб Прохазка, признать существование инопланетянина, не растеряв остатков контроля над психикой? Последствия этого открытия – экзистенциальные, космические, беспрецедентные в истории человечества – слишком велики для меня одного. Я скользнул в спальный мешок и застегнул ремни вокруг ног и плеч, выкрутил переключатель света, и желтый оттенок в комнате сменился на глубокий темно-синий. Даже этот слабый свет раздражал глаза, и я застегнул молнию на лице, вздохом приветствуя темноту.

– Тощий человек, в данный момент я очень нуждаюсь в твоем внимании, – сказало существо.

– Исчезни.

– Я ученый, исследователь, как великий Колумб твоего народа.

– Не так уж он был велик.

Мне казалось более подобающим говорить с существом, закрыв лицо. Я всего лишь человек, болтающий сам с собой под одеялом – такое встречается не реже, чем пение в душе. И что такого, если нечто мне отвечает?

– И что ты исследуешь? – спросил я.

– Я вращался по вашей орбите. Изучал тайны человечества. Например, вот это вот ваше предание мертвой плоти земле. Я бы хотел собрать подобные истории для развлечения и образования своего племени.

– Я определенно прошел точку невозврата.

– Кардиоваскулярный орган, управляющий твоими биологическими функциями, вибрирует неравномерно – полагаю, это плохой знак. Я оставлю тебя в покое, тощий человек, но скажи мне, есть ли в кладовке твоего корабля яйцеклетки пернатых? Я много слышал о них и хотел бы насладиться поглощением.

Я решительно закрыл глаза. В одном из видео, которые я смотрел во время подготовки к полету, отставной китайский космонавт сказал, что после возвращения процесс засыпания на Земле стал совсем иным. В космосе сон – естественное состояние. Поскольку окружающая среда невосприимчива к действиям человека – вакуум не терпит попыток завоевания, – жизнь становится траекторией из самых простых задач, направленных на чистое выживание. В космосе мы строчим отчеты, чиним оборудование, боремся с грязным бельем. Ни сексуального интереса, ни страха перед утренней презентацией на работе, ни автомобильных аварий. Чем ближе к звездам, тем более контролируемой и скучной становится рутина. Тот старый астронавт сказал, что в космосе ты спишь сном младенца. Таким безмятежным, что хочется сосать палец.

Но сон не приходил. Я достал из внутреннего кармана Утробы бутылочку «Сладких снов», мощного снотворного, разработанного ведущей фармацевтической компанией «Латурма», спонсором миссии. Использовать его разрешалось только в случае бессонницы, угрожающей прервать жизненный цикл астронавта, – злоупотребление могло привести к головокружениям, спутанности сознания и зависимости.

Поскольку я уже страдал двумя первыми симптомами, а третий совершенно меня не волновал, то принял тройную дозу, размазал горькую жидкость по языку и проглотил, слегка поперхнувшись. Через несколько секунд кончики пальцев онемели, мысли начали разбредаться. Проваливаясь в сон, я все равно чувствовал присутствие существа, напряжение в висках не проходило, хотя существо не могло меня видеть. Я винил в этом влияние химии на мозг, но не мог отрицать – секунду, прямо перед тем, как потерять сознание, я был рад. Рад тому, что существо, реальное или нет, здесь, со мной, ищет на кухне яйца.

Я проснулся в темноте Утробы, но не мог пошевелить даже пальцем. Я как-то очень остро чувствовал позвоночник, змею из позвонков, скреплявшую меня, и представлял, что было бы, если бы кто-то вытянул его, как волокно из сыра-косички. Вылезут ли кости из моей плоти, не развалится ли самосознание на кучку совершенно свободных частей? Воспринимают ли парализованные люди свой позвоночник таким же образом? Я ощутил ужас за них. Существо снова бренчало, вызывая непрошеные мысли, но я ничего не мог с этим поделать, только принимать их, принимать, пока паралич не пройдет и меня снова не защитит дремота.

Существо нащупало его. Момент, заставивший меня подскочить.

Через семь лет брака я опубликовал свои открытия в области частиц внутри колец Сатурна, первый ощутимый результат моей одержимости космической пылью. Я ездил по Европе с лекциями и получил довольно сытную должность доцента кафедры астрофизики в Карловом университете. Спустя четыре года меня вызвал к себе сенатор Тума, чтобы «сделать предложение». Я пришел в черном галстуке и новом вязаном жилете, в полной уверенности, что правительство намерено отметить мои достижения грантом или наградой.

Тума принадлежал к новому поколению сенаторов. В то время как старая гвардия скрывала пивные животы под плохо подогнанными костюмами, боролась с лысинами, надевая очки покрупнее, и сваливала на стресс вину за свой алкоголизм, Тума был убежденным вегетарианцем, тяжелоатлетом и умелым оратором. В тот день, когда сенатор говорил со мной, он уже во второй раз привлек внимание прессы. Утром арестовали за коррупцию министра внутренних дел, и оппозиция атаковала коалиционное правительство за попытку замять скандал, откупившись от свидетелей.

Как член одной из коалиционных партий, Тума сделал заявление на ступенях Пражского районного суда, посыпая голову пеплом. Старомодный жест, обращенный к чехам, предпочитавшим консерватизм неопределенности прогресса, а символы – настоящей искренности. С серыми пятнышками на щеках, волосах и плечах Тума объявил, что чешская политика превратилась в кормушку для жадных свиней, подонков и обычных воров. Держа руку на сердце, Тума поклялся перетряхнуть коалицию изнутри. Я не особенно интересовался политикой.

Тума вошел в офис и стряхнул пепел носовым платком. Его помощница принесла влажное полотенце и банку диетической колы. Не вытерев мокрые брови и не сняв посеревший костюм, Тума оглядел меня. Я рассмеялся, когда он сказал, что страна развивает космическую программу. Он тоже засмеялся и налил мне немного колы, спросив, не добавить ли туда ром или ликер. Я отказался.

Тума подошел к столу у окна и сдернул занавеску, скрывавшую что-то высокое и тонкое. Ткань упала, открыв три толстых цилиндра, соединенных плоскими панелями, по бокам десяток солнечных батарей с прекрасным темно-синим покрытием. Вся модель напоминала насекомое из эры динозавров, когда природа одновременно была и более креативной, и более прагматичной. На среднем цилиндре красовался государственный флаг – синий треугольник, символизирующий правду, и две горизонтальные линии, красная обозначала силу и отвагу, белая – мир, – а рядом с ним слова «Ян Гус 1». Я спросил, можно ли потрогать, и Тума с улыбкой кивнул.

– Конечно же, мы не можем себе это позволить, – сказал я.

Но мы могли. Тума зачитал длинный список корпоративных партнеров, желающих прожигать капитал на спонсорстве. Завтра он представит план миссии в парламенте. Швейцария готова продать недостроенный корабль, который ей больше не нужен.

– Хотите, чтобы мы попробовали добраться до облака Чопра, – сказал я.

– Конечно, хочу.

– Хотите, чтобы мы отправились первыми. Даже если можем не вернуться.

– Но Грегор-то вернулся, и посмотрите, какой он бодрый!

Тума провел пальцем по цилиндрам, испытующе глядя на меня. Детский голос внутри подталкивал меня схватить корабль, выбежать из офиса и найти тихий уголок, где я смогу восхищаться им в одиночестве.

Тума вернулся за свой стол и кашлянул.

– Мы восстали против Австро-Венгрии, когда она пыталась жечь наши книги и запрещать наш язык. Мы были индустриальной супердержавой, прежде чем Гитлер принял нас за рабов. Мы пережили Гитлера, чтобы встретиться с экономическим и интеллектуальным опустошением Советов. И вот мы здесь, живые, суверенные, богатые. Что дальше, Якуб? Какие у нас перспективы, что определит наше будущее?

– Я слышал, что в следующем году цены на молоко пробьют потолок, – сказал я.

– Ха, да вы скептик! Люблю скептиков. Благодаря им демократия остается честной, но они не всегда мыслят масштабно. Мыслите шире. Что делает страну великой? Благосостояние, армия, медицина для всех?

– Оставлю этот вопрос профессионалам.

– Величие нации определяют не абстракции, Якуб. Его определяют картинки. Истории, передающиеся из уст в уста и по телевидению, увековеченные интернетом, истории о новом парке, о накормленных бездомных и о ворах, арестованных за кражу у добрых людей. Величие нации – в ее символах, жестах, в беспрецедентных свершениях. Вот почему Америка начала отставать – они построили государство на идее новизны и инноваций, а теперь лучше будут сидеть и молиться, чтобы мир не слишком сильно давил на них, заставляя адаптироваться. Мы не станем брать пример с американцев. Мы не станем брать пример ни с кого. Мы возьмем этот космический корабль и отправимся к Венере. Мы – нация королей и первооткрывателей, и тем не менее дети за океаном до сих пор путают нас с Чечней или сводят наши великие достижения к пиву и порнографии. Через несколько месяцев каждый ребенок будет знать, что мы единственные обладаем возможностью изучить самый невероятный научный феномен этого столетия.

Я сохранял безучастное выражение лица, не желая, чтобы он понял – я у него на крючке. Не сейчас.

– Вы считаете, общественность согласится? – спросил я.

– Чего больше всего хочет наш народ прямо сейчас? Знать, что мы не марионетки Евросоюза, американцев или русских. Знать, что политики принимают решения в пользу народа, а не бизнесменов или иностранных правительств. Люди жаждут роста. Мы победили коммунистов уже несколько десятилетий назад, Якуб, нельзя вечно катиться на этой волне. У нашей республики никогда не будет сельского хозяйства Латинской Америки или природных ресурсов Украины. У нас нет военной мощи США или монополии на рыбу скандинавов. Как нам вырваться вперед? Идеи. Наука. Стране нужно будущее, и я не успокоюсь, пока не обеспечу его.

Я потягивал колу и рассматривал кабинет. Ни одного предмета не на месте, будто никто не брал в руки эти хоккейные трофеи, фотографии жены, никто не дремал на кожаном диване у окна, выходящего на центр Праги. Кабинет был таким же аккуратным, как жизнь его хозяина.

– А от меня что требуется? Совет?

– Насколько я понимаю, передо мной сейчас сидит, вероятно, самый компетентный исследователь космической пыли в Европе. Вы открыли совершенно новую частицу жизни! Это же потрясающе!

Вошла его помощница с тарелкой чесночного супа и блюдом с кровяной колбасой, жареными картофельными крокетами и ароматизированным хреном. Сенатор накинулся на колбасу, и жир капнул на его пепельный галстук.

– Совет – это, безусловно, хорошо, Якуб, но нам нужно больше. – Он отложил столовые приборы и принялся мерно жевать, ухмыляясь моей руке, нетерпеливо стучавшей по колену. – Мы хотим, чтобы вы стали первым чехом, который увидит Вселенную.

У меня закружилась голова. Я отпил колу, жалея, что отказался от спиртного.

– Вы же вегетарианец, – напомнил я.

– В своем кабинете я просто человек. Уверен, вы сохраните мою тайну. Уверен, мы будем доверять друг другу. Что думаете о моем предложении?

– Трудно поверить хоть одному слову.

– Удивительно, но дело не только в ваших открытиях на Сатурне, Якуб. Я знаю, кто вы. Мы с вами должны сделать это вместе. Ваш отец был коллаборационистом, преступником, символом того, что до сих пор преследует наш народ. И как его сын вы – движение вперед, прочь от истории нашего позора. Якуб Прохазка, сын убежденного коммуниста, яркий пример перековавшегося коммуниста (вы ведь не коммунист, так? Замечательно). Человек, оплакавший смерть родителей, выросший в скромном селе на скромную пенсию бабушки и дедушки и вопреки всему явивший миру свой блестящий ум, ставший лучшим в своей области. Воплощение демократии и капитализма, и в то же время скромный слуга своего народа, искатель истины. Человек науки. Я хочу, чтобы чех отправился в космос, и этим чехом станете вы, Якуб. Европа будет насмехаться над нами, налогоплательщики возопят. Но в этом – будущее, значимость нашей страны, и мы сможем продать его, если вы будете на упаковке. Космонавт из Праги. Воплощение преображенной нации, несущее наш флаг в космос. Вы это видите?

Я видел. Видел и согнулся пополам, когда что-то громко застонало у меня в животе.

Клыки сенатора вновь вонзились в свинину, от хрена на лбу выступила испарина. Этот громкий, оживленный, краснощекий Тума разительно отличался от своего телевизионного двойника, и я подумал – передо мной человек, который каждый раз надевает новую личину перед тем, как войти в комнату, не следует ему доверять. Но я все равно ему поверил.

Я расправил плечи и откашлялся, усилием воли заставил остановиться трясущуюся на колене руку, отяжелевшую от судьбы, предложенной этим незнакомцем. Понизив голос, чтобы соответствовать серьезности момента, я сказал:

– Охренеть.

Через три дня правительство почти единогласно одобрило миссию. Через неделю я уже рассматривал каркас «Яна Гуса 1», на боку которого еще красовался швейцарский белый крест в море красного. Я обменялся рукопожатиями с человеком с татуировкой Iron Maiden. Через два месяца мир уже узнал, кто я и куда направляюсь. Постройка шаттла завершилась. На его открытии Ленка в черном платье жала руку президенту. Она грациозно вела беседу, пока меня тошнило в туалете. А через полгода я проснулся на борту «Яна Гуса 1».

Отстегнувшись от Утробы, я направился в Коридор 2, где меня ждала мерзкая беговая дорожка. Я не слышал движения существа в переходах и решил, что, возможно, наконец-то очнулся от этого сна. ЦУП требовал от меня тренироваться два часа в день, чтобы замедлить потерю костной массы, но в последнее время я все меньше времени уделял беличьему колесу, предпочитая торчать в лаборатории. Я вытащил прикрепленные к стене ремни и надел их на плечи, опустившись на маленькую серую подушечку под ногами. Одна радость была от этого тренажера – на нем я чувствовал себя так, словно опять иду по дорогам Земли.

Я начал с разминочной ходьбы, потом настроил скорость. Ослабевшие икры пронзило напряжение, и я громко выдохнул, чтобы больше не думать о существе, об исчезнувшей галлюцинации. Я бегал до тошноты, чтобы не думать о Ленке, не вспоминать форму ее точеного носа. Целый час я тренировался, а потом снял ремни. Глаза щипало от пота, а от него разило виски. Я вернулся в спальный отсек, чтобы умыться и переодеться.

Существо было там, вместе со странным запахом. На его лапах, как на живых вешалках, висела моя одежда, голова и одна лапа утонули в шкафу, рылись там, скреблись.

– Прекрати, – сказал я.

Существо обернулось – губы сжаты, глаза бегают между мной и контрабандной одеждой на его лапах. Оно вернуло мои спортивные штаны и рубашки обратно в шкаф.

– Я увлекся исследованием и забыл пронаблюдать за твоими передвижениями. И мне стыдно, тощий человек.

– А я думал, что ты исчез. Что тебя прогнал сон.

– Ты желаешь, чтобы я ушел?

– Не знаю. Что это ты делаешь?

– Ищу. Ищу пепел твоего предка.

– Ты опять меня… изучал. Я это почувствовал.

– Приношу извинения. Не мог с собой ничего поделать. Ведь исследователь не может оставить исследуемый объект неизученным, ты согласен? Но я хотел бы иметь твое разрешение, тощий человек. Разрешение изучить тебя.

– То, что здесь лежит, не твое. Больше так не делай, я против.

Из динамика раздался голос Петра.

– Нам нужно поговорить, – с некоторым напряжением произнес он.

Я пробормотал слова признательности за это вмешательство и, покинув инопланетное существо, поплыл в Гостиную, пристегнулся перед Панелью и принял вызов Петра.

– Слушай, – сказал он. – Ребята из пиар-отдела недовольны тем, что ты отменил сеанс видеосвязи. Куча народа ждала очереди поговорить с тобой.

– Я не мог. Не сегодня.

– Я сказал им, что приму удар на себя. Из-за Ленки, и все такое. Но тут есть еще кое-что – воздушные фильтры уловили чужеродное вещество. И не могут определить, что это. Ты не видел ничего необычного в Коридоре 3? Или где-то еще?

Я взглянул на шахту фильтра в проходе, а потом на инопланетянина, плывущего в направлении кухни.

– Ничего, – сказал я.

– Ладно, выполним очистку, для безопасности. Протокол ты знаешь.

Я отправился в лабораторию. Чтобы избежать загрязнения образцов, помещение работало на отдельном фильтре и поэтому могло стать безопасным укрытием при аварийной очистке. Проплывая мимо кухни, я увидел, как существо уткнулось головой в морозилку и копается в пакетах с фруктовым льдом. Я подумывал, не предупредить ли его. Или он уже знает, что будет?

Я прикрыл дверь лаборатории и включил на планшете анализ фильтрации. Никаких инородных субстанций не обнаружилось. Я запросил видеосвязь с Петром.

– Я могу попросить тебя об одолжении?

– Мы тебя изолируем. Через две минуты очистка. А что?

– Ты не мог бы попросить кого-нибудь последить за ней? Я хочу быть уверенным, что ей ничего не грозит.

– Полторы минуты. Слушай, мне кажется, это не выход. Ей нужно немного времени.

– Черт возьми, я должен знать, где она и чем занимается. Она даже разговора со мной вынести не смогла.

– Тридцать секунд. Я не знаю, Якуб. Дай ей время. Если мы начнем в этом рыться, люди тут же станут болтать. Не успеешь оглянуться, и скандал окажется на первых полосах всех желтых изданий.

Он был прав, но ради того, чтобы знать, как дела у Ленки, я готов был терпеть унижение из-за неизбежных сплетен. Почему, черт возьми, она оставила меня мучиться неизвестностью?

– Не могу я торчать здесь в полной неизвестности. Ты должен выяснить для меня хоть что-нибудь.

Я окинул лабораторию взглядом. С левой стороны в стене ящик с уже проанализированными и каталогизированными образцами космической пыли, собранными для сравнения с новой пылью Чопры. Высокотехнологичные частички космоса, содержащие водород, магний, кремний, железо, углерод, карбид кремния, часто в смеси с пылью астероидов и комет, а они всегда внушают надежду, ведь кометы – переносчики мусора во Вселенной, бродяги, веками неустанно толкающие перед собой свои тележки с межгалактическим барахлом.

В их тележках мы, скорее всего, и найдем новые органические частицы, тень следов другой жизни во Вселенной, вещества, которые прояснят образование планет и структуры других солнечных систем, может, даже намек на то, что происходило при Большом взрыве. Но все эти лабораторные образцы были устаревшими новостями, не дававшими никакого стимула воображению. В правой части отсека ждали своего часа пустые стеклянные и титановые контейнеры, стерильные, тщательно отполированные и готовые к заполнению частицами межзвездной пыли, прилетевшей к нам незнамо откуда.

– Дай мне это обдумать до завтра, – сказал Петр. – Может, я сумею подключить министерство внутренних дел. А тебе нужно снова собраться с духом. В твой полет вложили серьезные деньги. Люди наблюдают.

Из вентиляционных отверстий вырвались легкие облачка знакомой желтоватой субстанции. «Бомба!» – революция в уборке дома и спонсор миссии. Никаких больше антибактериальных салфеток, никакого «Доместоса». Раз в неделю хороший домохозяин или хозяйка могли поставить посреди дома синий кубик «Бомбы!». Активировать, выйти на улицу на пять минут. В это время повсюду распространится дымка, уничтожив 99,99993 процента имеющихся бактерий, безжалостный и эффективный геноцид. После этого вещество превращалось в безвредные молекулы азота, оставляя после себя приятный цитрусовый аромат. Вместе с создателями «Бомбы!» инженеры Чешского космического агентства разработали новую версию вещества для борьбы с любыми известными вредными молекулами, с которыми мог встретиться астронавт. «“Бомба!” – радостно кричали рекламные ролики. – Теперь и в космосе!» Я подумал о том, пострадает ли существо, может, я найду мертвое тело и повезу его обратно на Землю. Дымка постепенно рассеивалась.

– Все чисто, – сообщил Петр. – Ни следа чужеродных субстанций.

За моей спиной раздался тихий стук в дверь.

– Вот и отлично. Я могу уйти из сети? – спросил я.

– Ты мне нужен уверенным в себе, Кубо.

Кубо. Так звала меня мать.

– Понял. Постараюсь взять себя в руки. Просто дай мне передохнуть и найди мою жену.

Пауза.

– Я свяжусь с тобой через три часа, – сказал он, и его лицо исчезло с экрана планшета.

Снова раздался стук. Я открыл запертую дверь. Существо походило на готовый к жарке шницель – кожа вся обсыпана тонким белым порошком, с шерсти капает яично-желтая слизь. Губы были болезненно-синими. Одна лапа застряла в пустой гигантской банке из-под «Нутеллы».

– Ты сожрал мой десерт, – сказал я.

– Приношу свои извинения. Яйцеклеток пернатых я не нашел. Я прошелся по краешку твоей памяти – так, совсем недолго, поверь, – а потом у меня началось то, что вы зовете депрессией.

– Я уже просил тебя так не делать.

– Эта слякоть, «Нутелла», такая вкусная. Сытная, жирная, как наши личинки штомы. Их прокусываешь и сосешь жир.

– Ты не ранен? – поинтересовался я.

– Понимаю твое любопытство, тощий человек. Никаких страданий от столкновения с земными чистящими веществами я не ощутил.

Я поплыл к нему, желая, чтобы существо не исчезло. Его губы были закрыты, и я задался вопросом, какая космическая эволюция привела к созданию этого вида. Означает ли моя ассоциация частей его тела с телами земных животных наличие связей, или я просто отчаянно выискиваю что-то знакомое? Я, наверное, чокнутый, раз меня посещают такие мысли. Я слизнул с зубов кровь и потер воспалившиеся глаза.

– А насчет «Нутеллы» – я реально очень расстроен, – добавил я. – У меня осталась всего одна банка.

– Признаю вину, – ответило существо, – хотя чувствую, что имею достойное оправдание. Ваш вид рассматривает размеры окружающих вас объектов в сравнении. То, что больше способности восприятия вашего мозга, пугает вас. Этот страх мне кажется неудобным, словно сон на кровати из пустых раковин штомы. Он меня заразил. Я занимался любовью с твоей женой вместе с тобой и подсматривал за ней, когда она мочилась на устройства для определения беременности. Вместе с тобой я размышлял о том, что ты называешь смертью, и об экзистенциальном страхе, сопутствующем твоим амбициям. Странно это – паста из лесного ореха липла к моим зубам, мои желудки насыщались, и от этого ощущения становились менее неприятными. Знаешь, тощий человек, меня больше всего огорчает то, что теперь я разделяю твои страхи, хоть и не понимаю их. Что случится, когда я погибну? Для чего задаваться таким вопросом, если, как утверждают Старейшины моего племени, тут уверенность невозможна?

Галлюцинация же не могла быть наполнена мыслями, никогда не приходившими в мою голову? Не могла так обляпаться яично-желтой чистящей жижей, не могла вызывать воспоминания, похожие на кино, и при этом жить на краю кадра, словно я одновременно сижу в зрительном зале и прогуливаюсь по экрану. Да, конечно, присутствовал страх, и у меня нет божества, чтобы обратиться за его милостью, но чем скорее я достигну момента истины, тем скорее сумею разобраться с итогами – либо открою новую форму жизни во Вселенной, либо осознаю, что лишился рассудка.

Я протянул к существу руку с указующим пальцем. Я еще мог повернуть назад. Тума говорил об идеях, о науке и будущем для страны. А что, если я поймаю для вас инопланетянина, сенатор? Вдохновлю я этим национальную гордость, как вы надеялись? Нет, не может такого быть. Губы, зубы курильщика, глаза и отсутствие гениталий – что бы выявил фрейдистский анализ Куржака в этой мозаике моего воображения? Да, у матери были полные губы, часть ее образа кинозвезды. Да, у отца зубы часто бывали желтыми. Я, скорее всего, предоставлю Туме нового пациента для Бохнице, лучшего пражского заведения для душевнобольных.

Я дотронулся до ноги существа, ощутил шероховатость каждого волоска, как у гостиничного ковра, и стальную твердость кости под шерстью, и мягкую пульсацию сухой кожи.

Оно было здесь. Было.

– Ты и правда здесь, – сказал я.

– Здесь, – ответил он.

Отпустив его мохнатую лапу, я метнулся назад, безумно цепляясь за поручни на стене.

– Я хотел бы помочь тебе справиться с эмоциональным расстройством, тощий человек. К сожалению, не могу предложить тебе утешиться «Нутеллой», потому что я ее съел.

Мне было необходимо подумать, переварить, требовалось отвлечься от этого прикосновения. Я оставил создание и вернулся в лабораторию, инвентаризировал старые образцы, маниакально шерстил старые записи, создавал новые, полировал стекло и переставлял предметы на рабочем столе – лампу, стикеры для заметок, серебряные ручки, блокнот.

Я скрывался в лаборатории два часа. А когда вышел, в переходах слышался тихий храп. Существо плавало под потолком в углу Гостиной, все глаза закрыты, ноги сложены под животом, образуя почти идеальную сферу. И я понял, что нужно делать.

Я прихватил из лаборатории скальпель. Что делает ученый, столкнувшись с невероятной возможностью? Собирает данные, изучает их научными методами. Я подумал, не рискнуть ли мне вырезать образчик кожи или хотя бы сделать соскоб и поскорее вернуться в лабораторию, прежде чем существо поймет, что случилось. Был и более безопасный вариант – собрать только волосы. Так и поступим.

Если я положу образчик под микроскоп и обнаружу реальные молекулы, значит, я могу быть уверенным. Молекулы не лгут. Химические элементы правдивы. На мгновение мне захотелось просто воткнуть скальпель в живот существа, расплескать его внутренности по всему кораблю – это было бы самое осязаемое доказательство. С сильной головной болью и трясущимися руками, побочным эффектом снотворного, я приблизился к инопланетному существу, послушал его выдохи и поднял нож, решив остановиться на самом безопасном варианте – сборе волос.

Не открывая глаз, существо сказало:

– Не советую тебе следовать подобным намерениям, тощий человек.

Я вздрогнул. Это был настоящий рык.

Его глаза распахнулись. Лапы не шевельнулись.

Мои веки пульсировали, я не мог сглотнуть. Должен же быть способ. Нужно что-то поместить под микроскоп, подтвердить или опровергнуть мои ощущения. В тот момент это казалось мне важнее кражи огня с Олимпа или расщепления атома. Дальнейшее было неизбежно.

Я ткнул нож в спину существа.

Он перехватил скальпель одной лапой, три других обвились вокруг меня. Мы взлетели вверх с ужасающей скоростью, он всем весом давил мне на грудь, живот и пах. Как будто меня схватили три змеи разом. Я не мог пошевелить ничем ниже шеи.

– Ты отказываешься быть объектом моего исследования и при этом делаешь им меня, – произнесло существо.

В голосе не было гнева, только констатация факта. Скальпель поплыл в сторону иллюминатора.

– Извини. Я не хотел тебя ранить.

– Это мне известно, тощий человек. Но целостность тела неприкосновенна. В этом величайшая вселенская истина.

– Понимаешь, это вышло так… неожиданно. Я должен был знать, существуешь ли ты.

– А представь мое изумление, когда я обнаружил Землю, – сказало оно.

– Не сравнить ни с чем из того, что ты видел?

Молчание.

– Дай мне образец кожи. Маленький. Чтобы я был уверен. Мы с тобой можем изучать друг друга. У тебя есть имя? Чтобы я мог тебя как-то звать.

И опять тишина. Теплый живот существа обнимал меня, как водяной матрас на кровати.

– Вероятно, это была ошибка, – сказало оно. – Да, теперь я уверен.

Существо отпустило мой торс и быстро двинулось по проходу.

– Не ошибка, – сказал я. – Останься.

Я карабкался вперед, цепляясь за поручни, но не мог сравниться со скоростью существа. Вскоре оно исчезло из вида. Я проверил лабораторию, спальню, кухню, ванную, каждый угол Гостиной. Я кричал, умолял его вернуться. Обещал дать ему все, что он захочет. Обещал, что больше никогда не рискну нарушить целостность его тела. Говорил, что понял, как это важно.

Ответа не было.

Спустя несколько часов, когда я наконец заполз в свое лежбище, приглушил свет и капнул на язык двойную дозу «Сладких снов», я опять почувствовал давление на виски, перед глазами поплыли яркие пятна. Челюсть ныла от больного зуба. Существо продолжало меня зондировать, несмотря на отсутствие. Он искал один особенный день. День, когда в моей жизни появился незнакомец с предметом, принадлежавшим моему отцу. Железным башмаком.

Железный башмак

Спустя два дня после моего тринадцатого дня рождения я свалился с температурой и болями в животе. Бабушка проверяет меня каждые несколько часов, а я читаю «Робинзона Крузо» и блюю в ведро, которое обычно используют для свиной крови. Лето дождливое, и через окно я наблюдаю за дедушкой, который проклинает небеса и, чавкая сапогами по грязи, запихивает сено в кроличьи клетки. Захваченная водосточными желобами дождевая вода стекает в маленькое корыто, бабушка использует ее для полива растений. Куры спят в курятнике, уцепившись когтями за деревянные шесты, служащие им постелями. Две шипящих и воющих черных кошки скатываются с крыши дома прямо в грязь. Я не знаю, убивают они друг друга или же спариваются, и сомневаюсь, что это имеет значение.

В жару я потерял счет дням, и когда к воротам подъезжает синий «Ниссан», я не знаю, воскресенье сегодня или четверг. Из машины выходит мужчина в костюме, разглаживает складки на пиджаке, вынимает из багажника лиловый рюкзак. По холодной прихожей разносится стук. Бабушка разговаривает с гостем у двери. Я выхожу из своей комнаты и пытаюсь расслышать их шепот.

– Ступай спать, – говорит мне бабушка.

– Значит, вот он, мальчик, – говорит незнакомец.

Разговаривает он уголком губ и, несмотря на глубокие шрамы от оспы на щеках, напоминает киноактера – четко очерченная челюсть поросла щетиной, глаза холодные, волосы прилизанные, но не сальные.

Со двора подходит дедушка, с сигаретой в зубах и горстью зерна в руке. Он прислушивается к словам незнакомца.

– Якуб, марш в кровать, – говорит мне дедушка.

Он жестом приглашает незнакомца в гостиную, дверь за ними захлопывается. Я считаю до шестидесяти и иду к двери. Осторожно вынимаю из скважины ключ и подглядываю в нее. Дедушка сидит с пивом, незнакомец кладет мокрый рюкзак на стол, достает оттуда ржавый железный башмак, такой большой, что годился бы только настоящему великану. Повернувшись спиной к мужчинам, бабушка поливает цветы.

– Как я и сказал, когда-то я был весьма необычным образом тесно связан с вашим сыном, – говорит незнакомец. – Когда мы встретились в первый раз, он познакомил меня с башмаком, который вы видите на этом столе. Он отвел меня в комнату для допросов в штаб-квартире тайной полиции и спросил, люблю ли я стихи.

– Предложу вам пива, если вы уберете свои грязные вещи со стола моей жены, – говорит ему дедушка.

– Я прошу прошения, – отвечает чужак, но башмак остается там, где и был. – Я сказал ему, что да, увлекаюсь. Как и всякий студент университета, я любил классику. Уильям Блейк, вот о ком я рассказывал вашему сыну. Он спросил, пишу ли я стихи сам.

– Вы напрасно тратите свое время, – замечает дедушка.

– Я стихов не пишу, пан Прохазка. Я их люблю, но не умею видеть мир в образах. Однако ваш сын был уверен, что я редактор какого-то международного информационного бюллетеня. С призывами к действиям. Он был уверен, что я написал стихи, призывающие к кровавой революции, к резне руководства, партийных бонз, их семей, которая откроет капиталистам ворота нашей страны и опять поработит пролетариат. Он был так уверен, что надел мне на ноги башмаки. Вот этот – один из них.

Незнакомец похлопал башмак.

– Вы же знаете, моего сына больше нет, – отвечает дедушка.

– У вас когда-нибудь немели ноги? Ну, то есть в самом худшем смысле. Пытаешься встать, но не контролируешь их, как будто кто-то обрезал нервы и ты не владеешь больше собственным телом. Вот как бывает в таких башмаках. Ваш сын был очень нежен, когда брил мне грудь и размещал электроды прямо под сосками. Он откашлялся, учтиво подвинул мой стул поближе к стене, чтобы я мог прислонить голову. Сунул мне в рот кусок картона, чтобы я прикусил. Похлопал меня по плечу, как прохожий, говорящий кому-то, что тот уронил монетку, а после нажал на кнопку и наблюдал, как эти калоши пропускают разряд до мозга моих костей. Ты становишься человеком-лампочкой. Ты мочишься, немного кричишь, хватаешь ручку и все подписываешь – да, это был я, я написал те стихи. Но ваш сын – не скажу обо всех партийных чиновниках, но про вашего сына я могу говорить каждой клеткой своего тела, – он не дал мне сознаться так скоро. Он уменьшал напряжение и описывал обычный день моей матери. «Утром, – говорил он, – она ест рогалик с джемом и сыром «Эдам». Она чистит зубы, слушает по радио музыку. Она едет по линии А на Староместскую площадь в Праге, где работает машинисткой. На обед она делает рулет с ветчиной – кроме понедельников, когда берет с собой оставшийся с воскресенья шницель, помещая его между двух кусков хлеба с соленым огурцом. В обеденный перерыв она читает пьесы. Возвращается домой около четырех, смотрит телевизор, пока чистит картошку и готовит на ужин свинину с квашеной капустой». Вот тогда-то, пан Прохазка, лицо вашего сына стало очень серьезным – он реально имел меня, он был счастлив, но не мог выказывать своего садистского удовольствия. Он стеснялся, ваш сын. Он был очень серьезен, говоря, что моя мать совокупляется с моим отцом только по средам и никогда не позволяет ему кончить в нее, она верит, что будет еще одна мировая война и американцы убьют всех нас, а зачем рожать новых детей только для того, чтобы смотреть, как они умирают? Я уверен, пан Прохазка, вы, как и я, задаетесь вопросом – это все просто выдумка вашего сына для запугивания или же большевики в самом деле наблюдали, доставляют ли мои мать и отец удовольствие друг другу? Для меня, пан Прохазка, это навсегда осталось загадкой. Что поделать, не могу же я спрашивать свою мать. Вижу, вам тоже любопытно. Рассказав мне эту историю, ваш сын позволил моим онемевшим пальцам подписать бумагу, а когда забирал ее, просиял, как мелкий лакей, собирающийся доставить хозяину утреннюю газету. Что вы об этом думаете?

Бабушка стоит неподвижно, глядя в окно. Дедушка с кратким стоном встает со стула, с трудом распрямляя спину. Идет к холодильнику, достает пиво. Ставит его на стол, открывает и выпивает половину одним глотком.

– Вы хотите, чтобы я за него извинялся? – спрашивает дедушка. – Нет, я не могу. И не уверен, что он сам стал бы сейчас извиняться. Не уверен, что он о чем-нибудь сожалел. У него были свои убеждения.

– Разве вам не интересно, как я получил этот башмак? Я теперь богат, пан Прохазка. Приватизация была со мной любезна. Занимаюсь железом, цинком. Кое-какие оружейные контракты. Я даже подумываю открыть в центре пару ресторанов с фастфудом. Я купил башмак у приятеля, занимавшегося инвентаризацией в полиции. Точно знаю, что это именно тот, с которым я имел интимные отношения – его номер выжжен на моей коже. Можете себе представить? Обвинение собиралось использовать это против вашего сына, очернить ваше имя на десять поколений вперед, но он успел уйти раньше. Представляю, как он ползет по стальному канату и сам его перерезает, такой он был трус. Неужели вы думаете, я приехал из Праги, чтобы услышать, как старик будет передо мной извиняться? Да возьмите вы свои извинения и скормите своим свиньям.

Дедушка приканчивает свое пиво. Поднимается и хватает за горлышко пустую бутылку. Бабушка роняет брызгалку для цветов. Незнакомец чешет щетину с таким звуком, будто спичка шаркает о коробок. Я ожидаю, что дедушка ударит гостя, но он не поднимает бутылку. Его руки трясутся. Он опускает бутылку и с хрипом раненого медведя заходится в приступе кашля курильщика, бабушка протягивает ему мятный леденец и поглаживает по спине. Незнакомец в ритме дождя постукивает пальцами по башмаку. В этом даже видится некая вежливость, словно он уступает дорогу противнику.

– Это было грубо, – говорит незнакомец. – Я не собирался оскорблять ни ваши занятия, ни мудрость вашего возраста. Но скажите, как я мог оставаться в стороне? В мире должны быть какие-то правила. Партия наградила вашу семью за то, что ваш сын был хорошим псом. Но разве я не заслуживаю правосудия? Убедите меня, что я не должен здесь находиться, и я уйду и никогда не вернусь.

– Вы верующий? – спрашивает дедушка.

– Нет.

– Так идите к черту с вашим правосудием. На той неделе одну из наших кошек раздавила машина. К кому мне обращаться за компенсацией? Люди не всегда расплачиваются за свои ошибки.

– Да. Но, возможно, я сумею это поправить. – Незнакомец встает и опять разглаживает складки на пиджаке. – В общем, это было дружеское знакомство. И теперь вы будете видеть меня повсюду. Может быть, в магазине? В пивной? Я немного поболтаю с вашими соседями. У меня теперь здесь домик в лесу. Прекрасный вид.

– Что вам надо? – спрашивает дедушка. – Скажите начистоту.

– Я пока не уверен, – говорит незнакомец, – но когда решу, загляну к вам снова.

Он берет башмак, сует обратно в рюкзак. Дедушкины плечи поникают, он смотрит в окно на недавно вылупившихся цыплят, клюющих остатки утреннего зерна. Я забыл, что смотрю не кино. Человек с башмаком открывает дверь, и я падаю навзничь.

– Малютка Якуб, – говорит незнакомец.

Я встаю на ноги. Он протягивает мне руку, я ее игнорирую.

– Кем ты хочешь стать, когда вырастешь?

– Космонавтом, – говорю я.

– Героем, значит. Ты любил своего отца?

Дедушка снова берет бутылку, с прытью юнца подбегает к нам и кричит:

– Пошел прочь, мерзавец! Вон!

Незнакомец выбегает за дверь, выметается из калитки, а Шима цапает его за лодыжки. Он уезжает. Дедушка стоит у калитки, тяжело дышит. Скоро полдень, и соседи парочками и тройками идут по главной улице, в магазин за свежими рогаликами. Останавливаются рассмотреть сцену бегства нашего гостя и наверняка готовятся за вечерней игрой в марьяж сочинять теории на эту тему.

– Ты нас слышал? – спрашивает дедушка, возвращаясь в дом.

Я киваю.

– Не тошнит?

Я трясу головой. Гнев обжигает желудок, подступает к горлу отрыжкой, но я не знаю, на кого злиться. Прежде я никогда не встречался с реальным насилием. Это вовсе не так захватывающе интересно, как в книгах.

– Пошли кролика освежуем, – предлагает дедушка.

– У него температура, – возражает бабушка.

– Ну так дай ему рюмку сливовицы. Он неделями киснет дома. Разве это полезно для мальчика?

Я надеваю плащ и иду вслед за дедушкой к кроличьим клеткам. Он нацелился на Росту, белого толстенького самца, прячущегося в углу. Роста пищит и дергается, пока дедушка не наносит ему быстрый удар по затылку. У компостной кучи собираются куры и в экстазе кудахчут, когда дедушка перерезает кроличье горло и густая липкая кровь заливает их клювы.

Дедушка подвешивает Росту за два крюка на дерево, выковыривает кончиком ножа глаза и отдает мне, скормить курам. У меня на пальцах остается липкая слизь, похожая на сопли.

Отец редко рассказывал мне о своей работе. Говорил, что пока другие, удобно устроившись на уютных рабочих местах, оборудованных для них государством, работают администраторами в отелях или доят коров, он следит за тем, чтобы правду и справедливость нашего строя не нарушили те, кто в них не верит. Мне казалось, он нравился людям – с ним всегда здоровались и улыбались, – хотя с каждым годом, становясь старше, я все больше видел неискренность этих жестов. Даже после того, как отца вызвали в суд и газеты стали писать о людях вроде него, я не думал, что он мог мучить невиновных, не стремившихся разрушить наш образ жизни.

– Ты не верь всему, что наговорил этот тип, – говорит дедушка, распарывая ножом живот Росты.

– Как ты думаешь, папа был не прав, причиняя ему страдания?

– Мне известно не больше, чем тебе, Якуб. Знаю только, что он делал многое, с чем я не согласен. Он считал, что своими руками создает для тебя лучший мир.

– Его посадили бы в тюрьму?

– Ты же знаешь, мир вокруг вечно пытается нас захватить. То одна страна, то другая. Нас всего десять миллионов, мы не можем сражаться со всем миром, и поэтому выбираем тех, кто, по нашему мнению, должен понести наказание, заставляем их как следует помучиться. В одной книге твоего отца назовут героем, в другой – чудовищем. Тем, о ком не напишут книг, живется проще.

Дедушка собирает печень, сердце и почки, отрезает лапы и ребра, и когда мы возвращаемся в дом, на дереве остается только шкурка. Она будет сохнуть несколько дней, а потом дедушка ее продаст. Мы счищаем тупым ножом куриный помет с подметок, и пока дедушка моет мясо в ванне, прежде чем убрать в холодильник, я прошу бабушку заварить чай.

На столе в гостиной гигантский след нарушает гладкость тонкого слоя пыли, и мне хочется, чтобы башмак оставался там, чтобы я мог его потрогать. Ведь к нему когда-то прикасался отец, может быть, там осталась его частичка – крошка пыли, малюсенькая чешуйка кожи, состоящей из той же жизни, что и моя. Ночью я засыпаю без температуры, но еще с тошнотой, дед и бабушка разговаривают на кухне. Я с уверенностью распознаю одно слово – Прага, повторенное снова и снова.

Спустя несколько дней я снова здоров. После школы я иду по берегу реки Огрже, которая тянется от Стршеды через весь округ и в конце концов сливается с Эльбой, синей веной Европы. На воду сыплются красные сережки. Плеск рыбы нарушает обеденную тишину главной дороги. Все сидят по домам и едят картошку со шницелем, или картошку с колбасой, или картошку со сметаной. Они будут смотреть телешоу с политическими дебатами, на которых новоявленные апостолы демократии спорят между собой о том, как должен функционировать свободный рынок и насколько сурово надлежит наказывать коммунистических коллаборационистов в соответствии с гуманистическим лозунгом президента Гавела: любовь и правда торжествуют над смертью и ложью.

Впереди, под низко нависшей веткой, мужчина мочится на ствол березы. Он застегивает молнию, оборачивается. Это незнакомец с башмаком.

– Маленький космонавт, – произносит он, что-то жуя.

– Вам нельзя со мной разговаривать.

– Очаровательные местечки эти деревни. Приятно отдохнуть от Праги. Там после краха Москвы слишком много америкосов и бриттов с фотоаппаратами. А здесь – пиво, речка и футбол на траве. Хорошее место для мальчика. Жвачку?

Он протягивает ко мне руку. Упаковка разрисована яблоками и апельсинами. У меня такой жвачки отродясь не было, и мне очень хочется ее взять – изо рта мужчины пахнет так же приятно, как от вишневых деревьев летом. Но этот человек мне не друг. Я выбиваю пачку из его руки, поднимаю кулаки, готовясь к удару. Он смеется.

– Да ты боец! Ладно, ладно. Только не заходи слишком далеко. Теперь каждый считает себя бойцом. Но не каждый из нас боец, и это нормально. Подумай только – вот если бы американцы избавили нас от Гитлера раньше русских, мы были бы свободны. И мы с твоим отцом могли стать друзьями. Тогда ты взял бы у меня всю жвачку, какую хочешь. Как странно. Я часто об этом думаю.

До той минуты я никогда не чувствовал ненависти к себе. Дома, в Праге, я соперничал с мальчишкой по имени Яцко, мы оба хорошо играли в футбол и боролись за право стать капитаном школьной команды. Случались драки, мы били друг друга и часто промахивались, и оба знали, что настоящего вреда друг другу не причиним. Мы изображали вражду, но он мне вроде как нравился, и, думаю, я ему тоже.

Теперь Яцко нет в моей жизни, как нет никого из моих пражских знакомых, и я по нему скучаю, мне недостает правил нашего соглашения, поскольку между мной и человеком, стоящим напротив, никакие правила не возможны. Он ухмыляется, словно что-то знает. Он заявился в дом родителей моего отца, и дед, сын Перуна, рядом с ним выглядел слабаком. И вот мы с ним один на один, и мне вспоминаются рассказы из новостей, от которых меня тошнит, рассказы о том, как детей вроде меня затаскивают в лес и убивают взрослые. Я выставляю перед собой сжатые кулаки. Что бы он ни собрался со мной сделать, я постараюсь, чтобы это было непросто.

Мужчина закуривает сигарету и отворачивается. Я чувствую, что вот-вот упаду. Он направляется к главной дороге, потом на север, в сторону дачных домиков. Я опускаюсь наземь, дышу и впитываю адреналин, и мысли у меня проясняются. Рядом валяется упаковка жвачки. Я подбираю ее, рву обертку, кладу ее розовое содержимое на язык. Оно кисло-сладкое, со вкусом ягод и сливок. Зашвыриваю резинку в реку, как можно дальше. Идя домой, я представляю, как катят по нашим картофельным полям американские танки, украшенные союзнической серебряной звездой, как девушки Богемии тянутся губами к парням с квадратными челюстями и мускулистыми телами, взращенными на «Мальборо» и мороженом с фруктовым сиропом. Как это могло бы быть.

Я несколько часов брожу по полям, бросаю камешки в уток, насвистываю мелодии, существующие только в моей голове, дразню злых собак за воротами, тыкая палкой. Как глупо, по-детски, было не попросить отца рассказать о своей жизни. Все, что мне было известно о нашей семье при жизни отца, я узнавал из слухов, по странному поведению окружающих. Я видел, как всякий раз, когда мы были на улице, друзья тряслись от страха, старались выполнить каждую мою прихоть. Даже соседи спешили скрыться в своих квартирах, когда мы с матерью возвращались с рынка, чтобы не пришлось здороваться с нами. Теперь я задумался – а как же Яцко? Почему он меня не боялся? Возможно, его забыли предупредить родители, а может, он просто был таким независимым, ему было наплевать на статус моей семьи.

Я перебираю в памяти все эти моменты, стараюсь ничего не выдумывать, но разница между тем, что кажется, и тем, что есть, стирается и исчезает, как утренний туман на поверхности озера. Уверен я только в том, что тот чужак существует, он видит во мне отца и ненавидит меня за это. Возможно, он желает мне зла, настоящего зла. На миг я хочу, чтобы не было ни революции, ни падения партии. Хочу вернуться назад, в нашу большую квартиру в Праге – родители вместе готовят, бросают друг в друга едой, жар батарей отгоняет холод зимы. Мне все равно, что правит за пределами нашего дома – капитализм, коммунизм или что еще, – пока родители со мной и защищают меня от людей вроде этого чужака. Да, возможно, когда-то отец его немного помучил. Я был бы не против. Даже сам попросил бы отца пытать его, пока он от меня не отстанет.

Я вытираю рубахой лицо и озираюсь – не видел ли кто моих слез.

Домой я возвращаюсь уже на закате. Когда подхожу к воротам, над горизонтом виднеется всего половинка солнца. На крепких коричневых досках из баллончика с красной краской намалеваны буквы:

«Сталинские свиньи. Хрю-хрю-хрю».

В траву у ворот стекает моча и слюна. Я перечитываю буквы, пока не темнеет, тогда их уже не разобрать. Вхожу в гостиную, и бабушка смотрит на меня из-за газеты. На плите варятся сардельки.

– Что сегодня по телевизору? – спрашиваю я.

– Документальный фильм о роке в Восточной Германии до падения Стены. «Осьминог», французский фильм про гангстеров. Там насилие, но ты можешь посмотреть.

Мне так хочется ей признаться. Я сказал бы, как хочу, чтобы отец вернулся и наказал врагов за меня. Я хочу сказать бабушке, что боюсь. А вместо этого ем сардельки с горчицей, наблюдая за французами на экране – их губы шевелятся, не совпадая с чешскими словами, которые они произносят. Бабушка накладывает крем на лицо, и я спрашиваю позволения понюхать банку.

– Дедушка видел ворота?

– Да. Пошел в пивную, успокоить нервы.

Объевшийся и ленивый, я откидываюсь на спинку стула и беру на колени Шиму. Слышу, как снаружи деревенский пьяница Кука спотыкается на главной улице, распевая про сиськи и реки, полные бехеровки. Со скрипом открываются ворота, и мы с Шимой бежим к двери, встречать дедушку.

Он садится на стул, по обеим щекам со лба течет кровь. Шима слизывает соль между дедушкиных пальцев, бабушка прикладывает к ране политый перекисью сопливый платок. Правая щека дедушки черная и опухшая.

– Это Младек и его паршивые городские дружки, – объясняет он.

Младек – городской дурачок, его тело всю жизнь потребляет свинину, а мозг питается исключительно бессмысленной злобой. Он разгуливает по городу как наделенный властью шериф с подчиненными – приехавшими на каникулы из Праги подростками – и напивается до полусмерти на родительскую зарплату. Он из нового поколения юных чехов, чья неполноценность спровоцирована и субсидирована коммунизмом, что и делает его бесполезным для общества. И конечно, в позоре нашей семьи Младек нашел для себя новое развлечение.

– У того фашиста на майке осталась красная краска. Мне теперь придется все перекрашивать. На мою убогую пенсию.

– Но, по крайней мере, не такую убогую, как раньше, – говорит бабушка.

– Вечно ее не хватает, – отвечает дедушка. – Господа меняются, а простым людям достается все то же убожество.

– Не вертись.

– Ты побил их? – спрашиваю я.

Бабушка смотрит на меня так, будто я наступил на ее любимый цветок или забыл покормить Шиму.

– Ну конечно. Ты же знаешь, Якуб, я дрался. Жаль, что ты их не видел, проклятых варваров, говнюков фашистских. Я схватил этого Младека за крысиный хвост и макнул шнобелем в мостовую.

– Мы совсем не такого хотели, – негромко говорит бабушка.

– Это все он. Тот тип с башмаком. Никому до нас дела не было, пока он не явился сюда и не начал языком трепать. Но мы можем уехать.

– Мы не сделали ничего плохого, – говорит бабушка. – Сына старой Седлаковой посадили в тюрьму за то, что лапал подростка, ну и что вы видите у нее на воротах? Ничего. Все так и норовят погладить ее по плечу, эту бедную женщину, родившую монстра, – «Вот, мы испекли для тебя штрудель». Почему же ей не приходится убегать? Мы-то чем хуже?

– Страну шестьдесят лет оккупировали не извращенцы, – отвечает дедушка.

– Они всю планету оккупировали с начала времен.

Бабушка перевязывает ему рану, наливает от боли три рюмки сливовицы, хотя от его дыхания и так несет ромом и пивом. Они молча удаляются в свою спальню, и я тоже залезаю под одеяло. Шиме кровати запрещены, но я все равно беру его к себе, зарываюсь носом в шерсть, пахнущую бабушкиной стряпней и немного шампунем от блох. Дедушка обычно громко храпит всю ночь, но сегодня в доме тихо, лишь по крыше шаркают ветви яблони. Мне не спится, в первый раз после похорон родителей.

Мой отец любил Элвиса Пресли. Покупал его записи у немецкого актера, занесенного в черный список, тот ввозил их через Берлинскую стену. Отец готов был слушать Пресли, когда готовил, когда готовила мама, перед сном, в туалете, в ванной, глядя в окно на клонированные бетонные коробки стандартных домов, ужасающих и впечатляющих своей функциональностью. Женщины возвращались с работы и набрасывали мокрые платья и лифчики на веревки, укрепленные на палках прямо за окнами, и ряды мокрых тряпок разлетались, как паруса удирающего от погони пиратского корабля. А мужчины шли медленно, понурив головы, выбирая, пойти ли в пивную, рискуя попасть под арест, если ляпнут за пивом лишнее, или возвращаться домой к телевизору с одной программой и полке однобоких книг, неспособных разнообразить пустоту жизни. Отец курил и кивал в такт музыке, и, казалось, все шло так, как он и хотел.

«Не рассказывай никому про Элвиса», – говорил он за завтраком. Его любимая фраза. Тех, кого уличали в увлечении западной музыкой, вызывали на допрос – по словам отца, ничего серьезного. Хотя теперь я думаю – а что значило для него «ничего серьезного»? Просто комната с маленьким окошком и случайный товарищ, выспрашивающий, почему тебе для счастья недостаточно даров матери Совдепии?

Как-то мама обнаружила коробку с записями на кухонном столе, а не в обычном тайном месте в кладовой.

– Ты лишишься работы, если кто-то это сфотографирует через окно, – сказала она.

Отец обнял ее за талию, осторожно провел пальцами по краям пластинок.

– Пусть хоть тысячу раз фотографируют, – сказал он, – мы как жили здесь, так и будем жить, и пить кофе, и чистить картошку. На стукача никто не настучит.

Через пару дней я увидел, как отец, приставив чашку к стене между нашей и соседской гостиными, слушает через ее пустоту. Приложив к губам палец, он поманил меня, опустил чашку до высоты моего роста, и я тоже послушал. Ровный голос, пробиваясь через помехи, говорил о том, что нехватка картофеля во всем Советском Союзе – очередной признак бесхозяйственности Москвы. Радио «Свобода», смертный грех, враг. Отец ушел в спальню и набрал телефонный номер. Спустя примерно час в коридоре раздались крики. Приоткрыв дверь, я увидел, как пана Стрешмана и его сына Станека забирает полиция. Я почувствовал дыхание отца на затылке, и пан Стрешман ровным голосом неживого радиодиктора выругался в сторону нашей двери. «Подлый стукач», – сказал он. И еще раз, и еще.

Теперь мне хотелось расспросить отца. Если бы я только мог, то привязывал бы его к стулу и ставил на колени горячий чайник до тех пор, пока он не рассказал бы мне все о своей работе, о государственных тайнах, не сказал бы, чем он занимался. Он всегда действовал так спокойно – опускал иглу на проигрыватель, ласкал маму, снимал телефонную трубку, вечно с прямой спиной, чуть покашляв до того, как заговорить официальным тоном, – и я не мог представить, что он вовсе не был героем. Он проигрывал свои записи, а я молчал.

И теперь я лежу, наблюдаю, как кошка цепляет безжалостными когтями жука на подоконнике. Встает солнце, а дедушка не храпит, и я сбрасываю с себя тяжелое одеяло, и пылинки плывут в лучах, словно первая пыльца лета или как проекции звезд на стене в планетарии.

Утром мы с дедом выходим за ворота, с чашками чая. За ночь руку к ним приложило еще больше художников. «Фашист, марксистский ублюдок», «любовь и правда торжествуют, твари» и просто «убирайтесь». Вандалы в конце концов устали малевать буквы и перешли на примитивные кресты и полосы в красно-сине-белом, цветах Республики. Вонь мочи перебивает запах моего чая с лепестками роз, она очень сильная. Дедушка берет велосипед и едет покупать краску. Возвращается через два часа, такой пьяный, что его левая ягодица не держится на сиденье.

Большинство деревенских детей никогда меня не любили – я же городской и всегда таким буду, им казалось, что я считаю себя выше из-за их деревенских корней, хотя для меня Стршеда была таким же домом, как и Прага. А теперь неприязнь перешла во вражду – на меня кричат, преследуют на велосипедах, и поэтому я стараюсь держаться поближе к взрослым. Вражда взрослых более скрытая. Когда я иду за мороженым по главной улице, оклики женщин «Здравствуй» или «Как дела?» звучат обвинениями, словно их благополучию мешает мое.

А мужчины, молодые и старые, молчаливо-агрессивны и при виде меня всякий раз сжимают кулаки, напрягая бицепсы. По-другому ведет себя лишь один человек – мой друг Боуда. Мы с ним вместе проводили летние каникулы с тех пор, как нам исполнилось по три года, и теперь он остался моим единственным другом и компаньоном. Боуда никогда не говорит о моих родителях, не упоминает о моем прошлом. Мы просто ходим на Ривьеру, деревенский вариант пляжа, купаемся в реке, когда нет других детей, собираем муравьев в банки из-под супа, пробуем в лесу первую сигарету.

Дожди прекращаются, мир становится манящим и жарким, только бабушка больше не ходит каждый день в магазин, а дедушка смотрит телевизор вместо того, чтобы пойти в пивную. Часто я застаю его за просмотром раздела о квартирах в газете, он обводит пражские объявления. Когда я подхожу, он молчит и прячет газету. Мне не хочется думать о переезде из этого дома, нашего дома. Хотя я вырос в Праге, Стршеда всегда была для меня святыней, мама тут часто улыбалась и водила меня на многочасовые прогулки, отец больше говорил, и никогда о работе или политике. По ночам тут не ездят машины, а в полях, вдали от уличных фонарей и золотого света лампочек, просачивающегося из окон, стоит полная темнота.

Здесь наш дом, но нам тут больше не рады. Мой отец-герой умер, и на свет появился мой отец – главный злодей. Песни Элвиса по утрам в сопровождении хлюпанья кофе и шуршания газет («Опять империалисты убивают наркотиками бедняков», – усмехнулся бы он) всю ту ночь до утра звучали в моих ушах, не давая заснуть.

Усиленное наблюдение

Как далеко заходит жизнь, чтобы найти другую жизнь!

От первых прокариотов, удобрявших дикие моря доисторической Земли, до гоминидов, овладевающих первыми примитивными инструментами; от неандертальцев, царапающих образы своего мира на стенах пещеры красной и желтой охрой, до первого советского спутника (вес: восемьдесят три килограмма), передающего с орбиты Земли воодушевляющие сигналы на земные радиостанции; от первых советских фантомных космонавтов, посланных родиной на безымянную смерть, до первых людей, устанавливающих флаги на внеземных пространствах (да, эти раскаленные скалы теперь наши); от телескопа Хаббл, снимающего первые миры за пределами нашего (будут ли они когда-нибудь нашими?), до экстаза от обнаружения главной опоры бактерий – H_2O – на поверхности планет, безжалостно дразнящих наше воображение; и, наконец, к первому «Вояджеру», покидающему уют солнечной системы. Жизнь всегда будет искать другую жизнь.

И вот он я, Якуб Прохазка, единственный член экипажа шаттла «Ян Гус 1», могу смахнуть эти открытия со стола, будто они всего лишь ничего не значащие крошки ушедшей эпохи.

Прошло шесть дней и восемнадцать часов с тех пор, как я наблюдал бегство существа. Я находил утешение в его визитах в мои мысли, несмотря на их назойливость – непрерывная боль вокруг висков поддерживала мою веру в то, что я увижу его снова.

Земля теперь превратилась в светящуюся точку далеко в небесах, дом сократился до знака пунктуации. Один раз в день я наводил на нее телескоп, чтобы напомнить себе о белом и голубом, ожидавшем моего возвращения, о планете, согласной поддерживать мое существование и жизнь тех, кого я знал. По сравнению с увеличенным изображением моей планеты Венера казалась тусклой и такой же враждебной, как ее бесконечные грозы и вулканические извержения, ее поверхность – обманчиво спокойное пиво из песка и скал. Сквозь плотную дымку облака Чопра планета, находившаяся в двух неделях пути, казалась бледной и застывшей, но суточные показания подтверждали, что облако продолжает пожирать само себя.

Мое продвижение к облаку теперь ежедневно было во всех новостях, и истерия отдела по связям с общественностью достигла пика. «Нью-Йорк таймс» напечатала в разделе светской хроники статью о деяниях моего отца, героя режима и предателя народа. Получилось неплохое эссе об истории Чехии (интересно, упоминала ли «Таймс» мою родину хоть раз до этого момента), смешанное с неуместными и снисходительными комментариями о моей жизни мальчишки-выскочки из маленькой страны с амбициями сверхдержавы.

Информагентства по всему миру взялись описывать меня своему населению, будто я их лучший друг. Норвежская восходящая звезда, снимающаяся в новом голливудском блокбастере, объявила, что влюблена в меня. Моя правительственная пиар-команда – большинство ее членов я не знал, и выглядели они так, будто только вчера получили лицензию агента по недвижимости, – моталась по Европе с речами о моей невероятной храбрости, важности продолжения космических исследований и моих предпочтениях в моделях нижнего белья. ЦУП тоннами пересылал письма агентов с предложениями представлять меня, продать мою историю кинопродюсерам, биографам и иногда – каким-то отчаянным романистам.

Не так давно люди плевали на ворота нашего дома. А теперь хотели платить деньги за то, что он символизирует, возможно, предложить роль моего отца какому-нибудь подающему надежды серьезному характерному актеру, мечтающему пробиться в мир главных кинопремий после воплощения серии многослойных, нравственно неоднозначных белых мужчин в независимом кино.

Каждый день я получал сообщения от Петра с детальным списком задач, которые следовало закончить до прибытия к цели. Проверка фильтров, очистка сенсоров, более жесткая программа тренировок, чтобы подготовить меня к возможным внештатным ситуациям, видеочаты для поддержания гордости в налогоплательщиках. Я послушно все исполнял, не испытывая особого восторга. Я мог думать только о существе, его весе, голосе, пренебрегавшем звуковыми волнами, или о Ленке, неспособности ЦУПа найти ее, молчании. Моя обида на нее росла, несмотря на все усилия.

Гонка к облаку Чопра виделась теперь несвоевременной, а возможно, даже не стоящей ни времени, ни денег перед лицом внеземной разумной жизни. Но облако тем не менее лежало впереди, видимое и судьбоносное для землян, а существо исчезло так же быстро, как появилось, и легкие головные боли, которые оно после себя оставило, стали казаться надуманными. И Ленка, и существо оставили меня на произвол моей миссии. Плоть моя относилась к черной работе с сухим профессионализмом, а разум бесцельно блуждал, то маниакально, то пассивно, как назойливая муха, мечущаяся по спальне, разрывающаяся между свободой, предлагаемой льющимся в окно солнечным светом, и безлимитным шведским столом из рассыпанных по темным углам крошек.

Через шесть дней и восемнадцать часов после исчезновения существа я сидел в кресле за Панелью и проверял перед сном почту. Петр отослал мне сообщение от министерства внутренних дел. Прикрепленный файл назывался «Ленка П.». Текст был следующий:

Подарок от сенатора Тумы. Агент госбезопасности присматривает для тебя за Ленкой.

П.

Я открыл документ.

Объект впервые замечен выходящим из здания ратуши в Пльзене. По сравнению с предоставленной фотографией № 3 заметен значительный контраст – волосы коротко подстрижены и выкрашены в красно-оранжевый цвет, более резкие скулы из-за сброшенного веса. Объект уверенно вошел внутрь с телефоном возле уха. Согласно записи телефонных разговоров, она звонила матери. Другие звонки были сделаны подруге в Праге и знакомому в Пльзене.

За знакомым будет установлена слежка на предмет возможной связи. Объект подъехал к супермаркету, где купил полкило постной ветчины, камамбер, три цельнозерновых булочки, две бутылки каберне совиньон и батончик «Баунти». По всей видимости, объект закупает провизию только на один прием пищи. Вечерняя активность ограничена пересмотром «Симпсонов», потреблением купленных продуктов и записями в тетрадь, к которой наш агент еще не получил доступа. Стоит отметить, что перед сном объект употребил целую бутылку красного вина и выкурил семь сигарет «Мальборо» с ментолом.

В соответствии со своим заданием агент воздержался от наблюдения за спальней объекта и не входил в квартиру. Осмотр через окно показал аккуратную гостиную с минимумом мебели, без картин, постеров и книг. Телевизор размещен на дешевом столике. Единственным существенным предметом мебели в доме является кожаный диван, а значит, объект не предполагает постоянное проживание. Наблюдение будет продолжено…

Я закрыл сообщение. Знакомый. Возможная связь. Может, слежка была ужасной затеей – чувство вины перебивало то слабое облегчение, которое она дала. Но вина из-за слежки за Ленкой не могла пересилить неожиданную жажду, которую открыл во мне этот отчет – знать обо всем, что она съела, о чем говорила, о каждом вздохе, который, возможно, посвящался мне, о запахе, который мог напомнить ей, как мы будили друг друга. Что угодно могло стать ключом к ее возвращению.

«Спасибо, это очень важно», – написал я Петру.

Я потер покрасневшие глаза и выключил в Гостиной свет – привычка, от которой никак не мог избавиться, несмотря на безлимитную солнечную энергию в моем распоряжении. Почему-то не щелкнуть выключателем казалось расточительством.

Пробравшись в кухню за полуночным перекусом, я подскочил.

Открытая дверь холодильника и стойка были перепачканы шоколадной пастой. По отсеку летала разломанная пополам белая крышка, а передо мной в воздухе висело существо, и две его ноги выскребали изнутри банку с «Нутеллой». Существо пару раз моргнуло и протянуло банку мне.

– Мне стыдно, – сказало оно. – Похоже, у меня развилась неспособность противостоять импульсам, когда речь заходит о земных орехах.

Дрожащей рукой я принял банку.

– Ты снова здесь.

– После нашего неприятного столкновения мне требовалось время для медитации и переосмысления. Ты должен понять, что наша стычка далась мне нелегко.

Я подошел к шкафу, вынул упаковку с тортильями, намазал на них ореховое чудо и свернул в анорексичные буррито. Ноги существа подрагивали – вероятно, признак волнения.

– Я рад, что ты здесь.

– Перед моим убытием ты спрашивал имя. Наш вид не имеет опознавательных знаков, личности. Мы просто существуем. Тебе будет легче, если станешь звать меня по имени?

– Да.

– Назови меня именем умного человека. Короля-философа или великого математика.

Я мысленно перелистал каталог великих людей, поразительную летопись, сверкавшую сквозь запятнанные страницы истории. Их было так много – достаточно, чтобы ненадолго превратить кого угодно в неуемного оптимиста, – но нужное имя возникло с такой уверенностью, будто во мне заговорил призрак Адама, впервые называющего все сущее. Когда-то Адам указывал на ничто и провозглашал: «кролик». И ничто становилось кроликом.

– Гануш, – сказал я.

И нечто стало Ганушем.

– А что он совершил? – поинтересовался Гануш.

Я протянул буррито, и Гануш взял его зубами. Он жевал с сомкнутыми губами и закрытыми глазами, издавая низкое рычание, будто большая собака, выпрашивающая лакомство, а низ его живота раскачивался туда-сюда. Не знаю, с чего я решил, что это «он», не видя никаких гениталий.

– Он сконструировал астрономические часы в Праге, Орлой. Позже город нанял головорезов, которые ослепили его раскаленными железными прутьями, чтобы он не создал другие. С окровавленными глазницами Гануш одним движением руки остановил часы, и никто не мог починить их целых сто лет.

– Он был астрономом.

– Да. Исследователем. Как ты.

– Я буду называться Ганушем.

Существо устроилось на полу, не обращая внимания на нулевую гравитацию. Оно вытянуло ко мне ногу, а губы, вернувшие былой ярко-алый цвет, растянулись в широкой улыбке. Я тронул кончик ноги, почувствовав под волосками жесткий гладкий панцирь. Кончик был горячий, как чашка свежего чая. Я сделал еще два буррито.

– Почему ты выбрал меня? – спросил я Гануша.

– Я наблюдал за Землей с орбиты, тощий человек. Изучал вашу историю и языки. И все же, имея доступ к знаниям, я ничего не понимал. Изначально я собирался поизучать вас пару дней, понаблюдать за обычаями. Но доступ к твоей памяти захватил меня. Я захотел узнать больше, еще больше. Прекрасный образец человеческого рода, идеальный объект исследования.

– Ну, если ты так говоришь.

– Тебя, конечно, интересует, что ты получишь взамен.

– Образец волоска. Крови. Чего угодно, что ты можешь дать. Самым большим даром было бы, если бы ты прилетел на Землю.

– Человечество не внушает мне доверия в необходимой степени, – сказал Гануш. – В этом нет пользы для моего племени. И, к сожалению, я не могу дать тебе часть себя. Тело неприкосновенно. Это закон.

– И что же, мы ничем не можем обменяться?

– Давай пока просто побудем вдвоем – но по отдельности – и посмотрим, что выйдет из нашего совместного обитания.

Я кивнул и откусил буррито. Читал ли сейчас Гануш мои безумные мысли? Чешский астронавт открывает разумную жизнь в космосе. Чешский президент первым из мировых лидеров пожимает руку инопланетянину и проводит для него экскурсию по Пражскому замку. Аэропорт Праги наводняют самолеты глав государств, которые ждут очереди встретиться с новой формой жизни. Гануш соглашается на неинвазивное исследование чешских ученых, и его органические функции приводят к невероятному прогрессу в биологии и медицине. Вопрос о смерти Бога обсуждается горячо, как никогда. Атеисты вновь заявляют о том, что его не существует, католики выступают против демона, распространяющего козни Сатаны. Я нахожусь в центре всего этого. Гануш отказывается ехать куда-либо без меня.

– Не надейся на это, тощий человек. Но я должен спросить – можешь ли ты разделить со мной еще немного земных орехов?

Сделав еще одно буррито, я сунул руку в банку и проверил упаковку с тортильями – убедиться, что ингредиенты, которыми я кормил Гануша, действительно убывают. Несмотря ни на что, безумие исключать было рано. В ту ночь я спал без снотворного.

На следующий день мне предстояло общаться с избранными гражданами в прямом эфире моего видеоблога. Первый вал вопросов был обычным – мои религиозные воззрения, мнение о трате денег налогоплательщиков на миссию, принцип действия космических туалетов. Последний вопрос пришел от очкастого и шепелявящего юнца-заучки. Его неловкое откашливание напомнило мне о старых университетских друзьях, этих маньяках, носившихся по Праге с рюкзаками на спине и пакетами из «Макдоналдса» в руках, вечно ерзающих, суматошных, гиперактивных в своем искреннем убеждении, что они могут и должны изменить мир. Юноша явно солгал о своих намерениях во время предварительного собеседования. Его вопрос был № 1 в черном списке ЦУПа.

– Как часто вы думаете о смерти из-за провала миссии? – спросил он. – Эта мысль тревожит вас или вызывает оцепенение?

Я посмотрел на Петра. Он потер лоб и слабо кивнул. Вопрос был задан, и прервать прямой эфир означало бы выдать, что у нас есть тайны, информацией манипулируют, а общественное мнение контролируется. При демократии заданный вопрос отдается бесконечным эхом. Я должен был ответить.

– Думая о смерти, – сказал я, – я представляю залитое солнцем крыльцо где-то в горах. Я выпиваю глоток горячего рома. Съедаю кусочек чизкейка и прошу любимую женщину сесть мне на колени. И умираю.

Легкость, с которой я выдумал эту фальшивую картинку, отдалась болью в висках. Ведущий объявил конец сессии, и экран погас. Я представил, как юнца грубо выводят из штаб-квартиры ЦУПа. Петр начал извиняться, но я отмахнулся. На сегодня мои обязанности перед обществом исполнены, я разделся до трусов и отправился на поиски Гануша.

– Другие люди смотрят на тебя снизу вверх, тощий человек, – заметил Гануш во время нашего следующего ужина. – Как будто ты Старейшина их племени.

Время стало прерывистым, как поцарапанная магнитофонная пленка. Задачи выполнялись дольше, я вечно отставал от графика, и в голове непрерывно крутились стихи из давно позабытых песен. Как будто близость Венеры вызывала искривление времени, замедляя мое мышление и собирая самые бесполезные воспоминания, информацию, не имеющую никакой практической ценности, простые моменты бытия – лоскуты, валяющиеся на полу швейной мастерской.

Я одержимо проверял почту. Пришло очередное сообщение от министерства внутренних дел:

…невозможно определить, состоит ли объект в сексуальной связи со своим знакомым Зденеком К., 37 лет, полноватым, добродушным, чисто выбритым кассиром банка…

…визуальный доступ в квартиру ограничен и не позволяет определить природу встреч. Министерство может санкционировать усиленное наблюдение, в таком случае агент проникнет в пустую квартиру, соберет улики, такие как сперма…

…объект приобрел упаковку арахиса и замороженную смесь для жарки, получив в итоге некоторое подобие гунбао…

…живет внешне обычной, спокойной жизнью, будто выдает себя за другого человека…

…мотивы остаются неясными, рекомендовано усиленное наблюдение…

Я ответил «усиленное наблюдение разрешаю, спасибо» и отдал Ганушу остатки ужина. Меня мутило от стыда. Она сбежала и поселилась где-то в другом месте, никем не узнанная – или так она надеялась. Я не чувствовал радости за нее, за ее одинокий покой, мой разум наполняло тщеславие, жажда уверенности, догадки о том, чем же я отпугнул ее. Может ли ЦУП заставить ее поговорить со мной? Но такое принудительное общение ничего не стоит. Нет, я должен сохранять спокойствие.

Спустя несколько совместных ужинов Гануш начал составлять мне компанию в ежедневных делах. Когда я вошел в маленький отсек, где находился «Ферда», сборщик космической пыли и ключевой компонент миссии «Чопра», Гануш спросил, чем может помочь. Я открутил толстые болты, закреплявшие внешнюю оболочку решетки «Ферды», и снял слой металла, защищающего тонкие фильтры внутри громоздкого куба. Глаза Гануша метались между решеткой и мной, кончики ног постукивали по брюшку. Он всегда горел желанием помочь, прикоснуться к человеческим технологиям. Когда я протянул ему решетку, он с улыбкой предложил мне ногу в качестве временной подставки. Теперь я видел фильтры – покрытые липким силиконом для улавливания частиц подушечки, установленные на рельсах, по которым их втянет обратно внутрь корабля для ручного анализа.

– Тощий человек, позволено ли мне задать вопрос, который может причинить тебе моральные страдания?

– Ты всегда можешь со мной поговорить.

– Почему вы так сильно желаете произвести на свет потомство? Из ваших вымышленных телевизионных программ про мыло я постиг, что ваш вид не всегда использует сексуальное соитие исключительно для размножения.

Я снял крышку с материнской платы, и она поплыла ко мне, как не отсоединенное от артерий сердце.

– Думаю, это страховка от небытия.

– Что такое «небытие»?

– Ну, это противоположность «бытию». Обладанию телом, которым могут интересоваться другие люди.

– Письменные источники на твоем языке не объясняют это слово в достаточной степени. А разве не каждый человек обладает телом?

Я воткнул планшет в материнскую плату и запустил диагностику. Сенсоры и анализаторы «Ферды» работали на 100 %. «Ура», – написал мне в планшете Петр.

– Это связано с важными вещами, – сказал я. – Любить, быть любимым. Быть узнанным.

– Любовь мешает вашей роскоши размножения по выбору. У меня много отпрысков, тощий человек. Каждое Зачатие мы выбрасываем семя в космос и ждем, когда получим его. Эта церемония – закон, и отказ от участия карается смертью. Нужно выбрасывать как можно дальше, чтобы не получить собственное семя. Это ужасный стыд. В Зачатие вся галактика пылает. Мы носим в себе маленьких «я», пока они не созреют у нас в животе. Зачатие нельзя пропускать. Это очень бодрящий день. Единство, влага, крепость семени. Для вас размножение – выбор, но радость от этой свободы омрачается шантажом любви. Если любите партнера, вы жаждете размножаться. После получения потомства любовь заставляет вас заботиться о его нуждах. Такие ограничения противоречат концепции выбора, как ее определяет человечество, но планета Земля полна подобных обязательств. Это определяет вас.

Я заменил решетку и закрутил болты. Такие задачи – возня с «Фердой», стопроцентные результаты диагностики – должны были стать кульминацией перед кульминацией, великим наслаждением миссии, предвкушением пылевого облака и его возможностей. Но без Ленки мой восторг от Чопры угас.

– Я бы хотел когда-нибудь увидеть ваше Зачатие, – сказал я.

– Это не представляется возможным.

– Почему?

Гануш не ответил. На самом деле он вообще замолчал и будто исчез с корабля до следующего утра.

За четыре дня до прибытия к Чопре, в перерывах между видеоблогом и интервью с чешскими медиа («Пан Прохазка, как вы относитесь к тому, что человек, стоящий за вашей миссией, сенатор Тума, станет премьер-министром?» Потрясающе, ответил я, или что-то в этом роде. «Будет ли ваша жена присутствовать на государственной церемонии по случаю вашего триумфа или посмотрит ее из дома?» Конечно, она будет смотреть очень внимательно, сказал я, или что-то в этом роде. «Скажите, в ожидании столкновения есть ли у вас время смотреть футбол? Что вы думаете о нашей игре на Кубке мира в Латвии?» Как можно вежливо сформулировать мысль: «Мне глубоко плевать на все это, разве вы не видите, что я не могу говорить то, что хочу?»), Гануш сказал:

– Я заметил, что тебе снится смерть. В этом есть некоторое удовольствие. Чувство освобождения. Почему, тощий человек?

Вместо ответа я почистил зубы и открыл еще одну упаковку с одноразовым полотенцем. Я жалел, что не считал, сколько их использовал с начала миссии. Компостный контейнер был переполнен, полотенца не производили достаточно бактерий, чтобы разлагаться, как полагается, вместе с моим нижним бельем.

Вопрос преследовал меня. Во время ужина с Ганушем я по большей части молчал.

– Что тебя тревожит, тощий человек? – спросил он.

– Ты все время задаешь вопросы, но ничего мне не рассказываешь. Откуда ты взялся. Что думаешь, чувствуешь. Где твоя планета и все твое… племя. При этом ты роешься в моих мыслях, когда пожелаешь. Разве это не тревожно?

Он ушел, ничего не ответив. Я посмотрел кулинарное шоу с Норманом Ленивцем. Норман погружал кончики пальцев в соус «Альфредо» и с любопытством облизывал их. Студия разражалась хохотом.

Сны, которые упомянул Гануш, не только продолжались, но даже усилились настолько, что я вообще не мог спать без препаратов. Пока я, новоиспеченный полуночник, сидел в Гостиной, играя на Панели в пасьянс (Простота игры успокаивала. Я больше не хотел играть в сложные игры, смотреть сложные фильмы или читать новости – все они касались Земли, а Земля больше не касалась меня, я – работник на удаленке), за обзорным иллюминатором проплыла тень, на мгновение закрыв золотистое свечение Венеры. Я подплыл к окну, и объект показался снова, на этот раз так близко, что я различил маленькую собачью морду, белую отметину на лбу, уши торчком и широко раскрытые черные глаза, отражающие мерцание огней бесконечности. Худое тельце раздулось в животе из-за широкой упряжи.

Я воспользовался трюком, которому научился от бабушки, – осторожно потянул за веко и, почувствовав щелчок, когда оно отделилось от глазного яблока, убедился, что не сплю. Это действительно была она, бродяга из Москвы, первая героиня космических полетов, уличная хулиганка, ставшая национальной гордостью.

Собака Лайка. Ее тело сохранилось благодаря вакууму. Я подумывал, не выйти ли в открытый космос и забрать тело, но слишком устал для этого и находился слишком близко к Чопре, чтобы получить одобрение ЦУПа. Да и зачем возвращать ее домой, гнить в земле или лежать рядом с Лениным в Мавзолее, если здесь она – вечная королева своих владений? Товарищи инженеры плакали, когда она умирала в агонии, а народ воздвиг ей памятник в знак раскаяния.

Земля не сможет удостоить ее бо́льших почестей, а космос даровал ей бессмертие. Вода из тела испарилась, сделав кожу бледной и заставив уши встать торчком. Ворсинки шерсти колыхались, как морские водоросли. В отсутствие биологического разложения тело Лайки будет летать миллионы лет и переживет вид, обрекший ее на смерть. Я хотел сделать фото и послать в ЦУП, но передумал – мы недостойны быть свидетелями, вечный полет Лайки принадлежит только ей.

Тело исчезло. Повернувшись, я обнаружил рядом с собой Гануша и спросил, видел ли тело и он.

– Ты действительно хочешь это знать? – спросил он.

Пришел еще один имейл из министерства внутренних дел. Я не сразу его открыл.

… овторяю, объект в настоящее время не имеет ни с кем интимных отношений, по крайней мере, в своей квартире. Анализ простыней, покрывала на диване и полотенец в ванной…

…следов телесных жидкостей не обнаружено…

…вечером объект разговаривал по телефону с журналистом, который сумел узнать ее номер. Объект заявил, что она в отпуске, и в красочных выражениях попросил репортера ее не преследовать. Повесив трубку, объект достал из-под кровати фотографию Я.П. и на короткое время накрыл лицо рукой. После этого объект заказал пад-тай из местного…

…учитывая интимную связь Зденека К. с другим мужчиной, случившуюся перед баром «Клео», становится ясно, что объект не имеет отношений со Зденеком К., не считая дружеских и платонических, а значит, Я.П. может спать спокойно, его не покинули ради другого мужчины, по крайней мере, не ради этого…

…в восемь утра объект отправился в кабинет гинеколога. Агент не сумел проникнуть в здание, чтобы подслушать разговор между объектом и врачом, но еще один обыск в квартире объекта показал наличие положительного теста на беременность, завернутого в салфетку. Вероятно, это указывает на то, что объект находится на раннем сроке…

…агент отправил образцы мочи на анализ, дабы удостовериться, что моча принадлежит…

На мгновение перед моими глазами все поплыло. Черные буквы на белом фоне посыпались с экрана и усеяли все вокруг. Я наклонился и едва сумел подавить рвотный позыв. Я закашлялся, ощущая на кончике языка вкус прокисшей тортильи. За моей спиной плавал Гануш.

– Это какая-то бессмыслица, – сказал я Ганушу.

– Человеческий детеныш может быть твоим, тощий человек, – предположил он.

– Тогда бы она не ушла.

– Как я выяснил из ваших же источников, человеческие мотивы не всегда линейны.

– Ничего не понимаю, – признался я.

– До облака Чопра еще несколько дней, тощий человек. Со всем остальным можно разобраться позже.

Я ответил на письмо: «Ребенок мой? Можете выслать ее фотографию?»

Ответ пришел почти мгновенно.

«Мы это выясним. Какую фотографию?»

«Покрасивее», – написал я.

Я прижал к экрану средний палец и закрыл браузер. Потом сосчитал оставшиеся на кухне бутылки виски. Всего три.

Будь проклят ЦУП с его правилами. И идиотские навязчивые идеи доктора Куржака, который в каждом видел алкоголика. Бутылок явно было недостаточно, но я все равно решил ни в чем себе не отказывать, вместо того чтобы экономить и растянуть спиртное на весь остаток миссии. А что? Разве не таков современный образ жизни – потребляй, и будь что будет? Цивилизация может рухнуть со дня на день.

Когда я открывал бутылку, за моей спиной возник Гануш.

– Хочешь попробовать? – спросил я.

– А, spiritus frumenti с Земли. Я много читал о его деструктивном воздействии.

– Наверное, ты пропустил главу о его целительных свойствах.

Я протянул ему бутылку. Гануш закрыл глаза.

– Боюсь, я уже принес себя в жертву ради ореховой пасты, тощий человек. У меня нет желания снова нарушать функционирование моего организма.

– Ладно, мне больше достанется, – сказал я и отхлебнул.

– Ты оплакиваешь свою земную любовь, – предположил он.

– Можно тебя кое о чем спросить? Или ты уже знаешь?

– Может, и знаю, но ты спроси. Твоя речь меня успокаивает.

– Когда я засек тебя у себя в каюте. Ты искал коробку.

– Да. Прах твоего предка.

– Но почему?

Гануш выплыл из кухни, и я последовал за ним в Гостиную. Там он постучал по экрану компьютера, и тот включился.

– Открой иллюминатор, – попросил Гануш.

Я нажал на кнопку, чтобы поднять щиток иллюминатора. И перед нами открылась Вселенная.

– Мне интересны людские потери, – сказал Гануш. – В определенном смысле эта тема очень близка моему народу.

– В каком именно смысле?

Гануш повернулся ко мне, и его глаза впервые смотрели в разных направлениях. Левая половина глаз – прямо на меня, а правая рассеянно уставилась в космос.

– Я обманывал тебя, тощий человек, но больше не хочу. Мне не нравятся психологические ощущения, связанные с подобным обманом. Я не принесу новости с Земли своим Старейшинам. Ничего не выйдет.

Гануш осел на пол. Он смотрел в иллюминатор с такой тоской, напоминая меня в те недели, когда я искал родителей, как будто его взгляд может проникнуть сквозь время и пространство и за границы мира смертных. Это был взгляд, полный страха перед неизвестностью, взгляд, который мог понять и разделить любой разумный вид.

– Я путешествовал по многим галактикам, – сказал он. – Летал с метеоритным дождем и придавал формы туманностям. Я проникал в черные дыры и ощущал, как мое физическое тело распадается под пение моего народа, а потом снова появляется в том же мире, но в другом измерении. Я проверял контуры Вселенной и был свидетелем ее расширения, я видел, как нечто превращается в ничто. Я парил в темной материи. Но ни во время путешествий, ни в коллективной памяти моего народа я не видел такого странного феномена, как ваша Земля. Ваше человечество. Нет, тощий человек, наш народ ничего о вас не знает. Меня сюда не посылали. Мы считали себя единственными разумными существами во Вселенной, для которых в ней нет секретов, но она сохранила вас в тайне. Как бы сказал человек, я столкнулся с тобой по чистой случайности. Я прилетел сюда не по заданию.

Я хлебнул виски. Даже в нулевой гравитации напиток по-прежнему обжигал нутро и наполнял его ватой, а кровеносные сосуды расширялись в блаженстве.

– Продолжай, – сказал я.

– Естественно, любопытство побудило меня немедленно исследовать человечество. Я прожил на вашей орбите около десяти земных лет. Навестил нескольких астронавтов, но все трое либо не обратили на меня внимания, либо молились. Признаюсь, этот бессмысленный шепот вызывает у меня отвращение. Я довольствовался ролью молчаливого наблюдателя, пока не узнал о комете Чопра, как вы ее называете.

Я пристегнулся к креслу в Гостиной, чтобы было легче пить. Мои икры затекли. Гануш впервые по-настоящему рассказывал о себе. Я посчитал это достойным поводом, чтобы выпить всю бутылку. Как же еще отметить такое достижение?

– Видишь ли, эта комета прилетела из моей системы. Раньше я не был уверен, но теперь точно знаю. В каком-то смысле пыль Чопры связывает всех нас, связывает с Началом. Я должен увидеть Чопру, тощий человек. Должен увидеть, пока не начались определенные события. До того как за мной придут.

– Кто? Скажи мне, прошу тебя.

– Придут горомпеды. Больше я ничего не могу сказать. Пока не могу.

Панель пискнула. Пришло очередное письмо из министерства внутренних дел, на этот раз с приложенной фотографией. Я выронил бутылку, и она отлетела, а содержимое разлилось по Гостиной, выплеснувшись на аппаратуру, иллюминатор и брюхо Гануша.

Я открыл письмо.

…за внушительное вознаграждение доктор согласился поделиться конфиденциальной информацией о пациентке. Он подтвердил, что положительный результат теста был ложным, объект не беременна и не была беременна с тех пор, как посещает доктора…

…также сообщается, что это был случай так называемой мнимой беременности, когда организм объекта реагирует в соответствии с сигналами мозга, который уверен в зачатии…

Ну конечно. Чудеса – это глупости, всего лишь механизмы психологической адаптации. Несмотря на боль в желудке, я обрадовался. В мое отсутствие Ленка не столкнется с очередными осложнениями. Я и так заставил ее поволноваться, хорошо, что к списку ее проблем не добавится растущее человеческое существо в животе.

Но все же я надеялся. Надеялся, что именно это стало причиной ее ухода, ей просто нужно было поразмыслить над положительным результатом теста, прежде чем сказать мне, что я буду отцом. Это меня приободряло.

Мне хотелось вылететь наружу и оторвать солнечные батареи вместе с панелями, выкинуть из двери контейнер с водой – источник кислорода для моего существования. Я бы выключил все огни и все звуки, закрылся от мира и остался в темноте.

Думай.

Я изучил фотографию Ленки, снятой в профиль, она готовилась ко сну в незнакомой спальне. На Ленке было черное кружевное белье, она слегка отвернулась от камеры. Сквозь занавески пробивались последние солнечные лучи, высвечивая ее скулы и смягчая тени в изгибах фигуры. У меня пересохли губы. Я должен был негодовать, злиться на самого себя за то, что допустил такое вторжение в ее жизнь, какой-то правительственный шпик глазел на нее через окно и фотографировал, чтобы обуздать мои страхи. Но меня переполняла радость при взгляде на ее образ. Я вспомнил, каково это, когда черные кружева царапают щеку, какие они на вкус, когда я в нетерпении срывал их зубами.

«Почему она ушла?» – спрашивал я у фотографии. Куда ты ушла, почему меня покинула? Нет, погоди, это же я тебя покинул. Я умолял фотографию не отпускать меня. Но я не получил ответа от пикселей, составляющих искусственное тело моей любимой.

Сожжение ведьм

Последний день апреля – Ведьмин день, и дедушка с бабушкой впервые решают не ходить на праздник, опасаясь враждебности соседей. Это мой любимый праздник, я умоляю на все лады, обещаю быть осторожным, и в конце концов они соглашаются меня отпустить. На футбольном поле возвышается большая груда дров, а сверху ведьма, сделанная в виде пугала – длинные, связанные друг с другом жерди, на них армейский китель, юбка учительницы и плащ. К руке без пальцев ржавой проволокой примотана метла. Лицо сделано из плюшевой подушки с двумя угольками вместо глаз и красным перцем вместо носа, а на кончике носа бородавка из кроличьего помета. Нарисованный рот приоткрыт в кривой ухмылке, вместо отсутствующих зубов темные пятна. Мы с Боудой покупаем по сосиске и садимся на скамейку, замышляя, как бы раздобыть пива. Я предлагаю девушке за прилавком двадцать крон сверху и клянусь, что сохраню все в тайне, и она наливает в черный стаканчик «Старопрамен».

Как только я возвращаюсь к скамейке, разжигают костер, и ведьма корчится, слои одежды отваливаются, пока не обнажается нагота манекена. Перец лопается, и сок шипит в пламени, а ведьмины глаза раскаляются докрасна и светятся, как у демона, пока голова в конце концов не падает, и вся деревня разражается радостными криками. Ребята постарше прыгают через костер, а женщины бросают в огонь старые метлы и загадывают желания на многие годы вперед.

Мои руки и ноги онемели, в животе плещется пиво. Я бросаю пустой стаканчик в огонь, за ним следуют и другие, и вскоре пламя поглощает бутылки, недоеденные сосиски, бандану, бумажные тарелки, сдутый футбольный мяч и все остальные подношения, которые мы могли найти, чтобы задобрить удачу. Никто не смотрит на меня, в этот момент никто, похоже, не имеет ничего против меня, мы все в цепях традиций, рабы ритуала. Я хлопаю Боуду по спине и ковыляю по полю к лесу, где расстегиваю штаны и избавляюсь от пива, которое яростно плещет наружу.

За моей спиной раздается эхо ломаемых веток.

Я не осознаю, кто это, пока Младек не толкает меня лицом в дерево, нос с хрустом ломается. Я падаю на живот и поворачиваю голову к Младеку. Его голова впереди выбрита, а сзади на шею падают спутанные кудри. Рядом с ним парень из Праги в футболке «Найк» и растянутых джинсах, волосы густо намазаны гелем. Младек держит в дрожащей руке догорающую палку. Его брови сомкнуты в нервной гримасе, которая должна изображать угрозу.

– Ты такой же, как твой папаша? – спрашивает он.

– Способен драться только с теми, кто связан, – говорит парень из Праги.

Я изучаю кровь на моей руке, рубашке и на мху подо мной. Кровь все капает и капает. Младек расплывается перед моими глазами, все расплывается. Я гадаю, откуда берется вся эта кровь, как она наполняет меня энергией и ждет малейшего повода, чтобы пролиться. Парень из Праги не дает мне подняться, а я брыкаюсь и царапаюсь. Его пальцы давят мне на затылок, колено упирается между ягодиц. Младек закатывает мою правую штанину и делает глубокий вдох.

Поначалу огонь на икре кажется холодным, но через секунду-другую боль охватывает все тело, я чую запах собственной горящей плоти, мышцы как будто плавятся и смешиваются с землей. Перед глазами мелькают красные пятна. Парень из Праги отпускает меня, но я не могу пошевелиться. Челюсть вывихнута, и я не уверен, смогу ли произнести хоть звук. Парень из Праги убегает, и Младек роняет шипящую палку рядом с моим лицом. Он не хуже меня понимает, что именно свело нас вместе в этот момент, а значит, нам нечего сказать друг другу. Разинув рот, он таращится на мою ногу.

– Ох, до чего ж здоровенный… Слишком здоровенный…

И он тоже убегает, оставляя меня в одиночестве.

Только чирикающие надо мной птицы знают, сколько времени прошло, прежде чем я снова могу пошевелить руками. Я вонзаю ногти в землю и мох и ползу вперед, пока наконец не начинаю отталкиваться и левой ногой, но все думаю, что с правой – она горит? Отвалилась? Я не осмеливаюсь посмотреть на нее, чтобы узнать правду. Я выползаю из леса обратно на футбольное поле, и вечерняя роса на аккуратно постриженной траве смачивает мои губы. Наконец я снова чувствую правую ногу, и от облегчения меня прошибает холодный пот, но тут-то начинается настоящая боль, обугленные нервы больше не притупляет шоковая анестезия.

Ведьма закопана где-то под горой головешек, а участники праздника теперь напиваются и орут. Я доползаю до самого костра, и только тогда все оборачиваются в мою сторону, бегут ко мне единой волной. При виде моей ноги пани Власкова падает в обморок. Мужчины тянут ко мне руки и поднимают в воздух, кладя на свои широкие плечи. Я закрываю глаза и считаю секунды. Как бы мне хотелось, чтобы сейчас меня нес отец, как бы мне хотелось, чтобы он мог извиниться на всех языках мира.

Через две недели я ковыляю к почтовому ящику и нахожу там письмо от правительства. Пока я отлеживался дома, как велел врач и настояла бабушка, эти маленькие походы за почтой скрашивали мои дни. В конверте стандартного размера лежит сложенная втрое бумага с печатью размером с мой кулак. Закончив читать, дедушка ворчит за столом, а потом смотрит на меня, лежащего на диване. Я закрываю глаза и глубоко дышу, притворяясь спящим. Нога болит и зудит под повязкой, и когда я ее чешу, на пальцах остаются желтые следы антисептика и сукровицы. Я дышу ртом, чтобы не чувствовать запаха лекарств и гноя.

Дедушка встает и подходит к буфету. Вытаскивает серую пластмассовую коробку и ставит ее на стол в гостиной, постоянно косясь на меня. Вынимает из коробки кремневый пистолет, склянку с порохом и мешочек со свинцовыми пулями, соскребает пятнышки ржавчины ногтем и дует в ствол. Потом засовывает пистолет за ремень и закрывает сверху фланелевой рубашкой, а боеприпасы сует в нагрудный карман. Шима изучает его, наклонив голову. Дедушка хватает свою трость и идет по главной дороге к дачным домикам у озера. Стоит ему скрыться из вида, я встаю, слегка похлопываю по ране, чтобы не так сильно зудела, и беру свою трость, которую дедушка вырезал для меня, когда мне было шесть. Бабушка покупает в городе книги и вернется еще не скоро, никто не помешает мне встать с дивана. Когда я выхожу из дома, Шима тихо подвывает. Он никогда не любил оставаться в одиночестве.

Большинство жителей Стршеды утверждают, что дачные домики не относятся к деревне, ведь их владельцы не имеют ничего общего с деревенскими. Дома стоят далеко друг от друга, каждый в окружении пышных деревьев, кустов и огорода. Сейчас их, наверное, не меньше двадцати, все новые семьи приезжают, чтобы насладиться выходными на природе, девочки-подростки загорают у надувных бассейнов, мальчики-подростки сбивают палками яблоки и рыбачат на озере, отцы семейств жарят шашлыки, широко расставив ноги, а матери пьют вино и читают на террасах. Деревенские ребята говорили, что дом Человека-Башмака стоит далеко от остальных, на краю леса, и никто не видит, как он приезжает и уезжает – он вдруг просто появляется, а на следующий день окна закрыты ставнями, тяжелая дубовая дверь на замке. Он не делает в деревне покупок, не ходит в пивную и не прогуливается по главной улице.

Наконец, я догоняю дедушку. Он входит в калитку и топчет переросшую траву на лужайке в палисаднике. Над домом нависает большая вишня, ягоды еще не созрели, но поклеваны птицами и оттягивают ветки. По сравнению с соседними, домик сам по себе скромный – маленький, с крышей из оцинковки, без спутниковой тарелки, террасы, гаража или бассейна – популярных излишеств пражских дачников. Судя по выцветшей краске на дереве и покосившейся каминной трубе, домик стоит здесь уже давно, возможно, десятилетия, но я никогда не видел его во время вылазок на разведку в те времена, когда некоторые из деревенских ребят еще меня терпели. Дом появился передо мной так же внезапно, как Человек-Башмак со своим рюкзаком, словно часть нашей жизни, всегда присутствовавшая, но до сих пор скрытая.

Перед калиткой я останавливаюсь. Возможно, лучше было бы позволить дедушке сделать то, что он задумал. Что такого было в письме, почему он сунул за пояс пистолет? Но если он убьет человека, мы потеряем дедушку. Останемся только мы с бабушкой и Шимой, слишком маленькая семья, ни на что не годящаяся. Нам нужен дедушка. Мне нужны приступы его ночного кашля, чтобы заснуть, нужен мускусный запах его рубашек, чтобы чувствовать себя дома.

Я вхожу в дом, и боль в икре стреляет до колена, а кончики пальцев дрожат. Когда я вхожу, дверь скрипит. Внутри дом так же печален и пуст, как и снаружи – пластмассовый стол в гостиной с пустой бутылкой на нем, печка, потрепанный ковер и кресло слева от меня, на котором сидит дедушка с пистолетом на коленях. Напротив него на уродливом оранжевом диване растянулся Человек-Башмак, накрывшись одеялом. У его ног лежит черная немецкая овчарка, голова на лапах, но уши настороже. Комната такая маленькая, что если я сделаю два шага, то наткнусь на них.

– Якуб, иди домой, – говорит дедушка. – Два раза повторять не буду.

– Нет, – отвечаю я.

– Я так понимаю, стучаться в вашей семье не принято? – говорит Человек-Башмак, вытягивая правую руку.

Он выглядит расслабленным и довольным, словно только что проснулся после дневного сна.

– Хотя бы сейчас сделай, как тебе говорят, иди домой, – настаивает дедушка.

Я подхожу к другому креслу и сажусь рядом с дедушкой. Слышно, как он скрежещет вставными челюстями. Собака внимательно за мной наблюдает.

– Если ты хочешь, чтобы я пошел домой, придется тебе туда меня отволочь, – говорю я.

– А мне он нравится, – вставляет Человек-Башмак.

– А ты закрой рот, – рявкает дедушка.

– Ну конечно, я уже не могу говорить в собственном доме. Да какая разница, что здесь пацан? Вы же пришли поговорить, а не стрелять, несмотря на этот спектакль. А кроме того, почему бы парню не узнать, какая кровь течет в его жилах? Не ограждайте его от неизбежного будущего.

– Я прострелю тебе колено, – шипит дедушка.

– А мой пес вырвет вам глотку.

Я чувствую, что дышу слишком громко, и пытаюсь успокоиться. Но чем сильнее пытаюсь, тем больше устают легкие, и наконец я уже сгибаюсь пополам, тяжело дыша. Дедушка кладет руку мне на спину.

– Можно перенести это на другой раз, – говорит Человек-Башмак. – Или поговорить спокойно, без угроз.

Дедушка вытаскивает из кармана скомканное письмо.

– А собака бросится на меня, если я передам тебе это?

– Я знаю, что в нем.

– В нем говорится, что в семьдесят шестом партия конфисковала у тебя дом и передала его нашей семье в качестве перераспределения собственности среди партийных работников.

– Да.

Похоже, Человек-Башмак не очень-то этому рад, он не улыбается и не злорадствует. Его взгляд остается серьезным и равнодушным, как барометр, предвещающий надвигающийся шторм, который может разрушить город или просто уйдет в океан.

– Этот дом построил мой прадед на свое жалованье на фабрике, еще до индустриальной революции, – говорит дедушка. – Все это – ложь с печатью бюрократов.

Он теребит пальцем рукоятку пистолета. Я никогда раньше не видел такого нервного тика, это дедушке несвойственно. Он вытирает потные ладони о рубашку.

– А разве это не приводит нас прямо в корень нашей загвоздки, пан Прохазка? Все это неважно. Не имеет значения, что ваш прадед голыми руками выкопал яму под фундамент и что его лоб опаляло солнце, когда он покрывал крышу. В документе, который вы держите в руках, утверждается, что дом украли у меня и отдали вам в награду за работу вашего сына. Так заявило государство. У вас две недели, чтобы убраться и отдать собственность законному владельцу.

Дедушка достает из переднего кармана пачку сигарет. Когда он прикуривает, Человек-Башмак тянется к стоящему перед ним термосу и наливает молока в высокий стакан.

– Можете здесь курить, – говорит Человек-Башмак. – Никаких проблем. Молока не хотите? Якуб? Еще теплое, только что из вымени.

Впервые за две недели я не чувствую боли в ране. Вообще ничего не чувствую, не считая трудностей с дыханием. Как нам удается так легко дышать и днем, и ночью? Пять коротких вдохов, один долгий. Три долгих, десяток коротких. Я считаю, постукивая пальцем по колену, и пытаюсь войти в ритм с дедушкиными пальцами, сосредоточив все мысленные усилия на том, чтобы вдыхать и выдыхать, раз-два, раз-два, но я больше не контролирую собственные легкие.

– Не разговаривай с ним, – шепчет дедушка сквозь стиснутые зубы, и я точно не знаю, к кому он обращается – ко мне или к Человеку-Башмаку.

Дедушка встает и делает шаг вперед, а Человек-Башмак удерживает рычащую собаку за загривок.

– Я годами представлял себе этот момент, – говорит Человек-Башмак. – Поначалу, конечно, когда отсиживал четырехлетний срок в тюрьме как политзаключенный. Кормили там пересоленной кашей и тушенкой по воскресеньям, с черствым черным хлебом и водой с хлоркой. Мой сосед по камере дрочил, глядя на меня, пока я спал. Говорил, что в темноте мой подбородок напоминает ему жену. Он был художником, нарисовал Брежневу половые органы вместо бровей. Тогда-то я и решил, что однажды найду вашего сына. Партия выгнала моих родителей из квартиры, в которой они прожили почти всю жизнь, и запихнула их в тесную однокомнатную квартирку, как и других родственников политических заключенных. Когда обнаружились наши венгерские корни, родителей даже чуть не посадили на поезд в Будапешт. Забрали почти всю мебель, снизили пенсию. Я даже обрадовался, что у меня не было детей – только представьте, как бы партия поступила с ними. Или с моей женой. Мою жизнь забрали у меня с помощью электрического тока и подписи на обвинительном заключении, пан Прохазка. Моих родных третировали, чтобы ваши могли процветать. А теперь у меня есть влиятельные друзья. Я на стороне победителей.

Пока я пытаюсь дышать, от натуги у меня пересыхает в горле. Я мечтаю выпить молока, но не могу принять его. Ни за что на свете. Дедушка закуривает вторую сигарету, а Человек-Башмак допивает молоко. Меня восхищает, как он переносит лактозу.

– Ты натравил тех пацанов на Якуба, – говорит дедушка. – Это так ты сводишь счеты? Калеча детей?

– Я не ребенок, – вставляю я.

– Я глубоко сожалею о случившемся с Якубом, – говорит Человек-Башмак. – Я никогда не стремился прибегать к насилию для достижения целей и уж точно никого не подбивал к действию против мальчика. Как я слышал, виновных задержали и наказали?

– Задержали и отпустили, – фыркает дедушка. – Слово Якуба против их слова, так мне сказали. Якобы он мог просто споткнуться и упасть на горящую палку. Интересно, как это тракторист, отец Младека, мог позволить себе модного пражского адвоката.

– Так ведь другой мальчик был из Праги, верно? Послушайте, пан Прохазка, я плохо спал. Не хочу, чтобы вы думали, будто я легкомысленно все это воспринимаю – вам угрожает само мое пребывание здесь. Я плохо сплю из-за того, что страстно желаю понять, что мне от вас нужно. Какую компенсацию вы можете предложить. И после нападения на Якуба я наконец понял. Вы верите в судьбу? Лично я – нет. Но иногда мое образование, прочитанные книги и энтропия – все перечеркивается натиском совпадений. Ваше наказание станет и вашим спасением. Изгнание. Вы продадите часть мебели, переедете подальше отсюда, туда, где вас никто не знает, и Якуб вырастет без груза вины за достижения вашего сына. Никто больше его не обидит, он не станет жертвой чьего-то гнева, который причинит ему боль. Сейчас это самый лучший вариант. Да и единственный для вас.

Я гадаю, укусит ли меня собака, если я попытаюсь ее погладить. Как ее зовут? Дедушка молча курит третью сигарету, а потом топчет пустую пачку ногой. И кладет палец на спусковой крючок.

Полыхающий в моей груди гнев направлен не на Человека-Башмака, а на отца. Это он должен здесь сидеть, курить одну за другой и терять родной дом. Мне хочется извиниться перед незнакомцем. И ударить его. Умолять, чтобы не отбирал у дедушки дом, в котором тот прожил всю жизнь, борясь с летними набегами мышей с помощью кошек и яда, набивая трещины в стенах цементом, чтобы туда не попал лед и не разорвал их. Сколько свиней залили кровью землю во дворе, сколько цветов расцвело и увяло в саду за это время?

– Это приемлемая компенсация, – говорит Человек-Башмак. – Я хочу получить дом. Хочу, чтобы вы уехали. Я не могу поквитаться с вашим сыном, но кое-что получу. Отдайте мне дом по-хорошему. Примите поражение с достоинством.

Дедушка взвешивает в руке пистолет. Собака поднимает голову и смотрит на хозяина. Я замечаю, что в комнате нет часов – нет тиканья, полная тишина.

– И ты оставишь нас в покое, если мы уедем? – спрашивает дедушка.

– Конечно.

– Этого не будет. Я могу побороться с тобой в суде.

– На вашу пенсию? Неужели вы не понимаете, что вам откажут, даже не открыв дело? Если вы не съедете добровольно, вас вышвырнут из этого дома.

– Я могу прострелить тебе легкие.

Дедушка крепче сжимает рукоять пистолета. Я вспоминаю, как свинцовая пуля входит в свинью, как поток крови смешивается с землей. А если выстрелить из старого пистолета в человека, крови будет столько же?

– Можете. Но все равно потеряете дом. А Якуб будет навещать вас в тюрьме по воскресеньям.

Дедушка опять садится и трет переносицу.

– А что будет с домом, если я отдам его тебе?

– Я его подновлю и сдам какой-нибудь милой пражской семье. Это будет музей наших отношений, памятник взаимным обидам. Вот что я вам скажу. Я даже могу посылать вам часть арендной платы, чтобы вы не обнищали. Это предложение мира. Дело не в деньгах.

Дедушка снова вскакивает. Собака рычит, и Человек-Башмак кладет руку ей на голову, чтобы успокоить. Я понимаю, что собака без колебаний убила бы меня, перегрызла мне горло и сжевала как теннисный мячик. Ну и пусть. Я умру, защищая дедушку.

– Пошли, – говорит дедушка.

Я протягиваю руку, и он берет ее и поднимает меня на ноги. Мне приходится привалиться к его плечу, чтобы не упасть.

– Надеюсь, вы успеете освободить дом к указанному в письме времени.

– Нет, – говорит дедушка и больше ничего не добавляет.

Он ведет меня прочь из дома, через калитку и по мосту через реку, обратно на главную улицу, и пока мы идем, его «нет» отдается эхом в ушах, хотя тон его слабый и неубедительный, так не похож на привычную приказную манеру, когда каждый слог – истина, с которой не поспоришь. Тихое, униженное «нет» произнес совершенно другой человек. Это «нет» ничего не значит.

– Мы не уедем, – говорю я, когда мы сворачиваем к дому.

– Иди умойся. Скоро вернется бабушка. А я сварю сосиски.

– Мы не уедем.

– Да, не уедем.

Поздно вечером дедушка с бабушкой уныло переговариваются. Я читаю «Робинзона Крузо» с фонариком под одеялом и натыкаюсь на язык Шимы.

Хозяин пивной больше не обслуживает дедушку. Он пьет в гараже, натачивая ножи для убоя.

Мы находим на коврике у двери выпотрошенную крысу. Скорее всего, это кошки.

Мы подбираем для меня новую школу. Я могу вставать в пять и ездить в школу в другой деревне, в трех остановках отсюда.

Потом мы едем на поезде к доктору Лоуни, и он намазывает мою рану мазью.

– Прекрасно заживает, – говорит он. – Это будет самый интересный шрам в мире.

Я вытаскиваю из мусорного ведра газету. Объявления с пражскими квартирами обведены зеленым.

Нет.

Я трижды прохожу мимо дома Человека-Башмака. Окна и двери закрыты. С калитки на меня прыгает дворовая кошка. Я мочусь на стенку дома. Вырезаю на дереве непристойности перочинным ножом.

Человек, который обычно покупает у дедушки кроличьи шкурки, говорит, что больше не будет этого делать.

Бабушку больше не принимают в книжном клубе, который она основала. Рано утром я застаю ее в саду, она что-то шепчет своим растениям.

Нет.

Дедушкины волосы становятся совсем редкими и седыми, веки провисают, и глаза напоминают узкий вход в пещеру – такой, что не втиснется ни один человек.

Чек с бабушкиной пенсией теряется где-то на почте. Дедушке приходится две недели работать ночным сторожем в городе, чтобы мы сумели заплатить за газ. Каждый день на завтрак и обед он ест дешевую жареную картошку из ларька с курицей-гриль, напротив работы. Иногда повар из жалости дает ему подгоревшие крылышки, которые пошли бы на выброс. От дедушки пахнет рапсовым маслом, даже его пот пропах рапсовым маслом, а с нами в свободное время он говорит только о своих свиньях, своей земле и еде, которая наполняет желудок и не разрывает кишки. Потерянный чек так и не обнаруживается, несмотря на многочисленные запросы.

После дедушкиного «нет» проходит месяц, и мы неосознанно начинаем паковать вещи. Ни у кого нет сил, чтобы безоговорочно верить в это «нет». Мы пришли к соглашению, нет нужды говорить.

Много вещей мы оставляем. Мы берем с собой огромный дубовый стол, который сделал еще прадедушка, когда работал плотником в Австро-Венгрии. Картину семнадцатого века с плачущей рыжей девушкой, которая выглядит точь-в-точь как бабушка. Кастрюли, сковородки и фарфоровые тарелки, пережившие мировые войны и наводнения. Мы бросаем двуспальную кровать, под которой пряталась бабушка, когда сирены предупреждали о немецкой бомбардировке. Бросаем печку, которая согревала дом еще со времен Франца Фердинанда. Десятку приблудных кошек, живущих на чердаке, мы оставляем полную миску молока в качестве извинений. Мы бросаем кроликов, кур и маленькую новую Лауду. Десяток вырезанных вручную кукол, которыми играла в детстве бабушка. Сарай с семейством пауков. Книги, хранившие живым язык, пока разные режимы пытались его искоренить. Все это мы взять не можем.

Шиму мы отдаем в другую деревню, дяде Алоизу. Пес слишком привык к свободе, чтобы жить в городе, слишком любит гоняться за мелкой живностью и плавать в реке. Несправедливо обрекать его на страдания среди бетона и шума бессчетных городских машин. Мы с бабушкой плачем по нему, когда едем обратно на поезде в Стршеду. Ох, Шима.

В день переезда я хватаю «Робинзона Крузо». Обложка испещрена следами мышиных зубов и пахнет плесенью, но корешок держится крепко, как ворота крепости. Когда все вещи сложены, дедушка настаивает на том, чтобы до отъезда покрасить калитку. Грузчики – пара долговязых казахов, от которых несет перегаром, – курят и раздраженно вздыхают. Я пытаюсь помочь, но дедушка настаивает, что должен сделать все сам. Каждые несколько минут он прерывается из-за боли в спине и руках. Когда мы наконец-то трогаемся в путь, калитка выкрашена в цвет свежих дров, которые мы с дедушкой приносили из леса ранней весной, когда деревья были напоены и накормлены утренними дождями и плодородной почвой. Эти дрова мы на несколько месяцев выставили бы на солнце, чтобы они высохли и потеряли волю к жизни. Мы оставляем крепкую коричневую калитку на волю ее новой судьбы.

Квартира на Парижской улице, которую мы сняли, до 1989 года принадлежала партийному работнику. Потом новый владелец превратил весь этаж во французский ресторан и через год обанкротился. Затем этаж купил немецкий предприниматель и разделил его на пять квартир в современном стиле, простом и неуютном. Раковина маленькая и неудобная, стены тонкие, на толчке пластмассовое сиденье. Когда сосед наверху спускает воду в туалете, по трубам расходится эхо. На дедушкину и бабушкину пенсию мы можем позволить себе только это – квартиру, в которую я никогда не привел бы друзей, если бы они у меня оставались. Здесь нет истории, нет наследия – все, что мы теперь арендуем и чем владеем, сделано из пластмассы или жести на фабрике, где за гроши вкалывают иммигранты. Даже если Человек-Башмак всерьез решил присылать нам деньги, я знаю, что дедушка скорее сожжет их и устроится работать на стройку, чем будет на них жить.

Но все это впереди. По пути в Прагу я ничего не знаю о квартире, и пока дедушка рулит позади грузовика с вещами, я сижу на заднем сиденье взятой напрокат «Шкоды» и размышляю о том, что несу в своей крови отцовское проклятье. Наверное, оно гнездится где-то в кишках, как червь. Я решаю, что никогда не разочарую дедушку с бабушкой, всегда буду вести себя хорошо, потому что теперь им придется жить в тесном пространстве города, потеряв землю, и все из-за этой частички, которую я унаследовал.

Мы проезжаем по районам старой Праги с кирпичными домами и каждые несколько минут притормаживаем, когда на дорогу выскакивают туристы, чтобы сфотографировать готические башни, старый еврейский квартал и ворота кладбища. На месте кондитерской, где отец когда-то покупал раквички, пирожные с начинкой из тирамису и взбитыми сливками с шоколадной крошкой сверху, теперь «Кентукки фрайедчикен», и я представляю сочную ножку, которую можно окунуть в картофельное пюре и соус, но у меня нет права что-либо просить. Я носитель проклятья, к тому же у нас нет денег на западный фастфуд.

На ужин будет картошка со сметаной – то же блюдо, на котором жили семьи бабушки с дедушкой во время Второй мировой. Мы проезжаем мимо торговых центров и кинотеатров, возведенных на месте развалин бывших домов культуры, где собиралась пражская молодежь, чтобы посмотреть документальные фильмы о Советском Союзе и сыграть в футбол в красных футболках. Я не узнаю город с его новыми, хорошо одетыми прохожими, такси и рекламными щитами Tommy Hilfiger. Я не знаю эту свободную Прагу, но хотел бы ее узнать. Вокруг столько роскоши, только протяни руку, но я ничего не могу себе позволить.

Когда мы паркуемся перед нужным зданием и дедушка дает указания грузчикам, по радио играет песня Элвиса Пресли «Тюремный рок». Я протягиваю руку и переключаю радио на другую станцию. Бабушка не произносит ни слова. Звучат флейта, фагот и арфа. Женское сопрано словно чего-то просит, напоминая сову посреди ночи, ожидающую возвращения звуковой волны. Я спрашиваю бабушку, что это, и она улыбается.

– «Русалка», – говорит она. – Опера.

– Ты ее видела? – спрашиваю я.

– Это любимая опера твоей матери. Мы с ней вместе ходили в театр, вскоре после того, как она вышла замуж за твоего отца.

– Ты на него сердишься? За все это.

Радиосигнал пропадает, и песня тонет в помехах. Бабушка игнорирует мой вопрос и смотрит прямо вперед. Шум помех напоминает зубную боль. Наконец бабушка уменьшает громкость, собирает вещи и говорит, подняв подбородок, словно выступает у микрофона, перед публикой:

– Нет, – произносит она, в точности таким же тоном, как дедушкин.

Русалка

Коробка для сигар, сделанная из твердого кедра, весила ровно два килограмма и тридцать граммов. В последние несколько вечеров, после того как мы с Ганушем заканчивали беседовать и он устраивался в своем привычном углу, прямо за моим спальным отсеком, я доставал коробку из хранилища и пробегался пальцами по матово-желтой крышке с надписью «Partagas, Hecho en Cuba». Иногда снимал крышку, извлекал шелковый мешочек с прахом деда и какое-то время позволял мешку полетать по каюте, словно мать, направляющая своего ребенка в первом заплыве.

Я не мог не думать о реальном теле моего деда и о том, как оно путешествовало бы по космосу, – о коротких ногах, достаточно крепких, чтобы поддерживать живот, вмещавший шестьдесят лет, исполненных энтузиазма к пиву, о его толстых руках с вытатуированными синей сойкой и выцветшим ковбоем, о бычьем лице, поросшем седой щетиной, тонких волосах с постоянной перхотью. Эта масса плыла бы в воздухе и спокойно оценивала вселенную снаружи. Время от времени дедушка заходился бы хриплым кашлем курильщика и просил бы «Мальборо», чтобы его унять. И я знал, он бы с радостью читал газеты и писал свои дневники в тишине и покое Вселенной, но среди праздности ожидания его руки жаждали бы возни со скотом и садом.

Нет, думаю, у дедушки не хватило бы терпения созерцать звезды и безграничность Вселенной. Не такой он был человек, чтобы просто с восторгом таращиться в темноту. Но я все же взял его с собой в надежде отыскать последнее пристанище для его праха после того, как хранил столько лет. Каждый день после завтрака и перед сном мне хотелось сунуть коробку от сигар в выводное устройство и вышвырнуть в космос. Каждый день я не мог заставить себя это сделать. И сегодня тоже. А Венера уже так близка, что занимает большую часть панорамы. Через несколько часов я войду в контакт с облаком Чопра.

Я вернулся в Гостиную, где Гануш наблюдал в обзорный иллюминатор за приближающейся пыльной бурей. За последние несколько часов фотографии с камер «Яна Гуса 1» были изучены ЦУПом, и команда Петра пришла к выводу, что за внешним спокойствием облака маскируется бушующая изнутри буря, плотное ядро словно обладает силой гравитации, заставляющей пыль вращаться вокруг него как циклон. Беспокойство по поводу моей безопасности осталось невысказанным, но оно отражалось на лице Петра во время наших видеопереговоров.

Ноги Гануша расслабленно болтались под ним. Он был весь в тени на фоне вспышек света впереди. Толстое облако пурпура запятнало карту угасающих звезд перед нами, словно стая канюков, напавших на банку с краской. За время моей миссии облако уменьшилось вдвое относительно первоначального размера, но не сдвинулось ни на миллиметр, вступив в странную связь с гравитационным полем Венеры. Я был так близко к нему, что теперь уже мог рассмотреть движение отдельных частиц, как снежинок в стеклянном шаре, который только что встряхнули.

Пыль фосфоресцировала, светилась по краям и темнела ближе к пурпурному ядру такой плотной массой, что я не мог видеть сквозь нее. Скорость частиц, измеренная с помощью фотоанализа, была признана безопасной для входа в облако. Понемногу ко мне снова возвращалось утраченное восхищение моей миссией. Кем бы ни был Гануш, он мне не принадлежал, даже в такой степени, чтобы понять. Его присутствие успокаивало, но его существование оставалось непостижимым. А вот облако впереди – невероятный, невиданный феномен, но поддающийся измерению и неспособный сбежать – моя собственность. Облако можно рассматривать под микроскопом. Его можно понять.

Гануш обернулся ко мне. С уголка его рта стекала черная жидкость, разлетаясь по Гостиной мелкими танцующими пузырьками.

– Когда я был юн, тощий человек, то ловил эти зернышки на язык. Эта пыль содержит в себе начало всего.

– Невозможно знать, что есть начало всего, – отозвался я.

– Да, но в это так хочется верить. Я настаиваю, тощий человек, эти частички были свидетелями взрыва, породившего Вселенную. Они были первыми из существующих и станут последними.

Гануш улыбался шире, чем я когда-либо видел. На Панель пришел вызов от ЦУПа. Я пристегнулся напротив, провел ладонью по свежевыбритой голове и принял звонок.

На экране появился главный зал Центра управления космического агентства, подковообразная аудитория, плотно набитая людьми и мониторами. Собранная здесь команда из тридцати инженеров с Петром во главе была ответственна за всю миссию, от работы автоматики на «Яне Гусе 1» до анализов моего стула. А сегодня зал наполнило еще большее количество лучших умов страны, в окружении бутылок шампанского, подносов с коктейлями и столиков с креветками, чаем и бутербродами.

Рядом с Петром стоял доктор Куржак с блокнотом для записей наготове, вместе с членами попечительского совета, руководителями компаний-спонсоров, сенатором Тумой (загорелым, поджарым, готовым занять пост премьер-министра), другими членами Палаты, которых я видел по телевизору, во главе с самим президентом Ванчурой. Эти важные мужчины и женщины, окруженные представителями прессы, преданно щелкающими объективами фотоаппаратов и камер, образовывали ядро посреди более обширного круга сотрудников ЦУПа, инженеров и бюрократов. И все дружно мне аплодировали. Позади Панели, вне поля зрения камеры, передающей на Землю мое изображение, стоял Гануш. Величайшее открытие в истории человечества находилось менее чем в двух метрах от того, чтобы стать для землян реальностью. Но моя задача – притворяться, что его нет.

Пустоту «Яна Гуса 1» заполнили нежные голоса флейт, вслед за ними вступили альтовые гобои. Увертюра.

– Что это за звуки, тощий человек? – спросил Гануш.

– «Русалка». Это опера. Я ее выбрал для встречи этого торжественного момента.

Гануш кивнул, а Петр уже начал заученно подавать реплики, подготовленные для нас пиар-отделом:

– «Ян Гус 1», подтвердите работоспособность систем фильтрации. Начинаю обратный отсчет до контакта: двадцать девять минут, три секунды. Отчет…

Я настроился на прямую телетрансляцию празднества с Петршинского холма на канале «Нова». Там, где четыре месяца назад весь народ наблюдал мой взлет, снова собрались люди с пивом и фастфудом в руках.

На сей раз их внимание было направлено на установленный на вершине холма великолепный IMAX-экран, любезно предоставленный компанией «Тонбон», основным владельцем крупнейших кинотеатров страны и спонсором миссии. На дисплее шло отображение трех потоков: мое лицо, несовершенства которого были сглажены волшебниками от компьютерной графики, такое огромное, что я видел капли пота на лбу; второй поток был разделен между главным залом, где собрались политики и ученые, ответственные за этот триумф, и чешскими актерами, певцами и звездами реалити-шоу, дававшими интервью с отдельной ВИП-трибуны на Петршинском холме; третий поток отображал кадры, снятые «Яном Гусом 1», очень похожие на то, что мы с Ганушем наблюдали из смотрового иллюминатора, но с отрегулированной контрастностью и добавлением каких-то спецэффектов подсветки, чтобы подчеркнуть фантастичность.

Все три потока перемежались международными телетрансляциями и короткими рекламными роликами всех спонсоров миссии. Если бы я сейчас мог связаться с тем тайным агентом, то попросил бы его сбегать в квартиру Ленки, заглянуть к ней в окно и посмотреть, прилипла ли она к телевизору, мечтая присоединиться к моему триумфу.

В Праге ночь, и хотя свет мощных стадионных ламп, окружавших холм, залил большую часть горизонта, на экране перед толпой Чопра отображалась в акварельных тонах, растворявшихся в атмосфере. На моем экране ее краски, далекие и непривычные, выглядели зловещим пятном. Облаку Чопра подобало бы уйти к Венере, навсегда там остаться, вдали от нашего дома, и более не нарушать покой ночной тьмы, веками обнимающей человечество. Меня охватила паника. Я оглядывал Панель в поисках кнопки, которая немедля вернула бы меня на Землю, прямо в мою постель, на четыре-пять лет назад, когда денег со стипендии едва хватало на макароны, а у нас с Ленкой почти ничего и не было из вещей – только секс и книги, и наш маленький мир, такой понятный и добрый. Время, когда Вселенная была черной и глянцевой на страницах учебников, чересчур дорогих для нас.

«Русалка» продолжалась в звуках скрипок и горнов, напоминавших мне о негромкой успокаивающей музыке в лифтах, торговых центрах, лобби отелей. Я потрогал гладкую поверхность стола перед собой, пристегнулся покрепче к креслу, чтобы чувствовать его поддержку. Паника сменилась кратким блаженством. Мания величия из-за ожидающих впереди открытий, даже просто присутствие здесь затмевало все остальное. Я прыгнул через пропасть на мотоцикле. Я уже почти приземлился, и кипение крови в моих ушах и глазах перекрывало шум толпы незнакомцев и близких, аплодисменты и песнопения, крики орлов, пролетающих над нашими головами, надоевший шум двигателей и скрежет моих костей. Это чувство подарило мне три-пять секунд полной отрешенности от того, что мир требует и что отдает, сделав сам факт жизни чисто физическим возвышением над стихиями. Я был благодарен за эту короткую передышку.

Контакт с облаком мог теперь произойти в любую минуту.

– Поступают последние данные удаленной аналитики, – сказал Петр. Крупный план его лица разделил мой экран пополам, отвлекая внимание от панорамы торжества и болтающих политиков. – У тебя сто процентов, «Ян Гус 1». – Он прервался, чтобы пожевать свой ус. – Якуб, ты готов?

Готов ли я? Что за вопрос. Лощеный американский астронавт поднял бы большой палец вверх, демонстрируя ряд выбеленных зубов. Я прикрыл глаза, выдохнул и кивнул.

– Никогда я не видел людей такими притихшими, тощий человек, – заметил Гануш. – Я впервые не слышу гула с Земли.

Вдвоем с Ганушем мы спокойно наблюдали за столкновением. Я увидел облако, отраженное в глазах Петра. Замолчали политики, застыли в воздухе бокалы, только что наполненные шампанским Bohemia Sekt. На мгновение мне показалось, что все забыли о моем существовании. Гануш тоже перестал обращать на меня внимание, не копался больше в моих мыслях. Его тело поднималось и опускалось у стекла обзорного иллюминатора.

Что еще скрывали очертания постоянно расширяющейся материи? Что за тайны ждали меня после инопланетян на бамбуковых лапах и летучих облаков галактического газа и мусора? Пела о своих радостях и печалях Русалка. Петр, политики и инженеры таращились в многочисленные экраны. Интересно, испытывал ли ревность кто-то из этих людей – все мы в детстве мечтали здесь оказаться, стать одинокими космонавтами на далекой планете, а теперь они носят галстуки и дают невыполнимые обещания. Я не мог не подумать о своем наставнике из университета, профессоре Бивое, – наблюдает ли он сейчас из деревенского дома, куда удалился, пребывает ли в восторге или в ярости от того, что его ученик на целые световые годы опередил его самые значительные достижения.

Гануш сосредоточил на облаке взгляды всех своих глаз – тридцати четырех, как я недавно подсчитал, – он как будто тоже никогда не видел ничего более неизведанного. Благоговейный трепет моего инопланетного компаньона перед этими пурпурными частицами подтверждал, что любая жизнь, расцветшая во Вселенной, обладает определенным невежеством, а следовательно, способностью к подлинной любознательности. Люди с гордостью претендуют на владение этим свойством, но на самом деле оно может быть вселенским.

Я схватился за ремни, врезавшиеся в грудь и живот, сделал пару глубоких вдохов. Гануш пошевелился. Петр утер со лба пот и наконец-то переключил внимание на меня. Пылевые частицы, как летящая из-под бензопилы деревянная стружка, волнами прокатывались мимо нас, заливали стекло смотрового иллюминатора. Контакт происходил беззвучно, но «Ян Гус 1» тем не менее вибрировал. Траектория корабля отклонялась то влево, то вправо, то вверх, то вниз, жгущий топливо двигатель пытался сопротивляться хаотичному воздействию Чопры. Петр велел мне заглушить двигатели, я подчинился, и теперь мы просто скользили вместе с пылевыми частицами вокруг плотного ядра. На Земле толпа на Петршинском холме поднимала «Старопрамен» и скандировала старинную поговорку: «Золотые чешские руки!» Я приветствовал их сентиментальность. Это пиво было поднято за меня.

Как отнесся бы к этой встрече Ян Гус? Принял бы как подтверждение всесилия своего божества? Мне хотелось думать, что его блестящий ум увидел бы в ней знак сложности Вселенной, ключ к пониманию того, что определение божества выходит за рамки абстрактных определений Писания.

– Вот мы здесь, – сказал бы я Гусу, – мы, единственные человеческие существа. Всякий раз, углубляясь в мысли, время или пространство (разве это не одно и то же, учитель?), мы обмениваемся с твоим Богом крепким рукопожатием. Ты сделал это, а теперь и я тоже, даже если мой Бог – микроскоп.

Я пробежался пальцами по панели и активировал «Ферду», сборщика пыли. На дисплее контроля отобразилось, как фильтр выскользнул из защитного корпуса и начал собирать частицы. Нет, брюхо моего корабля голодным не останется. Сканеры «Ферды» уже показывали структуру собранных кристаллов. Они втягивали частицы, как жадно лакающая собака.

– Ядро втягивает вас внутрь, – сказал Петр. – У него, похоже, есть своя умеренная гравитация. Как ты там себя чувствуешь?

– Все отлично. Сколько времени остается прежде, чем я достигну ядра?

– В таком темпе – примерно двадцать минут. Собирай образцы еще минут десять, а потом активируй тяговый двигатель и вырывайся оттуда. Стабилизируем траекторию твоего возвращения на Землю по ходу. После этого будешь прикладывать свои золотые чешские руки в лаборатории.

– Принято.

Оглянувшись, я вдруг понял, что Гануш исчез. Я больше не чувствовал висками его присутствия. По кораблю эхом разносился скрежет, как наждаком по металлу. Я прислушался, пытаясь определить источник, но казалось, безжалостный грохот звучит отовсюду. Скорость корабля быстро увеличивалась. Похоже, ядро было уже слишком близко. Твердое, как камень. Непроницаемое.

Надо мной замигали светильники, а вместе с ними и Панель. Мои плечи обдал поток холодного воздуха.

– Что-то странное с твоим источником питания, – сказал Петр.

Скрежет сменился непрерывным шипением. Свет мигал с более продолжительными интервалами. Корабль теперь не просто дрожал – его трясло и швыряло взад и вперед, а лиловая пыль, шаркавшая об иллюминаторы, стала такой густой, что я больше не видел Венеру.

– Скорость растет, – сказал Петр, голос у него дрогнул.

Он подергал себя за бороду, выдрав несколько волосков.

На лице стоявшего с ним рядом сенатора Тумы застыла бессмысленная улыбка, а бокал с шампанским теперь опустел. Все, разинув рты, таращились на экраны.

Надо мной разрывались светильники, крошечные осколки звякали о защитный пластик, не дававший им расплываться по всей каюте. Загорелись синие аварийные лампы, запитанные от запасного генератора, отделенного от цепи, тот же генератор включил Панель. Нежная музыка «Русалки» сменилась резким аварийным звоном. Я сосредоточился на мыслях о Гануше, надеясь, что он вернется.

– Якуб, не работает центральный процессор. Визуальная диагностика?

Я отстегнулся от кресла и направился к коридорам, испытывая облегчение от того, что теперь избавлен от жесткой вибрации. В невесомости все казалось нормальным. Я собрался заняться центральным процессором, но, уже покидая Гостиную, обнаружил на мелкой сетке воздушного фильтра несколько пурпурных крупинок. Я рванул обратно, к Панели.

– Пыль проникла в корабль, – сообщил я Петру.

– Что? Вот черт, – отозвался он.

Спустя секунду видеопоток на IMAX-экране Петршинского холма иссяк, оставив оцепеневшую толпу зевак щуриться под жесткими огнями стадионных светильников. Агенты секретной службы выводили политиков и журналистов из ЦУПа, Петр выкрикивал приказания инженерам.

– Ясно, принято. Запускай тяговые двигатели. Выбирайся оттуда немедленно.

Я проверил уровни коллекторов «Ферды». Заполнено всего около шести процентов – явно недостаточно.

– Еще минуту, – сказал я. – Всего минуту.

– Эта пыль пронизывает твой корабль, Якуб. Электрическая сеть уже разъедена. Уходи оттуда. Я бы взял контроль управлением на себя, если бы он до сих пор работал.

– Мне нужна только одна минута, – ответил я.

– Делай, что тебе сказано. Включение двигателя через три…

– Я провел здесь четыре долбаных месяца, – сказал я. – У меня воспалился зуб, и жена ушла, а теперь и он тоже. Еще минуту.

– Кто это «он»?

– Просто дай мне немного времени, Петр.

Я снял наушники. Немного времени. Я надеялся, что эта минута прибавит мне мудрости. Я пойму что-то новое о Вселенной или о себе. Может, я поверил Ганушу в том, что Чопра есть ключ к началу всего. Может, я рвусь к смерти. Тогда посмотрим, вокруг чего столько шума.

Миновала минута, мудрость не появилась. Через тридцать секунд синие аварийные огни угасли, и Гостиная погрузилась во тьму, как и Панель.

Пока «Ян Гус 1» работал, я и не замечал, как сильно он шумит. Без гула фильтров, кондиционеров и мониторов я слышал только безостановочный скрежет. Пурпурная фосфоресценция давала ничтожно мало света. Я услышал тихий голос и поискал у стола наушники.

– …вещание, «Ян Гус 1», отзовись…

– Петр? – позвал я.

– Якуб. Я тебя не вижу. Ответь.

Вибрация прекратилась. Панорама ядра закрывала мне весь обзор. Оно было так близко, что казалось, можно дотронуться. Тот слой облака, где я сейчас оказался, был свободен от пыли и не содержал никаких обломков, словно отверг все, кроме меня. Притяжение ядра прекратилось, и «Ян Гус1» неподвижно повис в этой сфере небытия.

– Я здесь, – сказал я, – но воздействие гравитации уменьшилось.

– Ни одна система на корабле не работает. Только связь.

Мне на щеку что-то упало. Я смахнул это пальцем и увидел, что его кончик окрасился пурпуром. Теперь меня окружали хлопья, падающие через расщелины в потолке.

– Петр, – позвал я.

– Да?

– Кажется, кислородная емкость отключена.

Я достал из ящика стола фонарик и двинулся по коридорам. Электронная дверная панель, ведущая в механический отсек, не работала, мне пришлось изо всех сил тянуть петли и толкать, чтобы открыть люк. Миновав пост управления двигателем, я вошел в кислородный отсек, где покоилось на полу трио массивных серых баллонов. Пока через резервуары, предназначенные для сепарации водорода и кислорода, шел электрический ток, они были, возможно, самой важной частью космического корабля. А теперь это три бесполезные емкости с водой, валяющиеся на брюхе, как готовые к закланию свиньи. Свежий кислород не поступал больше в мой мир, углекислый газ не отфильтровывался.

Я сообщил об этом Петру.

– Скажи мне, когда начнешь испытывать головокружение, – ответил он. – И тащи свою задницу к панели управления центральным процессором. Будем исправлять ситуацию. Надо тебя вытаскивать.

Его указания успокаивали. Кто-то взял на себя ответственность. Если Петр даст мне четкие инструкции, как действовать, все еще может наладиться. И не надо думать ни о чем другом.

Я отключил гарнитуру.

– Гануш! – звал я, двигаясь по коридорам. – Гануш!

Панель центрального процессора была холодной и темной. По команде Петра я снял крышку и проверил внутренние провода. Они оставались целыми и пугающе чистыми, как при сборке. Я разобрал пульт в поиске выгоревших плат и контактов. Все как надо. Я давал возможность Петру сказать это первым, но он молчал.

– Вероятно, разорвана проводка от солнечных панелей, – сказал я. – Или сами панели разрушены.

– Иди надевай скафандр, – велел Петр.

– Скафандр?

– Я не хочу, чтобы ты потерял сознание, когда упадет уровень кислорода. Надевай. А я должен… должен проинформировать руководство.

Связь прервалась.

Сначала я облачился в охлаждающий костюм, сложно устроенный комбинезон, для регуляции температуры тела гонявший воду через систему трубок. Сверху я натянул тяжелый массивный скафандр. Изнутри ощущался слабый запах хозяйственной лавки и жженого угля. На Земле десятки, может, сотни миллионов человек задыхались от волнения у телеэкранов и, охваченные тревогой из-за того, что же станет с их космонавтом, листали медийные блоги. Да, более чем вероятно, что мое путешествие на «Яне Гусе 1» захватило воображение всего человечества, далеко за пределами круга моих соотечественников, собравшихся на Петршинском холме и стонавших перед погасшим экраном. Шоу должно продолжаться, даже если его не видят.

Закрываясь в скафандре, тревоги я не испытывал – выживание требовало методичности. Я пристегивал ремни, размещал на спине систему жизнеобеспечения, закреплял шлем, жадно втягивая свежий кислород. Мои чувства восстанавливались, и теперь с правой стороны челюсти усиленно запульсировала зубная боль. Но когда скафандр был надет, оказалось, я не знаю, что делать дальше. Я светил фонариком в темные углы корабля и почти ожидал, что оттуда выползет паук-сенокосец.

Я добрался до спального отсека, сунул руку в ящик, порылся под бельем и тренировочными штанами. Достал коробку из-под сигар и опустил ее в карман скафандра. Это, скорее всего, конец, значит, нужно держать дедушку рядом. Я подумывал спрятаться в спальном мешке, как в плаще-невидимке, защищавшем меня по ночам от монстров, когда я был маленьким. Но не стал.

В системе жизнеобеспечения кислорода хватит на три часа, это время казалось мне вечностью. Столько всего можно сделать. За три часа можно объявить войну, уничтожить города, можно зачать будущих мировых лидеров, заразиться смертельной болезнью, можно обрести веру или утратить. Я вернулся на центральный пост и принялся дергать кабели и пинать неживые панели, с уголка моих губ на стекло шлема капала слюна. Наконец, я услышал голос, но не голос Петра.

– Якуб, – произнес сенатор Тума. – Ты меня слышишь?

– Да.

– Обращаюсь к тебе от имени президента и народа страны. Я снимаю с Петра эту неподъемную ношу. Я послал тебя с этой миссией, Якуб, и поэтому будет правильно, если именно я продолжу разговор.

– Кажется, вы спокойны, – сказал я.

– Не спокоен. Но, может быть, в моем голосе ты слышишь веру в твою миссию. В твою жертву. Ты сам еще веришь?

– Думаю, да. О великих целях трудно думать при декомпрессии. Вы же дайвер. Вам знакома эта дикая боль в легких.

Тума сообщил, что, судя по показаниям датчиков, переданным за несколько секунд до выхода из строя источника питания корабля, внутренняя проводка повреждена в двадцати местах, две из четырех солнечных панелей отключены. Пыль отрезала их как пилой.

– Понимаешь, о чем я? – заключил он.

Я отпустил кабели центрального процессора, и руки свободно повисли вдоль тела.

– Да.

Он сказал, что замена поврежденной проводки потребует примерно двадцать часов, у меня не было для этого ни кислорода, ни оборудования. Еще бо́льшие повреждения, возможно, возникли после полного отключения корабля. Связь могла выйти из строя в любую минуту – питающая ее автономная батарея тоже повреждена и протянет недолго.

– Ты понимаешь? – повторил он.

– Да, сенатор. Конечно, я понимаю.

Пустота в груди. Это странное ощущение, противоположность тревоге или страху, которые всегда были для меня тяжелы, как горячий асфальт. Теперь я стал живым мертвецом. Когда смерть так близка, тело с нетерпением ожидает вечного покоя, избавления от души. Это просто тело. Оно пульсирует, гонит кровь и отмеряет удары, заполняя один час за другим. Тело – труженик, а душа – угнетатель. «Свободу трудящимся», – услышал я голос отца. Я чуть не захихикал. Тума тихо вздохнул. «Немедленно прекрати психовать», – негромко говорил кто-то на заднем плане.

– Якуб. Мне очень и очень жаль.

– Сенатор. Что теперь происходит?

– Скажи, что ты сейчас чувствуешь, Якуб.

– Моя жена там, сенатор?

– Ее здесь нет, Якуб. Уверен, она думает о тебе. Она будет присутствовать, когда я объявлю тебя национальным героем. Она будет на учреждении праздника в твою честь и стипендий твоего имени для молодых ученых. – Его речь то и дело прерывалась эхом, скрежетом или случайными паузами. – Якуб, я позабочусь о том, чтобы люди не забыли твое имя в ближайшую тысячу лет. Скажи мне, что ты сейчас чувствуешь. Как будто я твой друг и ты рассказываешь мне сон, чтобы не забыть.

Голос Тумы звучал ужасающе ласково. Словно шелк, в который завернут камень. Мягкий тембр, способный крушить империи. Под который неплохо и умереть. Ну вот, это слово наконец вырвалось.

– Умереть, умереть, умереть, – шепотом повторил я.

Тума это проигнорировал.

Я переместился к смотровому иллюминатору. Перед пурпурным ядром парил мохнатый торс и обвисшие ноги. Словно верующий, опустившийся на колени у порога храма, умоляя позволить ему войти. Гануш оглянулся на меня, все тридцать четыре глаза сияли. И радужки не менялись от света фонарика.

– Это напоминает момент, когда я чуть не утонул, – сказал я. – Я смотрел сквозь мутную воду вверх и видел солнце. И думал о том, что тону, но все же эта звезда согревала меня и светила, сжигая себя, чтобы дать мне спастись. Сейчас мне кажется, что тогда солнце тоже выглядело пурпурным. Но кто знает…

– Отлично сказано, Якуб. Я расскажу это всем людям снаружи, всем, кто хочет тебя слышать.

– Скажите Ленке. Передайте ей – я счастлив, что тогда не утонул. Что остался жив и встретил ее на той площади.

– Иди в… спальный отсек. Я должен… дать… кое-что.

Сигнал стал настолько слабым, что я не разобрал все слова.

Я поплыл в спальный отсек, нажал на рычаг фонарика, посветил в углы, ожидая найти что-то новое.

– …сними… спальный… маленький крюк…

Я снял спальный мешок с петель и позволил ему уплыть. Сон мне отныне не нужен. На стене, как Тума и говорил, обнаружился маленький крюк, нелепый фрагмент дизайна. Я за него потянул. Из стены выскользнул ящичек размером с книгу.

– …раскуси… немедленно… – произнес Тума.

Я открыл коробку, и оттуда в невесомость выплыл прозрачный пакет с двумя черными таблетками и листок с напечатанным суровым предупреждением «Не употреблять без разрешения ЦУПа!»

Я рассмеялся преувеличенно громко, чтобы Тума точно услышал.

– Благодарю, сенатор. У меня есть способ получше.

Связь пропала. Я не знал, услышал ли Тума мои последние слова. За стенами спального отсека меня ждал Гануш, все его глаза обратились ко мне в предвкушении. Да, есть способ получше. Еще час я должен дышать чистым кислородом, чтобы удалить из тела весь азот. Я представил, как пузырьки газа внутри меня растворяются, словно таблетка соды в стакане воды. Через час я присоединюсь к Ганушу в дальнем космосе и предам прах деда Вселенной прежде, чем умру сам. Я поплыл на кухню, достал последнюю банку «Нутеллы» и тоже сунул в карман. Этот час будет долгим. Я ждал, думал о первых днях в космическом агентстве, о потере веса, постоянной жвачке, о боли.

Эти бледные воспоминания о подготовке к выходу в космос вызвали знакомую тошноту, словно ногтем по животу царапнули. Мое тело зажато в тяжелом водолазном костюме, рот забит кислородной смесью, тренировочный бассейн подсвечен голубыми лампами и воняет хлоркой. По периметру длиной в километр ходили люди и записывали в желтые блокноты мои результаты. Когда меня в первый раз вырвало, маска соскользнула, и желчь с арахисом выплеснулась в бассейн. Я вдохнул и тотчас же получил взамен литр грязной воды в глотку. Подъем напоминал скалолазание, мышцы и вены раздувались от крови, на поверхности играли тени.

Мы испробовали много способов – таблетки от тошноты, разные виды масок, расслабляющие упражнения, но все тренировки заканчивались одинаково. И не потому, что я боялся замкнутых пространств. У меня была уникальная разновидность клаустрофобии. Тренировочный бассейн не казался мне темным шкафом, он был как тысяча соединенных шкафов, без дверей и без выхода. Можно было плавать, плавать и плавать, в каждом метре ощущая то же молчание и одиночество, ту же покинутость. Я не мог с этим справиться. Или, может быть, просто был нездоров из-за физической нагрузки при дайвинге. Мы не знали точно. Наконец, после стремительной потери веса и ухудшения сердечной деятельности, подготовка к выходу в космос завершилась на неделю раньше. Мне сказали, что вероятность реального выхода в космос очень мала, и я с радостью это принял.

Я не мог понять, почему все еще боюсь этих бесконечных шкафов, пустоты снаружи, напоминающей о тех тренировочных бассейнах. Ведь там все должно кончиться. Никто больше не наблюдает, никто не подумает обо мне плохо. Близился мой конец, но тошнота отступать не желала.

Гануш прервал мои размышления.

– Скоро ты присоединишься ко мне, – сказал он.

– Похоже, ты прав.

– Твое племя тебя покинуло.

– Что-то вроде того.

– Не тревожься, тощий человек. У меня большой опыт. Мы с тобой вместе займемся исследованием Начала.

Я отбросил фонарь и поплыл к входу в шлюз, расположенному в конце Коридора 4. Я продвигался медленно, касаясь стен «Яна Гуса 1», запоминая их трещины, темные и неживые, испытывая вину, словно это я каким-то образом вытянул жизнь из доверенного мне космического корабля. Инкубатор, который четыре месяца нес меня, согревал, кормил, чистил и развлекал, теперь превратился в бесполезную оболочку. Излишне дорогой ящик. Но он привел меня к Чопре, и он не виновен в том, что сдался перед неведомой силой иных миров. Я закрыл за собой компрессионную дверь. И открыл люк во Вселенную.

Я вышел наружу, трос скользнул по борту корабля, а нефильтрованный вакуум окружил меня, как вода в ванне. Вдали силуэтом в пурпурной буре виднелся Гануш. Я не боялся ничего, кроме тишины. Скафандр был сконструирован так, что я не слышал шипения выделяющегося кислорода, и потому в ушах звучали лишь слабые вибрации легких и сердца. Шум мыслей в теории казался достаточным, однако в реальности успокоения не приносил. Без фонового шума кондиционеров, гула далеких двигателей, скрипов старых домов и урчания холодильников тишина небытия становилась реальной настолько, что мог обделаться любой самопровозглашенный нигилист.

Я подождал, пока не достигну конца троса, прежде чем отсоединиться от корабля, лишь ради того, чтобы показать космосу – я еще верю в свой призрачный шанс на спасение. Этот шанс, будь то чудесное возвращение к жизни «Яна Гуса 1» или прилет сверхсекретного американского дрона, который доставит меня домой, был астрономически низок, но все же был, а там, где есть шанс, оставалось и желание делать ставки. Наконец я отстегнул привязь и мог свободно плыть к Ганушу. Как и он, я теперь обломок, дрейфующий в космосе, пока, как и большинство из них, не встречу свой конец внутри черной дыры или горящего ядра солнца. Я мог проваливаться в темноту вечности и ни за что не цепляться.

Мое белье с максимальной впитывающей способностью увлажнилось. Прохладная вода успокаивала кожу. Хотелось пить. Я ощущал дискомфорт в желудке, но тошнота еще не пришла. А впереди вздымалась грозная дымка Венеры, кровь выступала из ее кратеров, и я порадовался, что не окажусь ближе. Над ней, как тихая, преданная луна, покоилось ядро Чопры. Повсюду вокруг бушевала песчаная буря, но то кольцо, по которому я продвигался к Ганушу, было пустотой вакуума. Проход по нему не слишком отличался от ночевки в просторном поле, вдали от городских огней – обширная тьма и огромное количество сверкающих мертвых звезд. Вот только подо мной не было ни твердой почвы, ни травы, ни навозных жуков, толкающих перед собой фекалии, как Сизиф.

Так просто прекратить здесь существование. Я не оставлю после себя плоти, от которой требовалось бы избавиться. Не будет ни похорон, ни тяжелых камней с щедрой ложью, написанной золотыми буквами. Мой труп исчезнет, сгорит в атмосфере Венеры и вызовет только короткую вспышку. А вместе с телом уйдет и все остальное – все ощущения, вся радость и все тревоги, все то, от чего я не мог очистить свой разум: люди, которых я любил, и завтраки вместо обедов, и вечерние коктейли на завтрак, и перемены погоды, и свежий шоколадный торт, и седина в волосах, воскресные кроссворды и фантастические фильмы, и страх перед финансовым кризисом, экологической катастрофой или гриппом, поименованным в честь очередного безобидного животного. Намного легче был бы танец со смертью, не будь она окружена хаосом цивилизации. Я добрался до Гануша.

– Тощий человек, – сказал он. – Я хочу потрогать пепел твоего предка.

Я нащупал в кармане коробку из-под сигар. Что ж, время пришло. Вселенная говорила вслух, ничто не могло быть яснее. Я вытащил коробку из кармана, открыл и заглянул внутрь шелкового мешка. Там покоился измельченный кальций костей, частички соли и магния, которые когда-то составляли тело моего деда, последние химические останки того, кто хозяйствовал, пил пиво и дрался с пылом славянского бога. Позади меня Гануш во все тридцать четыре глаза изучал прах.

– Можно мне? – спросил он.

– Да.

Он осторожно протянул через мое плечо лапу и погрузил внутрь мешка ее острый кончик.

– Магия огня, – сказал он. – Человеческое таинство, которое мне сложно понять. Как ты к этому относишься, тощий человек? Ты любишь огонь?

– Он освобождает нас от оков тела.

– Мы не рассматриваем наши тела как тюрьмы.

– Это тоже таинство, – сказал я.

Гануш убрал лапу. Я вывернул наизнанку мешочек и наблюдал, как бессмертный порошок выскользнул, частички рассыпались и полетели в разные стороны, образовав новую воображаемую галактику, первую, созданную человеком, и первую, созданную из человека. Могила, достойная Эмила Прохазки, возможно, последнего Великого человека Земли, и если бы дедушка присутствовал при рассеянии своих останков, он закурил бы сигарету, покачал головой и сказал: «Якуб, все это – глупость, надо было просто уложить меня в землю, чтобы червям было чем закусить». Но я-то знал, что он будет мне признателен, поймет мою потребность в величественном жесте. Достойное прощание. Какое место упокоения, купленное на Земле на мою зарплату героя, могло сравниться с тишиной и достоинством космоса? Крупинки праха плыли к пурпурному ядру, пока не исчезли.

– Это и есть Начало, – сказал я Ганушу.

– Да, я знаю, – ответил он. – Может быть, до этого было и другое Начало, а может, и нет.

– Мы направляемся туда?

– Да. Но сначала задай вопрос, который у тебя на уме.

– «Русалка». Ты можешь ее найти?

Гануш прикрыл глаза, и тихая музыка оперы зазвучала в моей голове. Запись время от времени прерывалась случайными голосами, обрывками поп-музыки, низкими голосами темных демонов, вздохами совокупляющихся любовников, сиренами, писком тонового набора, но Гануш сохранял звучание записи достаточно чистым, чтобы унять мою тошноту и дать мне покой, который я чувствовал воскресным утром, на мягкой постели, с задернутыми занавесками.

– Какая она, ваша смерть? – спросил я.

– Рано или поздно всех поглощают смертоносные горомпеды. Они уже явились за мной.

Он поднял ногу. В месте ее соединения с туловищем обнаружились огромные прозрачные волдыри, явно болезненные и чужеродные. Пузыри наполняла желтая фосфоресцирующая жидкость, и в ней плавали тучи чего-то вроде клещей, с идеальной синхронностью перемещаясь из стороны в сторону. Должно быть, их там были тысячи. Один волдырь лопнул, и жидкость растеклась по животу Гануша, а мелкие твари рассыпались по его порам.

– Совсем скоро, – продолжил он, – они ослабят меня, чтобы поглотить мою плоть. Но я им не дамся. Я уйду в Начало вместе с тобой, тощий человек. Там смерти нас не достать.

– Значит, ты умираешь?

– Да. И уже давно.

– Гануш. Тебе больно?

– Я его ощущаю, твой страх. И не решаюсь уйти. О, если бы об этом узнали наши Старейшины, они сразили бы меня копьями шаронгу. Бояться истины! Богохульство! Увы, именно страх я нашел среди землян.

– Страха больше нет.

Я видел себя мальчиком в тесном костюме, мой крысиный хвостик отстрижен по этому случаю, я сижу в красном кресле Государственной оперы, поглощаю тайком принесенные бабушкой мятные леденцы. Через три года после смерти родителей и вскоре после нашего переезда в Прагу, в мамин день рождения, мы пришли смотреть оперу, и рядом с нами для мамы выкуплено пустое кресло. Я безнадежно влюблен в Русалку, красавицу с буйной гривой, в одежде приглушенных лесных тонов. Она – нимфа воды, полюбившая принца, и с радостью пьет зелье ведьмы, чтобы стать человеком и привлечь любимого.

Принц забирает Русалку в свой замок, но, как я и ожидал, этот отморозок с квадратной челюстью ее предает, бросает мою Русалку ради чужеземной принцессы. Мне хочется, чтобы опера никогда не кончалась, я ею захвачен и утираю сопли с верхней губы. В третьем акте кажется, что все пропало, и голоса лесных духов хором поют Русалке печальные песни. Она покинута принцем и теперь навсегда обречена заманивать юношей в озеро и позволять им пользоваться ее телом, а после топит их и прячет души в фарфоровых чашах. Я жажду прыгнуть на сцену, спасти ее, увести с собой ее тоскующий призрак, захваченный в капкан озера из папье-маше и игрушечного бассейна. И в будущем только одну женщину я буду любить столь же сильно, как Русалку.

– Да, тощий человек. Я вместе с тобой это чувствую.

Сквозь эхо, сквозь темноту скачет принц, возвращается за Русалкой, он понял, что не может без нее жить. Зовет ее, и она появляется. Он просит о поцелуе, зная, что прикосновение Русалки будет стоить ему души. Любовники целуются, и принц замертво падает на сцену. Потом из пруда выходит отец Русалки, чудовищный водяной, и громким ревом объявляет: «Все жертвы напрасны».

Его слова пропел Гануш. И я впервые в жизни понял их смысл, как и то, что они исходили изо рта инопланетного существа.

– Еще не конец, – сказал Гануш.

– Да.

Русалка плачет от счастья, она познала человеческую любовь. Она берет душу принца и, вместо того чтобы поместить ее в чашу и добавить в коллекцию своего отца, отпускает пленную душу к Богу и позволяет ей подняться на небеса. Теперь любовники разлучены, но оба свободны. В детстве я думал, что это плохой конец. Принц мертв, неважно, на небесах или нет, Русалка осталась одна с отцом-водяным и хором плаксивых лесных призраков. Казалось, любовь не стоила таких бед, особенно в конце, где любовники разлучаются. Однако теперь, в последний раз слушая «Русалку» в космосе, я понял, что водяной был не прав. И все было не напрасно – и я, и Гануш, и Ленка, и космическое агентство, стремление человечества заглянуть за грань, вверх, вперед. И атомы, составляющие планеты, строение тел, течение времени и продолжение жизни, и смерть. Ничто не напрасно.

Я посмотрел вперед, на ядро. В конце концов, что-то в этом есть. Возможно, моя смерть будет значить больше, чем значила моя жизнь. Я более ничего не мог предложить Вселенной. Был эгоистичным мужем. Не произвел на свет гения, не выстроил мир во всем мире и не накормил голодных. Возможно, я просто из тех, кто должен умереть, чтобы сделать в жизни хоть что-нибудь.

– А это неплохое место, чтобы покончить со всем, – сказал я.

Я вдруг обнаружил, что по неизвестной причине гадаю, где сейчас Человек-Башмак, что с ним стало. Вспомнит ли он меня, читая статью в газете: «Наш астронавт погиб за свою страну, тело осталось в космосе». Отбросит газету, поймет, что нет больше «маленького космонавта». И, может быть, наконец-то выбросит тот мерзкий старый башмак в мусорное ведро, туда, где ему и место, где он будет гнить в куче подобных ему бессмысленных артефактов истории. Мой мозг наводнили жестокие образы.

Я увидел Человека-Башмака в моей спальне, его язык скользит по легкому пушку на животе Ленки, он нежно раздвигает пальцами ее бедра. Тем временем его железный башмак, до блеска начищенный, стоит на столе в гостиной. Человек-Башмак переворачивает Ленку, и та, подчиняясь ему, глядит прямо на меня и заглушает крики подушкой, еще хранящей запах моей слюны и волос. С годами волосы Человека-Башмака не поредели, но он отрастил густую черную бороду, и из нее на наши кремовые простыни сочится темная, как нефть, жидкость – чернила, кровь или просто какое-то жидкое зло.

Когда потрясенная силой подаренного чужаком всепоглощающего оргазма Ленка засыпает, тот человек глядит на меня, безмолвного наблюдателя, и наливает себе стакан дымящегося молока. Он пьет, молоко приобретает цвет лакрицы, я жду, когда чернила проникнут в кровь, отравят сердце и разорвут его в клочья. Он ставит пустой стакан, возвращается в постель. Ленка обхватывает его бедрами.

Быть может, Человек-Башмак больше не существует. Или теперь, когда прервется род моего отца, Человек-Башмак тоже упадет замертво и исчезнет, как только я умру.

Я открыл панель на запястье и проверил датчик уровня кислорода. Его стрелки подрагивали, совсем как на дедушкиных часах, когда он курил сигарету. При хорошем раскладе мне осталось жить сорок две минуты.

Гануш протянул мне лапу. Я взял ее. И мы вместе вошли в ядро облака Чопра.

Пражская весна

Невозможно точно сказать, когда легкие моего деда начали разрушаться, но бабушка клянется, что его последний вдох случился между двадцать седьмой и двадцать восьмой секундой шестнадцатой минуты третьего часа утра второго дня последней недели весны. Я приехал на выходные, сменив обеды из KFC и вонь неработающей канализации в общежитии на бабушкины взбитые подушки и запеканку из лапши с салом и ветчиной.

Бабушка будит меня, я врываюсь в их спальню и вижу корчащегося деда, его голова лежит на коленях у бабушки. Она просит принести воды. Я никак не могу вспомнить, где стаканы, как открыть кран, как его закрыть, как идти, по очереди переставляя ноги, как открыть дверь, и вот я снова стою в их спальне со стаканом в руках, не понимая, как я туда попал, а мой дед мертв. Я так и стою, пока в квартиру не приходят незнакомые люди в форме и бабушка не забирает у меня стакан.

Через неделю я еду в Прагу поездом «В» и мечтаю о сэндвиче, который видел в рекламе. Запах утреннего дыхания и подмышек пригородных пассажиров напоминает испорченную колбасу. По крайней мере, я сижу, хоть и виновато: рядом стоит пожилая женщина, дрожащей рукой поправляя завиток седых волос. Наконец наступила весна, и цветущие деревья окутали город белым и красным, но весна погружает Прагу в состояние всеобщей сексуальной неудовлетворенности – молодые мужчины и женщины, горожане и туристы превращаются в минималистов в том, что касается гардероба, и похотливо пожирают друг друга глазами в автобусах, магазинах и на улицах.

Мы – средоточие загорелых животов, мускулистых рук, полных губ, сжимающих сигареты, посреди потеющих стариков с сумками-тележками и пузатых любителей пива, затянутых в костюмы, этих апостолов капитализма, погрузивших чисто выбритые подбородки в разделы бизнес-новостей своих газет. Я задумался, к какой из групп принадлежу. Могу ли я быть с юными гедонистами, превращающими Прагу в детскую площадку Старого Света? Или цель моей поездки, научный департамент Карлова университета, определяет меня в другую ужасающую группу – взрослых, тех, кто встает по утрам и точно знает, каким будет их день, тех, кто работает, вежливо ожидая своей очереди в могилу?

Мое тело молодо, но сегодня я чувствую себя старым. Слишком старым, чтобы быть исключением. Последнюю неделю я слушал, как бабушка плачет под оглушительные вопли телевизора – Чака Норриса в «Крутом Уокере» дублировал актер, некогда бывший ярым партийцем. Всю эту неделю я кипятил воду, заваривал чай и бесконечно извинялся перед бабушкой неведомо за что.

Трудно понять, зачем мы собрались в той жестяной машине, несущей нас в какие-то выбранные нами места. Трудно понять, зачем мы здесь, пока мы еще здесь. Хотел бы я ухватить суть этих мыслей и передать ее старой женщине с кудрявыми волосами, которая видела, как день за днем разворачивается история, и должна много знать о горе и о том, как молить богов послать знак.

Я приезжаю в научный департамент университета и вхожу в кабинет профессора Бивоя. Перед тем как опустить рюкзак, я проверяю, на месте ли коробка из-под сигар. Профессор Бивой сидит за своим столом и по-кроличьи ест яблоко, срезая передними зубами маленькие кусочки. Я никогда не ухожу на обед, поскольку обожаю наблюдать за тем, как он ест. Меня восхищает, с какой щедростью этот почти шестидесятилетний человек демонстрирует детские черты.

Он смотрит на меня, в усах застряла яблочная кожура.

– А, это ты. Если честно, не знаю, что и сказать.

Я вынимаю коробку из рюкзака. Перед тем как отправиться на Кубу в качестве представителя партии, демонстрировать солидарность Чехословакии с борьбой Кастро против империализма, отец спросил деда, какой самый экзотический подарок он может себе представить. «Кубинскую обезьяну, – сразу выдал дед. – Устроим ее на работу в правительство». Отец не засмеялся. «Ладно, попроси у бородатого психа немного сигар» было воспринято гораздо лучше. Дед курил сигары, когда кормил кур и резал свиней. А еще брал их с собой в пивную и дымил в лицо соперникам по покеру. Когда содержимое закончилось, он держал коробку под кроватью, и я пару раз заставал его нюхающим пустоту у нее внутри.

Мы с бабушкой не могли позволить себе урну, и коробка показалась самым лучшим вариантом для размещения дедушки. На время.

– Он там, – говорю я. – Я трогал его прошлой ночью. Мягче, чем пепел от костра.

– Ты можешь взять выходной, если хочешь.

– Мне нечем заняться.

Мой стол, намного скромнее, чем у профессора Бивоя, завален непрочитанными журналами по астрофизике, в основном на английском. По вторникам я просматриваю их и выписываю все, что может относиться к нашим исследованиям космической пыли. У меня уже десяток альбомов заполнен данными, вырезанными фотографиями, графиками. Я коплю все подряд, важное и неважное, и по вечерам мне нравится думать о том, что я собрал самую полную коллекцию такого рода в Европе, а то и в мире.

По средам и четвергам я каталогизирую образцы космической пыли, присланные нам европейскими университетами, частными коллекционерами и несколькими компаниями, нанятыми на скромный бюджет нашего отдела. Я распаковываю образцы и помещаю в предметные стекла, пока профессор Бивой водружает свою внушительную корму на крошечный лабораторный стул и собирает инструменты. Частенько он приглашает меня заглянуть в микроскоп, но трогать не разрешает. Говорит, что когда-нибудь я заменю его в этом кресле, но не раньше, чем его настигнет смерть или деменция.

По пятницам профессор Бивой вынимает бутылку сливовицы и наливает две рюмки, откидывается в скрипучем кресле, оттягивает врезающиеся в мягкий академический живот подтяжки и громко фантазирует о том, как мы водрузим нашу будущую Нобелевку на полку ручной работы, которую закажем у австрийского столяра.

Профессор Бивой – один из самых уважаемых экспертов в области, где я хочу когда-нибудь стать королем, но я бы не назвал его образцом для подражания. Работа затмила в его жизни буквально все, и его душевный покой зависит лишь от успеха либо неудач в науке, поле еще более непредсказуемом, чем настроение олимпийских богов. Его пожизненная одержимость космической пылью нерушима. Профессор Бивой убежден, что найдет в ней новую жизнь, органическую материю, принесенную в результате распада далеких звезд, метеоритов и комет.

Вся его жизнь крутится вокруг этих журналов на моем столе, публикаций в них и поездок на конференции, где коллеги угостят выпивкой, а какой-нибудь особо впечатлительный стажер – мальчик, девочка, все равно, он не привередливый – отсосет ему в туалете, потому что его жена «больше этого не делает». День за днем профессор Бивой прячется в своем кабинете, пускает ветры и ест сэндвичи со шницелем, и верное кресло проседает все сильнее под весом его неряшливости. Он читает, делает заметки, впечатывает свои находки в древний документ на пыльном «Макинтоше» с треснутым экраном.

Дважды в день он тяжело вваливается в аудиторию этажом выше и рассказывает будущим магистрам и докторам о галактиках и моделях вращения – дань, которую он должен платить, чтобы сохранять свой кабинет и «Макинтош». Профессор Бивой убежден, что не умрет, пока не найдет инопланетные клетки жизни среди пылинок, которые мы изучаем. Его гений скромен и методичен. Он не возражает против темноты и затхлого воздуха в кабинете, против гула старого компьютера. Возвращаясь домой с работы, он отдыхает, снова работая, а в редкие моменты интеллектуального безделья смотрит канал «Дискавери». Он из тех редких людей, которых всю жизнь поддерживает трудовая дисциплина. Больше ему ничего не требуется. Вот что я о нем знаю.

В худшем случае я надеюсь присутствовать, когда (или если) профессор Бивой совершит свой прорыв. Верный ассистент, который сумеет воспользоваться успехом, чтобы начать собственную блестящую карьеру. В лучшем случае воплощу древнее клише об ученике, превзошедшем учителя, и сам совершу открытия, которые не дались ему. Но эти дни в его кабинете – ключ к нужному мне будущему. Я согласился на эту работу не за убогую стипендию и не ради удовольствия оценивать работы первокурсников, от которых тошнит профессора, а потому, что, как и профессор Бивой, хотел, чтобы моя одержимость частицами Вселенной – крошечными ключами к происхождению Всего – стала делом моей жизни.

– Он был хорошим, твой дед? – спрашивает профессор Бивой.

– Да.

– Он гордился?

– Мной?

– Нет, вообще.

– Он гордился тем, что любил пятьдесят лет одну женщину. Гордился, что работал руками. И готовил обалденное кроличье рагу.

Профессор Бивой открывает ящик со сливовицей. Я ожидаю увидеть обычную синюю этикетку, но он достает анонимную бутылку с желтой жидкостью. На поверхности плавают маленькие черные частицы.

– У меня домик в Паке, – говорит он. – Это маленькое село в горах. Я езжу туда, когда могу. Там живет человек без зубов, который держит кур в гостиной. И делает на заднем дворе это яблочное бренди из гнилых яблок, которые падают к нему на участок. Он раздает его соседям каждое лето. Вообще-то, они превратили это все в праздник наступающей осени. Люди жарят картошку и колбасу и надираются этим пойлом до одурения.

– Я не знал, что у вас бывает отпуск. Вы всегда здесь.

– Выходные предназначены для свободы и хаоса. Ты ничего не знаешь о моих выходных, Якуб. Тебе видна только моя рабочая рутина. Академическая скука.

Я глотаю жидкость и чувствую, как в носу тают сопли. Бренди похоже на тоник, смешанный с уксусом и грязью. Я протягиваю стакан за добавкой.

– Несколько лет назад я ездил на весенний праздник, – говорит профессор Бивой. – Я видел звезды, росу на траве и чувствовал непреодолимое желание снять ботинки. Незнакомая женщина поцеловала меня в щеку. Я рассказываю тебе об этом, потому что, мне кажется, зная тех людей, я знаю и твоего деда. Людей с другими представлениями о честолюбии. Построить дом своими руками, жить за счет простых вещей. Они заставили меня понять, что мои амбиции – это рак, убивавший меня с самого рождения. Ты хочешь, чтобы твое имя стало известным, Якуб? Я хотел. Я хотел, чтобы его произносили в учебных аудиториях после моей смерти. Бо́льшую часть жизни я прожил несчастным ради того, чтобы какой-нибудь профессор мог написать на доске мое имя и наказывать студентов за то, что они его не помнят. Подумать только.

Он выпивает. И снова. И снова. От спиртного его дыхание пахнет кислятиной.

– Ладно, я просто ворчу. Твой дед был счастливым человеком, Якуб, я это знаю. Я никогда не рассказывал тебе о своих отношениях с президентом Гавелом. Хочешь послушать?

– Гавел? Вы его знали?

– Знал. Мы вращались в одних и тех же диссидентских кругах в то время, когда за всеми следила тайная полиция, и нам ничего не оставалось, кроме как держаться друг друга. Гавел, писатель до мозга костей, никогда не был счастливее, чем скрываясь в своем деревенском доме, где мог печатать с утра до ночи, забыв о людях и мировых проблемах. Но он не мог ничего с собой поделать, он хотел сделать мир лучше, связался с «Хартией»[4], написал письма не тем людям, и так арест превратил его в лицо врагов режима. Он был так несчастен из-за этого, Якуб. Он не хотел быть в центре внимания. Но мы таки получили свой счастливый конец. Мы свергли партию, избрали его и… Я нечасто говорю такое, Якуб, пожалуйста, пусть это останется между нами, ведь я могу доверять своему ассистенту, да? Я должен был стать частью его правительства. Должен был стать политиком, помогать строить с нуля демократическую Чехословакию. Мы явились в Пражский замок после новогодней вечеринки, с дикого похмелья, и нам пришлось звонить, чтобы попасть внутрь, ведь ни у кого даже не было ключей.

И внутри, Якуб, внутри – и это не вошло в историю – Гавел побледнел как покойник и сел на пол посреди этих бесконечных коридоров. Пятнадцать миллионов человек ожидали его слов о том, что будет дальше, и он понимал, что больше никогда не сможет сидеть и печатать в своем деревенском доме. Он стал известным, стал лицом нации, и больше никогда не будет отдыха, мира, комфорта. Каждое его движение, каждое решение, от завтрака и любимых сигарет до внешней политики, разберут на части, склеят заново и снова разберут. Я немедленно подал в отставку и с тех пор сижу в этом кабинете. В моем личном замке, подходящем для моих личных нужд.

Он смеется, и, похоже, искренне.

– И вы здесь счастливы.

– Я люблю науку. И никогда по-настоящему не любил ничего другого. Зачем притворяться? Вацлав Гавел лишился своей пишущей машинки, но я не позволю отобрать у меня микроскоп.

– Я хочу заниматься серьезным делом, – говорю я, – чем-то осязаемым, как великие первооткрыватели. Тесла, Нильс Бор, Солк. Никто больше не запоминает имена людей, создающих облик будущего. Кто открыл, что расширение Вселенной ускоряется? Можно весь день спрашивать прохожих на улицах, никто не назовет имена.

– Но почему нужно заниматься серьезным делом такой ценой? Я выбрал тихую жизнь. Мне нравится быть известным только в своей области, и нигде больше. Так у меня есть цель, в которую я верю, и при этом мне не требуется постоянно помнить о своем имидже, о том, как видит меня общество. Никого не волнует, что я толстый или не плачу налоги. Это не единственно верный образ жизни, но для меня он честный. Для меня это верный выбор. Приносить пользу миру можно и не попадая на страницы газет. Политики, кинозвезды… Знаешь, я все жду, когда кто-то скажет: «Что за люди эти чехи! Всего десять миллионов, и посмотрите, как они изменили мир». Не потому, что у нас красивые модели или талантливые футболисты, а потому, что мы на самом деле продвинули цивилизацию вперед в том смысле, который не интересует папарацци. Умоляю тебя, отвлекись от известности. Думаешь, Теслу интересовало, успели его сфотографировать или нет? Думай о том, полезен ли ты хоть кому-то по-настоящему.

Он говорит мрачно, но тихо, непривычно для этого громогласного человека. Я думаю, что тому виной бренди, и благодаря бренди едва не рассказываю ему об отце, проклятии моей семьи, моем желании стать олицетворением добра для всех и очистить репутацию нашей семьи. Неделю назад три человека в униформе унесли из квартиры тело моего деда, и бабушка забрала у меня из рук стакан с водой. Она спросила, годится ли на ужин картошка со сметаной. Я должен стать кем-то. С этими словами я лег спать и пробудился от приятных снов. Не знаю, в чем разница между полным провалом и тем, чтобы разрушить свою жизнь амбициями, о которых предупреждал профессор Бивой. Правда ли Гавел был несчастен под конец жизни? Он изменил столько судеб. Некоторые ненавидели его, но большинство боготворило. Должно же быть в этом какое-то счастье.

– Тесла, – бормочет профессор Бивой, – никогда не занимался сексом и толком не спал по ночам. Вот уж образец для подражания.

Он смотрит в свой стакан, и скоро глаза его закрываются.

Я возвращаюсь за свой стол и изучаю свежие журналы, пытаясь отвлечься от мыслей о том, чем я отличаюсь от профессора Бивоя. Полезен ли он хоть кому-нибудь? Лектор с болезненной страстью к еде. Его тяга к собственному комфорту мудра или эгоистична, или ее вообще невозможно отнести к какой-то категории? Я вспомнил фотографии диссидентских времен. Длинноволосые бунтовщики, глаголом жгущие сердца людей, меняющие ход истории днем и пьющие, трахающиеся и танцующие по ночам.

Избитые, допрошенные, арестованные, живые, такие чертовски живые каждый божий день, что, пожалуй, высмеяли бы меня за прославление борьбы. И вот он, Бивой, сидит на стуле, который вот-вот сломается под его растущим весом. Тяжело дышит ртом, готовясь захрапеть. Выбор между тем, остаться ли человеком с тех фото или стать нынешним профессором Бивоем, кажется очевидным. Жалеет ли он о своем выборе, оплакивает ли его в ванной? Он мог бы уже стать президентом. А может, он сделал именно то, что был должен. Держался маленьких удовольствий и ежедневной рабочей рутины.

В четыре пополудни он, пошатываясь, выходит из кабинета и шепчет, что ему надо отлить и поехать поспать. Попутно он выключает свет, будто забыв, что я еще здесь. Я делаю еще глоток из его бутылки, и огонь бренди приносит мне идею. В ящике с выпивкой я нахожу две полные бутылки сливовицы и неочищенный самогон. Открываю мини-холодильник – место, запретное для всех, кроме профессора Бивоя. Там покоятся три завернутых в фольгу сэндвича со шницелем и соленым огурцом, батон салями и брусок сыра с плесенью – Бивою этого хватило бы на два перекуса. Я беру все это и вместе с бутылками сую в сумку. Больше никакой картошки и сметаны. Сегодня бабушка поест по-королевски.

Я выхожу наружу, чувствуя внезапную потребность узнать свой город, приложить ухо к его груди. Быть с людьми в том месте, где они вынуждены скапливаться против собственной воли, проклятье всех больших городов. В том месте, где противоречия города сливаются и создают совершенно новую биосферу, в которой мы обретаем доселе неведомые навыки выживания. Я сажусь на метро до Вацлавской площади.

Горелые сосиски, кондиционированная вонь тканей из магазинов одежды, выхлоп полицейской машины, кислый запах подгузников малышей из дизайнерских колясок, уличные вафли с сальмонеллезными сливками, пролитое на древнюю мостовую виски, кофе, распакованные газеты в табачных киосках, дымок марихуаны в одном из окон над магазином Gap, оставленные втихаря собачьи какашки, капающее с велосипедных цепей масло. Очиститель, стекающий со свежевымытых офисных окон, легкий весенний ветерок, с трудом пробирающийся сквозь ряды зданий, окружающих площадь, – эту какофонию запахов каждый пражский ребенок впитывает с колыбели, и, объединенные этим врожденным знанием, мы зовем ее просто Вацлавак.

Я понимаю, что не был тут почти год. Антитела обонятельной системы сражаются с вторжением смога. Я задерживаю дыхание. Все вокруг воплощает наш забег к капитализму. От времен советского правления мало что осталось. Внимание привлекает главным образом статуя святого Вацлава девятнадцатого века, зеленый открыточный герой с суровым лицом устало парит над толпой на своем верном коне, чьи великолепные бедра и зад щедро облеплены голубиным пометом.

Вокруг постамента собрались равнодушные к истории французские подростки, копаются в своих телефонах и свистят проходящим женщинам. Ларьки с уличной едой предлагают хот-доги, бургеры и нелегальное спиртное с внушительной наценкой, наживая состояние на туристах, горящих желанием прикоснуться к алкогольным традициям Праги. Продажа спиртного позволяет уличным торговцам конкурировать с иноземными «Макдоналдсом», KFC и «Сабвеем», соблазняющими толпу сладким дыханием кондиционированного воздуха, бесплатными туалетами и горячей едой, накачанной химическим удовольствием.

И туристам, и местным приходится каждый день выбирать между наркотическим удовольствием от шкворчащего жира и единения с Западом, предлагаемым этими гигантами под неоновыми вывесками, и старомодной экзотикой слегка подгоревших сосисок от человека, который не тратит лишних слов и не предлагает оценить качество услуг.

Я подхожу к одному из торговцев, бледному мужчине с честными черными усами, и спрашиваю, есть ли у него виски.

Будто не замечая меня, он извлекает из глубин тележки черный пластиковый стаканчик.

– Стовосмисят, – говорит он.

Я отдаю деньги и заказываю сосиску с хреном и острой горчицей.

Такова Вацлавская площадь почти через тринадцать лет после революции. Место, где мы вновь обрели нацию. Где чешское Сопротивление начало атаку на фашистов, строило баррикады и бежало на немецких солдат, вырывая оружие из их рук, когда танки советских освободителей были еще бесконечно далеко. Где в 1989 году звенели ключами люди[5], в то время как безголовое тело поставленного Советами правительства умоляло Москву приказать своим танкам стрелять, Христа ради, перестреляйте этих людей, пока они не установили демократию.

Брусчатка мостовой и скошенные крыши, когда-то видевшие революционные толпы, пули и раскалываемые полицейскими дубинками головы, теперь придают исторический колорит шопингу. Магазины одежды, кафе, стрип-клубы. Промоутеры перед сверкающими входами раздают флаеры с фотографиями девушек и скидками в «счастливые часы». Еще только половина пятого, а эти бойцы греха уже в окопах, и подбородки их воняют водкой со вчерашней ночи.

Я пью виски и думаю, не стала ли площадь какой-то бесцветной, несмотря на неоновые огни, не зреет ли она для очередных исторических событий. Будем ли мы когда-нибудь снова маршировать по этой брусчатке единой нацией, сражаясь с очередной угрозой бьющемуся сердцу Европы, или эта новая Прага превратится в торговый центр с великолепной архитектурой?

Моя сосиска готова, я заказываю еще виски.

И улавливаю запах духов.

– Водку и сосиску, – говорит женщина.

Торговец отказывает ей.

Я поворачиваюсь. Короткие темные волосы, тонкие губы подчеркнуты, но не увеличены ярко-красной помадой. Серое платье плотно облегает бедра. Она маленькая, очень маленькая, но не носит каблуков, чтобы казаться выше, и ни капли не тушуется перед огромным мужиком напротив. Вообще-то, она даже слегка задирает подбородок и смотрит торговцу прямо в глаза, будто ей нечего стесняться, и, если на то пошло, это он должен быть пониже, чтобы сравняться с ней. Похоже, ее не трогает хаос и враждебность площади, прямо как одну из хмурых статуй святых и воинов, стоящих здесь, с тех пор как Прага была всего лишь торговым селением. Она пробуждает любовь. Я немедленно начинаю желать ей добра.

– Почему это? – спрашивает она.

– Ни сосисок, ни спиртного. Он забрал все подчистую, – отвечает торговец.

Она оглядывает меня и свидетельства моих преступлений – тарелку с сосисками в левой руке и наполненный стаканчик в правой.

– Везет мне, как утопленнику, – говорит она.

Я протягиваю к ней обе руки в искупительной жертве. Она оценивает взглядом трясущуюся тарелку и ухмыляется.

– Я возьму виски, если ты серьезно.

Я киваю.

– Он что, немой? – спрашивает она торговца.

Он режет себе палец, шинкуя лук.

– Дерьма кусок, – рычит он.

Я даю ей виски.

– Можешь откусить от сосиски, – предлагаю я.

– Какой джентльмен, – говорит она.

Торговец пинает тележку, кровь с пальца капает на столовые приборы. Тележка трясется и будто вот-вот развалится. Вокруг начинают собираться зеваки, неторопливо подходит тощий полицейский, жующий куриные наггетсы.

Женщина в сером платье жестом указывает на скамейку на другой стороне улицы и уходит, не оглядываясь. Она садится, закидывает ногу на ногу и осушает виски одним глотком, закончив легкой отрыжкой. Смотрит на меня оценивающим взглядом, пока я раздумываю, стоит ли сесть с ней рядом. И тут торговец переворачивает тележку, булки и специи высыпаются на тротуар. Полицейский бросает свои наггетсы и хватается за дубинку, а торговец выставляет перед собой щипцы.

– Так, садись, делись едой, – говорит женщина. – Будем наслаждаться спектаклем.

– Якуб, – сообщаю я, исполняя приказ.

– Ленка. Спасибо, мне нужно было выпить.

Торговец щелкает на полицейского своими щипцами, как тощей крабьей клешней, и тот пятится, меняя дубинку на электрошокер.

– Вот что бывает, когда заставляешь людей жить ненавистной им жизнью, – замечает Ленка. – У них перещелкивает, и они нападают на тебя с кухонной утварью.

– Откуда знаешь, что его заставили?

– А думаешь, он стал бы жарить свинину в этой ловушке для туристов, если бы имел выбор?

Прибывает подкрепление. Четверо полицейских окружают съехавшего с катушек торговца, держа руки на оружии. Зрители бурлят восторгом. Наконец торговец отшвыривает щипцы и падает на колени прямо в лужу кетчупа и горчицы, погружает в нее руки и что-то рисует, как дитя, играющее с фломастерами. Копы и свидетели неуверенно наблюдают.

– У меня такое чувство, будто это наша вина, – говорю я.

– Возможно, наши запросы поломали человеку жизнь, – отвечает она.

– Должно быть, он давно уже хотел самоликвидироваться подобным образом.

– Я его не виню. Я бы и сама сегодня самоликвидировалась.

– Плохой день на работе?

– Как забавно, – говорит она. – На днях один тип в телевизоре сказал, что безработица делает людей несчастными, они теряют смысл жизни. Он еще говорил, что работа есть источник осмысленного удовольствия. Да кто он такой? Кофе, вот удовольствие. Дынная водка и театр. Просыпаться с волосами любовника во рту. Вот это удовольствия. Вот скажи, если роботы будут выполнять всю нашу работу, по-твоему, мы все погрузимся в депрессию и начнем коллективно самоубиваться? Если все мы сможем заниматься искусством, лазить по горам или погружаться в океаны, все будем богатыми и сытыми, то мир заполонят маньяки, стреляющие друг в друга, потому что их жизнь потеряла смысл? Говорят, достоинство прилагается к деньгам. Значит, человек с приличной работой и хорошей зарплатой должен достичь нирваны. Если верить тому человеку, у меня должно быть достоинство, ведь я отвечаю на звонки на стойке регистрации отеля. Ну и вот она я, несу пьяный бред незнакомцу, а достоинства что-то не видать. Дай-ка сосиску.

Она заправляет волосы за ухо, размазывая по подбородку хрен и черный жир, жует и смотрит на часы.

– Ну, а ты чем занимаешься? – спрашивает она. – Пьешь в шесть, шатаешься без дела по площади.

– Я хочу побольше узнать о твоей теории. Про этот роботизированный коммунизм.

– Дай угадаю. Ты учишься в университете. Ты намерен проанализировать мой бред и связать с теорией. И ты такой чисто выбритый. Вы, студенты, так тщательно бреетесь, хотя ваши кумиры все бородатые!

– Я изучаю астрофизику. Хотя сегодня и не понимаю зачем.

– Хороший день для вопросов, – говорит она и приканчивает сосиску.

Полицейские наконец скрутили торговца и грузят на заднее сиденье автомобиля. Они уезжают, не обращая внимания на перевернутую тележку, и вскоре та становится всего лишь частью вечернего безумия толпы, пешеходы просто обходят ее, не задумываясь, откуда она взялась.

– Я все еще хочу есть, – говорит Ленка.

Я открываю сумку и достаю шницель и самогон Бивоя.

– И пить? – спрашиваю я.

– А ты запасливый.

Мы едим, но я забочусь о том, чтобы хватило и на ужин бабушке. Неон жжет глаза, затмевая мягкую красоту готических уличных ламп. Мы сидим минут двадцать, особо ни о чем не разговаривая, пока я не решаю, что терять мне нечего. Я спрашиваю, можем ли мы увидеться снова, что-нибудь выпить и съесть, потому что шум в голове заглушает все остальное, но ее ответ я слышу совершенно ясно и с удовольствием. Она соглашается выпить кофе в пятницу, и мы расходимся.

В пятницу мы потягиваем капучино на острове Кампа. На следующей неделе едем на Матейскую ярмарку пострелять из лазерных ружей. Она навещает меня каждый день в перерывах между занятиями и приносит штрудель и пиво. Ленка. Имя происходит от Хелены, что означает «факел». Якуб происходит от еврейского «следовать по пятам». Имя обрекает меня до конца дней ходить по земле, привязывает к грязи и мостовым, а ей суждено гореть и подниматься в небеса. Но это не имеет значения. Мы движемся вместе, будто всегда знали, что когда-нибудь окажемся здесь. Мы индивидуалисты, и раз мы решили быть вместе, покинув безопасную колыбель одиночества, это говорит нам все, что нужно знать.

Через три недели после знакомства я рассказываю ей о смерти дедушки, и она настаивает, что я должен увидеть одно важное для нее место. Тайное место, которое может стать важным и для меня.

Когда мы снова встречаемся на нашей скамейке на Вацлавской площади, она курит сигарету. На ней впервые желтое летнее платье с одуванчиками, то самое, которое она наденет в наш последний совместный вечер на Земле. Она не тратит время на приветствия.

– Пошли.

– Куда?

– На луну, конечно. Это учеба сделала тебя таким тупым?

Мы энергично пробираемся через плотное скопление тел, пиная по дороге пакеты с покупками и задевая локтями детские головы. Я слышу позади злобный шепот. Вечерний бриз прямиком с Атлантики, застрявший меж богемских холмов, контрастирует со зноем последних дней. Все сегодня какие-то многослойные, таинственные. Jay Z из бумбокса каких-то отдыхающих брейкдансеров сталкивается с флейтами и кларнетами оркестров, исполняющих кошмарную народную музыку в старомодных пивных. Мы сворачиваем на Провазницкую, и от внезапной тишины у меня едва не лопаются уши.

Ряды многоквартирных домов впереди не тронуты временем, войной и разными режимами. Голубые, коричневые, с полинявшими черепичными крышами, все они набиты битком. Когда-то этими квартирами в Старом городе награждали партийных бонз, теперь они принадлежат согражданам с толстыми кошельками. Я в шести кварталах от квартиры своего детства, обеспеченной верным трудом моего отца.

Ленка ведет меня к желтому зданию, где разом нажимает на кнопки восьми дверных звонков. Мужской голос рявкает «кто?» в домофон. Мы молчим. Она нажимает еще несколько кнопок, пока дверь с жужжанием не открывается, и мы забегаем внутрь.

– Поверить не могу, что это сработало, – говорю я.

– Всегда кто-нибудь кого-нибудь ждет.

Мы поднимаемся по винтовой лестнице, огибая безносого мужчину и женщину с двумя толстыми далматинцами. Мы наверняка показались этим незнакомцам парой. Это открытие ускоряет мои шаги. Ленка ведет меня к себе? Невозможно, иначе у нее бы были ключи. Это ловушка? Она спотыкается об меня, шепотом извиняется, мои пальцы касаются ее голого бедра, и она хватается за меня, чтобы не упасть. Наконец мы оказываемся у входа на чердак, по краям обветшалой двери сочится свет. Ленка дергает ручку, и я морщусь от истерического скрипа. На чердаке видны все признаки заброшенности – неохотно проникающий в маленькие окошки свет, клубы пыли, велосипед какого-то уже покойного ребенка, коробки. Один из дальних углов отделен черной занавеской.

– Ты хочешь принести меня в жертву Сатане? – спрашиваю я.

– А ты согласен?

– Да, если это сделаешь ты.

Ленка опускает жалюзи на окнах, и теперь я вижу лишь очертания ее изгибов. Оставляя за собой аромат абрикосов и пудры, она проходит мимо меня и отодвигает черную занавеску, приглашая меня внутрь, зажигает в углу маленькую лампу с покрытым легкой черной тканью абажуром. На черных обоях мерцают золотые силуэты звезд и лун. Над нами висит луна из папье-маше, ее горы и кратеры очерчены карандашом. У наших ног лежат Юпитер, Сатурн, Венера, вырезка из Млечного Пути, «Аполлон-1», «Сокол тысячелетия», выцветшие обертки от жевательной резинки и выпотрошенная крыса.

Ленка пинком отодвигает крысу, наклоняется, роется под обертками от жвачки и вынимает фигурку салютующего астронавта НАСА.

– Что думаешь? – спрашивает она.

– Думаю, что хотел бы здесь жить.

– В детстве я приходила сюда играть с лучшей подругой. Мы приносили с собой жвачку и соревновались, кто сможет запихать в рот больше. Петра, это она сделала луну. Все она. Здорово, что люди не обращают внимания на этот чердак, правда? Они бросают сюда хлам и забывают о нем. Я не была здесь лет двенадцать. Или тринадцать? И я сказала себе, что возьму сюда Якуба, своего астрофизика, и посмотрю, жива ли еще моя вселенная. Если она жива, он ее увидит, и может, это как-то компенсирует то, что я замалчиваю его горе, ведь я избегаю горя. И может, я даже не стану возражать, если он попытается меня поцеловать, я уже давно не влюблялась. И вот мы здесь. Ничего не изменилось за эти годы. Я в своем единственном укрытии. С тобой.

Солнечные вспышки возникают, когда энергия магнитного поля трансформируется в кинетическую – так притяжение частиц превращается в движение. Что именно вызывает этот процесс, мы пока не знаем. Будь то излучение электронов, ионов и атомов во вселенную или коктейль из феромонов, проникающий в обонятельные рецепторы будущего любовника, некоторые жизненно важные функции реальности остаются тайной. Дыхание Ленки пахнет сигаретами и жевательной резинкой. Мы осторожно прислоняемся к стене, и я обвожу пальцем очертания сигарной коробки, которую так и ношу с собой. Рюкзак соскальзывает с моего плеча.

Она обхватывает мое лицо ладонями и изучает, пока я делаю вдох и за две очень важные секунды понимаю, что влюбился и жизнь никогда не будет прежней. Новое будущее, новая судьба стоит передо мной в образе слегка пьяной красотки, пригласившей меня в самое изумительное место, которое я видел. Вот что мы можем понять по единственной поверхностной вспышке, которая должна разорвать солнце на части. Вспышки – это мои пальцы, касающиеся внутренней поверхности ее бедер, ее дыхание на моей шее, ее руки, задирающие подол платья, и глаза, следящие за моей реакцией на то, что я вижу под ним. Вселенная определила губы ответственными и за речь, и за поцелуи, поскольку никогда не требуется делать и то и другое одновременно. Мы не говорим несколько часов. Вскоре большая часть комнаты уже покрыта нашей одеждой. Наши тела приятно побиты о дощатый пол.

Утомленные, мы сидим среди планет и говорим о том, что хотели бы съесть. Она хочет спагетти, я мечтаю о старом добром шпанельском пташеке – говяжьем рулете, начиненном ветчиной, яйцами и маринованными огурцами. Мы сходимся на том, что лучше всего выпить и погулять большую часть ночи.

Подходит ли это место пеплу моего дедушки? Могу ли я оставить коробку здесь и почувствовать себя счастливее, или буду вечно переживать, не съела ли та же самая кошка, что убила крысу, содержимое коробки? Ленка интересуется, о чем я думаю. Обо всем. Как от него избавиться. Я ношу с собой проклятье отца и пепел деда. Она не понимает, что это значит, пока еще нет, но ничего не спрашивает.

Вместо этого она рассказывает о своем отце, который до революции уехал в Америку работать на автомобильном конвейере в Детройте. Истинный рай для рабочих, писал он, объявляя Детройт городом будущего, центром промышленности и процветания. Каждое лето он собирался приехать домой, тайно переправить Ленку и ее мать через Берлинскую стену и взять их в этот новый мир. И каждое лето писал, что сейчас не время, нужно подождать новой должности, повышения зарплаты, чтобы он мог встретить «королеву и принцессу» в собственном доме и на американской машине.

К 1989-му письма стали приходить дважды в год, сухие, без подробностей и знаков привязанности. Когда мать Ленки написала ему, что страна свободна, что они могут пересечь границы при свете дня и приехать к нему прямо сейчас, ответ не пришел. Потеряв отца, Ленка часто пряталась на чердаке, держась подальше от опустошения матери, от винных бутылок, скапливавшихся у двери. Только когда интернет стал соединять людей по всему миру, Ленка нашла фотографию отца. Он стоял на пляже во Флориде, улыбаясь и обнимая одной рукой своего нового сына, другой – новую жену, у их ног красовался полный холодильник какого-то синего американского пива. Ленка никогда не рассказывала об этом матери и даже не знала, в курсе ли она. Они просто жили дальше.

Я спрашиваю Ленку, что она чувствует теперь. Гнев?

Нет. Только не здесь, на чердаке.

– В детстве, – говорю я, – я садился в машину и представлял, будто это космический корабль. Магнитофон был моим бортовым компьютером. Я мечтал повернуть кнопку радио и улететь. Но тогда я почти ничего не знал об одиночестве.

– А сейчас ты бы улетел?

– Нет. Не теперь, когда ты здесь.

– Когда мы здесь. В нашем убежище.

Мы вернемся ровно через два года. Чердак останется прежним, только слой пыли будет толще. Мы спрячемся за занавеской, и я дрожащим голосом попрошу ее выйти за меня. Мои колени кажутся такими тяжелыми, что под нами вот-вот провалится пол. На свадьбе бабушка будет танцевать, будто помолодев на тридцать лет, и в конце скажет, что жила только для того, чтобы увидеть нас с Ленкой в этот день.

Пепел деда будет лежать в сигарной коробке в нашем шкафу, пока я не оставлю его на милость космоса – напоминание, что почти все, что нам дорого, когда-нибудь превратится в пыль.

Коготь

Я прошел сквозь временной узел, как песок в песочных часах, песчинка за песчинкой, атом за атомом.

Время – это не отрезок, а осведомленность. У меня больше не было тела, лишь скопище отдельных частей, которые скрипят, соединяясь. Я чувствовал каждую свою клеточку. Мог пересчитать их, назвать их, убить и оживить. В ядре я превратился в башню из ископаемых останков. Меня можно разобрать и собрать заново. Если бы только кто-нибудь точно знал, куда нажать, я превратился бы в груду химических элементов, гоняющихся друг за другом в поисках новых связей, как сезонные рабочие перемещаются с востока на запад.

Такова жизнь химических элементов. Они устремляются во тьму, пока их кто-нибудь не захватит. У энергии нет сознания. Силы природы ничего не замышляют. Одни молекулы сталкиваются с другими и формируют союзы, пока их не разрывают силы физики, отправляя в противоположные стороны.

Ядро не содержало вселенской мудрости. Оно просто лишило меня всех ощущений. Заставило жить внутри собственного тела, по-настоящему, превратило в чистую материю без способности размышлять. Я перестал быть человеком. Я был лишь потоком пылевых частиц. «А чего ты ожидал?» – спросило меня ядро. Нет, это я сам себя спросил. Очередная проекция. Я в отчаянии пытался наделить что-нибудь личностью, лишь бы не полагаться на капризы хаоса. Химические элементы и частицы, эти подлинные короли вселенной, не строят планов, они только движутся.

Как только ядро меня выплюнуло, ко мне вернулось зрение, а потом и рассудок, когда я прошел через холодную атмосферу ядра и столкнулся с бурей разъяренной пыли. Ядро извергло меня обратно со скоростью шаттла на взлете. Пылевые частицы закручивались спиралью и врезались в перчатки и грудь, щиток шлема покрылся трещинами. Я взялся руками за защелку шлема, решив побыстрее положить этому конец.

Смерть в космосе – дело быстрое. Десять секунд я еще буду в сознании. За это время газы в легких и пищеварительной системе приведут к болезненному расширению внутренних органов, легкие порвутся и выпустят кислород в кровоток. Мышцы распухнут и станут в два раза больше, так что появятся синяки и растяжки. Солнце опалит мои щеки и лоб до ожогов. Слюна на языке закипит. Через десять секунд агонии мозг отключится из-за асфиксии и сознание смешается с окружающей темнотой. От цианоза кожа посинеет, кровь закипит, рот и носовые пазухи замерзнут, и в конце концов сердце тоже остановится, я превращусь в труп – сухого надутого гнома на алтаре Млечного Пути.

Я уже был готов проделать этот быстрый путь, но вдруг почувствовал, как кто-то хлопнул меня по спине. Рядом со мной парил Гануш, его кожа посерела и сморщилась, как у запеченной в костре картошки. Справа над его губой появилась ссадина. Мы обречены вместе двигаться вперед. Я убрал руки со шлема. Очень скоро пыль все равно порежет скафандр и начнется декомпрессия, я все равно умру в космосе. За отведенные мне десять секунд я сниму скафандр и последую примеру Лайки – позволю вакууму меня забальзамировать и сохранить как восковую фигуру для будущих поколений исследователей космоса.

– Начало нас отвергло, – сказал Гануш.

– Похоже на то.

– Нам там не место.

– Любишь ты говорить загадками.

Яростно бушующая пыль Чопры вдруг исчезла. Мы покинули облако и снова оказались в дзене глубокого космоса. Теперь уже наверняка осталось не так много времени, но я не стал проверять скафандр и показатели кислорода. Я сосредоточился на своем друге. Внезапно я почему-то испугался скуки больше, чем смерти. Если мой друг умрет раньше меня, что тогда я буду делать в оставшееся время? Передо мной была вечность Вселенной, и без его голоса ничто не укажет мне путь, пока я буду задыхаться. Я протянул руку к его ноге, предлагая банку «Нутеллы», которую достал из кармана.

– Да, это годится, – сказал он.

Я попытался найти какие-нибудь глубокомысленные слова, которые бормочут на смертном одре, но если жизненный итог можно было бы подвести просто речью, зачем тогда мы всю жизнь стремимся что-то доказать?

Я передумал.

Мои слова не будут глубокомысленными. Вместо этого я вспомнил деревенскую мудрость приятелей дедушки по пивной, когда они накачаются восемью литрами пива и с каждой минутой склоняют головы все ближе к столу. Мудрость о том, как прекрасно куры обходятся без головы, или что в бабушкином штруделе всегда слишком много изюма и маловато яблок, или хорошо бы у Бога был мозолистый средний палец, чтобы души лучше цеплялись, или почему исландские песни звучат так, будто это корабли со скрежетом пробиваются сквозь лед, или о том, что внутри наша планета раскалена как поверхность Солнца, а мы постоянно жалуемся на жаркие летние дни, или почему в детстве мы так боимся пригласить девочку на танцы, но с такой легкостью, даже грубо, приглашаем ее на танец, когда повзрослеем, и о такой объединяющей жажде после секса, когда два изможденных тела лежат, истекая потом, и страстно желают еще одного оргазма, чтобы снова подтвердить хрупкую химию любви.

Если бы пивная закрылась, лишив сельских шахтеров и мясников единственного способа общения, они наверняка отправились бы в путешествие по земле, как философы в древности, обменивая пьяную мудрость на порцию свиных котлет. Как мне внести свой вклад в этот феномен? Возможно, самым великим афоризмом, благодаря которому я столько ночей не спал, – энергия не аннигилируется, а значит, и материя не аннигилируется, а значит, все, что мы сжигаем и разрушаем, остается с нами и внутри нас. Мы – ходячие мусорные баки. У нас закончилась антиматерия, и теперь мы играем в вечный «Тетрис» – как реорганизовать самих себя, чтобы не захлебнуться в отходах? Я засмеялся. Гануш меня понял.

Вдалеке что-то вспыхнуло красным. Может, это горит Вселенная? Может, сейчас ей придет конец вместе со мной, только что познавшим мудрость завсегдатаев пивных? Приятная мысль. Из тьмы выплыл дракон, его острый нос принюхивался в поисках свежего мяса. Наверное, это и есть смерть. Я стукнул по твердому щитку на груди и ощутил вибрацию в легких. Если это не смерть, а последнего дракона столетия назад убил Георгий Победоносец, остается только один вариант. Этот нос принадлежит космическому шаттлу, который летит ко мне, словно штык безумного солдата. Его огни расцвечивали Вселенную, как лампочки борделя, дьявольски и соблазнительно подмигивая без устали. Я был островом, подкидышем, плывущим по реке в кое-как сплетенной корзине, а мою пуповину криво обрезали ржавыми садовыми ножницами. И конечно, цвета космического корабля, флаг и гордое имя на его боку были просто фата морганой, миражом, отвлекающим меня от неизбежной смерти.

– Ты его видишь? – спросил я Гануша.

– Спасатели, – ответил он.

«Nasha slava 1». Слова были написаны рядом с полосками белого, синего и красного цвета, нарисованными на борту. Россия.

Я машинально поплыл вперед, пытаясь от них оторваться. Невозможно. Корабль бесшумно и быстро приближался, притормозив, когда оказался ближе.

– Ты не рад спасателям, – заметил Гануш.

– Я предпочитаю находиться здесь. С тобой.

В пузатой центральной секции корабля открылась дверь шлюза, и в темном чреве что-то замаячило. Из берлоги вылезла лапа робота, плавно двигаясь на шарнирах. Кибернетический осьминог узрел меня безглазым взглядом, и его пальцы затрепетали, как колоски пшеницы на ветру. В детстве, когда дедушка косил лужайку, я убегал от него, стараясь как можно дальше умчаться от вращающихся ножей. Я прятался в деревянном сарае, между поленницами свежих дров, вдыхая их сладковатый запах и выковыривая занозы из пальцев. А теперь подо мной нет почвы, и я не могу бежать, и спрятаться мне негде. Теперь я жажду оказаться на твердой поверхности, ощутить напряжение в мышцах, которые притягивает к хоть к чему-нибудь.

– Ты можешь выжить, – вяло произнес Гануш. – Почему ты этому противишься?

– Я устал, Гануш.

Я наконец-то взглянул на датчик кислорода, он показал, что воздуха осталось на три минуты. Корабельный коготь больше не был прямым. Он согнулся, приготовившись меня подобрать, а может, проткнуть. Какая разница? Либо меня спасут, либо я сниму шлем. Но я не хотел, чтобы меня спасали. В особенности Они. Они, промывшие мозги моему отцу, наделившие его властью, которая превратила его в их орудие.

В одном мы с дедом никогда не приходили к согласию. Он настаивал, что винить нужно человека, а не обстоятельства. А значит, при любом режиме отец совершил бы те же самые ошибки. Я не мог с этим смириться. Не мог смириться с тем, что даже без русских, даже без марионеток Москвы в Чехословакии, которые размахивали перед моим отцом обещаниями лучшей жизни, он все равно мог причинить кому-то боль. Мы не можем жить вне истории, никогда. И вот он я, очередной Прохазка, которому придется капитулировать перед оккупантами.

Я снова проверил подачу кислорода и пересчитал людей, от которых жду объяснений, добра и жизни. Ленка. Она существовала где-то там, на присланной мне в утешение фотографии, и простая надежда на то, что ее руки снова могут прикоснуться к моей больной спине, казалась достаточным основанием для того, чтобы вдыхать кислород.

На каком ковре стоял Эмиль Гаха[6] в кабинете Гитлера, размышляя о том, следует ли чехам сражаться против захватчиков и погибнуть или сдаться и потерять достоинство? Заставив пожилого человека прождать почти до утра, пока он сам смотрел кино, Гитлер плюнул Гахе в лицо, перечислив все способы, какими изнасилуют страну, перережут женщин и детей, на королевские башни Праги сбросят бомбы, сожгут, расстреляют, сотрут в порошок, а гестапо еще и помочится сверху.

Насколько близко находился Гаха от глупого геройства – послать Гитлера в задницу, получить пулю в голову и обречь народ на гибель? Он тоже был подкидышем в корзине, стариком со слабым здоровьем, который сменил отправившегося в изгнание президента, после того как из-за махинаций Гитлера республику разорвали на части. Страну продали самому щедрому покупателю на Мюнхенском сговоре, когда без нашего присутствия Чемберлен, Даладье, Муссолини и фюрер пожали друг другу руки за чаем с бутербродами и согласились с тем, что Чехословакия – это скромная цена за мир.

Насколько близко подошел Гаха к развязыванию величайшего геноцида чехов и словаков? Насколько проще ему было бы умереть от руки Гитлера и позволить принимать такие важные решения кому-то другому? Гаха выбрал жизнь и позор. Его наградой было выживание нации, он смог увидеть, как столица вышла из войны невредимой, в отличие от прекрасных Варшавы и Берлина. После гитлеровского надругательства Гаха потерял сознание. Нацисты в щедром жесте помогли ему встать, прежде чем он подписал договор, передающий страну под протекторат Германии. Трус спас государство, отдав его и растоптав собственную гордость.

Мне оставалось две минуты жизни, и я потянулся к своему другу. Когда я крепче схватился за его ногу, она отвалилась от тела как пиявка, выпустив пузырьки серой жидкости. Его губы и мех на брюхе стали липкими от шоколадно-ореховой пасты. И тут я их увидел, тех самых горомпедов – их яйца, обитающие в его волдырях, заползли на мой скафандр и проникли внутрь. Они кишмя кишели в моих подмышечных волосах. Я брыкался, отскакивая вместе с Ганушем от русского корабля, чтобы еще ненадолго оттянуть спасение. Коготь был уже у моих ног, и у меня побежали мурашки в ожидании прикосновения.

Я понял, что случилось бы, если бы Гаха решил умереть во имя принципов. Он получил бы пулю в голову, и жадные до славянских рабов арийцы покорили бы наших защитников, трупы богемцев окрасили бы воды Влтавы в красный, медленно плывя на запад, в качестве подарка наивному Чемберлену. Я увидел горящую Прагу, а замок, в котором жили самые впечатляющие короли Европы, разграбили бы жадные и полные ненависти немецкие мальчишки; прекрасные деревенские девушки с веснушками на щеках прятались бы под кроватями от офицеров с несвежим дыханием; моравские виноградники сровняли бы с землей гусеницы танков; чистые ручьи и холмы Шумавы испещрили бы рытвины от гранат, а лес исчез. Гаха принял решение. Умереть было бы слишком просто.

Коготь схватил меня за лодыжку с нежностью матери, берущей на руки новорожденного. И потащил.

– Я хотел бы, чтобы ты полетел со мной, – сказал я Ганушу.

Я почувствовал, как он съежился. У него отвалилась еще одна нога.

– Осталось не так долго, – отозвался он.

– Ты меня спас, – сказал я.

– Ты чувствовал бы себя лучше, не будь я реальным?

– Нет.

– О чем ты сожалеешь? – спросил Гануш.

– Сейчас, когда я знаю, что выживу, у меня миллионы сожалений.

– Странно.

– Не уверен, что я хочу вернуться. Чтобы жизнь снова делилась на утро и вечер. Стоять прямо, ногами на земле.

– Тогда не улетай, тощий человек.

Хватка Когтя стала крепче. Интересно, русские видели друга в моих объятиях?

– Я хочу умереть внутри тебя, – сказал Гануш. – Отвези меня в какое-нибудь красивое место. Я тоже покажу тебе, откуда я родом. Мой дом.

Горомпеды ползали по моей щеке, напоминая стикер, который однажды приклеила к ней Ленка. Я вспомнил, как было больно, когда я отдирал его от бороды, выдрав клок волос.

Это будет моим последним даром Ганушу. Я не стану защищаться от его вторжения. Тупой болью в животе я впервые ощутил горе и отчаяние смерти, которые он познал через меня. Сухой язык нащупал новую язву на деснах, а голова разламывалась от напряжения, собирающегося где-то у затылка. В последние секунды я с радостью отдавал Ганушу весь остаток своей жизни. Мне так хотелось увидеть его родной дом.

И я увидел майский полдень. Чудесный месяц. Мы с Ленкой обычно вместе читали Карела Гинека Маху. Он написал знаменитую поэму о мае, мы учили ее в школе, закатывая глаза от сентиментальности стихов, еще не понимая, насколько легко удовольствия ведут к поэзии. Я прямо слышу, как Ленка читает эти строчки, как будто она рядом, как будто она снова в нашей палатке в лесу, лежит обнаженная, закинув руки за голову, и на белом пушке ее живота блестит пот.

И озеро тайком грустило,

Тенистый брег ему внимал

И воды кругом обнимал;

А в небе дальние светила

Чредою голубой блуждали,

Как слезы страсти и печали[7].

Вот что должен был бы сейчас услышать Гануш.

Мы вместе перенеслись в то майское утро. Гануш из космоса, инопланетянин, лучший друг человека, и землянин Якуб Прохазка, первый богемский космонавт. Я задыхался. Кислород закончился, его весь поглотили жадные губки в моей груди. Несмотря на вцепившийся мне в ногу Коготь, корабль казался таким далеким. А смерть была совсем близко.

Май

Мы с Ленкой идем по краю Карлова моста через необузданную ширь Влтавы, речной вены Богемии, которая разделяет наш город. Мы только что навестили в больнице бабушку и нашли ее в прекрасном расположении духа. Она с удовольствием поела больничный капустный суп, хотя мы принесли ей бутерброды. Она спросила, не собираемся ли мы подарить ей правнука. Благодаря ее доброте и неожиданно скорому восстановлению после инсульта мы чувствуем облегчение и гуляем. Вокруг нас к привычному весеннему шуму примешиваются все языки мира.

На мосту скандально известный художник рисует грубые карикатуры на невежд-туристов. Он вылавливает блох в своей бороде, попивает вино из кожаной фляги и ухмыляется прямо в платиновые лица пары из Швеции, ерзающей на его скамье. А потом пририсовывает мужчине козье вымя под подбородком, добавляет викторианские усы женщине. Я тысячу раз наблюдал за его выходками – нередко туристы просто поднимаются и уходят, а он кричит им вслед на своем придуманном языке. Но бывает, что чувство вины берет над его клиентами верх, и они оплачивают его нелепости.

Его вид на фоне охраняющих мост статуй святых и довольно мрачного изображения распятого Иисуса, возглавляющего композицию, кажется успокаивающим. Без художников, жуликов и гуляющих пар мост выглядел бы холодным и пугающим напоминанием о чрезмерном увлечении готикой. Но мы здесь – пьянчуги, упакованные в кожу евротуристы, пражские голубки, пришедшие выпить воскресного пива и погулять у воды – добавляем мосту недостающего ему тепла и веселья. А взамен мост дает нам ощущение, что наша история началась задолго до того дня, как мы открыли банковский счет.

Мы проходим мост, идем через один из множества вьетнамских рынков. Дети бегают друг за другом с лазерными пистолетами, взрослые угрюмо курят «Петрас», их поддельные «Найки» и «Адидасы» развеваются на ветру как национальные флаги. Хмурые продавцы черпают из пластиковых контейнеров курицу с баклажанами. Между рядов шныряют крепкие белые мужчины в бейсболках, вероятно, полицейские, выслеживающие незаконных торговцев. Дети-наблюдатели свистками предупреждают родителей о приближении хорошо одетого покупателя, чтобы те поскорее показали свое поддельное дизайнерское тряпье и опять упрятали его от бедно одетых полицейских. Внутренняя жизнь рынка.

Маленький мальчик бьет девочку по носу лазерным оружием и скрывается между продуваемыми ветром палатками. Девочка рыдает до тех пор, пока Ленка, моя милая Ленка, не берет ее за руку.

– Мальчишки играют грубо, – говорит Ленка. – И ты тоже не церемонься. Как увидишь его в другой раз, дай по башке.

Девочка смотрит на нас, все еще сжимая в руке игрушечный пистолет. Она тащит Ленку вперед, через три палатки, к дремлющей на складном стуле женщине. Девочка протягивает Ленке желтую футболку и кивает с хитрой улыбкой.

– Хочешь, чтобы я ее купила? – спрашивает Ленка.

– Шестьдесят. Скидка, – говорит девочка.

– Шестьдесят крон?

Хитрая торговка кивает. Девочка явно решила не делиться с матерью, оставить деньги себе. Если эта женщина ей вообще родня.

Отступать нам некуда. Ленкино сочувствие выдало нашу слабость, она дает деньги и гладит девочку по голове.

– Ты сама велела ей не церемониться, так она и делает.

– Ну и ладно. Пусть станет предпринимательницей.

Ленка разворачивает футболку. На желтом хлопковом поле нарисовано мультяшное солнце с бутылкой пива в одной руке и солнцезащитным кремом в другой. Солнце щурит правый глаз в пьяном ступоре, левый глаз косится на непристойные контуры обнаженных мужчин и женщин, загорающих на пляже внизу (нагота за пределом приличия, с двойными линиями, подчеркивающими все отверстия, густыми лобковыми волосами, эрекцией и массивными грудями). Солнце жутко лыбится и выдавливает литры крема от загара на ничего не подозревающие тела.

Девочка ухмыляется, глядя, как мы изучаем эту картину.

– Хорошо для лета, – говорит она.

– Вот ты озорница, – говорит ей Ленка.

– Шестьдесят крон! – взвизгивает девочка и исчезает между палатками так же быстро, как и ее обидчик, сжимая заработанные с таким трудом деньги. Дремлющая женщина просыпается и глядит на футболку.

– Восемьдесят крон, – объявляет она, протягивая руку.

Отдавая ей деньги, мы с Ленкой не можем удержаться от смеха.

– Понимаешь ли ты, что теперь должна это носить? – спрашиваю я.

– Ты с ума сошел?

– Закон Вселенной. Ты отвернулась и подставила шею под оскаленные зубы врага. Потерпела неудачу, встретившись с простым дарвиновским законом выживания.

– Рассуждаешь, как безнадежный педант.

Я указываю на футболку и сурово хмурюсь. Ленка вздыхает, но улыбку ей от меня не спрятать. Это то, что нам нужно. Шутка, игра. Что-то неожиданное. После всех тех месяцев, когда я пыхтел на ней безо всякого удовольствия, лишь молясь о придании сил моей сперме, пока Ленка посылала положительные вибрации своим яйцеклеткам; после гор пустых упаковок от тестов на беременность в мусорной корзинке нашей ванной; после целой череды неудач, после моего уединения в аудиториях университета, где я засиживался допоздна, чтобы «выставлять оценки» и «присутствовать на заседании кафедры», а на самом деле просто сидел, перекусывал и играл в «змейку» на телефоне, этот день мог стать нашим шансом отыскать новый путь вперед в единении наших чувств и нейрохимических связей, помочь увидеть друг в друге не просто владельцев потенциальных отверстий или придатков, предназначенных для зачатия.

Ленка натягивает футболку через голову. Я одобрительно киваю, она целует меня и приклеивает круглый стикер «S» с футболки к моей бороде.

– Вот теперь мы оба выглядим идиотами.

«Стань свидетелем моих самых счастливых моментов, тощий человек», – Гануш прерывает воспоминания о Праге и уносит меня в совсем иные места. Я смотрю на его мир, в его прошлое.

Миллионы яиц облетают маленькую зеленую планету. Над кольцом яйцеклеток парят представители племени Гануша, гул их речи сливается, объявляя, что время пришло. Яйца трескаются, кончики тонких лапок продираются через оболочку и скорлупу. Среди тысяч новорожденных я вижу Гануша, узнаю его голос, он немного отличается от других. Он разглядывает свои ноги, они тычутся в мягкое, лишенное шерсти тело. Вокруг плавает скорлупа, создавая свое пылевое облако. Молодые и старые члены племени кружат вместе. Наконец, совет двадцати Старейшин с короткими и кривыми, как корни деревьев, лапами велит племени прекратить движение. Детям племени передаются его законы:

Целостность тела неприкосновенна.

Правды не подобает бояться.

После этого новорожденные отделяются от племени и спускаются на свою зеленую планету. Там поверхность из камня и хрусталя, а пещеры ведут в тоннели, под землю. Черви штомы, размером с человеческого ребенка, толстые, безглазые и розовые, как вареная свиная шкура, удирают в эти тоннели, когда дети племени их преследуют. За секунды над планетой собирается шторм, в камень бьют синие и красные молнии, скала трескается, обнажая червей, которые роются под землей. Гануш приземляется на одного червя, протыкает лапами его спину, раздирает кожу, и наружу выплескиваются белые внутренности, плотные и вязкие, как сало.

Шторм не слышен, но над поверхностью планеты бушует ветер, он сметает пустые оболочки того, что было штомой. Старейшины заводят праздничную песнь, буря слабеет, перекормленные дети не спеша уходят в пещеры. Гануш безгранично доверяет мне свою память, и я становлюсь им. К тому времени как на его теле начинают расти волосы и он познает дар еды, он уже владеет полными знаниями – о Вселенной, обо всех ее тайнах, о своем месте в племени и о его законах. Я не в силах постичь счастье, приходящее с этой уверенностью. Все идет как надо, до тех пор, пока не прибудут смертоносные горомпеды, будь то завтра или через два миллиона лет.

Молодой Гануш, всезнающий и пресыщенный, отдыхает. Он пока не в курсе последнего секрета Вселенной, скрытого от их племени, – он не знает о Земле, человечестве и его тайных страхах.

Я хотел бы там оказаться, Гануш. И охотиться в шторм с тобой рядом, и поближе узнать твоих братьев.

Мы с Ленкой покидаем мост, покупаем с тележки уличного торговца вареные каштаны и грог и сидим на Староместской площади, ожидая, когда куранты на часовой башне пробьют час и соберут восхищенных туристов с цифровыми камерами в руках. Я испытываю сонливость от тепла и сладкого аромата каштанов, исходящего от губ Ленки. Я целую ее, запускаю пальцы в изящно спутанные волосы. Она прикусывает мою губу.

Бьют куранты, и начинается процессия апостолов – в окне над часами одна за другой появляются деревянные фигурки: Павел с мечом и книгой, Матфей с алебардой, остальные тоже держат оружие или символы веры. Неподвижные статуи вокруг часов, не участвующие в процессии, постоянно взирают на посетителей сверху вниз – звонящая в колокол Смерть, качающий головой неверным апостолам Турок, держащий суму с золотом Скупой и любующееся на себя в зеркало Тщеславие. Сами часы показывают положение Луны и Солнца наряду с вращением звезд. Что это – искусство или чудо инженерной мысли, или, может быть, приманка для туристов? Кажется, куранты не могут решить и поэтому берут на себя все сразу. Механический петух кукарекает, дети пищат, и шоу заканчивается тем, что Турок, не уверовавший в эту христианскую чепуху, опять трясет головой.

Ленка допивает пиво, поднимается, берет меня за руку и ведет сквозь шум рассеивающейся толпы. Мы подходим к тяжелой деревянной двери в башню, открываем ее. Будка вахтера пуста, на стекле нацарапанная от руки записка: «Перерыв на обед». Поднимаемся по узкой лестнице, разморенная теплом и спиртным Ленка чуть спотыкается. Я в последний раз был в башне со школьной экскурсией, и тогда по углам стояли пожилые охранники, присматривали за национальным достоянием. Сейчас углы пусты – может, пыль и мускусный дух застоялой морской воды, такой сильный в любом заброшенном месте, целиком поглотили охранников, или, может, они просто умерли, а на смену им молодых не нашлось, хотя экономия властей представляется более вероятной причиной их отсутствия.

Ленка взбирается по лестнице к верхним уровням с ограниченным доступом, я медлю, и она тянет меня за шиворот. Я следую за ней, слышу скрип гениального механизма, из-за которого мастер Гануш лишился зрения. Это самые старые работающие астрономические часы на планете, но кому нужна их работа? Спутники с автоматической точностью фотографируют Землю, Луну, Солнце, звезды, космические глубины за гранью нашего понимания, одинокие вездеходы исследуют поверхность других планет, творя алхимию в своем чреве. Любой человек теперь может ночи напролет взмывать над виртуальными континентами при помощи Google Earth.

Как долго еще Пражские куранты будут привлекать внимание туристов мистерией кукольного спектакля, как долго их развлекательное значение, призыв к ретрофетишизму человеческого мышления будут перекрывать трагичную непрактичность? Мы с Ленкой добираемся до комнаты с апостолами, где выстроившиеся в круг деревянные стражи покоятся в ожидании следующего выступления. Она усаживается у смотрового окошка, в опасной близости от апостола Андрея и его большого деревянного креста. Ленка тянет меня за волосы на груди, кусает в шею, я падаю на колени и зарываюсь носом, глазами и подбородком в ее белье, срываю его и отбрасываю через все помещение.

Вот что нам нужно – наслаждение и небрежность, незапланированное совокупление, а не календари, анализы и врачи, расспрашивающие о наших сексуальных позициях. Моя голова горит под ее ногтями, цепляющимися за кожу. Мы оба жаждем этой боли. Мой рот онемел, я не могу дышать и решаю, что именно так, задохнувшись в ее коленях, хочу когда-нибудь умереть, и пусть ее тело дрожит от вожделения у меня под пальцами. Ленка тянет меня вверх, расстегивает джинсы, шепчет ободряющие слова, мы в неистовстве валимся в сторону и натыкаемся на бедного святого Андрея.

Апостол, по-прежнему крепко прижимающий к груди крест, вываливается из решетки на каменный пол, его голова откатывается. Андрей столетиями переносил и Черную смерть, и крестовые походы, и две мировые войны, выдержал нападения термитов, коммунизм, капитализм и реалити-шоу, но не устоял перед парой неуклюжих любовников. Ленка размазывает мою сперму по внутренней стороне своих бедер, что противоречит назначению этой мутной субстанции, и я не горюю о том, что испортил национальное достояние. Мы оставили след в истории, сделали то, на что до сих пор не решался ни один мужчина и ни одна женщина, доказали, что живы, и при этом славно повеселились.

«Они всех убили, тощий человек. Если я не покажу тебе, свидетелей не останется. Они явились, чтобы нас извести. Уничтожить нас – единственная цель горомпедов».

Теперь Гануш стал совсем взрослым, и тело у него в точности такое, как я видел. Зеленую планету окружает новое кольцо яиц, их далеко не так много, как при рождении Гануша. Он охраняет кольцо вместе с родней. На горизонте появляется рой. Масса размером с астероид. Вместе с остальными членами племени Гануш просит у Старейшин совета и помощи. Старейшины впервые хранят молчание.

Они бегут, бросая молодняк. Горомпеды раскалывают скорлупу и жадно пожирают зародыши. Гануш бежит через галактики, рой вслед за ним, как черная дыра, поглощая все на своем пути. Старейшины движутся медленно и не поспевают, и братья, остающиеся их защитить, тоже обречены. «Бегите, – приказывают Старейшины, – бегите и никогда не останавливайтесь, быть может, вы – последние из нас». И скоро Гануш перестает оглядываться, он просто пролетает сквозь врата космоса с максимально возможной скоростью. Шипение роя постепенно ослабевает, как и гомон братьев, и наконец, оглянувшись, Гануш видит, что братьев больше нет.

Мир опустел, он остался один, поэтому он останавливается и ждет, когда горомпеды его найдут, ведь жизни без племени нет. Но горомпеды не появляются, Гануш засыпает в изнеможении и просыпается в незнакомом месте, которое его обитатели зовут Млечный Путь. Гануш жив, жив, хоть и знает, что горомпеды непременно найдут его – завтра или через два миллиона лет. Уверенность в знаниях, данных ему от рождения, слабеет, когда он слышит первые отголоски голосов и умов тех, кто населяет планету Земля. Он ничего не понимает.

Гануш, останься рядом со мной и Ленкой. Теперь только хорошие воспоминания.

Мы с Ленкой всегда будем помнить этот момент – она соскальзывает на пол, прислоняется спиной к холодному камню стены, и спутанные волосы попадают ей в рот. Я присоединяюсь к ней. Нас не волнуют ни запах, ни пот, покрывший наши тела и лица. Сейчас мы верим, что можем поправить наш брак. Мы знаем, что в мире правит случай, цепь совпадений.

Есть два главных способа преодоления стресса. Один опирается на страх перед хаосом, борьбу с собой, упреки самого себя в проигрышах и в построении упорядоченной жизни – работа-брак-спортзал-воссоединение-дети-депрессия-интрижка-развод-алкоголизм-лечение-сердечный приступ. Здесь каждое решение – реакция на страх перед худшим (родить детей, чтобы избежать одиночества, кого-нибудь трахнуть на всякий случай, вдруг больше не будет возможности, и, наконец, Святой Грааль парадоксов – жениться, чтобы не быть одному, а после окунуться в вечное стремление всех супругов побыть в одиночестве). Так у жизни не выиграть, но этот способ дает утешение в битве – человеческому сердцу достаточно и самой войны.

Второй путь – всеобъемлющее принятие абсурда, который нас окружает. Все сущее, от сознания и работы пищеварения в человеческом теле до звуковых волн и безлопастных вентиляторов – потрясающе маловероятно. Гораздо больше вероятность того, что всего этого не существует вообще, и тем не менее мир каждый день чтит нас своим присутствием и космос каждое утро приветствует нас. Зачем сражаться с маловероятным? Таков второй способ выживать в этом мире – проснуться утром, узнать, что ты болен раком, а какой-то тип убил сорок детей, и молоко прокисло. Воскликнуть: «Невероятно! Однако мы еще здесь!» Смеяться, плыть в хаосе, плыть вперед, без страха и без ожидания, но всегда улавливать и принимать любую мелочь и красоту неожиданных поворотов, и те толчки, что качают кровь через наши вены.

Мне хочется разделить эти мысли с Ленкой, но я боюсь шума слов. Я счастлив, Гануш, что ты видишь ее, поскольку сам я вряд ли смог бы это описать. Она глядит на меня так, будто я первое, что она увидела в этом мире. Может, я неверно считываю ее обожание или романтизирую обычное зрелище посткоитального плотского удовлетворения? Нет, вряд ли. Я думаю, в тот момент Ленкина физическая способность любить достигла своего апогея. Дофамин растекается по ее лобной коре, пробивая мембранные перегородки. Норадреналин переполняет мозжечок, выжигает его и питается пеплом. Ее мозг напитан кровью, как губка любви, орган абсолютной биологической преданности, и он – самое прекрасное из того, что я знал в этом мире. Даже после угасания любви ценность этого момента не снизится. Он всегда останется идеалом. Мы всегда будем без ума от него.

Мы с ней нечто большее, чем наша способность зачать жизнеспособный плод. Мы любовники. Величайшая противоположность Вселенной. Мы ей противостоим. Мы живем ради удовольствия жить, а не ради дальнейшей эволюции. Во всяком случае, сегодня нам хочется думать именно так.

На этом, Гануш, я хочу тебя оставить. Давай остановимся на этом мгновении. Я чувствую, что ты ускользаешь. Ты еще здесь, Гануш? Почувствуй этот миг. Почувствуй тот майский день, пронизанный солнечными лучами, и витающий в воздухе острый запах секса. Гануш?

«Невероятно! – произнес Гануш. – Однако мы еще здесь!»

И его не стало.

Очень краткая вставка

Мастер Ян Гус не погиб в огне. На самом деле он провел свои последние дни в теплой постели вдовы, в размышлениях о Боге и о любви.

Эти факты Гануш раскопал в одном давно забытом архиве, запечатанном хранителями истории. После тридцать второго дня пыток и заключения Гуса посетил раскаявшийся король Сигизмунд и предложил помилование на простых условиях. Гус тайно отправится на окраину христианского мира, где его никто не узнает, и проживет остаток жизни в изгнании. Сначала Гус отказывался. Он предвидел, что его публичная смерть повлечет за собой долгожданное восстание богемских земель, оно должно было стать частью Божьего плана восстания всей Европы против католической церкви.

Потом Гуса посетила вдова, коснулась пальцами ран и ушибов на ребрах, на его щеках и руках – отметин, которые оставляли его мучители. Она сказала, что видит в нем любовь Бога. Еще сказала, что один из сынов Бога уже умер, для мира это величайшее горе. И вскоре Гус и вдова отправились в тихую молдавскую деревню. Они пекли хлеб, мылись вместе, начали спать друг с другом как муж и жена. Гус больше не чувствовал потребности проповедовать. Пытки сломили его. После всех страданий он готов был умереть или начать новую жизнь. Простую жизнь, в которой ему не требовалось становиться символом.

Конечно, нужда в символах не ушла вместе с ним. Король надеялся, что преступления Яна Гуса будут просто забыты, но главы церкви не желали отпускать презренного еретика и требовали его возвращения. Они чуяли хлеб и зрелища. Король отправил три дюжины своих лучших людей отыскать похожего на Гуса крестьянина. Нашли нескольких, и один, умирающий от чахотки, согласился сыграть роль Яна Гуса. А взамен оставшиеся после него жена и ребенок будут вознаграждены щедростью короля. Прежде чем взойти на помост и сгореть в костре, он отрастил бороду и перенес несколько избиений. Ослепленная яростью толпа не заметила разницы, и церковная знать тоже не заметила, празднуя смерть раскольника.

После гибели Гуса народ Богемии взбунтовался, началась гражданская война между гуситами, мстителями за любимого народом философа, и монархами, представлявшими ужасную церковь. О грядущем восстании Гус поведал своей вдове за чаем с молоком – так спокойно, словно войны шли в мире, где он сам никогда не бывал. Вдова спрашивала, не намерен ли он вернуться и помочь своим соотечественникам. Он отказался.

Его смерть, будь он Гус или кто иной, вызвала революцию, в которой Богемия так нуждалась, чтобы стать свободной. Никакие сражения, которые он мог вести при жизни, не имели бы такого влияния на события, как его смерть в огне. Он сыграл свою роль в истории.

Теперь Гус действительно мог пожить.

Часть вторая

Падение

Космонавт гибнет ради своей страны

Гануш выскользнул из моих рук. Его ноги отваливались одна за другой и уносились в космос, как будто у них там были свои дела. Он стал просто мешочком кожи, извивающимся от вибраций пожиравших его горомпедов, глаза мертвые, губы темные. Только после того как Гануш уплыл, я вдруг понял, что горомпеды, просочившиеся из его пор, копошатся у моей руки, у плеча, вокруг шлема. Неожиданно они оказались внутри скафандра, вгрызались в плоть под мышками и в пах. Гануш исчез.

Я завыл от боли. Люк российского корабля открылся, появился космонавт, упакованный в скафандр, идеально скроенный и подогнанный – как костюм, сшитый на заказ. Русский схватил меня и потянул, пока Коготь отступал в свое логово. Яростные укусы в паху прекратились, но я чувствовал жжение ран. Ощущение, что по телу кто-то ползает, отступило, я взглянул на палец перчатки и увидел, как компания горомпедов покидает скафандр, а когда я попытался их ухватить, они испарялись.

Я позволил космонавту тащить себя и толкать, куда пожелает. Шлюз закрылся, загудели вентиляторы дезактивации. От жары меня тошнило, свежий кислород обжигал легкие. Элегантный космонавт вывел меня из камеры в коридор, на гладких серых стенах не видно было ни кабелей, ни панелей управления, ни внутреннего оборудования, словно корабль плывет на одной только вере. Приблизился еще один космонавт, крой его костюма соответствовал широким бедрам и коротким ногам. Они вместе отвели меня в маленький и темный отсек, где не было ничего, кроме спального мешка, и отстегнули мой шлем. Я с жадностью вдохнул, в рот проник пот.

– Ty menya slyshis? – спросил женский голос.

Я попробовал заговорить, но не смог произнести ни звука. Я кивнул.

– Ty govorish po russki?

Я потряс головой.

– Do you speak English?

Я кивнул.

Свет еще сильнее потускнел, перед моими глазами появились темные пятна, контуры расплывались, и в конце концов я перестал что-либо видеть. Я пытался кричать. Я махал руками, но спина была крепко прижата к стене, руки крепко связаны, плечи стянуты еще одним комплектом ремней.

– Хочешь пить? – спросила женщина.

Я опять отчаянно пытался ответить вслух, но слова не шли из пересохшего горла. Я снова кивнул.

Мои губы царапнула соломинка, и я жадно припал к ней. С меня снимали скафандр, высвобождая обожженную кожу, я все пил, пока не осталось ни капли, и тогда провалился в сон, лишившись последних сил.

Меня похлопали по плечу. Ее голос звучал механически, издалека – вероятно, она говорила через микрофон костюма. Я еще не проснулся настолько, чтобы понять слова. Что-то холодное коснулось моей щеки, неожиданно во рту возникло давление, рот наполнился, и язык почувствовал вкус макарон, консервированной говядины и томатного соуса. Я жевал и глотал, ощущая давление на барабанные перепонки.

– …настоящая… еда… тост… три дня… ты знаешь?.. – ее голос то появлялся, то пропадал.

Я попробовал заговорить и опять потерял сознание.

Когда я открыл глаза, все вокруг расплывалось. Языка я не чувствовал. В моем белье с максимальной впитывающей способностью ощущалось присутствие чего-то плотного и сырого.

В дверном проеме материализовались два массивных силуэта.

– Ты проснулся? – спросила она, по-прежнему через микрофон скафандра.

Я кивнул.

Они подошли. Глянув вниз, я обнаружил, что на моем изможденном теле нет никакой одежды, кроме синей футболки и подгузника.

– Ты болен. Мы не знаем, что это. А ты знаешь? – спросила она.

Я рассматривал прикрытое щитком шлема лицо ее товарища – он был широкоплечий, с круглой линией слишком чисто выбритого подбородка, широкие толстые брови из-за хмурого взгляда почти сливались. Я покачал головой.

– Мы не знаем, не распространится ли это на нас, и поэтому выдерживаем карантин. Ты не против? – сказала она.

Я приподнял руку и нацарапал в воздухе буквы воображаемой ручкой. Женщина кивнула и перевела взгляд на мужчину. Тот на несколько минут вышел и вернулся с блокнотом и карандашом. Женщина развязала мне руки.

«Домой?» – написал я.

– Да, домой. Мы сейчас берем курс на Землю.

«Мой корабль?»

– Пропал, скрылся в облаке. Мы и сами с трудом вырвались. Эта пыль проникает внутрь.

«Вас только двое?»

– Есть и третий. Но он редко покидает свою каюту. Тут произошел… инцидент.

Она неловко улыбнулась, глядя на мой подгузник, а потом забрала блокнот и положила в карман моего спального мешка.

– Тебе нужно отдохнуть, – сказала она и поплыла назад, к ждущему в дверном проеме мужчине. Они по очереди вытащили из коробки две палочки, мужчине досталась короткая. Женщина вышла.

Он разомкнул молнию на моем спальном мешке, но оставил пристегнутыми ремни, прижимавшие мое тело к стенке. Отстегнул липучку подгузника и принялся его стягивать. Я воспротивился, положил руки ему на плечи. Он их оттолкнул. В возмущении я схватил блокнот, написал: «Нет, я сам».

Он покачал головой и с гримасой отвращения начал снимать подгузник. Я похлопал его по макушке шлема. Он схватил меня за руку, отвел ее вбок и пристегнул к стене, то же самое проделал с моей левой рукой. Ручка и блокнот уплыли прочь. Глянув вниз, на ремни, стянувшие грудь и живот, я увидел, что все они снабжены миниатюрными висячими замками. Меня это не особенно удивило – разумеется, им пришлось силой удерживать меня в карантине, чтобы я в лихорадочном бреду не отправился прогуляться по кораблю.

Неизвестно, какими бактериями я мог заразить их корабль, но в любом случае неведомые мутации в условиях невесомости могли вызвать разного рода проблемы как для команды, так и для структурной целостности корабля. Однако мысль о заключении вызывала у меня беспрецедентный ужас. Я пытался кричать, изворачивался, как мог, в своих оковах, отводил в сторону бедра, но никак не мог прекратить насилие. Раздувая ноздри, русский обернул подгузник полиэтиленом, чтобы его содержимое не расплылось. Он трижды перевязал пакет, потом извлек четыре полотенца, очистил ими мой пах, бедра и прямую кишку. Я прикрыл глаза и начал считать, хотелось высказать вслух гнев и стыд, но я ничего не мог поделать. Русский удалился, не глядя на меня, как наказанный пес.

Я никак не мог выяснить, долго ли русские держали меня в одиночке. Я пытался считать, но спустя пять минут цифры стали казаться одинаковыми, что тридцать, что тысяча, я не мог понять, сколько длится секунда. И все те часы в темном отсеке, служившем мне тюремной камерой, меня поддерживала лишь одна надежда – вернуться на Землю, возможность выжить.

Потому что если все случившееся произошло на самом деле – начиная с того момента, когда я смотрел на огонь, когда Бархатная революция сместила отца, наказав в итоге нас всех, за то время, когда я впервые увидел железный башмак и узнал о его чудовищном употреблении, и когда я встретил Ленку у тележки с сосисками, и когда сенатор предложил мне полететь в космос, – если все это было правдой (находясь в этом отсеке, я не мог быть уверен ни в жизни, ни в смерти, ни во сне, ни в реальности, абсолютно ни в чем) – значит, я и впрямь на пути домой, на пути к будущему, которое мне предстоит построить. Правый глаз постепенно опять обрел зрение, жжение на лбу и в груди стихло.

Дом. Я изо всех сил старался думать только о нем, чтобы мысли не блуждали вокруг вопросов, на которые мне, возможно, не захочется отвечать. Например, почему корабль русских вошел в облако Чопра и об этом никто не знал? Или – не поселились ли горомпеды во мне, не сожрут ли они меня изнутри, как Гануша?

Гануш. Его тело, выскальзывающее из моих рук. Боль в висках, которой мне никогда больше не почувствовать.

Посреди этих размышлений ко мне снова явилась женщина-космонавт, принесла еще одну тубу спагетти и позволила мне поесть самому. Я бесстыдно хрюкал, лакая томатный соус, как дикий пес, игнорируя острую боль в полусгнившем зубе. Сквозь щиток ее шлема я смотрел на лицо. Ввалившиеся глаза, карие с золотистыми туманностями у зрачков, говорили о недосыпе, по округлой щеке тянулся грубый шрам.

Я доел, и она забрала опустевшую тубу. Протянула планшет.

– Твой некролог, – с улыбкой сказала она.

Я взглянул на дату статьи – написано Тумой через несколько часов после полной потери контакта с «Яном Гусом 1»:

«В поиске путей к славе, суверенитету и лучшему будущему своих детей каждой стране иногда приходится встретить темный час. И один из таких моментов опустился на наши сердца сегодня, когда мы оплакиваем потерю человека, взявшегося за самую значительную миссию из тех, которые когда-либо предпринимала наша страна. Хотя в будущем о роли этого человека в развитии наших технологий и общества могут быть и будут написаны книги, мы уже знакомы с Якубом Прохазкой – героем. Я хотел бы сейчас рассказать о Якубе Прохазке – человеке.

Отец Якуба сделал выбор, присоединившись к одному из специфических движений истории, которое он считал верным и которое оказалось чудовищным. Но желание и решимость Якуба преодолеть это…»

Мои руки дрожали, и я чувствовал жжение в слезных протоках – пересохших, пустых.

«…в свой последний час, прежде чем мы потеряли контакт, Якуб поведал мне о том, как однажды чуть не утонул, и о символизме палящего солнца…

…и поэтому я, как давний и близкий друг Якуба, ощущаю каждой клеткой глубокое горе и считаю небольшим, но имеющим огромное значение утешением то, что он скончался, не испытывая боли и исполнив мечту всей своей жизни…»

Ага, без боли. Неприкрытая ложь.

«Панихида состоится в Пражском Граде, граждане приглашаются присоединиться к процессии, которая отправится на службу, организованную в соборе Святого Вита и завершится за городскими стенами, где желающим предоставят еду и напитки, дабы почтить память Якуба. Приходите пораньше, поскольку ожидается, что это событие станет крупнейшим массовым мероприятием…»

«…вопреки моим первоначальным намерениям я хотел бы еще раз вернуться к Якубу Прохазке – герою и напомнить всем знаменитые слова поэта, ухватившего самую суть миссии Чопра: «На «Яна Гуса 1» возлагаем мы свои надежды и мечтаем о новом будущем и процветании, ведь теперь мы стали исследователями Вселенной, теперь мы стражи границ. Мы глядим вперед…»

Я отдал планшет обратно.

– Хочешь посмотреть фотографии с похорон? – спросила она.

«Нет. Возможно, попозже. Давно это было?» – написал я.

– Прошла неделя. Тебе строят памятник. На той площади до сих пор много свечей и твоих фотографий. Картин.

«Как тебя зовут?»

– Клара. Жар у тебя спадает. Мы опасаемся суперинфекции, отсюда и карантин. Но, кажется, тебе лучше.

«Да, мне лучше. Зачем вы здесь?»

Она пристально рассматривала что-то на моем лбу. Молчание затянулось, даже стало неловким.

– Мы участвуем в фантомной программе. Слышал про такое?

«То есть вы здесь тайно?»

– Да, тайно. Никому не известно, сколько погибло втайне брошенных в космос людей. Но, по крайней мере, теперь технологии увеличивают наш шанс. Мы – фантомная миссия. Перед нами была еще одна, вскоре после появления облака и еще до того, как Германия отправила обезьяну. Миссия была одиночной, и тот парень, Сергей – я хорошо его знала, – не вернулся. И послали нас – на большом корабле и с большей командой. Мы стартовали за пару недель до тебя, но сошли с курса, когда Василий… в общем, когда произошел инцидент. Получилось, что мы долетели позже и обнаружили тебя в дрейфе. Говорю это потому, что ты должен знать, Якуб, – наше правительство никогда не признается в наличии фантомных программ, особенно теперь, когда у нас есть пыль Чопры, которую желает заполучить весь мир. Ну, а если нет нас, значит, и твоего спасения не было. Ты не существуешь. Понимаешь?

«Вы собрали пыль Чопры?»

– Да, пыль собрана. Но не думай больше об этом. Ты ее никогда не увидишь.

Я отвел глаза. Она пробормотала какое-то извинение, я отмахнулся. Она тоже была солдатом. Надежда на дом теперь ощущалась не так уверенно. Что за будущее у спасенного фантомами мертвеца? Жизнь под постоянным наблюдением в белорусской деревне? Русская тюрьма? Станут ли они удерживать меня до тех пор, пока факт моего спасения не удастся как-то использовать в политических целях, или до того, как какой-нибудь пронырливый шпион не докопается до глубин государственной лжи и не раскроет, что фантомная программа СССР жива и здорова – безумная конспиративная теория, от которой на любой вечеринке все помрут со смеху.

«Ты сказала про инцидент. С вашим третьим».

– Да. Василий. Он не в себе.

«Что случилось?»

Она хмуро изучала шнуровку своей перчатки.

«Не можешь сказать?»

– Я скажу, потому что люблю поговорить. Те двое говорить не станут. Знаешь, каково это, когда ты говоришь, а никто не слушает? Ну, ты знаешь, Якуб. Твой народ послал тебя совсем одного. Это произошло через три месяца после старта нашей миссии. Василий заглянул в мой спальный отсек, бледный, едва дыша. Мы с Юрием два часа у него выспрашивали, что случилось. Он молчал, только пил молоко и смотрел в пустоту. А потом наконец сложил руки вот так, – она скрестила руки на груди, – и сказал, что слышал чудовище. Оно говорило с ним из темноты, и рычало как пес, и скреблось о стены. И Василий сказал, что тот монстр говорил внутри его головы, спрашивал о Земле, о России. Он сидел вот так, сложив руки, повторял что-то вроде «Да ладно, druz’ya. Говорите, я ошибся? Не согласен, я знаю, что слышал». Мы ни разу не сказали ему: «Василий, ты, наверное, немножко рехнулся в космосе». Но он все равно так складывал руки, будто мы хотели отобрать его правду. Мы доложили о его словах в tsentr, но они так и не сообщили, говорил ли с ним кто-то и что они сделали. Теперь, после того дня, он проводит свои исследования отдельно, ест один, и мы беспокоимся, но что мы тут можем поделать? Мы тоже устали, нам некогда заниматься тараканами в чужой голове.

Я постучал ручкой по своему предплечью.

«Чудовище».

– Да. Оно рычало, как собака или как волк.

«Можно мне поговорить с Василием?»

– Может, когда тебе стане получше и он согласится прийти сюда. Мы не можем пустить тебя в его отсек.

«И долго еще?»

– Мы должны вернуться на Землю через три месяца.

«Ты боишься?»

– Чего?

«Возвращаться домой».

Она забрала из моих рук блокнот, сунула его в передний карман моего спального мешка, а потом застегнула меня до шеи и коснулась пальцем в перчатке моей щеки.

– Тебе нужно поспать. Жар спадает, может быть, мы скоро тебя отстегнем, если пообещаешь не ходить по кораблю.

Она поплыла прочь, остановилась у выхода, но не обернулась.

– Молчание сводит нас с ума, – произнесла она. – Но мы боимся потерять эту тишину. Bozhe, здесь, наверху, враждебная среда, но так легко жить. Повседневная работа, компьютеры, еда в пластике. Я не знаю, смогу ли опять разделить жизнь с людьми. Вспоминаю, как заправляла свою машину бензином, и меня тошнит.

Она ушла.

Я натянул на голову кокон мешка, чтобы не слышать монотонных поскрипываний корабля. Даже самые сложные технические структуры не способны избегать дыхания жизни. Материалы совокупляются, сталкиваются, жадно хватают воздух. Я почувствовал прилив сил, кровь бежала в венах, и я засыпал. Один раз обнаружил, что протягиваю пальцы за глазами кролика, чтобы бросить их кудахчущим курам. Дождь струился через дыры в водосточной трубе, разбудил дремавших на скамейке котов. Жалкие сандалии двойника Яна Гуса шлепали по булыжной мостовой на пути к месту казни, он негромко ворчал, поднимаясь на деревянный помост, где ему предстояло сгореть.

Я никогда не мог определиться со своим первым воспоминанием. Может, это память об отце, прижимающем меня, голого, к своей обнаженной груди, пока мои неловкие руки цепляются за завитки его волос. Но, возможно, это не настоящее воспоминание, просто мне очень хочется помнить тот момент из-за потрепанной черно-белой фотографии на ночной тумбочке мамы. Челюсть у отца еще округлая от юношеского жирка, не заостренная возрастом и несбывшимися желаниями. Я не знал ничего, кроме его теплых рук, размером почти с меня, его запаха, который когда-нибудь станет моим, тепла, света. Что важнее – помню ли я об этом на самом деле или эмпирическое доказательство того, что это действительно было? Я надеюсь, то воспоминание – настоящее. Надеюсь, что ощущение близости крепко держащего меня отца не искусственное и основано на животном инстинкте цепляться за те моменты, когда чувствуешь себя защищенным. На инстинкте животного по имени Якуб.

Я не знал, как долго проспал после последнего перерыва на кормление, до того как Клара и Юрий пришли меня отвязать. Клара сообщила, что прошло три недели, карантин окончен. Я проплыл по отсеку, потягивая суставы и мышцы, улыбаясь и наслаждаясь движением. Голос постепенно вернулся – сперва хриплый шепот, потом гортанный тон, который я сам не узнавал. Горло еще болело, если я произносил больше одного короткого предложения. Я рассматривал Клару, которая больше не осторожничала со мной и была добра.

Даже Юрий мне улыбался, сохраняя, правда, брутальное равнодушие. Они озвучили для меня правила: я должен пообещать ни при каких обстоятельствах не покидать этот отсек без сопровождения, а взамен они откроют маленький иллюминатор. Я согласился. Когда я спросил их о своем будущем, об инструкциях из России, оба поджали губы и недовольно умолкли. И поэтому я перестал задаваться такими вопросами. Я был слишком счастлив опять находиться в человеческом обществе, слышать, как слова проходят по своим обычным каналам, ощущать запах чужого пота. Мы летели к Земле. Я невыразимо скучал по Ганушу, но о нем говорить не мог.

Клара, кажется, полюбила со мной беседовать, и особенно теперь, когда я выздоровел и не представлял больше бактериальной угрозы. Она могла войти ко мне в комнату без скафандра, иногда заплетала косу, открывая тонкую шею, от которой я не мог отвести глаз, а в другой раз ее голову окружала распущенная львиная грива. Я не мог до конца избавиться от желания поцеловать ее нежную шею, застегнуться с ней вдвоем в спальном мешке, ощутить прикосновение ее кожи. Странно, но подобные мысли никогда не возникали вне наших бесед.

Размышления и воспоминания Клары возродили во мне, казалось, давно угасшие импульсы, которые я обещал навсегда посвятить одной Ленке. Свою жажду я Кларе не выдавал. Я хотел, чтобы она приходила и дальше. А простое утешение ее товарищеской поддержки в приближении страшного дня нашего возвращения на Землю было для меня ценнее физического удовлетворения.

– Я читала о тебе и твоем отце, – как-то сказала она во время совместного обеда. – На корабле осталось не так много дел, и поэтому я решила узнать побольше о нашем госте.

– Понятно.

– Ты любил его?

– Конечно, – ответил я. – Таково проклятье семьи.

– Я надеялась, что ты так и скажешь. Слышал что-нибудь о Дарье Серегиной?

– Никогда.

– Моя мать. Она тоже была космонавтом-фантомом. Это странно?

На ней был спортивный бюстгальтер и свободные спортивные брюки, после тренировки тонкий контур ключиц, бутон пупка и линия губ были обведены пятнами пота. Она выглядела расслабленной, насколько это доступно человеческому существу, и я ей завидовал.

– Да.

– Когда я была маленькой, военные сказали, что она отправилась на разведку в британское посольство и была убита дипломатом этой империи. Получила от Запада три пули в спину, бах-бах, говорили они. Но когда я поступила в военно-воздушные силы, мне наконец открыли часть правды. Одна папка, тяжелая и коричневая. Моя мать была второй женщиной, побывавшей в космосе вместе с другим космонавтом. Предполагалось, что они достигнут Луны и вернутся, но их программа была запущена задолго до того, как такое стало возможно, всего через год после полета Гагарина. Партия стремилась опередить американцев во всем. И моя мать вместе с тем человеком отправились в космос. Как мне сказали, связь с ними пропала спустя два часа после запуска. Возможно, они разбились при приземлении на Луну или задохнулись из-за утечки кислорода. Меня уверили, что в любом случае смерть была быстрой и героической.

– Очень мило с их стороны, – сказал я.

В комнате было жарко. Как сказала Клара, неисправность, которую не удалось устранить, вызванная пылью облака Чопра. Ночью я просыпался с ощущением, что у меня жар и я умираю. Но потом наступало утро, приходила с завтраком Клара, и я радовался новому дню.

– Ну вот, – продолжала она. – Потом у меня случился роман с одним типом из министерства внутренних дел, а мне, полагаю, хотелось знать, как идут дела. И как-то вечером, после нашего похода в kino, он напился и пообещал достать для меня ту папку с полными секретными данными, папку с правдой. В ту ночь я отдавалась ему, в восторге от этой возможности. Я ожидала, что героизм матери наконец обретет форму. Он принес папку, и я прочла ее за ночь, при свечах, потому что выключили электричество.

Теперь Клара отводила от меня взгляд. Кончики вытянутых пальцев, казалось, ощупывали контуры папки, как будто она все еще была здесь.

– И правда оказалась другой, – сказал я.

– Да. Та миссия была самоубийственной с самого начала. В советском космическом агентстве хотели проверить, долетит ли новый корабль до Марса и останутся ли в живых космонавты. Моя мать это знала, и тот человек это знал. Они вызвались добровольцами, попрощались каждый со своими детьми и улетели навсегда. Два часа после старта все шло как надо, а потом ее товарищ начал говорить безумные вещи – что он слышал Бога в волнах Вселенной и что этому миру скоро придет конец. Волновой Бог якобы послал его и мою мать на Марс, чтобы они стали новыми Адамом и Евой и начали все заново на другой планете. Он был уверен, что таково их предназначение. Моя мать пыталась его разубедить, с ним беседовали инженеры, и даже Хрущев нашел время сказать ему несколько слов, прежде чем заняться разрешением Карибского кризиса. Но тот человек не прекращал бредить, он стал как зверь, и моей матери пришлось схватиться за консервный нож. Она не сказала ЦУПу, куда пришелся удар, но, возможно, в горло – они слышали, как тот человек захлебывался кровью. После этого моя мать говорила о том, что видела. Она спрашивала, почему повсюду во Вселенной так много круглых объектов – планеты, звездная пыль, атомы, астероиды. Все такое гладкое. А потом она задохнулась. Все записывали вручную. Моя мать задохнулась далеко от Марса, совсем близко к Земле. Знаешь, как это записали? Тот, кого моя мать убила, задыхался так: кхакхакхакххххх, что-то вроде того. Понимаешь, такими порывами, в ритме сердцебиения. А с моей матерью это происходило медленнее: ахааххээхххэхххэхх. Они реально отметили, сколько раз она кашляла. А ее корабль, конечно, разбился или плавает где-то во Вселенной, кто знает. Это была фантомная миссия номер два.

– Но ты все же здесь. Космонавт.

– Мне не приходилось убивать человека. Пока.

– Ты часто о ней думаешь.

– Я думаю о том, что заставило ее на это пойти, и о том, что заставляет меня. Я решила, что, должно быть, печать безумия у нас в крови. Знаешь что? Готова поклясться, что тебя звало в небо то же самое чувство долга, которое вело твоего отца, то последнее – нет, окончательное решение служить. Это суть самого бытия… не знаю, у тебя как будто нет выбора, ты обязан быть таким человеком, это инстинкт на уровне ДНК. Это выглядит достойным поступком.

Я представил себе мать Клары, на одно лицо с дочерью, и ее удивление, когда кровь товарища поплыла по кораблю, как мыльные пузыри. Первое убийство в космосе. Может быть, она ожидала искупления на Марсе, может быть, инопланетянин уверял ее: «Ты сделала то, что должна».

Разве жизнь не разновидность фантомного существования, начиная с непроизвольного зарождения в утробе? Невозможно гарантировать счастливую или безопасную жизнь, жизнь без насилия, внешнего или вечного. Тем не менее мы с невероятной скоростью покидаем родовые пути, стремясь жить, уплывать на Марс, отдаваясь на милость спартанских технологий, или жить более простой жизнью, по воле случая, на Земле. Мы живем независимо от того, кто за нами наблюдает, кто записывает и интересуется тем, куда мы идем.

– Жарко здесь, – заметил я Кларе.

– Да.

Мы спокойно ели.

Весь последний месяц полета экипаж «Nasha slava 1» отлично меня кормил. Оказалось, спагетти, которые мне давали вначале, во время болезни, были худшей пищей из того, что есть на борту, и поэтому им не жалко было отдавать ее потенциальному мертвецу. А теперь, когда стало ясно, что я останусь в живых, мне каждый день приносили разные блюда. В основном курицу по-китайски, борщ, бефстроганов со сметаной, тирамису и ветчину, напоминание о прекрасной Ленке. Все готовилось в микроволновке, но для человека, потерявшего от голода треть исходного веса, это было неважно.

Клара пояснила, что вся эта еда предназначалась для угощения раз в неделю, чтобы сделать маленький перерыв в безупречно здоровой диете. Но поскольку запасов оказалось чересчур много, а Василий отказывался есть любую вредную пищу, Клара с Юрием решили до возвращения на Землю опустошить резерв, превратив остаток полета в праздник чревоугодия. Я был рад им помочь – даже постоянная боль от гниющего зуба, поразившая уже половину лица, не мешала моему аппетиту к еде, японскому чаю, американскому бурбону, русской водке и японскому пиву. Всю неделю я ел, дышал, смотрел в иллюминатор и составлял список того, что хотел получить от жизни. И того, что считал себя обязанным сделать.

Я хотел в последний раз увидеть волосатый живот своего друга, безногий труп.

Я хотел увидеть Бога, прикасающегося к Вселенной, хотел увидеть сквозь черный занавес его руку, дергающую за нити, на которых качаются звезды. Подтверждение.

Я хотел своими глазами видеть двух космических гигантов-влюбленных, две огромные, как жизнь, фигуры, держащиеся за руки, видеть их пикник на поверхности Марса и любовь среди голых ландшафтов и кратеров. Они созданы друг для друга, так похожи, что неразличимы, даже пол расплывчат, неясен.

Я хотел увидеть, как Земля расколется до самого ядра, разлетится осколками, подтвердив мою теорию – она слишком непрочна, не стоит ее беречь.

Я хотел видеть трупы всех космонавтов фантомной миссии. Привезти их на Землю, пусть хранятся в стеклянных ящиках в Мавзолее Ленина.

Я хотел, чтобы валькирии пролетали сквозь пространство и время и ласкали мертвые души африканских сирот. Я хотел, чтобы все созданные человеческим разумом мифические существа перетрахались и породили самый извращенный, объединяющий всех нас гибрид. Я хотел, чтобы главные потребности человеческого существования – утоление голода, крепкое здоровье, любовь – приняли форму небольших фруктов, которые можно выращивать и собирать. Но кто стал бы владельцем сада, а кто – сборщиком урожая? Я хотел, чтобы космическая пыль собралась вокруг глиняных гнезд агрессивных шершней, пусть они размножаются, развиваются, объединяются и образуют собственную планету, со своими человекоподобными обитателями, управляющими машиноподобными механизмами. Если бы существовал этот серый призрачный мир – отражение, имитация всего опыта человечества, – тогда мы могли бы наблюдать за ним и учиться. Подтверждение.

Я хотел бы, чтобы хоть кто-то сказал мне, что уверен в своих действиях. Хотел, чтобы кто-то претендовал на власть, хотел прыгнуть во Влтаву, попробовать на вкус токсичную жидкость, понять, что где-то там, среди грязи и стоков, еще есть вода. Я хотел жить с обеих сторон. Хотел потрогать каждый булыжник французских дорог. Хотел пить английский чай без молока. Хотел зайти в самую грязную американскую забегаловку в самом пыльном городе, заказать бургер и молочный коктейль. А как скатывается с языка это слово – буРрРгеРрР. Я хотел заблудиться среди служащих в элегантных костюмах в Нью-Йорке, ощутить следы кокаина на унитазе в туалете. Хотел висеть на скелете кита. Хотел подтверждений хаоса. Я хотел их так сильно, что вообще не хотел. Я хотел того, чего хочет каждый. Чтобы кто-то подсказал мне, как сделать выбор.

Да, Ленка была права. Я вернулся бы другим мужчиной, и она вернулась бы другой женщиной. Оболочки остались прежними, изменились некоторые детали. А кто сказал, что эти два совершенно новых существа не могут любить друг друга?

За две недели до приземления я решил, что пора расколоть Василия. Я его избегал, чтобы не скорбеть о потере Гануша, но мне надо узнать о его видениях, пока мы еще в ловушке общего корабля. Мне сказали, что Василий покинул свой спальный отсек и устроился в одной из трех корабельных лабораторий. Клара больше не навещала его. Юрий каждые два дня его посещал, официально – для доставки еды и новостей миссии, неофициально (как он сам поведал мне шепотом) – убедиться, что «сухарь» еще жив. В последние дни я отслеживал перемещения Клары и Юрия, чтобы найти небольшое, но верное совпадение времени их отдыха.

Наконец, я его нашел, и когда оба спали, покинул свой отсек, миновал их каюты и свернул в коридор к лабораториям, где, как я полагал, русские изучали влияние космоса на бактерии, а также и то, как эти мутации можно использовать в бактериологической войне. Следствие ли это паранойи холодной войны, объяснимое недоверие к оккупанту или просто принятие реального мира – я и сам не знал. И в конце концов – что бы стала делать моя страна с образцами из облака Чопра? Попыталась с их помощью вырваться вперед в гонке государств или хотя бы продать тому, кто даст лучшую цену, самому выгодному союзнику, прежде чем на улицы Праги стекутся шпионы со всего мира, чтобы выяснить это самостоятельно? Я добрался до двери последней лаборатории, наслаждаясь плаванием по воздуху в тренировочных штанах Юрия, которые на лету соскальзывали с бедер, но я все равно был ими доволен. Обнаружив, что смотровое окошко зашторено, а панель доступа в лабораторию разбита, я постучал.

– Ostav’ yego tam, – прокричал человек изнутри.

– Что? – переспросил я.

– Ты не Юрий, – по-английски ответил он.

– Нет. Но ты же Василий?

– Значит, это ты? Тот мертвец?

Я промолчал.

Миновало несколько тревожных минут. Я поглядывал в сторону коридора. Тишина, но скоро меня застукают.

Наконец дверь открылась. За ней стоял бледный и одутловатый человек в белых трусах и майке. Пропитанные потом волосы превратились в pirogi, торчащие на макушке. В левой руке он держал пульт от двери. Вбок от маленькой коробочки на панель управления тянулись оголенные провода. Правая рука Василия от кончиков пальцев до плеча была обмотана бинтом. Зубы серые.

Он кивнул, будто понял, что я не смогу с ним заговорить до тех пор, пока не загляну в свинарник, который он устроил в этой современной лаборатории. По всему отсеку в странном танце плавали грязное нижнее белье, линзы от микроскопов, пустые упаковки из-под еды, огрызки карандашей, скомканные обрывки бумаги и отдельные картофельные чипсы. Это походило на художественную выставку, которую можно увидеть в Национальном музее, очередное порицание материализма. Лабораторный стул был заляпан неведомой желтой субстанцией, а компьютер расколот пополам крепкой стальной трубой. Сперва мне показалось, что стены покрыты переплетенными проводами. При ближайшем рассмотрении я увидел, что это бесчисленные кусочки бумаги с рисунками. И на каждом тот же сюжет – пятна темных теней, соединенные в полукруг, и из этого облака вылетают слова, написанные ярко-красной кириллицей.

Этот тип, Василий, развел руками.

– Ты не понимаешь, – тихо проговорил он.

– Понимаю. Ты его слышал.

У него округлились глаза. Он вцепился в ворот моей рубахи, я почувствовал его кислое дыхание на подбородке.

– Значит, ты пророк, – сказал он, – точно. Им мог бы стать я, но знаешь, что я сделал, когда меня посетил Бог? Принял его за демона. Я закрыл глаза и молился, чтобы он ушел. Я не был в церкви с тех пор, как умерла бабушка, и вот я часами стоял с закрытыми глазами и молился, чтобы он ушел. И наконец он меня услышал.

Английский Василия был почти безупречен, только легкий намек на акцент. Нижняя губа подрагивала. Он отрывал от повязки на руке мелкие клочки марли и скатывал в шарики прежде, чем сунуть в рот.

– Ты видел, – сказал ему я.

– Я не видел. Только слышал. Слышал голос из углов.

– И голос сказал тебе про меня.

– Он велел мне ждать тебя. Пророка.

Василий поймал проплывавший картофельный чипс и предложил мне. Я покачал головой. Он с явным разочарованием вернул угощение на орбиту, а потом пристегнулся к обляпанному креслу. Я заметил, что линзы микроскопа разбиты, и теперь стал опасаться плавающих в воздухе мелких осколков, только и ждущих, когда их вдохнут.

– Обращаясь к пророку, надлежит быть ниже пророка, – продолжил Василий. – Бог вернулся ко мне за пару часов до того, как мы нашли тебя. Он сказал, что больше я его не услышу, нет, но во имя свое он пошлет к нам сына, и это ты! Он говорил, что мы должны спасти его сына. И я просил Клару подождать еще несколько минут до отлета. Мы еле успели тебя подобрать, ты вот-вот бы… э-э-э… погиб.

Итак, передо мной сидел человек, который действительно мог знать Гануша, как и я, пусть и недолго – последнее доказательство, которое я так давно искал, с тех пор как сам с ним познакомился. Я начал терять терпение, меня раздражали и тик Василия, и его спутанная речь.

– Тогда он, должно быть, рассказывал обо мне. Мое имя, и кто я.

– Хм… да. Рассказывал. Я все правильно сделал, пророк? А знаешь, ведь это должен был быть я. Но я повел себя недостойно. Но я верю. Ты веришь, что я верю, пророк? Я готов пролить свою кровь, если надо.

Василий извлек из глубин кармана спортивных штанов отвертку и приставил острием к своей шее. Рванувшись вперед, я ухватил его за запястье, как раз когда кончик уже проткнул кожу. Я отобрал у Василия инструмент, пока он с детским любопытством рассматривал крошечные капельки собственной крови. Он потыкал их пальцами.

– Василий, ты должен сообщить все, сказанное обо мне Богом. Так я узнаю, что ты настоящий апостол.

– О пророк, – ответил Василий, – ты испытываешь меня. Мне не поведали о твоем происхождении, ведь я так ничтожен. У меня есть лишь одна миссия. Я доставлю тебя на Землю. И я скажу тебе последние слова, которые Бог просил тебе передать.

Василий улыбнулся, теперь пальцы полностью размотали марлю на другой руке и запястье, открыв множество глубоких воспаленных порезов и ран, которые вполне могли оставить Василия без руки.

Я понял. Василий и люди вроде него и стали причиной, по которой Гануш так и не прилетел на Землю. Они не способны справиться с необъятностью, выходящей за пределы их ограниченных знаний о мироздании, даже если видят космос вблизи. На непонятный им разум они проецируют свое отчаяние, страхи и надвигающееся безумие. В конце концов, я тоже так поступил, когда едва не вонзил скальпель в Гануша, удовлетворяя свою приверженность научному методу и надеясь, что где-то у него внутри есть ответ на мое беспокойство. Мне было стыдно.

Сейчас я услышу, что Гануш сказал Василию. Мысль об этом меня раздражала, но в то же время и повергала в трепет. Я пару раз поглубже вдохнул, чтобы не выдать сумасшедшему свое нетерпение.

– Вот божье послание, – произнес Василий. – Пророк не должен ничему подчинять свой дух. Блаженство он отыщет в молчании, в свободе, молитве, и он узнает, узнает больше, чем прочие люди, чем все… Ох, я забываю слова… Ответ есть на небесах.

Василий испуганно оглянулся, сунул руки в карманы, и по исказившей лицо гримасе я понял – он ищет другое оружие, чтобы ранить себя. Я попросил его опустить руки. Гануш никогда не стал бы говорить о молитве, пророках и тем более о небесах. Меня покинула слабая тень близости, которую я испытывал к Василию. Он сумасшедший, а я нет. Я не сойду с ума.

Я злился на этого человека. Ему доверили ту же миссию, что и мне, а он не сумел сохранить здравый рассудок, несмотря на всю роскошь их корабля и общество других космонавтов.

А может быть, я был близок к тому, чтобы стать таким, как Василий? И Гануш спас меня от безумия? Я вдруг ощутил потребность быть милосердным.

– Апостол, – сказал я Василию, – ты справился великолепно. Ты выдержал испытание.

Василий разрыдался как ребенок, потом коснулся моей руки.

– Теперь я должен вернуться домой, – сказал он. – Забери меня отсюда, пророк. Здесь слишком тихо. А я скучаю по комариному писку над озером.

Я был даже рад. Он не знал Гануша, а значит, я единственный человек, которому известна эта тайна космоса. Я не желал ни с кем ее разделять.

Он отстегнул ремень и, оттолкнув меня, подскочил к своей коллекции рисунков, сорвал ближайший листок, смял бумагу и сунул в рот. Он прожевал, сглотнул и высунул язык, показывая мне, что ничего не осталось. Потом проделал то же самое с другим, время от времени бормоча:

– Это я должен был стать пророком.

Едва Василий сожрал последний набросок, в дверях появилась Клара.

– У тебя кровь, – сказала она.

– Неверующий не может входить в святилище! – выкрикнул Василий, выталкивая Клару.

Она махнула мне, приглашая последовать за собой. Когда я плыл к ней, Василий схватил меня за руку и начал целовать суставы и кончики пальцев. Мне стало так плохо, что я не мог говорить, не мог смотреть на жуткое перекошенное лицо апостола. Мы вышли из его логова, и дверь за нами захлопнулась. Клара скрестила на груди руки.

– Прости, – сказал я. – Я знаю, что мне не следовало…

– Я же тебе говорила, что этот человек не в себе, – сердито отозвалась она.

– Мне нужно было услышать от него…

– О его монстрах? Все, Якуб. Теперь ты сидишь в своей каюте. И никуда не выходишь, в туалет только по разрешению. И если я еще раз найду тебя, то пристегну к стене и будешь голодать до Земли. Ты понял?

Я вернулся в свою тюремную камеру. Слова Василия звенели в моих ушах, кружили голову. Нет, не мог он знать Гануша. Но может, Гануш явился и заговорил с Василием, когда-то верующим ребенком, на том языке, который, как он считал, найдет отклик у богобоязненного человека? Мне не хотелось этому верить. Гануш был моим.

Впервые с тех пор, как поднялся на борт «Nasha slava 1», я не находил себе места. За десять дней до ожидаемого приземления ко мне пришла Клара и сказала, что ей нужно мне кое-что сообщить. Во-первых, после того как она своими глазами увидела ужасающее состояние тела и жилых отсеков Василия, она отправила сообщение в tsentr. И получила ответ – Василия следует оставить в покое, если только он не представляет непосредственной опасности для экипажа или корабля. Он был отдельной, фоновой частью их миссии, которая предназначалась для изучения влияния космического полета на определенные проблемы психического здоровья.

Я спросил Клару, зачем она это мне говорит.

– Затем, что мне надоели недостойные люди, правящие империями, – сказала она. – Еще потому, что как только я вернусь на Землю, то перееду на Запад и больше не стану об этом думать. И ради последнего, что я должна тебе рассказать. Моя подруга из tsentr сказала, как они намерены поступить с тобой. Сказала, что ты отправишься в Zal Ozhidaniya – такое место для особых политических заключенных, шпионов и прочих подобных. Я чувствую за это ответственность, Якуб. Хочу, чтобы ты понимал – я обязана тебя привезти, обязана передать тебя им, но мы все равно друзья. Я верю тебе. Хочу, чтобы ты узнал это, прежде чем тебя увезут. Клянусь, я бы сделала что-нибудь – если бы могла.

– Ты могла бы поцеловать меня в щеку? – попросил я.

– Якуб.

– Это же ничего не значит. Просто я давно этого не испытывал. Мне хочется вспомнить.

Клара поцеловала мою щеку, совсем рядом с губами, и страх перед ее откровением на миг отступил. Я попросил ее уйти, пока этот восторг не угас.

Последние две недели на корабле я провел, скрываясь от русских. Я торчал в своей каюте и попросил Клару оставить меня в покое. Она ответила, что понимает. Я представлял себе жизнь в тюрьме для важных политических заключенных, думал о том, как вынесу вечную разлуку с моей страной, с Ленкой. О том, как вырваться на свободу. Перед инициацией протокола посадки в спускаемом аппарате Юрий хотел меня пристегнуть, но Клара отговорила его. Она твердила, что мне можно доверять.

Покой Вселенной обманчив, и это не поэтическая метафора и не попытка дешевого умничанья, а физический факт. Четыре слоя земной атмосферы покоятся на своих местах, как четырехглавый Цербер охраняя нашу драгоценную кожу от солнца, бросающего на нас свой яд каждую секунду каждого дня. Они – стоические хранители, невидимые и столь недооцененные в наших будничных мыслях.

Пока мы готовились к входу в плотные слои атмосферы, я сидел рядом с Василием, который решал на планшете кроссворд и не обращал внимания на то, что наш шаттл стремительно мчится к Земле. Клара и Юрий, сидевшие впереди, управляли спуском и весело переговаривались по-русски с командованием миссии. Шаттл перевернулся на брюхо, и я выглянул в палубный иллюминатор, в последний раз увидеть то, что формально классифицируется как космос – предельный рубеж, пока не будет открыт новый рубеж за его пределами. Он тоже смотрел на меня – с вечным мерцанием и пустотой, не понимающий, ни кто я такой, ни зачем существую.

Шаттл опускался вверх носом, раскаляясь до 1649 градусов Цельсия, пробивался сквозь мезосферу – кладбище мертвых звезд, щит Земли от случайных метеоритов. Воздух менялся медленно, не облегчая путь. Корабль с отключенными двигателями был теперь не более чем сложно устроенным дельтапланом, использующим физику Земли, и скользил сквозь атмосферу быстрее скорости звука.

Внизу, далеко под нами, где-нибудь в Москве или, может, в близлежащих к ней городах, немногие услышат двойной хлопок с интервалом меньше секунды, барабанную дробь, возвещающую о нашем возвращении. Этот звук сочтут обычным городским шумом, и день продолжится в молчании прессы и правительства. А яркое «S», на миг мелькнувшее на небосводе – неотвратимый росчерк фантомных космонавтов, – покажется просто не заслуживающей внимания погодной аномалией.

Мы падали со ста тридцати километров. Мезосфера – защита. А стратосфера – холодное, неподвижное и жуткое место без климата. Чистилище со свойствами космоса, но все-таки часть Земли. Обманчивый недо-мир, ничья земля между окопами. Потом – тропосфера, последняя линия обороны, от греческого tropos, означающего изменение. Всемирное хранилище водяных паров и аэрозолей, место хаоса, растущего давления, изменения погодных условий. Она идеальна как ближайший контактирующий с людьми слой, как сфера, обнимающая человечество.

Земля казалась мирной. Никаких признаков, что ее поверхность гудит миллиардами беспокойных душ. Мы были так близко к ее океанам, ее континентам, внутри одного – страна, а в ней была когда-то больница, где голым и крохотным я появился на свет. Больница теперь разрушена, ее место занял офис производителя пищевых автоматов. Смогу ли я когда-нибудь опять посетить это место, опять увидеть тот клочок грязи, куда пришел?

Видение будущего возникло около позвоночника, прошло через нижнюю часть кишечника, брюшную полость, легкие, горло. Как рюмка бурбона, только в обратном порядке. Заложник русских, человек, сведенный до государственной тайны. А если я все же когда-нибудь вернусь в родную страну, какая жизнь меня ждет? Расследования, разбирательства, шум. Не будет мне ни покоя, ни мира, ни продолжения безмятежной жизни с Ленкой. Я встретился взглядом с Василием. Он знал.

Нет, я не мог принять такую судьбу. Раз мне суждено вернуться на Землю, я должен быть свободным. Все у меня отняли – и личность, и физическое здоровье, а может, и рассудок. И я не знал, что случилось с моей женой. Я больше не допущу разрушений, не позволю. Так мне советовал Бог Василия. Не быть игрушкой в руках этих русских.

Я отстегнул ремни, кинулся на пульт управления, отпихнул руки Клары и активировал один из двигателей корабля. «Nasha slava 1» перевернулась и прыгнула, как газель с разодранным зубами хищника бедром. Я повалился на потолок. Клара вскрикнула, а Юрий отстегнулся, бросился на меня и с поразительной ловкостью обхватил за шею, намереваясь не просто усмирить, а убить, рыча от ненависти, накопившейся за месяцы изоляции. Я молотил руками, и жизнь уже начала меня покидать, как вдруг на нас навалилась еще бо́льшая тяжесть. Я видел только рваную марлю и кулаки Василия, которые били Юрия по затылку.

– …avariynaya posadka, ya povtoryayu… – кричала в микрофон Клара, и мне хотелось, в свою очередь, крикнуть: «Прости, но чего ты ждала? Что я буду сидеть и ждать?»

Кровь залила мне глаз, а тяжесть исчезла. Юрий бросил меня, отвалился вправо и кричал, хватаясь рукой за шею. Василий выплюнул кусок кожи и мяса. Он прокусил аорту, и кровь хлестала из шеи Юрия.

– Пророк будет жить, – произнес Василий. – Я – апостол.

«Целостность тела неприкосновенна!» – хотелось мне крикнуть Василию, но было поздно.

Я сделал это. И должен довести до конца.

Корабль опять перевернулся на днище, и нас с Василием вдавило в кресла. Его кости хрустнули, но внешне он не выдавал боли. Истекающий кровью Юрий едва дышал.

Клара оглянулась на нас. Обеими руками она вцепилась в штурвал, пытаясь его удержать. На мышцах предплечий набухли вены.

– Якуб, – произнесла она, будто не знала, кому принадлежит это имя.

Она доверяла мне, своему товарищу-фантому, но не могла даже представить, как сильно я хотел вернуться домой. Я тосковал по тем минутам, когда мы с ней впервые обедали вместе, когда я разглядывал капли пота на ее теле, а она делала вид, что этого не замечает. Когда мы думали друг о друге только хорошее.

Я снова бросился на пульт управления, заколотил по кнопкам, по экрану и по панелям локтями, кулаками и лбом. Клара впивалась ногтями в каждый участок плоти, куда могла дотянуться, но, как генетический, тренированный еще в утробе матери фантом-космонавт, не отстегнулась, а я был свободен действовать. «Nasha slava 1» снова и снова переворачивалась, за стеклами иллюминаторов кружили зеленые поля России и города, разделенные сотнями квадратных километров сельской местности и пустоты.

Пальцы Клары проникли ко мне в рот, вцепились в язык, стремясь его вырвать.

Василий сзади шлепнул ее по руке и уже изготовился опять вцепиться окровавленными зубами, но я успел крикнуть:

– Нет, апостол, хватит!

Он отступил, проведать Юрия, бледного и почти неподвижного. Василий погладил его по щеке и прошептал:

– Ты тоже мог слышать Бога.

Я крикнул Кларе, чтобы тормозила, вопил извинения, мольбы и ругательства. Поверхность Земли была уже совсем близко, столкновение на высокой скорости наверняка нас убьет. Я различал мерцающую синеву воды, даже чувствуя костяшки Клариных пальцев на своей спине, на лбу и глазах. Она наконец отстегнулась и теперь дала волю ярости, возможно, решила убить меня прежде, чем всех нас убьет приземление. Мы сцепились.

Корабль ударился о воду, стекло иллюминатора взорвалось, осколки впились мне в лицо и тут же были смыты потоком воды. Теперь мое тело оказалось во власти земных стихий, куда более жестоких, чем предсказуемая враждебность космоса. Поток воды отшвырнул меня к двери каюты, а сверху приземлился Василий, цеплявшийся за мои руки. Потом вода заполнила весь отсек и разделила нас. Я поплыл к иллюминатору, махнув Василию, чтобы следовал за мной.

Я бросил последний взгляд на бледного бесчувственного Юрия, скорее всего, уже мертвого, схватил Клару за руку и потянул вверх. Она оцарапала меня и укусила за руку, из ноздрей выскользнули пузырьки воздуха, и я заметил, что ее руку зажало сиденьем кресла, которое давлением воды приперло к стене. Локоть у Клары был согнут под странным углом – наверняка вывихнут, а может, и сломан, однако она даже не поморщилась от боли. Ее решительный и твердый взгляд остановился на мне. Свободной рукой и зубами она изо всех сил старалась меня прикончить. Я больше не мог медлить. Я отпустил Клару и поискал взглядом Василия. Тот плавал над телом Юрия и улыбался от уха до уха, его апостольская миссия была исполнена. Нет, он не пойдет со мной, и может быть, это к лучшему. Ведь сломанный человек имеет право покинуть этот мир. Я тоже когда-то принял такое решение.

Я снова потянул руку Клары, и та вонзила зубы в мой большой палец, так глубоко, что чуть не оторвала. Я чувствовал, как крошатся ее зубы. Я выдернул свой окровавленный палец, проплыл сквозь наблюдательный иллюминатор и стал выбираться наверх по опрокинутому корпусу спасшего меня корабля. «Nasha slava 1», гордость российского народа, хотя народ и не знал о его существовании, фантом, летавший над головами этих людей, защищая их от врагов и добывая научные победы и передовое оружие, громоздкая куча металла, чье предназначение – усиливать и без того раздутое чувство важности, прогресс и мудрость, теперь субъект земного суда, как и все мы, и тонет, словно мешок никому не нужных котят.

Размахивая руками, я вынырнул и поплыл, так быстро, что вены, казалось, сейчас разорвутся и истекут кровью. Добравшись до суши, я вылез на берег, отплевываясь и кашляя, вцепился в холодную влажную грязь и вспомнил – это Земля. Я лизнул грязь. Я целовал ее, ахал, издавал звуки, которые пугали меня самого – звуки необъяснимого наслаждения, безумной радости.

Но наконец боль от зимнего холода перекрыла первый адреналин, российский мороз кусал мою кожу под промокшей одеждой. Я повалялся в грязи, теперь понимая, почему хрюшка Лауда считала возню в грязи высочайшей формой существования. Трение меня обогрело, и я откусил кусок грязи как торт. На вкус она отдавала корнями, компостом, овощной кожурой. Я выплюнул. Принявшее меня домой озеро раскинулось за моей спиной по широкой равнине, сливаясь вдали с бурым лесом, скрывающим горизонт.

Расколотая ледяная поверхность озера булькала, как будто переваривала корабль вместе с телами и образцами из облака Чопра. Теперь казалось, что ради них не стоило затевать эту миссию. Хотелось сесть, дождаться, когда появятся Клара, Василий и Юрий, целые и невредимые, и только потом бежать по промерзшей траве через лес. Но к озеру в любую минуту могла прибыть команда спасателей, а я не желал больше подчиняться никаким глобальным схемам, концепциям и государствам. Я побежал, сплевывая остатки грязи, и плакал о Кларе, моей спасительнице, о ее жажде вырвать из меня жизнь. Я ждал, что вот-вот услышу шум вертолетов, сирены мчащихся по равнине машин, лай немецких овчарок. Меня заключат в катакомбы Санкт-Петербурга, обрекут на пытки и голод. Но не было ни гудения моторов, ни лая. В зловещей тиши природы я добрался до леса.

К закату я дошел до деревни. Я не понимал ни единого слова, но там меня приняли, вымыли согретой на печке водой, одели и уложили в постель, достаточно мягкую. Spasibo, повторял я, spasibo, спокойно и щедро, надеясь, что это слово не даст деревенским принять меня за умалишенного.

Ночное небо снаружи светилось пурпуром. Все то же облако Чопра, живое и как прежде манящее, но больше мне никогда его не достичь. А я скучал по прежнему черному небу.

Среди ночи я проснулся, зажатый в чьих-то крепких руках и с привкусом ржавого железа во рту. Рот не закрывался. Во тьме блеснули щипцы. Зажимы вцепились в мой зуб, рванули его, и кровь хлынула в горло – грубая стоматологическая операция завершилась. Бурый, залитый гноем зуб был предъявлен мне как трофей. Я вопил, давясь смесью крови и жидкости, которой залили рану.

На следующее утро я нашел пару мужчин, говорящих по-английски. По их словам, они направлялись в Эстонию с деликатным грузом. Они могли взять меня, если я помогу с охраной груза. Я согласился.

Поездка была распланирована жестко, без остановок. Мы писали в ведро, прибитое в углу кузова грузовика. Когда российские солдаты остановили нас в поисках «опасного беглого», я спрятался под одеялами, за горой банок фасоли и свиной тушенки, содержавших двадцать кило героина. За хлопоты и проезд водитель отдал русскому лейтенанту полкило героина, и мы продолжили путь.

Мы пересекли границу Эстонии, и я пожал руки своим сообщникам. Теперь мы стали братьями.

– Я ваш должник.

– Да ладно тебе, – сказали они, – забудь.

В Эстонии я вскочил на товарный поезд и доехал до прибрежного города Пярну. Меня обнаружила ночная охрана, и пришлось убегать от собак, хватавших меня за пятки. С болезненным укусом на неповрежденной икре я попал в порт, метался от корабля к кораблю и просил моряков взять меня на работу, чтобы попасть домой. На шестой попытке долговязый поляк, хрипло посмеиваясь, посоветовал обратиться к капитану, дескать, тот ищет человека для мытья гальюнов. Чистоплотный у них капитан, сказал он. Не выносит грязи на корабле и возьмет любого, кто готов поддерживать чистоту.

Несколько недель я только и бегал между тремя корабельными сортирами, надраивал каждый унитаз и каждую раковину. Я их чистил, усердно скреб, иногда мне хотелось их вылизать – доказать свое рвение и готовность трудиться. Я менял там мыло и следил за расходом туалетной бумаги. Иногда моряки за карточной игрой напивались, и отходы их жизнедеятельности разливались на километры вокруг унитазов. Тогда срочно вызывали меня, извиняющиеся голоса прерывали мой беспокойный сон. У меня была цель, понятная и простая.

Когда мы пришли в Польшу, долговязый поляк предложил оплатить мне билет на поезд, если я составлю ему компанию до Кракова. Он рассказывал о своей матери – его встретят домашней копченой свининой и картофелем с чесноком. В свою очередь, он подарит ей неожиданный и запоздалый подарок ко дню рождения, на который накопил со своей зарплаты, – новый матрас и сертификат на еженедельный массаж ее больной спины. Он сказал, что всегда хотел это сделать – заработать достаточно денег, чтобы облегчить жизнь матери.

Когда он спросил о моей семье, я предложил сыграть разок в карты. Он понял.

Той же ночью в Кракове я автостопом сел в машину к человеку с побитым оспой лицом. От него несло табаком и сырными палочками, но он был знаком с философией и даже писал стихи.

– Дорога, она вдохновляет, – говорил он. – В жизни надо попутешествовать, надо ехать как можно дальше и отбросить все, чему тебя когда-то учили. Ты согласен? – И он заходился в тех же приступах кашля курильщика, что и мой дед.

– Ну а если все, что ты любишь, находится рядом с тобой? – спросил я.

– Тогда надо искать для любви что-то новое. Человеку для счастья нужно быть кочевником.

– Значит, ты не любил, – возразил я. – Если то, что любишь, от тебя ускользает, ты в конце концов окажешься в лабиринте без выхода.

Через шесть часов мы прибыли в Прагу. Тот водитель не сказал мне прощальных слов, но одарил опьянением. Я напился его «Старопрамена». Взошло солнце. Я три раза опрокинул бутылку, выплеснул остатки на землю. За мертвых.

Я вошел в телефонную будку, отыскал Петра в телефонной книге, прикованной цепочкой к разбитому телефону. Петр жил в Зличине, вот и все, что я о нем знал. К счастью, он оказался единственным Петром Коукалом в городе. Я пошел пешком.

Дверь его небольшого, но красивого домика открыла высокая брюнетка с украинским акцентом и тоннелями в ушах. Сообщила, что муж, конечно же, в пивной. Значит, Петр все-таки женат. Я улыбнулся – разрешилась одна из его загадок. И он все же понял, что значит для меня Ленка.

Я застал его за игрой в марьяж в кругу стариканов, среди кучи кружек, карт и пустых рюмок. Борода у Петра отросла и стала похожа на ржавую проволочную щетку. Он сделал еще несколько татуировок, а на майке у подмышки зияла дыра.

Он увидел меня, бросил карты, наклонил голову набок. Я считал секунды, и примерно на двенадцатой он указал на меня и спросил товарищей по игре:

– Вон тот тип. Он реально здесь?

Все взглянули на меня, потом на Петра. Он потушил сигарету, встал и пошатнулся. Люди кинулись его поддержать, он отмахнулся. Они что-то говорили, просили продолжить игру, но Петр их больше не видел. Осторожно обнял меня за плечи, словно опасался, что его руки пройдут сквозь меня.

– Этот, что ли, парень? – спросил беззубый и толкнул меня локтем.

Он оценивающе оглядел меня, словно сам сомневался. Смахнул пивную пену с усов.

И наконец произнес:

– Ага. Он точно здесь, клянусь.

Не Пенелопа

Истории, которую я рассказал Петру, хватило на четыре кружки пива.

– Знаешь, как это бывает, когда за секунду до пробуждения тебе кажется, что ты где-то в другом месте? – спросил он. – В своей старой детской или в палатке. И ты озираешься, не понимая, кто ты, какую жизнь живешь?

– Очень поэтично для инженера.

– Якуб. Это твой голос.

– Ты узнал меня. Похоже, только ты, и больше никто. Я сам себя не узнаю.

– Я видел тебя повсюду. Ты не можешь здесь находиться. У меня, наверное, галлюцинации. Или я сплю. Но это приятно. Приятно быть снова с тобой.

Я не стал упоминать Гануша, столкновение с ядром, приземление и путь домой. Я рассказал, что вышел в космос, чтобы умереть с честью на передовой, и команда русских космонавтов-фантомов спасла меня от удушья. Он почувствовал, что я кое-что упускаю, но понял, что не имеет права спрашивать. Когда мы заявились к нему домой, его жена уже ушла на работу. Петр рассказал, что быстро уволился и сейчас записывает альбом со своей хеви-метал-группой, а живет на выходное пособие от Чешского космического агентства и зарплату жены. В ванной я побрил шею и подстриг бороду, стараясь не задевать место, где раньше был гнилой зуб. Вернувшись в гостиную и не видя больше причин откладывать, я спросил про Ленку.

– Еще пива? – сказал Петр.

– Нет, спасибо. Так где она сейчас?

Петр сел, вытащил из-под диванной подушки косяк и раскурил его от свечи.

– Не уверен, что ты готов.

Я вышиб марихуану из его рук.

– Что это, на хрен, значит?

– Ты должен кое-что услышать. А до тех пор не спрашивай про Ленку.

Я кивнул, и Петр ушел. Косяк прожигал дыру в ковре. Я подумал, не позволить ли ему разгореться в полноценный пожар, но все же потушил подошвой ботинка.

Петр вернулся с серебристой флешкой и стопкой разрозненных листов в руках и протянул их мне.

– Послушай это, потом прочитай рукопись. Я нашел их, когда забирал вещи из офиса. Куржак проводил сеансы с Ленкой. Ей требовалось с кем-то говорить, но так, чтобы ты не знал. Может, здесь есть то, что тебе нужно.

Я взял флешку двумя пальцами. Легкая, слишком легкая для своего содержимого. Страницы рукописи, скорее всего, были черновиком биографии Якуба Прохазки авторства доктора Куржака. Так, значит, он получит свою минуту славы, как собирался. Петр пригласил меня в кабинет, где рядом с гитарой и пианино лежал ноутбук.

– А ты слушал? – спросил я.

– Да. Не смог удержаться. Прости. Можешь не торопиться.

Четыре часа аудиофайлов. Я слушал их в наушниках, а Петр принес воды и миску лапши рамен. Он потрогал меня за плечо, будто я мог в любой момент исчезнуть, постоял в дверях. Я слышал, как он бренчит на акустической гитаре в соседней комнате. Снаружи садилось солнце.

Через четыре часа я вынул флешку, пошел в ванную и умылся, провел пальцами по жестким завиткам бороды, почувствовав сухую кожу под ней. Глазницы казались пустыми, будто глаза хотели спрятаться внутри черепа. Губы цвета постного масла растрескались. Я слишком близко подошел к смерти, чтобы когда-нибудь снова выглядеть молодым. Но в выступающих скулах, создающих новые для меня очертания, что-то было. Что-то такое было в их цвете, в здоровом оттенке загара, оставшегося на память от солнечного ожога после выхода в открытый космос, он оттенял бледность моей кожи. Какую бы форму я ни принял, я смогу ее со временем полюбить. Я бросил флешку в унитаз и смыл.

– Мне так жаль, – сказал Петр. – Я заслуживаю наказания, мы тебя подвели, мы провалили миссию, но я все равно должен попросить, чтобы ты не рассказывал прессе всего.

– Петр, ты что, не понимаешь? Мне все равно. Я просто хочу вернуть свою прежнюю жизнь.

Выдержка из беседы с пациенткой Ленкой П., первая сессия

Куржак: Эти проблемы начались после запуска миссии? Или вы чувствовали это презрение до отлета Якуба?

Ленка П.: Я старалась об этом не думать. Его все время тошнило, понимаете? Я видела, как он счастлив и как перепуган. Видела, как отчаянно он хочет оставить часть себя со мной. Не было места для моего презрения. Но когда он улетел… люди становятся абстракциями. А то, что тебя тяготит, – ясным. Поэтому люди так боятся расставаний, я думаю. Правда начинает тихонько просачиваться, а правда в том, что я уже давно была несчастна. Из-за его ожиданий от нашей семьи, из-за вины, которую он повсюду таскает за собой, из-за того, что его жизнь всегда важнее моей. Мои проблемы, мои слабости всегда оставались где-то на заднем плане. Проект нашего брака был преимущественно посвящен Якубу. Но я отвлеклась.

Куржак: Расскажите подробнее.

Ленка П.: А разве ваши вопросы не должны меня направлять как-то получше?

Куржак: Наш сеанс вас раздражает?

Ленка П.: Меня раздражают мои чувства. И мне претит, что я согласилась на эти встречи. Он сочтет их предательством.

Куржак: Его контракт запрещает вам обоим получать психологическую помощь на стороне. Он поймет, что у вас не было выбора.

Ленка П.: Можно кое-что вам рассказать? Может, вы со своим аналитическим умом что-то в этом поймете. У нас с Якубом было убежище. Маленький чердак в доме, где я жила в детстве. И сейчас он выглядит иначе, чем в последний раз, когда мы были там с Якубом. Это была старая, пыльная помойка с мышами, понимаете? Наша помойка, покрытая фальшивыми звездами и упаковками от презервативов. А сейчас жильцы вешают там белье. Стены выкрашены в мятно-зеленый, установлено пластиковое окно. Я пробралась в наш угол сквозь мокрые полотенца и простыни, чтобы посмотреть, осталось ли хоть что-нибудь, что я могла бы забрать и хранить, и увидела их.

Первая девушка, в кепке, шортах и леопардовой рубашке, держала фотоаппарат «Полароид». Сто лет их не видела. В нескольких шагах от нее к стене спиной прижималась другая девушка, абсолютно голая. У их ног валялись сотни, а может, и тысячи фотографий обнаженной девушки в разных позах. У меня возникло множество вопросов, но я их не задала.

Я сразу поняла, что девушки – любовницы, и это их договор. У них было убежище, собственное тайное место, где они предавались своим ритуалам. Скажите, вы ведь тоже узнаете эти договоры, как только увидите? Мужчина наливает жене больше вина, чем себе. Договор. Любовники смотрят по пятницам кино голыми, с контейнерами китайской еды на коленях, соус капает им на лобковые волосы, они остужают друг друга бутылками пива. Ритуал, договор. Мы с Якубом часто говорили об этих договорах и о том, как важно их соблюдать.

Куржак: Вы чувствуете, что контракт был нарушен.

Ленка П.: Только минут через десять после ухода я поняла, что обнаженная девушка – это Петра, девочка, с которой я играла на чердаке в детстве. И она, видимо, даже меня не узнала, но все же заставила понять. Наш с Якубом договор гласил, что мы должны рыскать по свету вместе, исследовать его, делать его лучше или разрушать, жить молодыми, сколько сможем. А потом он улетел, и теперь каждую минуту я жду телефонного звонка с сообщением, что его больше нет.

Даже если он вернется, что это будет за человек? То, что он увидит там, одиночество, тошнота… Якуб выбрал навеки стать кем-то другим, понимаете? Это его право, но не сулит ничего хорошего договору. Он улетел от меня, но иногда… иногда мне кажется, что я тоже в космосе и уплываю в другом направлении. И нет ни единого шанса, что когда-нибудь мы снова столкнемся, если только Вселенная – это не петля. И поэтому я просыпаюсь, стоя у кровати с беспомощно висящими по бокам руками, доктор Куржак. Будто какой-то печальный лунатик.

Куржак: А что сказал бы про ваш договор Якуб?

Ленка П.: Не думаю, что Якуб хоть что-то подозревает. Он считает, что вернется домой к той же самой Ленке, старой доброй Ленке, и будет тем же Якубом, и мы продолжим с того момента, где расстались, будто эти восемь месяцев были не такими уж длинными. Но дело не во времени, а в расстоянии, в вероятности провала, опасности, которой он себя подвергает. Я не Пенелопа. Я не хочу ждать возвращения героя. Не хочу быть женщиной из эпоса, красиво стоять на берегу и искать на горизонте его корабль. Может, то, что я говорю, ужасно. Но как же моя жизнь, мои надежды? Они не могут быть связаны только с Якубом. Просто не могут.

Куржак: Я не считаю вас эгоистичной.

Ленка П.: Я это ценю.

Куржак: Вы считаете Якуба идеалистом?

Ленка П.: Господи боже, что за вопрос. Он летит на ракете в никуда. Как еще назвать такого человека?

[конец]

В тот вечер, прослушав Ленкины излияния доктору Куржаку, я решил, что должен остаться мертвым, должен держаться подальше от теплых объятий воздвигшего мне памятники народа, в которых меня, несомненно, и задушат с воплями о чуде. Для страны я умер. У них нет права просить меня о воскресении. Я обсуждал это с Петром, пока незаметно не отключился. Наутро я проснулся с подушкой под головой, Петр и Линда, его жена, стояли надо мной с кружками кофе и готовым планом в руках. Очевидно, Линда уже знала, кто у них в гостях, и план родился в результате их совместной бессонной ночи.

Петр настаивал, что мое тело измучено нулевой гравитацией и нуждается в лечении. Он упомянул раздутую щеку, результат грубого удаления зуба, мой заложенный нос и легкую хромоту. Он сказал, что космическая остеопения унесла около двенадцати процентов моей костной массы и без соответствующей терапии меня до конца жизни будет изводить жуткая боль в коленях. Боли в животе, газы, раздувшиеся от гингивита десны. Я живо представил, как эти истощенные кости тащат на себе килограммы органов, мышц, кожи, будто перегруженный мул, взбирающийся на гору.

И они меня убедили. Я проведу три недели в Карловых Варах, знаменитом богемском курорте, буду погружаться в горячие источники и пить минеральную воду, поднимать штангу, чтобы вернуть прочность костей, носить позаимствованную у Петра серую пижаму с истончившейся за долгие годы резинкой. Также я отдамся на милость инструментов дантиста, который избавит меня от инфекции, и разрешу Петру заезжать каждую неделю и организовывать медицинский осмотр. Петр заверил, что никто меня не узнает. Он сказал, что люди не думают о покойниках как о физических телах, скорее, для них это просто почитаемый мысленный образ. Кроме того, никто, ни мужчина, ни женщина, ни ребенок, не свяжут мои изменившиеся скулы и ввалившиеся глаза с румяным героем с плакатов и телеэкранов. И через три недели Петр пообещал лично отвезти меня к Ленке, если я этого захочу.

Высаживая меня из машины, Петр протянул сумку с восьмьюдесятью тысячами крон – часть его выходного пособия из Чешского космического агентства. Я и не подумал отказываться. Мне причиталось.

Во времена своего правления в четырнадцатом веке император Священной Римской империи Карл IV выпускал пар после трудов праведных, охотясь верхом в Рудных горах. Однажды его спутники обнаружили бьющий из-под земли горячий источник, чудо Господне, посланное исцелить раненую ногу императора. Опустив царственную конечность в источник, Карл IV испытал немедленное облегчение и провозгласил, что вода обладает божественными целебными свойствами. Он даровал городские привилегии поселениям вокруг источников, и новый город был наречен Карловыми Варами в честь горячо любимого основателя.

Город рос, прославленные лекари со всего мира писали о действии источников, и к девятнадцатому веку Карловы Вары принимали у себя людей подобных Моцарту, Гоголю и Фрейду. Дабы соответствовать запросам знаменитостей, посреди лесов и источников Карловых Вар возвели архитектурные левиафаны в стиле ар-нуво, превратив город в рукотворный Эдем, если он вообще когда-либо существовал. Колоннады, купальни, парки имени правителей и композиторов, здания с такими изящными линиями, будто их вырезал сам дьявол. И тишина. Тишина безмятежности, тишина человеческих существ, слишком удовлетворенных, чтобы говорить.

Моя комната в Карловых Варах была ненамного больше Гостиной на «Яне Гусе 1». Вполне достаточно для покойника по любым стандартам. Грубый серый ковер щекотал ступни, кресло пахло хлоркой, стол постоянно скрипел без видимых причин. Кровать была великолепна, так же как свежая еда и праздно шатающиеся люди – само их существование казалось моему изголодавшемуся разуму чудом.

Я ел исключительно в этой кровати и вытряхивал крошки с простыни в окно, прежде чем закурить сигарету. Да, с тех пор как рябой водитель угостил меня сигаретой с ментолом, я начал курить. Мне претил запах сигарет и вкус, и даже дым я считал эстетически переоцененным, но все равно смолил одну за другой, пытаясь приобрести привычку, как-то упорядочить одинокие дни. Я просыпался ровно в девять, испытывая утреннюю никотиновую тягу, и выкуривал последнюю около полуночи, сразу после приема снотворного. Табак стал хронометристом, настройщиком моих биологических часов. Другом.

В десять у меня были ежедневные сеансы физиотерапии. Женщина с добрыми глазами по имени Валерия помогала погрузиться в синюю ванну с горячей минеральной водой. Во время первого сеанса она спросила, откуда я, есть ли у меня жена. Я сказал, что из Праги, а второй вопрос оставил без ответа.

Она поняла скрытый смысл моих коротких ответов и начала говорить о себе. Ее отец работал на заводе, производившем оружие для нацистов. Ближе к концу войны он с другими рабочими решился на саботаж – они портили подающие пружины обоймы или клали в патроны слишком много пороха, чтобы они взрывались в руках, отрывая пальцы. Отвлечь инспектора, вечно пьяного немца, было несложно, и испорченное оружие проходило незамеченным. К тому времени как оно поступило в обращение, немцы уже отступали, и отец Валерии так и не узнал, принес ли его бунт хоть какой-то результат. Но всю оставшуюся жизнь он разгуливал по городу, выпятив грудь, получая за историю о великом саботаже бесплатное пиво – как он обкусывал эти подающие пружины плоскогубцами, раня пальцы и гордо истекая кровью над фашистскими орудиями убийства.

– Отец больше никогда ничем не занимался, – сказала Валерия. – Он стал пьяницей. Но человеку достаточно единственного предмета для гордости, который будет поддерживать его до конца жизни.

Однажды она провела рукой по шраму от ожога на моей лодыжке и спросила, откуда он.

– Отец виноват, – ответил я.

– Хм, – только и произнесла она.

На второй неделе житья в Карловых Варах Петр отвел меня к стоматологу. Женщина в белой маске накрыла мне рот трубкой. Газ был плотным и сладким, как попкорн жарким летом на Вацлавской площади. Я не почувствовал, как инструменты выскребают гниль. Проснувшись, я ожидал боли, но нашел лишь дырку на месте еще одной недостающей части тела.

– Все готово, – заверила меня женщина. Я проглотил пилюлю размером с саранчу.

В номере я проснулся от странного шуршания в вентиляции. Оно началось неуверенно, существо изучало новую обстановку. Через несколько минут шуршание приобрело ритм – шкр-шкр-шкршкр-шкр-шкршкр, – ритм, означавший, что какой-то маленький грызун понял, как выбраться на свободу. Настойчивость. Работа без перерыва, работа с воодушевлением. Безусловно, так существо сможет достичь своей цели.

Я не стал лишать своего компаньона чувства собственного достоинства, открыв вентиляцию, и просто слушал его возню. Через двадцать минут ритм достиг своего пика – шкршкршкршкршкршкршкршркшкршкр, – грызун уже с настоящим отчаянием колотился об мир, доказывая свою для него значимость, это была не мольба, а требование: «Услышьте меня! Выпустите меня! Я здесь!» Я решил, что пришло время спасти нас обоих, и, поднявшись, увидел между прутьев решетки маленький коричневый нос и два неотрывно следящих за мной глаза. Я открутил крепления крышки с помощью монеты. Когда я снял решетку, из дальнего угла вентиляционной шахты торчал тощий хвост. Он прятался от меня. Он не желал спасаться. Я попытался достать до хвоста, но безуспешно. Больше часа я просидел на кровати, не закрывая вентиляцию, ожидая, когда выйдет мой новый друг. Он не вышел. Я примостил решетку обратно, и когда закручивал последнее крепление, нос показался снова, а за ним последовало трудолюбивое шуршание. Меня спасет труд. Прилежный, терпеливый, бесконечный. Обязательно спасет.

Я надел пальто и вышел на улицу.

Желтый свет из отельных окон, выходящих на парк Сметаны, размазывался по последним высохшим, заиндевевшим дубовым листьям на дорожке. Фонтан впереди светился красным, от чего статуя женщины, льющей из вазы воду, казалась злорадствующей, сговорившейся с дьяволом. Я снял ботинки и шагнул на траву, затем прислонился к фонтану и потер правое колено, разглядывая темное небо. Надвигающаяся буря будто вымазала его смолой, скрыв даже эффект Чопры. Я был благодарен темноте. Звезды теперь казались иными – больше не будили воображение, не манили к свершениям, не вызывали любопытства. Просто мертвые образы бесполезных для меня вещей.

В фонтане плескалось нечто черное и гладкое. Слишком крупное для змеи или кошки. Красные огни потускнели. Я присмотрелся, потянулся к пловцу, и он вдруг поднялся на восьми бамбуковых ногах и приник человеческими губами к вазе голой женщины, жадно глотая струящуюся воду, не удостаивая меня взглядом множества своих глаз.

– Гануш, – сказал я.

Он не ответил. Он пил, кашлял, плевал, снова пил с жадностью младенца. Я шагнул в фонтан, холодная вода намочила джинсы. Я потянулся к Ганушу, но прежде чем смог дотронуться до него, статуя ожила. Над нами стояла Ленка, ее крепкие икры соединялись с фонтаном. Волосы заплетены в толстые косы. Моя Ленка выглядела как богемская королева. Я тронул мягкую кожу ее голени, забыв о Гануше, и острая боль пронзила колени и отбросила меня назад. Я тонул и секунду не мог понять, где верх, где низ, где свет, а где темнота и глубина. Вода обжигала нос и глаза, и наконец я сориентировался и встал. Я был в фонтане один, только я и статуя. Поток воды из вазы падал мне на грудь, и я наклонился попить. Вкус отдавал медью или, может быть, цинком. Чем-то неживым. Я так хотел ее.

Когда я вернулся, мышь сидела на моей кровати. Решетка вентиляции была невредима. Зверушка изучающе разглядывала меня, готовая к бегству. Я пошел к мини-бару, достать вафлю «Колоннада», но когда вернулся, мышки уже не было. Она хотела поблагодарить меня за помощь или подчеркнуть, что она не требовалась. «Видишь? Я могу сама позаботиться о себе». У мышки все это время был запасной выход. Вентиляция – всего лишь еще одно препятствие, чтобы преодолевать ради преодоления. Я съел вафлю, ореховый вкус таял на языке. Мы умеем делать великолепные вещи. Приятные спиртные напитки, тающие на языке вафли, почти живые статуи.

При мысли о Ленкиных икрах, о ее коже моя рука скользнула ниже пояса. Тело не откликалось. Я ласкал, массировал, но ощущения были механические, лишенные удовольствия. Раньше желания приходили так легко.

Не сумев достичь пика, я забросил попытки. В ухе свербило, будто что-то ползало по барабанной перепонке. Я сунул туда указательный палец и выудил этот раздражающий комочек пыли. С пальца на пол спрыгнуло крошечное черное существо. Это была не пыль. Я подскочил, перевернув телевизор, но горомпед ускользнул от меня, тогда я схватил ковер и замахал им в воздухе, не сводя глаз с прыгающей на полу черной точки. Я поймал его, когда он набросился на мою щеку, и зажал большим и средним пальцами.

Первым желанием было надавить, размазать гадину и вымыть руки с мылом, но его панцирь был жестким и гладким, как камень. Горомпед вгрызался в кожу ладони крошечными зубками и дрыгал ногами, пытаясь освободиться. Я схватил пустую банку, бросил в нее горомпеда и закрыл крышкой, и он с бешеной скоростью заметался внутри, едва не опрокидывая банку. Я положил сверху тяжелую книгу. Теперь изнутри доносилось только постукивание.

– Я тебя поймал, зловредный говнюк. Поймал.

Я начал собирать куски старого телевизора. Горомпед в банке вертелся как вертолетный пропеллер, испуская тихий свист, напоминающий ветер в проулке.

– Умно. Но теория импульса не поможет. Ты мой.

Горомпед продолжал неустанно крутиться в темноте и холоде комнаты.

Выдержка из беседы с пациенткой Ленкой П., четвертая сессия

Куржак: По телефону вы показались мне очень взволнованной. Хотите рассказать об инциденте?

Ленка П.: Да какой там инцидент. Так, просто взбесили меня. Это произошло, когда явились те люди из журнала «Стиль жизни». Они фотографировали, как я сижу одна на диване. Спрашивали, как я справляюсь с ожиданием. Сплю ли я до сих пор на одной стороне кровати. Что-то в их вопросах намекало, будто я – не целая, словно они берут интервью у человека, у которого отняли половину тела. Они хотели разнюхать мои ритуалы одиночества и выставить их на всеобщее обозрение. А я просто больше не хочу этого делать. Я хочу… это ужасно, но я хочу отделиться – от миссии, от славы Якуба. Хочу жить по-своему. И не хочу развлекать своей печалью весь мир.

Куржак: Вы вините в этом нежелательном внимании Якуба?

Ленка П.: Думаю, да. Друзья, семья – все спрашивают меня о нем, относятся ко мне так, будто я на время овдовела. Будто он был моим миром и мой мир вдруг решил отчалить. И знаете, в этом есть доля истины. Я – жена космонавта. Я могу печь блины по утрам, ходить на работу, возвращаться домой, ходить в спортзал, пробегать свои пять километров и делать приседания, но перед сном, в кровати, я – половина брака, разделенного миссией в никуда.

Я скучаю по его прикосновениям – понимаете, мне не нужны мужчины, у меня их и не было, но я хочу Якуба, потому что люблю Якуба, люблю его и решила разделить с ним свою земную жизнь. Я скучаю по его мирному сну, по тому, как он будил меня, если я слишком сильно ворочалась, и приносил стакан ананасового сока, и это меня почему-то успокаивало. Скучаю по нашему великолепному сексу и по тем дням, когда я не ждала звонка с сообщением о его смерти, когда его жизнь была очевидна и непрерывна. Но я не знаю, сможет ли когда-нибудь снова существовать этот Якуб. Тот, что существует сейчас, – это Якуб, который меня покинул.

Куржак: Это самые откровенные ваши слова за все время.

Ленка П.: Это все, что вы можете сказать?

Куржак: Ленка, я не могу сказать, чего вы хотите. Вы должны понять это сами.

Ленка П.: Это вообще не помогает.

Куржак: Психотерапевты – просто зеркала.

Ленка П.: Каждый раз, как вы это говорите, мне хочется вам врезать.

Куржак: Простите, что расстраиваю вас. Но мой вердикт остается прежним.

Ленка П.: Ладно. Я хочу лишь одного – избавиться от всего этого. От репортеров, донимающих с интервью, от родных, которые смотрят на меня так, будто я должна готовиться надеть черное и горевать. От домов моды, предлагающих миллионы за мое изображение на рекламных плакатах. И я устала видеть лицо человека, которого люблю, опухшее от нулевой гравитации, слышать, как хриплый и грустный голос рассказывает те же ужасные шутки, что и раньше, на Земле, но без пыла и энергии, свойственных Якубу Прохазке. Я устала от сомнений в его голосе, выдающих его мысли – «Любит ли она меня еще, когда я так далеко? Не ждет ли объявления о моей гибели, чтобы наконец уже пойти дальше?» Я ною, да, доктор Куржак? Он там, в вышине, занят важным и благородным делом, не думайте, что я этого не понимаю. Просто…

Доктор Куржак, проблема в том, что он меня не спрашивал. Получив предложение, он позвонил мне, и я уронила телефон в фонтан. Он решил, что это от восторга, но я испугалась. Меня просто парализовало. Он вернулся домой, и мы пили шампанское. Он пожарил стейк и играл для меня. Но так и не спросил: «Ленка, а ты что думаешь? Стоит мне соглашаться? Что станет со мной, с тобой, с нами, с миром, который мы построили?» Может, я сказала бы «нет». Может, он даже послушался бы и остался со мной на Земле, а я бы ненавидела себя за это, но тогда у меня был бы мой муж. Он превратил меня в Пенелопу. Он думал только о себе.

Куржак: Так что, вы решились бы задушить его мечту, чтобы… как вы это называли?.. Сохранить ваш договор?

Ленка П.: Когда вы так ставите вопрос, я выгляжу чудовищно. Задушить.

Куржак: В этой комнате нет чудовищ.

Ленка П.: Все возвращается к тому, о чем мы уже говорили раньше. Он не спрашивает. Он никогда не спрашивал, хочу ли я детей, просто предполагал, что хочу, раз он хочет. Вот так он действует. Он носит в себе эту вину с детства. Тащит на плечах грехи отца. Он просто должен был стать астронавтом. Это благородно, это красиво, но не знаю, хочу ли я быть рядом в этой его погоне за искуплением, будто в конце пути есть какая-то магия, которая его освободит. Обида, она растет. И поэтому я должна спросить – у меня впереди еще довольно большой кусок жизни, так чего же я хочу? В чем нуждаюсь? Пока Якуб преследует свою цель и думает: «Она будет ждать, всегда ждать»… Что мне делать?

Куржак: Думаю, мы наконец дошли до сути, Ленка. Вы сказали, что хотите уехать.

Ленка П.: Да, на некоторое время.

Куржак: А почему не можете?

Ленка П.: Потому что не могу покинуть его, когда он так одинок, заперт, и я – самая его прочная связь с Землей.

Куржак: Но что, если вы просто… уйдете.

Ленка П.: Я не могу.

Куржак: Но вы не Пенелопа.

Ленка П.: Нет.

Куржак: И все же вы ждете, сами того не желая. Якуб освободился, сказал Земле «до свидания». Любитель драмы сказал бы, что он отправился в путь, чтобы исполнить свое предназначение. А вам почему-то не позволено сделать то же самое.

Ленка П.: Это его убьет.

Куржак: При всем уважении, это чушь. Вы делаете из себя заложницу.

Ленка П.: Так, значит, в вашем воображении я просто ухожу. Ухожу прочь.

Куржак: Вы уходите и определяетесь, чего хотите для себя.

Ленка П.: Могу сказать, что вы никогда никого не любили.

Куржак: Любил. И всегда позволял любимым делать то, что им необходимо. Это самое главное. Не душить друг друга.

Ленка П.: Мне нужно идти. Купить что-нибудь на обед.

Куржак: Да, пообедайте. И подумайте.

[конец]

Горомпед стал важной частью моих дней в Карловых Варах. Я курил утреннюю сигарету прямо в комнате и обнаружил, что если напустить немного дыма в банку, существо ненадолго парализует. Пока оно лежало на дне, я прижал горящую сигарету к его твердому животу и услышал слабый тонкий свист, который принес с собой головную боль. Я убрал сигарету. Панцирь горомпеда покраснел. Минут через пять он вернул обычный цвет, а еще через несколько существо продолжило бешено кружиться по банке.

После ежедневной прогулки по улицам Карловых Вар я пробовал другие методы. Наполнение банки водой ничего не дало. Горомпед просто продолжил нарезать круги, погрузившись в жидкость, будто ничего и не заметил. Когда я побрызгал его инсектицидом, он упал в лужу и каким-то образом впитал ее всю, вылакал, как собака. Что ему действительно не понравилось, так это стиральный порошок. Когда я насыпал его в банку, горомпед подскочил и начал биться о крышку, пока та не погнулась. Я поспешно пересадил его в чистую тару.

Наблюдая за существом, я пытался понять, злюсь ли на доктора Куржака. Он слишком горячо поддерживал Ленкин уход, но в то же время относился к ней с пониманием и сочувствием. Я не мог сердиться на человека, который был добр с ней, когда она так в этом нуждалась. По-настоящему меня терзали обвинения в грехе неведения, высказанные во время беседы так же ясно, как во вступительной речи прокурора. Как я мог так ошибаться в чем-то столь важном? Мгновения, когда я обижал Ленку, теперь стали безжалостно очевидными. Находясь в космосе, я насочинял себе, будто спрашивал ее, можно ли мне отправиться в полет, но на самом деле вопрос так и не был задан. Я один решил все с самого начала. И теперь задавался вопросом, не вел ли я себя так всю жизнь, не было ли это пренебрежение к любимой частью генетического наследия моего отца, которое я так отрицал.

Из-за экспериментов с горомпедом я большую часть дня проводил в своей комнате, что замедляло и затрудняло восстановление. Я вдруг осознал боль в щеках, свою хромоту. Снаружи солнце ложилось на плечи казавшихся такими беззаботными людей – город праздных прохожих. Я тоже хотел двигаться, но не как обычный пешеход, я жаждал бешеной скорости горомпеда.

Накрыв банку черным носовым платком, я вышел на улицу. Впервые я отправился в жилые районы города, те, что не принадлежали ни туристам, ни пациентам, и там возле ветхого дома заметил синий мотоцикл «Дукати». На руле висел ценник, вполне разумный. Я поспешил домой за деньгами из тех, что выдал мне Петр, и купил «Дукати» вместе со шлемом у человека, обнажившего гнилые зубы, когда он пересчитывал деньги. Я уехал из Карловых Вар в горы, мимо людей, заготавливавших в лесу дрова, мимо подростков, сидевших возле фургона без колес и нюхавших то ли краску, то ли клей.

Дорога была вся в рытвинах, и мне нравилась эта тряска. Я чувствовал, будто борюсь с чем-то, прилагаю усилия. Я ехал сквозь села, ловя на себе неодобрительные взгляды старух, сидевших возле своих домов, и завистливые – деревенских мальчишек, работавших в поле после школы, чтобы купить собственный «Дукати». Я уворачивался от ошалевших псов, пытавшихся укусить меня за лодыжки, пролетал с ревом мимо голых и пустынных картофельных, пшеничных и кукурузных полей. Пейзаж пробуждал острое ощущение выживания: дрова заготовлены, кладовые полны, и пришло время сидеть дома и согреваться спиртным, пока не минует зима. После целого дня езды я вернулся в Карловы Вары, голодный и уже соскучившийся по запаху бензинового выхлопа.

На следующий день я отправился в район Хомутов, в часе езды от Карловых Вар, и остановился перед церковью в Буковце, родном селе моей бабушки. Позади церкви на кладбище под ивой стоял бабушкин могильный камень. Она много рассказывала про это дерево – в детстве она его боялась, но, повзрослев, полюбила, и его силуэт превратился из жуткого в умиротворяющий, словно неясные очертания движущейся воды. Когда аппетит к больничному капустному супу – еще одному утешению девичьих лет – ослабел и нам пришла пора прощаться, она рассказала, как ей не хочется оставлять меня. Я спросил, что могу сделать, чем отплатить за безмерную любовь, которую она всю жизнь мне давала, и она попросила похоронить ее под этим проклятым деревом, если там найдется местечко.

Я опустился на колени у могилы и смахнул с гладкого камня темные ивовые сережки. Жаль, что я не мог развеять ее прах в космосе вместе с дедушкиным, но такова была ее воля. В конце жизни дед хотел стать пылью, чтобы все следы его тела исчезли, освободив душу. А бабушка заключила договор с природой. Она хотела, чтобы ее тело похоронили целым, хотела соединиться с почвой, деревом, воздухом и дождем. Мне было тяжело разделить их, но я знал, что если существует хоть капля вселенской справедливости, они уже вместе в другой жизни, другой реальности. Я оставался у могилы до поздней ночи, рассказывал бабушке про Гануша, ведь у нее было бы столько вопросов. В Карловы Вары я вернулся уже на рассвете.

Петр говорил, что мое выздоровление идет наилучшим образом. Я восстановил часть мышечной массы, хромота уменьшилась, и я даже время от времени спал целый вечер. Недели лечения подходили к концу, и я начал задавать доселе запретный вопрос.

– Где она?

– Всему свое время, – говорил Петр, – всему свое время, Якуб.

Во время последнего сеанса физиотерапии Валерия провела пальцами по моему шраму на ноге. Голос у этой пожилой женщины был такой низкий, будто она всю жизнь курила и пила водку, чтобы приглушить (или усилить?) свои желания. Ее рассказы были почти эротическими в отчаянном стремлении поведать всю правду без единого лишнего слова. Кроме нее со дня возвращения ко мне не прикасалась ни одна женщина. Она стала для моего тела воплощением Земли, и я чувствовал, что она может одновременно быть и матерью, и любовницей. Ее ногти щекотали шрам.

– Я полюбила ваше молчание, – сказала она. – Вы как пустой холст. Я могу вообразить на нем любую жизнь. Как будто вы – персонаж старой народной сказки.

Я поцеловал Валерию в щеку, она не возразила. Надев белье, штаны и рубашку, я, насвистывая, вышел из спа. С опозданием я понял, что это мелодия одной из песен Элвиса.

В последнее воскресенье в Карловых Варах я купил бутылку жидкого средства для стирки с отбеливателем и быстро опрокинул туда банку с горомпедом. Безумный свист поверг меня на колени, но я плотно держал крышку, пресекая попытки горомпеда вырваться на свободу. Бутылка потрескалась по краям, жидкость стала нагреваться. Я крепче сцепил пальцы, полный решимости не дать бутылке развалиться и мечтая утопить космического гада в субстанции, которую он не выносит. В конце концов бутылка взорвалась, разметав по всей комнате пластиковую шрапнель, оцарапавшую мне щеку. Все – кровать, ковер, потолок и мои вещи – покрылось жижей с ароматом горной свежести.

Я ощупывал стены в безуспешных поисках трупа, пока наконец не догадался посмотреть на рубашку и лицо и там, в бороде, нашел мельчайшие кусочки ног и частичку панциря. Горомпед раскололся пополам. Я плюнул на останки, бросил их в унитаз и смыл. Да, я насладился этим убийством, будь проклята наука. На секунду мои научные убеждения ослабли настолько, что я даже поверил, будто Гануш, довольно ухмыляясь, наблюдает за этим последним актом возмездия откуда-то из загробной жизни.

Я оставил горничной семь тысяч крон на чай. Убрать разруху от жидкой гранаты горомпеда будет непросто. В магазине внизу я купил коробку шоколадных конфет и написал «Для Валерии». Ее доброта была абсолютной. Всю жизнь она тепло принимала мужчин, женщин и детей с болью, острой или хронической, помогала людям, ожидающим смерти, людям, молившимся, чтобы их отчаяние как-то облегчилось, чтобы их выпустили из телесной тюрьмы, и Валерия осуществляла это своими руками, голосом, рассказами, решимостью найти хорошее в каждом слове и каждом движении ослабевшего сустава. Валерия являла собой неведомую силу, и оставлять ей шоколад казалось банальным и почти оскорбительным, но она не должна была пасть жертвой моего восхваления – идолопоклонство в своем роде тоже разновидность смерти.

Мы уехали перед рассветом. Петр предложил отнести вниз одолженные им вещи, но я отказался. Когда он открыл пассажирскую дверь своего «Ситроена», я указал на «Дукати» и застегнул шлем.

– Возвращаешься на Землю с шиком, – заметил он.

Я попросил Петра положить сумку с вещами в багажник. Мы завели двигатели, направляясь в Пльзень, где Петр отведет меня к Ленке. Я не ощущал ожидаемой радости. Конечно, я очень хотел увидеть Ленку, так сильно, что не мог усидеть на месте. Но наше воссоединение будет испорчено ее откровениями с доктором Куржаком. Всеми нанесенными мною обидами, включая необходимость пережить мою смерть, которая теперь будет аннулирована. Все, что касалось моего возвращения, и хорошее, и плохое, было чрезмерным, болезненным, беспрецедентным. Я не мог даже предположить, что́ она мне скажет и что́ я отвечу или даже как заговорю с ней через увеличивающийся разрыв вселенной между нами. Она была права. Я слишком изменился, чтобы чувствовать себя землянином. Хитросплетения человеческих эмоций казались непостижимыми, словами незнакомого языка. Я не мог ничего объяснить про свое путешествие, не мог объяснить, кто я теперь. Что выйдет из такого возвращения?

На дороге выхлоп «Дукати» сотрясал мои кости, наполнял кровь химией. Я попал под действие скорости, нарушил пределы, дозволенные человеческому телу. В космосе скорость выхода на орбиту маскировалась кораблем, но здесь физика ощущалась без всякой жалости. Вот она, моя среда обитания, планета, которой я правил железной рукой, планета, где я мог построить двигатель внутреннего сгорания и пару колес, что понесут меня на скорости в двести километров в час. Я чувствовал каждый толчок, каждое движение частиц воздуха, пытавшихся убраться с моей дороги. Зачем ехать куда-то еще? Мы уже столько здесь натворили.

Я гнал за Петром в миллиметре от его бампера. Нам нужно ехать быстрее. К Ленке. Домой. К жизни.

Выдержка из беседы с пациенткой Ленкой П., пятая сессия

Ленка П.: Становится только хуже.

Куржак: Продолжайте.

Ленка П.: Я все думаю о выкидыше, который был несколько лет назад. Я даже не хотела ребенка, тогда еще не хотела. И однажды просто занималась на беговой дорожке и вдруг увидела повсюду кровь – на ногах, на ленте дорожки. Несколько недель после этого Якуб целыми днями торчал на работе. Заглядывал домой, только чтобы переодеться, и бросал на меня взгляд, как будто делает мне одолжение, оставив в покое, как будто все случившееся – его вина. После этого жизнь уже так и не стала прежней. У нас были и хорошие дни, например, как-то раз мы вместе забрались на башню с курантами, и я почти почувствовала, что мы снова превратились в тех влюбленных детей. Но на самом деле не превратились. Якуб считал, что все нормально, но мы что-то потеряли.

Куржак: Думаете, он предпочел забвение?

Ленка П.: Якуб умен. Гениален. Но никогда не понимал, сколько для этого нужно труда. Всегда думал, что вот мы влюбились, у нас была своя история и этого хватит до конца жизни. Не то чтобы он не хотел работать над отношениями. Но он считает, будто достаточно его присутствия. Свои исследования он ставит на первое место, вкладывается во что угодно, только не в нас. А когда дело доходит до нас, он думает, будто брак можно поддерживать ностальгией и физическим присутствием. И скрепить ребенком.

Куржак: Звучит так, словно вы уже приняли решение.

Ленка П.: Ну, я задавалась такими вопросами. Что было бы, если бы Якуб не согласился лететь? Продержались бы мы дольше? Как я его встречу, когда он вернется домой? Конечно, мне хотелось бы почувствовать его тело рядом с моим, ведь я люблю Якуба, но мне хочется и наорать на него, отдубасить по голове.

Куржак: Может, если бы он не улетел, вас ничто не подтолкнуло бы к этим мыслям. Вы продолжали бы жить вместе, день за днем, не бередя проблемы, которые делают вас несчастной.

Ленка П.: Но это случилось. И теперь мне нужно решить, как жить дальше.

Куржак: И?

Ленка П.: Я хочу подолгу гулять, и чтобы никто ничего от меня не ждал. Хочу стать невидимкой. В наше время Итака не рассчитывает, что Пенелопа просто будет ждать. Она сядет на собственный корабль и тоже поплывет на войну. Неужели так ужасно, что она хочет жить своей жизнью?

Куржак: Вовсе нет.

Ленка П.: Я люблю его. Но не представляю нашего совместного будущего. Мы уже его потеряли.

Куржак: Люди склонны к переменам, это в порядке вещей. Можно любить кого-то, но все равно его покинуть.

Ленка П.: Я все думаю о его таком милом лице. Его голосе. Как он будет звучать, когда я все это скажу.

Куржак: Подождите до его возвращения. Как вам такой вариант?

Ленка П.: Я должна уехать уже сейчас. Покинуть Прагу, подальше от этих людей, которые беспрерывно звонят, пишут имейлы и фотографируют без спроса. Как будто я сделала нечто особенное, и меня никак не оставят в покое.

Куржак: И как вы поступите?

Ленка П.: Сегодня днем у меня с ним сеанс связи. Я попытаюсь объяснить. Боже мой, его голос, как он будет звучать после таких новостей?

Куржак: Они его расстреляют. Но, похоже, вам необходимо с этим покончить.

Ленка П.: Удивительно, что вы не пытаетесь меня отговорить. Ради миссии и все такое.

Куржак: Признаю, время не самое удачное. Но нельзя от такого отмахиваться.

Ленка П.: От чего?

Куржак: От того, что вы чувствуете себя несчастной. И хотите это изменить. Теперь вы моя пациентка, как и Якуб. Контекст значения не имеет, моя задача – навести вас на мысль, как лучше всего поступить для вашего спокойствия.

Ленка П.: А для спокойствия Якуба?

Куржак: Конечно, ситуация уникальная, имеет место конфликт интересов. Я делаю все возможное ради Якуба, с учетом того, что он почти со мной не разговаривает. Честно говоря, проблемы вашего брака волнуют меня меньше, чем его подспудные воспоминания. Прошлая жизнь, которую он пытается преодолеть. Мне хотелось бы, чтобы он освободился.

Ленка П.: Вы неплохой человек. Мне все труднее понять, почему Якуб вас так невзлюбил.

Куржак: У меня есть теория. Я напоминаю ему человека, которого он не хочет вспоминать. А может, потому что заставляю его говорить о том, о чем он предпочел бы умолчать.

Ленка П.: Он хранит свои тайны.

Куржак: Прижимая их к груди.

Ленка П.: Я пыталась. И до сих пор пытаюсь.

Куржак: Я знаю. Как и он.

[конец]

Пльзень. Город, через который проходила передовая многих богемских войн и где производится быстро ставшее всемирно известным пиво, а на его рекламе полуобнаженные женщины несут на головах эль, словно древнюю реликвию, как будто в бутылках из зеленого стекла содержится эликсир молодости. Пльзень – яркий город с великолепной архитектурой Старого Света, но по венам его улиц пульсируют современная культура и история. Он во многом бросает вызов Праге, и ни один богемец не воспринимает это легкомысленно.

Здесь был новый дом Ленки. Мы приехали, когда город просыпался вместе с солнцем. Петр припарковался перед кондитерской в центре Пльзеня. Спрыгнув с мотоцикла на мостовую, я снова не ощутил гравитации. Даже тяжелые кубы булыжников на мостовой не могли придать сил онемевшим икрам.

– Ее дом за углом. Шестьдесят пятый номер. Квартира два. Это тот, с черной крышей…

– Петр, теперь я пойду один.

Он поколебался, но протянул мне сумку с одеждой. Я уже собрался идти, но он схватил меня за рукав, вытащил сигарету и прикурил одной рукой.

– Ты хочешь сказать, что я больше тебя не увижу?

– Не думай больше об этом, – ответил я. – Ты сделал все что мог. Я сам принял решение. Я хотел улететь.

– И что, по-твоему, будет с ней?

– Знаешь, когда мне было худо, мне казалось, что я ее выдумал. Свою большую любовь. А честно говоря, и тебя, и ЦУП, и многое другое. Когда просыпаешься в комнате, которую не узнаешь, то чувствуешь себя потерянным, правда? Представь, что ты в полной темноте идешь в сортир во дворе, на автопилоте. У твоих ног копошатся куры. Ты идешь, пока не почувствуешь знакомые ориентиры. Пока не наткнешься на паутину у двери и суетящихся кроликов, чей сон ты потревожил. Ты идешь в темноту, пока не найдешь что-то знакомое. Не знаю, что будет, Петр. Пожалуйста, думай обо мне.

Петр обнял меня за плечи, а потом вернулся к машине и уехал.

Я стоял перед дверью Ленкиной квартиры, коричневой и блестящей, похожей на дедушкину калитку в Стршеде. Там не было коврика, этого привычного, напоминающего оладушек квадратика, чтобы очиститься от городской грязи, прежде чем войти в святая святых. Я постучал, прислушался и снова постучал, мои щеки раскалились, а рубашка взмокла от пота. Я прислонился лбом к двери и постучал еще раз. Что скажет Ленка, когда откроет дверь? Наверное, я выглядел ужасно, почти неузнаваемо, совсем не тем человеком, за которого она выходила замуж. Я оттолкнулся от двери и выпрямил спину. Может, мне ничего и не надо говорить. Может, она так обрадуется, увидев меня живым, что не будет ждать ответа.

Я потянулся к дверному косяку, где Ленка обычно хранила ключ, когда мы жили вместе, – она так боялась, что забудет ключи и останется снаружи, как однажды в детстве, когда ее родителей не было в городе, а на улицах полно незнакомцев. Я нащупал пальцами прохладу латуни, взял ключ и вставил его в замочную скважину. Я вошел в Ленкин мир.

Квартира представляла собой анфиладу из четырех комнат без дверей. Я вошел в кабинет. На полках стояли книги, которые принадлежали только ей, романы со всех концов света, а мои научные книги пропали. Даже по литературе было видно, что я собирался покорить внеземные миры, а она хотела изучить каждый миллиметр планеты, которую я так стремился покинуть. Я положил ладони на книги, вспоминая те молчаливые вечера, когда наши руки смыкались, а мы читали, пока нас не сморит сон, страницы путались с простынями и ладонями.

В следующей комнате была ее спальня. Кровать не наша, только ее – меньше размером, а ямка в центре предполагала, что Ленка спала, с комфортом разместившись посередине. Постель аккуратно заправлена – ее утренний ритуал. Над кроватью висела картина, которую я никогда не видел, – летящие над рекой бакланы, а закат был такой оранжевый, что клювы выглядели как напалм. В углу стояла подпись Ленки.

Что случится, если Ленка придет домой и увидит шныряющее по квартире привидение? Как объяснить, что я прошел сквозь ядро, которое видело начало Вселенной? Прошел сквозь атмосферу и упал в российское озеро? Что я вернулся ради нее.

Третья комната была какая-то неопределенная. В одном углу лежал коврик для йоги и гантели, а в центре возвышался мольберт с незаконченной картиной на большом холсте. На новой картине было изображено ночное небо над Пльзенем. Одна звезда особенно яркая и заметная, с хвостом позади, намекающим на движение. Вот как Ленка представляла меня после отлета, гадая, какое из движущихся отражений в обширном мраке может быть ее Якубом.

А еще там был шкаф. Я открыл дверцы и нырнул в ее одежду, вдохнул знакомый аромат стирального порошка, а подмышки блузок еще хранили запах пота и дезодоранта с нотками абрикоса. Я зарылся лицом в ее одежду, и та начала падать, так что вскоре и я рухнул на пол, под груду тряпок, пока не стал задыхаться.

Последней оказалась кухня, где я уловил запах любимой Ленкиной еды – яичницы и ветчины, этой проклятой ветчины, и жареных грибов. Там стоял высокий барный стол, заваленный газетами за всю неделю. Неужели она до сих пор ищет статьи обо мне или пытается свыкнуться с новым миром, где меня нет? Над столом протянулась фотография в рамке – закат на хорватском побережье.

Я вернулся в кабинет, в самую первую комнату. Там не было ни моих фотографий, ни фотографий с нашей свадьбы. Я раздумывал, не порыться ли в шкафах – посмотреть, сохранились ли они или Ленка полностью избавилась от воспоминаний. Отсутствие фотографий меня не расстроит, но внесет ясность.

Я вышел из квартиры и прошелся по улице. Если я встану на колени и приложу ухо к тротуару, заговорит ли со мной Пльзень, расскажет ли, где искать? С закрытыми глазами я поворачивался во всех направлениях, выбрал одно наугад и пошел туда, зная, что буду прочесывать эти улицы день и ночь напролет, пока не найду Ленку.

Когда я шагнул вперед, от реки Радбуза донеслась тихая музыка. Увидев реку, я понял, что Ленка нарисовала баклана именно на этом берегу. Я оказался в историческом центре города, и музыка стала громче, передо мной появился огромный собор Святого Варфоломея. Вокруг ровными рядами тянулись ларьки и прилавки с едой, подготовленные к зимнему фестивалю. Группа цыган наигрывала свои умиротворяющие мелодии, к которым примешивалось шипение пара от пролитого на землю грога, шкворчание лука, а громче всего – хор голосов, объединенных языческой радостью праздника.

Я влился в людскую массу, продолжая поиски над головами. Ленка наверняка здесь, она так любит традиционные ритуалы, любит жизнь. Я купил чашку грога – доказательство, что я тоже местный и по-прежнему могу находиться среди себе подобных. Прошли часы, солнце начало клониться к закату, стало прохладнее, а я все кружил по площади. И тут чья-то рука выхватила кусок хлеба с козьим сыром со стола впереди. Все, кроме руки, было скрыто людьми. Я рванул сквозь толпу, видя только эти руки, которые так крепко запечатлелись в памяти. Они не были миражом.

Ленка. Ее прекрасные руки.

Она расплатилась с продавцом и повернулась ко мне спиной, накинутая на плечи зеленая кофта развевалась на ветру, словно королевская мантия. На мгновение кофта соскользнула с правого плеча, и от промелькнувшего клочка голой кожи меня охватило такое желание, что зашумело в голове. Я споткнулся, но все равно последовал за ней. Как лучше всего к ней приблизиться? Я не мог положить руку ей на плечо до того, как она меня увидит. Сначала она должна меня увидеть, узнать того человека, который так эгоистично ее покинул в погоне за собственными честолюбивыми планами, человека, который вернулся, хотя она уже начала новую жизнь и хочет попросить ее распрощаться со своим одиночеством и снова изменить всю свою жизнь ради него.

Ленка. Ее прекрасные руки, кожа ее плеч. Я до сих пор ее заслуживаю? Я ускорил шаг, пробиваясь сквозь толпу, и опередил Ленку, а потом развернулся в переулке, по которому она шла, и пошел навстречу. Теперь она была метрах в тридцати или в двадцати пяти. Но нас разделяло слишком много людей. В десяти метрах наши взгляды встретились. Впервые с тех пор, как я покинул Землю, я четко увидел Ленкино лицо. Такое умиротворенное. Я любил каждый ее вздох, каждый взгляд. Словно мир был ее творением, а она присматривала за ним, опустившись на землю в седьмой день, в день отдыха.

Она изменилась, выглядела счастливее, чем я когда-либо видел. Счастливее даже, чем в наши лучшие дни, на пике любви, когда мы соединялись в оргазме в башне курантов. Осталось пять метров.

Я замер. Ленка смотрела прямо на меня. Нет, она смотрела сквозь меня, не узнавая мою материальную форму. Она прошла мимо. Как будто я лишь очередной незнакомец в огромной толпе.

Мог бы я стать чем-то другим в том новом мире, который она построила для себя? Она должна меня увидеть. Иначе мы не сможем начать сначала. Я проклинал разделяющую нас толпу.

Я тенью шел за Ленкой, пытаясь найти более удачную возможность, пока она ела жареный арахис, покупала холсты и шла домой на закате. К тому времени я уже надрался, в основном разнообразным спиртным, которое потоком стекалось через границу со всей Европы, и рыгал ментолом, тмином и кофе после стопок, которые заглатывал по дороге. В голове кишела путаница из смятения и неуверенности, землянин ли я вообще или уже нет. Но тело перемещалось на автопилоте – куда Ленка, туда и я.

Она вернулась в свою квартиру, а я сел на мостовую чуть дальше ее дома. Поверхность была прохладная на ощупь, и меня приободряли далекие голоса людей, возвращающихся домой с фестиваля пьяными и довольными. С тихим гулом зажглись уличные фонари. Прекрасный вечер. Я представил, как поднимаюсь к Ленкиной двери и звоню. Тогда-то она должна меня увидеть. Я с ужасом представлял, как она отреагирует, каждый вариант пугал по-своему. Если она дотронется до меня, обнимет, удержат ли меня кости? Или она убежит, решив, что перед ней труп, привидение. Бесконечная петля мыслей удерживала меня на тротуаре. В голове снова и снова проигрывались ее слова Куржаку. Ей нужна была собственная жизнь, не в тени моих страстей и моих нужд. И тут я увидел ее лицо в толпе, умиротворенное и бесстрастное, ее поступь была такой легкой.

Была ли она сейчас счастливее? Мне нужно было покинуть Землю и привезти частичку космоса. А что нужно Ленке?

Она снова вышла из дома, теперь с большой холщовой сумкой в руке, и я укрылся за углом в конце улицы. Ленка направилась к реке. Я пошел следом за ней по дорожке, но держась на расстоянии, я все никак не мог решиться снова войти в ее мир. Это было бы так просто, достаточно лишь выкрикнуть ее имя, пробежать разделяющее нас расстояние и прикоснуться к ней. Но с каждой секундой я все больше чувствовал себя нежеланным гостем в ее мире.

Она установила мольберт и начала работать над незавершенной картиной с ночным небом.

Я слышал ее голос на записях Куржака, с перечислением всего, что я сделал. Да, зима 1989 года была Большим взрывом моей жизни. Вина за деяния отца, везде меня преследующая, и привела нас сюда.

Ленка что-то отпила из термоса. Кофе? Вино? Мне нужно лишь спросить.

Краска на холсте – порошок и масло, оставляющие следы на хлопковых волокнах, и растворитель, который испаряется, а высохшая масляная краска окисляется. Эта вязкая пленка теперь – новое измерение реальности, заключенное в прямоугольном куске ткани. Новый мир. Перспектива. Ленка нарисовала края пурпурными, показывая влияние Чопры. Она подняла руку к голове, и я не сомневался, хотя и не видел, что пурпурная краска с пальцев осталась на волосах. А если это напоминание о далеком феномене, так глубоко укоренившемся в нашей жизни, останется навсегда? В этой картине – вся наша жизнь. Мое решение улететь. Мое решение поставить что-то выше Ленки. Я выбрал пыль, выбрал космос, выбрал полет в неизвестность, выбрал жизнь в небе над человечеством, высшую миссию, выбрал символы, выбрал искупление.

Я не выбрал Ленку. Не выполнил договора. А теперь она решила пожить для себя. Конечно, я мог бы влиться в эту жизнь. Избавиться от всех оставшихся амбиций, забыть обо всех замыслах и просто жить рядом с Ленкой, как ей хотелось бы, делать все, что она скажет, и не доставлять ей больше проблем. Но такая жизнь не по мне, не только потому, что я никогда не смогу по-настоящему ей отдаться, но и потому, что Ленка отвергнет этот дар как оскорбительный.

Она положила кисть на землю и села у воды. Потом закатала штанины и опустила ступни в реку. С возмущенным кваканьем прыснули в стороны лягушки. Воздух стал густым из-за дыма от костра неподалеку. Ленка что-то напевала, откинувшись на траву. Такая спокойная и одинокая, она смотрела на неподвижную воду.

Там не было места для меня. Я сделал шаг назад. Потом еще один.

Ленка вернулась к мольберту и начала его разбирать. Стаканчик с кистями опрокинулся, вода с красками всех цветов радуги вылилась на траву. Ленка наклонилась и нарисовала что-то пальцем по разводам краски. Мне в жизни ничего не хотелось узнать так, как сейчас то, что нарисовала Ленка вне поля зрения. В такие мгновения она была невероятно изобретательна. Сплавляла вместе случайность и любопытство. Она оценила свою работу на траве и засмеялась себе под нос.

Мне не было здесь места. В этом мире, который возник в мое отсутствие.

А мою совесть отягощали загадка Гануша, резкое отторжение Чопрой и трупы трех человек, за чью смерть я был в ответе. Сверкающие от негодования глаза Клары, ее попытка убить меня одной рукой, ее зубы, погружающиеся в мой большой палец, словно клыки.

Мне нечего было дать другим. Только не здесь.

Я развернулся и побежал обратно по тропинке. Прыгнул на «Дукати» и завел его, сбросив шлем на землю.

Она так сильно меня любила. Я не мог бы пожелать лучшей жизни в качестве землянина.

Теперь я превратился в призрак. Фрагменты прошлого и будущего, ворота сквозь время и пространство. Я стал частицами из ядра Чопры. Моя единственная задача – движение. Я несся на максимальной скорости. Подальше от Пльзеня. Ленка освободилась от того, что меня преследовало. Она должна остаться свободной.

Мы никогда не видим своего положения в истинном свете, пока не изведаем на опыте положения еще худшего, и никогда не ценим тех благ, какими обладаем, покуда не лишимся их.

Фрагмент из последнего телефонного разговора с Ленкой П., приблизительно на следующий день после предполагаемой гибели Якуба П.

Ленка П.: Он не мучился? Вы говорите правду?

Куржак: Да. Мне сказали, что он принял таблетку с цианидом. Он ушел без боли.

Ленка П.: И вы передали ему мое сообщение?

Куржак: Уверяю вас, ему сказали.

Ленка П.: Я позволила ему умереть с мыслью, что он меня потерял. Лучше бы до его возвращения я притворялась, что все хорошо.

Куржак: Вы опять возлагаете на себя определенную роль.

Ленка П.: Так бывает, когда любишь.

Куржак: Не уверен, что согласен.

Ленка П.: Якуб сделал то, что должен был. Выполнил свое предназначение.

Куржак: Свое, а не ваше.

Ленка П.: Почему вы так упорно пытаетесь избавить меня от чувства вины?

Куржак: Такова моя работа.

Ленка П.: Я в ужасе от своей реакции. Я ничего не чувствую. Как будто ничего не произошло. Как будто я вернусь домой и там меня будет ждать Якуб, чисто выбритый, как в первую встречу. А вдруг мы и правда можем манипулировать временем, если только очень сильно захотеть?

Куржак: Так проявляется ваше горе. Не бойтесь.

Ленка П.: Я вышла замуж за милого парнишку, который бродил по городу как потерянный. А потом он улетел в космос. До чего же удивительна жизнь! Чудесна. Ужасна. Все одновременно.

Куржак: Вы чувствуете себя свободной?

Ленка П.: Я чувствую, что слишком многое потеряла.

Куржак: Свобода – она такая.

Ленка П.: Вы можете поклясться?

Куржак: В чем?

Ленка П.: Клянетесь, что ему сказали? Что я его люблю? Что наша совместная жизнь была настоящей и мы отдавали ей все лучшее в нас, в наши лучшие годы? По крайней мере, хоть это у нас было.

Куржак: Ему сказали. Клянусь.

Ленка П.: Я храню свой рисунок с Якубом в виде яркой звезды, сияющей в темноте, с хвостом позади. Я вижу ее каждую ночь, как будто он снова улетает. Как такое может быть, чтобы звезды были так далеко? Какой смысл во всех этих слоях атмосферы, если они не дают нам дотянуться до звезд? Но я надеюсь, что он там не застрянет, не попадет в западню.

Дитя революции

Моя жизнь без цели отыскать Ленку превратилась в бесконечную гонку по бетонным земным орбитам. Я терял счет дням, носясь по дорогам, нарезал на своем «Дукати» круги по шоссе вокруг Праги, набирая все бо́льшую скорость – точно как горомпед, который жил в моей комнате в Карловых Варах. Лишь бы двигаться. Без цели. Без планов.

На заправке я купил толстовку цветов нашей футбольной команды. Когда кто-то таращился на меня слишком долго, я натягивал капюшон на голову, опасаясь, что при правильном освещении меня узнают, несмотря на изменившуюся навсегда форму лица, на запавшие глаза и худобу. Я не смотрел в глаза незнакомцам, поворачивал голову, чтобы никто не увидел мое лицо целиком в дневном свете. Капюшон помогал ощущать себя чуть более защищенным.

Я устал так, что уже не мог держаться на мотоцикле, остановился в мотеле для дальнобойщиков и теперь ел чипсы из торгового автомата прямо на грубом покрывале. Телевизор в моем номере не работал. Я почти убедил себя, что это неважно и он мне не нужен, но знал, что много часов не смогу уснуть, а головная боль в тишине усиливалась. Я спустился к дежурному, попросил помочь, и он, громко вздыхая, принес телевизор из другого номера. Одержав победу, я откупорил пиво и включил новости.

Цены на молоко повышаются (я припомнил беседу с Тумой и усмехнулся). Франция – еще одна страна, покидающая разваливающийся Европейский союз. А потом внезапно появились знакомые лица. И наручники на руках.

Полицейские выводили премьер-министра Туму, в тренировочных брюках и с растрепанными волосами, из его личной виллы в Баррандове. Кадры сняты два дня назад, когда я катался по кругу.

А потом появились другие кадры и совсем из другого места. Это было офисное здание в центре Праги, выстроенное по образцу нью-йоркского небоскреба. Из него полиция вывела человека, чье лицо я узнал бы среди миллионов. Это был Он.

Я почувствовал на ногах влагу, глянул вниз и понял, что, сам того не заметив, выронил бутылку с пивом.

По словам ведущего новостей, эти двое вместе с еще парой политиков и одним бизнесменом арестованы за выкачивание наличных с помощью фальшивых правительственных контрактов. Пресса называла их главарями аферы, за три года сумевшими украсть семьсот миллионов крон налогоплательщиков. Премьер-министр Тума, объявивший себя спасителем страны, а тот, второй – якобы друг детства и тайный советник Тумы на протяжении многих лет. С потрескавшегося грязного телеэкрана Человек-Башмак был впервые назван по имени – Радислав Зайиц.

Я поставил телевизор на колени, словно мог упросить его сообщить побольше подробностей. После их ареста два дня назад эти двое тут же внесли залог и немедленно скрылись в неизвестном направлении. Снова промелькнули кадры задержания, и хотя в прилизанных волосах, которые я в последний раз видел в детстве, появилась седина, это, несомненно, был он. А история тем временем растворилась в динамичной новостной ленте и сменилась репортажем о новой красной панде, родившейся в пражском зоопарке.

Я сбежал по лестнице, бросил портье ключ от номера и наличные за пятно от разлитого пива. Я поехал обратно, в центр Праги, к своему бывшему университету, где пивные и уличные кафе заполнены выпускающими пар интеллектуалами. Раньше я сюда вполне вписывался, но теперь, когда вошел в одно из интернет-логовищ, молодые умы будущего смотрели на меня недоверчиво, даже, кажется, морщили носы. От меня воняло? Неважно. Что-то произошло, и куски моей жизни неожиданно перестали составлять одно целое или, может быть, стали слишком близки друг к другу. Оплатив два часа за компьютером, я уселся там с чашкой кофе – он остыл, я забыл о нем, пока пальцы носились по клавишам. Пара кликов, жужжание процессора – и готово имя, профили социальных сетей, имейлы. Радислав Зайиц, его жизнь открылась передо мной. По кафе носился легкий сквозняк, пахло выхлопами машин и цветущими деревьями.

Я все-таки выпил половину холодного кофе. Я не знал, что теперь делать с этим именем. Может быть, остаток жизни гоняться за Ним, преследуя Его? Что еще мне осталось? Может, он единственный, кто меня знал до известности, до полета и до смерти. Может, мне вообще ничего не хочется делать.

Бизнесмен-магнат Радислав Зайиц и премьер-министр Яромир Тума, друзья детства, жертвы коммунистического режима, постреволюционные авантюристы. Они двигались в разных направлениях, но при этом оставались близки. Зайиц был главным советником Тумы и крупнейшим сборщиком средств. Один поисковый запрос, и на Земле у меня опять появилась цель, сосредоточенная внутри маленького белого прямоугольника с бегающим курсором.

Эти двое заключили вечный союз: Зайиц, как и предпочитал, работал в тени, делал деньги на инвестициях в энергетику, недвижимость, в импорт западных брендов; Тума стал политическим апостолом безграничного рынка, а за стильные стрижки, галстуки и влияние платили Зайиц и ему подобные. Теперь, когда министерство внутренних дел рассеяло тени, интернет еще раз проявил себя как народный суд – римская арена, где народ показывает пальцем вниз. Всю историю уже успели кратко изложить в Википедии, и судебный аппарат устремился вперед, к заключению под стражу высокопоставленных жуликов, чего требовал и народ республики на улицах Старого города. Я выглянул наружу. Пока никаких протестов, никаких революционеров.

Я прикончил ужасный кофе. Человек-Башмак и премьер-министр Тума – друзья детства. Какова же моя роль рядом с ними? Я поставил чашку и вошел в свой старый студенческий имейл, зная, что университет позволяет учетным записям существовать вечно и без надзора. В поле получателя я скопировал имейл Радислава Зайица – его личная информация просочилась в сеть благодаря группе хакеров. Разумеется, вероятность, что он прочтет письмо, мала, ведь его должны преследовать оскорбленные горожане. Но я просто обязан его найти. Прежде чем умереть, я взгляну в глаза Человека-Башмака и задам ему вопросы. Что он сделал? Это был первый шаг.

Я подумывал попросить у кого-нибудь из студентов сигарету или глоток из фляжки, чтобы успокоиться. Из-за долгого запрета на кофеин во время тренировок и самой миссии одна чашка кофе уже действовала с удвоенной силой – у меня тряслись руки, и я делал множество опечаток, что затягивало написание всего нескольких простых предложений:

Вы дали мне жвачку, а я отказался.

Вы забрали наш дом. Сталинские свиньи, хрю-хрю-хрю.

Мой дед умер в двухместной кровати из Икеи. Бабушка умерла на больничной койке, а до этого питалась дешевым капустным супом.

Что еще вы сделали?

Я вернулся.

Я отправил письмо.

Я заметил, что девушка, сидевшая рядом со мной с толстой книгой на коленях, оглянулась и подлила что-то в свою кофейную чашку из серебряной фляги. Я склонился к ней и спросил, нельзя ли немного и мне в обмен на молчание о контрабанде. Девушка ответила – да, чуть-чуть – добавила, что шантажировать нехорошо. Я ее поблагодарил и допил свой кофе, глядя на список входящих. Обновил, посмотрел еще раз, помассировал затекающие колени. Студенты начали расходиться, сидевшая рядом девушка ушла, бариста протирал стойку, и я понял, что кафе через несколько минут закрывается. Обновить, опять обновить – знаменитый космонавт теперь превратился в клиента, просрочившего время, проверяя почту. Бариста похлопал меня по плечу. Два часа истекли, я могу прийти опять завтра утром.

Я навел курсор на красный крестик окна браузера. Он казался ярче обычного. Цвет сигнала «стоп». Я помедлил. Бариста глубоко вздохнул у меня за спиной.

Появилась новая строчка. Заголовок «Re», четкий, жирный и полный жизни. Я открыл письмо. Бариста опять похлопал меня по плечу.

Маленький космонавт. Если это ты, позвони мне.

Я достал из бумажника купюру в двести крон и отдал баристе за бумагу, ручку и какую-нибудь мелочь, какая у него была при себе. Он с сомнением согласился и принес мне карандаш и салфетку. Я записал номер, который прислал Человек-Башмак. От кофе и спиртного у меня в крови сердце колотилось о грудь. Я выключил компьютер и трижды поблагодарил запиравшего дверь баристу. Он пожал плечами, а я уже бежал в конец улицы.

Я бросил двадцать крон в таксофон на углу. Что при этом происходит с монетами? Внешне выглядит фантастически – опускаешь одну металлическую штуку в другую, и пожалуйста, слышишь голос.

Я набирал номер, а снаружи садилось солнце, внутри будки сгущались тени. Город вокруг меня успокаивался, его жители завершали перед отдыхом вечерние ритуалы, добывали ингредиенты для ужина или скрывались в пивной. Головная боль и вздутие живота напомнили, что я питался нездоровой пищей и пивом. Но, в конце концов, что такое тело? Для чего беречь то, что все равно уйдет в землю?

На другом конце линии раздался щелчок, помолчали. А потом голос, такой знакомый, словно я опять слушаю его сквозь замочную скважину закрытой двери бабушкиной кухни.

– Я хочу услышать твой голос, – произнес он.

– Где ты?

– Да, это ты.

– Что ты сделал? – спросил я.

– Ты не умер. Это твой голос. Если только…

– Ответь.

– Я хочу тебя видеть.

– А вдруг я тебя убью? – спросил я.

– Так сказал бы твой дед. Ты сейчас звонишь с пражского номера.

– Я буду возле своего памятника. Завтра. В полдень.

– Ты учился неподалеку от этого парка. Потому я и попросил установить памятник там. Но, возможно, я сейчас говорю сам с собой, – сказал Зайиц. – Я схожу с ума. Это ты?

– Для тебя было бы лучше, чтобы нет, – сказал я и повесил трубку.

Я нашел убежище в закрытой булочной, выставленной на продажу, съел кусок холодной пиццы на ужин. Скоро здесь появится новый владелец, и тогда это место обретет новую жизнь. Довоенный пол там сохранился еще с тех времен, когда каменная кладка была искусством. Он казался холодным на ощупь, я подстелил скатерть и рассматривал выцветшие старые картинки, рекламировавшие былое меню. Тысячелетия назад первые люди научились измельчать зерна пшеницы и запекать полученную замазку, что изменило человеческий род. Даже теперь, когда повсюду кулинарные изыски и деликатесы, в эту ночь в пекарне меня успокаивало изображение простой булки с золотистой корочкой и нежно-белой внутри. Как она хрустит, когда рвешь ее пальцами.

Цель моей новой миссии волновала. К Ленке я вернуться не мог, я теперь не принадлежал ее миру. А поскольку Вселенная постоянно расширяется, больше мы никогда не вернемся друг к другу. Но Человек-Башмак…

Радислав Зайиц. Он не подчинился законам физики. Каким-то образом вернулся. Он знал меня. Он знал Туму. Я всегда считал, что он узнает обо мне, хотя бы из газет. Я надеялся, что он наблюдал за моим триумфом. Но его дружба с Тумой открыла глубины отдельного космоса, начавшегося не со случайного взрыва энергии, а с тщательно разработанного плана. Засыпая в пекарне, где вокруг моих ботинок шныряли мыши, я уверился, что все случившееся было как-то им подстроено.

Ранним утром я проснулся и поехал в Вышеград, старый город, возвышающийся над рекой Влтавой. Призраки былых королей несли стражу над переулками и фонтанами, магазинами и башнями, приглядывали за душами плетущихся в школу детей и прыгающих в трамвай взрослых. Может, призраки и за мной наблюдали. Больше тысячи лет назад принцесса Либуше, стоя на Вышеградском холме и глядя за Влтаву, провозгласила: «Я вижу великий город, чья слава вознесется до звезд». Она велела своим людям идти в селение и отыскать крестьянина, мастерящего порог в доме.

Либуше объявила, что над этим порогом должен быть возведен Пражский град. «Даже самые знатные аристократы должны низко склоняться перед порогом, потому я нарекаю сей город Прагой». Праг. Порог. В основании Праги заключена поразительная двойственность. Глядя за реку, Либуше видела образ тысячи башен, касающихся облаков столь высоких, что их можно разглядеть из Стамбула или Британии, может, даже с Божественного престола. Тем не менее городу дали имя самой скромной части всякого сооружения, порога, линии, отмечающей вход и выход – символа, на который никто дважды не глянет.

Может быть, эта двойственность – скромность имени в контрасте с внешним величием, подкрепленная браком принцессы Либуше и простого деревенского пахаря Пшемысла, ставшего первым правителем богемских земель, – и была причиной того, что Прага пережила гражданские войны и культурное влияние Австро-Венгрии, оккупацию фашистами и большевиками? Может быть, этот мир связан собственной двойственностью, скромным началом в единении с невозможной мечтой. То видение, открывшееся Либуше за рекой, – начало. Я – конец. Прага прикоснулась к небу вместе со мной, в исполнение пророчества, дарованного Либуше при ее рождении. Не так важно, что в Пражском граде размещался когда-то император Священной Римской империи и что первый парламент Богемии собирался в ее стенах. Лишь со мной история этого города завершила свой полный круг.

Я доехал до Нове-Места, оставил мотоцикл в нескольких кварталах от Карловой площади. Здесь был мой дом, когда я учился в университете. Он немного изменился. Не сновали больше повсюду студенты с тяжелыми рюкзаками. Их сменили толпы туристов, сверяющих карты и расписания. Я побродил по улицам вокруг площади и поучаствовал в жизни моего города. Дал денег труппе из трех актеров, представлявших Шекспира в фургончике на стоянке, поел хот-догов, заплатил служителям в туалете за аккуратно сложенную туалетную бумагу.

Вдалеке зазвонили церковные колокола, маленький мальчик уронил мне на ноги мороженое, и его родители стенали на итальянском. Я прошел по переулку, превращенному в лавку с детскими книгами, где юнцы рылись в ящиках с рисунками и литературой. Улица заканчивалась коммуной бродяг, состоящей из палаток и куч одежды, а охрану несла бдительная дворняжка. Я скормил собаке завернутые в салфетку остатки сосиски – вероятность наткнуться на бродячего пса в Праге достаточно высока, и я предпочитал быть готовым, – и хранитель сокровищ коммуны облизал мне пальцы.

К одиннадцати я вернулся на площадь, где трава потемнела от множества разгуливающих птиц. Деревья стенами окружали площадь, укрывая ее обитателей от городской жизни. Посередине торчала каменная статуя космонавта с неживыми глазами, гораздо меньшим, чем мой, носом и шлемом в правой руке. Левую руку он приложил к сердцу в обращенном к окружающим жесте. Возвышавшийся надо мной постамент словно нес самого императора – его украшала золотая резьба, выполненная тем же мастером, который декорировал лестницу Национального музея. Гравировку с именем наполовину скрыла вьющаяся лоза.

За статуей я наткнулся на группу школьников на экскурсии, резвящихся под присмотром угрюмого учителя. Среди гомона до моих ушей донеслась ужасная песня. Быть не может, подумал я, но нет, не послышалось. Дети пели про мертвого космонавта и о том, что когда-нибудь станут похожими на него.

Никакие другие звуки никогда не изгонят эту мелодию из моей головы. Она будет всю жизнь возвращаться без приглашения, словно грипп или тень любви. Я стоял там живой, незамеченным наблюдая за детьми, а всего в паре метров моя героическая мертвая версия принимала их хвалебные песни.

Я сел на скамейку напротив статуи. До полудня оставалось несколько минут. Из-за тошноты, напряженности в коленях, тревоги и страха я наклонился вперед. Человек, который уничтожил мою семью, был уже на пути сюда. Только он один теперь имел значение в этой возобновившейся земной жизни.

На минуту опаздывает. Придет ли?

За деревьями появилась фигура. Он прошел сквозь толпу детей, положил руку учителю на плечо. Эти двое заговорили, подошедший указал в мою сторону. Учитель кивнул.

Радислав Зайиц быстро приблизился и остановился метрах в пятнадцати от меня, опустив руки по швам, как мальчишка, которому велели не ковыряться в носу. Он казался ниже, чем я помнил, но лицо все то же, те же шрамы от оспинок и седая щетина. Костюм гладкий, как броня, с идеальными складками, словно еще один слой новой кожи.

– Я спросил учителя, видит ли он, что ты тут сидишь, – сказал Зайиц. – Он сказал, что да.

Я поднялся и подошел к Человеку-Башмаку. Теперь я был выше его ростом.

– Ты и сам меня видишь.

– Вижу, Якуб. Ты здесь. И ты стал похож на отца.

Он узнал меня сразу. Он и раньше меня знал. Теперь он был последним живым свидетелем моих ранних лет. Доказательством, что дни детства не были миражом. Тошнота и гнев постепенно рассеялись сами собой. Присутствие Человека-Башмака меня успокаивало.

Теория вероятности исследует математические абстракции недетерминированных событий. Она также изучает измеряемые параметры, которые могут быть единичными либо случайным образом изменяться с течением времени. Если последовательность случайных событий повторяется многократно, закономерности можно обнаружить и изучить, таким образом создается иллюзия, что наблюдатели – люди – способны рассчитывать и понимать хаос. Но что, если наше существование – предмет исследования вероятностей для самой Вселенной?

Если каждый из нас – объект, математическая абстракция, с атрибутами, с небольшими вариациями, скопированными у предшествующих испытуемых (например, комплекс Электры вместо комплекса Эдипа или замена деформирующей личность социофобии на нарциссизм), движимый теми же инстинктами – страхом смерти, одиночества, неудачи. Результаты – бедность, голод, болезнь, суицид или мирная смерть в постели, отравленная сожалением и стыдом, – собираются находящимся над нами исследователем, космос подсчитывает вероятность счастья и полноты жизни, вероятность саморазрушения. Вероятность удачи.

Может ли объект исследования, рожденный больным и бедным, к концу жизни приблизиться к верхней планке удачи? Может ли объект, изначально наделенный привилегиями и здоровьем, потерять их и умереть в нищете и страданиях? Мы все это видели, но где же закономерности и когда Вселенная опубликует свои исследования в каком-нибудь почтенном научном журнале? Каково в масштабе космоса соотношение вероятности одного события к вероятности всех остальных? Ничтожно. И все же мы здесь.

Радислав Зайиц увидел меня. Я поднял кулак и ударил его в челюсть, он свалился на землю, слишком легко. Я разглядывал пятнышко на запястье, где что-то хрустнуло. Сустав среднего пальца провалился, как темный кратер. Текла кровь. Учитель поспешно созвал детей и повел их из сквера.

Зайиц молча смотрел на меня. Он не смел бросить мне вызов, как когда-то деду, он меня не дразнил. Просто ждал, с осторожным любопытством рассматривал. Мол, если решишь забить меня до смерти – что ж, твое дело.

Я протянул ему руку и помог подняться. Он побрел к памятнику, я за ним.

– Знаешь, меня уже много лет никто не бил, – сказал он. – В этом есть какое-то облегчение.

– Я десятки лет об этом мечтал.

Он похлопал по постаменту, смахнул лозу с моего имени.

– Тебе стоило бы посмотреть на это, – сказал он. – Никогда не видел, чтобы закон так быстро проходил через парламент. Люди перебивали друг друга, споря, сколько потратить на монумент. Хотели сделать высотой с башню. Но я возражал, говорил, что ты предпочел бы поменьше и в памятном для тебя месте. Мне известно, что ты проводил здесь много времени, когда был студентом. Глядел в небо и занимался всю ночь.

– Ты и Тума. Вы это устроили.

– И да, и нет. Как тебе это удалось, Якуб? Как ты сумел вернуться?

– Прилетел, сукин ты сын. Помахал проклятыми крыльями – и я здесь.

Зайиц прислонился к статуе, помассировал челюсть.

– Это ты послал меня к Чопре. Заставил Туму. Говори.

– Я назвал ему твое имя, Якуб. В этом не было никакого дьявольского…

– Для чего? Чтобы убрать с Земли последнего Прохазку? Я едва не погиб. Я потерял ее. Для чего?

– Дело вовсе не в этом, Якуб. Если ты позволишь…

Мои руки тряслись, и я сунул их в карманы. Нельзя показывать слабость. Только не перед ним.

– Говори, – сказал я.

– Я не смог тебя отпустить и после того, как вы покинули Стршеду. Пару раз я женился, и все жены ловили меня на том, что я шептал в темноте твое имя, они думали, ты мой любовник. Я следил за тем, как ты рос, видел твои табели с отметками, знал о намерении поступить в университет. Я хотел гарантировать, чтобы тебя приняли, но тебе не потребовалась моя помощь. На некотором расстоянии я наблюдал за похоронами твоего деда. Я попросил хозяев виноградника, где была ваша свадьба с Ленкой, взять с вас плату по низкой ставке и оплатил разницу. Ты был памятью о прежней жизни, я всегда хотел знать, стал ли ты негодяем. Было ли это в крови. Ты остался порядочным. Определенно.

– Ты сошел с ума. Ну и что? Ты выбрал меня для убийственной миссии, думал так восстановить справедливость?

– Как-то ночью, когда мы пили, Тума рассказал мне о своей мечте, о космической программе. Я сперва смеялся над ним, но он был серьезен, он вцепился мне в воротник и клялся, что это сбудется. Раньше я считал, что он – тот, кто нужен нашей стране, понимаешь? Мы еще не стали циничными. Он тогда еще верил, что кормить нужно не только желудки граждан, но и души. Тума верил в науку, в любознательность, верил книгам. Он напомнил мне тебя. И поэтому я назвал ему твое имя, Якуб. В тот момент это было неизбежно для нас обоих. И совсем не ради того, чтобы наказать или вознаградить тебя. Это был ответ зову космоса. Тума дал тебе возможность выбора. Как я и ожидал, ты решился сделать нечто великое.

– Ничего я не сделал. Я должен был жить той жизнью, которую знал. Настоящей. А ты всегда был ущербным и полным ненависти. Ты позволил моему отцу победить, позволил ему сломать жизнь нам обоим.

– Хм, – сказал он, – да, это отчасти верно. Но ты со всем справился, Якуб. Пусть миссия провалилась, теперь страна верит, что мы способны добиться успеха. А видел бы ты свои похороны. Весь город бурлил, я его никогда таким не видел. Почтить твою память съехались высокие гости со всего мира. И вот ты вернулся – не представляю как. Не знаю, через что тебе пришлось пройти, но ты здесь, и мы можем вернуть тебя стране. Герой возвращается. Все с ума сойдут, Якуб. Ты будешь их королем. И что бы ты, по-твоему, ни потерял, ты вернешь это тысячекратно.

Я представил все это. Газетные заголовки, новости, интервью, все, чего я ждал по возвращении, но обостренное до грани безумия, плюс бесконечные вопросы о том, как такое возможно и что меня привело назад. Но означает ли мое воскресение, что Ленка вернется? Покоя ей больше не будет.

Нет. Я не мог на это пойти. Я отдал им все. Они не могут требовать большего.

– Этому не бывать, – сказал я. – Я останусь мертвым. Я заслужил.

– Ты уверен?

– Уверен. Я хочу пожить спокойно.

– Что ж, думаю, для меня это не имеет значения. Мой суд через месяц. Если только не решу бежать из страны, а я об этом подумываю. Пожить для себя на Карибах, в покое и тишине. В любом случае, Якуб, мне кажется, для нас обоих главные в жизни миссии завершены.

– Что было твоей?

– Кучей денег помогать демократии.

– Ты вор.

– Да, я стал вором.

– Что ты теперь думаешь о моем отце? Ты больше не можешь считать себя лучше его. Что скажешь о боли, которую причинил, когда мстил умершему, о людях, чьи жизни разрушил по пути? В чем смысл всего этого?

– Можно, я покажу тебе кое-что? Это недалеко.

– Я никуда с тобой не пойду.

– Не глупи, Якуб. Я наблюдал, как ты рос. Я не сделаю тебе ничего плохого.

Что еще оставалось делать? Я не хотел, чтобы эта встреча заканчивалась, чтобы уходил этот человек, знавший меня, последний обломок моей жизни до миссии. Я прошел вслед за ним по поросшей травой лужайке и между деревьями, мы опять оказались в городе, и водитель в костюме открыл дверцу черного «БМВ». Мы уселись на кожаные сиденья, Зайиц предложил стакан виски, и я выпил залпом, без пауз. Предавал ли я память дедушки, сидя рядом с этим человеком, разговаривая с ним?

Он не мог винить меня за желание разобраться и понять каждую крупицу тех событий, что меня сюда привели. Сиденье холодило спину, и я подлил себе еще виски, думая, каково каждый день жить среди такой роскоши, превращая ее в барьер, щит от ужасов обыденной жизни. Зайиц меня изучал, а я спустя все эти десятилетия до сих пор беспокоился, что он может легко прочесть мои жесты испуганного ребенка.

Мы подъехали к дому в Нове-Месте. Шофер распахнул дверцу, и я оказался перед витриной магазина деликатесов. Здание было восьмиэтажное, выстроенное при старой республике, еще до войны и проектов коммунистического жилья. Человек-Башмак жестом пригласил меня через парадный вход, вверх по лестнице. Там он вытащил из кармана связку ключей и открыл железную дверь. Она скрипнула, я заметил на ней глубокие царапины.

Я еще колебался, а Зайиц уже вошел внутрь. Окна были закрыты черной бумагой, оставляя комнату в глубокой тени. Что-то щелкнуло, и комнату озарил свет лампы. Человек-Башмак стоял у заляпанного кровью письменного стола с отсутствующими ящиками. На столе были только лампа, маленькая, с поржавевшим основанием и резким агрессивным светом, и зеленая папка, а другой предмет мебели – деревянный стул, весь в глубоких порезах и с остатками липкой ленты на спинке и ножках – стоял у завешенных черным окон. Перед ним на пыльном каменном полу находился артефакт из моей жизни. Железный башмак.

– Он настоящий? – спросил я.

– Когда я встречался с твоим отцом, подвал, где обычно пытали, обрабатывали от крыс. И тайная полиция вышвырнула нескольких мелких бюрократов из кабинетов, устроив там временные камеры. Нельзя допускать, чтобы паразиты мешали допросам.

– Это было здесь?

– В этой комнате. Ноги твоего отца ступали по этому полу. Разумеется, к тому времени, как я купил это здание, тут опять устроили уютный офис. Я воссоздал эту комнату такой, как я ее помню. Не волнуйся, кровь не настоящая. Но башмак, я думаю, ты узнаешь.

Я представил себя девятнадцатилетним, еще с юношески-округлыми щеками. Люди, которых я никогда не видел и с кем ни разу не говорил, врываются в мою университетскую аудиторию и уводят меня. Эта комната, зачерненный мир за этими окнами отделяют меня, словно брошенная на крышку гроба земля. Истязают меня, причиняют мне боль с полной убежденностью в том, что они на верной стороне истории, на моральной стороне человечества. Мой отец зарабатывал этим на жизнь, и это давало нам возможность жить в хорошей квартире, хорошо одеваться и хранить припрятанные записи Элвиса в тайнике.

– Для чего ты меня привел?

– Я хотел, чтобы ты увидел. Это место, где я родился. Человек, которым я был до тех пор, пока не попал в эту комнату, возможно, стал бы химиком. Ученым, как ты. Но когда меня вышвырнули из университета, отобрали у моей семьи все, я сосредоточился на единственной цели – никогда больше не попасть сюда.

– Зачем ты мне это рассказываешь?

– Разве ты не хочешь меня узнать?

Я повернулся к деревянному стулу и сел. Боль в колене вернулась и напомнила, что за весь день я не принял лекарство. Я вытащил пузырек из кармана и, не запивая, проглотил таблетку.

Я сунул ступню в железный башмак.

– Завязывай, – сказал я.

Зайиц нагнулся, отстегнул зажим и просунул тяжелый кожаный ремень в петлю.

Я попробовал встать и не смог.

– Это самое ужасное, – сказал Зайиц. – Эта штука тебя сковывает, и кажется, что больше ты никогда не сможешь ходить.

– Теперь нормально. Не беспокойся. Привязывай.

– Как ты это сделал, Якуб? Как ты вернулся?

– Не будем сейчас об этом.

Он кивнул, подошел к окну и открыл его, черная бумага оборвалась по краям. Солнце хлынуло в комнату, впервые за много лет. Лишенная изолирующей темноты, комната показалась обычным унылым офисом, таким же далеким от бурной жизни, как кабинет доктора Бивоя.

– Ты заставил меня считать себя проклятым, – сказал я. – Будто даже само мое существование – какое-то призрачное пятно. Последнее порождение спермы Каина. Для ребенка это скверные мысли. Для мужчины тоже. Я хотел уничтожить тебя множеством разных способов. Начиная бриться, я мечтал о том, что бы сделал с тобой при помощи лезвия. Все прошедшие годы твой голос против воли звучал в моей голове. Мне следовало бы вышвырнуть тебя из окна, но я больше не вижу смысла. Я не знаю, что делать после того, как мы выйдем из этой комнаты. Не знаю. После того как я не смог поговорить с Ленкой, я решил, что твои поиски могут стать моей новой миссией, последним способом жить. Но теперь я смотрю на тебя и вижу, что возмездие – это не жизнь.

Он посмотрел на меня. Низко наклонился и отвязал мою ногу. Кратковременная фиксация, освобождение от тяжести и давления ощущались так, словно я опять поплыл в невесомости и мы с Ганушем готовимся столкнуться с ядром, которое унесет нас к началу Вселенной.

– Я построил всю свою жизнь вокруг пары часов, проведенных в одной комнате с неприятным мне незнакомцем, – произнес Человек-Башмак. – Слишком много времени мне понадобилось, чтобы осознать это, Якуб. Твой отец сделал со мной то, что сделал, но решение жить так, как я жил, – оно все же только мое. Для меня эта комната стала катализатором. Для твоего отца им стал день, когда он решил, что мир полон врагов. Катализатором для тебя не обязательно должен быть гнев или чувство утраты. Значимость твоей жизни не зависит от Ленки, твоего отца или от меня. Да, я совершал чудовищные поступки. Я следил за тобой, влезал в твою жизнь, но твой выбор всегда оставался твоим. Ты настолько лучше своего отца и меня. Ты не дашь всему этому тебя искалечить. Для тебя это не должно закончиться так же, как для нас.

Человек-Башмак так и стоял на коленях у моих ног, и я видел, что того человека, вошедшего в дом деда и бабушки с рюкзаком, давно уже нет. Эти глаза из-под поседевших бровей смотрели на меня как мертвые, будто окна, обращенные в глубокую беззвездную ночь. Его руки обвисли, как и черты лица – жертвы как силы тяжести, так и всей его связанной с деньгами жизни.

– Теперь ты себя жалеешь, – сказал я, – когда пойман.

– Хотел бы я, чтобы все было так просто. Но с тобой, в этой комнате, я даже думать перестал о своем приговоре. По-моему, он ясен. Ты освобождаешься из заточения, я предстану перед своим.

– Теперь ты стал философом.

– Мы с тобой понимаем друг друга, Якуб. И тебе это тоже известно.

– Искра прежней жизни.

– Искра прежней жизни.

– Я скучаю по ней. По реке, которая текла через Стршеду. Я поплыл бы по течению до края деревни, а потом назад, к берегу. Мне никогда не хотелось ее покидать, ни на миг.

– У меня тоже был такой дом, – сказал он. – И его забрали.

– Я не знаю, что делать дальше, – сказал я. – Она ушла. Я вернулся за ней, но встретиться не решился. Понимаю, что должен настаивать, но не могу. Для нее жизнь есть только вне всего этого. Без меня.

– Для тебя она тоже есть. Ты еще кое-что должен сделать, Якуб.

– Ты даешь мне советы?

– Не стану, если не хочешь.

– Хочу. Давай, Человек-Башмак.

– Человек-Башмак? Ты так меня зовешь?

– Всю жизнь.

– Дом по-прежнему цел, – сказал он. – И он принадлежит тебе. Я как будто знал, что ты вернешься за ним.

Все еще стоя на коленях, Зайиц вытащил из кармана ключи. Настоящие, те самые, что когда-то хранились в бабушкиной сумочке. Те ключи, которыми она запирала дом, убедившись, что мы с дедушкой на месте, в кроватях.

Он опустил ключи на мою ладонь. Они были намного легче, чем в детстве.

– Я прошел так далеко и вернулся, – произнес я.

– Да, я тоже. А иначе – зачем нам жить?

– Я надеюсь, ты понесешь наказание. Сядь в тюрьму. Исполни свой долг.

– Не могу тебе этого обещать, Якуб. У нас есть с тобой одно общее свойство – мы слишком любим оставаться в живых, чтобы просто ждать своей очереди перед грядущим.

Мы одновременно заметили, что мои шнурки внутри железного башмака развязались. Зайиц взял их, по одному в каждую руку. Потом спохватился и остановился, глядя в окно. Щеки вспыхнули, но он все же завязал шнурки аккуратным бантом. Брюки сдвинулись вверх на несколько сантиметров, обнажив кусочек шрама на икре. Зайиц замер и закатал штанину еще чуть выше.

– Мой зажил, – сказал он. – Цифры больше не разглядеть. Просто белый шрам, одна линия поперек.

Он поднялся и теперь казался старым и мелким, сокрушенным тяжелым бременем совести. Ни прекрасно сидящий костюм, ни зеркальная поверхность кожаных туфель, ни редеющие седые волосы не могли больше ввести в заблуждение относительно его подлинной сущности. Зайиц не был угрозой. Он потерянный человек и ищет новую цель.

Радислав Зайиц посмотрел на часы и направился к двери. Полуобернулся, не глядя на меня.

– Ты не спросил, что в зеленой папке.

– И что?

– Там мои стихи, направленные против режима. Просто шутка, что-то вроде вызова, способ произвести впечатление, не помню уже на кого. Но мои однокурсники приняли это всерьез и распространили. Я внезапно стал известным революционером. Понимаешь? Вся история нашей жизни строится на таких мелочах. И вот так я встретился с твоим отцом. Так я встретил тебя.

Он ушел. Шаги звучали еще несколько долгих как жизнь минут, а потом восемью этажами ниже с грохотом захлопнулась тяжелая входная дверь, и я остался один на один с послеполуденным солнцем. Поржавевший башмак, разинув пасть, смотрел на меня, словно потрясенный тем, что его внезапно бросил верный хранитель. Я поднял башмак и опять, как когда-то давно, подумал о том, не осталось ли на нем частички отца, вещественного свидетельства встречи, определившей мою судьбу.

Я швырнул башмак в распахнутое окно, выходившее во внутренний двор, и он с жутким скрежетом прокатился по каменной лестнице, а потом встретил свой неотвратимый конец, расколовшись на части. Его выпотрошенные внутренности рассыпались по траве и грязи, и башмак наконец-то лишился смысла и дьявольской сущности. Жирный голубь с собратьями попрыгал среди обломков, утоляя инстинктивную жадность. Ничего не найдя, птицы вспорхнули, перемещаясь на зеленое пастбище, но толстяк – похоже, вожак их стаи – выполнил над трупом железного башмака элегантный пируэт и, уже улетая, удачно сбросил кляксы густой белой жижи, забрызгав всю груду железных обломков.

На мгновение мне захотелось прыгнуть вслед за башмаком. Я ударюсь о камни, и боль разлетится, как осколки железа. Никаких больше мыслей о Ленке и боли в колене. Но ведь целостность тела неприкосновенна. Тело важнее всего, и внутри его заключен код Вселенной, часть огромной тайны, очень значительной, даже если она никогда не будет раскрыта. Раз для Гануша тело имело такое значение, значит, оно важно и для меня, и я должен чтить его целостность, как и он. Ни за что я не стану причинять вреда телу.

Удовлетворенный в каком-то вульгарном смысле недостойной кончиной железного башмака, я пошел назад, к Карловой площади. Прага пела вокруг меня – по каким-то неотложным делам мчались велокурьеры, дружным маршем шли воины большого и малого бизнеса в начищенных ботинках и туфлях на шпильках, дети с пестрыми рюкзаками неслись вприпрыжку из рассадников мудрости и просвещения (а какое разочарование их ждало впереди!) в уют домов. Все кружило голову, восхищало – разве жизнь сама по себе не есть революция?

Мы стараемся, устанавливаем законы, суть которых – запрет, мы пытаемся постичь глубины, которых никогда не достигнем, декларируем истины и при этом сами посмеиваемся над их показным благочестием. Что за кучу противоречий породили боги, даровав нам самосознание? Без него мы могли бы бегать по лесу, как дикие кабаны, рыться рылом в грязи и выкапывать червей, жуков и орехи. А в сезон размножения завывали бы, как волки в декабре, когда альфа-самцы топчут спины и уши альфа-самок. Мы бы несколько недель спаривались, а потом на остаток года избавлялись от бремени секса.

После этого мы копили бы пищу под землей, в лисьих норах, спали весь Leden, Únor, Březen и Duben (январь, февраль, март и апрель), и нам незачем было бы тащиться за продуктами в бакалею – боже мой, этот тип уставился на меня – у меня что-то не так с лицом – мои ботинки разваливаются – нам опять угрожает Северная Корея – у меня снова разболелась спина – предоставляют ли массажные кабинеты сексуальные удовольствия и обслуживают ли они женщин, если нет, то это сексизм – у меня три года болит живот, надо бы провериться, но это такой страх и стресс, да и что этот доктор пропишет? Там, в подземном Эдеме, мы стали бы такими, как Гануш и его народ, мы плыли бы, не зная страха, несмотря на вечную угрозу от горомпедов.

Но, увы, мы такие, какие есть, нам нужны истории и общественный транспорт, нейролептики и десятки телешоу, музыка в ресторанах и барах спасает нас от страха перед тишиной, мы не можем жить без утешительного спиртного, без туалетов в национальных парках и без политических лозунгов, которые можно выкрикивать или клеить на бамперы. Нам нужны революции. Нужен гнев. Сколько раз еще Старе-Место Праги увидит кричащих, требующих перемен людей? Но на самом деле, когда люди взывают к политикам, своим лидерам из плоти и крови, не обращены ли их подлинные мольбы к Небесам? Бога ради, кто-нибудь, дайте нам хоть намек, или мы все погибнем.

Я не часть революции. Я был лозунгом на стене опустевшего дома, молчаливым свидетелем изменений погоды и настроений. Я был памятником Яну Гусу с резко очерченными щеками под аккуратно подстриженной бородой и с прямой спиной короля, а не сгорбившегося над книгой ученого, который безмолвно, со смятением в сердце и миром в душе – что и вызвало его смерть – наблюдает за Прагой. Я был Ганушем, был Вселенной и временем, был шутом, вновь и вновь исполняющим тот же танец перед новыми толпами зевак. Я был львом Богемии на гербе, темным орлом Моравии, драгоценной короной, покоящейся в витрине замка. Я навек останусь молчаливым свидетелем существования.

Проезжая по Старе-Месту, я увидел, что у конной статуи святого Вацлава собрались сотни протестующих с плакатами против Тумы и Зайица, с осуждением всех властей, что сидят в своих кабинетах и планируют будущее. Эти люди скандировали лозунги против системы, требовали перемен и надежды. День едва начался, и мне хотелось, чтобы к ночи толпа разрослась до тысяч, как в дни Бархатной революции, когда наш народ был настолько живым, что его протесты отзывались во всем земном шаре, освобождая угнетенных людей от алчности и эксплуатации. Каждый из этих людей, принявших решение надеть башмаки, взять плакат и пройти по старым камням, вместо того чтобы смотреть телевизор, совершал одиночный акт революции, становился частичкой Большого взрыва. И я был спокоен, оставляя мир в их руках.

Я оставил революцию позади. Там, где эхо от топота конских копыт по квадратным булыжникам главной площади. Где смешение языков, звучащих за пивом, или кофе со взбитыми сливками и замерзшие посетители зимних рынков, чьи перчатки промокли от грога, льющегося через край грубой кружки. Возбужденные крики мальчишек, собирающихся попробовать мороженое из абсента. Где вершители собственных судеб, те, кто любит Прагу, и те, кто любил, те, кто каждые выходные прогуливается по одной улице, проецируя голограммы истории на физическую реальность. Те, кто мечтает, и те, кто, прислонившись к статуе распятого Христа, целуется и ласкает друг друга с жадностью голодных зверей. Те, кто прыгает во Влтаву, стремясь умереть, и терпит поражение. Кто использует бесплатную газету в метро, чтобы вытереть пот, текущий со лба в битком набитом вагоне.

Вся громада истории, метрополия королей, диктаторов, сжигания книг и застывших в нерешительности залитых кровью танков. Этот город во всем, его радости, малые и большие, разделяют сотни каждодневных прохожих, торопящихся в магазины и офисы в круговерти привычного существования. Они не сдадутся. Боже, нет, они никогда не сдадутся, и, хотя я их покидал, я любил их, как только мог, и в аду, и на небесах, среди мира или смятения.

Даже если Солнце погаснет.

Я вернулся в Стршеду, деревню предков.

Домики, когда-то процветавшие, покрылись шрамами зим, стены были в глубоких трещинах, крыши провисли. Старая пивоварня заколочена досками, как кляпом, а поверх измалевана похабными граффити. Тарахтение мотоцикла прорезало тревожную тишину главной улицы, шторы на окнах отдергивались, и оттуда глядели на незваного гостя – может, он возвращается домой, но они понятия не имели куда. Окна старого магазинчика закрыты ставнями, через несколько домов от него торчало здание супермаркета «Ходовна», как пластиковая бутылка на ромашковом поле. Небо впереди было мрачное и нависшее, под мой шлем проникал кислый дух приближающегося дождя. Шрам на ноге зудел, и я не мог его почесать.

Половина ворот моего дома сгнила и рухнула, обратившись в трухлявое месиво из черных жуков и грязи. Но вторая коричневая створка устояла, навевая воспоминания о дедушке, который, чертыхаясь и кашляя, закрашивал намалеванные соседями оскорбления. Я оставил свой «Дукати» в этой грязи и, перешагнув через обломки, оказался среди высокой травы, покрывавшей каждый сантиметр двора перед домом, где торчали песочница и бочонок с зеленой застоялой водой. Стены дома покрыли лозы дикого винограда, а на коврике перед дверью возвышалась внушительная кучка высохшего кошачьего дерьма.

Задний двор. Обломки и перья, хрупкие куриные кости, рассыпавшиеся в грязи. Нет ни плоти, ни кожи, все сожрала стихия и животные семейства кошачьих. Внутри кроличьих клеток к потолку прилипли обрывки меха. А скелеты кроликов напоминали о воскресных обедах, о тушенных с ветчиной и паприкой спинках и лапах и о бабушке, склонившейся над кастрюлей и бормочущей: «Вот, почти и готово». И повсюду валялись сухие дохлые черви, пожиратели плоти достигли нирваны, обжираясь, пока не полопались. Перемешанные с грязью останки фермы превратились в кашу, в слякоть, как зыбучий песок затягивающую мои ботинки. На ветру раскачивались веревки, на которых дедушка подвешивал забитых кроликов.

Присмотревшись, я подивился прочности простого материала, пережившего и непогоды, и палящее лето. Он хотел уцелеть, как и все останки того, что когда-то было живым. Уличный туалет совсем не вонял – экскременты под ним давно превратились в почву, и, возможно, его стоит снести, а на этих нескольких метрах устроить клубничную грядку. Мне хотелось курить. Меня вдруг настиг запах дедушкиного табака, словно дед был где-то поблизости и работал, хозяйничал на своем кусочке этого мира.

Сад. Мешанина кротовых куч и следов от шин велосипедов в грязи – местные юнцы нашли здесь подходящее место, чтобы выпустить пар. Поперек картофельных грядок лежала вывернутая из земли яблоня. Как всегда и предсказывала бабушка в непогоду – это чертово дерево погубит когда-нибудь весь урожай. Искривленные корни яблони угрожающе обращались к небу. На коре были вырезаны имена и сердечки. Я не злился. Здесь было пространство, существующее без владельца. Тем вандалам оно принадлежало в той же степени, что и мне.

Я топтал это кладбище, и оно хрустело под моими ногами. «Я сдам дом каким-нибудь приличным людям из Праги», – обещал когда-то давно Человек-Башмак. А потом бросил все это умирать.

Я вставил ключ от дома в замочную скважину до того, как понял, что дверь не заперта. Царапины вокруг дверной ручки говорили о многих попытках взломать замок, прежде чем незваным гостям это удалось. Я вошел и почувствовал запах плесени. Толстым слоем, как волосы на спине старика, она покрывала ковровые дорожки. Плесень проступала и на стенах, ее пятна метастазами прорастали повсюду, где сквозь дряхлую структуру удалось проникнуть дождю или пьяные вандалы вздумали помочиться.

Я прошел из коридора в гостиную. Кровь стучала в кончиках моих пальцев, а глаза широко распахнулись в поисках призраков. Слабый дух сигаретного дыма стал отчетливее в холодке комнаты, и теперь табак перебивал даже грибную вонь. Где же он, образ давно умершего деда, где он курит и читает свои газеты? Может быть, его смерть – тоже ложь? Но сомнения рассеялись, как только я увидел оставленный вандалами монумент.

На том месте гостиной, где когда-то стоял стол, возвышалась пирамида пивных бутылок почти с меня ростом. У ее подножия покоились многие килограммы окурков, все сожженные почти до фильтра, и все от «Кэмела» – сорта, который дед презирал. Незаконные жильцы оставили этот памятник, как зловонный флаг своего присутствия, словно первые люди, побывавшие на Луне, – утверждение права собственности на эту заброшенную землю, на ничейный дом.

Что мое появление для этих захватчиков? Их власть кончилась, или это я здесь захватчик, а мое присутствие – лишь попытка вызывать духов?

Я пнул пирамиду, и она развалилась, расплескалась, как хлынувшая из горла свиньи кровь. Меня чуть не вырвало от вони прогорклого табака и слюны, и я снова отступил в коридор, в объятия куда более приятного аромата увядания. Я решил пока игнорировать ванную и кладовую – ничего хорошего меня там ждать не могло.

А потом были спальни. Односпальная кровать в моей бывшей комнате вся завалена тряпками, заляпана спермой и кровью, а использованные презервативы засохли и сморщились. Но под всем этим на матрасе остались два маленьких пятна от моих детских кровотечений из носа и одно большое и темное, след соленого пота с моей спины. Это моя кровать. Маленький контур моего детского «я» отпечатался в ней, как тень после ядерного взрыва. Кровать была погрызена мышами и обожжена зажигалками, но она все равно оставалась моей, и ее до сих пор окружали обвалившиеся полки с бабушкиными старыми книгами, тоже помеченными грызунами. Я сел на матрас, совершенно не заботясь о том, просочились ли на него выделения через тряпки.

Гигантская дыра в потолке надо мной открывалась прямо в небо, укрытое облаками. Вероятно, обвал случился давно – нигде не было ни следа обломков.

Из-под груды недоеденных книг показался длинноногий паучок-сенокосец с толстым пузом, волочащимся по полу, – дом кишел насекомыми, пауку было чем лакомиться. Он без колебаний направился в мою сторону и остановился в нескольких метрах от кровати. Я почувствовал на себе его взгляд. Ощутил себя дома.

– Это ты? – спросил я паука.

Он не шевельнулся.

– Подними ногу, если это ты.

Ничего. Но он остался на месте и смотрел на меня. Заинтересованно.

– Побудь здесь, – попросил я. – Я сейчас вернусь. Не уходи.

Я вышел из дома, прислонил «Дукати» к потрескавшейся стенке. Я понятия не имел, который час, – казалось, еще только начало дня, подходящее время для предстоящих дел, но из-за пустых деревенских улиц я не был в этом уверен. Я прошелся по главной дороге, меня больше не успокаивала головокружительная скорость двигателя. Гравитация проникала из-под бетона, вцеплялась в лодыжки и несла меня медленно, но устойчиво.

Пожилая женщина, лица которой я не узнал, помахала мне рукой со скамейки перед своим домом. Она затянулась трубкой и поддернула вверх юбку, открыв ноги, разрисованные черно-синими венами. Вероятно, ветер с востока как-то смягчал старческие боли. Я помахал в ответ и спросил, который час.

– У меня тринадцать лет часов нету, – отозвалась она, показав, что нет и зубов.

Я дошел до нового магазина. Накидал в корзину картофельных чипсов, ветчину, яйца, молоко, шоколадное мороженое с орехами, дезодорант, свежий хлеб на закваске, копченую макрель, пару пончиков с джемом, сало, сковородку и банку «Нутеллы». Земные предметы. Подержал в руках свежую газету, а потом положил обратно на полку. Слишком много.

С полными полиэтиленовыми пакетами я обогнул магазин и прошел по засыпанной гравием дорожке мимо закрытой пивоварни. Я добрался до места, которое мы, деревенские дети, называли Ривьерой, – пляжа с грубым песком и клочками травы у реки. Возле пивоварни течение было бурным, а речка глубокой, мы держались там за толстые деревянные шесты, вбитые в речной ил и возвышавшиеся над водой. Течение омывало наши плечи, и мы соревновались, кто продержится дольше, прежде чем течение ослабит хватку и отнесет за поворот. Я почти всегда выигрывал.

Ясно было, что Ривьера уже давно не видела пловцов. Из песка торчали полузасыпанные газеты и пластиковые бутылки. Из кустов скользнула черная змейка и ушла под воду. Я хотел бы снять одежду и последовать ее примеру, но вода еще как минимум пару месяцев будет слишком холодной.

Опустив сумки наземь, я закатал штаны до колен и вошел в реку, кожа тут же покрылась мурашками от прикосновения ледяной воды. Я стоял, пока ощущение холода не рассеялось, а грязь под пальцами не стала казаться теплой. Все вокруг изменилось, кроме воды. Как бы я ни вошел в этот поток, он меня лишь омоет и продолжит свой бег. Он манил меня плыть, и его не заботило, когда я снова его покину. Даже его покушение на мою детскую жизнь совершилось без злого умысла. Я был так близок к тому, чтобы рано погибнуть, не узнать ни Ленку, ни Гануша, никогда не увидеть сверху золотых континентов Земли. Но я снова и снова возвращался на этот берег, вцеплялся в него и жил.

Я покинул заброшенную Ривьеру и пошел по главной дороге к дому Боуды. Дверь была заколочена, окна выбиты, палисадник перед домом, когда-то ухоженный стараниями матери Боуды, теперь залит бетоном. У стены стояли четыре доски, прикрытые полиэтиленом. Оглянувшись на пустую дорогу, я взвалил доски на плечо. Поглядел еще немного на дверь, все надеясь, что появится старый приятель, – вдруг еще кто-то узнает мое лицо.

По пути домой я спросил ту старую женщину без часов о судьбе родни Боуды. По ее словам, они уехали в город, как и многие, сбежали за работой и супермаркетами размером с цирковой купол, где есть выбор между испанскими и итальянскими помидорами. Я удержался от вопроса о том, чем теперь занимается Боуда, опасаясь услышать о чем-то вроде банковского дела. Вместо этого я представил, что мой друг остался верен своему желанию владеть рестораном, где готовят пиццу с мидиями. Однажды он попробовал в Греции пиццу с мидиями и с тех пор хотел лишь одного – вырасти и готовить лучшую пиццу с мидиями на свете. Пожилая женщина спросила, не нужно ли мне чего-то еще, и я помахал ей на прощание.

Я вернулся к дому, затащил доски внутрь на случай дождя, а потом пошел в спальню, проверять паука. Он скрылся. В кухне я порубил одну доску и набил печь дровами. Когда огонь разгорелся, я намазал салом новую сковородку, разложил на ней восемь кусочков ветчины. Через десять минут вонь окурков утонула в чистом запахе мяса. С уголков моих губ капала слюна – я не мог ее удержать.

Я хотел поджарить еще и яиц, но не в силах был медлить с едой, очищая маленькую сковородку для нового блюда. Оторвав от буханки ломоть хлеба, я отделил корочку от мягкой середины, в эту мякоть разбил сырое яйцо, а под корку сунул ветчину. Я как зверь набросился на этот импровизированный сандвич, ощущая привкус крови из десен, просачивающейся в еду, но жадно жевал, не заботясь о внешних приличиях, и испытывал плотское наслаждение животного на свободе. Я забыл о времени, а когда покончил с едой, солнце, давно скрытое облаками, уползло куда-то за горизонт.

Инструменты все так и хранились в сарае – поржавели, конечно, и у некоторых сгнили деревянные ручки, но в вечернем гаснущем свете я нашел молоток и гвозди, часть которых казались свежими, словно новые. Я вытащил из сарая лестницу и проверил устойчивость каждой ступеньки. Здесь так много сохранилось со времен царствования моего деда – с помощью некоторых дополнительных инструментов я мог снова превратить сарай в мастерскую. Соорудить новый стол, новые книжные полки, обновить деревянный каркас кровати. Можно содрать ковровое покрытие и плитку в ванной, очистить пропитанные мочой стены, заменить электрическую проводку, установить водопроводные трубы. Времени у меня достаточно, терпения хватит. Я достану каждую мелочь, отвезу на помойку тонны мусора. Буду как художник, реставрирующий собственную картину, – освежу те краски, что когда-то были сияющими. Превращусь в пластического хирурга истории. Сохраню своих призраков, обновлю их фасад.

Да, я справлюсь, у меня получится. Это станет моей жизнью. Ян Гус умер за страну и начал жить для себя. Если бы он жил в наше время, то стал бы моим призрачным братом. Мы с ним наслаждались бы маленькими радостями деревенских праздников профессора Бивоя, пили дрянной самогон. Навещали бы Петра и учились играть на гитаре. Гус рассказывал бы мне о своей вдове, я ему – о Ленке, какой она была раньше.

Я вышел из сарая с инструментами в руках, огляделся, представляя восстановленный задний двор. Здесь снова будут бродить животные. Я выращу новую Лауду, поищу в интернете кремневый пистолет для забоя. По утрам буду косить траву за деревней, на спине натаскаю ее на задний двор, просушу и скормлю своим кроликам. Можно развести кур – на яйца и ради плотской искренности куриной природы, этих маленьких динозавров. Я мог бы завести и несколько морских свинок или даже хорька. Обычных домашних животных, чтобы было о ком заботиться.

А еще есть сад, огород. Я засею каждую грядку. Буду растить дедушкину морковь, картошку, горох. Бабушкину клубнику, помидоры и сельдерей. Позабочусь о животных, а потом натяну калоши и возьмусь за лопату. Буду обихаживать свою землю и насвистывать песни прошлого.

Да. Меня ждала эта жизнь. Я увидел, как детские ножки месят грязь на заднем дворе. Мои дочки и сыновья собирают свои первые выращенные помидоры. А когда мои колени станут плохо сгибаться от старости, дети моих детей будут копать здесь картошку. И со мной рядом Ленка, совсем седая, наблюдает, как вокруг бурлит новая жизнь. Я каким-то чудом ее вернул. Мы опять как-то снова нашли друг друга.

На минуту лицо Ленки трансформировалось в лицо Клары. Ее волосы такие густые, что никак не удержаться, не перестать их гладить. Клара не умерла, она спаслась вместе со мной, и мы стали призрачными любовниками.

В этом будущем мы были свободны от всех систем. Здесь другие люди становились символами, посвящали жизни служению. Пытки, исцеления, перевороты – всем занимались другие люди. Мы же просто сеяли, собирали урожай и немножко выпивали перед обедом. И никто не пытался отнять у нас наше. Мы имели так мало. Мы были невидимы, в этой нашей медленной жизни были сами себе богами.

Да, в этом мире еще так много всего. Я прошел сквозь космос, познал не имеющие себе равных истины и только в этой жизни, земной, до сих пор почти ничего не видел. Есть что-то в глубинах смертной души, с ее вечной жаждой познать все и вся. И бездонной, как вечно расширяющаяся Вселенная.

Я вернулся в дом, передвинул кровать к стене, где она стояла в моем детстве, и приставил лестницу к деревянному внутреннему каркасу крыши. Забрался наверх и стал устанавливать на каркас доски и приколачивать их гвоздями, пока не закрыл первый слой. Я работал, и ночная карта Вселенной над моей головой казалась поразительно четкой, будто снова пыталась меня привлечь. Она выглядела точно так же, как в ту ночь, когда мы с дедушкой, сидя у костра, говорили о революциях. Пурпурное свечение Чопры еще оставалось в небе, но ослабло и потускнело, оно прощалось с землянами, умиравшими ради того, чтобы узнать его тайны. Я ценил это, но не мог оставить хоть малейший просвет между досками, чтобы видеть звезды. Я нуждался в приватности закрытого дома. В том, что будет меня держать.

Приколоченная заплатка создавала почти полную темноту. Я осторожно спустился по лестнице, чиркнул спичкой, поднес ее к фитилю. Тишина проникала во все мышцы, расслабляла и прогоняла боль, окружала безмятежным теплом. И единственной присутствующей здесь силой был маленький огонек. Я построил дамбу, удерживающую гул космоса.

Я достал из кухонной кладовой банку «Нутеллы». Лег на кровать, открыл банку, зачерпнул пасту пальцами. Облизал.

Темнота охватила меня. А чуть позже я проснулся от легчайшего постукивания по коже. На моем предплечье сидел паук-сенокосец.

– Это ты? – спросил я.

Я размазал немного «Нутеллы» по запястью, совсем рядом с паукообразным. Ну, попробуй. Тебе она нравилась.

Никакого движения. Его толстый живот оставался на волосках моего предплечья.

– Ты еще боишься? – спросил я.

Как прекрасна сила тяжести. Что за мир был бы без нее? Ничего, кроме страха и воздуха. Да, тяжесть прекрасна.

Это ты?

Потому что ведь это я. Поверь мне, я здесь.

Это я. Космонавт.

Благодарности

Хочу поблагодарить:

Свою страну и ее людей. За их гибкость, мудрость, искусство и кулинарию, а еще за юмор перед лицом самых больших испытаний.

Замечательных женщин моей семьи – маму Марию, бабушку Марию, тетю Итку и сестру Андрейку. А также моего маленького племянника Криштуфека.

Бена Джорджа, невероятного редактора и друга, который сделал для этой книги больше, чем я просил. Всех в издательстве «Литтл, Браун» за то, что устроили «Космонавту» такой теплый прием, в особенности Сабрину Каллахан, Риган Артур, Сару Хоген, Николь Дивей, Алиссу Персонс, Бена Аллена и Трейси Уилльямс.

Друммонда Мойра, за его гениальный редакторский взгляд и за то, что привез «Космонавта» в Великобританию. Всех в издательстве «Септер», в особенности Кэролайн Мэйс, Франсин Тун и Кейтриону Хорн.

Марию Спенс, агента-супергероя с бесконечной энергией, замечательного человека и друга, разделяющую мою страсть к странным блюдам. Всех в литературном агентстве «Джанклоу и Несбит», главных супергероев.

Всех замечательных писателей и наставников, с которыми я имел удовольствие пересечься за эти годы, в особенности Дэрина Штрауса, Джонатана Сафрана Фоера, Рика Муди и Дарлин Нил.

Всех в писательском клубе Лилиан Вернон – за ваш неоценимый вклад в становление новых писательских голосов. Мы многим вам обязаны. Писательский проект «Голдвотер» за то, что дали возможности встретиться с талантливыми и удивительными людьми в больнице Голдвотер. Я каждый день их благодарю.

Друзей и коллег, которые не давали мне сойти с ума, снабжали мудрыми комментариями, делились выпивкой, закуской и энергией, в особенности Кристи и Скотта, Адама, Эмили, Брина, Пен и Тесс. Всех моих друзей в Чешской Республике, США и между ними, которые превращают Землю в такое прекрасное место.

И самое главное, хочу поблагодарить читателей книг за то, что поддерживают разговор сквозь столетия.

Notes

1

Без солнца я ничто (лат.).

2

Перевод К. Бальмонта.

3

«Робинзон Крузо», пер. М. Шишмаревой.

4

«Хартия-77»– программный документ, послуживший основой для формирования группы политических диссидентов в Чехословакии, просуществовавшей с 1976 по 1992 г.

5

В 1989 году, во время «бархатной революции», демонстранты на улицах звенели связками ключей.

6

Эмиль Гаха – президент Чехословакии в 1938–1939 годах, президент образованного оккупационными немецкими властями Протектората Богемия и Моравия.

7

Перевод Д. Самойлова.

Content

Ярослав Калфарж
Космонавт из Богемии

Часть первая Взлет

Проигравшая сторона

Мир космонавта

Падение в глубину

Тайны человечества

Железный башмак

Усиленное наблюдение

Сожжение ведьм

Русалка

Пражская весна

Коготь

Май

Очень краткая вставка

Часть вторая Падение

Космонавт гибнет ради своей страны

Не Пенелопа

Благодарности

Notes