Маргарет Роджерсон

Неопалимая

Margaret Rogerson

VESPERTINE

Vespertine Copyright © 2021 by Margaret Rogerson

Jacket illustration © 2021 by Charlie Bowater

All rights reserved

© Л. Войтикова, перевод на русский язык, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2022

* * *

Всем, кто предпочитает сидеть в углу, поглаживая собаку, а не разговаривать с людьми на вечеринке: эта книга для вас.

Глава один

Если бы я не пришла на монастырское кладбище, чтобы побыть в одиночестве, то не заметила бы серебряного блеска кадильницы, валяющейся у основания надгробия. Каждая послушница и сестра носили их с собой на цепочке, чтобы защититься от Мертвых. Эта кадильница была знакома мне по форме и черному потускневшему узору – она принадлежала Софии, одной из самых молодых послушниц, которую привезли в монастырь лишь прошлой зимой. Когда я наклонилась и коснулась ее, металл был еще теплым. Чтобы удостовериться, мне пришлось прижать к кадилу запястье, так как мои покрытые шрамами руки плохо распознавали температуру.

Я сразу поняла, что София не выронила ее, лазая по деревьям или играя среди надгробий. Она не стала бы жечь ладан, если бы что-то не напугало ее всерьез; даже дети знали, что это благовоние слишком ценно, чтобы тратить его впустую.

Я выпрямилась и посмотрела в сторону часовни. Пронизывающий ветер хлестал по лицу выбившимися прядями косы, высекая слезы из глаз. Мне понадобилось лишнее мгновение, чтобы определить местонахождение воронов, ютившихся под карнизом и прижавшихся к мшистому серому камню. Все они были черного цвета, кроме одного – тот сидел отдельно от остальных, нервно расправляя свои белоснежные перья, которые то и дело топорщились от ветра.

– Беда, – позвала я.

Нащупала в кармане корку хлеба. Ворон спустился с крыши с порывом ветра, как только я протянула ее, и приземлился на руку, а его когти вцепились в рукав. Расправившись с хлебом, птица взглянула на меня, ожидая добавки.

Он не должен был выжить. У него уже не доставало нескольких перьев, жестоко выщипанных другими птицами. Когда ворон впервые прилетел в монастырь, они превратили его в кровавый ворох пуха, бросив в крытой галерее, и тот едва не умер. Я забрала его в свою келью и каждые несколько часов кормила и поила с рук, потому что сам есть и пить он не мог. Но я стала старшей послушницей, и навалилось слишком много обязанностей – не могла присматривать за ним постоянно. Как только ворон выздоровел, я поручила его Софии. Теперь, куда бы та ни пошла, Беда следовал за ней. Даже внутрь, куда послушница брала его, скрывая в своих одеждах и неимоверно расстраивая этим сестер.

– Я ищу Софию, – сказала я ему. – Думаю, она в опасности.

Ворон распушил перья на шее и издал серию глухих щелчков и рокочущих звуков, словно обдумывая мои слова. Затем, подражая голосу маленькой девочки, произнес:

– Хорошая птичка. Красивая птичка. Крошки!

– Правильно. Можешь отвести меня к ней?

Он посмотрел на меня ясным и внимательным взглядом. Вороны были умными животными, священными для Серой Госпожи, и благодаря Софии Беда различал человеческую речь лучше, чем остальные. Наконец, похоже, поняв, что от него требуется, ворон расправил крылья и перелетел на насыпь, что подпирала заднюю стену часовни. Он спрыгнул на одну из плит и заглянул в темное пространство под ней.

Дыра. Должно быть, вчерашняя буря размыла фундамент часовни, обнажив старый проход в крипту. Птица оглянулась на меня.

– Мертвый, – прохрипел ворон.

Кровь в моих венах похолодела. София не учила его этому слову.

– Мертвый, – настаивал Беда, распушив перья.

Другие вороны зашевелились, но не стали поднимать тревогу.

Должно быть, он ошибся. Благословение освящало каждый камень монастырских стен. Наши ворота были выкованы святыми сестрами в Шантлере. И все же…

Проход зиял под бахромой свисающих корней. Я приблизилась без раздумий. Знала, что нужно делать – бежать назад и предупредить матушку Кэтрин. Но София слишком молода, чтобы носить кинжал, а кадильницу она потеряла. Времени не было.

Отцепив кадильницу от пояса и стиснув зубы, я заставила свои неуклюжие пальцы открыть крошечную дверцу и принялась возиться с кремнем и ладаном. На левой руке, там, где блестящая красная плоть, опутывавшая мою ладонь, усохла со временем и превратила пальцы в когти, шрамы были хуже всего. Я могла сжимать пальцы в неплотный кулак, но не могла разжать до конца. Разжигая огонь, я подумала о сестре Люсинде, которая носила кольцо со старым потрескавшимся рубином. Внутри него была запечатана святая реликвия, сила которой позволяла зажигать свечи простым мановением руки.

Наконец искра загорелась. Я подула на ладан, пока не вспыхнули угольки, а затем, окутанная дымом, шагнула в проход.

Меня поглотила тьма. Запах влажной земли давил, душил, словно влажная тряпка, обернутая вокруг лица. Тусклый, слабый свет снаружи померк почти сразу, но, как и все девушки, которых брали к себе Серые Сестры, я обладала Зрением.

Нити света кружились вокруг меня, подобно паутине, их призрачные формы обращались то в искаженные лица, то в протянутые руки. Тени. Они собирались группами в подобных местах, притягиваемые к могилам и руинам. Они были разновидностью духов Первого Порядка, хрупкими и почти бесформенными. Их пальцы пощипывали мою кожу, словно ища свободную нить, которую можно было бы распустить, но не представляли особой опасности. Я поспешила мимо, и дым от моего кадила смешался с их полупрозрачными силуэтами. Вздыхая, они рассеивались вместе с благовониями.

Тени были настолько привычным явлением, что Беда не отреагировал бы на них. Лишь что-то более опасное – дух Второго Порядка или выше – могло привлечь его внимание.

– София? – позвала я.

В ответ раздалось лишь эхо.

В неясном призрачном свете виднелись ниши, полные пожелтевших костей и обрывков истлевших саванов. По традиции монахинь хоронили в туннелях, окружающих крипту, но возраст этих останков удивил меня. Они были многовековыми, рассыпающимися и заросшими паутиной – более древними, чем сама Скорбь, – когда Мертвые восстали впервые, чтобы преследовать живых. Если эта часть туннеля была запечатана когда-то в далеком прошлом, то дух мог восстать из горы костей и бродить по катакомбам долгие годы.

Сквозь густую подземную тишину прохода пробился звук, настолько тихий, что его едва можно было различить. Детский всхлип.

Я побежала.

Тени проходили сквозь меня, оставляя ощущение резкого холода. Кадильница билась о рясу, пока я не обмотала цепочку вокруг руки, вытянув ее перед лицом в защитном жесте, которому научила меня сестра Айрис, боевая мастерица монастыря.

Изгиб туннеля впереди был залит светом. Когда я обогнула угол, желудок камнем рухнул вниз. София, спасаясь, забилась в нишу и сидела, уткнувшись лицом в подол рясы. Парящая чуть в стороне, на нее взирала омерзительная фигура. Макушка лысой головы виднелась над сгорбленным и узловатым позвоночником, а саван невесомо струился вокруг мертвенно-бледного тела, сияя неземным серебристым светом.

На мгновение я замерла. Последние семь лет словно растворились, и я вновь стала ребенком. Ощутила запах горячего пепла и горящей плоти; мои руки запульсировали от фантомной боли.

Но это было до того, как Серые Сестры нашли меня. Они спасли и научили давать отпор.

Кинжал выпорхнул из ножен. Дух вздрогнул и обернулся ко мне, услышав звук удара стали о кожу. У него было впалое лицо истощенного трупа. Его губы сморщились, обнажая огромные зубы, занимавшие почти половину черепа, и оскалились в вечной гримасе. Глаз не было – на их месте зияли чернотой лишь пустые глазницы.

София подняла голову. Слезы блеснули сквозь грязь на ее щеках.

– Артемизия! – закричала она.

Силуэт духа превратился в размытое пятно и исчез. Инстинкт спас мне жизнь. Я развернулась и взмахнула кадилом; дух вновь появился перед моим лицом на расстоянии вытянутой руки, но благовония не дали ему приблизиться. Из пасти призрака вырвался стон. Он снова растворился.

Прежде чем дух успел вновь обрести форму, я сделала выпад кинжалом и бросилась к нише, в которой сидела София, размахивая кадилом во все стороны. Лишь самые могущественные духи могли пройти сквозь барьер из дыма благовоний. Чтобы добраться до Софии, ему пришлось бы сначала сразиться со мной.

Теперь я знала, с чем имею дело. Обычный дух Второго Порядка, так называемый Изможденный – искалеченная душа человека, погибшего от голода. Хотя изможденные славились своей скоростью, они были хрупки. Одного хорошо поставленного удара было достаточно, чтобы с ними справиться.

И у меня имелось подходящее оружие – кинжал Серых Сестер с длинным и тонким клинком, созданным именно для таких ударов.

– София, ты ранена?

Она громко шмыгнула носом, а затем ответила:

– Кажется, нет.

– Хорошо. Видишь мой кинжал? Если со мной что-нибудь случится, обещай, что воспользуешься им. Я надеюсь, что тебе не придется, но ты должна пообещать. София?

Она не ответила. Изможденный снова появился у поворота туннеля и мелькнул ближе, приближаясь к нам зигзагами.

– Обещаю, – прошептала она. Девчушка понимала опасность одержимости. Если духу удавалось завладеть телом человека, он мог прорваться сквозь защитные барьеры и даже какое-то время ходить среди живых незамеченным. К счастью для большинства людей, лишь Зрячие были уязвимы для одержимости. В противном случае Лораэль давно бы уже заполонили мертвецы.

Еще одна вспышка. Я полоснула кинжалом воздух в тот самый момент, когда Изможденный материализовался передо мной, пытаясь ухватить костлявыми руками. Освященный клинок прочертил линию золотого огня по его савану. У меня перехватило дыхание, когда ткань растворилась в воздухе, обнажив невредимую плоть. Я зацепила лишь рукав.

Пальцы духа сомкнулись вокруг моего запястья. Ледяные иголочки пробежали по руке, вырывая непроизвольный крик из моего горла. Я попыталась освободиться, но призрак крепко держал мою кисть, прижавшись своим телом к моему. За когтеобразными ногтями я рассмотрела его лицо: когда Изможденный приближался, его огромные челюсти разжимались, словно дух втягивал в себя мою боль, пробуя ее на вкус. В любой момент мои онемевшие пальцы могли не удержать рукоять кинжала.

Я нарочно уронила его. София закричала. Когда внимание Изможденного привлек блеск падающей стали, я схватила кадило покалеченной рукой и вогнала его в грудь духа. Призрак удивленно воззрился на меня, затем выкашлял струйку дыма. Я вдавила кадильницу сильнее, не чувствуя жара металла. Изможденный пронзительно завопил – жутким, отдающимся эхом звуком, от которого по туннелю прокатилась волна холода, всколыхнувшая истлевшие саваны в нишах. Выгнувшись дугой, он пытался выцарапать когтями кадило из груди. Силуэт его начал расплываться, распадаясь на части, пока вдруг не обратился в клочья мреющего тумана.

Свет погас окончательно, все стихло, и неровное дыхание Софии осталось единственным звуком. Я знала, что должна что-то сказать, дабы успокоить ее, но едва могла пошевелиться от боли в замороженном запястье. Она вновь и вновь накатывала волнами покалываний. Там, где Изможденный осквернил мою кожу, уже появились багровые линии синяков.

– Артемизия? – Голос Софии был не громче шуршания мыши за стеной.

– Я в порядке.

Я надеялась, что говорю правду на случай, если придется сражаться еще раз, но сомневалась. От внимания матушки Кэтрин мог ускользнуть один Изможденный, но она не могла не почувствовать присутствие сразу нескольких. Я повернулась к Софии и помогла ей спуститься из ниши.

– Можешь встать?

– Я не ребенок, – запротестовала она, храбрясь теперь, когда опасность миновала. Но когда я отпустила ее, она резко ухватила меня за рясу, отчего запястье пронзила боль. – Смотри!

Впереди в туннеле, отбрасывая корчащиеся тени на стену, сочился свет. Пляска теней сопровождалась хриплым, неразборчивым бормотанием. Меня захлестнула волна облегчения. Я знала лишь одного человека, который мог бы бродить здесь, разговаривая сам с собой.

– Не волнуйся. Это не дух, а просто сестра Жюльенна.

София прижалась ко мне крепче.

– Это еще хуже, – прошептала она.

Когда сестра Жюльенна появилась в поле зрения, все еще бормоча, ее лицо скрывалось за растрепанными волосами, освещенными белым фонарем, и я вынуждена была признать, что София права.

Жюльенна была священницей. Она жила отшельницей в крипте часовни, охраняя священную реликвию святой Евгении. От ее нестиранных одежд так сильно пахло бараньим жиром, что невозможно было сдержать слез.

Широко распахнув глаза, София смотрела на нее, а затем опустилась на колени и подхватила кинжал, молча вложив в мою руку.

Сестра Жюльенна, казалось, ничего не заметила, словно мы были невидимками. Она прошаркала мимо нас к нише, из которой только что выбралась София, настолько близко, что подол ее рясы зацепился за наши туфли. Я напрягла слух, силясь разобрать, что она бормочет, приводя в порядок потревоженные кости.

– Здесь, внизу, годами слышались стенания и завывания… Теперь наконец-то тихо… Сестра Розмари, не так ли? Да, да. Тяжелый год, ужасный голод, так много мертвых…

По коже пробежали мурашки. Я не знала никого по имени сестра Розмари. Но подозревала, что найду это имя в самых старых архивах монастыря.

София потянула меня за рясу.

– Правда, что она ест новеньких послушниц? – прошептала она мне на ухо, не отрывая взгляда от сестры Жюльенны.

– Ха! – воскликнула та, поворачиваясь к нам. София задрожала. – Так вот что теперь говорят обо мне? Ну ладно! Нет ничего лучше, чем славная, вкусная послушница. Ну, идемте, девочки, идемте.

Она развернулась и зашаркала в обратном направлении, фонарь покачивался в ее морщинистой руке.

– Куда она нас ведет? – спросила София, неохотно следуя за мной и все еще не выпуская подол рясы.

– Мы должны пройти через крипту. Это самый безопасный путь обратно в часовню.

По правде говоря, это было лишь предположение, но по мере того, как сестра Жюльенна вела нас через ряд дверей, встроенных в грубо вытесанные туннели, оно казалось все более вероятным. Я убедилась в этом, когда мы подошли к последней двери – тяжелому черному чудовищу из освященного железа. Свет фонаря запрыгал по ее окованной поверхности, когда Жюльенна открыла дверь и проводила нас внутрь.

В воздухе вились ленты дыма от благовоний, настолько густого, что у меня заслезились глаза, а София закашлялась в рукав. Мы вошли в каменную залу с высокими сводами, подпираемыми колоннами. В арках между ними стояли одетые в рясы статуи, их лица скрывались в тени наброшенных капюшонов, несмотря на свечи, что поблескивали у их ног в лужах воска. София подозрительно огляделась вокруг, словно ища спрятанный в одном из углов котел или, быть может, разбросанные по полу обглоданные кости послушниц. Но камни были голыми, если не считать вырезанных тут и там священных символов, очертания которых с годами стали почти неразличимы.

Сестра Жюльенна позволила нам осмотреться лишь мгновение, затем нетерпеливо поманила вперед.

– Теперь прикоснитесь к святыне, чтобы получить благословение святой Евгении. Только быстро.

В центре крипты возвышался алтарь: белый мраморный постамент с изваянием святой Евгении в полный рост. Оно располагалось на крышке саркофага, и прекрасный каменный лик статуи нес на себе следы посмертной безмятежности. Свечи, расставленные вокруг ее тела, отбрасывали переменчивые отблески на лицо святой, придавая ему легкую загадочную улыбчивость. Она умерла мученицей в возрасте четырнадцати лет, пожертвовав собой, чтобы привязать к своим костям духа Пятого Порядка. Говорят, он был настолько силен, что сжег все ее тело дотла, кроме единственной фаланги пальца – святыни, которая теперь покоилась внутри саркофага, скрытая от людских глаз. Фаланга – это не мелкий артефакт вроде камня в кольце сестры Люсинды, годящегося, чтобы зажигать свечи. Он представлял собой высшую реликвию, которой пользовались лишь во времена крайней нужды.

София торжественно шагнула вперед, чтобы коснуться сложенных рук изваяния. Там, где к мрамору притрагивались бесчисленные паломники на протяжении последних трех столетий, он блестел.

Сестра Жюльенна на Софию не смотрела. Она наблюдала за мной, а ее глаза сверкали сквозь вуаль спутанных волос.

– Твоя очередь. Давай.

От жара свечей кожа под рясой вспотела и начала зудеть. Но эти ощущения меркли перед холодом в запястье и пульсирующей в такт биению сердца боли, которые нарастали по мере приближения к святыне. Странно, но мне не хотелось прикасаться к ней. Чем ближе я подходила, тем сильнее тело пыталось отстраниться от изваяния без моего на то согласия; даже волосы, казалось, пытались встать дыбом. Я предположила, что так чувствует себя большинство людей при мысли о прикосновении к огромному волосатому пауку или трупу. А я испытывала такие чувства при мысли о прикосновении к святыне. Может быть, со мной все же что-то не так?

Эта мысль гнала меня вперед, подобно кнуту надсмотрщика. Я шагнула на возвышение, положила руку на мрамор. И в ту же секунду пожалела об этом. Ладонь прилипла к камню, словно он был весь покрыт птичьим пометом. Я ощутила резкий толчок в живот, и крипта провалилась в темноту. Ничего не видела, ничего не слышала, но знала, что была не одна. Меня окружало чье-то присутствие… присутствие чего-то огромного, древнего и голодного. Мне показалось, что в темноте шевелятся перья, это был не столько звук, сколько ощущение – удушающая тяжесть заточения и пожирающая, мучительная ярость.

Я знала, что это было, чем оно должно было быть – дух Пятого Порядка, прикованный к реликвии святой Евгении. Восставший, один из семи когда-либо существовавших, каждый из которых теперь был уничтожен или заточен в тюрьму кем-то из высших святых, давным-давно отдавших себя в жертву.

Я почувствовала, как дух медленно, словно маяк, пробивающийся сквозь темноту, поворачивается в мою сторону. Ужас сдавил горло. Я оторвала руку от саркофага и вслепую попятилась прочь, едва не запалив рукав о свечи. Свет и звук хлынули обратно. Я рухнула бы на пол, если бы костлявая рука не схватила меня за плечо.

– Ты чувствуешь его. – Голос сестры Жюльенны прошелестел у меня над ухом, обдав щеку кислым дыханием. – Ты чувствуешь его, не так ли? – В ее голосе звучало нетерпение.

Я хватала воздух. Свечи в крипте горели ровным пламенем. София наблюдала за мной в замешательстве, начиная тревожиться. Очевидно, она ничего не почувствовала, когда касалась святыни. Я давно подозревала, но теперь была уверена – то, что случилось со мной в детстве, каким-то образом изменило меня, оставив внутри пустоту. Неудивительно, что у меня такая сильная связь с духами. Во мне уже было место для них, которое только и ждало, чтобы его заняли.

Я мрачно уставилась в пол, пока сестра Жюльенна не отпустила меня.

– Не понимаю, о чем вы, – ответила я, солгав так нагло, что щеки вспыхнули.

Я отодвинулась и взяла Софию за руку. Та выглядела по-настоящему испуганной, но когда вновь прижалась ко мне, я с облегчением поняла, что ее пугала только сестра Жюльенна.

– Как знаешь, – пробормотала старуха, прошаркав мимо нас, чтобы открыть другую дверь, за которой находилась лестница в часовню, уходящая вверх по спирали. – Но ты не сможешь скрываться вечно, девочка. Госпожа сделает с тобой то, что захочет. В конце концов, она всегда так поступает.

Глава два

Весть об Изможденном распространилась быстро. На следующий день на меня глазели все, пытаясь разглядеть метки осквернения на моем запястье. После того как мы вышли в часовню, матушка Кэтрин велела отправить нас с Софией в лазарет, но со скверной мало что можно было сделать: она заживала сама по себе, со временем медленно желтея, словно синяк. Мне дали какие-то настойки от боли, но я их не принимала. И никому не рассказала о том, что произошло в крипте.

Жизнь шла своим чередом, за исключением пристальных взглядов, которые я ненавидела, хотя и привыкла к ним. Я научилась избегать их, выбирая запутанные маршруты по узким мощеным дорожкам, что петляли между зданиями монастыря, пока занималась своими делами. Иногда другие послушницы вскрикивали при моем появлении, словно я специально пряталась поблизости, чтобы напугать их – к этому привыкла тоже.

Но я не могла избегать их вечно. Три раза в неделю мы тренировались в закрытом дворике монастыря. Сестра Айрис следила за нами, словно ястреб, пока мы отрабатывали стойки с кадилами и кинжалами. В часовне ежедневно читались молитвы. Затем, каждое утро, открывались монастырские ворота, чтобы впустить в центральный двор повозки с трупами.

Последние триста лет священную обязанность по уходу за мертвыми выполняли Серые Сестры. Души, не получившие необходимых обрядов, в конце концов разлагались и становились духами, вместо того чтобы естественным образом перейти в загробный мир, как это было до Скорби. Когда прибывали повозки с трупами, наиболее разложившиеся тела немедленно доставляли в ритуальные покои часовни, где они исчезали за освященной дверью, окутанной дымом. Те, что не требовали подобной срочности, отправлялись в фуматориум, где их омывали и оставляли ожидать своей очереди.

Фуматориум был назван так за вечный туман из благовоний, который замедлял процесс разложения. Нижний уровень, где хранились тела, был построен под землей подобно погребу – сухой, прохладный и темный. На надземном уровне были установлены большие мансардные окна, заполняющие выбеленный зал потоками света. Здесь, в длинной комнате, заставленной столами, которая очень напоминала трапезную, где мы ели, проходили еженедельные занятия. Однако я держала это сравнение при себе, потому что столы были завалены трупами.

На этой неделе мне достался молодой человек, возможно, восемнадцати или девятнадцати лет, всего на год или два старше меня. Слабый запах гнилостного разложения витал над ним, смешиваясь с ароматом благовоний, просачивающимся сквозь половицы. Некоторые послушницы морщили носы и пытались убедить своих напарниц заняться наиболее отвратительными аспектами осмотра тел самим. Лично я не возражала. Я предпочитала компанию мертвых живым. Хотя бы потому, что они не сплетничали обо мне.

– Как думаете, она пройдет аттестацию? – Маргарита говорила шепотом, или, по крайней мере, думала так. Я прекрасно могла слышать ее через два стола от себя.

– Конечно, пройдет, хотя все зависит от того, позволят ли ей это сделать, – прошептал в ответ кто-то другой. Это была Франсин.

– А почему бы и нет?

Я открыла рот мертвеца и заглянула внутрь. Франсин позади меня еще сильнее понизила голос.

– Матильда пробралась в канцелярию на прошлой неделе и прочитала учетную книгу матушки Кэтрин. Артемизия действительно была одержима до того, как появилась здесь.

За этим заявлением последовало несколько вздохов ужаса. Маргарита пискнула:

– Чем? Там было написано, убила ли она кого-нибудь?

Несколько человек одновременно шикнули на нее.

– Не знаю, – сказала Франсин, когда шум стих, – но я бы не удивилась.

– Я уверена, что она кого-то убила. – Голос Маргариты звенел убежденностью. – Что, если именно поэтому семья никогда не навещает ее? Быть может, она прикончила их всех. Наверняка она убила много людей.

К этому моменту я уже перевернула труп на живот – с трудом, без чьей-либо помощи – и осматривала его ягодицы. Не хотела это слушать и размышляла, что бы такого можно было ответить, чтобы они прекратили. Наконец, в глубокой тишине, наступившей после рассуждений Маргариты, я произнесла:

– Хотела бы сказать, сколько, но я не считала.

Позади меня раздался хор вскриков.

– Девочки!

Все разом смолкли, кроме Маргариты, которая издала последнее неуверенное блеяние, прежде чем Франсин зажала ей рот рукой. Я видела, как это произошло, потому что подняла голову – проследить, как сестра Айрис спускается к нам из другого конца зала. Она шла, расправив плечи, строгая, в простом сером одеянии, без украшений, если не считать серебряного кулона с окулусом на шее и маленького кольца с лунным камнем, сверкавшего на фоне темно-коричневой кожи. Сестра Айрис вызывала всеобщий страх и уважение среди послушниц. И чем старше мы становились, тем больше к ужасу перед ней добавлялось и восхищения. Большинство из нас поняли, что, несмотря на ее суровые манеры и испепеляющий взгляд, она была доброжелательной. Однажды, когда Матильда тяжело заболела потницей, Айрис всю ночь просидела в лазарете, вытирая ей лоб и, вероятно, стращая девушку загробными тяготами, чтобы та не умирала.

Теперь она перевела взгляд на нас, задержав его на мне на пару секунд. Она благоволила мне, но знала, что крики устроили из-за меня. Я была виновата почти всегда.

– Позвольте напомнить вам всем, что через месяц из Бонсанта прибудет священник, чтобы оценить каждую из вас на предмет принятия в Круг. Возможно, вы захотите использовать свое время более разумно, потому что второго шанса покинуть Наймс у вас не будет, – заявила она резко.

Девушки переглянулись. Никто не хотел остаться в Наймсе и провести остаток жизни, ухаживая за трупами. Кроме меня.

Если бы меня избрали для получения высшего образования в Круге, мне пришлось бы разговаривать с людьми. Затем, после завершения обучения, меня посвятили бы в жрицы, что подразумевало бы общение с еще большим количеством людей, а также попытки разрешить их духовные проблемы. Это звучало ужасно – вероятно, я заставляла бы их плакать.

Никто не мог отрицать, что роль Серой Сестры подходила мне гораздо больше. Проведение посмертных ритуалов было важной работой, более полезной, чем безделье в золоченом кабинете в Бонсанте или Шантлере, которое только создавало лишнее беспокойство. Была у Серых Сестер еще одна обязанность, к которой я с нетерпением ожидала приступить. Они изучали доклады о детях со Зрением.

Я потерла шрамы на руках, уделив особое внимание тем местам, где ничего не чувствовала. Это напоминало прикосновение к ремню или чужой коже. Если бы кто-то искал повнимательнее, если бы меня нашли раньше…

Завалить аттестацию намеренно было бы сложной задачей. Едва ли священник сможет вытащить меня из Наймса силой.

Сестра Айрис наблюдала за мной так, словно точно знала, о чем я думаю.

– Я вижу, вы закончили осматривать тела. Артемизия, расскажи мне о своих заключениях.

Я посмотрела вниз.

– Он умер от лихорадки.

– Да?

– На его теле нет никаких следов, указывающих на смерть от травм или насильственных действий.

Я чувствовала, как другие девушки смотрят на меня, некоторые склоняются друг к другу, чтобы обменяться замечаниями. Я могла догадаться, что они говорят. Они обсуждали мое каменное, неулыбчивое выражение лица, мой ровный безэмоциональный голос.

Мало кто знал, что альтернатива была не лучше. Однажды я уже пробовала улыбнуться в зеркало, и результат оказался крайне плачевным.

– И? – спросила сестра Айрис, бросив на послушниц взгляд, который сразу же заставил их замолчать.

– Он молод, – продолжила я. – Вряд ли он пережил пароксизм сердца. Он был бы худее, если бы умер от истощающей болезни или дизентерии. Его язык и ногти не обесцвечены, так что отравление маловероятно. Но в его глазах есть лопнувшие вены, а железы опухли, что указывает на лихорадку.

– Очень хорошо. А что насчет состояния его души?

Шепот возобновился. Сестра Айрис резко развернулась.

– Маргарита, не хочешь ли ты ответить?

Щеки Маргариты запылали красным. Она была не такой бледной, как я, но ее светлая кожа могла демонстрировать впечатляющее разнообразие цветов – как правило, оттенки розового, но иногда и яркий багровый румянец, и интересный зеленоватый оттенок, когда то, что я ей говорила, вызывало у нее приступ тошноты.

– Не могли бы вы повторить вопрос, сестра Айрис?

– В какой дух превратилась бы душа этого человека, – отрывисто произнесла сестра Айрис, – если бы Сестры не очистили ее до того, как она поддалась разложению?

– В тень, – промолвила Маргарита. – Большинство душ превращаются в духов Первого Порядка, независимо от того, как они умерли. Если она не стала бы тенью, то…

Девушка бросила панический взгляд на Франсин, но та избегала встречаться с ней взглядом. Она тоже не слушала.

В келейной я жила с Маргаритой в одной комнате, настолько тесной, что наши жесткие, узкие койки почти соприкасались. Каждый вечер перед сном она осеняла себя знамением «против зла» и все время многозначительно на меня посматривала. По правде говоря, я не винила ее. В основном мне было ее жаль. Будь на моем месте кто-то другой, я уверена, что тоже не захотела бы жить с ней в одной комнате.

В последнее время мне было жаль ее еще больше, чем обычно: я не думала, что она пройдет аттестацию. Не могла представить, что она станет монахиней, и не менее трудно мне было вообразить ее в качестве сестры-мирянки, несущей на себе бесконечное бремя монастырской стирки, готовки, садоводства и ремонта. Но если бы она не справилась, то ей остались бы лишь эти два варианта. Госпожа даровала ей Зрение, а это означало жизнь, посвященную служению. Никто из нас не смог бы выжить без защиты монастырских ворот, благовоний и освященных кинжалов, предоставляемых нам Кругом. Риск одержимости был слишком велик.

Сестра Айрис стояла ко мне спиной. Когда отчаянный взгляд Маргариты сместился в мою сторону, я подняла руку ко лбу, имитируя проверку температуры. Ее глаза расширились.

– Лихорадочным! – воскликнула она.

Губы сестры Айрис поджались. Она бросила на меня подозрительный взгляд.

– А к какому Порядку принадлежат Лихорадочные, Артемизия?

– Третий Порядок, – послушно по памяти повторила я. – Порядок душ, погибших от болезней и чумы.

На это последовал отрывистый кивок, и сестра Айрис перешла к опросу других послушниц. Я слушала с пристрастным вниманием, пока те описывали причины смерти: заражение, голод, дизентерия, случай утопления. Ни один из предоставленных нам трупов не погиб насильственной смертью; эти души могли превратиться в духов Четвертого Порядка, и их сразу же перемещали в часовню.

Трудно представить себе время, когда духи Четвертого Порядка были не самой большой угрозой в Лораэле. Но духи Пятого Порядка были в разы опаснее. Во время Войны Мучеников семь Восставших пронеслись над страной подобно урагану, делая безжизненными целые города. Смертельная жатва не оставляла шанса ничему живому. В скриптории висел гобелен, изображавший святую Евгению, стоящую перед связанным ею Восставшим, ее доспехи сверкали на солнце, а белый конь встал на дыбы. Картина была настолько старой и выцветшей, что Восставший выглядел словно неясное облако, поднимающееся над холмом, края которого были выделены истертой серебряной нитью.

Я все еще ощущала его голод, ярость и отчаяние от того, что он связан. Мне казалось, что если внимательно прислушаюсь к тишине, что зияла под будничной суетой монастыря, то смогу почувствовать, как он гноится во тьме своего заточения.

– Есть еще вопросы?

Голос сестры Айрис вернул меня к реальности. Нас собирались отпустить. Когда все остальные в предвкушении потянулись к двери, уже начиная шептаться между собой, раздался мой вопрос.

– Из-за чего душа становится духом Пятого Порядка?

Тишина опустилась на комнату, словно топор палача. Все повернулись, чтобы взглянуть на меня, а затем на сестру Айрис. За все годы, что мы пробыли послушницами, никто не осмелился спрашивать об этом.

Сестра Айрис поджала губы.

– Это справедливый вопрос, Артемизия, учитывая, что наш монастырь – один из немногих, где хранится высшая реликвия. Но ответить на него нелегко. Правда в том, что мы не знаем наверняка.

И снова поднялся шепот. Послушницы обменивались неуверенными взглядами. Сестра Айрис не смотрела на них. Она изучала меня, слегка нахмурившись, словно снова знала, что было у меня на уме. Мне стало интересно, рассказала ли сестра Жюльенна кому-нибудь о том, что произошло в крипте.

Когда сестра Айрис продолжила, лицо ее не выражало никаких подсказок.

– Однако вне всяких сомнений, что со времен Скорби Богиня смилостивилась, и ни один Восставший больше не оживал. – Она начертила на своем лбу четырехконечный знак окулуса – третий глаз, олицетворяющий Госпожу и ее дар Зрения. – Ученая Жозефина Биссалартская считала, что их появление связано с катаклизмом, что принесла Скорбь, – древним магическим ритуалом, проведенным Королем Воронов.

Все затаили дыхание. Все мы знали, как появилась Скорбь, но эта тема обсуждалась редко и потому носила оттенок запретности. Когда мы были младше, среди нас было популярно осмелиться стянуть книгу по истории из скриптория и прочитать вслух отрывок о Короле Воронов в темноте при свечах. Когда-то Франсин убеждала Маргариту, что если трижды произнести его имя в полночь, то можно его призвать.

Я была уверена, что сестра Айрис знает обо всем этом. Она завершила свою речь, перекрывая суровым голосом возобновившийся шепот.

– Ритуал разрушил врата Смерти и изменил законы естественного мира. Возможно, некоторые души были настолько сильно осквернены этим актом, что превратились в Восставших. Жозефина была права во многих других вопросах, – тут она устремила взгляд на перешептывающихся послушниц, – и я полагаю, что нам не стоит опасаться повторения, особенно пока все вы своевременно выполняете свои ежедневные обязанности.

Несколько недель спустя я сидела в монастыре, рассматривая белые облачка своего дыхания. Прохлада каменной скамьи просачивалась сквозь рясу и касалась бедер. Меня окружали десятки других послушниц моего возраста, и их нервная болтовня наполняла предрассветный сумрак, подобно пению птиц ранним утром. Некоторые приехали на аттестацию издалека, из Монтрпрестра, и солома в телегах, служившая им постелью, все еще виднелась в их волосах. Девушки с благоговением оглядывали монастырь и разглядывали рубин на пальце сестры Люсинды, скорее всего, гадая, действительно ли это реликвия, как утверждала послушница, сидевшая по соседству. Большинство северных монастырей были настолько малы, что лишь их настоятельницы носили реликвии, да и то только по одной. Матушка Кэтрин же носила целых три.

Маргарита сидела рядом со мной, сгорбившись и дрожа. В попытке сидеть как можно дальше от меня она едва ли не падала со скамьи на пол. Я отодвинулась, чтобы дать ей побольше места, но не думаю, что она обратила на это внимание.

– Я никогда никого не убивала, – сказала я. Вслух это прозвучало менее обнадеживающе, чем в моей голове, потому я добавила: – И никого серьезно не покалечила. По крайней мере, не навсегда. Полагаю, все они уже оправились.

Маргарита подняла глаза, и на какое-то ужасное мгновение я решила, что она действительно попытается заговорить со мной. К такому я не была готова. К моему облегчению, в этот момент появился священник; раздались звуки бодрых шагов по камню, и мы повернули головы, чтобы увидеть его величественную фигуру, вышагивающую по центру прохода. Я успела заметить надменно струящуюся черную рясу и вспышку золотых волос, прежде чем он исчез в вихре ткани в оценочном зале.

Как только дверь закрылась, благочестивая тишина, охватившая монастырь, растворилась в хихиканье.

– Девочки, – спокойно промолвила сестра Люсинда, однако приглушенный шум продолжился, даже когда в комнату позвали первую послушницу.

Хихиканье резко прекратилось, когда спустя минуту или две девушка вышла оттуда, побелевшая, с лицом, выражавшим недоумение. Сестре Люсинде пришлось взять ее за плечи и направить в сторону трапезной, где на полу были разложены соломенные тюфяки для приезжих послушниц. Спотыкаясь, девушка уткнулась лицом в ладони и расплакалась.

Все широко распахнутыми глазами смотрели, как она уходит. Маргарита наклонилась к Франсин, сидевшей на скамейке напротив нас.

– Тебе не кажется, что все прошло слишком быстро?

Все действительно случилось стремительно. Этого времени не было достаточно, чтобы успеть ответить даже на несколько беглых вопросов, а уж тем более пройти аттестацию. Словно священник оценил ее способности с первого взгляда. Скрытые ото всех, мои руки сжались в кулаки.

Пока быстро пустели скамейки, в монастырь прокрался рассвет. Его розовое сияние струилось по каменным стенам двора, вспыхивало в окнах и било мне по глазам. К тому времени, когда свет разлился по утрамбованной траве, где мы отрабатывали позиции, нас осталось меньше четверти. Последние послушницы выходили одна за другой, пока не остались лишь мы с Маргаритой. Когда сестра Люсинда назвала ее имя, я попыталась придумать что-нибудь ободряющее, но и в лучшие времена у меня это выходило из рук вон плохо. Я все еще пыталась подобрать слова, когда через несколько секунд дверь распахнулась, и она пронеслась мимо меня, стоящей в ожидании; ее пунцового цвета лицо было залито слезами.

Сестра Люсинда взглянула ей вслед и вздохнула. Затем кивнула мне. Я переступила порог, и мои глаза с трудом привыкали к обстановке. Теперь, когда взошло солнце, помещение казалось темным, даже несмотря на жарко натопленный очаг и несколько зажженных светильников, расставленных вокруг и отбрасывающих дрожащие отблески на зеркала и полированное дерево.

– Это та самая девушка? – спросил силуэт перед огнем.

– Да, Ваша Светлость.

Щелкнула дверная задвижка. Сестра Люсинда заперла меня внутри. Теперь я могла видеть лучше – достаточно хорошо, чтобы разглядеть священника. Его бледное, суровое лицо будто парило в темноте над высоким воротником строгой черной рясы. Он был высок, осанка безупречна, а щеки выглядели впалыми в тени острых скул. Его взгляд уже вернулся к учетной книге матушки Кэтрин, на потрепанных страницах которой теснились записи о каждой девочке, принятой в монастырь. Не поднимая глаз, формальным жестом он указал на свободный стул перед столом. На руке сверкнуло кольцо с крупным драгоценным ониксом.

– Сядь, дитя мое.

Я повиновалась, благодарная за свое вечно пустое выражение лица. Я привыкла к тому, что меня называла «дитя» седовласая матушка Кэтрин, но священнику никак не могло быть больше двадцати – почти ровесник нам, послушницам. Это объясняло хихиканье.

Он поднял голову.

– Что-то случилось? – спросил он холодным и властным тоном.

– Простите меня, отец. Вы первый мужчина, которого я увидела за семь лет. – Когда он лишь уставился на меня, уточнила: – Первый живой мужчина. Я видела множество мертвых.

Он сузил глаза, приглядываясь ко мне заново, будто я была чем-то непонятным и подозрительным, что он только что соскреб с подошвы своего ботинка.

– Правильное обращение ко мне «Ваша Светлость». Я клирик, а не аббат.

Учетная книга с шумом захлопнулась, поднимая в воздух клубы пыли.

– Артемизия, – произнес он с неодобрением в голосе.

– Это имя не давали мне при рождении, Ваша Светлость. Матушка Кэтрин выбрала его для меня, когда я прибыла в монастырь. Это имя…

– Легендарной воительницы, – перебил он, выглядя слегка раздраженным. – Да, я в курсе. Почему ты не назвала имя, данное тебе при рождении?

Я не хотела отвечать. Не была готова сказать незнакомому человеку, что не хочу носить свое имя, потому что людям, которые дали мне его, я была не нужна.

– Не могла, – произнесла наконец. – Я не разговаривала больше года после своего прибытия сюда.

Священник откинулся назад, пристально изучая меня, но – к моему облегчению – больше не задавал никаких вопросов. Вместо этого достал из своей рясы шелковый платок, с помощью которого выбрал из стопки на столе небольшую деревянную шкатулку с замысловатой резьбой. Быстро вытолкнул ее между нами, словно желая покончить с этим как можно скорее, и я увидела в зеркальной инкрустации на ее поверхности свое отражение: белое, словно труп, с неряшливой черной косой, перекинутой через одно плечо.

– Формат аттестации может показаться тебе странным поначалу, но уверяю, это очень простой процесс. – Его голос звучал скучно, с оттенком раздражения. – Все, что тебе нужно сделать, это провести рукой над шкатулкой, вот так.

Он продемонстрировал, а затем отстранился, наблюдая за мной.

Я не понимала, как это могло быть настоящим испытанием. И подозревала, что он, должно быть, смеется надо мной. С опаской я протянула левую руку вперед, не обращая внимания на то, как пристально он взглянул на мои шрамы. По мере того, как мои пальцы приближались к шкатулке, воздух становился все холоднее, как вдруг…

Я погрузилась в холодную воду; из моего горла в беззвучном крике вырвалось бульканье. Я задыхалась от вонючей речной грязи, отчаянно нуждаясь в воздухе, и не имела возможности вздохнуть. Увлекая меня вниз, вокруг моих лодыжек обвивались скользкие водоросли; и по мере того, как я погружалась на глубину, пульс, бьющийся в моих ушах, становился все медленнее и медленнее…

Я отдернула руку. Поток ощущений тут же угас, сменившись бодрым потрескиванием огня и теплом камина. Я сосредоточилась на столе, желая ничего не показать на своем лице. В коробке находилась священная реликвия. Я почти видела ее: древняя, трухлявая кость, покоящаяся на бархатном ложе, бурлящая призрачной энергией. Я догадалась, что сущность, связанная с нею, была Утопшим, духом Второго Порядка того, кто когда-то утонул.

Теперь я поняла. Нас проверяли на способность ощущать реликвии. Священнику удалось так быстро отсеять других девушек, потому что для них шкатулка казалась совершенно обыкновенной, так же как большинство людей, касающихся усыпальницы святой Евгении, ощущали лишь безжизненный мрамор. Неудивительно, что та, первая, послушница выглядела такой растерянной.

– Не нужно бояться. Оно не может причинить тебе вреда. – Он наклонился вперед. – Просто держи руку на месте и скажи мне, что ты чувствуешь. Как можно более подробно.

Теперь он казался напряженным от сдерживаемой энергии, подобно хорошо вышколенной борзой, пытающейся не показать своего волнения из-за присутствия поблизости белки. Я припомнила его разговор с сестрой Люсиндой и ощутила тихий погребальный звон предчувствия. Сейчас он казался очень уверенным в том, что я стою его времени, хотя ранее, когда я только присела, это было не так.

Медленно я снова протянула руку над коробкой. На этот раз, пока в моих чувствах бултыхалась захлебывающаяся агония Утопшего, мне удалось удержать внимание на комнате.

– Ничего не чувствую, – соврала я.

– Совсем ничего? Ты уверена?

Краем глаза я заметила, как он провел пальцами по своему кольцу с ониксом.

– Ты можешь быть честна со мной, дитя.

– Я… – Это было все, что мне удалось вымолвить, прежде чем захлопнуть рот. Я почти сказала ему правду.

Хуже того, мне было бы приятно рассказать ему правду. От желания сделать то, что он хочет, быть добродетельной и хорошей, мой желудок наполнился успокаивающим теплом – и это было совсем на меня непохоже.

Камень кольца сверкал в свете свечи, словно панцирь жука. Отполированный черный самоцвет превосходил даже большой янтарный кабошон матушки Кэтрин. Ранее священник назвал себя клириком. Ранг священнослужителя определялся типом реликвии, которой он владел, и каждая из них даровала различные способности в зависимости от вида духа, привязанного к ней. Нетрудно было догадаться, какой силой владел он.

Осторожно, стараясь не выдать своего осознания, я встретилась взглядом со священником. Это мне никогда не нравилось, не казалось естественным. Я ненавидела попытки постичь негласные правила того, как долго нужно смотреть в чьи-то глаза и насколько часто можно моргать. У меня всегда получалось неверно. С точки зрения Маргариты, я была склонна к чрезмерности: слишком прямо глядела людям в глаза, что заставляло их чувствовать себя неловко. Вот только она обычно не говорила об этом, а все время плакала.

– Я уверена, – сказала я.

Удивительно, но священник никак не отреагировал. Я не могла сказать, был ли он изумлен или разочарован.

– Очень хорошо, – только и ответил он. – Давай продолжим.

Он убрал первую шкатулку и выдвинул на стол другую.

На этот раз, когда я протянула руку вперед, меня окутали миазмы болезни: запах несвежего пота, кислого дыхания и нестиранного белья. В моей груди послышались хрипы, а на языке появился неприятный привкус. Мои конечности ощущались слабыми, хрупкими, подобно палкам под тяжелым покрывалом.

«Третий Порядок», – подумала я. Скорее всего, это был Увядший – душа человека, умершего от изнурительной болезни.

В отличие от Восставшего в крипте, он, похоже, не осознавал своего заточения. Как не осознавал и Утопший. Это было бы полезным наблюдением, которым можно поделиться со священником, поймала я себя на мысли; он может быть впечатлен моей проницательностью, моей способностью ощущать духа Пятого Порядка…

Я ущипнула себя за бедро.

– Ничего, – ровном тоном доложила я.

Он улыбнулся, словно моя несговорчивость его порадовала. Когда он пододвинул ко мне третью шкатулку, я быстро провела рукой над ней – и поплатилась за свою ошибку.

Вокруг меня заревело пламя, лижущее мою кожу. В удушливой, наполненной дымом темноте вихрились угольки. А еще был знакомый жар, боль, вонь горящей плоти – безрассудный ужас смерти от огня.

Я дернулась от стола прочь. Когда мое зрение прояснилось, я обнаружила, что мое кресло отъехало по полу на расстояние вытянутой руки, а ногти впились в дерево подлокотников.

– Пепельный. – Священник поднялся со своего места, в глазах его сверкал триумф. – Тот же тип духа, что овладел тобой в детстве.

Запах горелого мяса все еще стоял у меня в носу. Я закрыла рот и продолжила сидеть в вызывающем молчании, судорожно втягивая в себя воздух. Если я не признаюсь ни в чем, аттестация не может считаться пройденной.

– Нет нужды притворяться, Артемизия. Я знаю о тебе все. Все есть прямо здесь, в учетной книге. – Он обошел стол и навис надо мной, сложив руки за спиной. – Признаюсь, поначалу я сомневался, что твоя история правдива. Большинство детей не переживают одержимость, особенно на протяжении такого количества времени, как указано в твоей записи. Но те, кто это делает, часто демонстрируют необыкновенный талант владения реликвиями. Хоть это и ужасно, но принуждение к практике сопротивления воле духа в столь юном возрасте дает свои результаты.

Когда я отказалась встречаться с ним взглядом, он присел на корточки, и наши лица оказались на одном уровне. Я впервые заметила, что его глаза были светящегося изумрудно-зеленого оттенка, цвета витражного стекла, пронизанного светом.

– Ты чувствовала, что он боится огня, не так ли? – выдохнул он. – Вот почему ты жгла себя. Это был твой способ подчинить его, не дать ему причинить вред кому-либо еще.

До этого я не доверяла священнику. Теперь же я презирала его: его красивое лицо, руки без мозолей, каждый его сантиметр, не отмеченный невзгодами, – именно таким человеком я никогда не хотела бы стать.

Он, казалось, не заметил моей ненависти. Да и не смог бы; мне говорили, что все выражения моего лица выглядят более или менее одинаково. Я продолжила хранить молчание, а он грациозно поднялся, отошел к столу и начал упаковывать шкатулки с реликвиями в сумку.

– Почти каждый может овладеть реликвией, связывающей какого-нибудь обычного призрака Первого или Второго Порядка. Сестры – достаточное тому доказательство. Но твой талант находится в совсем другой области. У меня нет сомнений, что ты предназначена для великих свершений. В Бонсанте тебя обучат владению…

– Я не собираюсь в Бонсант, – перебила я. – Я собираюсь остаться в Наймсе и стать монахиней.

Он остановился и уставился на меня так, словно я произнесла полную чушь. На его лице медленно появилось выражение изумленного отвращения.

– Зачем тебе это вообще нужно?

Я не стала пытаться объяснить. Знала, что он не поймет.

– Разве мне не нужно пройти аттестацию, чтобы быть принятой в Круг? – спросила я вместо этого.

Он посмотрел на меня еще мгновение, а затем его губы растянула снисходительная, почти горькая улыбка.

– Сестры предупреждали меня, что ты можешь намеренно попытаться провалить экзамен. Настоящим испытанием была не способность читать реликвии. Оно состояло в проверке того, достаточно ли ты сильна, чтобы противостоять моей.

Мой взгляд остановился на его кольце.

– Реликвия святой Лилианы, – пояснил он с еще одной короткой, неприятной улыбкой. – Она связывает дух Четвертого Порядка, называемый Кающимся. Это дает мне силу извлекать истину из уст нежелающих говорить правду, среди… среди прочего. – Бодро застегнув пряжки сумки, он развернулся, чтобы уйти. – К счастью, этот вопрос зависит не от тебя, и Круг должен быть оповещен как можно скорее. Я попрошу Сестер собрать твои вещи. Мы отправляемся в Бонсант сегодня вечером.

– Нет.

Я увидела, как он остановился, держа руку на дверной ручке.

– Если я способна сопротивляться вашей реликвии, то вы не можете заставить меня говорить правду. Как вы докажете кому-либо, что я прошла аттестацию?

Он замер, а когда ответил, то говорил тихо и с убийственным спокойствием.

– Мое слово против твоего. Думаю, ты поймешь, что мое слово стоит дороже.

– В таком случае, – сказала я, – полагаю, будет неловко, если вы привезете меня в Бонсант, а Круг обнаружит, что я совершенно безумна.

Медленно он повернулся.

– Сестры подтвердят твое здравомыслие. Письменно, если это необходимо.

– Нет, если это будет что-то новенькое. Все уже знают: со мной что-то не так. Нетрудно будет притвориться, что шок от столкновения с Пепельным духом во время аттестации стал последней каплей. – Я подняла глаза, встречая его взгляд. – Увы, похоже, что воспоминания о моем прошлом оказались слишком сильны.

Мне стало интересно, когда ему бросали вызов в последний раз. Священник отбросил сумку в сторону и сделал несколько больших шагов по направлению ко мне, глаза его словно наполнились ядом. Я подумала, что он сейчас ударит меня. Но он весьма быстро овладел собой.

– Это не доставляет мне никакого удовольствия, – заявил он, – но ты не оставляешь мне выбора. Знай, что это для твоего же блага, дитя. – И клирик сжал ладонь на своем кольце.

Поначалу я ничего не почувствовала. А потом вдруг задохнулась. Сокрушительное давление сжало сердце, легкие. Спустя ошеломляющее мгновение я поняла, что это была не физическая сила, а эмоциональная – отчаянное, разрушительное чувство вины. Мне хотелось рухнуть на пол в страданиях, рыдать и умолять священника о прощении, хотя я и знала, что была недостойна искупления – недостойна даже милости Госпожи.

Кающийся.

Я стиснула зубы. Я уже сопротивлялась его реликвии раньше, и у меня получится сделать это снова. Если он хотел, чтобы я ползала по земле и каялась, то надо сделать наоборот. Пересиливая боль, встала, борясь с каждым своим суставом, а затем подняла голову, чтобы встретиться с ним взглядом.

Влияние реликвии рассеялось. Священник сделал шаг назад, схватившись за стол, чтобы удержать равновесие. Он тяжело дышал и смотрел на меня взглядом, который я никак не могла истолковать, на его лоб налипла прядь золотистых волос.

Раздался громкий стук в дверь. Заливая комнату дневным светом, она распахнулась прежде, чем кто-либо из нас успел среагировать. На пороге стояла не сестра Люсинда, а испуганный молодой служка, сжимающий в руках сложенное послание.

– Клирик Леандр, – заикаясь, произнес он. – Срочные новости, Ваша Светлость. Одержимые солдаты были замечены в Ройшале. Вас просят о помощи…

Священник оправился достаточно, чтобы вырвать пергамент из рук служки. Он расправил письмо и мельком его просмотрел, а затем скомкал, словно раздавил мерзкое насекомое.

Я никогда не слышала, чтобы солдаты Круга были подвержены одержимости. Лицо священника стало бескровно белым, но не от удивления или даже шока; он выглядел разъяренным полученными известиями. Вдохнул и выдохнул, глядя прямо перед собой.

– С тобой я еще не закончил, – бросил он мне.

Клирик провел дрожащими пальцами по волосам, чтобы привести их в порядок, а затем вылетел прочь за дверь в вихре черных одежд.

Глава три

Никто из сестер ничего мне не сказал, но они должны были понимать: я что-то натворила, даже если и не знали, что именно. Несколько дней я не высовывалась, оцепенев от недосыпа и с ужасом возвращаясь в келейную.

У Маргариты была богатая тетка в Шантлере, которая присылала ей письма и рисунки последних веяний моды, или, по крайней мере, так было раньше – со временем письма стали приходить реже, а затем и вовсе прекратились без объяснения причин. Годами она прикалывала их к стене над своей кроватью, чтобы смотреть на них каждую ночь. Вернувшись в нашу комнату после аттестации, я обнаружила, что она сорвала их все. Стоя в куче скомканного пергамента, она посмотрела на меня красными глазами, полными осуждения.

– Я лучше умру, чем проведу остаток жизни в Наймсе, – заявила она.

Следующие несколько ночей мне не давал уснуть ее плач, длящийся до тех пор, пока колокол не звенел на утреннюю молитву. Однажды я попыталась поговорить с ней, что оказалось кошмарной идеей: результаты были настолько ужасными, что я сбежала ночевать в хлев, благодарная за то, что не могу нанести эмоциональную травму козам и лошадям – по крайней мере, такого еще ни разу не случалось.

Потом пришли новые вести из Ройшала, и об аттестации больше никто не думал, даже Маргарита. Когда первые холодные зимние дожди омыли камни монастыря, шепот заполонил залы, словно тени.

В один момент все представлялось обыденным, а в следующий миг я услышала нечто, что выбило меня из колеи. Склонив головы, послушницы в трапезной испуганно шептались о том, что был замечен дух Четвертого Порядка – Расколотый, чего не случалось в Лораэле с самого нашего рождения. На следующий день, проходя через сады, где сестры-мирянки собирали последние жухлые осенние овощи, я нечаянно услышала, что город Бонсант поднял свой большой разводной мост через Севр, чего не происходило уже сто лет.

– Если Божественная боится, – прошептала одна из сестер, – разве не должны и мы?

Божественная Бонсанта управляла северными провинциями из своей резиденции в Ройшале, граница которого находилась всего в нескольких днях пути на юг. Когда-то в Лораэле правили короли и королевы, но их порочная династия прервалась на Короле Воронов, и, восстав из пепла Скорби, их место занял Круг. Теперь правили Божественные. Самой могущественной была Архибожественная Шантлера, но, по слухам, ей было около ста лет, и она редко распространяла свое влияние за пределы города.

Нынешняя Божественная Бонсанта уже однажды бывала в нашем монастыре, сразу после своего посвящения, во время паломничества к усыпальнице святой Евгении. Мне тогда было тринадцать. Местные жители собирались целыми толпами, чтобы увидеть ее, разбрасывая весенние полевые цветы на дороге и взбираясь на деревья за стенами монастыря для лучшего обзора. Но самое большое впечатление на меня произвело то, как молодо выглядела Божественная и как была печальна. На пути к крипте она казалась сломленной; одинокая фигура, потерявшаяся в своем великолепии. Сопровождающие несли за ней шлейф и поддерживали ее за локоть так, будто она была сделана из стекла.

Я гадала, как она чувствует себя сейчас. Насколько могла судить, самым худшим из происходившего в Ройшале, было то, что никто не знал, чем это вызвано. Духи не нападали в таком количестве уже более ста лет, а в прошлом это всегда происходило после каких-то определенных событий, таких как чума, голод или пожар в городе. Но на этот раз явной причины не просматривалось, и даже у Круга, похоже, не имелось этому объяснения.

В тот день, когда беда достигла Наймса, я возвращалась с монастырского скотного двора, неся пустое ведро от помоев. После случая в прачечной, когда мне было одиннадцать лет, сестры не поручали мне никакой работы, которая могла бы травмировать мои руки. В тот день я ошпарилась щелоком и никому не сказала – сначала потому, что не почувствовала, а потом потому, что не видела в этом смысла. Я все еще помнила: когда кто-то наконец заметил мои волдыри, воцарилась тишина, а сестры воззрились на меня глазами, полными ужаса, которого я не понимала. Затем одна из них кликнула матушку Кэтрин, которая отвела меня в лазарет, нежно коснувшись моей руки. С тех пор мне поручили работу с животными.

Рядом с участком, где мы выращивали овощи, был разбит небольшой декоративный садик. Летом здесь цвели розы, их разросшиеся соцветия почти погребали под собой полуразрушенную статую святой Евгении. А в это время года живая изгородь вокруг сада становилась коричневой, листья начинали опадать. Вот почему, проходя мимо, я мельком увидела, что внутри кто-то есть. И это была не приезжая паломница – там сидела матушка Кэтрин, ее пушистая белая голова склонилась в молитве.

Она выглядела болезненной. Это наблюдение обрушилось на меня неожиданно. Почему-то я не заметила, как она постарела, – словно стерла пыль с картины и увидела ее четко впервые за много лет, после того как годами забывала просто на нее взглянуть.

– Артемизия, дитя, – сказала она терпеливо, – ты следишь за мной? Подойди сюда и присядь.

Я оставила ведро и присоединилась к ней на скамейке. Она ничего больше не сказала и даже не открыла глаз. Мы сидели в тишине, слушая, как ветерок шелестит сухими листьями и шумит в живой изгороди. Темные облака клубились над стенами монастыря. В воздухе стоял тяжелый запах дождя.

– Я никогда их не чувствовала, – сказала я наконец. – Ваши реликвии.

Она протянула свою руку. Драгоценные камни блестели на ее пергаментной коже: крошечный лунный камень, почти такой же, как у сестры Айрис, мутный сапфир со сколом на грани, и самый большой – янтарный овал, который притягивал свет, освещающий мелкие недостатки внутри него. Они были лишь украшением для настоящих сокровищ: реликвий, запечатанных в лакунах под ними. С осторожностью я дотронулась до янтаря и не ощутила ничего, кроме обычной гладкости камня.

– Ауры духов становятся тусклее, когда кольца запечатаны, – объяснила матушка Кэтрин. – Это не влияет на нашу способность использовать их силу, но делает реликвии гораздо более удобными для ношения.

Она внимательно взглянула на меня одним своим голубым глазом, и в этот момент совсем не казалась мне такой хрупкой. Я мало что помнила о ночи экзорцизма, но никогда не забуду ощущение ее молитв, пронизывающих мое тело и втягивающих Пепельного духа в гневный вихрь дыма и серебряных углей. Позже сестры рассказали мне, что это заняло всю ночь, а когда матушка Кэтрин закончила, то даже не воспользовалась кинжалом. Она просто подняла руку и уничтожила духа одним словом.

– Зуб святой Беатрис, – продолжила она, постучав по лунному камню. – Это реликвия, которую я использую, чтобы ощущать близость духов. Возможно, это всего лишь связанная тень, но я считаю, что часто именно скромные реликвии оказываются наиболее полезными. – Следующим она коснулась сапфира со сколом. – Костяшка святой Клары, которая связывает Замерзшего. Со временем он ослаб, но его сила помогает облегчить холод в моих костях в студеные зимние ночи, и за это я его очень люблю. А этот… – Она провела пальцами по янтарному камню. – Ну, скажем так, я больше не могу владеть им так, как могла когда-то. Боюсь, что, когда сила реликвии превосходит силу человека, носящего ее, существует опасность, что дух одержит верх над своим владельцем. Я удовлетворила твое любопытство, дитя? Нет? Если ты хочешь узнать больше, все эти вещи можешь изучить в Бонсанте.

Последнюю фразу она произнесла многозначительно, ярко блеснув глазами.

Пытаться скрыть что-либо от матушки Кэтрин было пустой тратой времени. Поначалу это меня пугало. Внутри меня поселилась уверенность, что если она сможет заглянуть в мою душу, то решит, что я не подхожу для монастыря, и отправит обратно домой. Но она этого не сделала, и потом, в один прекрасный день, к скотному двору прибилась пугливая козочка, которую бил ее прежний хозяин. После того, как мне наконец удалось убедить ее поесть с моих рук, матушка Кэтрин спросила меня, виню ли я козу за все те случаи, когда она кусала меня, и думаю ли, что мы должны отдать ее обратно. Я так разозлилась, что чуть сама не укусила ее в ответ. Затем матушка Кэтрин одарила меня понимающей улыбкой, и после этого я уже не боялась ее.

Теперь я чувствовала на своей косе руку, поглаживающую ее так же ласково, как мои пальцы когда-то гладили ту козу. Не была уверена, что мне это нравится, но и не хотела, чтобы она останавливалась.

– Не думаю, что Бонсант так ужасен, каким ты его себе представляешь, – сказала она. – Но если ты так сильно желаешь остаться в Наймсе, то, возможно, такова воля Госпожи. Вполне может быть, что ты понадобишься ей здесь, а не там.

Я уже открыла рот, чтобы опровергнуть это, но меня прервал крик Софии.

– Матушка Кэтрин! Матушка Кэтрин!

Она мчалась через сад, а ее ряса задралась до колен.

– Артемизия, – добавила она, затормаживая под беседкой.

Из складок ее одежд высунулся клюв Беды.

Матушка Кэтрин сделала вид, что рассматривает грязь и царапины на коричневых ногах Софии; поджала губы, скрывая улыбку.

– Ты снова лазала по деревьям, дитя? Ты же знаешь, что это не дозволено.

София не выглядела раскаивающейся.

– По дороге идут солдаты, – выдохнула она. – Могу я помочь Артемизии позаботиться об их лошадях? Я могу носить ведра с водой и солому, чтобы их почистить. И притащить морковь… – Она остановилась, увидев выражение лица матушки Кэтрин.

– Ты уверена в том, что видела? Солдаты? Сколько их?

София бросила на меня неуверенный взгляд, словно у меня могло найтись объяснение внезапной настойчивости матушки Кэтрин.

– На них доспехи, – ответила она, – и их много – достаточно, чтобы заполнить всю дорогу. Перестань, – бросила она Беде, беспокойно трепавшему ее рясу своим клювом.

Затем она, вскрикнув, высвободила ворона и отступила назад от его бьющихся крыльев.

– Мертвый! – каркнул он, кружа над нами.

С крыши черной грозовой тучей вспорхнули остальные вороны монастыря.

– Мертвый! Мертвый! Мертвый!

Матушка Кэтрин встала, ощупывая свое кольцо с лунным камнем.

– София, Артемизия, в часовню. Сейчас же!

Я никогда не слышала, чтобы она говорила таким тоном. Потрясение от этого заставило меня вскочить со скамьи. Дрожащая рука Софии вцепилась в мою, и мы побежали.

Зазвонили колокола часовни, а в промежутках между звоном раздавались резкие выкрики воронов. Сестры присоединились к нам на дорожке, ведущей к центральному двору, откуда все устремились вверх по мощеному холму к часовне, придерживая рясы на ветру. Воздух, принесенный бурей, пах сырой землей, и лица сестер вокруг меня побледнели от страха.

Как только мы с Софией достигли часовни, монастырь погрузился во мрак. Внезапный укол холода ужалил меня в голову, затем в щеку. На булыжниках расцвели темные пятна.

– Иди, – сказала я, выпуская руку Софии.

Она попыталась возразить, но одна из сестер схватила ее и потащила внутрь, подняв на руки, когда та попыталась сопротивляться.

Я забралась на обвалившиеся камни разрушенной внутренней стены, что когда-то окружала часовню, вырывая плющ руками, пока в поле зрения внизу не показались монастырские ворота. Они были в два человеческих роста высотой, а их черные шпили вздымались в небо, словно ряд копий. По другую сторону копошились фигуры: испуганные лошади и громоздкие силуэты людей в броне.

Я никогда раньше не видела солдат. Мальчиков со Зрением воспитывали в монастырях, и большинство из них становились солдатами или монахами. Лишь некоторые, подобно тому священнику, добивались высот в духовных рядах Круга.

Завеса дождя неслась вперед, сбивая с булыжников туман, но я не двигалась. Сквозь пелену дождя проследила, как один человек перекинул веревку через пику ворот и дернул за нее, чтобы затянуть петлю. Его движения были странно дергаными. Пытаясь освободиться, позади него пронзительно ржала лошадь; она была привязана к другому концу его веревки. Впереди нее, образуя цепочку, стояли еще несколько лошадей.

Я почти не ощущала, как ливень пропитывал одежду. То, что я видела, казалось невозможным. «Конечно, – подумала я, – освященное железо должно выдержать». Но ворота были предназначены защищать нас от духов, а не от физической силы живых людей.

В отдалении раздался треск, и лошади рванули вперед. Монастырские ворота застонали. Их пики деформировались, выгибаясь наружу. Сначала я решила, что ворота выстоят, что они погнутся, но не сломаются, но потом раздался мучительный вскрик металла, и они вылетели из петель. Створки опрокинулись вперед, словно опущенный разводной мост. Через несколько секунд их прутья были втоптаны в грязь.

Солдаты ворвались в монастырь. Они бросились к зернохранилищу, их мечи рубили и кололи с нечеловеческой силой. Дверь разлетелась на щепки. И пока они врывались внутрь, один человек остановился, чтобы взглянуть в сторону часовни. Сквозь дождь его глаза отливали серебром.

– Всех посчитали, матушка Кэтрин, – раздался голос сестры Айрис позади меня.

Не обращая внимания на холодные струйки дождя, стекающие по спине, я продолжила наблюдать, прижимаясь к камню так, словно у меня были корни. Меня мягко ухватили за руку и потянули прочь. Вниз со стены, в часовню.

То была матушка Кэтрин.

Должно быть, мы вошли последними, потому что за нами сразу же со стоном захлопнулись двери. Пол дрогнул, когда на место опустился тяжелый засов. Стук дождя стих и превратился в приглушенный барабанный бой. Меня обволокло тепло часовни, но кожа все еще была покрыта мурашками. Матушка Кэтрин оглядела сгрудившуюся толпу девушек и женщин, испуганные лица которых были пепельными, а мокрые волосы свисали вниз.

– Солдаты одержимы.

С моей рясы капало на ковер.

– Одержимы?

Она сжала мою руку.

– Жди здесь. Ты мне понадобишься.

Я повиновалась, охваченная чувством нереальности происходящего, пока она отводила младших послушниц к алтарю, а затем раздавала указания сестрам-мирянкам молиться и возжигать ладан. Под руководством Айрис Серые Сестры достали свои кинжалы и образовали оборонительную линию. Я не думала, что это сильно поможет. Сестры не были экипированы для сражения с живыми, к тому же с солдатами Круга, облаченными в доспехи и владеющими мечами.

В воображении я увидела церковные скамьи, разрубленные на щепки. Ткань, сорванную с алтаря, и пламя, лижущее ее бахрому.

Матушка Кэтрин вернулась, держа в руках зажженный светильник. Она ненадолго прикрыла глаза. Затем кивнула, убеждаясь в чем-то. Ее лицо омрачила скорбь, когда она передала свечу мне.

– Артемизия, у меня есть для тебя задание. Ты должна спуститься в крипту и предупредить сестру Жюльенну. Она знает, что делать.

Не говоря ни слова, я устремилась вдоль прохода. Мой разум оцепенел, пока я спешила мимо высоких витражных окон, украшенных изображениями духов и святых, их умиротворенные лица были склонены. Где-то плакала молодая послушница, а сестра пыталась ее утешить. Вокруг меня поднимался и затихал шепот молитв.

– Богиня, Госпожа Смерти, Мать Милосердия, дай нам силы…

– Наша плоть слаба, но сердца наши подобны железу в служении воле Твоей…

– Госпожа, не оставь нас. Пожалуйста, не бросай нас…

Огонек моей свечи перестал колебаться и стал совершенно неподвижным. Пламя остальных свечей, расставленных по часовне, замерло точно так же. Волосы на затылке встали дыбом. Госпожа слушала наши молитвы.

Но это не значило, что Она спасет нас. Она не могла – чтобы исполнить Свою волю в физическом мире, Она полагалась на смертных. Будем ли мы жить или умрем, зависело от нас, и, возможно, Госпожа пришла, чтобы мы не умерли в одиночестве.

Я добралась до кованой двери, встроенной в стену поперечного нефа. Приподнимая промокшую рясу, чтобы спуститься по лестнице, ощутила, как замирает надежда в моей груди. Матушка Кэтрин, должно быть, планирует обратиться к реликвии святой Евгении. Сестра Жюльенна – обучали ли ее владению святыней? Я никогда не задумывалась о том, преследовала ли ее жизнь, проведенная в лишениях и одиночестве, какую-то высшую цель.

Под землей молитвы стихли вместе с отдаленным стуком дождя. Из глубин вырывался дым, который вился вокруг моих ботинок и клубился при каждом движении. Звуки шагов эхом отражались от стен.

– Сестра Жюльенна? – позвала я.

Слабый свистящий вздох пронесся по лестничной клетке, точно сквозняк.

Я помчалась к последнему повороту и замерла. Крышка с саркофага святой Евгении была снята. Рядом, прислонившись к нему, лежал солдат, из его горла торчал сестринский кинжал. Рана пузырилась розовой кровавой пеной. Мертвый или умирающий. Как он проник внутрь?

Разлом. Отверстие было заделано, но фундамент все еще нуждался в ремонте. Должно быть, проход снова размыло дождем.

Еще один сдавленный вздох потревожил неподвижный, удушливый воздух крипты. Я бросилась за плиту и обнаружила сестру Жюльенну, распростертую на камнях, сжимающую в руках маленькую шкатулку, отделанную драгоценными камнями. Когда я склонилась над женщиной, она с трудом приоткрыла глаза. Кровь пропитала ее одежды, превратив в багровые простыни.

Я выронила свечу и прижала руки к ее животу, где зияла рана, оставленная мечом. Между моих пальцев струилась горячая кровь.

– Не засыпайте, сестра Жюльенна. Еще немного. Я приведу целительниц.

Говоря это, я осознавала всю бесполезность этих слов. Ни один целитель уже не мог помочь сестре Жюльенне.

Ее глаза распахнулись. Стремительно, словно нападающая гадюка, она вцепилась в мое запястье. Ее пальцы были смертельно холодны.

– Артемизия, – прошептала она, – возьми реликварий.

Шкатулка. Усилием воли я заставила себя не отшатнуться. Ее позолоченная поверхность сверкала опалами, огненные отблески проступали сквозь пятна крови.

– Взять ее куда?

Ее затуманенные глаза искали мои блуждающим и расфокусированным взглядом, словно она смотрела сквозь меня в иное пространство.

– Мы охраняли реликвию святой Евгении три сотни лет. Она не должна попасть в руки неживого. Они знают, что Восставшего нельзя освободить, лишь уничтожить. Поэтому ищут его, чтобы уничтожить. Это наше главное оружие, и без него у нас нет защиты.

– Не понимаю, – сказала я. – Мне нужно отнести реликварий матушке Кэтрин, или вы имеете в виду, что я должна бежать, скрыться с ним из монастыря?

– Нет, – прохрипела она.

Мои плечи опустились от облегчения. Я не могла представить, чтобы мне пришлось бежать, бросив Софию и остальных на произвол судьбы, даже если остаться здесь означало умереть вместе с ними. Но то, что она сказала дальше, стерло мое облегчение.

– Я передаю свой долг тебе, Артемизия Наймская. Ты должна принять реликвию святой Евгении. Такова воля Госпожи.

Крипта вдруг оказалась невообразимо далеко. В глазах потемнело, а уши заполнил звон.

– Меня не обучали, – услышала я свой голос, пугающе спокойный даже для моих собственных ушей. – Я не знаю как.

– Мне жаль, – прошептала сестра Жюльенна. Ее глаза закрылись. – Богиня, помилуй нас всех.

Ее рука соскользнула с моей.

Туманные мысли расползались в голове. Долгое время я не могла пошевелиться. Затем вспомнила обо всех, оставшихся наверху в часовне – напуганных, ожидающих и беспомощных. Я рванула вперед, стиснув в бесчувственных пальцах ткань рясы.

У меня не было привычки молиться в одиночестве. Каждый день я читала вслух молитвы сестер вместе со всеми, но это было совсем другое, легче, чем придумывать свои собственные слова. Я едва могла разговаривать с людьми, а пытаться разговаривать с Богиней казалось наихудшей идеей. Но мне нужно было знать.

«Госпожа. Пожалуйста, если это действительно воля Твоя, дай мне знак».

Случилось сразу две вещи. Раздался стук металла о камень, и что-то прохладное и твердое коснулось моего колена. Реликварий выпал из ослабшей ладони сестры Жюльенны и оказался прямо напротив меня, а в глубине опалов блеснул свет свечи.

В это же время на расстоянии вытянутой руки от меня труп солдата выдохнул. Из его глазниц, носа и рта потоками заструился туман, собирающийся в тень, нависшую в воздухе над ним. Он умер, и дух, что овладел им, покидал тело. Как только он вновь сформируется, то нападет.

У меня больше не оставалось времени на размышления, колебания, сомнения. Госпожа ответила мне – не один раз, а дважды. Сглотнув желчь, я подняла реликварий и открыла его замки.

Глава четыре

Мгновение ничего не происходило. Внутри реликварий был обит малиновым бархатом, настолько старым, что местами потемнел и стал гладким, и от него удушливо пахло пылью. Кость пальца святой Евгении была вставлена в углубление, почерневшая, словно от огня.

Я не увидела никаких признаков того, что к ней привязан Восставший, и, что еще более тревожно, ничего не ощутила.

Когда уже начала задаваться вопросом, было ли что-то, что мне следует сделать – провести ритуал или прочитать благословение, – туман, поднимающийся от костей, вскипел, и мой мир взорвался болью.

Иногда перед рассветом я сидела на крыше келейной и наблюдала за возвращением летучих мышей с окружающих полей и лугов. Днем они гнездились в колокольне часовни, а перед самым рассветом опускались на нее огромным клубящимся черным облаком. Именно это я и почувствовала, когда впускала Восставшего в свое тело – будто его сущность ворвалась в меня вихрящимся, кричащим облаком, слепящей тьмой за моими веками и градом ударов по ребрам от тысячи крыльев. Это было слишком. Я не могла вместить его полностью.

Из горла вырвался крик. Конвульсии охватили тело. Сквозь красные полосы агонии я ощутила, как мой позвоночник выгибается, а пятки впечатываются в пол. Внутри меня что-то завыло, и мои собственные мысли распались перед его натиском. Пальцы дернулись, а затем скрючились в подобие уродливых птичьих лап.

Я никогда не думала, что это будет ощущаться так – словно снова стать одержимой. Было в тысячу раз хуже, чем с Пепельным духом. Я припомнила слова матушки Кэтрин, сказанные в саду. Я не подходила для высшей реликвии; Восставший пытался завладеть мной.

Этого я не могла допустить. И заставила сопротивляющуюся руку опуститься вниз, сантиметр за сантиметром, чтобы дотянуться до кинжала. Извлекла его из ножен и прижала плоскостью лезвия к запястью.

Кожа зашипела в том месте, где ее коснулся освященный металл. Кинжал выпал из обессиленных пальцев, и я рухнула, почувствовав облегчение, когда сила Восставшего ослабла. Но судороги все еще сотрясали мое тело, и я не могла ничего поделать, кроме как дергаться и задыхаться, лежа на каменных плитах.

Тогда я услышала голос.

– Вставай, человек. – Хриплые команды приходили отовсюду и из ниоткуда, вклиниваясь между моими мыслями. – Ты собираешься сдохнуть? Вставай!

Я подумала, что сошла с ума. Духи не умеют разговаривать. Даже овладев мной, Пепельный проявлял себя лишь в виде простых порывов, вспышек ярости и голода, которые я едва могла отличить от своих собственных желаний. Большую часть времени он даже не ощущался как отдельная сущность. Но я прикасалась к изваянию Евгении и помнила, насколько по-другому ощущался Восставший по сравнению с менее сильными духами…

– Если ты не встанешь, я тебя заставлю. Я разорву твой разум на части, если будет необходимо.

Да, он мог говорить. Я услышала свой смех – ужасное беззвучное хрипение.

– Что это с тобой? – прошипел голос. – Ты сошла с ума? Это как раз то, что мне нужно, – ненормальная монашка в качестве сосуда. – А затем: – Шевелись!

Восставший дернулся откуда-то изнутри меня. Я перевернулась вовремя, чтобы успеть увидеть, как призрачные когти духа полоснули воздух там, где мгновение назад было мое лицо. Инстинктивно я потянулась к кинжалу.

– Нет, – скомандовал Восставший. – Не это. Возьми меч мертвого солдата.

Меч лежал в пределах досягаемости. Шатаясь, я взглянула на тяжелый стальной клинок.

– Я никогда не…

– Неважно. Поднимай. Сейчас же!

Я не собиралась исполнять приказы духа, но ощущала движение где-то поблизости и знала, что медлить нельзя. Бросилась за оружием, только затем, чтобы увернуться, когда оказалось, что меч в моей руке был невероятно легок, почти невесом. Обычно ослабленные мышцы моей руки не были способны удержать такую тяжесть, но, похоже, это нисколько не мешало Восставшему.

– Развернись, – приказал он.

Я повернулась, стараясь не потерять равновесие. Дух плыл ко мне по воздуху, подобно кипящему облаку пара, приобретая все более отчетливые очертания по мере приближения. Я разглядела перекошенное лицо, черты которого оплывали, словно воск, и глаза – лихорадочные искры света в запавших глазницах. Лихорадочный.

– Замахнись.

Сквозь мое тело пронеслась неземная сила. Меч прочертил стремительную дугу, и в свете свечи сверкнула сталь. Это было так легко, что сначала я подумала, будто промахнулась. Затем увидела, что Лихорадочный замер, разрубленный почти надвое, и его половинки соединяют лишь несколько тонких нитей пара. И его лицо… Я никогда еще не видела, чтобы дух выглядел испуганным.

– Еще раз.

Один заключительный взмах, и Лихорадочный развеялся в ничто. Я почувствовала удовлетворение, которое свернулось внутри меня тугим теплым комком, словно кошка, довольно вылизывающая усы после миски сметаны. Я сжала рукоятку меча. Это чувство принадлежало Восставшему, не мне.

– Возможно, ты не так уж бесполезна. Тем не менее, в тебе есть что-то странное – ты слушаешь меня, например… О, а это что?

Краем глаза я заметила натекшую кровь сестры Жюльенны, переливающуюся в свете свечей багровым. Я отвернулась, но было уже поздно. Восставший видел моими глазами.

– Мертвая претендентка? А что тогда представляешь из себя ты? – Последовала изумленная пауза. – У тебя вообще нет никакой подготовки, не так ли?

– Замолкни. – Говорить было больно, горло саднило от крика.

Я опустила меч и склонилась, чтобы подобрать кинжал.

– Сомневаюсь, что ты вообще знаешь, как вернуть меня обратно в реликвию, – продолжил он недоверчиво. – Ты хоть понимаешь, в какой опасности находишься, человечишко? Это лишь вопрос времени, когда я овладею твоим телом и отправлю его в долгий, веселый…

Его голос оборвался шипением. Я снова шлепнула кинжалом по руке, и на коже расцвел еще один багровый след. В наступившей тишине я ощутила во рту медный привкус. Когда провела пальцами по губам, на них осталась свежая кровь. Должно быть, прикусила язык во время конвульсий.

Кровь выглядела неестественно алой, почти пульсирующей в неверном свете свечей. Она была не только моей, по большей части принадлежала сестре Жюльенне. Как только возникла эта мысль, перед глазами все поплыло, а ноги подкосились.

Слабость была недопустима. Делая размеренные вдохи через нос, я убрала кинжал в ножны и спрятала реликварий под мышкой, убедившись, что он плотно закрыт, перед тем как ступить на лестницу. Хотя Восставший отступил, я все еще ощущала, как он оценивает меня, кружа вокруг, словно лиса у курятника. Стоит мне ослабить бдительность, как он попытается овладеть мной снова.

Он думал, что у него был шанс.

– Что случится с тобой, если меня убьют, Восставший?

– Ничего, – ответил он чересчур поспешно.

– Ты вернешься в реликвию, – догадалась я. – Если это случится, ты будешь беспомощен, и духи, напавшие на нас, тебя уничтожат. Чтобы защитить себя, ты должен сохранить мне жизнь. Поэтому и помог мне.

– Не твоего ума дело, никчемная монашка, – огрызнулся он.

– Очень даже моего, потому что ты продолжишь помогать мне, – мрачно заявила я. – У тебя нет выбора.

На полпути наверх я снова услышала молитвы, приглушенные слоями камня. Еще несколько шагов, и сверху раздался крик и треск дерева. Остальную часть лестницы я преодолела бегом. В часовне меня встретила картина полного смятения: послушницы рыдали, а сестра Айрис отрывисто отдавала приказы монахиням. Она стояла, охраняя матушку Кэтрин, преклонившую колени у алтаря и погруженную в молитву. Двери все еще держались, но уже с трудом; когда я взглянула на створку, в дереве появилась новая трещина, пробитая клинком.

Сестра Айрис развернулась, услышав, как я вошла, и на ее лице проступило облегчение. Которое, впрочем, моментально улетучилось.

– Артемизия? Где сестра Жюльенна?

Я представила, как, должно быть, выгляжу со стороны – вся в крови и с мечом в руке. Я заперла дверь крипты и протянула реликварий.

– Пожалуйста, сохраните это.

Кровь отхлынула от лица сестры Айрис.

– О, Артемизия…

Я не могла вынести ее взгляда. Поверит ли она мне, если скажу, что не одержима? Я не знала. Поэтому молча отвернулась от нее и побрела через неф, между скамьями, осознавая, как затихают молитвы и плач по ходу моего приближения. Я мельком увидела Маргариту, на лице ее застыл шок. Дверь впереди содрогалась от непрерывных ударов. В засове появилась очередная трещина.

– Восставший, – произнесла я, не обращая внимания на взгляды, впившиеся в меня при этом, и испуганные шепотки. – Направь меня.

– Я не твой слуга, – прошипел он. Затем нехотя добавил: – Снаружи десятки обращенных. Будь готова.

Двери потряс еще один удар. Затем они взорвались вспышкой разлетающихся обломков.

Так много мужчин… Поток их, смердящих в своих забрызганных грязью кольчугах, с глазами, сияющими серебристым призрачным светом, хлынул в пролом. Для них я, должно быть, выглядела жалкой преградой, одиноко стоящей на пути. Серое одеяние ничем не выделяло меня среди других сестер. Я почувствовала, как ветер обдувает лицо туманом дождя, когда воины приблизились.

Восставший дернул меня за руку, подобно тому, ка кукловод дергает за ниточку. Я подняла ее ладонью кверху. Сила взревела во мне, словно лесной пожар – всепоглощающая, неостановимая. Толчок, и солдаты замерли, будто бы натолкнувшись на невидимый барьер. Поворот, и все до единого упали на колени, сведенные судорогой. Их рты широко распахнулись; из них хлынули потоки пара. Тела дергались, дрожали, а затем наконец рухнули на пол без сознания.

Я качнулась вперед, когда последние остатки силы Восставшего вытекли из моего тела. Земля дрогнула под ногами, а перед глазами расцвели темные пятна. Я оперлась на меч, острие которого утонуло в ковре нефа.

Изгнанные духи клубились над солдатами в корчащейся, хаотично мечущейся массе. Некоторые из мужчин зашевелились и застонали. Уцелевшие, но не настолько, чтобы вступить в бой.

– Сейчас они слабы. Хватит медлить и уничтожь их, пока не очухались. Или моя сила слишком велика для тебя, монашка?

В ответ я упрямо подняла меч и, пошатываясь, двинулась вперед. И ощутила краткую вспышку изумления Восставшего с примесью одобрения. В мои конечности хлынула сила, заставляя перейти с шага на бег. Меч сверкнул в воздухе, без труда располосовав ближайшего духа на ленточки, как только тот начал обретать форму.

– Слева!

Я развернулась, перехватывая Изможденного, почти воплотившегося возле меня. Его когти чиркнули по моей щеке, но прикосновение оставило лишь слабый холодок вместо обжигающего мороза скверны. Второй удар разнес его в клочья.

Восставший, должно быть, почувствовал мое удивление.

– Я могу защитить тебя от скверны, если не стану пытаться делать все одновременно. Но на этом все. Мечи, стрелы, топоры – все, что принадлежит физическому миру, может причинить вред твоей жалкой плоти.

Вероятно, он говорил правду, но в тот момент я ощутила себя неуязвимой. Духи падали передо мной, словно пшеница под косой. Мои чувства обострились: я ощущала каждый удар сердца, каждый вдох; чуяла запах дождя и камня, что приносила буря снаружи. Даже липкий жар кожаной рукояти меча заиграл какими-то новыми и поразительными ощущениями. Я никогда не осознавала, какое это чудо – просто иметь тело, быть живой, чувствовать.

Восставший. Это было наслаждение Восставшего, текущее через меня и ощущаемое моими человеческими чувствами.

Где-то сбоку мелькнуло движение. К битве присоединились сестры, их кинжалы сверкали подобно ртути. Теперь, когда закованные в броню тела пали, нашлось дело и для них.

В дверях часовни толпилось еще больше обращенных. Я повернулась к ним. В руке снова скопилась сила Восставшего, и на этот раз тело мое было готово к толчку, повороту и опустошающему выбросу его мощи. Однако я едва не споткнулась, пока пробиралась вперед, огибая бесчувственные тела, распростертые на полу.

Странная пульсация в воздухе была моим единственным предупреждением о том, что что-то не так. Затем часовню прорезал нечеловеческий вопль, и боль расколола череп. Я согнулась пополам, звук звенел в моих ушах, не переставая. Сквозь дымку агонии видела, как колеблются от призрачного ветра драпировки на стенах. Пламя свечей отклонилось и погасло. Сестры упали, держась за головы.

Из мешанины духов поднялась бледная фигура, окутанная серебристым сиянием. Вокруг ее тонкого силуэта вихрились бесцветные одежды. И хотя у духа оказалось холодное красивое лицо, его глаза были ужасны, суровы и яростны. Вопль, исторгавшийся из его губ, продолжался и продолжался без остановки.

– Яростный, – прошипел Восставший с той же горечью, какую испытывала и я. – Твоя голова… Я уже забыл… – Он прервался, охваченный болью.

По позвоночнику пробежал сковывающий холод. Пульсация в голове стала терпимой, но ужас не ослабевал.

Никогда в своей жизни я не думала, что увижу Яростного. Они были духами Четвертого Порядка, порожденными из жертв убийств. На уроках истории мы читали о том, как во время Войны Мучеников один Яростный уничтожал целые роты солдат, выводя людей из строя своим парализующим криком.

Яростный поднял тонкую руку и указал в направлении задней части часовни. Быстрее, чем я успела среагировать, масса вновь изгнанных духов пронеслась мимо меня, преобразуясь в узнаваемые формы и бурля над скамьями. Впереди стаи мелькнули Изможденные, снующие туда-сюда и выискивающие тропинки между завитками ладана. Я поспешила к ним, но мышцы оцепенели. Восставший во мне напрягся.

– Оставь их. Командует Яростный. Это главная цель.

– Но…

– Ты можешь сражаться в дюжине мест одновременно? – прорычал он. – Уничтожь Яростного, и остальные последуют за ним.

Восставший был прав. Сестры не смогут защитить себя, пока не прекратится крик. Но я физически не могла заставить себя отвернуться от послушниц. Лишь сестра Айрис и сестры-мирянки оставались достаточно близко к алтарю, чтобы укрыться за ним. София нашла подсвечник и сжимала его в качестве оружия, ее лицо исказилось от боли. В любой момент духи могли отыскать путь через благовония, а их было так много…

Я совсем забыла о матушке Кэтрин. Та спокойно поднялась со своего места, где преклоняла колени у алтаря, и коснулась янтарного кольца.

На один хаотичный миг почудилось, будто на том месте, где она стояла, появились две фигуры: матушка Кэтрин – седовласая и хрупкая – и возвышающийся над ней громадный, закованный в броню силуэт, в кирасе которого сверкали обломанные копья и стрелы. В руках он держал огромный выщербленный меч, который с размаху опускал вниз, словно палач над плахой.

Когда оружие ударилось об пол, от места соприкосновения прокатилась ударная волна, нещадно разрывая первую волну духов и отбрасывая остальных. Ударившись о висящую кадильницу, один Изможденный испустил крик и растворился в дыму.

– Насмотрелась? Теперь шевелись!

Я уже отворачивалась от сестер на бегу. Яростный не обращал на меня внимания до тех пор, пока меч не просвистел вблизи от него. Он устремил на меня свой гневный взгляд и сместился ровно настолько, чтобы клинок пролетел мимо, не причинив никакого вреда, и глубоко вонзился в церковную скамью. Только уперевшись в сиденье ногой, я смогла вырвать клинок.

– Сзади. Подожди, прикрой глаза!

Как раз в тот момент, когда Восставший выкрикнул свое предупреждение, вопль Яростного превратился в оглушительный вой. Я выбросила перед лицом руку, защищаясь, когда окна часовни взорвались, заполнив пространство сверкающими осколками цветного стекла. Яркий росчерк боли полоснул по шее; другой пронзил лодыжку чуть ниже рясы. Когда вой оборвался последним жалким всхлипом, я услышала чей-то крик.

Я узнала этот голос. Сестра Айрис.

Яростный жадно взглянул в сторону алтаря. В мгновение ока он скрылся из виду, пронесясь над нефом. Я помчалась за ним. Под моими ботинками хрустело разбитое стекло. В проходе бушевал ветер с дождем, разгоняя дым благовоний. Рухнувшую у алтаря матушку Кэтрин держала сестра Айрис, судорожно ощупывающая ее лицо.

– Мой реликварий, – прошипел Восставший.

Тот валялся на полу, никем не охраняемый. Именно к нему и устремился Яростный. Но сестры вокруг него не собирались сдаваться просто так. Одни уже лежали и залечивали оскверненные раны, в то время как другие, все еще держась на ногах, защищали тех от духов, наседающих со всех сторон.

Восставший не видел ничего из этого, я чувствовала – его внимание было приковано к реликварию, словно вокруг больше ничего не существовало. Мечущиеся эмоции и мысли духа заставили мои внутренности сжаться в плотный до тошноты комок. Реликвия святой Евгении была для него одновременно и древней, ненавистной тюрьмой, и единственной хрупкой защитой от забвения.

Я бросилась в бой. Меч сражал одного духа за другим, но их было слишком много. Я не могла настичь Яростного, что кружил теперь над алтарем и жадно присматривался к раненой девушке, лежащей на полу, ее каштановые волосы рассыпались по ковру. Маргарита. Ослабленная, она стала идеальной мишенью для одержимости.

– Как только Яростный овладеет этой девчонкой, он использует ее тело, чтобы уничтожить мою реликвию, – в бешенстве прорычал в моей голове Восставший.

Я срубила Лихорадочного, возникшего на пути.

– Тогда не дай ему шанса, – сквозь стиснутые зубы ответила я. – Выдави его из ее тела, как ты сделал это раньше.

Где-то поблизости закричала сестра, которую атаковали сразу несколько духов.

– Он будет сопротивляться. Мы потеряли преимущество неожиданности – на этот раз он запустит в нее свои когти.

Паника заскребла по моим ребрам. Я не могла отличить нарастающее отчаяние Восставшего от своего собственного.

– Дай мне больше контроля, монашка. Дай мне покончить с этим. У меня есть сила; тебе нужно лишь позволить мне использовать ее.

Краем глаза я увидела, как София замахивается на парящего духа своим подсвечником. Металл не был освящен и не возымел никакого эффекта, кроме того, что привлек его внимание. Дух оказался Замерзшим, с его заиндевевшего лица, словно борода, свисали сосульки.

Я не была уверена, что снова смогу усмирить Восставшего, если высвобожу его. Но у меня не оставалось времени. И выбора. Яростный над моей головой собирался с силами, чтобы атаковать. Замерзший потянулся к Софии.

– Давай, – сказала я и отбросила свой меч в сторону.

Ликование Восставшего обожгло меня, подобно пламени. Зрение затуманило серебристое сияние. Я почувствовала, как расправляется моя спина и за ней поднимаются, разворачиваясь, огромные крылья. Все лица – духов и людей – повернулись и в страхе воззрились на меня.

Мое тело лизало призрачное пламя. Крылья с хлопком ударили по воздуху, и серебряный огонь взметнулся вверх, полыхнув по полу, по скамьям и стенам, взвившись танцующим вихрем под балки сводчатого потолка. Когда все духи вспыхнули ярким пламенем, словно клочки бумаги в огне, сестры вскрикнули и отпрянули назад. А затем пылающие призраки погасли, поглощенные, пока Восставший все выл и выл.

Это не заканчивалось. Пламя поднималось выше. Я ощутила, как призрачный огонь выплескивается сквозь разбитые окна на земли монастыря. Я чувствовала, как он рвется сквозь крипту, сквозь извилистые туннели катакомб, пожирая каждую задержавшуюся тень на своем пути. Я чувствовала все это так, словно огонь стал продолжением моего собственного тела.

И я чувствовала жизнь. Траву, деревья, когда пламя вырвалось наружу, солдат, лежащих без сознания на полу, монахинь, трясущихся передо мной. Даже червей и жуков, что незримо ползали под почвой. В моей груди зиял голод. Я могла поглотить их всех.

Нет. Этого жаждал Восставший, не я.

– Нет, – сказала я вслух.

Призрачный огонь исчез. Я упала на пол, агонизируя в наступившей темноте. Восставший метался в моем теле, словно животное в клетке. Мои пальцы рвали мою собственную кожу, ковер, хватали битое стекло, рассыпанное вокруг. Я уступила контроль над левой рукой, чтобы сосредоточиться на правой, и, потянувшись вниз за своим кинжалом, сжала его изо всех сил.

– Я не вернусь, – шипел Восставший, и его злобный голос был пропитан ядом. – Знаешь, каково это – быть запертым в реликвии на сотни лет? Я убью каждую жалкую монашку в этом месте, прежде чем позволю им вернуть меня обратно! Я заставлю их тысячу раз пожалеть о том дне, когда они заключили меня в заточение.

Сантиметр за сантиметром я подтягивала кинжал к груди. Ощутила, как сознание Восставшего зацепилось за оружие. Он презрительно засмеялся.

– Это больше не сработает, монашка. Это тело – мое. Все, что ты можешь сейчас, это задержать меня, но что бы ты ни попыталась сделать, это причинит тебе такую же боль, как и мне…

Кинжал коснулся кожи – сверкающее, холодное жало. Восставший замер.

– Ты не сделаешь этого, – произнес он.

Я надавила. Кровь струйкой потекла по животу.

– Ты блефуешь.

Я изучала анатомию под руководством Серых Сестер и точно знала, под каким углом нужно направить лезвие, чтобы оно вошло между ребер прямо в сердце.

– Прекрати, – рявкнул Восставший, безуспешно пытаясь овладеть моей рукой. – Я сказал, хватит!

– Ты не овладеешь мной. – Голос едва ли напоминал человеческий. – Если мне придется лишить себя жизни, чтобы остановить тебя, я сделаю это.

– Слабоумная! Ты понятия не имеешь, что делаешь. Если ты умрешь, пока я в твоем теле, наши души переплетутся – ты будешь заперта вместе со мной в реликварии!

– Тогда мне тебя жаль, Восставший.

– Что? – прорычал он.

– Ты будешь заперт со мной навечно. И через несколько дней станешь умолять уничтожить реликвию, только чтобы избавиться от меня.

– Ты спятила! – завыл он.

И обрушился с новой яростью, но я знала, что победила. Поэтому держалась с мрачной решимостью, пока он бился против своей судьбы. Потом борьба сменилась бешеным царапаньем, скрежетом и бессловесными гневными воплями. И когда мое сознание померкло, я крепко ухватилась за Восставшего и забрала с собой в темноту.

Глава пять

Я сгорала от лихорадки. Была разделена на две половины, и обе пытались поглотить друг друга. Я ворочалась в мокрых от пота простынях, видя над собой искаженные лица монахинь, а мое тело снова и снова удерживали их сковывающие руки. Молитвы жалили уши; ладан жег легкие, словно яд. Мне открывали рот, чтобы влить в горло горький сироп. После этого тело мое успокаивалось, и мысли странно метались взад и вперед.

Я любила монахинь, но в то же время презирала их. Было что-то ужасное в том, чтобы оказаться их пленницей. Они заперли бы меня в темном ящике и оставили там навсегда. Иногда они даже молились о милости Госпожи, пока этим занимались. Жалкие монашки! Все, что меня волновало, это не возвращаться в ту коробку. Я бы сделала все, все что угодно…

– Я сделаю все, – стонала я вслух. – Пожалуйста…

Надо мной нависло лицо сестры Айрис. На лбу у нее был порез, что заставило меня вспомнить об осколках стекла, летящих в воздухе. Как давно это произошло? Порез уже затянулся и начал заживать.

– Я знаю, Артемизия, – сказала она, убирая с моего лица потную прядь волос. – Оставайся сильной. Помощь уже в пути.

Часть меня яростно цеплялась за эти слова, а другая думала о том, как бы укусить монашку за руку. Она ушла, прежде чем я успела принять решение. Вскоре мне дали еще сиропа, и больше мне уже ни о чем не нужно было думать.

Пока внутри бушевала битва, время потеряло свое значение. Иногда мир был темным. Иногда светлым. Но в конце концов я заметила кое-что иное: ощущение движения, толчки и дрожь, моя голова качалась на мягкой поверхности, слишком плоской, чтобы быть подушкой. В ушах стучали копыта лошадей, а пространство вокруг издавало легкие скрипы дерева, металла и кожи, подпрыгивая и толкаясь.

Горячий, удушливый воздух. Это не могла быть телега. Карета? Я попыталась сосредоточиться, но мысли ускользали при попытке их ухватить, зыбкие и неуловимые. Вкус сиропа все еще ощущался на языке, но я уже уплывала прочь.

Позже меня разбудили крики.

Сознание возвращалось медленной струйкой ощущений, каждое из которых было более неприятным, чем предыдущее. Голова раскалывалась. Кожа была сальной и зудела под рясой. Теперь карета ехала медленнее, чем раньше, тошнотворно натыкаясь на каждую кочку и камень на дороге. Я моргала до тех пор, пока не увидела перед собой нечто из темной, потрескавшейся кожи. Пахло затхлостью и ладаном. Вместе с этим ощущался другой, более слабый запах, напоминающий вонь старого мяса вперемешку с грязными монетами. Кровь.

На коже виднелись четыре длинные прорези, будто кто-то провел по ней ногтями.

– Не подходить! – приказал мужской голос. – Очистить дорогу!

Я полностью очнулась, сердце заколотилось. Этот голос был мне знаком. Когда я приподнялась, раздался тяжелый металлический звон, и мои запястья дернулись, встретив сопротивление. Взглянув вниз, обнаружила на них железные кандалы, испещренные выгравированными священными символами. Прикрепленная к ним цепь с мощными звеньями лежала у меня в ногах. Я была в карете, но не в обычной. Изнутри она выглядела как исповедальная кабинка. Высокие узкие стены облицованы потускневшим металлом с тиснением, создававшим впечатление витиеватой лепнины, а единственное арочное окно слева от меня закрыто перфорированной перегородкой, сквозь которую проникал мрачный красный свет. Дверь на противоположной стороне кареты была заперта. Провисшая часть цепи вела к лебедке, утопленной в середине пола. Насколько я могла догадаться, цепь можно было затянуть, чтобы удержать меня.

Я знала, что это такое. Дормез – карета, которая была распространена более века назад и предназначалась для перевозки одержимых; обычно их использовали для самых опасных случаев, когда для проведения обряда экзорцизма требовалось участие Божественной. Я знала о дормезах только потому, что видела иллюстрации в книгах скриптория. И не предполагала, что они еще существуют.

Должно быть, Восставший все еще находился во мне, даже несмотря на то что я его не чувствовала. Вероятно, это дормез загнал его в укрытие.

Я вдыхала и выдыхала раскаленный воздух, борясь с тошнотой, вызванной беспрестанным движением повозки. Легче стало только когда подтянулась к окну и выглянула сквозь решетку. И едва не отшатнулась назад, увидев снаружи толпу – десятки, сотни людей, все они стояли вдоль обочины и напряженно глазели. Лица их были покрыты пылью долгой дороги и искажены страхом.

Спустя мгновение, поняв, что они не могут различить меня за перегородкой, я немного расслабилась. Они таращились лишь на проезжающий мимо дормез. Но облегчение не продлилось долго: я наткнулась взглядом на потухшие от голода глаза детей, грязь, покрывающую колеса груженных сверх меры повозок, мертвого мула, что лежал в канаве, облепленный мухами. За перегородкой клубился дым, струившийся из курильниц для благовоний, закрепленных на крыше кареты. Заходящее солнце озаряло его розовым светом и окрашивало толпу, отбрасывающую длинные тени на изрезанное колеями поле, в зловещие багряные оттенки.

Пока я смотрела, мое внимание привлекла одна женщина из толпы. Она прижала к себе ребенка и перекрестилась. На ее руке ярко выделялась темная метка скверны.

Эти люди, должно быть, бежали из своих домов, что означало, мы проезжаем через Ройшал. Я слышала истории о том, как семьи покидали свои деревни, спасаясь от духов и одержимых солдат, но сколько бы времени ни прошло с момента нападения на Наймс, ситуация явно ухудшилась.

Подняв один из тяжелых браслетов, я задрала рукав. Раны, оставленные освященной сталью моего кинжала, зажили, превратившись в бледные розоватые полосы. Я пробыла в беспамятстве по меньшей мере неделю.

– Очистить дорогу! – снова раздался голос. – Дайте нам проехать, властью Ее Святейшества Божественной!

Я сдвигалась до тех пор, пока в поле зрения не появился владелец голоса, восседающий перед дормезом на великолепном сером жеребце. На его черных одеждах не виднелось ни следа грязи.

Лица, обращенные в его сторону, выражали одновременно и страх, и отчаянную надежду. Мое внимание привлек мужчина, спорящий со своей семьей. Мысленно я умоляла его не совершать того, что он собирался сделать, но он выскочил на дорогу и побежал трусцой, стараясь не отставать от жеребца. На фоне сурового великолепия всадника крестьянин выглядел грязно и неопрятно.

– Пожалуйста, Ваша Светлость, нас изгнали из наших домов и развернули на мосту в Бонсанте…

Высокая золотоволосая фигура медленно повернулась и взглянула на него сверху вниз, пока тот бессвязно продолжал говорить, не подозревая о нависшей опасности.

– Мы держим путь на север. Ходят слухи о святой в Наймсе. Говорят, в бою она использовала реликвию святой Евгении и одолела целый легион духов… И что у нее есть шрамы, что мы узнаем ее по шрамам. Прошу вас, скажите, это правда?

Вместо ответа всадник сделал едва заметный жест. Мужчина упал на колени, словно сраженный топором. В толпе кто-то закричал. Когда дормез подъехал ближе, я увидела, что лицо мужчины исказилось от мучительного чувства вины, а сам он беспомощно цепляется за булыжники на дороге.

– Простите меня, – всхлипывал он снова и снова, пока повозка с грохотом проезжала мимо, обдавая его грязью из-под колес.

С тех пор, как я видела его в последний раз, священник изменился. Бледное, властное лицо застыло холодной твердостью мрамора, а под глазами залегли черные тени синяков. Он держался в седле прямо и неподвижно, словно боясь потревожить рану, скрытую под одеждой. На шее на цепи висела реликвия святой Евгении, опалы реликвария неистово сверкали в свете угасающего дня.

Мужчина на земле не узнал ее. Он понятия не имел, что реликвия находится прямо перед ним или что человек, которого они ищут, закован в цепи внутри дормеза, следующего мимо них в противоположном направлении.

По воле случая священник в этот момент обернулся, и наши взгляды пересеклись сквозь прутья решетки. Его руки крепко сжали поводья. Не выказав ни единой эмоции, он пришпорил своего коня и скрылся из виду.

Клирик Леандр. Так назвал его служка. Я не смогла забыть, что он говорил прямо перед тем, как использовал на мне свою реликвию. Так же пыталась убедить себя и по поводу кандалов, дормеза и замков на двери. «Это для твоего же блага».

– Восставший, – сказала я в темноту. Ответа не последовало.

Часами я пыталась дозваться его. Опустилась ночь, и мы наконец-то миновали последние повозки беженцев. Но лучше от этого не стало – за окном потянулись брошенные деревни, крыши чернели на фоне темнеющего неба. Незапертые двери домов болтались на петлях, а улицы были завалены мусором и изредка – трупами. Я знала, что священник тоже должен их видеть, но дормез не сбавлял хода.

Никто не собирался освящать эти тела. А значит, вскоре их души восстанут в виде духов.

После этого я поняла: что бы ни происходило в Ройшале, Круг не мог этого остановить. Возможно, сначала они посылали солдат на помощь, но те лишь становились одержимыми и убивали еще больше людей, что означало больше духов, и затем еще больше солдат, необходимых для сражения с этими духами, и еще больше обращенных. Все становилось только хуже.

– Восставший, – вновь попыталась я.

Тишина.

В конце концов мы сделали остановку, чтобы сменить лошадей. Я мало что увидела, потому что вскоре после того, как дормез остановился, по стенам разнесся мучительный скрежещущий звук, возвещающий о закручивании лебедки. Как только цепь натянулась, прижав меня к полу, кто-то просунул в щель в нижней части двери тюремный горшок и жестяную кружку с водой. Я воспользовалась и тем, и другим, а затем подтолкнула ботинком обратно к щели. Рука, достававшая их, была облачена в перчатку из освященной стали. Через несколько мгновений мы вновь начали движение. Попытавшись забыть о неудобствах, я закрыла глаза, стараясь сосредоточиться. Это было нелегко, так как карета подпрыгивала на каждой кочке, заставляя мои зубы клацать, а цепь звенеть. Я сконцентрировалась на том, чтобы вспомнить, что ощущал Восставший – бурлящую тьму, кипящий гнев, уколы раздражения и скупого одобрения – пьянящий прилив его силы, текущей сквозь меня.

Вот. Присутствие таилось глубоко в моем сознании, словно оброненная на дно колодца монетка. Он не шевелился. Осторожно я представила, как мысленно тыкаю его палкой.

– Прекрати, – слабо прошипел Восставший. – Это больно.

Мои глаза распахнулись.

– Что с тобой произошло? – требовательно спросила я.

– Это все ты, – ответил он. – Но сейчас… оковы, что на тебе надеты. Это Старая Магия. Созданная для меня… для Восставших.

Меня пронзил ужас. Пульс участился, я подняла тяжелые, звенящие кандалы и изучила их в оранжевом свете, пробивавшемся сквозь перегородку, что отбрасывал фонарь, качающийся снаружи. Медленно мое сердцебиение успокоилось. Восставший должен был быть в замешательстве. Оковы выглядели старыми, но гравировка…

– Это святые символы, – объяснила я.

– Как скажешь, монашка.

Я ожидала, что он будет спорить со мной. Вместо этого его голос звучал безразлично, подавленно. По какой-то причине мне это не нравилось. Я почти пожалела, что разбудила его.

– Мне нужно поговорить с тобой. – Я придвинулась обратно к окну, чтобы у Восставшего был вид на проплывающий мимо ночной лес. – Мне необходимо знать, что там происходит.

– Откуда мне знать? Я был заключен внутри затхлой старой реликвии последнее столетие. – Наконец я уловила нотки раздражения в его слабо звучащем голосе. – Ты просто глупа, раз пытаешься что-то узнать у меня.

Возможно, так и было, но в тот момент у меня не было лучших вариантов. Даже если бы он мне солгал, я могла узнать что-то полезное.

– Ты ничего не чувствуешь?

Ответом мне послужило лишь колючее молчание. Скорее всего, кандалы слишком сильно подавляли его способности.

Разочаровавшись, я начала отворачиваться от решетки – и тут кое-что привлекло мое внимание. Во тьме леса расцвел дрожащий свет. За ним, подобно призрачным свечам, зажженным невидимой рукой, последовали другие огни. И они продолжили появляться, распускаясь перед дормезом и освещая лес своим бледно-серебристым сиянием. Мне показалось, будто мы присоединились к одной из легендарных похоронных процессий Шантлера, во время которых на улицах зажигались тысячи молельных свечей, чтобы проводить скорбящих на их пути.

Но огни принадлежали виспам, духам Первого Порядка, что просыпались, когда мы проходили мимо, потревоженные жизнью и движением повозки. Виспы восставали из душ умерших детей и являлись единственным видом духов, которые были абсолютно безвредны. Даже тени вызывали головную боль и недомогания, если собирались в достаточно большом количестве – но никто ни разу не пострадал от виспов.

Расцветало все больше и больше огней. Я никогда не видела их столько в одном месте. В воображении возникли худые, испуганные лица на обочине дороги, тела, брошенные в городах. Дети умирали. Они умирали без благословения, в таком количестве, какое я не могла представить.

– Монашка. – Голос Восставшего звучал настойчиво. Не уверена, как долго он пытался привлечь мое внимание. – Этот металл освящен. Монашка? Ты слушаешь?

Я почувствовала странное покалывание в ладони и поняла, что прижала ее к решетке. Когда я отняла руку и взглянула на нее, Восставший пропустил по ней волну дрожи.

– Ты калечишь себя! – прошипел он.

– Нет.

Вот как это обычно выглядит. Я показала ему другую руку: шрамы, опутывающие ее паутиной, блестевшие в тусклом оранжевом свете дормеза.

Наступило долгое молчание. Восставший, должно быть, не замечал моих рук, пока они были покрыты кровью, в часовне. Я ожидала, что он станет насмехаться надо мной, но он лишь произнес странным тоном:

– Теперь волдыри появятся. Не делай так больше.

– Не буду, если ты поможешь мне, – ответила я.

Он замолк, пораженный. Затем его ярость взвихрилась подобно буре – черное рычащее облако обиды и злобы. Но он не мог ничего сделать, пока мое тело было в кандалах. Я почувствовала, как его гнев бессильно разбивается о меня и затихает словно отхлынувшая волна.

– Выгляни в окно, – бросил он, сдаваясь. – Если я и смогу что-то ощутить, то только через твои жалкие человеческие глаза.

– Мы движемся на юг через Ройшал, – объяснила я, снова повернувшись к перегородке. – Встретили множество беженцев.

Вкратце я поведала о некоторых подробностях, которые заметила, – например, о следах скверны и трупах в деревнях.

– Я слышала рассказы в Наймсе, но все хуже, чем предполагала – и быстро становится еще хуже.

Я ощущала, как Восставший осматривается. Он не пытался контролировать движения моих глаз, но я чувствовала странную удвоенную настороженность, пока он делил их со мной, и каким-то образом знала, что он замечает больше, чем была способна увидеть я сама. Его внимание привлекла вспыхнувшая в отдалении серебряная линия. Лунный свет отразился от широкой ровной ленты, извивающейся по холмам.

– Это, должно быть, то, что вы, люди, зовете Севр, – пробормотал он про себя. – Всегда ненавидел эту реку… Такой широкий участок проточной воды трудно пересечь даже Восставшим…

Он замолчал, оглядываясь по сторонам, чтобы разглядеть что-нибудь еще.

– Ну, я не вижу ничего полезного, – сообщил он мне наконец с каким-то неприятным весельем. – Печально.

Медленно я подняла руку к решетке.

– Стой! Ладно! Будь по-твоему, монашка. Есть одна вещь, которую я знаю наверняка. Нападение, которое мы отбили, – духи нацелились на ваш монастырь не случайно, и даже не для того чтобы убить нескольких монашек, как это ни прискорбно. Они были посланы туда, чтобы уничтожить мою реликвию.

Я резко села, выпрямившись.

– Что?

– Мне нужно говорить медленнее, чтобы твой жалкий мясной мозг не отставал? Они были посланы туда, чтобы уничтожить мою реликвию. Почти наверняка потому, что я был ближайшим достаточно сильным существом, чтобы остановить их.

В моем животе разверзлась яма. «Посланы туда», – утверждал Восставший. Что-то отправило их в Наймс, как командующий управляет армией. Я вспомнила, как одержимые привязали своих лошадей к монастырским воротам, взаимодействуя друг с другом так, словно выполняли отданный приказ.

Я набралась смелости.

– Яростный…

– Это был не Яростный. Яростные – одиночки по своей природе; он не стал бы вмешиваться, если бы кто-то его не заставил. И кто-то сделал это силой – от этих духов смердело Старой Магией.

– Это невозможно.

– Ты просила моей помощи. Не моя вина, если тебе не нравится то, что я говорю.

– Старая Магия не применялась уже сотни лет. Это чушь.

– Как и болтовня с Восставшим, но ты, похоже, прекрасно справляешься с этим. – Его голос сочился сарказмом.

– Я не это имела в виду. – В горле пересохло. – Никто не стал бы заниматься Старой Магией после Скорби. Никто не был бы так…

– Глуп? Если на что я и могу всегда положиться, так это на ободряющую вечность человеческого идиотизма. Дай твоему виду столетие или чуть больше, и они с радостью повторят те же самые ошибки, что едва не уничтожили их всех несколькими поколениями ранее. Духи смердели Старой Магией; это все, что я знаю. Что ты будешь делать с этой информацией, зависит только от тебя.

Я молча уставилась в окно, наблюдая, как сверкают среди деревьев виспы. Восставший ошибся насчет кандалов. Может быть, заблуждался он и насчет всего остального?

Но что, если это было не так?

Круг потратил десятилетия после Войны Мучеников на то, чтобы очистить Лораэль от всех следов Старой Магии. Даже после того, как война была выиграна – духов изгнали обратно, а семерых Восставших заключили в тюрьмы – причина Скорби осталась. Оставь все как есть, и это может произойти вновь или перерасти в еще большую катастрофу.

Самое страшное в Скорби было то, что она возникла случайно. Король Воронов так сильно боялся смерти, что усомнился в обещаниях Госпожи о загробной жизни. Он попытался провести ритуал, дарующий бессмертие, но вместо этого по неосторожности разрушил врата Посмертия. Тем самым он даровал земное существование всем, кто уже перешагнул этот предел. То же бессмертие, в своем роде ужасное небытие, проклятая полужизнь. Таково было зло Старой Магии. Она издевалась над теми, кто прибегал к ней, воплощая их желания самым худшим способом, который только можно себе вообразить.

Может, Восставший не был сбит с толку, а пытался обмануть меня. Но ему нет выгоды лгать. Мы были врагами, ставшими товарищами по несчастью, скованными одной цепью.

И если он прав…

– Предположим, ты говоришь правду. Зачем кому-то заставлять духов нападать? Какую пользу это принесет им?

– Зачем люди вообще что-то делают? – огрызнулся он в ответ. – Ты гораздо лучше меня можешь ответить на этот вопрос.

Я не была в этом уверена. Уже сейчас мне казалось, что с Восставшим легче вести беседу, чем с Маргаритой или Франсин. Решив не озвучивать эту удручающую мысль вслух, я взглянула на свои кандалы.

– После того как тебя изгонят из меня, что с тобой будет?

Ответ казался очевидным.

– Твоей реликвией будет владеть кто-то другой, да? Кто-то, кто имеет подготовку и сможет вернуться сюда и остановить все это.

Он долгое время не отвечал. У меня появилось плохое предчувствие.

– Сколько лет было претендентке, которая умерла в вашей крипте? – спросил он.

Претендентка – он уже использовал это слово для описания сестры Жюльенны прежде.

– Я не знаю. Она была стара. – Перед глазами всплыл ее образ, шаркающий по катакомбам, похожим на паутинку волос, свисавших до пояса. – По меньшей мере восемьдесят.

Я ощутила странную боль со стороны Восставшего, укол какой-то безымянной эмоции, быстро подавленной.

– Возможно, она была последней. Не думаю, что Круг по-прежнему готовит для меня сосуды. Последние два – или три – были почти бесполезны. Подозреваю, что со временем знания о том, как владеть мной, были утрачены.

Я понятия не имела, когда в Лораэле в последний раз использовали высшие реликвии. Сотни лет назад, возможно, больше. Со временем необходимость в них отпала. Круг мог счесть, что подготовка новых претендентов не стоила риска.

Если не было никого другого…

– Эти люди двигались на север из-за меня, – услышала я свои слова. – Они прознали о том, что произошло в Наймсе, и думают, что я могу им помочь. Они думают, что я святая.

– Возможно, они правы. Ты достаточно мерзкая и раздражающая. Насколько могу судить, это одно из требований.

Я едва слышала, что он бормочет. «Такова воля Госпожи». Так сказала мне сестра Жюльенна в крипте. Что, если она имела в виду не только спасение монастыря? Это не казалось совпадением: люди нуждались в помощи, а я была здесь, проезжая мимо них, единственный человек в Лораэле, который владел высшей реликвией за последние несколько веков.

Но я не была святой. Меня даже не обучали. Я отрывками помнила несколько последовавших после битвы дней, но этого было достаточно, чтобы понять, что Восставшему по меньшей мере удалось частично завладеть моим телом. А без усилий сестер он уже взял бы контроль надо мной полностью. Сделай он это, и последствия были бы катастрофическими. Я ощущала его жестокие намерения так, словно они – мои собственные. Он без раздумий умертвил бы сестер.

В моих воспоминаниях преобладала еще одна его эмоция, более сильная, чем ярость, обида и голод, – сильнее, чем все они вместе взятые.

Страх.

Я смотрела, как свет отбрасывает переменчивые узоры на стену дормеза, прокручивая в голове идею, словно лезвие кинжала, когда изучаешь его на предмет зазубрин и царапин.

– Восставший, это правда, ты сделаешь все, чтобы не возвращаться в свой реликварий? – спросила я наконец.

Глава шесть

– Этот идиот священник понятия не имеет, что делает, скача с моим реликварием под открытым небом, – произнес Восставший на следующее утро, глядя сквозь решетку. – Видишь, монашка? Нас преследуют.

Снаружи над верхушками деревьев сияло восходящее солнце, сгоняя туман, укрывающий дорогу. Еще не очнувшись ото сна, я помедлила мгновение, прежде чем понять, что он имеет в виду: рябь в тумане, похожую на завихрения, взбаламученные проезжающими лошадьми. Всмотревшись, я разглядела полупрозрачную фигуру, украдкой скользящую в отдалении.

– Изможденный, – уточнил Восставший. – Его используют как разведчика. Они скоро атакуют. Лучшего шанса для побега у нас не будет.

Леандр ехал впереди, окруженный рыцарями в освященных доспехах. Было не ясно, кому принадлежал укол неприязни, который я ощутила при виде него, – мне или Восставшему.

После того, что я разузнала вчера, казалось очевидным, что духи будут продолжать попытки уничтожить реликвию святой Евгении. Но в отличие от меня, Леандр не бодрствовал полночи, допрашивая Восставшего.

Я склонилась к решетке, пытаясь разглядеть его кольцо с ониксом.

– У него есть мощная реликвия – она связывает Кающегося. Разве он не заметит, что что-то не так? Предупредит ли его дух?

Восставший глухо рассмеялся.

– Нет, до тех пор, пока человек сам не позовет его, а я сомневаюсь, что он может позволить себе использовать духа случайно. Посмотри, как сидит священник. Чтобы контролировать реликвию, ему приходится истязать себя.

– Ему приходится что?

От Восставшего донеслось краткое удивление, а затем последовала настороженная пауза, словно он размышлял, не раскрыл ли случайно слишком многого.

– Это то, что делают люди, когда духи, привязанные к их реликвиям, пытаются им противостоять, – наконец ответил он. – Существует огромное количество различных техник. Плети, власяницы, терновые пояса. Раньше было очень популярно спать на гвоздях. У меня был один сосуд, который часами стоял на коленях на щебне, читая молитвы – как я понял, исключительно чтобы одолеть меня скукой. – В его тон вкралось подозрение. – Разве ты не прибегала к укрощению, когда использовала на себе кинжал в крипте?

– Не специально, – откликнулась я, глядя на заживающие следы на запястье. – Просто предположила, что тебе это не понравится.

– Какая прелесть. Быть мерзкой для тебя, должно быть, естественно.

Я безразлично пожала плечами. Тогда мне в голову уже закрались мысли о том, чтобы сделать кое-что похуже. Несмотря на соглашение, которое мы заключили прошлой ночью, я знала, что не могу доверять Восставшему в его части сделки. Теперь, когда у меня больше нет кинжала, возможно, придется прибегнуть к другим мерам, чтобы удержать его под контролем. Я была уверена, что смогу что-нибудь придумать. В конце концов, спать на кровати из гвоздей ненамного хуже, чем в одной комнате с Маргаритой.

Восставший продолжил говорить, но я уже перестала слушать, изучая Леандра. Мне и в голову не приходило, что его жесткая поза и прямая спина могут иметь физическое объяснение. Он выглядел так еще в Наймсе.

Он казался слишком молодым для владельца такой мощной реликвии. Уже один этот факт заставлял меня задуматься, не был ли он одним из немногих людей, способных контролировать ее. Если бы реликвия могла достаться кому-то старше и опытнее, то, скорее всего, так бы и случилось. Я мало что знала о Кающихся, только то, что они были редкостью даже для духов Четвертого Порядка – настолько, что их не включали в наши уроки. Реликвии, связывающие их, очевидно, еще более редки; Круг, вероятно, прилагал большие усилия, чтобы найти подходящих кандидатов для владения ими.

Я вспомнила, с каким презрением Леандр отзывался о менее значимых реликвиях. Иронично, но, если бы он не был слишком высокомерен, чтобы пользоваться реликвиями Первого Порядка, как матушка Кэтрин, то смог бы легче совладать со своей и почувствовал бы Изможденного, что шпионил за нами.

Матушка Кэтрин. Без предупреждения в моей голове промелькнуло воспоминание: крик сестры Айрис и матушка Кэтрин, обмякшая в ее руках. Ни в одном из моих отрывочных воспоминаний о том, как я потом лежала в постели в лихорадке, не было ее, лишь сестра Айрис и другие монахини. Матушка Кэтрин должна была находиться там. Если бы она могла, она бы пришла.

Я не могла думать об этом, не сейчас. Отмахнулась от мыслей и пристально всмотрелась в свои руки, повернув их ладонями вверх, вызывая воспоминания о жаре и агонии и позволяя им захлестнуть меня волной, сжигая все остальное в пепел.

– О чем ты думаешь? – ворвался в мои ощущения голос Восставшего, звучавший низко и ехидно.

Я поняла, что молчала несколько минут.

– Ни о чем.

Мне действительно не хотелось говорить об этом.

– Ты лжешь, – прошипел он. – В твоем отвратительном монашеском мозгу всегда что-то происходит. Ты собираешься предать меня, не так ли? Ты уже думаешь о том, чтобы нарушить свое обещание.

– Что? – Сначала обвинение Восставшего меня просто удивило. Затем горло сжалось от гнева. – Нет, не думаю!

– Если ты вообразила, что сможешь одурачить меня…

– Ты провел последнюю неделю, пытаясь завладеть моим телом. Из нас двоих я должна больше беспокоиться о предательстве.

– Ха! – Восставший неприятно напомнил о себе снова. Я чувствовала, как он мечется внутри моего разума, словно зверь в клетке. Затем он злобно зашипел. – Ты даже понятия не имеешь, что мне предложила. Ты обещала, что если я помогу тебе, то сделаешь все, что в твоих силах, чтобы я не вернулся в свой реликварий. Действительно осознаешь, что это значит? Чем жертвуешь?

К сожалению, я осознавала. Это означало, что мы застряли с этим Восставшим очень надолго. Моя душа никогда не познает покоя. Я буду страдать от жалкого, нечестивого, оскверненного существования, постоянно опасаясь одержимости, отравленная благовониями и освященной сталью.

Но это было правильно. Возможно, я еще не осознала самого страшного. Когда делала предложение, не знала, что Восставший окажется настолько болтлив.

Он все никак не замолкал и в данный момент злорадно ворчал.

– Раньше ты использовала перспективу вечного заточения в твоей компании, чтобы угрожать мне.

– Я знаю, что ты чувствовал, когда мы сражались в часовне, – произнесла я сквозь стиснутые зубы. – Ты скучаешь по тем ощущениям. Тебе нравится находиться в человеческом теле.

– Это не значит, что я хочу находиться в твоем!

Последние остатки моего терпения испарились.

– Тогда мы можем забыть о прошлой ночи. – Мой голос звучал ровно и мрачно, словно зачитывал приговор. – Ты можешь вернуться в свой реликварий. Быть может, у тебя больше никогда не будет другого сосуда. Как ты думаешь, сколько времени потребуется реликвии святой Евгении, чтобы окончательно сгинуть? Еще сотни лет, возможно. Это долго, особенно если ты заключен внутри…

– Прекрати! – закричал Восставший. Я ощутила болезненную царапающую хватку, словно он вонзил свои когти в мои внутренности. – Хватит, – прошипел он снова, на этот раз тише, несмотря на то что я уже остановилась.

Я подождала немного.

– Ты закончил? – спросила я.

– Оковы, – пробормотал он после паузы. – Когда духи нападут, мы должны избавить тебя от этих оков, иначе оба будем почти беззащитны. И мой реликварий – его тоже нужно вернуть. Если людишки сочтут, что я овладел тобой, они могут решить уничтожить его.

Я открыла было рот, чтобы возразить; Кругу никогда бы в голову не пришло уничтожить высшую реликвию. Затем мой взгляд упал на священные символы кандалов, и я проглотила свои слова.

Восставший мог вести себя не так, как я ожидала, но в свое время он уничтожил тысячи людей. Десятки тысяч, целые города. Он с удовольствием повторил бы все это, если бы завладел моим телом. Разрушения в Ройшале были лишь тенью того ужаса, что он сеял во время Войны Мучеников. Чтобы предотвратить повторение, Круг уничтожил бы реликвию святой Евгении, не задумываясь, но только в самом крайнем случае.

С силой Восставшего я могла спасти всех. Но если потеряю контроль, то, возможно, сожгу весь мир дотла.

Мне было трудно поверить, что это действительно то, чего хотела Госпожа. По всей вероятности, нет, и ей просто пришлось обходиться тем, что у нее было. И к несчастью для всех, этим чем-то оказалась я.

Я зашла уже слишком далеко, чтобы начать сомневаться. Нам действительно необходимо забрать реликварий, и не только по той причине, о которой говорил Восставший. Если он снова попытается овладеть мной, я смогу сопротивляться его силе достаточно долго, чтобы в крайнем случае уничтожить реликвию самостоятельно. Кость выглядела старой и достаточно хрупкой, чтобы раскрошиться в моей руке.

– Ладно, – произнесла я вслух, прежде чем эти размышления смогли бы вызвать подозрения у духа. – Я придумаю, как заставить священника подойти к нам поближе. Он единственный, у кого есть ключ.

Каким-то образом я знала, что это была правда. Леандр не доверил бы ключ никому другому.

Солнце уже достигло зенита, а я так и не придумала, как заманить Леандра в дормез. Восставший становился все более нетерпеливым, вышагивая в моей голове взад и вперед, указывая на каждого духа, которого замечал в тумане.

– Что бы ты ни планировала сделать, поторопись. Они достаточно близко, чтобы я мог ощущать их даже в этих проклятых кандалах.

Я размышляла, стоит ли наконец признать, что у меня нет плана, когда снаружи раздалось грозное карканье ворона. Заржала лошадь, и один из рыцарей выругался. Я выпрямилась на своем месте. Что-то в криках ворона показалось знакомым. Выглянув через решетку, я не увидела ничего дельного: вплотную к повозке подъехал рыцарь, и его доспехи перекрыли весь обзор. Пока я смотрела, он поднял руку, словно отбиваясь от нападения. Последовал еще один шквал хриплого карканья.

– Это просто птица, – бросил Леандр. – Держать строй.

Рядом захлопали удары крыльев.

– Красивая птичка! – вызывающе крикнул ворон.

Я попыталась подняться на ноги, но цепи рывком заставили меня опуститься обратно.

– Беда.

– О, ты так думаешь? – прошипел Восставший. – Предстоящее нападение духов, к которому мы совершенно не готовы, уже не в счет?

– Нет, это имя ворона. Беда. – Мне показалось неслучайным то, какое время выбрала птица для появления. – Должно быть, Госпожа послала его нам на помощь.

– Мне было бы интересно узнать, по сколько часов вы, монашки, тратите каждый день, вдыхая благовония. Очевидно, они влияют на ваши мозги.

Я проигнорировала его, внимательно прислушиваясь к недовольным крикам рыцарей и хаотичному позвякиванию их доспехов. Судя по звукам, Беда пикировал с неба, пугая лошадей.

Я не беспокоилась о нем. Моей любимой книгой в скриптории был сборник притч, описывающих ужасные судьбы тех, кто провинился, оскорбив Госпожу, причинив вред ее священным птицам. Даже рыцари не посмели бы обидеть ворона. Когда рыцарь, загораживающий обзор, проскакал мимо, я увидела другого – он размахивал в воздухе ножнами, тщетно пытаясь отогнать Беду.

Их усилия были напрасны. В конце концов, разозлившись, Леандр отдал приказ остановить кортеж. Пока все тормозили, я услышала, как он отдал еще несколько неразборчивых команд. Громкое, скрежещущее вибрирование лебедки заглушило все остальное. Я спустилась на пол и замерла там, наблюдая за тем, как стучат звенья в механизме.

После того, как лебедка затихла, металлическая щель в двери распахнулась, и внутрь проскользнула жестяная кружка. Я подтянула ее ногой и глотнула холодной воды с металлическим привкусом. Когда рыцарь снова приоткрыл щель, пустая чашка его не ждала.

С другой стороны появились глаза, затененные и неразличимые за забралом шлема. Я пододвинула кружку по полу поближе к нему, чтобы он почти смог дотянуться.

– Мне нужно поговорить со священником.

Рыцарь надолго замолчал. Вероятно, ему было приказано не разговаривать со мной. Я продвинула кружку к самой решетке.

– Мне нужно кое в чем признаться.

Он забрал посуду. Глаза исчезли, и щель закрылась.

Я ждала, надеясь, что Леандр не устоит перед соблазном. Мое ожидание было вознаграждено мгновение спустя, когда засов на двери начал отворяться.

– Есть кое-что еще, – быстро произнес Восставший. – Ты не должна допустить, чтобы кто-то узнал, что мы разговариваем друг с другом, или что я добровольно помогаю тебе. Если нас когда-нибудь поймают, притворись… – Я почувствовала, как он ощетинился, борясь с собой. – Притворись, что ты подчинила меня, и я под твоим контролем.

Я предпочла бы так не поступать. Стоит сделать подобное заявление, и люди действительно уверуют, что перед ними святая. Но он прав – если кто-нибудь узнает, что мы были в сговоре, не только Восставший со мной, но и в обратном направлении, экзорцизм станет наименьшей из моих проблем. Меня могут даже сжечь на костре за ересь. Я кивнула.

Дверь распахнулась, заливая дормез светом. Я поборола инстинктивное желание отпрянуть в тень и слезящимися глазами разглядела стоявшую передо мной фигуру. Даже сквозь пелену слез безошибочно поняла, что высокий, стройный силуэт принадлежал Леандру. Мне стало интересно, что, в свою очередь, увидел он. От моей одежды воняло по́том, а незаплетенные волосы свисали до пола. Несомненно, он нашел эту картину удовлетворительной. Он хотел видеть меня смиренной у своих ног в Наймсе, и наконец ему это удалось, хотя, чтобы подчинить меня, ему и потребовались цепи и кандалы.

Карета просела под его весом, когда он шагнул внутрь. Его одежды загораживали солнце. Мое внимание привлекло кольцо с ключами, что висело на поясе рядом с кадилом. Один из них выглядел старым и потускневшим, возможно, подходящим для кандалов.

– Тот самый, – подтвердил Восставший.

– Можешь говорить, – заявил Леандр таким тоном, словно я ждала его разрешения. – Что ты желаешь сказать мне?

Его голос звучал спокойно, но я заметила, что священник держится чуть поодаль – там, где цепь уже не позволила бы мне дотянуться до него. Мой взгляд поднялся от кольца с ключами, миновал сверкающие драгоценности реликвария святой Евгении и, наконец, достиг его лица. Когда я встретилась с глазами Леандра, в их глубине мелькнуло какое-то чувство; оно то появлялось, то таяло, подобно блеску рыбьей чешуи, исчезающей в мутном водоеме.

– Хватит тратить время, – прошипел Восставший. – Каков твой план? Только не говори мне, что ты придумываешь его на ходу.

Я ломала голову, что сказать, и мои мысли неизбежно возвращались к крику сестры Айрис, к виду матушки Кэтрин, замершей перед алтарем.

– Я хочу знать, что случилось с сестрами в Наймсе. Кто-нибудь из них пострадал во время нападения?

– Я говорю с Артемизией или с Восставшим? – ответил Леандр холодно.

– Вы не можете ответить?

Мы все еще пристально смотрели в глаза друг другу. Он отвел взгляд первым.

– Кажется, ты владеешь собой, но порой сказать наверняка бывает трудно. Духи изучают мир людей через свои сосуды, становясь все коварнее с каждым человеком, в которого вселяются.

Сверху раздался хриплый бубнящий звук. Беда уселся на дормез. Его когти заскребли по крыше, и Леандр напрягся; владей он собой чуть хуже, мог бы и вздрогнуть. Что бы священник ни увидел в последние недели в Ройшале, это было настолько неприятным, что подействовало даже на него. Синяки под его глазами казались темнее из-за сумрака в повозке. Несмотря ни на что, клирик продолжал спокойным тоном.

– Если дух, такой древний и опытный, как Восставший, завладел бы твоим телом, он мог бы выдавать себя за тебя так искусно, что даже сестры, воспитавшие тебя, не были бы способны уловить разницу. Пока он не прекратил бы игру и не убил бы их.

– Маловероятно. Я бы предпочел провести еще сто лет в моем реликварии, чем пытаться изображать тебя. Я начал бы убивать сразу.

У меня появилось ощущение, что мне придется привыкать игнорировать его во время важных разговоров.

– Даже если бы я была одержима, что опасного в том, чтобы рассказать мне? – процедила я сквозь стиснутые зубы.

– Говорить с тобой – это вообще риск.

– Но ты все равно пришел.

Рука Леандра дернулась – та, на которой он носил кольцо с ониксом. Он снова взглянул на меня, выражение его лица было абсолютно нечитаемым. Затем ответил низким голосом, отчеканивая каждое слово.

– Прямо сейчас ты должна была проходить обучение в Бонсанте. Ты могла бы иметь все, чего захотела. Вместо этого ты закована внутри дормеза, терзаемая духом, которого однажды ты могла бы научиться контролировать.

– Ты понятия не имеешь, чего я хочу, – возразила я.

– Ты не видела ничего на свете, кроме монастыря и жалкого городка, в котором родилась. Я думаю, что, возможно, ты сама не знаешь, чего ты хочешь.

Я посмотрела на него ничего не выражающим взглядом.

– Скажи, что случилось с сестрами.

Забывшись, он сделал шаг вперед.

– Ты должна была послушать меня, – сказал он. – Если бы пошла со мной…

– Монашка, – вмешался Восставший нетерпеливо.

В этот же момент я рявкнула:

– Все в моем монастыре были бы мертвы!

Я бросилась к нему, но цепи натянулись, удерживая меня.

Он отпрянул назад, вздрогнув. Я почти дотянулась до него – почти коснулась ключей. Его рот искривился в непроизвольном защитном рыке, словно у загнанного в угол зверя, обнажающего зубы, но затем он с усилием вернул самообладание.

– Мне не следовало приходить.

Он резко развернулся и направился к выходу.

– Монашка! Они здесь!

Мои волосы занавесом упали на лицо. Пряди дрожали от дыхания.

– Ваша Светлость, – окликнула я. – Разве ты не хочешь услышать мое признание?

Он остановился, держась одной рукой за раму двери.

– Ключ! Монашка, ключ!

– Я собираюсь сбежать, – сообщила я ему.

Он медленно повернулся, его лицо ничего не выражало. Сквозь занавес волос я встретила его взгляд.

– Говорю тебе это, – закончила я, – потому что ты ничего не сможешь сделать, чтобы остановить меня.

Инстинктивно он потянулся к своей реликвии. Ворчание Беды над нами стихло. Теперь ворон произнес одно четкое слово.

– Мертвый.

Леандр поднял голову, на лице его отразился ужас.

– Монашка, держись!

Это единственное, что я услышала перед тем, как повозка взорвалась.

Глава семь

Я и глазом не успела моргнуть, как оказалась на полу, оглушенная, посреди обломков дерева. В ушах звенело, а в нос била вонь грязи и меди. Вокруг царил хаос; в опасной близости от моего лица промелькнули копыта, солнце отразилось от их металлических подков. Ржание лошадей, вопли мужчин и резкий окрик Беды «Мертвый!» звучали искаженно и далеко, словно мою голову засунули под воду.

Небо выглядело невероятно голубым. Свет казался слишком ярким, а тени – чересчур темными. Я видела, как по воздуху летят комья грязи.

– Вставай, монашка!

Чувства внезапно обрушились на меня в потоке звуков. Я перевернулась. Цепь заскользила вместе со мной, освобожденная от обломков дормеза. Одна из лошадей, впряженных в экипаж, валялась на дороге мертвой, скрюченная. Духи пролетали мимо, окутывая рыцарей, подобно клубам тумана.

Я наполовину перевалилась, наполовину перелезла через сломанную раму дормеза. И почти рухнула на Леандра, лежащего оглушенным посреди обломков. Из угла его рта стекала струйка крови.

– Мой реликварий. Сначала забери мой реликварий. Где-то поблизости Расколотый. Он приближается…

Это объясняло, что произошло с повозкой. Расколотые были духами Четвертого Порядка, они поднимались из убитых в бою воинов и обладали редкой способностью воздействовать на мир живых мощными ударами, способными расколоть дерево и раздробить кость. Без силы Восставшего я вряд ли могла надеяться выжить.

Первым делом необходимо было раздобыть ключ, но голос Восставшего звучал испуганно. Я сорвала цепь с шеи Леандра и надела на себя. Недолго думая, заправила реликварий под рясу, где толстая шерстяная ткань скрывала его очертания.

Леандр застонал, затем закашлялся. Он уже приходил в себя, и сознание возвращалось в его пустые глаза. Я неуклюже возилась с кольцом для ключей на его поясе. Вытащить нужную отмычку из связки было непростой задачей для моих неловких пальцев, которые стали еще более непослушными после нескольких дней, что я не работала руками. Тревога Восставшего носилась по моей голове подобно бешеной летучей мыши, пока крошечный ключик раз за разом выскальзывал из моих пальцев. Наконец я сдалась и дернула все кольцо, сорвав кожаный ремешок, крепящий его к поясу.

Моя победа длилась лишь мгновение, прежде чем рука Леандра сомкнулась на моем запястье.

– Сзади! – завопил Восставший.

Я бросилась в сторону, увлекая за собой Леандра. Место, где он лежал до этого, взорвалось разлетающейся землей и обломками дерева. Щепки дождем обрушились на меня и застучали по останкам кареты.

Я взглянула вверх, а потом еще чуть выше. Дух, возвышавшийся над нами, ростом оказался почти вдвое больше обычного человека. Он был облачен в потрескавшиеся, разбитые доспехи, из его тела торчали сломанные стрелы и копья, как из туши гигантского медведя, которого пытались убить многие охотники, но так и не смогли. В огромных прорезях его шлема светились два огонька.

Меня поразило осознание одного факта – это тот же самый тип духа, что призвала матушка Кэтрин в часовне, тот, что был привязан к ее янтарному кольцу.

Расколотый поднял меч для очередного сокрушительного удара. Меня прижало к одному из колес дормеза, и я не могла пошевелиться. Леандр, находившийся рядом, бросил на меня быстрый испуганный взгляд и потянулся за одним из обломков. Он все еще не отпустил моей руки.

Когда меч опустился, священник вскинул деревяшку, судя по всему, отколовшуюся от одного из колес повозки спицу. Меч ударил по ней и растворился в порыве тумана, что пронесся над нами, обжигающий холодом, словно зимний ветер.

Расколотый озадаченно посмотрел на рукоять, зажатую в его окостеневшей руке.

Ну конечно – тот, кто построил эту повозку, старался избежать всяческих рисков. Даже колеса были освящены.

Леандр вскочил на ноги, шатаясь и задыхаясь. Сначала он, диковато вращая глазами, направил спицу на меня, а затем на Расколотого, чей меч уже вновь сформировался и плыл к духу по воздуху.

Зазубрины ключей, зажатых в моем кулаке, впились в ладонь. Пока Леандр был занят Расколотым, я перелезла через сломанное колесо и затаилась позади, тыча ключиком в столь же крошечную замочную скважину на левом браслете.

– Поторопись, – рычал Восставший.

– Я пытаюсь.

– Дай я сделаю! – Я почувствовала рябь разочарования. – Неважно, я не могу, не в кандалах… Просто поспеши, монашка.

Я продолжала яростные попытки. Краем глаза заметила, как духи роятся вокруг рыцарей, мечущихся из стороны в сторону, тряся головами, словно вепри, облепленные мухами. Некоторые еще оставались верхом на лошадях; другие же были сброшены, их лишенные седоков скакуны лягались и вздымались на дыбы в окружающем хаосе. Освященные доспехи рыцарей защищали их от скверны и одержимости, но духи давили числом. Несколько человек уже лежали на земле без движения.

Наконец замок щелкнул, и первая скоба упала. Сила Восставшего стремительно всколыхнулась, только чтобы сразу же схлынуть обратно со вспышкой боли, от которой у меня перед глазами заплясали пятна. Сжимая зубы, я принялась за второй браслет.

Неподалеку Леандр продолжал сражаться с Расколотым. Он каким-то образом сумел разжечь свои благовония и теперь бился кадилом вместо подобранного обломка. Мне не давала покоя мысль, сумеет ли священник выжить, до тех пор пока он не сделал резкий жест свободной рукой и из воздуха не материализовались призрачные цепи, которые обмотались вокруг духа, словно живые.

Каждая реликвия Четвертого Порядка даровала способность, которую можно использовать в битве. Цепи, вероятно, были силой Кающегося. Они затянулись туже, и по доспеху Расколотого побежали трещины. Он осел, кренясь на бок.

Леандр мог сокрушить его без труда, если бы не другие духи, наседавшие на него и стремящиеся отвлечь. Он развернулся, чтобы замахнуться своим кадилом на Лихорадочного, подкравшегося со спины, а затем на Изможденного с другой стороны. Клирик сжал руку с реликвией в кулак, и появилось еще больше цепей, связывающих сразу несколько духов.

Я не видела ничего подобного раньше, даже на монастырской тренировочной площадке. Леандр двигался так, словно битва была танцем, его движения оказались стремительными и безжалостными, а каждый удар смертоносен в своей точности. Но этого было недостаточно. Пока священник сосредоточился на других, Расколотый освободился от ослабевших пут. Он неумолимо продвигался вперед, заставляя Леандра отступать.

– Монашка.

Восставший окликнул меня приглушенно, словно опасаясь, что его могли подслушать. Я оглянулась вовремя, чтобы увидеть, как скользит серебристый узловатый позвоночник позади сломанных спиц колеса. Над разбитыми остатками кадила для благовоний показалась лысая голова второго Изможденного, скалившаяся огромными зубами в омерзительной ухмылке. Духи нашли меня.

Ключ скользнул в скважину. Сила Восставшего взревела, подобно горящему пламени, и на мгновение ее обжигающая мощь ослепила меня. Когда зрение прояснилось, я увидела, что второй браслет лежит в грязи, треснувший и дымящийся. А оба духа исчезли, уничтоженные: там, где они были прежде, из обломков вырывались клочья пара.

Я вскочила на ноги. Лодыжка вывернулась, когда я перенесла на нее вес. Сила Восставшего устремилась вниз, поддерживая меня, и с его помощью я выпрямилась, поднимая склоненную голову.

Ближайшие духи мгновенно замерли. Их взгляды были прикованы ко мне. А затем кинулись прочь, ринувшись от дороги к деревьям, беспорядочно мелькая над вытоптанной землей и распростертыми телами рыцарей.

Остальные духи ничего не заметили. Они были слишком заняты, тесня оставшихся рыцарей и кружа вокруг Леандра. Он был прижат к заросшей сорняками канаве на обочине дороги, борясь за свою жизнь против неустанных ударов Расколотого и полудюжины других духов, окруживших его. Независимо от мастерства, одного удара оказалось бы достаточно, чтобы покончить со священником, потеряй он равновесие.

– Оставь их, – произнес Восставший. Он направил мой взгляд в сторону леса.

У кромки деревьев настороженно стоял, прижав уши и раздувая ноздри, и наблюдал за сражением пятнистый жеребец Леандра. Потеряв своего всадника, он сбежал.

Я сделала шаг в противоположном направлении.

– Что ты делаешь?

– Я не собираюсь оставлять кого-то умирать. Даже того, кого ненавижу.

Леандр пошатнулся. Каким-то образом он услышал меня, и голос отвлек его больше, чем атакующие духи. Следующий удар Расколотого застал его врасплох. Он споткнулся, когда земля рядом с ним вздыбилась фонтаном грязи и камней. Духи послабее устремились к нему.

– Жалкая монашка, – прорычал Восставший. Видя, что я не собираюсь менять своего решения, он быстро произнес: – Остерегайся ударов Расколотого. От них я тебя защитить не смогу.

Выбираясь из-под завала, я задержалась, чтобы выдернуть еще одну спицу из сломанного колеса. Ее отколовшийся конец волочился по земле позади меня, прочерчивая борозду среди обломков. Духи при моем приближении разбегались, словно испуганные тени.

Расколотый высоко поднял свой меч над Леандром, готовый повторить палаческий удар, какой нанес дух из реликвии матушки Кэтрин в часовне. Будучи занятым борьбой за свою жизнь с другими духами, священник не замечал его до тех пор, пока клинок не начал опускаться. Его взгляд устремился к мечу, словно у смертника, ожидающего исполнения приговора.

Я не успевала. Подхватила спицу, замахнулась с плеча и метнула. Она пронеслась по воздуху и пробила фигуру Расколотого, оставив дыру, из которой заклубился пар.

Меч духа замер. Голова в шлеме медленно повернулась.

– Ах, потрясающе. Прекрасное оружие. А я-то думал, что вас, монашек, учат сражаться.

Я приготовилась уклониться от следующего удара. Но прежде чем он обрушился, вокруг тела Расколотого обвились цепи, приковывая его к месту. Затем рядом со мной оказался Леандр, на его скуле темнела полоска скверны. Это все, что я успела заметить, прежде чем он сунул мне в руки кадильницу и развернулся, чтобы обратить свою реликвию против духов позади нас.

Не раздумывая, я заняла атакующую позицию. Без кинжала моя левая рука была пуста, но теперь он был мне не нужен. Освященное серебро кадильницы, струившееся дымом благовоний, тоже своего рода оружие. Когда я взмахнула ей отработанным движением, в мои конечности хлынула сила Восставшего. Кадила могли использоваться как для защиты, так и для нападения, хоть Серые Сестры и считали этот стиль боя безрассудным и редко демонстрировали его на уроках.

Скованный цепями Леандра, Расколотый представлял собой слишком легкую мишень. К тому времени, когда они начали распутываться, растворяясь звено за звеном в дымке, мое кадило уже сделало свое дело. Дух опустился на одно колено, опираясь нематериальным весом на меч. Его тело рассекли огромные раны, испускавшие пар. Он изо всех сил пытался встать или хотя бы просто поднять голову, дрожа от усилий.

Это выглядело настолько по-человечески, что я засомневалась. Когда-то ведь он был человеком, солдатом, что сражался, защищая живых. Возможно, умер именно в этой позе, до последнего отказываясь сдаться. Даже оскверненный, даже превратившись в то самое чудовище, против которого сражался, он оставался отголоском своего прежнего «я».

– Прикончи его, – зарычал Восставший. Затем сделал паузу и добавил менее жестко: – Прекрати его страдания.

Последний взмах, и Расколотый рухнул, а по земле разлился поток тумана, обдав прохладой ноги. Меня охватило необъяснимое чувство потери. Никто не знал наверняка, возвращаются ли духи к Госпоже после их уничтожения, или же их души просто исчезают, уходят навсегда.

Когда я подняла глаза, Леандр смотрел на меня, окруженный дымкой рассеивающихся духов. На его лице отражались противоречивые эмоции. Остановившись, чтобы перевести дух, он поднял руку, чтобы коснуться пятна скверны на скуле. Затем выражение его лица ожесточилось.

– Артемизия, – сказал он холодно, – Восставший слишком могущественен. Ты не сможешь контролировать его долго.

Я крепче стиснула цепочку кадильницы.

– У тебя нет выбора. Сдавайся.

– Нет, – ответила я.

В ответ Леандр потянулся к своей реликвии.

Я швырнула в него кадилом. Прежде чем священник успел прийти в себя, пока стоял, ошеломленный, с ладаном, покрывающим его одежды, я ринулась по траве и толкнула его в канаву. Он со всплеском упал в густую жижу на дне. Поскальзываясь в грязи, я устремилась за ним вниз. Стоило священнику вынырнуть на поверхность, отплевываясь, как я сорвала с его пальца кольцо с ониксом и зашвырнул так далеко, как только смогла. Оно устремилось вглубь леса, сверкнув напоследок, и исчезло где-то среди листвы.

Леандр в ярости ухватился за стебли травы и подтянулся из грязи. Но одного удара ботинком в грудь хватило бы, чтобы он снова оказался под водой, и, судя по выражению его лица, он это знал.

– Держите ее, – приказал он.

Оставшиеся в живых рыцари собрались вокруг канавы, их мечи были опущены. Они посмотрели друг на друга – выражения лиц скрывались под забралами, а затем снова на меня, колеблясь.

Я вылезла из канавы и побежала.

После недели неподвижности мое тело, казалось, должно и ходить с трудом, не то что бегать, тем более быстро. Но я понеслась по высокой, побуревшей от осени траве быстрее, чем когда-либо прежде, почти невесомая благодаря силе Восставшего. Он наслаждался ощущениями от нашего полета – солнцем, припекающим мои волосы, спутанной травой, что рвалась под ногами, даже грубыми царапинами от репьев, цепляющихся за мои одежды. Все остальное растаяло вдали. Мы живы и свободны.

За спиной раздались крики. Но рыцари были недостаточно проворны, и мгновение спустя я подхватила болтающиеся поводья пятнистого жеребца и вскочила в седло. Очевидно, конь не питал особой преданности к своему прежнему хозяину, потому как развернулся для побега так, словно ждал этой возможности всю свою жизнь. Я склонилась к его холке, и мы вместе нырнули в заросли, подняв за собой вихрь опавшей листвы.

К концу дня последние признаки погони исчезли.

– Я больше их не ощущаю, – заметил Восставший. – Они либо потеряли наш след, либо сдались. Священника с ними не было.

Хорошая новость. Моему воображению предстал Леандр, ползающий в подлеске на четвереньках и ищущий свою реликвию.

Я направила лошадь прочь из ручья, по которому мы шли, чтобы скрыть следы, слушая, как влажный плеск под копытами жеребца превращается в стук по твердой земле. В монастыре я училась верховой езде на спокойных старых ломовых лошадях, и теперь сидеть верхом на боевом коне оказалось захватывающе интересно. Он нес меня галопом чуть ли не час, прежде чем мы наконец сбавили скорость, следуя по извилистым оленьим тропам через холмы.

Мне нужно было как-то называть его.

– Погибель Священника, – на пробу произнесла я и с интересом проследила, как он дернул ушами. Конь фыркнул, что я приняла за одобрение. Похлопав его по шее, всмотрелась вперед в поисках белой вспышки среди деревьев. Заметив Беду, пробивающегося сквозь голые ветви, я скорректировала наш маршрут.

В мою голову ворвался презрительный голос Восставшего.

– Только не говори, что все еще следуешь за этим вороном.

– Я думаю, он ведет нас куда-то. Птица летит на восток, а значит, мы направляемся вглубь Ройшала.

– Ты же понимаешь, что в воронах нет ничего мистического? Они собираются в монастырях не потому, что посланники вашей богини. Они приходят, потому что именно туда люди привозят трупы.

– Отлично. Если он ведет нас к трупам, то это то, что мне нужно.

– Да ты, должно быть, пользуешься огромным успехом на ваших монашеских вечеринках. Просто интересно, у тебя хотя бы есть друзья?

Я крепче вцепилась в поводья. София могла бы считаться моим другом, но ей было восемь лет, так что признаваться в этом вслух было неловко.

– А у тебя? – спросила я без обиняков.

– Я провел в заточении реликвии последнее столетие. А какое оправдание у тебя?

– Ребенком я была одержима Пепельным. – Мой голос прозвучал резко и отвратительно. – Когда мне было десять лет, я сунула руку в огонь, чтобы он не убил мою семью. Другие послушницы думают, что это я убила их. Вот почему.

На последних словах кровь прилила к лицу. Это было гораздо больше, чем я собиралась произнести вслух. От Восставшего исходило глубокомысленное молчание.

– Не хочу об этом говорить, – добавила я, прежде чем он успел придумать еще какой-нибудь способ поиздеваться надо мной.

К моему облегчению, он надолго замолчал.

В конце концов деревья поредели. Погибель рысью вбежал на поляну, которая была затянута туманом, отливающим золотом заходящего солнца. Я не поняла, что мы достигли цивилизации, до тех пор, пока не спугнули стадо пасущихся овец, с блеянием разбежавшихся по округе. Их хвосты были пропитаны грязью.

Я придержала Погибель, пока их силуэты растворялись в тумане. Впереди вырисовывались крыши города, пугающе молчаливые, тогда как в это время детям полагалось кричать, собакам – лаять, а воздуху – благоухать дымом вечерних костров.

– Восставший, можешь что-нибудь учуять?

Казалось, вопрос вывел его из задумчивости. Я озаботилась, не замышляет ли он следующую попытку овладеть мной.

– Ничего, кроме нескольких теней, населяющих склепы этих зданий.

– Подвалов.

– Что?

– Когда они находятся не под часовнями, их называют подвалами.

– Мне все равно, – прошипел он. – В любом случае людей впереди нет. По крайней мере, – неприязненно добавил он, – ни одного живого.

Беда уже устремился вперед, заметный, словно неяркий лучик, пробивающийся сквозь дымку. Я заставила Погибель тронуться с места.

Добравшись до дороги, мы заметили следы поспешного бегства из города. Изрытую колеями землю устилали куриные перья, обрывки ткани и комки соломы. В канаве копался сбежавший боров, усердно похрюкивающий, пока мы проезжали мимо. Первым зданием на нашем пути стала старая каменная кузница, над дверью которой виднелось темное пятно там, где ранее была прибита освященная подкова для отпугивания духов. Кто-то оторвал ее и забрал с собой для защиты.

Я напряглась, когда здания по обе стороны дороги сомкнулись. Двери и окна домов были распахнуты. Заходящее солнце окрашивало обращенные на запад фасады в ослепительно красный цвет, все остальные утонули в тени.

Я не бывала в городе ни разу с тех пор, как матушка Кэтрин семь лет назад привела меня в монастырь. Этот город был значительно больше, чем деревня, в которой я выросла и которую деревней-то можно было назвать с натяжкой. До сих пор вижу заброшенные ветхие хижины, спускающиеся вниз по склону, становящиеся все меньше и меньше, пока монастырская повозка увозила меня прочь.

Несмотря на то, что это место было совсем не похоже на мою деревню, все равно хотелось убраться отсюда как можно быстрее. Глядя прямо перед собой, я сжала бока Погибели пятками.

– Нам нужно найти место для отдыха, – возразил Восставший. Когда я не ответила, он спросил: – Ты же не собираешься ехать ночью?

Я промолчала. Еще не думала об этом.

– Тебе необходимо остановиться. Твое тело страдает. – Было что-то резкое в его голосе.

Я представила себе виспов, сверкающих вдоль дороги.

– Это не имеет значения.

– Для меня имеет, – огрызнулся Восставший. – Что бы ты ни испытывала, я вынужден делить эти ощущения с тобой. Ты понимаешь, что весь день не останавливалась, чтобы поесть или попить? Ты несколько раз давала лошади сунуть морду в ручей, так что я знаю, что ты по крайней мере в теории знакома с этими понятиями.

Я уже собиралась пропустить его слова мимо ушей, но взглянула на Погибель. Я едва узнала в нем того коня, на котором ехал Леандр в начале дня. Его пятнистая шкура потемнела от пота, а грива покрылась колючками репейника. Чувство вины пронзило меня подобно ножу.

Направив лошадь к окраине, я стала подыскивать место для привала.

Чтобы вытащить ботинки из стремян, ушло куда больше времени, чем я ожидала. Когда удалось наконец выскользнуть из седла, удар о землю отозвался такой болью в ногах, что в глазах потемнело. Когда же зрение вернулось, я прислонилась к седлу. Конь вытянул голову, исследуя обстановку, и его горячее дыхание обдало мои волосы.

– Сказал же, – произнес Восставший.

– Почему ты не помогаешь мне в этот раз? – Я скрежетнула зубами.

– Я не могу одалживать тебе свою силу слишком часто. У твоего тела есть пределы, и неумение ощущать их опасно. Если ты зайдешь слишком далеко… – Он поколебался, а затем мрачно продолжил: – У меня был один сосуд, сердце которого разорвалось. Она едва успела отправить меня обратно в реликвию. У другой начались судороги – после этого она не смогла мной владеть.

– Сколько именно твоих сосудов погибло?

– Уверяю тебя, ни один из них не умер по моей вине, – огрызнулся Восставший. – Я предупреждал их каждый раз, но они не слушали.

Он действительно казался расстроенным из-за того, что его сосуды гибли, но, опять же, это вполне логично, если после их смерти ему приходилось возвращаться в реликварий.

– Ты не можешь винить нас в этом, – заметила я.

Удостоверившись в том, что могу держать равновесие, я заковыляла к ближайшей конюшне. Если бы Восставший задал вопрос, я бы сделала вид, что выбрала ее наугад, но на самом деле предпочла ее, потому что она не напоминала о моей деревне.

– Ты только и делаешь, что обзываешься и разглагольствуешь об убийстве монахинь.

– Да что ты, неужели это все, чем я занимаюсь? – прошипел Восставший. А затем исчез из моего сознания с каким-то сердитым грохотом, словно покинул комнату, хлопнув за собой дверью.

Я пожала плечами. Погибель послушно шел следом, низко опустив голову и, казалось, задремав под размеренный цокот собственных копыт. Засов разбух от дождя и сдвинулся с места со скрипом, а дверь распахнулась с треском, только когда я несколько раз пнула ее ногой. Внутри царил полумрак и витал затхлый запах мышей и лошадей.

Сначала я сняла с Погибели сбрую, пошатываясь под тяжестью седла, и оставила коня внутри. Затем набрала воды из колодца, наполнила корыто в стойле и насухо протерла коня пучками соломы. Обнаружив на чердаке сено, я проверила, не заплесневело ли оно, прежде чем сбросить его вниз. Работая, ощутила, как Восставший медленно прокрадывается обратно в мое сознание.

– Ты обращаешься с животным лучше, чем с собой, – кисло прокомментировал он, наблюдая, как Погибель зарывается мордой в кучу сена.

– Он – хороший конь. Вез меня весь день. Он не заслуживает страданий из-за того, о чем я его прошу.

– А ты когда-нибудь задумывалась о том, что твое тело тоже тебя носит?

Я не знала, что на это ответить. Пока стояла и наблюдала за Погибелью, свет, пробивающийся сквозь щели в стенах, скользнул вверх и исчез, погружая конюшню во тьму. Должно быть, солнце опустилось ниже уровня крыш снаружи.

– Не спи тут, – неожиданно сказал Восставший. – К этому зданию пристроено человеческое жилье, не так ли?

– Думаю, да.

Я видела что-то подобное во дворе, возможно, жилые помещения для конюхов гостиницы. На мой взгляд, в этом не было особого смысла. Поэтому я застыла в раздумьях, глядя на глубокие залежи соломы, сваленные вдоль стены.

Должно быть, он заметил мой взгляд.

– Не смей. Твое жалкое маленькое мясное тело находится на грани разрушения, а всего в нескольких шагах от него есть здание, созданное специально для людей. Давай, шевелись. И принеси вещи священника. Возможно, ты и забыла, что тебе нужно есть, чтобы выжить, но я – нет. Монашка!

Он пихнул меня, от чего я покачнулась. Мой взгляд все еще был прикован к куче соломы.

Зрение, казалось, гасло, но, возможно, так было только потому, что в конюшне стало еще темнее. Обнаружив, что сил спорить нет, я ухватилась за ремни седельных сумок Леандра и потащила их за собой, спотыкаясь, к дверям в каморку для конюхов. По пути едва не споткнулась о порог.

– Разведи огонь, – приказал Восставший, прежде чем я успела рассмотреть обстановку.

Он вновь пихнул меня, толкая вперед сквозь темную комнату, пока я не натолкнулась на каменный выступ, упала и услышала, как что-то грохнулось на пол. Каминная полка, поняла я, когда мои глаза начали привыкать к сумраку, а затем разглядела и то, что свалилось рядом: резное деревянное животное – то, что вырезал конюх перед уходом. Детская игрушка, которую не успели закончить.

Я подняла ее и осторожно поставила обратно на каминную полку. Руки почему-то дрожали.

– Что ты делаешь? Не утруждай себя этим. Зажги огонь. – Теперь в голосе Восставшего звучала настоящая спешка, а не простое нетерпение.

Я подумывала сказать ему, что не замерзну до смерти, не в это время года, и особенно не на юге Ройшала, но разговор, казалось, не стоил усилий. Неохотно я принялась шарить на каминной полке до тех пор, пока не нашла огниво. Присев, набросала в очаг дров из стоящего рядом ведра и взялась за кремень, мои неуклюжие руки высекли несколько слабых искр.

Из Восставшего устремилась сила. Следующая искра вспыхнула ярким пламенем. Огонь лизнул хворост и жадно, с треском принялся за сухую древесину. Теплое сияние озарило помещение, в котором, как оказалось, было не так уж много всего: наполовину починенные уздечки, висящие на гвоздях по стенам, да соломенный тюфяк, заваленный лошадиными попонами.

Стоило огню разгореться, как Восставший расслабился. Мои руки также перестали дрожать. Я уставилась на них с подозрением.

– А теперь съешь что-нибудь, – быстро произнес Восставший. – Ты не ела нормальной пищи все время, пока я был в твоем теле. Монашки иногда заталкивали тебе в глотку какую-то отвратительную кашицу, но вряд ли это считается.

И снова споры казались бессмысленными. Я подтащила сумки Леандра поближе и порылась в них. Листы пергамента, гребень из слоновой кости, запасное белье. И наконец, сверток, в котором лежали буханка хлеба, несколько сморщенных яблок и кружок сыра, залитый воском. Я колебалась, вытряхивая содержимое на пол. Что-то во всем этом мне не нравилось.

– Дым может привести к нам людей, – заключила я наконец; мои мозги работали значительно медленнее, чем обычно.

– Поблизости нет никаких людей. Если это изменится, в чем искренне сомневаюсь, то я разбужу тебя. – На мгновение наступила тишина. – Огонь тебя не беспокоит? – спросил он затем, словно бы раздумывал над этим вопросом некоторое время.

– Нет. – Периодически запах горелой ветчины вызывал у меня тошноту, но Восставшему не нужно было об этом знать. – Меня никто не заставлял лезть в огонь. Я сделала это сама.

Восставший снова замолчал. У меня появилось смутное ощущение, будто что-то в моем ответе его смутило.

– Давай ешь, – скомандовал он.

Я чувствовала, что он внимательно следит за мной, пока откусывала кусочек хлеба и жевала. Чем бы ни была эта буханка, она мало походила на грубый ячменный хлеб, который мы ели в монастыре. Я никогда не пробовала ничего подобного. Хлеб таял во рту, словно масло, а его корочка казалась золотистой в свете огня.

– Еще кусок, – подсказал Восставший.

Так была съедена вся буханка. Как только я глотала, Восставший приказывал мне откусить еще кусочек или пить из Леандрова меха с водой. Он не отступал до тех пор, пока крошки не покрыли мою рясу, а бурдюк не опустел. Затем позволил мне переползти на кровать и рухнуть поверх покрывал. Окруженная запахом лошадей, я почти представила, что снова оказалась в монастыре и сплю в сарае, чтобы не столкнуться с Маргаритой.

Мой полный желудок отяжелел и словно якорь тянул меня ко сну. Я испытывала смутное ощущение, что забыла что-то важное. Реликварий. Мне нужно держать реликварий в пределах досягаемости, на случай… на случай, если Восставший…

На случай, если Восставший что?

Дух что-то говорил, но я не могла собраться с силами, чтобы слушать.

– Спокойной ночи, Восставший, – пробормотала я, надеясь, что хоть теперь он затихнет.

И он умолк. Наконец наступила блаженная тишина. Я уже почти погрузилась в сон, когда услышала его негромкий ответ.

– Спокойной ночи, монашка.

Глава восемь

– Мертвый. Мертвый! Мертвый!

Я резко проснулась от того, что клюв Беды находится прямо над моим лицом, а его серый сердитый глаз свирепо вперился в меня. Пока мозг пытался уловить суть происходящего, ворон перепрыгнул через меня, скользнув по коже хвостом, и выхватил кружок сыра из полуоткрытой сумки Леандра. Он триумфально захлопал крыльями, устремившись прочь, а добыча приглушила его выкрики «Мертвый!».

К тому времени, как Восставший заговорил, я уже откинула попоны и потянулась за своим несуществующим кинжалом.

– Здесь ничего нет – птица почувствовала меня, вот и все. В будущем нам придется быть осторожными в этом вопросе. – Разозленный, он проследил, как Беда улетает в конюшню. – Вместо этого мы всегда можем съесть ворона на завтрак.

Восставшему пришлось довольствоваться парой сморщенных яблок. Я оседлала Погибель и последовала за Бедой снова прежде, чем на горизонте показалось солнце. Сжимала в руках поводья, пробуя перчатки, которые раздобыла по дороге. Они были слишком велики, поэтому пришлось обвязать их бечевкой вокруг запястий.

Человек на дороге упоминал о моих шрамах. По всей вероятности, именно таким образом Круг попытается меня опознать. В остальном я ничем не выделялась; бледная кожа и черные волосы не отличали меня от сотен других девушек в Ройшале. Мне повезло, что в это время года никто не задумывается о том, почему путешественник носит перчатки.

Рясу, впрочем, мне пришлось оставить в деревне. Ее необычный вид сразу же выдавал во мне Серую Сестру. На мне по-прежнему были сорочка, ботинки и чулки, но вместо рясы я нашла в одном из домов льняную тунику и изорванный, погрызенный мышами шерстяной плащ. Среди беженцев, покидающих свои дома, я бы не привлекла внимания. За исключением того, что ехала на боевом коне Круга.

Погибель хорошо отдохнул и теперь, прохладным утром, рвался вскачь. Голова коня покачивалась в такт нетерпеливым шагам, и он, прижав уши, оглядывался вокруг, казалось, интересуясь каждой влажной веткой и паутинкой, покрытой росой. Когда мы спугнули из кустов кролика, он возмущенно фыркнул и взбрыкнул.

Реликварий святой Евгении при этом движении ударился о мои ребра. Я ощупала его края, убедившись, что форма по-прежнему скрыта под одеждой. Уверена, никто не заметит его, пока я не сниму плащ.

– Перестань так делать. Если ты продолжишь трогать реликварий, кто-нибудь это заметит.

Восставший, вероятно, был прав. Убрав руку, ощутила легкое беспокойство. Я начинала прислушиваться к духу, словно к странному попутчику – кому-то, кто разделяет мои цели не только из необходимости. Не следовало ослаблять бдительность.

Прошлой ночью мне повезло, что он не попытался предать меня. Я подозревала, что моя физическая немощь позволила выиграть время. Он не просто так заговорил о последствиях того, что его сосуды заходят слишком далеко, и знал, что я не сдамся без боя – что скорее умру, чем позволю ему овладеть мной. Скорее всего, он не мог позволить себе рисковать моим телом. После того, что случилось с его предыдущими сосудами, у него были причины быть осторожным.

– Монашка, я что-то почувствовал.

Я дернулась, выпрямляясь в седле.

– Что именно? – спросила резко, отгоняя свои мысли в сторону, словно дух шел за мной по пятам, чтобы записать их на бумаге.

– Не уверен, – ответил он после некоторого колебания. – Но что бы это ни было, оно рядом.

Этим утром мы не заметили ни единого признака жизни. Прямо сейчас Погибель вез меня через заброшенное поле, а его копыта с хрустом давили стерню, оставшуюся после уборки зерна. Я придержала его, прислушалась. Напрягая слух, казалось, расслышала слабый перезвон колоколов в отдалении. И кое-что еще – крики воронов.

Беда сделал над нами круг и каркнул один раз, словно бы отвечая. Затем стрелой взмыл над холмом впереди, превратившись в белое пятнышко на фоне облаков.

Почувствовав мое непроизвольное движение, Погибель прибавил шагу. Я натянула поводья, чтобы конь не сорвался в галоп. С трудом удерживая ровный ход, нервно, но медленным шагом он поднялся на холм.

Когда мы достигли вершины, я застыла и вперила взгляд вниз.

Под нами лежала долина, затянутая туманом. Из него в небо вздымались городские башни, их острия отсвечивали красновато-золотым в свете восходящего солнца, а длинные тени расползались по наполовину скрытому нагромождению крепостных стен и крыш внизу. Я силилась понять смысл этой обескураживающей картины. Никогда раньше не видела ни города, ни даже здания больше, чем часовня моего монастыря. Это место могло поглотить монастырь целиком, не заметив его.

По долине разнесся чистый далекий звон колокола. С башен развевались бело-голубые вымпелы.

– Это Бонсант, – бестолково сказал я.

С большой долей вероятности.

Бонсант был столицей Ройшала и славился огромным разводным мостом, что построили над берегами реки Севр в качестве защиты от Мертвых. Единственный способ попасть в город – это пересечь его.

– Это ничто по сравнению с городами, что стояли в то время, когда меня еще не пленили, – презрительно откликнулся Восставший. – Взгляни, его даже строили из камней более старых зданий.

Я приподнялась в стременах, чтобы рассмотреть получше. И действительно, древний серый камень укреплений Бонсанта своим видом походил на многочисленные руины, разбросанные по Лораэлю. Такие развалины находились недалеко от моей старой деревни. Детям запрещали играть там, и на то были веские причины. Большинство руин эпохи королей были заброшены, потому что привлекали слишком много духов. Сохранившийся на камнях отпечаток Старой Магии непреодолимо притягивал их к себе. Я слышала, что в Шантлере ритуалы с благовониями и молитвами проводились ежедневно, чтобы прогнать тени, скапливающиеся на улицах. Вероятно, подобные меры требовались и в Бонсанте.

Со своей точки обзора я слышала карканье воронов ближе, но по-прежнему не могла их увидеть. Видимо, они были внизу в долине, скрытые туманом.

Как только я подумала об этом, ветер переменился. Звук колоколов стал громче, а вместе с ним донеслись крики и звонкий лязг стали о сталь вдали. Туман, похожий на саван, начал рассеиваться, отступая от зеленой долины.

– Я чую сильный запах Старой Магии, – сразу же отозвался Восставший. – Он идет из города. Вот почему я не мог определить, что именно почувствовал раньше. Старая Магия и духи – монашка, здесь сотни духов. Нет, тысячи. Тысячи их, и не только тени…

Он притих, когда туман сдуло прочь, открывая то, что я поначалу приняла еще за один слой дымки, покрывающий долину – серебристый и низко нависший над землей. Я поняла, что смотрю на огромное скопление духов, настолько плотное, что их формы слились воедино, в одну серебристую массу, в бесконечное море. Армия Мертвых.

Их сдерживала тонкая линия солдат, изогнувшаяся в оборонительном полукольце у залива перед рекой. Солдаты сражались за свою жизнь против почти такого же количества своих собственных одержимых. Они терпели безнадежное поражение и в любой момент могли быть побеждены. Позади них вдоль берега раскинулся лагерь мирных жителей. Даже издалека я различала потрепанные палатки и повозки беженцев, покинувших свои дома. Люди пришли в Бонсант в поисках убежища, но их не пускали внутрь.

Гигантский разводной мост был поднят и, видимо, не собирался опускаться.

Подобно одному-единственному отчетливому звону колокола, эхом разнесшемуся по долине, меня поразила мысль: эти люди приговорены к смерти. Божественная Бонсанта была готова пожертвовать ими всеми, чтобы защитить свой город.

Я не стала раздумывать. И направила Погибель в долину, подстегивая его сначала перейти на рысь, а затем и на галоп.

– Монашка, подожди. Ты не обучена – тебе нужно быть осторожнее. Нельзя ехать прямо в бой… Монашка!

Насколько я могла судить, это именно то, что мне и нужно было сделать.

– Если ты направишь меня, я буду тебя слушать. – Железная решимость охватила мое сердце. – Мы будем сражаться так, как ты сражался раньше, до того, как твои сосуды забыли, как тобою владеть.

Молчание длилось так долго, что я начала сомневаться, собирается ли Восставший вообще отвечать. Долина приближалась; темп Погибели выровнялся.

– Нам нужно оружие, – решительно произнес он. – Туда.

На нашем пути лежало тело мертвого солдата, рядом из земли торчал меч. Я схватилась за рукоять на скаку и выдернула клинок, разбрызгивая грязь. Мимо проносились деревья, солнечные блики и тени. Затем мы ворвались в хаос битвы.

Первая линия духов разбилась о Погибель, словно волны о скалу. Я знала, что боевые кони Круга подкованы освященной сталью, но не была готова к той храбрости, с которой он ринулся в сражение, отфыркиваясь и сокрушая духов своими копытами. Скверна не вредила животным так, как людям, и этот конь был обучен терпеть жгучий холод от прикосновений Мертвых.

– Сначала мы освободим обращенных, – быстро пояснил Восставший. – Если солдаты были одержимы не слишком долго, некоторые из них могут оказаться еще достаточно сильными, чтобы сражаться.

Навстречу нам двигался Изможденный – скорее по случайности, чем намеренно, как я подозревала. С Восставшим, направляющим мою руку, я разрубила его и заметила, насколько шокированное выражение появилось на его лице, прежде чем тот рассеялся. Погибель несся вперед. Я сразила еще несколько духов, прежде чем нашла в себе силы задать вопрос.

– Ты можешь справиться с таким количеством за один раз?

– Нам придется сделать два подхода. – Последовала недолгая задумчивая пауза. – Подъезжай к ним с востока. Большинство духов еще не адаптировались к человеческим чувствам, и если солнце будет позади тебя, ты застанешь их врасплох.

Пока Погибель прокладывал нам путь, я орудовала мечом. Чувствовала, как Восставший упивается всем: ветром, бьющим мне в лицо, бликами солнца на клинке, движением мускулов под одеждой. Его сила растекалась по моим венам подобно неудержимой боевой ярости. Никогда раньше я не ощущала себя настолько живой; словно бы заново впервые испытывала все чувства и поняла, как случилось, что одна из сосудов Восставшего сражалась до тех пор, пока сердце не разорвалось. Я могла биться так несколько дней без остановки; часть меня хотела, чтобы это ощущение не закончилось никогда.

Сквозь пелену возбуждения я заметила, что духи вокруг меня относятся ко Второму и Третьему Порядку, в их рядах преобладал тип, которого я никогда не видела раньше – светящиеся и нечеткие, с переменчивыми темными пятнами, подобными комкам шлака на раскаленном металле.

– Оскверненные призраки, – уточнил Восставший.

Как и следовало из их названия, Оскверненные призраки являлись духами Третьего Порядка тех, кто умер от скверны; в прошлом редкие в Лораэле, а теперь свидетельствующие о количестве тел, брошенных в деревнях Ройшала.

Вскоре мы достигли достаточной высоты, чтобы рассмотреть солдат впереди. Их строй распался на рваную линию. Некоторые уже потеряли свои шлемы, и под пятнами грязи и крови на их лицах проступал ужас. Обращенные, с которыми они сражались, были их же друзьями, которых приходилось убивать, чтобы остановить.

По подсказке Восставшего я отпустила поводья и вытянула руку. Сила вырвалась из меня, и ближайшие солдаты полегли волной, а из их тел хлынули изгнанные духи. На мгновение их бывшие противники замерли в оцепенении, а затем с победным ревом бросились на духов.

Я развернула Погибель прочь. Когда мы прорубили путь к другому концу линии, раздался крик: «Веспера!». И снова, громче, торжествуя. К ним присоединились другие солдаты.

– Веспера! – Это был ликующий клич, рев отчаянной надежды.

Сражение требовало внимания, но мне стало интересно.

– Что это значит? – спросила я, наблюдая, как от удара моего меча рассеивается Изможденный.

– Исковерканное древнее Vespere – «вечерня» или «вечерняя звезда». Так вы, недалекие людишки, называете жрицу, владеющую реликвией Пятого Порядка, – лаконично объяснил Восставший, поглощенный своими мыслями. Я ощущала, как он перемещается в моем теле с места на место, изгоняя скверну, оставшуюся от десятков скользящих ударов. – Слева – берегись!

Я рубила духа за духом безо всяких усилий. На какое-то странное мгновение показалось, что я наблюдаю за собой издалека – одинокая фигура в плаще, пробивающаяся сквозь океан Мертвых. Клич «Веспера!» сотрясал землю, словно гром. Я чувствовала его каждой косточкой.

После окончания битвы мне, возможно, придется встретиться с этими людьми лицом к лицу, может быть, даже поговорить с ними. Эта мысль повергла меня в ужас. Спасение людей не было проблемой – я не способна справиться с тем, что последует потом. Если бы получилось найти способ ускользнуть незамеченной…

– Монашка!

Предупреждение Восставшего прозвучало слишком поздно. Впереди нас один из одержимых солдат развернулся и прицелился из арбалета. Я смотрела, как спускается тетива и как вращается в воздухе выпущенный болт.

Восставший в отчаянии попытался перехватить контроль. Мой разум опустел. Не думая и даже не понимая, что делаю, я позволила ему сделать это. Рука взметнулась вверх с нечеловеческой скоростью и поймала болт всего в волоске от моей груди. Свист ее все еще гудел в ушах.

В те бесконечные секунды, что последовали за этим, моя рука словно не принадлежала мне. Она все еще ощущалась, но не я держала кисть на весу или ловила стрелу. Удар сердца, еще один. Внутри бушевало противостояние. Затем Восставший резко отпустил меня, почти с отвращением, словно отбросил помойную тряпку.

– Будь внимательнее, – бросил он. – Не забывай, что тебя могут ранить.

Пульс бился в ушах. Я отбросила болт в сторону, его острие было красным от крови – оно все же вспороло перчатку и кожу под ней. Не обращая внимания на жжение, я простерла руку вперед. Немыслимо было думать о том, что произошло. Вместо этого я сосредоточилась на силе Восставшего, рвущейся из меня, пока изгоняла духов из оставшихся обращенных.

Солдаты падали, пока я проезжала мимо, один за другим, вслед за взмахом моей вытянутой руки. Оглянувшись еще раз, я увидела, что некоторым мужчинам, упавшим во время моего первого захода, уже помогают подняться на ноги, и их ведет в строй рыцарь на коне.

Он был единственным одетым в пластинчатые доспехи. Остальные – обычные солдаты, облаченные в кольчугу и кожу, как те, что напали на мой монастырь. Их броню, вероятно, освятили, но она не давала такой же защиты, как цельная пластина. Также не было замечено ни одного священнослужителя. Во всех описаниях битв, что я читала, на поле боя всегда присутствовали священники, помогавшие солдатам молитвами, благовониями и силой своих реликвий. Я могла лишь предполагать, что Божественная придерживала их, потому что не хотела рисковать безопасностью города, опуская мост.

Помрачнев, я разрубила Увядшего, Лихорадочного и дрожащего Замерзшего, чьи глаза были скрыты под завесой сосулек, свисавших с бровей.

– Монашка, духов слишком много. Так мы их не победим.

Восставший был прав. Даже скача вперед и назад перед строем, уничтожая духов одного за другим, я едва могла сократить их число настолько, чтобы солдатам удалось удерживать позиции. И столкнулась с другой проблемой: духи заметили меня и начали избегать, ускользая, прежде чем мой меч мог их настичь. Вокруг Погибели, словно глаз бури, разверзалось пустое пространство.

– Где их предводитель? – спросила я сквозь стиснутые зубы, вспоминая Яростного в Наймсе.

– В городе. Все перемешано с запахом Старой Магии, но что бы там ни происходило, мы не сможем достать его отсюда. Монашка, ты должна использовать всю мою силу.

Я крепче вцепилась в поводья. Не говоря ни слова, развернула Погибель и направила его прочь от людей, подальше от строя. Духи расступались перед нами, в страхе отступая назад, когда Погибель перешел на бешеный галоп. Дорога впереди расчистилась.

– Как далеко нам нужно оказаться от солдат? И от Бонсанта?

Восставший погрузился в тишину. Я чувствовала, как он просчитывает свой ответ, пытаясь утаить внезапно вспыхнувший голод.

– Дальше, – потребовал он наконец. – К тем руинам.

Впереди возвышался каменный уступ. Он выглядел как часть древней стены, остаток развалин, разобранных давным-давно для того, чтобы построить Бонсант. Я наклонилась вперед в седле, сосредоточившись на увеличивающихся очертаниях выступа, в то время как ветер трепал мой плащ и рвал волосы. Капюшон отбросило с головы, но я ничего не могла с этим поделать. Мы достигли руин и пронеслись мимо. Я подбадривала Погибель, уговаривая его не останавливаться.

Сила Восставшего всколыхнулась от негодования.

– Мы отъехали достаточно! – прошипел он. – Высвободи меня!

Плохо скрываемый голод в его голосе убедил меня в обратном. Я была права, не доверяя ему. Пока копыта Погибели вспарывали землю, оставляя руины позади, сила Восставшего взвилась в моей груди, подобно беззвучному крику. Глаз кольнуло резкое жжение – это лопнул кровеносный сосуд. Духи продолжали отступать перед нами, теперь уже быстрее, освобождая все увеличивающееся пространство впереди. Мы почти достигли дальнего края долины. Холмы становились все ближе и ближе.

Я задыхалась. Зрение начало меркнуть; холмы, казалось, отступали, уплывая вдаль. Я поняла, что вот-вот потеряю сознание.

– Сейчас!

Восставший откликнулся. Вокруг меня развернулась, расправляясь, пара огромных призрачных крыльев. Зрение затуманил серебристый свет, а по коже заплясали призрачные языки пламени. Яркие, холодные сущности сотен духов вспыхнули в моих чувствах подобно звездам, оживающим на ночном небе, а затем все исчезли в один миг, поглощенные пламенем.

Долина заклубилась туманом рассеивающихся духов. Я почти чувствовала его запах, медный привкус в воздухе, пока не ощутила на губах влагу и не поняла, что это моя собственная кровь, хлынувшая из носа.

Это наблюдение показалось несущественным. Духов было недостаточно. Если уж на то пошло, они только усилили голод. Мы все еще скакали к холмам, поэтому я развернула Погибель по широкой дуге назад, к остаткам войск.

Жеребец подо мной дрожал. Его уши были прижаты к голове, а глаза бешено выкатились. Часть меня хотела положить руку ему на шею, успокаивая, но она же и не осмелилась этого сделать. Я знала, что стоит мне прикоснуться к коню, и я сожгу его жизнь. Потребовалась вся сила воли, чтобы отогнать пламя, лижущее его копыта и жадно пробующее его силу на вкус.

Духов осталось меньше, чем я предполагала: по крайней мере четверть армии уже сгорела, половина оставшихся или около того отступали к деревьям призрачными потоками. Я врубилась в серебристую толпу, прежде чем они успели достичь леса, и ощутила, как их искры вспыхивают и гаснут, словно мотыльки в пламени. Я неслась сквозь их ряды, испепеляя всех на своем пути. Серебряный огонь струился за мной подобно плащу, оставляя позади широкую полосу дымящейся земли.

Ничто не могло остановить меня. Оказалась уничтожена треть армии, затем половина – остальные разлетелись, ища спасения, во всех направлениях. Настало время обуздать силу Восставшего. Но эта мысль казалась далекой, слабой по сравнению с тем ужасным голодом, что охватил мое тело и становился все сильнее. Он впился словно нож в мое нутро, словно рука, обхватившая горло и не дающая вздохнуть.

Духов недостаточно. Мне нужно было нечто большее, чем холодные, скудные останки Мертвых. Я чувствовала, как яркие живые души солдат и беженцев становятся все ближе и ближе, и не могла отвести взгляд.

Вскоре я оказалась достаточно близко, чтобы разглядеть лица солдат. В их глазах отражался серебряный свет, когда они удивленно смотрели на меня. Они уже опустили мечи. Думали, что больше не нуждаются в них.

Ближе… ближе…

В последнюю секунду я натянула поводья Погибели и сжала коленями его бока. Острие пламени пронеслось мимо солдат, трава у их ног побурела и пожухла. Копыта коня простучали мимо, унося меня прочь.

Корчась в муках, Восставший испустил пронзительный вопль – а может, это кричала я. Не могу сказать. Реликварий раскалился под одеждой, сначала зудящим, затем жгучим огнем. Я вцепилась в него сквозь ткань.

– Хватит, – выдохнула я. – Восставший, довольно!

Сначала я подумала, что он будет сопротивляться. И он мог. Если бы попытался, у меня могло не остаться сил на то, чтобы сразиться с ним. Минуло ужасное мгновение, а затем его сила покинула мое тело, оставив его задыхающимся и пустым, словно из меня вырвали что-то очень важное.

Погибель замедлил шаг и понурил голову. Я выронила меч и согнулась в седле, прижавшись лицом к горячей, влажной от пота конской гриве. Его бока вздымались, словно мехи. Вокруг нас, насколько хватало глаз, простиралась мертвая трава.

Не знаю, сколько сидела там. Плащ стало согревать солнце. Во рту ощущался вкус крови. Я слышала крики солдат, преследовавших немногих оставшихся духов в долине, то близко, то далеко, и вспомнила, что нужно натянуть капюшон обратно, чтобы скрыть лицо. Чтобы не думать ни о чем другом, я сконцентрировалась на запахах лошади, горячей кожи и зеленой вони взрыхленного дерна с поля боя. Восставший ничего не говорил. Он отступил куда-то вглубь меня, достаточно далеко, чтобы его присутствие больше не ощущалось.

На меня упала тень. Слишком поздно я услышала звяканье поводьев другой лошади.

– Госпожа Веспера, – произнес мужской хрипловатый голос.

Я застыла. Может быть, если проигнорирую его, он уйдет.

– Госпожа? Вы ранены?

Попытаться стоило. Я неохотно подняла голову. Выглянув из тени капюшона, увидела того же рыцаря, который вел солдат в бой. Пока я смотрела, он поднял забрызганное грязью забрало тыльной стороной перчатки, открыв загорелое, измученное лицо. Под глазами были заметны мешки, но взгляд казался добрым – чересчур добрым.

Хотелось, чтобы он перестал смотреть на меня так. Это заставило меня почувствовать себя так, словно с меня содрали кожу и прокололи булавками, как один из анатомических образцов сестры Айрис.

– Нет, – произнесла я хрипло и неразборчиво.

По округе прокатился ропот.

– Видишь, – уверенно объявил детский голос. – Это Артемизия Наймская. Говорила же. Она – святая.

Я вздрогнула. Выдержав неловкую паузу, подняла голову выше, увеличивая поле зрения из-под потрепанной бахромы капюшона.

И тут же пожалела, что не сделала этого раньше. Меня окружила толпа: солдаты стояли ближе, беженцы – во внешнем круге. Их были сотни – пыльных и потрепанных в свете полуденного солнца, и все взирали широко распахнутыми глазами.

Увидев, что я смотрю, несколько человек быстро осенили себя знамением. Остальные присоединились к ним, и по толпе прошло движение: руки касались лба в знаке окулуса, сопровождая это тихим и благоговейным шепотом. Одна пожилая женщина расплакалась.

Я не знала, что делать. Конечно, было привычно, что люди рядом со мной начинают плакать, но обычно это происходило по другим причинам. Эти люди… Я чуть не убила их всех. Никто из них даже не подозревал, как близко они были к смерти, а не к спасению. А если бы узнали, то уже разбегались бы в разные стороны.

Почему они все так уставились? Даже ребенок, поднятый на руки матерью, смотрел на меня. Я сомневалась, что кто-то сможет разглядеть мое лицо под капюшоном, но это знание не помогало. Все равно хотелось сбежать.

Я пребывала в раздумьях, удастся ли вытащить Восставшего оттуда, где он прячется, и использовать его силу для самосожжения, подобно святым древности, когда рыцарь снова произнес «Госпожа», и я поняла, что он протягивает мех с водой. У меня был свой собственный, любезно предоставленный Леандром, но я забыла им воспользоваться. Неожиданно в горле так пересохло, что я приняла мех из его рук и стала пить тепловатую воду жадными глотками, ненадолго забыв о толпе.

– Я капитан Энгерранд, – мягко сказал мужчина. – Госпожа, вы уже не в первый раз спасаете моих людей. Я слышал, что вы сделали для солдат в Наймсе.

Я вытерла рот рукавом.

– Они выжили?

– Все, кроме четырех. И сегодня, до вашего появления, мы уже почти утратили надежду…

Он резко замолчал, взгляд остановился на моем рукаве: там осталось пятно крови, после того как я вытерла рот.

– Ничего страшного, – прохрипела я, возвращая бурдюк. – У меня пошла кровь из носа.

От этого движения мой плащ сдвинулся. Свет скользнул под капюшон, и глаза капитана Энгерранда расширились от удивления.

– Вы молоды, – отметил он, усаживаясь поудобнее. – Не старше моих дочерей.

В этот момент со стороны реки послышался шум. Гигантский разводной мост через Севр опускался. На другой его стороне уже собрались всадники, чтобы пересечь его: рыцари в сияющих на солнце доспехах и горстка облаченных в рясы священнослужителей. Они были так далеко, что казались игрушечными.

Когда мост коснулся берега и процессия ступила на него, одна фигура отделилась от остальных и поскакала вперед, галопом, прямиком к нам. Я не узнала его, пока он не подскакал ближе, и солнце не осветило ярко его золотистые волосы.

– Эта девушка украла реликвию святой Евгении, – произнес он ясным, уверенным голосом. – Она в опасности, может стать одержимой. Именем Ее Святейшества Божественной приказываю задержать ее.

Глава девять

Наступившая тишина была настолько пронзительной, что я могла расслышать отдаленное хлопанье вымпелов над Бонсантом. Казалось, все затаили дыхание.

– Восставший, – прошептала я, настолько тихо, чтобы капитан Энгерранд не смог услышать. Он не ответил.

Солдаты обменялись взглядами. Они выглядели потрепанными и грязными по сравнению с полированным великолепием рыцарей на мосту. Позади них по толпе пронесся недовольный ропот. Я бросила на Энгерранда настороженный взгляд из-под капюшона и увидела, что он наблюдает за мной со сложным выражением лица – смирением, недовольством и решимостью. Он выглядел так, словно готовился принять решение, о котором пожалеет.

– Сэр, – взмолился один из солдат.

Энгерранд вздохнул. Он повернулся к своим людям и кивнул. Казалось, все произошло одновременно. Солдаты зашевелились. Я напряглась. В этот же самый момент старуха рухнула, причитая. Один солдат тут же развернулся, чтобы ей помочь, подставив подножку второму, который нерешительно тянулся к моему стремени, рассчитывая, похоже, промахнуться. Вопль спугнул лошадь Энгерранда, и она боком налетела на своего соседа. Лишь я оказалась достаточно близко, чтобы понять, что причиной стал не испуг животного: Энгерранд ткнул ее каблуком в бок.

Результаты оказались впечатляющими. Внезапно раздался рев и ржание лошадей. Ребенок стал красным, как свекла, и начал вопить. Маленькая девочка, что назвала меня Артемизией Наймской, с восторгом оглядела все это безобразие, сжала ручки в кулачки и восторженно закричала.

Молодой солдат, приблизившийся ко мне в этом хаосе, пригнулся, чтобы увернуться от гнилой репы, просвистевшей в воздухе. Он пылко осенил себя знамением.

– Беги, Госпожа, – сказал он и хлестнул Погибель по боку.

Конь рванул с сместа. Ошеломленная, я поймала его поводья и положила руку на шею в знак молчаливого извинения. Тяжелым галопом, сопровождая каждый шаг затрудненным, фыркающим дыханием, он понес меня прочь. И горожане, и солдаты расступались передо мной и осеняли себя знамением. Некоторые протягивали руки, чтобы провести пальцами по моим ботинкам или боку Погибели, словно паломники, касающиеся святыни, в поисках благословения.

Я не верила в успех побега. Погибель был измотан; на этот раз он не смог бы обогнать преследователей. Но тут я услышала пронзительный крик «Крошки!» и оглянулась через плечо. Беда вернулся и мстительно пикировал на толпу. Я с недоумением увидела, что беспорядок охватили весь лагерь, в том числе и процессию, пытающуюся покинуть мост. Лошади в попонах толпились, слишком плотно окруженные толпой, чтобы пуститься в погоню. Люди сомкнулись даже вокруг Леандра, зажав его в море тел.

Я отвернулась, склонившись над холкой Погибели. Мимо мелькало все больше лиц. Протянутые руки окружали меня, крики били по ушам. И затем я вдруг вырвалась из плотного шума, вони и давки толпы, а передо мной, словно гобелен, развернулся простор долины.

С одной стороны раскинулось поле битвы: некогда зеленые луга превратились в бурую пустошь после удара Восставшего. С другой стороны сверкала река, она была подобна листу кованой стали и извивалась по направлению к лесу. Впереди маячили тени деревьев.

По мере того, как шум толпы стихал, а холмы приближались с каждой секундой, покачиваясь вверх-вниз, трудно было не думать, что я бегу в неправильном направлении. Того, что сделала сегодня, хватит ненадолго – эти люди все еще нуждались в моей помощи. Мне нужно попасть в Бонсант. Я должна найти способ, даже если бы все силы Круга в Ройшале вознамерились схватить меня.

– Восставший, ты нужен мне.

Тишина.

Его молчание неожиданно задевало. Хоть я и не доверяла ему, но уже привыкла полагаться на его советы. В течение короткого, ужасного мгновения я не знала, что делать.

Но тут же отбросила неуверенность. Нужно добраться до леса. Затем решить, что делать дальше, с его помощью или без нее. У меня нет выбора; я не могу долго ехать верхом на Погибели с такой скоростью, если не хочу загнать его насмерть.

Передо мной вырастали холмы. Тени ветвей тянулись за моим плащом, обдавая влажным, прохладным дыханием леса. Грохот копыт Погибели приглушился до мягкого барабанного перестука по листьям.

И тут позади меня раздался крик.

Я рискнула оглянуться, уже зная, что увижу. Леандр. Он вырвался из толпы и галопом мчался за мной. Беглого взгляда хватило, чтобы встретиться взором с пылающими яростным огнем зелеными глазами.

В нескольких шагах позади громыхал капитан Энгерранд, его жеребец пошатывался, а на черных боках выступила белесая пена.

Конь Леандра был свеж и быстро нагонял меня. Пока я силилась придумать хоть что-нибудь, услышала глухой стук и, ощутив на миг тошнотворную невесомость, оказалась выброшенной из седла. Должно быть, Погибель запнулся о корень, пронеслось в голове, когда мир перевернулся с ног на голову. Я увидела мелькнувшее небо, а затем упала на землю.

Удар вышиб из легких весь воздух. Не в силах остановить движение, я кувырком полетела вниз по склону, запутавшись в зарослях. Опавшие листья забивались в рот, душили, путались в волосах, впивались своими колючими краями в рукава, воротник и чулки.

Наконец я сумела затормозить у подножия, продолжая потихоньку сползать вниз и оцепенев от шока. Вдалеке послышались крики. Кровь ревела в ушах. Я протянула руку в поисках опоры, но ладонь встретила лишь воздух.

Смахнув грязь с лица, я поняла, что шум в ушах не был отзвуком моей собственной крови. Я находилась на краю склона, отвесно обрывающегося буквально в паре шагов. А внизу ревел Серв. Течение реки бушевало, выбрасывая брызги на острые камни, торчавшие словно зубы из пенящейся воды.

На мгновение все остальное перестало существовать. Белые брызги и зазубренные, сверкающие скалы, казалось, увеличивались в размерах, заполняя все поле зрения, подобно зияющей пасти чудовища. Даже на такой высоте мелкие капельки воды оседали на моем лице. Я ощутила, что медленно соскальзываю с края. И тут же отшатнулась назад, скребя ногтями по земле и цепляясь за что ни попадя. Хватаясь за траву, вырывая ее охапками, в отчаянной попытке вскарабкаться, я сумела добрать до неглубокой ямы под вывороченными корнями одного из деревьев, где и повалилась на бок, задыхаясь. И тут раздался голос.

– Я нашел ее лошадь, Ваша Светлость.

Это был Энгерранд.

– Это моя лошадь, – холодно заявил Леандр, повысив голос, чтобы его было слышно за шумом речных порогов. – Она украла ее у меня.

Каждый мой мускул напрягся. Надеясь, что Севр заглушит тихий шелест моих движений, я аккуратно зарылась поглубже в листву.

– Ваша Светлость?

– Неважно. Куда делась беглянка? Она должна быть поблизости. Девчонка не могла убежать далеко.

Последовала пауза. Я повернула голову, чтобы взглянуть сквозь листву, и различила их двоих на тропе над склоном. Капитан Энгерранд держал поводья Погибели. Я предположила, что он и Леандр продолжили преследовать жеребца, прежде чем обнаружили, что тот без наездника, и повернули назад, чтобы разыскать меня. Энгерранд разглядывал крутой склон, где мое неконтролируемое падение прочертило заметную дорожку к краю обрыва.

Леандр проследил за его взглядом, и кровь отхлынула от его лица. Какое-то мгновение он выглядел потрясенным. Я уж было решила, что священник затеял представление исключительно для Энгерранда, но тот на своего спутника не смотрел – и когда капитан обернулся, Леандр с трудом вернул контроль над выражением лица; прежде чем разгладиться до обычной благочестивой маски, черты его на миг отобразили настоящий ужас.

– Мы потеряли ее, – мрачно заключил Энгерранд. – Бьюсь об заклад, что она ударилась головой, когда упала с лошади, и лишилась чувств. Такое случается. В прошлом году мы потеряли бойца таким же образом. Понять, насколько близко река находится к тропе, нелегко.

Пока Энгерранд говорил, рука Леандра судорожно сжалась. Рефлекторно он потянулся за своим кольцом с ониксом. Затем в волоске от реликвии его пальцы остановились.

Я затаила дыхание, ожидая, что он сделает. Только сейчас заметила, что клирик выглядит еще хуже, чем вчера: вместо обычных теней под глазами появились настоящие синяки, сравнимые с темной полосой скверны на скуле. Скорее всего, он вырвался из толпы с помощью своей реликвии, для чего пришлось использовать ее на десятках людей и истратить порядочно сил.

Пауза затянулась. Наконец Леандр опустил руку. У него было мало оснований подозревать Энгерранда во лжи. Следы говорили сами за себя. Следы, что остались от моего карабканья обратно по склону, смешались с первоначальными, и вряд ли Леандр смог бы их различить.

Удивительно, но рыцарь не смотрел на реликвию. Казалось, он даже не заметил внутренней борьбы священника.

– Она сорвалась с обрыва, – повторил капитан непреклонно.

– Тогда пусть твои люди прочешут реку, – бросил Леандр.

Энгерранд колебался.

– Ваша Светлость, знает ли она, как освободить Восставшего?

– Конечно, нет. Она не обучена.

– Говорят, что даже духи Пятого Порядка ослабевают у Севра. Я знаю об этом не так много, как вы, Ваша Светлость. Но если она упала со все еще призванным Восставшим…

Ему не нужно было заканчивать. Пенящаяся вода и зазубренные скалы погубили бы даже сильного пловца. У того, кто разделяет слабость духов к проточной воде, не оставалось никаких шансов.

Глаза Леандра снова устремились к реке. Одно долгое мгновение клирик смотрел на пороги. Через несколько секунд он побледнел.

– Ваша Светлость?

– Обыскать берега, – скомандовал он, приходя в себя. – Так далеко на юг, как это будет необходимо. Не останавливайтесь, пока не найдете… – Его лицо было белым, а глаза суровыми. – Пока вы не найдете ее, – закончил он и направил своего жеребца прочь.

Капитан Энгерранд задержался еще на мгновение, изучая следы, что я оставила в листьях. В его обветренных чертах, казалось, проступило что-то новое. Я гадала, чем он рискует, помогая мне, – своей семьей, дочерьми, о которых он упомянул на поле боя.

Капитан поднял голову, и его взгляд скользнул по моему укрытию. Затем он развернул своего коня, чтобы последовать за священником, увлекая за собой Погибель и отдавая приказы своим людям.

Я лежала неподвижно до темноты. По крайней мере, до того, как на лес опустился сумрак, что для человека со Зрением едва ли имеет значение. По мере того, как подступающая ночь окрашивала пейзаж оттенками синего и пурпурного, появлялись виспы, и теперь сотни их сверкали меж деревьев, отбрасывая призрачное серебристое сияние на холмы, освещая мой путь.

Я не позволяла своему взгляду задерживаться, пока пробиралась мимо. По своему опыту знала, что не смогу обнаружить никаких следов детей, душами которых когда-то были виспы. Даже вблизи духи напоминали лишь туманные сферы света, парящие в нескольких сантиметрах над землей.

Никто никогда не привязывал виспов к реликвиям. Согласно монастырской легенде, святой Беатрис пришлось голодать несколько недель, чтобы ее тело стало достаточно слабым и ею могла овладеть тень, но даже тогда та едва заметно дрожала в женском сознании, бессильная ее подчинить. Единственными историями о виспах были такие, где выживали путешественники со Зрением, заблудившиеся в дикой местности; они следовали за светом этих духов, что плыли впереди них, направляя в безопасное место. Я никогда не видела ничего подобного, но надеялась, что рассказы правдивы.

За окраиной моей старой деревни был участок, где детей хоронили в безымянных могилах. В такой деревеньке, далеко от маршрутов монастырских труповозок, только те, кто мог себе это позволить, отправляли умерших детей в монастыри, чтобы освятить их тела. Виспы не могли причинить никому вреда, рассуждали они, а одолжить лошадь стоило денег. И на эти расходы пришлось бы пойти большинству семей, чтобы вовремя доставить тело в монастырь. Трата лишней монеты могла означать, что второму ребенку придется голодать.

По ночам, подглядывая через щели в стенах сарая, я могла разглядеть тот участок и свет виспов, парящих над детскими могилами. К тому времени моя семья уже несколько месяцев держала меня в сарае. Я понятия не имела, что это за призраки и что означает их присутствие, но излучаемый ими свет все равно успокаивал. Почему-то они всегда ощущались родственными душами, подающими мне знаки через темноту.

Наконец я достигла опушки леса. Должно быть, слишком углубилась в свои мысли, потому что чуть не наткнулась на группу людей, слишком поздно услышав громкий треск от их шагов в подлеске. Я отступила как раз вовремя, чтобы остаться незамеченной, и спряталась за кустом, точно испуганный зверь.

– Так она и упала в реку и утонула, ага! Говорю вам, капитан мог бы и подмигнуть.

– Сомневаюсь, что старина умеет подмигивать, – ответил другой голос с явной гордостью.

– А вы видели тот серебряный огонь? – спросил третий, тоже мужчина. – Я никогда не видел ничего подобного. Никто не видел. Настоящую Весперу – вы вообще думали, что когда-нибудь увидите ее?

– Не Весперу, – поправил тихий голос. – Святую.

После этого заявления все погрузились в благоговейное молчание. Зашуршала ткань, раздался топот.

Я присмотрелась внимательнее сквозь листву и тут же пожалела, что не сделала этого раньше. На краю леса отдыхала группа молодых солдат. Свет костра отражался от их кольчуг.

Можно попросить их о помощи. Судя по разговорам, я могла им доверять. Но как только они закончили беседу и развернулись, чтобы уйти, а я попыталась подняться из-за куста, то обнаружила, что не могу сдвинуться с места. Я попробовала еще раз, но безрезультатно. Одна только мысль о том, чтобы подойти к ним, обездвижила меня. Разговор с группой незнакомых людей и в лучшие времена представлял для меня проблему. Мысль сделать это сейчас, после всего, что они наговорили, вызвала у меня лишь желание развернуться и броситься в реку.

Я смотрела, как они уходят; их силуэты выделялись на фоне моря мерцающих костров. Неподалеку, на стенах палаток и фургонов, окрашенных в красный цвет в переменчивом свете, плясали прыгающие тени. Ветер доносил смех и запах дыма. Я выбралась из леса в другом месте, не там, где вошла в него, следуя вдоль Севра, чтобы не заблудиться. Оказалось, что я наткнулась на дальнюю часть лагеря беженцев.

Вблизи он выглядел значительно больше, чем издалека. Должно быть, вдоль реки расположились тысячи людей. Внезапно я ощутила благодарность за то, что осталась незамеченной. Никто в Ройшале, кроме Леандра и капитана Энгерранда, не видел моего лица достаточно близко, чтобы узнать. Капюшон свалился во время битвы, но потом меня окутало призрачное пламя Восставшего, так что сомневаюсь, что солдатам удалось хорошо меня рассмотреть.

Будет лучше, если я останусь мертвой, телом, плывущим по течению Севра. Возможно, Круг не будет полностью убежден в моей гибели, но, по крайней мере, они потратят какое-то время на мои поиски в ложном направлении. Тем временем у меня появился шанс бесследно раствориться среди беженцев.

Спотыкаясь, я направилась к кострам, поплотнее кутаясь в плащ. И пока пробиралась по темному полю, одна перед огромной сверкающей людской массой, как никогда осознавала, что в моей голове по-прежнему царит тишина. Если бы у меня была освященная сталь, я попробовала бы применить ее, чтобы вытащить Восставшего. А пока пробормотала несколько молитв, пока ждала захода солнца, но, к сожалению, слова не произвели никакого эффекта – ни дымящихся рубцов, ни гноящихся нарывов.

Когда я вошла в лагерь, мое чувство направления оказалось сбитым ослепительным светом костров. Звуки и запахи накатили волнами, захватывая все чувства. Запах помоев тошнотворно сливался со жгучим ароматом жарящегося мяса; дезориентирующие взрывы смеха внезапно раздавались вокруг меня. Я отвернулась от людей, собравшихся вокруг костров, и стала искать место потемнее, где можно примоститься и поспать. Шагала неверно, петляя, словно пьяная. Отстраненно размышляла, стоит ли пытаться найти что-нибудь поесть. Иногда забывалась.

«Ты когда-нибудь задумывалась о том, что тебя носит твое тело?»

Кто-то сказал мне это недавно. Матушка Кэтрин? Нет – это был Восставший.

Раздался громкий возглас, и я инстинктивно отпрянула в сторону, прижавшись к борту телеги. Когда прильнула щекой к шершавому дереву, отступая от шквала звуков, одобрительные возгласы раздались снова. Это было мое имя. Они прославляли мое имя.

Мне не хотелось шевелиться. Но в конце концов одобрительные возгласы стихли, и у меня возникло тревожное чувство, что за мной наблюдают. С неохотой я подняла голову. Сквозь щели бортов на меня восторженно смотрели двое чумазых детей. После минутного раздумья один из них отломил кусок хлеба и протянул его вниз так, словно я была пугливым зверьком, которого нужно было выманить из тени.

– Ты одна? – спросил кто-то еще.

Я не заметила женщину, что стояла рядом с тележкой, лицо ее выражало озабоченность. Она выглядела так, словно наблюдала за мной уже какое-то время. Она потянулась к моему плечу, и я вздрогнула. Медленно она опустила руку.

– Не волнуйся, все в порядке. Ищешь, где можно поспать?

Она говорила тем же мягким тоном, что и капитан Энгерранд. Именно так сестры и разговаривали со мной, когда я только прибыла в монастырь голодным, безголосым ребенком с обожженными руками и настороженным взглядом.

– Если хочешь, можешь спать за нашей телегой, – продолжила она, когда я не ответила. – Мы не побеспокоим тебя. Смотри, вот лишнее одеяло…

Она отошла, чтобы поднять сверток с телеги. Внутри повозки лежал человек, его лицо и шея были испещрены пятнами скверны. Выжил он, видимо, только чудом. Целью духа было как можно скорее высосать из него жизнь. Всякий раз, когда в монастырь поступали трупы умерших от скверны, на следующее утро сестра Айрис отправлялась на разведку, выслеживая бродячих Увядших и Замерзших.

Мои мысли блуждали. Уловив движение, я вновь внимательно взглянула на женщину. Она расстелила на земле одеяло невдалеке от их костра, в тени.

– Вот, – сказала она, похлопывая по одеялу, словно я могла не понимать слов.

Это мне было привычно. Слишком измученная, чтобы волноваться, я забралась на одеяло, пока дети зачарованно следили за каждым моим движением. Не хотелось проводить ночь под пристальными взглядами, но и сил идти куда-то еще не осталось. Либо спать на одеяле, либо отключиться на земле. По крайней мере, у меня была утешительная нечеловеческая компания. За телегой был привязан мул, он прижал уши и сверкнул мне светлым глазом, прежде чем возобновить охоту за пучком травы, застрявшим под одним из колес.

Женщина вернулась к огню, собрала вокруг себя свою семью и тихо заговорила. Я не могла разобрать слов.

– Бедная девочка, – произнес мужчина. – Она такая тощая. Интересно, что произошло с ее семьей.

Я уловила обрывок ее ответа.

– Лучше не спрашивать, я думаю. Это выражение…

Насколько я знала, на моем лице не было никакого особенного выражения. Скорее всего, она имела в виду мое обычное, которое, как я предполагала, при определенном освещении могло казаться несколько встревоженным. Я зарылась поглубже в одеяло.

И не высунулась, когда она осторожно вернулась, чтобы положить что-то рядом: достаточно близко, чтобы дотянуться, но не настолько, чтобы напугать меня. Когда женщина ушла, я выглянула и обнаружила, что она оставила корочку хлеба. Мне стало интересно, была ли это та же самая пища, что ели ее дети чуть раньше. Они все еще были в повозке и наблюдали.

От ее сострадания стало не по себе. Мне следовало поесть, но дети нуждались в этом больше. Я перекатила хлеб к тележке и подождала, пока один из них заберет его, прежде чем отвернуться.

Восставший был бы зол, вернись он и обнаружь, что я не ела, но предпочел бросить меня, так что у него нет права возмущаться.

Засыпая, я слышала, как мужчина и женщина приглушенно разговаривают. Узнала, что первоначально они покинули свой город, чтобы посетить Бонсант на праздник святой Агнес. Во время путешествия на них напали, и к тому времени, когда семейство прибыло в Бонсант, разводной мост, который они называли «Призрачный Рубеж», уже был закрыт для всех, кроме тех, кто вез в город припасы.

Дома мы чествовали святую Агнес только один день, но для Бонсанта она являлась покровительницей. Она умерла, пытаясь сковать Восставшего, но вместо этого уничтожила его, сама при этом обратившись в пепел. За это ее причислили к лику святых, даже несмотря на то, что она не оставила после себя реликвии. Бонсант посвятил ее памяти несколько праздничных дней. Люди приезжали на праздник издалека, даже из-за пределов Ройшала.

Стоило бы иметь это в виду, ведь тот, кто практиковал Старую Магию в Бонсанте, мог использовать фестиваль для прикрытия своих действий. Нужные материалы можно провезти в город контрабандой под видом припасов для праздника; странные действия могут остаться незамеченными на фоне приготовлений. Я размышляла над этим, когда услышала, как мужчина снова упомянул о Призрачном Рубеже, и поняла: они говорят о том, что разводной мост наконец-то опустили, чтобы впустить беженцев внутрь.

– Зачем ждать до завтра? – сердито бубнил он. – Они видели, что произошло, и знают, в какой опасности мы находимся.

– Все в порядке, – успокоила женщина, протягивая мужу руку и сжимая его ладонь. – Артемизия Наймская присматривает за нами сегодня.

В ее глазах светилась вера. Я подумала, что это нелепость, но, справедливости ради, была не в том положении, чтобы спорить. В конце концов, я лежала на ее одеяле.

К сожалению, без Восставшего я была более чем бесполезна. Мне пришло в голову, какая катастрофа случилась бы, возникни необходимость кого-нибудь спасти, пока он отсутствует, демонстрируя норов. Когда бы он ни вернулся, мы должны обсудить это. Он не мог исчезать, когда ему вздумается, по крайней мере, не предупредив меня заранее.

Если только…

Эта мысль обрушилась словно поток холодной воды. Я перевернулась и нетвердыми руками вытащила реликварий, возясь с защелками. В груди все еще ощущалось его тепло, когда он раскалился в конце битвы. Я представила, как воздух внутри шкатулки кипит, хрупкая кость раскалывается, а Восставший уничтожается так же, как и тот, что был посмертно связан со святой Агнес.

Глупо, что это не пришло мне в голову раньше. Реликвия была старой; возможно, существует предел энергии, которую она может выпускать за один раз. Мне потребовалось мучительно много времени, чтобы открыть защелки, и я проклинала себя за каждую потраченную секунду.

Даже открыв шкатулку, я не сумела разглядеть достаточно, чтобы понять, повреждена реликвия или нет. Пришлось вынуть кость из бархатной выемки и положить на ладонь.

Восставший молнией вырвался из глубин сознания и с силой отхлынул назад, заставив меня отшатнуться.

– Прекрати это, – яростно прошипел он. – Спрячь!

– Значит, ты все еще здесь, – хрипло прошептала я.

Он остановился, его эмоции превратились в беспорядочную колючую мешанину. Он ожидал почувствовать во мне все что угодно, только не облегчение.

– Ты не собираешься уничтожить мою реликвию? – спросил он наконец с плохо затаенным недоверием.

– Я проверяла, не повреждена ли она. Думала, ты поэтому исчез. Где ты был?

Он поколебался. Потом огрызнулся.

– Имею я право на некоторое уединение? Не похоже, что здесь найдется много интересного. Если ты думаешь, что быть запертым внутри твоего тела – это величайшее удовольствие, то очень, ОЧЕНЬ глубоко заблуждаешься. О, прости, ты же монашка. Глупо с моей стороны предполагать, что тебе есть с чем сравнивать. Вряд ли за все время своего скучного, жалкого, ничтожного монашеского существования тебе удалось получить хоть один приятный опыт.

Я почти скучала по разговорам с Восставшим. По крайней мере, теперь можно не беспокоиться о том, могу ли я заставить его плакать. Я оглянулась через плечо на ребятишек, но они, похоже, не заметили ничего неладного. Даже услышь они, как я бормочу себе под нос, скорее всего, решили бы, что это молитва. Дети выглядели спящими.

– Священник почти поймал меня, – прошептала я. – Мне бы пригодилась твоя помощь.

– Я тебя умоляю. Если бы я был тебе действительно нужен, то вмешался бы.

От удивления я чуть не выронила реликвию.

– Ты все это время наблюдал?

– Знаешь, заняться тут особо больше нечем, – снова огрызнулся Восставший. – В любом случае, если бы священник снова поймал тебя, как ты думаешь, что я мог бы с этим сделать? Раз уж ты так решительно настроена не причинять вреда людям, даже тем, кто этого заслуживает.

– Разве те люди, которых ты пытался убить на поле боя, заслужили это? – Мой голос стал холодным и тусклым, словно свинец.

Восставший не ответил. Казалось, он понял, что зашел слишком далеко. Я все еще держала реликвию на ладони, и она выглядела неожиданно жалкой – хрупкий кусочек древней, тонкой кости.

На мгновение я даже забеспокоилась о Восставшем – действительно забеспокоилась, что могла потерять его, и не только потому, что без его силы не способна помочь жителям Ройшала. Даже после того, как он едва не убил сотни людей, используя мое тело в качестве сосуда, включая эту женщину, что помогала мне, и ее семью. Я не понимала, как после этого могу сохранять в сердце хоть каплю заботы о нем.

– Что я ненавижу в тебе, так это то, что ты не какое-то бездумное существо, – произнесла я беззвучно. – Именно так я и думала, когда впервые открыла реликварий, – что ты окажешься более мощной версией Пепельного. Но ты можешь разговаривать. Ты можешь мыслить. Это означает, что, когда ты что-то совершаешь, ты делаешь свой выбор, словно человек. Я начала думать о тебе как о человеке, – с отвращением размышляла я вслух. – Наверное, это глупо с моей стороны.

– Да, полагаю, так и есть, – ответил Восставший, но в его голосе прозвучала нотка, которую я не смогла истолковать. Он выслушал всю речь в молчании. Вероятно, ждал, не раздавлю ли я реликвию.

Медленно, вдумчиво я поместила ее на место, заперла реликварий и спрятала его обратно под одежду. Затем натянула одеяло на голову и уставилась в темноту.

Глава десять

Сегодня мне предстояло пересечь Призрачный Рубеж. Его силуэт возвышался над лагерем в предрассветном сумраке, крепящийся к городским стенам сложной системой веревок и шкивов, подобно зверю, грозящему вырваться на свободу.

Я ушла от той семьи перед рассветом, оставив их спящими. Прежде чем уйти, вытащила из реликвария один из небольших, менее узнаваемых драгоценных камней и осторожно положила его перед лицом ничего не подозревающей женщины, не обращая внимания на шипящие возражения Восставшего. Я была уверена, что Госпожа захотела бы, чтобы эта семья получила благодарность.

Люди уже зашевелились, но над землей низко висел дым вчерашних костров, скрадывая любые движения. Никто не потревожил меня, когда я проходила мимо.

По мере приближения к границе лагеря рев Севра становился все громче. Шум нарастал, пока я пробиралась вверх по скалистому уступу, возвышающемуся над рекой, на обветренных валунах которого виднелись лужицы стоячей воды. Никто не разбил здесь стоянку, вероятно, потому что ветер постоянно гнал сюда брызги с реки. Я нашла выступающую скалу, за которой можно было укрыться от них, но оттуда по-прежнему открывался вид на разводной мост и город.

Вблизи Бонсант утратил часть своего величия. Вид в основном состоял из стен. Знамена висели, пропитанные росой, высокие серые крепостные стены, что выступали из скал берега, были покрыты лишайником. Солдаты, патрулировавшие крепостные стены, были так высоко, что походили на игрушечные фигурки, а их местонахождение выдавал случайный блеск стали. Отсюда я могла бы изучить оборону Круга, прежде чем пересечь мост.

По берегу разносились жуткие стоны и скрипы, напоминающие песни китов, что временами доносились до нас из морских глубин на побережье Наймса. Они исходили от Призрачного Рубежа, как объяснил мне Восставший, когда огромные деревянные балки расширялись и сжимались в сырости, упираясь в металлические элементы разводного моста.

– Металл, конечно, освящен, но это не самое неприятное. Я не пересекал Севр с тех пор, как меня сковали, и мне не очень хочется делать это снова.

– Разве переход по мосту не изменит ситуацию? Мы будем высоко над водой.

– Безусловно. Находясь на мосту, ты не утонешь. Однако ты можешь страстно возжелать смерти, пока тебя тошнит через перила. Я смогу подавить свою силу, чтобы уменьшить воздействие на твое тело, но ты все равно будешь чувствовать себя плохо, пока мы будем переходить его, и тебе придется скрывать это от других людей. Ваш Круг будет искать признаки одержимости.

Никто из нас не упомянул, что проблемы удалось бы полностью избежать, если бы я была способна вернуть Восставшего обратно в его реликвию хотя бы на несколько минут.

– Наклонись и посмотри в эту лужу, – внезапно сказал он.

– Что?

– Твое отражение, – нетерпеливо ответил он. – Я хочу увидеть, как ты выглядишь.

Вскоре он должен был пожалеть об этом.

– Только не кричи.

– Почему я должен кричать?

Я пожала плечами. Именно так отреагировала Маргарита, когда впервые приехала в монастырь и обнаружила, что я наблюдаю за ней из-под кровати в нашей общей комнате. Но, возможно, именно эти прятки сыграли решающую роль.

Я склонилась над лужей, наблюдая, как мое отражение появляется в воде. Серые глаза, выделяющиеся на фоне чумазого лица, покрытого грязью и засохшей кровью. Кожа под ними выглядела жуткой в своей бледности, окруженная спутанным занавесом длинных черных волос, утыканных, подобно птичьему гнезду, колючками и листьями. В целом, это был не самый худший вариант того, как я выглядела по утрам.

Я ощутила, как Восставший отшатнулся.

– Если мы наткнемся на священника, он меня не узнает, – заметила я.

– Если Круг увидит тебя в таком виде, они решат, что ты порабощена!

– У меня глаза не светятся.

– Это не всегда достоверный признак, – напыщенно бросил Восставший. – Опытные духи знают, как это предотвратить. В любом случае, – торопливо продолжил он, возможно, понимая, что раскрыл слишком многое, – мы не хотим давать им повода обращать на тебя особое внимание, а ты выглядишь словно раб, который провел две недели, бродя по диким местам и пытаясь питаться ветками и мхом, потому что понятия не имеешь, как заботиться о своем человеческом сосуде. И пахнешь ты так же, если уж на то пошло.

Справедливое замечание. Я намочила в луже уголок своего плаща и оттерла лицо, что Восставший вытерпел в колючем молчании. У меня было ощущение, что он хотел пожаловаться на холод, но не мог, поскольку я действовала согласно его совету.

– Промой заодно порез на руке. Я сочту за личное оскорбление, если ты доберешься так далеко только для того, чтобы умереть от заражения.

Я уже и забыла о своей руке. Тонкий, неглубокий разрез выглядел так, будто кожу прямо через перчатку рассекло оперением болта. Я больше жалела о том, что испортила добротную вещь. Из-за шрамов не было возможности взять в руки иголку и нитку, чтобы ее заштопать.

После того как почистила рану, к удовлетворению Восставшего, я засунула мокрую ткань плаща под свою накидку и оттерла подмышки и другие части тела, до которых сумела дотянуться. Восставший, казалось, совершенно не интересовался происходящим, как и в тех случаях, когда я облегчалась в лесу или в горшке повозки.

– Это правда, что духи ничего не помнят о своей человеческой жизни?

– Да, – терпеливо ответил он.

До этого момента я никогда не задумывалась о том, что кому-то пришлось поговорить с духом, дабы узнать эту информацию. Я всегда просто воспринимала это как одно из знаний Круга.

– Значит, ты не знаешь, кем ты был при жизни – мужчиной или женщиной.

– Нет, и я не понимаю, почему это имеет значение. Люди так утомительны. О, у тебя есть болтающиеся гениталии. Поздравляю, ты наденешь доспехи и будешь махать мечом. О, ты попала в другой тип. Тоже плохо – выбирай, либо рожаешь детей, либо становишься монашкой.

Все не так уж просто, но я решила, что не хочу спорить об иерархии Круга с духом Пятого Порядка.

– Было бы полезно, если бы ты действительно что-то вспомнил. Мы до сих пор не знаем, почему твоя душа превратилась в Восставшего.

– Несомненно, потому что я был ужасно мерзким и злым, – выплюнул он.

Вполне вероятно, но у меня сложилось впечатление, что я расстрою его, если соглашусь. Вместо этого я ничего не сказала, почистив как сумела грязные ногти напоследок, прежде чем снова натянуть перчатки.

– Как тебе? – спросила я, снова склонившись над теперь мутноватой лужей.

Он неохотно осмотрел меня.

– Лучше, – признал дух, а затем мрачно добавил: – Но тебе придется что-то сделать с этими волосами.

Остаток утра мы провели, изучая различные препятствия, которые могли встретиться нам на мосту, и то, что я должна буду сказать, если меня остановят. К тому времени, когда солнце поднялось над городскими крепостными стенами, мне почти удалось выковырять большинство колючек из своих волос. Мы обсуждали, нужно ли утверждать, что я из Ройшала или из Монтрпрестра, когда на берегу раздался грохот, и я подняла голову, чтобы увидеть возвышающийся пролет Призрачного Рубежа. Медленными, тягучими рывками мост отклонился от городских стен и начал опускаться над рекой, издавая мучительный, протяжный стон, словно живое существо в агонии.

Я напружинилась за выступом скалы, затылок покалывало. Мне никогда раньше не приходилось видеть ничего подобного. Казалось невозможным, чтобы что-то настолько большое могло двигаться, тем более по воле людей. Вдоль стены я мельком заметила бешеное вращение лебедок и шкивов, пока рабочие спускали канаты. Внизу на порогах реки стояли закрепленные массивные сваи, чтобы принять на себя вес моста. Призрачный Рубеж накрывал их глубокой тенью, пока, наконец, с хрустом и скрежетом камня не уперся в противоположный берег.

Толпа уже собралась, но ни один человек не подошел к краю моста. Я решила, что, скорее всего, некоторые из них еще помнят о вчерашнем воздействии реликвии Леандра. К счастью, хотя я и находилась слишком далеко, чтобы разобрать детали, но не заметила никаких признаков его черной рясы среди рыцарей и священнослужителей, собравшихся на другой стороне.

– Те священники будут использовать свои реликвии, – предупредил Восставший.

– Они смогут почувствовать тебя?

– Нет, пока я подавляю себя. Но, монашка, я не смогу оставаться скрытым и одновременно одалживать тебе свою силу. Пока мы над рекой, я вообще не смогу использовать свою силу. Ты будешь сама по себе.

Пришлось сдержать несколько возможных ответов насчет его вчерашнего поведения, по поводу которого он, казалось, изо всех сил старался сделать вид, что ничего не произошло. В молчании я спустилась вниз, выскользнула из-за валуна и слилась с толпой.

Я выбрала место подальше от входа, не желая оказаться в первых рядах. И пожалела об этом, когда море человеческих тел сомкнулось вокруг меня, чужие плечи толкали мои, тела прижимались теснее, а десятки голосов, казалось, боролись за первенство в моих ушах. Плакали дети, ссорились пары. Кто-то поблизости утешал старика на телеге, умоляя его выпить немного воды. У меня закружилась голова. Захотелось натянуть капюшон, но мы с Восставшим договорились, что скрывать лицо будет слишком подозрительно.

– Да что с тобой творится? – Его голос звучал приглушенно. Подавляет себя, догадалась я. – Ты уже чувствуешь, что тебя сейчас вырвет.

– Это из-за людей, – пробормотала я себе под нос.

– А что с ними?

– Их очень много.

– Ты могла бы и раньше упомянуть, что это может стать проблемой, – прошипел Восставший.

Кто же знал, что так случится… Я делала размеренные вдохи через нос, сосредоточившись на земле под ногами. Толпа, загроможденная телегами и повозками, медленно продвигалась вперед, периодически останавливаясь из-за упирающихся мулов, что отказывались переходить реку.

А потом я достигла моста. Стоило мне ступить на доски, как мне показалось, что вся кровь вытекла из моего тела через ступни. Я чувствовала, как подо мной бушует мощь течения, вытягивая все силы и унося их прочь, а затем швыряя их вниз по реке и превращая в ничто. Следующего своего шага я не почувствовала. Ноги онемели.

Для Восставшего последствия, казалось, были еще хуже. Он свернулся в тугой узел, чтобы спрятаться, и теперь я ощущала, как он пытается не развязаться, источая слабые страдальческие импульсы. Я сомневалась, что он смог бы заговорить в таком состоянии, даже если бы попытался.

Сквозь волны головокружения и тошноты я смутно осознавала, что рыцари, расположившиеся вдоль моста, обращают особое внимание на темноволосых девушек. Некоторых они отводили в сторону, чтобы их внимательно осмотрел траурного вида старик в малиновом с серебром одеянии, которое я распознала благодаря монастырским книгам как рясу ризничего. Когда мы приблизились, стал отчетливо заметен красный блеск рубина на его пальце. В обязанности ризничего входило возжигание свечей и ладана в соборе, как это делала сестра Люсинда для нашей часовни в Наймсе.

Но Пепельный был не единственной его реликвией. На груди у старика поблескивал кулон из лунного камня овальной формы, слишком большой, чтобы носить в кольце. Я отметила, что он ожидал на дальней стороне моста, где мог осматривать девушек в тени балок, пока все стояли над Севром. Хуже того, на плече священника сидел ворон, который, казалось, пристально уставился на меня своими глазами-бусинками, когда я сгорбилась, надеясь пройти незамеченной.

Это оказалось бесполезно. Из толпы вынырнул рыцарь, преградивший мне путь, его бесстрастное лицо было безучастно, когда он жестом велел мне подождать. Не в силах придумать, как сбежать, я присоединилась к группе девушек, толпившихся у перил. Некоторые из них смотрели поверх перил на кипящий хаос Севра, от одной мысли о котором у меня к горлу подступала желчь.

Ближайшая девушка повернулась и одарила меня неуверенной улыбкой, которая быстро сменилась тревогой, как только она уловила выражение моего лица.

– У меня дизентерия, – прохрипела я, и она с отрадной поспешностью засеменила прочь.

Одну за другой рыцари пропускали нас вперед. Реликварий свинцовым грузом висел под моей накидкой, а внимание ворона, казалось, было полностью сосредоточено только на мне, пока другие девушки проходили мимо. Наконец подошла моя очередь. Рука в перчатке остановила меня в двух шагах от суши.

Зрение затуманилось. Я смутно ощущала, что слезящиеся глаза вглядываются в меня из-под нахмуренных посеребренных бровей, а глубокий, звучный голос задает мне вопрос.

– Анна, – ответила я, надеясь, что священник спросил мое имя. – Я из Монтрпрестра. Приехала в гости к тете на праздник, но потом по дороге…

И не смогла вспомнить остальное. История, которую я репетировала с Восставшим, вылетела из головы, когда священник наклонился ближе, и его тонкие, как паучьи лапки, пальцы коснулись кулона с лунным камнем.

Мне стало щекотно от ощущения, словно что-то ползет по коже, будто на волю выпустили крошечных насекомых, заметавшихся по мне в попытках отыскать путь внутрь. Я изо всех сил старалась не реагировать. Только человек со Зрением смог бы ощутить воздействие реликвии. Но Восставший достиг своего предела – я чувствовала, что его узел начинает трещать. Ризничий мог что-то почуять в любой момент. А краем глаза я увидела, как ворон взъерошил перья, готовясь к произнесению речи.

Чары разрушило громкое резкое карканье. Оно донеслось не от ворона на плече священника, а откуда-то позади меня. Я мельком заметила вспышку белых перьев, отразившихся в огромном лунном камне священника.

Ризничий поднял голову, нахмурившись. В это же самое время раздался решительный голос.

– Это не она.

Конское копыто стукнуло по мосту. Мой взгляд метнулся к капитану Энгерранду, который в свою очередь смотрел на меня, не выказывая ни малейшего признака узнавания.

– Иди дальше, – скомандовал он, уже глядя мимо, словно я представляла для него не больший интерес, чем десятки других прохожих, столпившихся на мосту.

Я пригнула голову и повиновалась, протискиваясь мимо людей в отчаянном стремлении достичь твердой земли и едва обращая внимание на их протесты. И наконец вошла под прохладную сень городских стен и устремилась в отдающийся эхом проход.

Первое впечатление о Бонсанте не было приятным. Как только я покинула темноту ворот, цвета и звуки закружились вокруг меня, словно волчок. Живот скрутило, и я вслепую добежала до сточной канавы, где меня и вырвало. Потом еще долго сидела с зажмуренными глазами.

Я ощущала запах мочи, кислую вонь пролитого эля и еды, поджаривающейся в жиру. Рядом со мной лаяли собаки. Дети хохотали и пронзительно вопили, пробегая мимо. Продавцы расхваливали горячие пирожки и свежие холодные мидии прямиком из Севра.

Вторая половина доносящихся голосов звучала совершенно бессмысленно для моих ушей. На мгновение я запаниковала, прежде чем поняла, что слышу другие языки. Сарантийский и, возможно, готландский. Готланд пал от последствий Скорби и теперь представлял собой необитаемую пустошь к северо-востоку от нас, кишащую духами. Готландцы, что пережили катастрофу, теперь процветали в городах Лораэля, под их поселения и торговлю были переданы целые районы.

Сарантия же избежала наихудших последствий Скорби, обрушив горный перевал, соединявший ее с Лораэлем. Некогда наш ближайший союзник, теперь она торговала с нами лишь по морю, страшась опасностей сухопутного пути. Тем не менее общая история двух народов была такова, что многие в Лораэле в той или иной степени имели сарантийское происхождение, что проявлялось в смуглом цвете кожи и темных волнистых волосах.

Теперь, прислушавшись как следует, я смогла безошибочно различить оживленный ритм сарантийского языка. Я умела читать на нем, поскольку некоторые тексты нашего монастыря были написаны на сарантийском. Однако здесь говорили слишком быстро, чтобы возможно было проследить мысль.

С опаской я заслонила лицо от солнца и открыла глаза.

Вокруг простиралась площадь, куда большая, чем территория моего монастыря. Лавки торговцев, что теснились по бокам, были той же высоты, что и часовня – вытянутые, узкие здания из камня и белой штукатурки, чьи черепичные крыши и дымовые трубы тянулись еще выше к небу, настолько, что, следуя за ними взглядом вверх, я была вынуждена попятиться и чуть было не упала, зацепившись за водосточный желоб. Шпили зданий вдалеке вздымались еще выше, и вокруг них порхали стаи воронов, крошечные, словно мошки.

Осматривать оживленную обстановку вокруг было ничуть не безопаснее. Я сосредоточилась на статуе святой Агнес, что стояла в центре площади, у ее ног были рассыпаны подношения из увядших цветов. Вокруг постамента сгрудились нищие, протягивая чаши для подаяния. На кладбище в Наймсе стояла статуя святой Агнес поменьше, установленная над могилой паломника. Знакомый мраморный лик фигуры казался самым дружелюбным из всего, что я видела в Бонсанте.

Постепенно мое сердце успокоилось. Я пыталась восстановить равновесие, чтобы встать, ощущая себя моряком, которого недавно выбросило на берег, когда надо мной раздался голос.

– Ты в порядке?

Вопрос, несомненно, был адресован мне. Я с тоской вспомнила свою жизнь в Наймсе, где единственными новыми людьми, с которыми мне приходилось встречаться, были трупы. Сплюнула, чтобы прочистить рот, и встретилась взглядом с парой любопытных карих глаз.

Я их узнала. Они принадлежали молодому солдату, который шлепнул Погибель по боку и велел мне бежать. Сейчас он держал шлем под мышкой, обнажив красивое смуглое лицо и взъерошенные черные волосы.

Желудок ухнул куда-то вниз. Я приготовилась к тому, что меня вот-вот узнают, но ни один мускул воина не дрогнул. Он не знал, кто я. Должно быть, не разглядел моего лица под капюшоном.

– Капитан послал меня, – продолжил он, заговорив немного медленнее, словно мне могло быть трудно воспринимать быструю речь. Видимо, то, как я смотрела на него, не добавляло ему уверенности. – Капитан Энгерранд, то есть капитан городской стражи. Нам полагается отводить всех, кто болен или ранен, в монастырь, чтобы матушка Долорес смогла их осмотреть. – Он огляделся вокруг, затем опустился на колено рядом со мной в доверительной позе, его согнутая рука небрежно покоилась на колене. – Капитан велел упомянуть, что в монастыре действует право убежища, а это значит, что пока ты там, то находишься под защитой настоятельницы. Он подумал, что это может тебе пригодиться.

Я знала о праве убежища; оно действовало во всех монастырях в Лораэле. Известно, что когда-то, пользуясь этим правом, спасалась от сожжения на костре ученая-еретичка Жозефина Биссалартская. Я уставилась на солдата, пытаясь сообразить, что ответил бы нормальный человек. Но в конце концов согнулась, и меня вырвало еще раз, что показалось мне куда лучшей альтернативой разговору.

– Ох, – произнес он и склонился надо мной, чтобы взглянуть. – По крайней мере, тебя стошнило ничем. Ты, должно быть, не ела лет сто.

– Хватит пялиться, – выдавила я из себя.

Солдат усмехнулся без малейшего раскаяния.

– Ну, ты определенно больна, – сказал он чересчур бодро. Затем нахлобучил шлем и выпрямился во весь рост. И авторитетным тоном объявил, видимо, для прохожих: – Мадам, у меня нет другого выбора, кроме как сопроводить вас в монастырь.

Идти с ним не казалось мне хорошей идеей. Некоторые из Сестер носили реликвии. Хотелось бы, чтобы у меня была возможность посоветоваться с Восставшим, но в данный момент он тошнотворно копошился в моей голове, словно оглушенная рыба в ведре, время от времени переворачиваясь брюхом кверху. Еще какое-то время он вряд ли будет способен дать полезные рекомендации.

Капитан Энгерранд уже дважды спас меня. Оба раза ему помогал Беда. Может быть, глупо надеяться, что это Госпожа послала Беду, чтобы выручить меня, но это все, что оставалось. Если капитан Энгерранд считает, что мне следует поступить именно так, значит, так и будет.

Я нетвердо поднялась на ноги и покачала головой, отказываясь от предложенной солдатом руки. Но все же уцепилась за нее, совершив ошибку – взглянув вверх. Буйство движения и цветов на площади не утратило своей ошеломляющей силы с тех пор, как я наблюдала эту картину в последний раз. Тошнота снова подкатила к горлу.

Он бросил на меня понимающий взгляд.

– Впервые в городе, не так ли? Я уже сталкивался с подобной реакцией. Откуда ты?

– Монтрпрестр, – пробормотала я, выпуская его руку.

Я выделялась бы меньше, если бы заявила, что прибыла из Ройшала, но моя история быстро раскрылась бы, начни кто-нибудь задавать вопросы. Между тем, ложь, вероятно, сойдет с рук, даже если мне не посчастливится встретить другого человека из Монтрпрестра. В основном, эта провинция известна тем, что в ней много коз.

– Это все объясняет, – сочувственно заметил он. – Ну, со временем ты привыкнешь к Бонсанту. А пока не отрывай глаз от земли, это должно помочь. Меня зовут Чарльз, кстати.

– Анна, – ответила я, упорно следуя за ним, пока он шел через площадь.

Может, он сказал что-то еще, но я этого не расслышала. И не была готова к тому, как больно будет снова использовать свое старое имя. Его звук жестоким эхом отдавался в моей голове, вызывая воспоминания о веревках на запястьях, затхлой вони сарая. Мне следовало выбрать что-нибудь другое. Франсин, или даже Маргарита.

К моему облегчению, Чарльз, казалось, не заметил, что я веду себя странно. Он вновь сунул шлем под мышку. Несколько раз я ловила его беглый взгляд на моем отражении, когда он мельком посматривал в витрины и изящно поправлял взъерошенные волосы. На мой взгляд, особо ничего не менялось, но тем не менее девушка, несущая корзину цветов, покраснела и заулыбалась ему, когда он проходил мимо.

Солдат вывел нас на узкую извилистую аллею, где на вымощенной брусчаткой дороге теснились лавки. Из будки по соседству донеслось шипение пара, за которым последовал ритмичный стук молотка. Когда мужчина достал из горна раскаленный кусок металла, по улице волнами разлился жар.

– Освященные стальные амулеты! – кричал продавец. – Защитите себя от невидимого! Эффективен против тварей и гадов любого Порядка!

Я нахмурилась, присмотревшись к его прилавку повнимательнее. С навеса свисали дюжины подвесок. Я догадалась, что он плавил их из подков лошадей Круга, и почти пожелала, чтобы Восставший был в состоянии комментировать происходящее, просто для того чтобы услышать его презрительную реакцию. Такие маленькие кусочки освященной стали едва ли отпугнут Тень.

Мое внимание привлек голос другого продавца.

– Арбалетный болт, поразивший Артемизию Наймскую, чудесным образом обнаруженный на поля боя! Достаточно одной медной монеты, чтобы прикоснуться к нему и получить ее благословение! Гарантированно исцеляет раны, защищает от скверны, поднимает настроение!

На мгновение я едва не поверила в то, что услышала. Но затем раздался другой голос.

– Щепки от святой стрелы с пятнами крови самой святой Артемизии! Подлинная вещь! Купите кусочек всего за пять монет! – Торговец взглянул на своего конкурента через дорогу.

Я в недоумении взирала на длинные очереди, толпившиеся у каждого из этих лотков. Затем в груди закипел гнев, заставив меня остановиться прямо посреди улицы. Чарльз ушел на несколько шагов вперед, прежде чем заметил, что я отстала, и поспешил вернуться.

– Что-то не так? – Он перехватил направление моего взгляда и насмешливо улыбнулся. – Невероятно, а? Я слышал, что они обмакивают столько деревянных щепок в свиную кровь, что мясники уже не справляются. Так уж сложились обстоятельства, думаю. Ты знаешь, что они уже называют сражение «Битвой за Бонсант»? Подобно чему-то из Войны Мучеников. О, – добавил он вдруг, поднимаясь на носки, чтобы охватить взглядом дальнюю часть улицы, – пойдем, нам нужно убраться с дороги.

По узкой улочке шествовала какая-то процессия. Это все, что я успела понять, прежде чем Чарльз увлек меня в сторону, под каменную арку дверного проема. Остальные прохожие делали то же самое, втискиваясь между лавками или в переулки. Солдат бросил быстрый взгляд вверх, подвинувшись, чтобы освободить место, и я почти последовала его примеру, прежде чем поймала себя на ошибке. Подобно старой паутине, верхнюю часть арки облепили тени, их цепкие руки и искаженные лица то появлялись, то исчезали из виду. Тени, которых Анна Монтрпрестрская не должна была видеть.

– Знаешь, я видел, как это произошло, – произнес Чарльз. Я ощутила толчок тревоги, но, когда искоса бросила на него взгляд, он не смотрел на меня. Солдат глядел в сторону лотков, выражение его лица было отрешенным.

– Я был там, на поле боя, сражаясь. И видел ее – Артемизию Наймскую. Даже коснулся ее лошади.

– Как она выглядела? – осторожно спросила я.

– Красивой, – произнес он с сияющими глазами. – Подобно самой Госпоже, окруженная серебряным огнем. Самая прекрасная дева, которую я когда-либо видел.

Тогда он точно не разглядел меня.

Я уже начинала задаваться вопросом, как долго мы собираемся торчать в этом закутке вместе, когда ощутила, что Восставший зашевелился, слабо скребя когтями, чтобы привлечь мое внимание.

– Монашка, – прошипел он, – берегись. Реликвии…

На улице воцарилась тишина. Во вновь обретенном безмолвии раздался звон колоколов и тягучие то поднимающиеся, то опускающиеся звуки голосов, сливающихся в священном песнопении. По рукам побежали мурашки. Я вжалась спиной в камни, наблюдая за медленно движущейся процессией жриц в белых одеждах, с опущенными лицами, плавно покачивающих серебряными кадильницами. На их пальцах сверкали жемчужные кольца. По мере того как ладан затуманивал улицу позади них, тени, скрывающиеся в полумраке, смешивались с дымом и рассеивались.

Это, должно быть, сироты – жрицы, посвятившие жизнь очищению. Реликвии Утопших позволяли им погружаться в священные бассейны на многие часы, чтобы подготовиться к очистительным ритуалам, подобным тому, что они проводили сейчас.

И они были не одни. Шесть рыцарей, замыкающих процессию, несли паланкин. Из-за приоткрытых штор была видна женщина в роскошном одеянии из шелка и парчи. На голове ее покоилась митра, обильно расшитая золотом. При приближении паланкина присутствующие касались лбов в знак почтения.

Это была Божественная. На мой взгляд, она выглядела не старше, чем была четыре года назад в Наймсе, хотя ее возраст трудно определить наверняка. С волосами, убранными под митру, и тонкими чертами лица, застывшими под белым гримом, она больше походила на раскрашенную деревянную куклу, чем на человека. Ее многочисленные реликвии завершали впечатление: кольца на каждом пальце, янтарная подвеска на груди, а на коленях – инкрустированный бриллиантами скипетр.

Внутренности сжались, когда паланкин поравнялся с нашей аркой. Дым от кадильниц обжигал горло и щипал глаза. Если бы Божественная использовала какую-нибудь из своих реликвий, сомневаюсь, что Восставшему удалось бы остаться незамеченным в его нынешнем состоянии. Но как я ни ожидала, затаив дыхание, ее белое лицо не повернулось в нашу сторону. Божественная разговаривала с кем-то по другую сторону паланкина, чья личность была скрыта от меня. Кто бы это ни был, тем человеком она восхищалась. Аура одиночества, что преследовала ее в Наймсе, исчезла. Ее широко распахнутые глаза выглядели жаждущими, даже преданными. Я так и застыла в напряжении все то время, что паланкин шествовал мимо. До тех пор, пока картинка не сдвинулась, показывая фигуру, шагавшую рядом с Божественной.

Леандр.

Его взор был прикован к Божественной. Если бы он хоть на миг отвел взгляд, то увидел бы меня, стоящую в тени рядом с Чарльзом. Я знала, что мне не следует смотреть на него, дабы он не почувствовал моего присутствия, но не могла отвести глаза.

Выглядел он нехорошо. Одну руку положил на бортик паланкина, словно помогая нести его вперед, но в бледных пальцах и строгой осанке ощущалось едва заметное напряжение, свидетельствовавшее о том, что священник больше опирается на него, чтобы не хромать при ходьбе.

Теперь, не будучи в пути, он носил полное облачение клирика. Стало понятно, почему он не надевал эти одежды в дорогу. Изысканная серебряная епитрахиль[1], наброшенная на его одежды, испачкалась бы в сельской местности, как и подходящий к нему цингулум[2]. Сами одеяния были совершенно такими же, за исключением серебряного окулуса, вышитого у горла, чуть пониже воротника, яркого на фоне черной ткани, обрамленного с двух сторон епитрахилью, узор которой, как я поняла, изображал переплетающиеся цепи.

Я задумалась, скольким людям он вчера причинил боль, раз ему теперь так тяжко. И сколько еще боли причинит, преследуя меня, если узнает, что я все еще жива. Несмотря на то что ему было больно, выражение его лица оставалось спокойным и отрешенным, подобно высеченному лику святого, благочестиво взирающего со свода и не обращающего внимания на страдания внизу. Торжественно-священное спокойствие Леандра делало его скорее равным Божественной, нежели ее подчиненным.

Наконец паланкин скрылся за поворотом. Я затаила дыхание, когда песнопения стихли, сменившись голосами торговцев, предлагающих свои товары.

Но и после того, как движение возобновилось и Чарльз вывел меня обратно на улицу, я еще долго ощущала внимание Восставшего, следующее за процессией. Он остался странно настороженным, пока мы пробирались сквозь шум и вонь города, а мой взгляд был прикован к булыжникам.

– Мне нужно тебе кое-что сказать, – наконец произнес он, – но ты должна пообещать не реагировать.

Я взглянула на Чарльза, затем слегка кивнула в знак согласия.

– Я выяснил, откуда в этом городе запах Старой Магии. Монашка, он был прямо перед нами все это время. Запах исходит от священника.

Глава одиннадцать

– Я не ощущал такого сильного запаха Старой Магии со времен Скорби, – продолжал Восставший, находясь почти в восторге от происходящего. – От него прямо-таки несет ею. После возвращения в город он, должно быть, возобновил занятия. В дороге от него не пахло.

Слишком много для того, чтобы не реагировать. Я едва не споткнулась о брусчатку. Подождала, пока мимо не загрохочет телега, и заговорила, наблюдая за Чарльзом краем глаза.

– Почему ты не заметил вчера после битвы? Мне показалось, ты говорил, что был внимателен.

– Через твои чувства. Я не использовал свои. Но полагаю, что и тогда от него тоже пахло. Это тот же самый запах, что я уловил за стенами и на каждом духе, с которым мы сражались после Наймса.

Я заставила себя не оглядываться через плечо – бесполезная реакция; Леандр уже давно скрылся из виду.

– Как он это делает? Зачем?

– Не спрашивай меня. Если бы я мог читать мысли людей, то не оказался бы запертым в костяшке пальца маленькой девочки. Это у тебя мясные мозги. Почему бы тебе не воспользоваться ими?

– Но…

– Нам придется поговорить попозже, монашка. Мы почти достигли монастыря.

Я открыла было рот, чтобы спросить, откуда он знает, но, к моему разочарованию, дух уже пропал. Подняв голову, обнаружила, что мы вошли в более старую и тихую часть города, где здания были построены из одинакового серого камня, а поверхность булыжников под ногами выглядела почти гладкой. Дневной свет не померк, но мне показалось, что на улицу упала тень. В воздухе повис холодок, которого раньше не было.

Я задавалась вопросом, таким ли был Лораэль до Скорби. Вились ли повсюду слухи, шепотки. Таились ли по углам непроглядная тьма и безликий страх.

Чарльз завел меня за угол, и в поле зрения появились стены монастыря, покрытые мхом. Они выглядели так, словно когда-то находились за пределами города, а затем были поглощены разросшимся Бонсантом. Монастырские ворота стояли распахнутыми, их проем был достаточно широк, чтобы рядом могли проехать сразу две повозки с трупами; беженцам помогали войти внутрь: некоторые шли без посторонней помощи, другие хромали, опираясь о плечо товарища. На импровизированной подстилке лежал человек, укутанный в одеяло – его единственная оголенная рука казалась мертвой, пурпурная от плеча до кончиков пальцев из-за скверны. Всхлипы и болезненные стоны наполняли воздух.

Когда мы достигли ворот, какой-то звук отвлек меня от размышлений. Из недр монастыря доносился настораживающий шепот, словно группа сестер лихорадочно бубнила себе под нос литании[3]. Несмотря на то что он становился все громче и громче, по мере того как мы приближались, казалось, никто больше не замечает его. Я взглянула на Чарльза, но он лишь ободряюще улыбнулся.

За порогом я не увидела ничего необычного – ничего, что могло бы объяснить этот таинственный шепот. Волосы на руках встали дыбом. Я подумала, не схожу ли с ума.

Мне казалось, что потускневшее железо монастырских ворот странно пульсирует. Воздух сгустился, стало трудно дышать. Когда их тень упала на меня, из путаницы звуков начали пробиваться отдельные голоса – одни спокойные, другие сердитые, которые словно шипели прямо мне в уши.

– Госпожа, мы просим милости для слуг Твоих…

– Сгинь, нечистый дух!

– Мы просим защиты для тех, кто находится внутри…

– Мы изгоняем тебя! Мы изгоняем тебя во тьму!

– Пусть наши молитвы противостоят злу…

– Мертвым нет здесь места!

– Пусть наша вера будет подобна железу, несмотря на то что тела наши – прах…

Меня пронзила дрожь. Шепот доносился от самих ворот. Это были голоса давно умерших сестер, что выковали ворота, их молитвы вбивались в раскаленное железо с каждым ударом молота. Живые не могли их слышать, но духи слышали. Вот чем были монастырские ворота для Мертвых.

Каждый голос вонзался в меня, словно клюв нападающего ворона. Я съежилась, чтобы защититься от их незримого натиска, упрямо продолжая идти. Пожилая женщина, которой помогали пройти мимо, бросила на меня обеспокоенный взгляд, но если и сказала что-то, то я ее не слышала.

Я вздохнула с облегчением, когда мы переступили порог. За мной последовали несколько шепотков, осуждения невидимок сыпались в мою спину подобно мокрому снегу, а затем голоса стихли. Мы оказались внутри монастыря. Передо мной возникли мрачные каменные здания, черепичные крыши, забрызганные белым вороньим пометом, и возвышающаяся вдали над ними колокольня часовни.

Только когда Чарльз остановился, изучая меня, я поняла, что он говорил со мной все это время, пока мы проходили через ворота. Его глаза расширились.

– Ты в порядке? У тебя из носа течет кровь.

Не удивившись, я прижала плащ к лицу, чтобы остановить ее.

– Такое иногда случается, – сухо сказала я. – Это моя болезнь.

– Неплохо, но меня называли и похуже, – огрызнулся Восставший, вынырнув из своей молчаливой засады.

Чарльз не выглядел убежденным.

– Думаю, мне лучше отвести тебя к одной из…

Его прервал звучный вопль.

– Я вас вижу! Вон! ВОН, если вы знаете, что для вас благо!

Голос принадлежал огромной дородной монахине, приближавшейся к нам с пугающей скоростью. Лицо ее было багровым от гнева, а серые одежды развевались подобно парусам. Сердце мое едва не остановилось. Ее руки были огромны, словно уксусные бочонки, туго обтянутые тканью. Как и матушка Кэтрин, она не носила никаких украшений, подобающих ее сану, но многочисленные реликвии, сверкающие на ее пальцах, свидетельствовали о том, что она была настоятельницей.

Я замерла, когда она приблизилась, но оказалось, ей была нужна не я. Она пронеслась мимо, и мой плащ всколыхнулся от стремительного движения. Меня до такой степени отвлекли ворота, что я не заметила притаившихся за ними двух священнослужителей, с одинаковыми выражениями неодобрения на лицах наблюдавших за тем, как беженцы просачиваются внутрь. Голубые одеяния и реликвии из лунного камня указывали на то, что это служители Круга низшего ранга – лекторы. Они отвечали за декламацию священных текстов во время церемоний. Служки подскочили, когда настоятельница налетела на них, словно разъяренный орел на соек, и заревела во всю мощь своих легких.

– Взгляните на себя, стоящих без дела, пока сестры ломают спины в служении Госпоже. И вы называете себя священнослужителями. Негодники! – Ее голос отражался от стен подобно грому. – Есть ли у вас что сказать в свое оправдание? Нет? Ни словечка? Ну, я знаю, кто вас послал. Если Ее Святейшество желает сунуть свой любопытный нос в заботу о больных, раненых и стариках в этом монастыре, скажите ей, что она может прийти сюда и получить выволочку лично!

Она выделяла каждое предложение, тыча пальцем им в грудь. С каждым тычком лекторы делали шаг назад, все сильнее бледнея, пока не подхватили свои мантии и не удалились. Настоятельница уперлась огромными кулаками в бедра и проследила за тем, как они уходят. Затем довольно хмыкнула и повернулась к ближайшему беженцу.

– В лазарет, – объявила она, уже переходя к следующему. На этот раз я заметила, как она провела рукой по одной из своих реликвий. – Гостевые кельи, поторопитесь – и дайте ей немного похлебки, она вот-вот упадет.

Чарльз склонился ко мне.

– Это матушка Долорес. Видишь кольца, что она носит? Это исцеляющие реликвии. Она спасла от смерти несчетное число стражников и солдат.

– Все из них? – спросила я в удивлении. Я насчитала по меньшей мере пять колец, а скорее всего, их было больше.

Он ухмыльнулся.

– Все до единого.

Я никогда не слышала, чтобы кто-то владел таким количеством реликвий Третьего Порядка. Целительные реликвии были сложны в освоении и очень востребованы. Каждая из них обладала различной целительной силой в зависимости от типа духа, связанного с ней: Лихорадочный лечил лихорадку, Увядший – изнурительные болезни и так далее. Наши лекари в Наймсе вообще не применяли такие реликвии, используя вместо них травы и настойки.

Восставшего охватила дрожь, когда внимание настоятельницы переключилось на нас. Его сущность сжалась внутри, но не раньше, чем ледяная колючка страха успела вырваться наружу.

– Мы не можем позволить толстой монашке использовать свои реликвии на тебе, – сказал он, голос его был приглушен. – Иначе она меня заметит.

Я присмотрелась к матушке Долорес внимательнее. Не скажу, было ли это воображение, или я действительно ощущала то ли легкое дрожание в воздухе вокруг нее, то ли святость, излучаемую ее телом, сродни той, что источала освященная сталь. Восставший и раньше испытывал страх в присутствии монахинь, но сейчас было совсем другое – раньше он боялся того, что они олицетворяли, – заточения в реликварии. На этот раз его пугала сама матушка Долорес.

– Куда ты собралась? – спросил Чарльз.

– В хлев. – Мои ноги понесли меня туда еще до того, как я осознанно выбрала направление.

Этот монастырь был устроен иначе, чем мой, но испещренные навозом следы повозок и характерный запах свиней были прекрасными указателями к скотному двору.

– Подожди! Тебе еще не назначили место для ночлега. Я думаю, что они уже начали размещать людей на тюфяках в трапезной. Анна, ты действительно выглядишь так, будто тебе стоит присесть.

Не обращая на него внимания, я огляделась вокруг. Те беженцы, что были в силах, получали мелкие поручения, помогая больным: носили одеяла, раздавали миски с похлебкой. В этом монастыре оказалось слишком много посторонних, чтобы сестры могли за всеми уследить. Их внимание будет разделено между размещением беженцев и уходом за погибшими в городе. Если бы я выглядела так, словно знаю, что делаю, хотя это несложно изобразить, сестры, вероятно, оставили бы меня в покое.

Кроме того, я не могла спать в трапезной. Мне вспомнилось, как многолюдно бывало в Наймсе, когда мы размещали у себя послушниц на аттестацию. В окружении людей будет совершенно невозможно поговорить с Восставшим, да и в конце концов кто-нибудь заметит, что я так и не сняла перчатки. Кроме того, дело в самом по себе пребывании среди людей.

Ко мне подбежал Чарльз.

– Анна…

– Как матушка Долорес может так говорить о Божественной? – спросила я, пытаясь отвлечь его.

Настоятельница занимала гораздо более высокое положение, нежели пара лекторов, но вызов Божественной граничил со святотатством.

Он бросил на меня испытующий взгляд.

– Мне, вероятно, не стоит тебе говорить, но происходящее теперь известно каждому человеку в городе, так что это не такой уж и большой секрет. Матушку Долорес почти избрали Божественной четыре года назад. Ее Святейшество стала Божественной только потому, что матушка Долорес отказалась сама.

Я удивленно замолчала, размышляя о том, что мне было известно о Священном Собрании в Шантлере, в обязанности которого входило избрание новых Божественных после того, как старые умирали.

– Разве решение Собрания не является обязательным к исполнению?

– Так задумывалось. – Он ухмыльнулся. – Эта история легендарна. Матушка Долорес обвела Совет вокруг пальца, отрекшись от сана священника и присоединившись к Серым Сестрам. Только так она могла пойти наперекор голосованию и продолжать заниматься врачеванием…

Чарльз прервался. Он остановился на середине дорожки и начал быстро отцеплять перевязь с мечом. Пока я с недоумением наблюдала, солдат сунул все это мне в руки – пояс, ножны и все остальное.

– Спрячь, – приказал он и поспешно кивнул в знак одобрения, когда я с сомнением убрала меч за спину.

С соседней крыши с резким вскриком взлетели вороны. Их потревожила огромная фигура, поднимающаяся из тени здания. Кто-то вскрикнул от страха, когда фигура неуклюже шагнула на свет, обнажив огромное, мускулистое тело, перемотанное бинтами. Это был самый крупный человек, которого я когда-либо видела, размером почти с Расколотого. Его странные пустые глаза немигающе смотрели на меня и Чарльза.

– Не бойся, он не причинит тебе вреда, – заверил мой спутник, а затем приблизился к огромному мужчине и предложил ему руку в качестве поддержки. – Жан, все хорошо. Меча больше нет. Жан? Это я, Чарльз. Твой друг.

Его увещевания, казалось, были безразличны гиганту, который продолжал идти вперед, волоча за собой Чарльза. Набухшие пятна скверны, темные на фоне бледной кожи, искажали и без того уродливые черты его лица: маленькие глаза, тяжелую челюсть, нос, сплющенный из-за плохо зажившего перелома. Он был настолько высок, что, когда приблизился, мне пришлось запрокинуть голову, чтобы продолжить смотреть на него.

– Я обещаю, он не причинит тебе вреда. – Теперь в голосе Чарльза звучало отчаяние. Он судорожно огляделся по сторонам, и, когда его взгляд остановился на моем лице, его осенило понимание. – Я думаю, это из-за крови. Жан? Ты можешь успокоиться. Ей не больно.

Мужчина – Жан – никак не показал, что понял слова Чарльза. Его суровые, дикие глаза по-прежнему немигающе смотрели на меня. Разглядев его вблизи, я поняла, что по возрасту он был близок к нам с Чарльзом; только внушительные пропорции заставляли его казаться старше. А еще стало очевидно, по крайней мере для меня, что в его взгляде не было злости или угрозы. В нем были видения.

Я вытерла нос рукавом.

– Посмотри, – сказала я ему. – Это всего лишь кровь из носа. Она уже остановилась. Видишь?

Выражение лица Жана не изменилось, но широкие плечи немного расслабились. Судя по благодарности в глазах Чарльза, я догадалась, что обычно люди реагируют не так. Исходя из личного опыта, обычное поведение, вероятно, включало в себя крики.

– Он солдат? – спросила я.

Мой собеседник замешкался.

– Он был одержим во время вчерашней битвы, – негромко произнес Чарльз. – Он… причинил вред многим людям. Нашему другу Роланду…

Ему не нужно было заканчивать. Один взгляд на эту громадину дал понять, что Роланд не выжил.

– Захватывающе, – вставил Восставший. Я ощутила, как он осматривает Жана. – Он все еще слегка пахнет Старой Магией. Это может оказаться полезным для нас в дальнейшем.

– С тех пор он не разговаривал, – продолжил Чарльз, к счастью, не обратив на замечания Восставшего никакого внимания. – Кое-что продолжает заставлять его нервничать. Матушка Долорес решила, что будет лучше задержать его здесь, поскольку в гарнизоне весьма много оружия. Не то чтобы он использовал его, чтобы навредить кому-нибудь, – быстро добавил он. – Просто оно…

– Расстраивает его. Я поняла.

Солдат облегченно выдохнул.

– По тому, как некоторые люди реагируют на него, узнав, что произошло, можно подумать, что он все еще является одержимым. – Чарльз еще больше понизил голос, выглядя несчастным. – Что бы с ним ни творилось, матушка Долорес не может это исцелить. Она говорит, что это травма разума.

– Я знала кое-кого вроде него, – сказала я. – Ему просто нужно время.

Лицо Чарльза просветлело.

– Им стало лучше?

Я вспомнила, как пряталась под кроватью от Маргариты. Дергалась всякий раз, когда сестры пытались прикоснуться ко мне. Сидела в трапезной одна, пока другие послушницы шептались.

– В целом – да, – наконец ответила я.

– Что ты имел в виду, когда сказал, что Жан может оказаться полезным? – спросила я, закрыв дверь конюшни и оставшись наедине с лошадьми.

Большинство из них были крупными, мускулистыми животными, выведенными специально для того, чтобы перевозить трупы в монастырских повозках. Они с любопытством тянули головы из своих стойл, приветствуя меня тихим фырканьем и ржанием.

– Не сейчас. То животное может подслушать тебя. Он стоит прямо за дверью.

– Не называй его так, – попросила я, но все же направилась вглубь хлева, где обнаружила лестницу, ведущую на сеновал.

Восставший вздрогнул, когда по стропилам с писком пронеслась крыса.

– Ты же не собираешься спать здесь? – спросил он с отвращением.

Я пожала плечами, вглядываясь в непроглядную темноту чердака, пытаясь прикинуть, ударюсь ли головой о наклонный потолок, если выпрямлюсь во весь рост.

– Полагаю, здесь достаточно грязно и уныло, как раз так, как тебе нравится. Открой окно, – потребовал он тоном, не предполагающим промедления. – Ты можешь благоденствовать в этих мерзких миазмах, но я не обязан задыхаться до смерти, пока ты это делаешь.

Я решила не заострять внимание на том, что Восставший уже мертв. Поэтому подошла к двери и распахнула ее. Когда внутрь хлынул чистый солнечный свет и поток холодного, свежего воздуха, Восставший расслабился. Выглянув, я увидела, что Жан все еще стоит во дворе внизу. Он шел следом за Чарльзом и мной до самой конюшни.

Чарльз тоже все еще был там, бесцельно слоняясь по грязному двору, пиная куски соломы и бессмысленно рассматривая цыплят. Тянул время.

– Я ухожу, Жан, – сказал он наконец.

Жан не пошевелился. Мне была видна только макушка его обритой, пораженной скверной головы, но и этого было достаточно, чтобы понять, что он не обращает внимания на Чарльза, уставившись в пустоту.

Солдат посмотрел вниз и глубоко вздохнул, успокаиваясь. Затем он расправил плечи и поднял голову.

– Ладно, Жан. Может быть, завтра.

Он подошел к другу и похлопал его по руке, после чего отправился за своим мечом, который я спрятала за корытом с водой. Я смотрела, как он уходит, подавленный.

Возможно, Жан не стал бы одержимым, если бы я проснулась чуть раньше и быстрее добралась до Бонсанта. Их друг Роланд мог бы не умереть.

Если бы я не сделала остановку, чтобы съесть те яблоки, если бы не задержалась, глядя на город на горизонте…

Я могла свести себя с ума подобными мыслями. С той силой, что обладала сейчас, я могла измерять каждый выбор, сделанный мной, в человеческих жизнях.

На меня навалилась усталость. Я сползла по стене, чувствуя, как занозы цепляются за мой плащ, и рухнула на сено. Глаза были словно запорошены песком. Я зажмурилась, прежде чем подать голос.

– Теперь мы можем разговаривать. Жану ничего не услышать оттуда.

– Что, если я не хочу?

– Ты всегда хочешь болтать. – К этому времени я уже многое знала о Восставшем.

– Возможно, я мог бы воспользоваться минуткой покоя и тишины в те редкие моменты, когда ты не пытаешься убить себя.

– Не думаю, что ты прав насчет того, что Леандр контролирует духов, – ответила я, не обращая внимания на его последнюю реплику. – Они напали на него, когда устроили засаду на повозку. А в Наймсе он был удивлен, узнав об одержимых солдатах.

– Я не говорил, что он их контролирует, – огрызнулся Восставший. – Не все время, по крайней мере. Я сказал, что он практиковал Старую Магию. Ты знаешь хоть что-нибудь о Старой Магии? Это изначально нестабильное искусство. Если у нее и есть одно правило, то это то, что она всегда…

– Обращается против тех, кто ее применяет, – перебила я, удивленная тем, что ответ оказался на кончике моего языка. – Как это случилось с Королем Воронов.

Теперь, когда я вернулась к тем воспоминаниям – к Леандру, стоящему со сложенным письмом в руках, – удивление не казалось мне совсем уж подходящим словом. Он не был удивлен. Он был в ярости. Словно…

– То, что он оказывает на них влияние, не означает, что он имеет над ними полную власть. Предположим, он приказывает группе духов уничтожить реликвию святой Евгении. Они терпят неудачу в этой попытке. Тогда священник обретает реликвию и больше не считает, что ее нужно уничтожать. Но он не приказал выжившим духам оставить попытки; не сообразил, что должен это сделать. И тут его ждет неприятный сюрприз, когда они нападают на него, потому что реликвия у него. Неважно, что он тот, кто совершил ритуал, – его приказы предельно ясны. Уничтожить реликвию. Они будут продолжать попытки, пока не добьются успеха или пока их самих не уничтожат.

– А одержимые солдаты… Он мог приказать духам сделать что-то, но не отдавал им распоряжений вселяться в людей. Только если он не запретил это напрямую.

– Да, именно. Чтобы ритуалы шли по плану, необходимо четко обозначать их границы. Даже знатоки время от времени совершают ужасные ошибки, и как бы он ни был умен, священник – не знаток. Любой, кто сейчас пытается использовать Старую Магию, будет работать с ограниченными ресурсами – вырванными страницами, наполовину сгоревшими рукописями.

Я все еще думала о тех, первых, одержимых солдатах. Что, если они пали жертвой более ранней попытки Леандра овладеть Старой Магией? Я спрашивала себя, сколько людей тогда погибло. Выжил ли кто-нибудь из солдат…

– Откуда ты знаешь?

– Я был там, – ответил Восставший. – Я видел, как они горят.

По моему телу пробежала дрожь. Но его ответ не должен был стать неожиданностью. Восставший был древним; несомненно, его сила уже использовалась для борьбы со Старой Магией.

– Это все равно не объясняет, чего он хочет.

– Что ты знаешь о нем? Думай, монашка.

Я перебрала в памяти воспоминания. Первое, что бросилось в глаза, это выражение отвращения на его лице, когда я сказала ему, что хочу стать монахиней.

«Зачем тебе это вообще нужно?»

А потом, в повозке, когда я продолжила упорствовать: «Думаю, возможно, ты не знаешь, чего хочешь».

– Он хочет власти, – медленно сказала я. – Это настолько важно для него, что он не понимает, как другие люди могут этого не хотеть.

– Продолжай.

Я подумала о том, как Божественная смотрела на него. С нежностью, с обожанием. Но он все еще был ниже нее по положению и всегда будет. Несмотря на свой юный возраст, он уже поднялся настолько высоко, насколько это было возможно в рядах Круга. Леандр завладел самой могущественной реликвией, которую мог контролировать.

– Он не может получить ничего больше с помощью Круга, – закончила я. – Если он хочет еще власти, то должен искать ее в другом месте.

– Я тысячу раз видел таких людей, как он. Если тебя это успокоит, они всегда умирают ужасной смертью. Я бы с радостью в этом посодействовал, но, к сожалению, мы не можем просто убить его и покончить с этим. Сначала нам нужно узнать больше о ритуалах, которые он практикует. Старая Магия сохраняется и после смерти заклинателя, и нам необходимо выяснить, что именно он привел в действие.

Я выглянула из двери чердака. Жан оставил свое бдение у хлева и сел на землю среди кур, выглядя огромным и одиноким, пока они клевали солому вокруг него.

– Это то, для чего ты хочешь использовать Жана?

– Если бы я прямо сейчас попытался распространить свою силу достаточно далеко, чтобы обнаружить место проведения ритуала, любой человек, использующий реликвию внутри Бонсанта, немедленно ощутил бы мое присутствие. Нам нужен след, чтобы действовать более незаметно. Парень должен подойти в качестве отправной точки.

Уже во второй раз я обнаружила подозрительную нотку волнения в его голосе во время разговоров о Старой Магии. Он не просто много знал о предмете, но и был заинтересован в чем-то.

– Это причинит ему боль? – спросила я, стараясь не показать своей настороженности.

– Вот что тебя волнует? – Я испытала укол раздражения. – Нет, он не должен ничего почувствовать. Я не дилетант.

– Тогда давай сделаем это сейчас, – решила я.

– Что? Ни в коем случае.

– Почему?

– Ты слишком слаба. Сначала тебе нужно отдохнуть. Нет, послушай меня. Ты почти не ела с тех пор, как стала моим сосудом. Ты едва спала – не спорь! – прошипел он, когда я открыла рот, чтобы возразить. – Обморок от истощения не считается. Тебе нужно восстановить силы, прежде чем снова перенапрягаться.

– У нас нет времени. Теперь, когда мы в городе, все за пределами Бонсанта остались без защиты. Духи могут напасть на другие провинции. Мы понятия не имеем, что планирует Леандр.

– Духам потребуется время, чтобы восстановить свою численность после вчерашнего. Старая Магия не может вызвать новую армию из небытия.

– Сотням духов удалось сбежать.

– А тысячам – нет. Остальные теперь будут скрываться, слишком опасаясь моей силы, чтобы появиться, пока их снова не заставят.

– Но поднимется еще больше, – возразила я. – Даже если большинство мертвых Ройшала станут тенями…

– Я знаю, о чем говорю, – перебил он. Теперь его голос звучал сердито. – Я пожрал больше душ, живых и мертвых, чем твой жалкий разум может даже постичь. Большинство духов скорее спрыгнут в Севр, чем перейдут мне дорогу. Никогда не забывай, кто я, монашка.

Он сжал меня и яростно встряхнул изнутри, достаточно сильно, чтобы мои зубы заскрежетали.

Прошло уже много времени с тех пор, как Восставший делал что-то подобное в последний раз. Я пожалела, что под рукой не было кинжала. Но даже если бы был, не уверена, что у меня хватило бы сил им воспользоваться.

– Не буду, – сказала я просто. Меня удивило то, насколько усталым был мой голос, язык во рту распух. Голова тяжело стукнулась о стену конюшни.

На мгновение Восставший успокоился, затем заговорил:

– Старой Магии потребуется время, чтобы угаснуть. Между тем в твоем нынешнем состоянии, если я попытаюсь отследить ее, ты можешь не выжить. И уверяю тебя, ты не сможешь никому помочь, если будешь мертва. – Его голос, казалось, становился все тише, все дальше. – Если ты хочешь спасти других людей, следует помнить, что сначала нужно спасти себя.

Я спала. И спала. Один раз почти проснулась, услышав звон пятичасового колокола. Поздний свет, проникавший через дверь на чердак, был цвета топленого масла, в его лучах лениво кружились частички пыли.

В следующий раз я проснулась от того, что меня снова начал трясти Восставший.

– Монашка, ты должна проснуться, – призывал он. – Тебе нездоровится.

Я застонала. Тело, казалось, раскалилось от безжалостного солнечного тепла, но когда я распахнула глаза, солнце уже село. За дверью чердака висел квадрат ночного неба. Сорочка липла к телу от пота.

– У тебя жар. Тебе нужна вода.

Я подняла себя в вертикальное положение, но снова завалилась на бок спустя мгновение. Веки налились неподъемной тяжестью и закрывались сами по себе.

Восставший подождал. Затем его голос зазвучал снова, жестокий и злобный.

– Овладеть тобой в таком состоянии было бы проще простого. Я могу пожрать каждую душу в этом монастыре. Каждую отвратительную монашку, каждого вонючего крестьянина, и ты будешь вынуждена смотреть.

Чердак вокруг меня шатался. Я распрямилась, стоя по колено в сене, на дрожащих, словно у новорожденного жеребенка, ногах.

– Теперь спускайся по лестнице, – повелел Восставший все тем же командным тоном.

Не понимая, что происходит, я поспешила повиноваться. Чувствовала, как он поддерживает мои дрожащие руки на перекладинах. Вслепую протиснулась в дверь, выскочила на темный двор, упала на колени в грязь возле колодца и жадно напилась из ковша.

– Ты в худшем состоянии, чем я думал, монашка, – размышлял про себя Восставший. В его голосе звучала злоба, но не на меня; я была едва в сознании, как поняла потом. Он метался в моей голове, пока я прислонялась к прохладным камням колодца, чувствуя их облегчающую свежесть на своем лбу. – Из всех проблем, с которыми я ожидал столкнуться, управляя необученным человечишкой, на такую даже не рассчитывал. Мои предыдущие сосуды, по крайней мере, понимали, как заботиться о своем теле. Вот что мы сделаем, – сказал он мне, но я уже уплывала прочь. Последнее, что я услышала, было: – Монашка? Ты меня слушаешь? Монашка!

Глава двенадцать

Сознание вернулось в потоке белого света. Лишь это и убедило меня в том, что я все еще жива. Священные тексты описывали загробную жизнь Госпожи как место спокойного полумрака, вечно освещаемое звездами. Воздух здесь, где бы я ни находилась, пах терпкими целебными травами.

Меня окружали бормочущие голоса, которые отдавались слабым эхом, словно разносясь по коридору; вдалеке туда-сюда бодро стучали чьи-то шаги. Попытавшись пошевелиться, я обнаружила, что меня окружает постельное белье. В теле чувствовались слабость и странная легкость, словно высохшая оболочка насекомого.

– На этот раз ты проснулась, монашка? А, так и есть.

Я втянула воздух, сердцебиение участилось.

– Нет, не пытайся снова вставать – ты уже делала так раньше. Они могут прибегнуть к привязыванию, вместо того чтобы просто опоить тебя. Как выяснилось, с тобой кошмарно иметь дело, даже когда ты в беспамятстве и сгораешь от лихорадки.

Я узнала вкус сиропа, что ощущала во рту; это был тот же самый настой, который мне давали в Наймсе. Кое-как открыла глаза, но тут же снова зажмурилась, обнаружив, что окружающее меня пространство болезненно яркое. Я раздвинула сухие, потрескавшиеся губы.

– Не пытайся разговаривать. Уверен, я могу догадаться, что у тебя за вопросы. Давай посмотрим. Нет, они не выяснили, кто ты. Нет, я не пытался овладеть тобой. Как ни заманчива была эта перспектива, я не смог бы ничего сделать с твоим бесполезным телом, кроме как спотыкаться им обо все вокруг и биться о стены в бреду. Что-нибудь еще?

Из моего горла вырвался царапающий, вопросительный звук.

– Да, ты была очень больна. Ты все еще болеешь, но самое худшее позади. Тебе помогает еще один человек, – добавил он, и в его тон вкралась необъяснимая тьма. – Похоже, она тебя знает. Она утверждает, что является твоей подругой.

Это настораживало. Даже если не считать отсутствия знакомых в Бонсанте, я не могла представить себе никого, кто мог бы назвать меня подругой даже под угрозой пыток. Напрягая слух, я уловила, что неподалеку тихими голосами разговаривают два человека. Они, казалось, не заметили моего пробуждения.

Один из голосов был слишком тих, чтобы его разобрать.

– Спасибо, что так внимательно присматриваешь за ней, – ответил другой. – Ты так помогаешь нам в последние дни.

– Это целительница, что использовала на тебе реликвию Лихорадочного, – пояснил Восставший.

Неудивительно, что он казался напряженным. Все это время Восставший был беспомощно заперт в моем ослабленном теле, ожидая, что целительница почувствует его и предупредит матушку Долорес.

– Дай нам знать, если что-то изменится, – продолжила целительница. – Если все будет в порядке, то несколько дней строгого постельного режима должны привести твою подругу в порядок.

Строгий постельный режим. Несколько дней. У меня не было этого времени. Я дождалась шороха ткани, с которым удалилась целительница, а затем снова попыталась открыть глаза.

Взору предстал побеленный потолок. Я лежала на тюфяке, укрытая покрывалом, натянутым до подбородка. Тюфяк располагался на полу в конце коридора, под маленьким окном с распахнутыми ставнями. На матрасах рядом лежали другие пациенты, те, кто был ближе всего ко мне, похоже, спали глубоким сном. Единственным бодрствующим человеком в комнате, помимо меня, оказалась девушка у изножья моего ложа. Она стояла отвернувшись, но ее пухлая фигура и каштановые волосы были безошибочно узнаваемы. Я спала в кровати напротив нее в течение семи лет.

– Маргарита? – спросила я в недоумении, голос был ужасно хриплым.

Девушка вздрогнула и обернулась, ее голубые глаза ярко блестели над раскрасневшимися щеками. Она судорожно нащупала что-то под горловиной своей туники и сунула это между нами. Защитный амулет, подобный тем, что продавали торговцы на улице.

Мы уставились друг на друга. Когда я в последний раз видела Маргариту, та лежала в часовне, полумертвая от скверны. Теперь она была одета не в мантию послушницы, а в драную, заплатанную тунику, подобно беженке. Скверна на ее руках и лице превратилась в тусклые пятна зеленого и желтого цвета, напоминающие недельные синяки.

– Что ты здесь делаешь? – глухо спросила я.

– А что ты здесь делаешь? – яростно прошептала она в ответ. Ее рука дрожала. – Сегодня утром один солдат обнаружил тебя без чувств во дворе. Он сказал, что тебя зовут Анна Монтрпрестрская. Теперь мне приходится притворяться, что я тоже из Монтрпрестра. Ты хоть представляешь, сколько историй мне пришлось сочинить о козах? – Ее голос трепетал. – А я ничегошеньки не знаю о козах!

– Так ты знаешь эту человечишку? – неприязненно спросил Восставший.

Мои мысли шевелились медленно, утяжеленные, затуманенные сиропом.

– Зачем?

Она оглядела коридор, всматриваясь в спящих пациентов и сестер, расхаживающих взад и вперед по смежному коридору.

– Мне пришлось, – прошептала она, – чтобы сестры не увидели твоих рук.

Ужас пронзил меня до самых кишок. Я вытащила руки из-под одеяла. Перчатки исчезли, их заменили нелепо выглядящие бинты, опоясывающие мои руки, словно варежки.

– Я сказала им, что знаю тебя. Они все еще думают, что ты какая-то незрячая девчонка из Монтрпрестра. Я сказала, что твои руки подверглись скверне, и замотала их, пока никто не видел. Если бы ты не привязала эти перчатки, сестры сняли бы их, прежде чем я успела бы что-то сказать…

Сердце колотилось подобно молоту. Постепенно до меня дошло, что моя нехарактерная паника принадлежит не мне одной. Она исходила от Восставшего.

– Она взяла мой реликварий, – сказал он, пока Маргарита продолжала что-то лепетать.

Я откинула одеяло и завозилась со своей одеждой, неуклюже приподнимая горловину сорочки – это все, что на мне оказалось надето; тунику и плащ у меня забрали. Как и реликварий. Я уставилась на неприкрытое пятно на своей груди, а затем снова подняла глаза на Маргариту.

Она замолчала, наблюдая за мной. Должно быть, что-то увидела в моих глазах, потому как быстро предупредила низким голосом, дрожащим от страха:

– Если ты нападешь на меня, я закричу.

Я не была уверена, что хуже – потеря реликвии святой Евгении или необходимость объясняться с Маргаритой.

– Ты можешь опустить амулет, – смирившись, промолвила я. – Я не одержима.

Она медленно покачала головой.

– Все видели тебя после битвы в часовне. Сестры оттащили тебя прочь кричащую. Ты укусила сестру Люсинду.

– Ах, сладкие воспоминания, – прошипел Восставший.

Я совсем не помнила этого.

– Тогда почему ты не сообщила обо мне матушке Долорес?

Она прикусила губу. Затем снова бросила взгляд в коридор, но не раньше, чем я заметила промелькнувшую на ее лице неуверенность.

– Я… Все говорят о тебе. О битве. Все те люди, которых ты спасла… И меня ты тоже спасла, в часовне. Но я еще не приняла решение, – поспешно добавила Маргарита. – Даже если ты не одержима, то все равно опасна.

По крайней мере, в этом она была права.

– Верни реликварий.

– Нет.

Отвести в этот момент взгляд было с ее стороны большой ошибкой. Я вскочила с матраса и зажала ей рот перевязанной рукой, прежде чем она успела закричать. Подцепила другой кожаный ремешок, висевший у нее на шее, и потянула до тех пор, пока он не лопнул.

– Осторожно, – с тревогой произнес Восставший, но кроме амулета, отскочившего на камни с мягким звоном, больше ничего не выпало. Реликвария на Маргарите не было.

Она дрожала в моей хватке, делая короткие, быстрые вдохи, словно испуганный кролик. Я дождалась, когда она посмотрит мне в глаза, а затем убрала руку, чтобы та смогла говорить.

– У меня его нет. – Сквозь страх в ее голосе сквозила решимость. – Я его спрятала. Там, где никто не найдет.

Мне не стоило вставать. Лазарет вокруг тошнотворно накренился. Я отступила назад и добралась до тюфяка как раз в тот момент, когда ноги отказали и я обмякла на нем жалкой кучкой. Оставалось смиренно признать, что даже если бы я и нашла реликварий, припрятанный где-то еще на Маргарите, у меня не хватило бы сил отобрать его.

Она странно смотрела на меня. Спустя мгновение я поняла, что Маргарита никогда раньше не видела меня в подобном состоянии. Когда мне было плохо в монастыре, я всегда уходила и пряталась в конюшне, до тех пор пока болезнь не отступала. Вероятно, это создавало впечатление, что я никогда не болела. Скорее всего, она даже не представляла, что такое возможно.

Маргарита замешкалась, а затем произнесла:

– Знаешь, ты была очень больна. Если бы тот солдат не нашел тебя, ты могла умереть.

Я не хотела разговаривать об этом.

– Что ты делаешь в Бонсанте?

Мой разум заполонили ужасные предположения: новые одержимые, нападающие на Наймс, горящая часовня, убегающие сестры.

Она нахмурилась.

– Сбежала, очевидно же.

Я уставилась на нее, потеряв дар речи.

Она слегка покраснела.

– Я же сказала тебе, что лучше умру, чем останусь в Наймсе!

– Не думала, что ты это серьезно.

Ее лицо ожесточилось.

– Да, верно. Никто никогда не думает, что я серьезно. Все уверены, что я просто глупая, несмышленая девчонка без единой полезной мысли в голове. Что ж, знай, я планировала побег несколько недель. Никто из монахинь не заметил. И ты не замечала, хотя жила со мной. Они, наверное, даже не поняли, что меня нет.

– Конечно, поняли. Ты не думаешь так на самом деле.

Но, видя выражение ее лица, я не была бы в этом уверена. Мне стало интересно, сказала ли она об этом Франсин. Казалось, она рассказывает Франсин все; никогда бы не подумала, что Маргарита способна хранить секреты.

– Ты могла стать одержимой.

– Тоже мне новость. В любом случае, я позаботилась об этом.

Разумеется. Она обхватила себя руками и посмотрела в сторону, потирая предплечья, словно смывая мои прикосновения. Маргарита все еще следила за коридором.

Здешние сестры не знали, что она послушница.

– Ты боишься, что я могу кому-то рассказать о твоем побеге, – поняла я.

Она повернулась ко мне. Яростный взгляд ее голубых глаз напомнил о том дне, когда я вернулась в нашу комнату и обнаружила разбросанные по полу письма ее тети.

– Они не могут отправить меня обратно в Наймс, – заявила она, и у нее навернулись гневные слезы. – Не могут.

Я не была уверена, что смогу выдержать, наблюдая за тем, как плачет Маргарита.

– И не думала выдавать тебя. – Успокоенной она не выглядела, поэтому я добавила, понадеявшись, что это окажется более убедительным: – Я не смогу сделать этого, не объяснив, откуда знаю тебя, и тогда меня тоже поймают.

Это, кажется, до нее дошло. Я увидела, как она нахмурилась и вытерла глаза рукавом. Если Маргарита так боялась, что ее отправят домой, то зачем рисковала своим прикрытием, чтобы помочь мне, когда могла просто наблюдать, как меня забирает Круг? Я не понимала.

«Она утверждает, что является твоей подругой».

В груди что-то перевернулось. Я задумалась, не привела ли лихорадка к повреждению внутренних органов.

– То же самое можно сказать и о тебе, – продолжила я. – Все, что нам нужно делать, это хранить секреты друг друга.

Восставший слушал наш обмен мнениями с чем-то близким к ужасу.

– О, даже не представляю, что в этом прекрасном плане может пойти не так.

– Но мне нельзя оставаться в лазарете, – закончила я, игнорируя его.

Маргарита отшатнулась.

– Тебе придется. Разве ты не слышала, что я сказала? Ты едва не умерла.

Она снова внимательно смотрела на меня.

– Мне уже лучше.

– Нет, не лучше! – в один голос сказали Маргарита и Восставший. Дух скривился. – Ты даже встать не можешь, – продолжила девушка. – В любом случае целители дают клятву не рассказывать о своих пациентах. Если кто-либо из них увидит твои руки, они не позволят слухам об этом распространиться за пределы лазарета.

Вот о чем мне следовало беспокоиться. На самом деле, я лишь думала о том, что могу сойти с ума в окружении такого количества людей, особенно если кто-нибудь из них попытается заговорить со мной.

– Откуда ты знаешь? – спросила я, скрывая тревогу.

Она застыла в гневном изумлении, словно я дала ей пощечину.

– Ты никогда не замечала, где я проводила все свое свободное время в монастыре, не так ли? С тех пор, как Матильда заболела потницей. – Когда я не ответила, Маргарита с горечью посмотрела на меня. – Мне нужно идти. Ты не самый важный человек во всем мире. У меня есть и другие пациенты, за которыми нужно присматривать.

Она вернулась спустя мгновение, с порозовевшими щеками, подхватила упавший амулет и снова поспешила прочь.

Восставший задумчиво наблюдал, как она уходит.

– Что ж, похоже, у нас нет выбора. Нам придется под пытками выведать местонахождение моего реликвария, а затем убить ее.

Я откинулась назад, обессиленная.

– Мы не будем убивать Маргариту.

– Только подумай, как приятно будет избавиться от ее тела.

– Восставший!

– Я знаю толк в пытках тисками, – произнес он. – Один из моих предыдущих сосудов – не самый любимый, кстати, – обожал использовать их в качестве инструмента самоистязания.

Я натянула на голову одеяло, словно таким образом можно было отгородиться от голоса Восставшего. По крайней мере, это не позволит никому заметить, что я разговариваю сама с собой.

– Нам нужно вернуть мой реликварий, – сердито шипел он. – Она может передать его монашкам в любой момент.

– Сомневаюсь, что Маргарита это сделает, – ответила я, представив, как пройдет подобный разговор. – Она могла умереть, пытаясь попасть сюда. И уже рассказала бы все монахиням, если бы не посчитала, что у нее нет другого выбора.

– Приведение предыдущих примеров плохих выборов в ее жалкой жизни не успокаивает меня, монашка.

Я не была в этом так уверена. Маргарита вынашивала план побега – который увенчался успехом, – а я не имела ни малейшего представления об этом. Она пережила путешествие, после чего ей удалось скрывать свою личность в Бонсанте несколько дней. Если она уже давно помогала в лазарете, как говорила та сестра, то ей, вероятно, удалось пробраться в город с одним из караванов с припасами. Все это требовало незаурядного ума и изворотливости.

В смятении я задумалась, что вообще о ней знаю.

– Я полагаю, что пока будет лучше позволить ей хранить твой реликварий. Мы привлекли бы слишком много внимания, напав на нее. – Не в последнюю очередь потому, что в моем нынешнем состоянии она может победить. – И если Круг узнает, что я все еще жива, то явно не будет ожидать найти реликвию святой Евгении у Маргариты.

Восставший не согласился. Мы спорили до тех пор, пока у меня не закружилась голова и не пришлось свернуться калачиком, закрыв глаза. Тогда он затих. Я бы решила, что он дуется, если бы не его холодные, осторожные прикосновения, скользящие по моему телу, словно он осматривал меня на предмет повреждений. Последней мыслью перед тем, как отключилась, было то, что мне, видимо, действительно было худо, раз это так обеспокоило его.

Остаток дня я то просыпалась, то засыпала снова. В конце концов, Восставший оповестил меня, что кто-то приближается.

– Кто бы это ни был, от него пахнет ладаном, овсянкой и душераздирающими страданиями… Ну конечно. Монашка.

Высунув голову, я обнаружила, что ею оказалась сестра, несущая поднос, который она аккуратно поставила у моей кровати, открыв взору ломоть темно-коричневого ячменного хлеба и дымящуюся миску похлебки.

– Кыш! – воскликнула она, подняв голову.

В ответ раздалось возмущенное карканье ворона. Я проследила за ее взглядом, уже зная, что увижу. Беда приземлился на карниз окна, его взгляд жадно впился в поднос. Сестра помахала на него рукой, пока он не пискнул и не улетел прочь.

– Эта птица… Госпожа, смилуйся, – сказала она, помогая мне сесть. – Кто-то даже научил его говорить – судя по всему, маленькая непослушная девочка. Не позволяй ему красть твою еду, дорогая. Целители говорят, что тебе нужно есть. Я надеюсь обнаружить эту миску чистой, словно платок клирика, когда вернусь. Мне же не нужно следить за тобой, правда?

Она строго смотрела на меня, пока я неловко орудовала деревянной ложкой забинтованной рукой. Монахиня едва успела кивнуть в знак одобрения и отойти, как я услышала шорох крыльев. Беда снова появился, пытливо протягивая клюв к моему хлебу. Я откусила кусочек и сплюнула его себе на руку.

– Не смей, – предупредил Восставший. – Ты слышала эту монашку.

– Да это всего лишь крошка.

– Крошки! – Беда согласился со мной, с надеждой распушив перья. – Хорошая птичка!

– Это больше, чем ты съела со дня битвы. Этот ворон может сам о себе позаботиться, в отличие от тебя.

Его настойчивость поразила меня. Я замерла, осматривая Беду. Его яркие глаза и блестящие перья говорили о том, что от голода он явно не страдал, несмотря на свой статус изгоя среди других воронов. Я неохотно вернула хлеб в рот и принялась за похлебку, предоставив Восставшему изучать комковатое зеленое пюре, наполнявшее миску.

– Знай я, что тебя будут кормить этой ужасной бурдой, рассуждал бы иначе, – наконец произнес он.

– Это гороховая похлебка.

– Звучит не лучше, чем выглядит. Ну, продолжай. Ешь, пока я страдаю.

К счастью, на этом его жалобы, похоже, иссякли. Остаток трапезы он провел в нехарактерном для него молчании.

– Монашка, мне нужно тебя кое о чем спросить, – произнес он, и еда в моем желудке мгновенно обратилась в свинец. Что-то в его тоне подсказывало, что я не получу удовольствия от этого разговора.

– Что? – спросила я.

– Не могла бы ты предупреждать, когда голодна?

Я сидела молча. Просто не знала, что ответить.

– Или устала, – добавил он, – или испытываешь боль, если на то пошло.

– Я не знаю.

– Как ты можешь не знать?

Я отодвинула пустую миску. Почему-то «я не знаю, как я не знаю» не казалось ответом, который удовлетворил бы Восставшего.

– Дело ведь не только в том, что ты больна. Каждый раз, когда ты двигаешься, становится больно. У тебя треснуло ребро; ты чуть не сломала его вчера, когда упала с лошади. И я вывернул тебе плечо, поймав ту штуку, которой в тебя выстрелил одержимый…

– Это был арбалетный болт.

– Неважно, что это было. Ты чувствуешь себя плохо. Ты находишься едва ли не в худшем физическом состоянии из всех сосудов, в которых я когда-либо обитал, но как будто даже не замечаешь этого.

– Лучше не думать об этом. Я привыкла не обращать внимания на подобное. Пришлось в сарае.

– В чем?

– Это…

– Мне известно, что такое сарай, – огрызнулся он. – Почему ты была в сарае?

Я уже и забыла, что Восставший не знал.

– Когда я была одержима Пепельным… – И не смогла решить, как закончить это предложение.

Вспышка воспоминания озарила мою голову подобно молнии – странный неподвижный образ меня, внезапно набросившейся на своего младшего брата. Я взирала на все это с позиции наблюдателя, находящегося вне моего тела – рычащего ребенка с пустыми глазами, с окровавленными пальцами и сорванными ногтями: я раздирала ими веревку. В тот раз мне удалось вырвать у брата несколько клоков волос, прежде чем отец повалил меня на землю.

Я ощутила нетерпение Восставшего и поняла, что так и не ответила на его вопрос.

– Сначала родители держали меня связанной. Потом, когда это перестало работать, они заперли меня в сарае за нашим домом.

Молчание. Затем он задал вопрос.

– Они не пытались отдать тебя монашкам?

– Они не знали, что я была одержима. Думали, что просто сошла с ума. Матушка Кэтрин считает, что Пепельный нашел меня, когда я была младенцем, поэтому им казалось, что со мной всегда что-то было не так.

Я надеялась, что мне не нужно объяснять дальше. У большинства людей Зрение проявлялось в детстве позже, когда они становились уже достаточно взрослыми, чтобы кому-то об этом рассказать. Случаи его проявления в младенчестве были редки, но не являлись чем-то неслыханным. И когда это происходило, дети выживали, как правило, нечасто. Немногие знали, что одержимость может произойти и в столь юном возрасте – моя семья, разумеется, не знала. Все, что им было известно, это то, что я превратилась из кричащего, трудного младенца в ребенка, который кусался и царапался, словно животное, движимое странными и жестокими прихотями, которых они не понимали. Ни у кого в моей деревне не было Зрения, поэтому, если мои глаза и светились серебром, то этого никто не видел.

– Я тоже не знала, что одержима, – добавила я, прежде чем Восставший успел задать очевидный вопрос: почему не попросила о помощи. – Никто не рассказывал мне о духах. В таких деревнях, как та, откуда я родом, о них не говорят. Это считается плохой приметой.

Никто никогда не пытался со мной заговорить в любом случае. Они только приходили поглазеть. Часто я просыпалась от того, что к окнам сарая прижимались лица, деревенские дети заглядывали ко мне и шептались. Мне негде было спрятаться.

– Глупцы. Людям попросту нравится выдумывать суеверия, а потом погибать из-за них. Или, что еще лучше, использовать их как предлог для убийства других людей. – Он замолк. – Что, по-твоему, с тобой происходило?

Я чуть было не ответила, что не хочу об этом говорить. И тут мне пришло в голову, что, возможно, хоть раз, но могла бы. Восставший не был человеком; я сомневалась, что смогу сказать ему такое, что он сочтет действительно шокирующим. Что бы со мной ни случилось, он видел и кое-что похуже. Утешение слабое, но в какой-то степени обнадеживающее.

– Пепельный стал частью меня. Злой частью, что хотела совершать плохие вещи. Причинять людям боль. Или, если вокруг не было людей… – Я уставилась на трещину в потолке, вспоминая.

– Он заставлял тебя причинять боль себе.

– Я не уверена. Может, это был Пепельный. Может, это была я, останавливающая Пепельного. Я не замечала разницы.

– И люди бросили тебя там на произвол судьбы.

Казалось, Восставший делает те же выводы, что и я сама. Удивительно, но то, что я впервые поделилась этими воспоминаниями вслух, позволило мне увидеть их в новом свете. Как я поняла в том сарае, что никто не придет, если мне понадобится помощь. Никто не утешит, когда мне будет больно. Никакой гарантии еды, когда буду голодна. Что ничего не могу сделать, дабы изменить это; только терпеть. Теперь, лишившись привычного уклада жизни в Наймсе, я вернулась к старым привычкам.

Восставший казался мне почти сочувствующим, он не осуждал. Для него, существа, которому пришлось методом проб и ошибок изучать, как работают человеческие тела, мои проблемы даже не были чем-то необычным.

– Я буду тебе напоминать, – наконец сказал он. – Вместо того чтобы ожидать, что ты вспомнишь сама. Когда тебе нужно есть, когда тебе плохо или больно, когда нужно знать, достаточно ли это серьезно, чтобы обратиться за помощью. Но ты должна пообещать, что будешь меня слушать. Идет?

Я притихла, размышляя, сможет ли злой дух, вселившийся в мое тело, превратить меня в хоть отчасти нормального человека. Потом повернулась лицом к окну, позволяя солнечному свету ужалить мои глаза.

– Да. Обещаю.

Я снова крепко уснула. Проснулась где-то после наступления темноты и услышала, как сестры поют вечерние псалмы. Их голоса разносились по округе от часовни до лазарета и словно были пронизаны лунным светом, проникающим сквозь ставни. И пока я слушала их, в моей груди нарастала тоска по дому.

Вспомнилось, как впервые услышала хор в Наймсе. В своей деревне я иногда слушала, как напевает соседка, пока она стирала рядом с моим сараем, – единственная музыка, что была мне знакома до того.

Трудно описать, что я тогда испытала. Всю жизнь полагала, что все во мне было таким же маленьким, тусклым и грязным, как и внутренности того сарая. Но высокие, чистые ноты, казалось, отдавались эхом в неосвещенных углах моей души, обнажая ее форму, более грандиозную, чем я когда-либо подозревала. И этот звук наполнял меня тоской по чему-то непонятному, подобно отчаянной жажде. Только желала я не воды или чего-то еще, существовавшего в той, прежней, жизни.

Матушка Кэтрин нашла меня после вцепившейся в спинку скамьи напротив так, словно меня сносило в море. Она показала мне, как неподвижно стоит пламя свечей по всей часовне.

Теперь, вдали от монастыря, впервые с момента моего приезда, я поняла, что тоска, какую испытывала в тот день и много дней спустя, была тоской по дому. Тоской по месту, где я никогда не бывала, по ответам на вопросы, что носила в своем сердце, но для которых у меня не находилось слов. Тогда я не осознавала этого, потому что не понимала, что значит иметь дом.

Я уже почти погрузилась в сон, когда в крыле раздались голоса, сопровождаемые тихим шарканьем шагов. Пара сестер патрулировала коридор, следя за тем, чтобы с пациентами ничего не случилось. Они проходили мимо спящих, некоторые из которых храпели, другие лежали неподвижно в дремоте. Несмотря на то, что уже полностью проснулась, я лежала тихо и делала вид, что тоже погружена в сон.

– С момента битвы минуло два дня, а в Ройшале до сих пор нигде не было замечено ни одного опасного духа, – прошептала одна из сестер. – Думаете, это возможно? Артемизия Наймская действительно святая?

Другая монахиня вздохнула. Я ощутила, как напрягся Восставший, и еще до того, как она заговорила, поняла, что это была матушка Долорес.

– Боюсь, что век святых и чудес – это не то, чему стоит радоваться, сестра Мари. Госпожа посылает нам такие дары только во времена тьмы. Помнишь ли ты писание святой Лилианы?

Сестра на мгновение замолчала. Затем зашептала:

– И вот тихий колокол просыпается, возвещая о Мертвых; и зажигается последняя свеча против надвигающейся ночи…

Я напрягла слух, чтобы услышать больше, но их голоса стихли, когда сестры вышли из зала, оставив холодный комок в моем животе и один томительный образ – устойчивого пламени свечи, медленно догорающей, – единственного оставшегося света, сдерживающего тьму.

Глава тринадцать

На следующее утро я проснулась в другом мире. Повсюду на соломенных тюфяках лежали стонущие люди, между ними туда-сюда торопливо сновали сестры. Пришла Маргарита с раскрасневшимися от переутомления щеками объяснила, что в монастырь пришла болезнь. Пока она поразила лишь тех беженцев, что ночевали в лагере, но существовали опасения, что зараза может распространиться дальше.

Вскоре у сестер почти не осталось места, чтобы ходить по коридорам. Наспех собранные тюфяки лежали вплотную к моему, и мне было достаточно протянуть руку, чтобы коснуться трех других пациентов, хотя я не пыталась. Я приготовилась к нежелательной компании и нарастающему зловонию. Возвращаться в сон было нельзя. Сестры постоянно сновали мимо, чтобы помочь больным добраться до отхожего места, иногда не успевая вовремя, что приводило к катастрофическим последствиям.

Восставший наблюдал за разворачивающейся картиной с таким ужасом, что у меня волосы вставали дыбом.

– Отвратительно, – прошипел он, когда один человек скорчился в рвотных позывах, прижавшись к стене. – Сколько различных жидкостей может находиться в их телах? Если я чего-то и не упустил из виду, пребывая в сосуде, так это то, что вынужден терпеть ужасающие объемы сточных вод, которые вы, люди, извергаете из каждого отверстия при малейшей возможности.

– Они делают это неспециально, – заметила я, не беспокоясь о том, что меня могут услышать. Мои соседи были слишком озабочены собственными страданиями, чтобы заметить. – Это непроизвольное.

– И это должно заставить меня почувствовать себя лучше? – визгливо возразил он.

Восставший вел себя так все утро, что выдавало его нервозность. Я уже заметила, что болтливость духа возрастает, когда он впадает в панику. Поэтому решила, что лучшей стратегией будет игнорировать его. Вместо этого мое внимание сосредоточилось на Маргарите.

К моему удивлению, она не бросилась куда-то прятаться. Девушка работала рядом с лекарями, убирая испачканное белье и уговаривая пациентов сделать глоток отвара. Что-то из этого она проделывала с искаженным от ужаса лицом, но все равно делала, ее плечи были решительно расправлены. Вчера мне было трудно поверить в ее заявление о том, что она помогала в лазарете в Наймсе; я представляла ее слоняющейся по коридору, изредка приносящей благовония для сестер и использующей это задание как предлог, чтобы избежать более неприятных обязанностей. Теперь я не была так уверена.

Восставший уже несколько раз спрашивал меня о реликварии, но я и предположить не могла, где Маргарита его спрятала. Зато стало ясно, что я знаю о ней гораздо меньше, чем думала, хоть это и не оказалось для меня сюрпризом. Последние несколько лет у меня была цель избегать ее как можно чаще. В каком-то смысле я все еще думала о ней как о маленькой девочке, закричавшей при первом взгляде на меня, спрятавшуюся под кроватью.

Со всех сторон стонали пациенты, их рвало, они молили Госпожу о помощи. И это оказалось самой спокойной частью дня. Вскоре пошли шепотки о чуме.

Впервые я почувствовала изменения, витавшие в воздухе, когда заметила, как две сестры-мирянки утешают рыдающую послушницу. Я не слышала, что они говорили, но слухи быстро распространились. Где-то в лазарете умер пациент. Сестры-мирянки, разносящие свежее белье и бульон, выглядели напряженными, их руки крепко стискивали подносы. На второй смерти началась паника. Кто-то закричал при виде обмякшей, закутанной в саван фигуры, что вынесли из дверей фуматориума.

При таком количестве больных и раненых, за которыми ухаживали в лазарете, было неизбежно, что некоторые из них умрут. Но угроза чумы все еще преследовала Лораэль даже спустя сотню лет после последнего случая. Города, опустошенные мором, порождали чумных призраков, духов Третьего Порядка, чей шлейф миазмов просачивался под дверями и сквозь щели в окнах, заражая всех, кого касался. Существовала лишь одна реликвия, способная излечить чуму, и находилась она далеко – в Шантлере.

Хрупкое спокойствие зала нарушил крик. Кто-то из пациентов пытался вырваться, а сестры старались их удержать. Целители громко призывали к порядку – в этом хаосе больные, которые не были в состоянии стоять, рисковали оказаться затоптанными. Сестра-мирянка выронила поднос, громыхнув бьющейся посудой, и в слезах опустилась на пол.

– Что, во имя Госпожи, здесь происходит? – прогудела матушка Долорес.

Она ворвалась в комнату, подобно надвигающейся буре, придерживая сбитые в кучу юбки своей рясы, чтобы они не касались пола. Настоятельница сделала паузу, чтобы осмотреть открывшуюся сцену, затем поглядела прямо на пациента, лежащего на тюфяке неподалеку. Он побледнел и прижался к стене.

– Богиня, даруй мне терпение! – воскликнула матушка Долорес. Она пробралась к больному через море поддонов, наклонилась и взяла его за руку. – Это не чума! – взревела она.

Зал затих. Пока все потрясенно таращились, она приложила руку к груди мужчины. Цвет вернулся на его бледное лицо, и он поднялся с матраса, хватая воздух. Матушка Долорес грубо похлопала его по щеке, как хвалят послушную лошадь, затем удовлетворенно хмыкнула и перешла к следующему.

Восставший затих вместе со всеми, съежившись и наблюдая за происходящим. Я никогда раньше не видела, чтобы кто-то был исцелен реликвией. Меня учили, что этот процесс медленный и изнурительный; связанный дух нужно тщательно контролировать, иначе он усугубит болезнь вместо того, чтобы исцелить ее. Но матушка Долорес перешла к следующему пациенту, и к еще одному, не делая между ними даже пауз для передышки. Когда стало ясно, что она намерена исцелить весь зал, воцарилась тишина.

– Реликвия, что она использует, связывает Иссушенного, – сказал Восставший. – Это все объясняет – заболевшие люди, должно быть, черпали воду ниже по реке от города, где она отравлена отходами. Я видел, как это происходит, и раньше, но, естественно, никто никогда не слушает, когда я предупреждаю их об этом.

Он снова затих, когда матушка Долорес начала спускаться в мою часть зала. Я почувствовала, как дух съеживается, скрываясь из виду, – неприятное ощущение, словно он копошился у меня под ребрами. Я напряглась, уверенная, что матушка Долорес все равно ощутит его, но когда она дошла до меня, то лишь формально осмотрела мои перевязанные руки.

– Ты этим не больна, дитя?

Я покачала головой, сопротивляясь инстинкту вжаться в стену, как это сделал первый мужчина. Десятки людей были исцелены, а она даже не запыхалась.

– Скверна, – солгала я. – Я чувствую себя лучше.

– Хорошая девочка. – И она перешла к следующему пациенту.

К тому времени, когда матушка Долорес ушла, крыло было полно пациентов, сидящих с ошеломленным видом и уплетавших кашу. Первый мужчина, которого она исцелила, испуганно осенял себя знамением каждый раз, когда ее голос доносился из смежного зала. Казалось, все было хорошо, пока из-за угла, запыхавшись, не выскочила юная послушница.

– Из собора присылают целителей, – объявила она. – Ее Святейшество проверяет сообщения о чуме!

Сестры, все еще сидевшие в изнеможении, вскочили на ноги и быстро принялись за уборку. Маргарита присоединилась к ним, сгребая в охапку простыни. Она продолжала бросать на меня пристальные взгляды, которые, как я в конце концов поняла, должны были мне что-то сообщить, но я понятия не имела что. И взгляд, который я послала в ответ, пытаясь показать это, заставил ее вспыхнуть и убежать в другой конец зала.

– В следующий раз тренируйся перед зеркалом, чтобы я смог посмотреть, как это выглядит, – заметил Восставший, похоже, слегка впечатленный.

Я задумалась, не пыталась ли она предупредить меня, что монастырское право убежища может быть отменено из-за угрозы чумы. Божественная могла воспользоваться страхом перед вспышкой эпидемии, даже простыми слухами о таковой как предлогом для обыска беженцев. Оставшаяся часть вечера превратилась для матушки Долорес в гонку с болезнью в попытках исцелить как можно больше страждущих.

– Их слишком много, – шепнула одна сестра.

– Она справится, – настаивала другая.

Даже Восставший внес свой вклад.

– Когда-то я видел, как один целитель попытался вылечить втрое меньшее количество людей только для того, чтобы на полпути свалиться замертво лицом в ночной горшок.

Колокола часовни пробили пятый час; чтобы разогнать подступающую темноту, зажгли лампы. Все это время по залам сновала послушница, взволнованная важной вестью.

– Она в северном крыле! – сообщала она. – Восточное крыло! Осталась только половина крыла!

Вздохи облегчения пронеслись по всему лазарету.

Мгновение спустя прибыли целители. Я увидела их, когда они остановились в смежном коридоре, блистая своими кремового цвета одеждами и укороченными плащами, расшитыми золотом. Определить главную целительницу было не трудно по выдающемуся количеству колец на пальцах. Это была миниатюрная женщина с изящными сарантийскими чертами лица, ястребиным носом и черными волосами, эффектно тронутыми сединой.

– Где настоятельница? – спросила она, окидывая внимательным взглядом наш зал.

– Мертва, по всей вероятности. И слава…

Восставший поперхнулся своими словами, когда в поле зрения появилась матушка Долорес.

– Как видите, целительница Сибилла, – произнесла она звучно, – никакой болезни здесь нет.

– Я вижу это, матушка, – сухо произнесла та, продолжая оглядывать наш зал. – Удивительно, что из сотен пациентов ни один не выглядит больным.

Одна из сестер-мирянок выдавила из себя тоненький, нервный смешок, но тут же была зашикана со всех сторон. Главная целительница вскинула брови, но промолчала. Она снова повернулась к матушке Долорес.

– Мы постараемся как можно меньше мешать вам, Долорес, – сказала она более мягко, – но Ее Святейшество требует тщательного отчета.

Не думаю, что мне почудилась нотка неодобрения в ее голосе, когда целительница говорила о Божественной, а после того, как матушка Долорес с благодарностью накрыла ладонью ее кисть, я окончательно уверилась в этом.

Как только главная целительница ушла, сестры поспешили проводить матушку Долорес к табурету, поспешно подставив тот под нее, когда она опасно зашаталась на ногах. Матушка Долорес резко рухнула на стул и в течение нескольких минут, к изумлению всех присутствующих в зале, пила эль из кружек, передаваемых ей по цепочке сестрами с явно не раз отработанной сноровкой. Затем, разрумянившись и взбодрившись, она отправилась восвояси. Я почувствовала, как Восставший вздрогнул, когда она проходила мимо.

– Она смогла бы тебя изгнать, не так ли? – спросила я и поняла, что была права, когда он отказался отвечать.

К тому моменту, когда целители ушли, наступила полная темнота. Они миновали мой тюфяк на пути к двери в конце коридора, приглушенно разговаривая друг с другом. Я изо всех сил старалась не выглядеть подозрительно – и, по словам Восставшего, удавалось мне это плохо, – когда среди их негромкого разговора я различила знакомое имя. Леандр.

Стоило мне вскочить с постели, появилась Маргарита, словно ее вызвало мое неповиновение рекомендациям.

– Что ты делаешь? – потребовательно вопросила она. – Тебе нужно вернуться в постель.

– Не могу поверить, что соглашаюсь с этим человеком, – заметил Восставший. – Хотя все еще думаю, что мы должны убить ее. Тело в выгребной яме никто не найдет.

– Я должна проследить за ними, – объяснила я.

– Зачем?

– Мне нужно услышать, что они говорят о клирике Леандре.

Марагарита раскрыла рот.

– Том ужасном священнике, что нас аттестовал?

Я застыла в нерешительности. Ноги меня почти не держали. Я не могла следовать за целителями без ее помощи, и сомневалась, что она согласится помочь без каких-либо веских доводов.

– Он причастен к нападениям духов. – Я снова замешкалась, а затем добавила: – Я узнала, что он практикует Старую Магию.

Ее глаза округлились. Как я и надеялась, существовала только одна сила, преобладающая над ужасом Маргариты передо мной: ее ненасытная жажда сплетен.

– Я так и знала, – произнесла она убежденно. – Знала, что в нем было что-то злое. Идем.

Наши разногласия оказались мгновенно забыты, она сбросила с себя плащ и накинула его на меня. Затем воровато огляделась по сторонам и вывела меня за дверь.

– Тебе повезло, что она не спросила, откуда ты знаешь о Старой Магии. – Восставший был явно недоволен. – Если ты сообщишь нечто подобное любому человеку с хоть немного развитым мозгом, у него не займет много времени сообразить, кто у тебя в напарниках.

Я уже поняла это, иначе бы обратилась за помощью к матушке Долорес. Хотелось бы, чтобы это было возможно. Но сильно сомневалась, что она выпустит меня на свободу, если узнает о сговоре с Восставшим.

Мы проследовали за целителями в маленький дворик за кухнями. Там усердно трудились сестры-мирянки, вытаскивая буханки хлеба из печей лопатками с длинными деревянными ручками, потея от жары. Из окон валил пар, пропитанный запахом трав. Пока целители доедали свой ужин, Маргарита провела нас в тенистый переход. Судя по крупинкам зерна на булыжниках под ногами, он вел в зернохранилище. У каменного потолка кружилось несколько теней, пристально вглядывающихся в нас, словно мы ворвались в их дом без спроса.

– Клирик Леандр видел их, – настаивала младшая целительница, беспокойно вертя в руках свой палантин. – Он сказал мне об этом на прошлой неделе. Мертвые крысы, без каких-либо следов или ран, словно они попросту упали замертво там, где стояли.

– Это не чума, Камилла, – заявила главная целительница Сибилла. – Нет ни отеков, ни сыпи. Это всего лишь расстройство живота.

– Возможно, тебе не стоит воспринимать утверждения клирика Леандра как непреложный факт. – Это произнес единственный мужчина в их группе, беловолосый и сутулый, с кустистыми бровями, придававшими ему вид добродушной овчарки. – Он любимчик Божественной, это правда, но слишком молод для того бремени, что возложено на его плечи. Во всем Лораэле существуют лишь две реликвии Кающихся, и большинство священнослужителей достигают моего возраста, когда становятся клириками. У него есть способности, да… но бремя слишком велико. Разве вы не заметили, как он изменился после возвращения в Бонсант? Смерть, что он увидел в деревнях за последние недели, страдания – с тех пор он почти не спит. Его замечали бродящим в самые неподходящие часы. Я боюсь, что это испытание оказалось слишком тяжело для него. Особенно после потери старшего брата.

– Габриеля Шантлерского, – подсказала одна из целительниц своей соседке, вопросительно вскинувшей брови.

Маргарита издала легкий вздох.

– Мне знакомо это имя, – прошептала она. – Если это тот самый Габриель, то тетя Жизель упоминала его в некоторых своих письмах. Предполагалось, что когда-нибудь он присоединится к Собранию.

Это меня удивило. Дар Зрения был настолько редок, что казалось странным услышать о двух Зрячих людях из одной и той же семьи, не говоря уже о том, чтобы они оба достигли высоких рангов в Круге.

– Как это произошло, целитель Абелард? – спросила самая младшая, Камилла. – Как умер Габриель? Никто мне не рассказывает.

– Утонул в море. Кажется, он, – тут старый целитель Абелард с минуту поколебался, – упал с крепостной стены Шантлера.

– Или его кто-то столкнул, – заметил Восставший, но я едва услышала, что он говорит; припомнила выражение лица Леандра, когда он смотрел в Севр, полагая меня утонувшей.

– Кое-кто может сказать, что клирику необходимо смиряться с невзгодами, – продолжал целитель Абелард. – Терпеть неудачи и боль. Только те, кто несет тяжкое бремя вины, способны контролировать Кающегося. Но есть причина, по которой большинство клириков не задерживаются на этом посту надолго. Ответственность сломляет их; нередко они теряют рассудок еще до выхода на покой.

– Довольно об этом. Пустословие нам не пристало, – произнесла главная целительница, на что Абелард поднял раскрытую ладонь, смиренно соглашаясь.

– Но теперь ты понимаешь, Камилла, что не стоит воспринимать все, что он говорит, на веру. В том числе и в вопросе крыс, – мягко закончил он.

Она покорно кивнула, потупив взгляд. Разговор перешел на другие темы: припасы на зиму и то, насколько их хватит, учитывая наплыв беженцев. Мгновение спустя их заглушила шумная стайка детей, с криками выбежавших во двор и играющих в игру, суть которой, похоже, заключалась в погоне друг за другом с огромной палкой наперевес.

Восставший принялся размышлять.

– Почти не спит, бодрствует в необычные часы… Похоже, что он украдкой выбирается куда-то по ночам.

Я мысленно прокрутила в голове слова старого целителя. «Тяжкое бремя вины».

– Может быть, он действительно убил своего брата. – Мне пришла в голову странная мысль. – Любопытно. А что, если он сделал это для того, чтобы завладеть реликвией Кающегося? Возможно, он не проявлял склонности к какому-либо другому виду духов. Это могла быть его единственная возможность продвинуться в Круге.

– Ох! – всхлипнула Маргарита. Я обращалась к Восставшему, но она не могла этого знать. – Он, должно быть, ужасно завидовал Габриелю, как ты думаешь? Тетя Жизель говорила о Габриеле так, словно все в Шантлере его обожали. Она даже ни разу не упомянула, что у него был младший брат. Жить вот так в чьей-то тени, оставаться незамеченным, всегда быть на втором месте…

Она отстранилась и взглянула на меня.

– Да? – решилась я, надеясь, что это верная реакция.

Но нет. Маргарита вжалась в стену, стараясь оказаться как можно дальше от меня.

– Ты ведь не со мной говорила, правда? – обвинила она. Ее испуганные глаза блестели в темноте, отражая серебристый свет, испускаемый тенями.

По позвоночнику чиркнул ледяной палец. Восставший притих и серьезно напрягся.

– Ты о чем?

– Ты все время делаешь паузы, словно слушаешь чей-то ответ. В Наймсе, в часовне – ты спорила с ним. – Ее голос опустился до шепота. – С Восставшим.

Я мысленно вернулась к окончанию битвы, когда Восставший попытался овладеть мной, и вздрогнула. В тот момент я была слишком растеряна, чтобы думать о том, как это выглядело для окружающих. С другой стороны, Маргарита…

– Ты была без сознания. – Тем же едва слышным шепотом она добавила: – Я слышала, как сестры говорили об этом.

Конечно, они об этом говорили. Это видели все, не только сестры. Это видела София – как я прижимала кинжал к своей груди, угрожая вонзить его между ребер. От этой мысли мне стало дурно. Я уставилась на Маргариту и не знала, что сказать.

– Ладно. Не отвечай. Ты не обязана.

Она отступила на шаг, к зернохранилищу, а затем, похоже, поняла, что в этом направлении ей не убежать. Маргарита прижалась к противоположной стене и обошла меня, что было бы забавно, если бы я так не устала от того, что она меня боится. Я наблюдала, как она уходит, потом замерла, видимо вспомнив, что я не могу самостоятельно вернуться в лазарет.

Рот ее недовольно скривился. Она вцепилась в карман, пристегнутый к поясу, словно набираясь уверенности. Я предположила, что внутри лежал ее амулет – карман был слишком мал, чтобы вместить реликвию святой Евгении.

В полумраке я различила несколько небольших ожогов на ее пальцах. Они выглядели свежими, что было странно. Вряд ли у нее находилось время помогать на кухне.

Маргарита проследила за моим взглядом.

– Я пришлю лекаря, – промолвила она и убежала.

Как только Маргарита ушла, Восставший пробудился.

– Мы не будем ее убивать, – сказала я. – Она никому не расскажет.

– Ты уверена в этом, монашка?

Его голос звучал так мягко, что у меня волосы на руках вставали дыбом. Я осознала, что понятия не имею, как он поступит, если решит, что нам действительно угрожает раскрытие. Но подозревала – что угодно, лишь бы не вернуться в свой реликварий. И наше соглашение его не остановит.

Стайка детей пробежала мимо, смеясь и крича. Никто из них не заметил меня, притаившуюся в тени. Я вспомнила, как призрачный огонь Восставшего разливался по землям монастыря, стремясь пожрать даже траву и червей в почве. Если мой контроль ослабнет, если он вырвется на свободу, не уцелеет никто и ничто.

Напряжение достигло предела, а затем ослабло. Во двор вошла сестра, с легким нетерпением оглядываясь по сторонам. Судя по всему, Маргарита сказала ей, что я потерялась по дороге в отхожее место. Наш секрет был в сохранности. Восставший расслабился, придя к тому же заключению.

Когда я вышла на свет, опираясь на стену, палка, с которой играли дети, пролетела через двор и упала на землю у моих ног. Я мгновенно оказалась втянута в ссору созданий росточком мне по пояс.

– Нет, сейчас моя очередь! – кричали ребятишки. – Палка моя!

Стоявшая в центре, я с таким же успехом могла бы стать невидимкой.

Наконец, палку схватила девочка и замахнулась на своих соперников.

– Теперь я буду Артемизией Наймской! – смело заявила она и помчалась.

Я ошеломленно смотрела, как дети убегают прочь, сражаясь за самодельный меч. Их беготня туда-сюда оказалась реконструкцией битвы при Бонсанте: один из них играл меня, другие – солдат, остальные – армию Мертвых.

Восставший наблюдал за мной, оценивая мою реакцию.

– Неужели тебе так трудно в это поверить? – спросил он наконец.

Я смотрела, как удаляются дети, и не знала, что ответить.

Глава четырнадцать

На следующий день я почувствовала себя достаточно хорошо, чтобы самостоятельно отправиться в уборную, хотя в итоге пожалела об этом. Отхожее место представляло собой небольшой каменный садик, выступавший над Севром из наружной стены монастыря. Внутри пахло сыростью и эхом отдавалось приглушенное рокотание реки. Деревянная скамейка с дырой в ней нависала прямо над водой внизу.

Стоило мне войти внутрь, слабость Восставшего передалась мне, и к тому времени, когда я, пошатываясь, вышла оттуда, бледная и вспотевшая, все, кто ждал своей очереди, выглядели так, словно не очень-то им и хотелось в уборную.

Восставший был в плохом настроении, которое стало еще хуже, когда мы вошли в лазарет.

– О, как раз то, что нам нужно, – бросил он.

Над моим тюфяком, оглядываясь по сторонам, стоял Чарльз. Исцеленных пациентов с расстройством живота еще утром отпустили, убрав их ложа. В зале осталось мое покинутое место, над которым стоял Чарльз, и еще около дюжины тюфяков. Недоумение солдата постепенно сменялось тревогой. Я видела, как он опустился на колени и осторожно приподнял один из углов моего матраса, словно надеясь найти что-то под ним. Увидев меня, солдат вскочил на ноги и смутился.

– Анна! – воскликнул он с облегчением.

– Чарльз. – Я не привыкла, чтобы люди были рады меня видеть, и не знала, что сказать. И остановилась на короткой благодарности: – Спасибо, что привел меня к сестрам.

Он, скорее всего, и являлся тем самым солдатом, обнаружившим меня во дворе; никто из остальных не знал моего имени.

– Я должен был сделать это раньше. Твои руки… – Я почувствовала неприятный спазм в животе, прежде чем он продолжил: – Почему ты не рассказала мне о скверне?

– Это было не важно.

Очевидно, сказав так, я совершила ошибку. Чарльз шагнул ко мне, излучая искреннее беспокойство. Но я инстинктивно отступила назад. Я была благодарна, что сестры постирали мою одежду и вернули ее мне, так что не пришлось стоять перед ним в одной лишь сорочке.

Он открыл рот, но так и не успел заговорить. Снаружи кто-то закричал.

Этот крик был мне знаком. Не так давно практически ежедневно его причиной становилась я.

– Маргарита.

Чарльз схватился за рукоять меча и поспешил наружу следом за мной. Маргарита избегала меня; я не видела ее с тех пор, как мы подслушали разговор целителей прошлым вечером. Мы обнаружили девушку во дворе перед лазаретом. У ее ног валялся разбитый ящик со стеклянными банками и соломой, в которую они были завернуты, рассыпавшиеся по булыжникам. Девушка страдальчески прижимала одну руку к груди. Массивный силуэт Жана возвышался над ней, озаренный лучами низкого зимнего солнца. Вокруг них уже собралась тревожно гудящая толпа.

– Он напал на нее! – выкрикнул кто-то.

– Нет, – слабо протестовала Маргарита. – Я просто испугалась, вот и все, а он пытался помочь…

Ее возражения затерялись в нарастающем шуме сердитых голосов.

– Я видела, он схватил ее! Чуть руку не сломал!

Было нетрудно собрать воедино все, что произошло. Маргарита пыталась донести тяжелый ящик, и Жан, который, вероятно, ждал Чарльза снаружи, заметил это и попытался вырвать его у нее из рук. Но остальные видели абсолютно иную картину. Уродливый, замотанный в бинты, на целую голову выше обычного человека, Жан выглядел монстром, угрожающим симпатичной, голубоглазой Маргарите. Он не подавал никаких признаков осознавания происходящего, за исключением того, что отступил назад, его огромные кулаки сжались, а на челюсти ритмично вздувались желваки.

– Эта его сила, она неестественна, – прошептала женщина передо мной.

– Не в порядке с головой, я слышала… он одержим… – говорила другая.

Я и не думала, что ситуация может усугубиться. Но Чарльз, расталкивая народ широкими плечами, проложил себе путь вперед, и взгляд Жана упал на меч. Гигант заревел, подобно раненому животному, и выбросил руку вперед, сбив кого-то с ног. Люди, падая и крича, бросились врассыпную.

Чарльз выругался и начал отстегивать меч, но худшее уже свершилось.

– Спокойно! – призывал солдат. – Он не причинит вам вреда!

Но никто не слушал.

Я видела, что Чарльз пытается помочь, но это только еще больше расстраивало Жана. По крайней мере один друг уже погиб по его вине, а возбужденная толпа слишком напоминала очередную битву.

– Остановитесь, – процедила я. Меня тоже никто не услышал. Я протиснулась сквозь толпу, пока не достигла места в центре, и встала прямо перед Жаном. – Остановитесь!

Я не могла вспомнить, когда кричала в последний раз. Было так больно, словно голос тянули из горла щипцами. Все затихли и в замешательстве уставились на меня.

К счастью, никто больше не смотрел на Жана. К несчастью, теперь все они пялились на меня.

После того, что пережили эти люди, я не могла винить их за испытываемый страх. Некоторые из них видели, как одержимые солдаты разоряли их города, убивая людей, которых они любили. Я знала, каково это, когда что-то напоминает тебе об ужасных вещах, происходивших с тобой. Но более того, я знала, каково это – быть Жаном.

Ропот начал потихоньку оживать. Мой резкий возглас присек его словно нож.

– Вы знаете, как он стал таким?

Никто не ответил, но, по крайней мере, они снова замолчали.

– Он был солдатом, – объявила я. – И сражался, чтобы спасти вас всех.

Это, казалось, их проняло. Лица многих окрасились багрянцем стыда; несколько человек отвернулись. Затем раздался вызывающий голос.

– Артемизия Наймская спасла нас.

Я прошерстила толпу взглядом, пока не нашла человека, сказавшего это.

– Может быть. Но если бы он не сражался за тебя сначала, ты была бы мертва еще до ее прихода.

Мне не хотелось, чтобы это прозвучало столь угрожающе, но, видимо, получилось именно так. Жан сделал шаг назад, натолкнувшись на человека, стоявшего позади. Затем пробурчал что-то похожее на извинение и скрылся, опустив голову.

– О, мне действительно нужно было увидеть тебя в такой момент, – прокомментировал Восставший.

Так же стремительно, как и возникло, напряжение в толпе испарилось. Собравшиеся не были плохими людьми, просто слишком многое пережили. Люди стали молча расходиться, помогая подняться упавшим, некоторые бросали виноватые взгляды на Жана, который, сгорбившись, держал руки перед лицом, словно закрываясь от невидимых ударов, не реагируя на осторожные попытки Чарльза опустить их. Я наблюдала за тем, как все расходятся, когда мою спину закололо – сигнал о том, что кто-то буравит меня пристальным взглядом.

Это была Маргарита. Она смотрела на меня широко распахнутыми глазами, слегка приоткрыв рот, словно хотела что-то сказать.

Что бы там ни было, я не хотела слышать. У меня возникло подозрение, что это может стать последней каплей. Я отвернулась и растворилась в толпе.

– Артемизия.

Было темно, и Маргарита разбудила меня, встряхнув. Сначала мне в голову пришла ужасная мысль, что она хочет поговорить о том, что произошло с Жаном. Я думала притвориться спящей, но это было невозможно, потому что я сильно вздрогнула, когда послушница коснулась меня.

Ее присутствие было почти осязаемым: молчаливая, нерешительная, она нависла надо мной. Я насторожилась и перевернулась. За спиной Маргариты горели лампы, превращая ее волосы в пушистое сияние вокруг смуглого лица. Царила глубокая ночь, и все вокруг спали.

– Тебе нужно спрятаться, – прошептала она. – Леандр здесь. Он что-то ищет.

«Тебя», – подсказывало выражение ее лица, хотя она и не смотрела мне в глаза. Маргарита вложила в мои перевязанные руки сверток и отодвинулась в ожидании. Меня охватило облегчение, когда стало ясно, что это: мои перчатки, единственная вещь, которую сестры еще не вернули. Я быстро сорвала бинты и натянула их на ладони. Но когда Маргарита вопросительно взглянула на мои ботинки, я покачала головой. Со своими искалеченными руками я потратила бы слишком много времени, чтобы зашнуровать обувь, и мне не хотелось, чтобы она это лицезрела.

– Кладбище, – сказала я.

Маргарита всегда ненавидела ходить на кладбище в Наймсе. Она дрожала, пока шла со мной по темным окрестностям, хотя это я шагала босиком, и это под моими ногами была ледяная галька. Один раз она едва не вскрикнула, когда раздуваемый ветром лист пронесся перед ней, и я поняла, что она приняла его за паука. Маргарита до ужаса боялась этих насекомых, что стало одним из самых первых поводов для разногласий, возникших уже через несколько дней после того, как мы начали жить в одной келье. Я лишь хотела показать ей, что они безвредны, но, когда попыталась продемонстрировать это, подобрав одного и протянув ей, она не разговаривала со мной целую неделю.

Моя спутница побледнела, когда я потянула ее в сторону мавзолея, темного, зловещего, ворота которого стояли слегка приоткрытыми. Приглушенный свет пробивался сквозь ржавые решетки, серебристым ореолом очерчивая увядшие цветы, которыми были усеяны ступени.

– Мне и одной здесь хорошо, – сказала я ей. – Ты можешь идти.

Она переступила с ноги на ногу, плотно закутанная в плащ. Казалось, девушка собирается спорить. Я понадеялась, что она не предложит остаться со мной. Как бы великодушно подобное ни прозвучало бы со стороны Маргариты, я полагала, что это значительно увеличит мои шансы быть пойманной.

Я окинула мавзолей более внимательным взглядом и постаралась придать голосу должное воодушевление.

– Наверняка там полно пауков. Не могу дождаться.

Это было все, что потребовалось, чтобы обратить ее в бегство.

Я прошмыгнула сквозь открытые ворота в мавзолей. Пол был сырой и грязный, в углах лежали скользкие коврики из гниющих листьев. Вдоль стен до самого потолка были выстроены небольшие запечатанные строительным раствором ящики, полные кремированных останков. Тени, клубящиеся вокруг них, потянулись было ко мне, но тут же отпрянули, испуганно гримасничая. Учуяли Восставшего. Невзирая на собственное плачевное положение, мне было жаль их. Они хотели лишь немного моего тепла.

– Просто из любопытства, когда ты выбираешь место, где спрятаться, то всегда предпочитаешь самый неприятный вариант из возможных?

Я осмотрела наше окружение.

– Восставший, ты вообще-то мертв.

– Это не значит, что мне нравится находиться рядом с другими мертвыми, – огрызнулся он, что, как я предполагала, было вполне справедливо; обычно мне тоже не нравилось находиться рядом с другими людьми.

Некоторое время мы ждали в неловком молчании.

– Я чувствую священника, – произнес он безо всякого предупреждения. – Он идет в этом направлении, разговаривая с монашкой.

Дыхание мое прервалось. Я ожидала, что Леандр проверит келийные, трапезную, лазарет. Но не это место.

В холодном воздухе раздались слабые голоса. Я вскарабкалась на лепные украшения и приподнялась, пальцами нащупывая в крошащемся растворе уступы, чтобы выглянуть в крошечное зарешеченное окошко, вмурованное в стену мавзолея. Кладбище было окутано темнотой, но я различила смутное движение двух фигур, идущих по дорожке. Серые одеяния сестры рассмотреть оказалось легче. Если бы не бледная кожа и золотистые волосы Леандра, он бы полностью сливался с ночью. Похоже, клирик шел куда-то целенаправленно. Я немного расслабилась, когда стало ясно, что он не искал меня, а объявился в монастыре по каким-то другим делам.

Почти не спавший. Бродящий в необычные часы. Если он был здесь не ради меня, то его визит, очевидно, связан со Старой Магией.

– Я не слышу, о чем они говорят, – шепнула я разочарованно.

– Я слышу.

Восставший замер, а затем мир вокруг меня изменился. Стены мавзолея стали дымчатыми и прозрачными, словно витражное стекло. Мне больше не нужно было выглядывать в крошечное окошко; я могла видеть погост и надгробия вдалеке прямо сквозь камень, окружавший меня: их очертания менялись, подобно туману над водой. Я видела, как клубятся тени внутри других мавзолеев, не заслоненные камнем, их формы напоминали яркое переливающееся серебро. А в дальних зданиях монастыря – в келийной и лазарете – сияли золотые огоньки, подобные свечам, только это были не свечи; я увидела, как один из них медленно скользит мимо аккуратного ряда других огоньков, и поняла, что это был человек – сестра, патрулирующая между тюфяками с дремлющими беженцами. Они были душами – живыми душами.

От них исходило тепло даже на расстоянии. Я ощутила дрожь в животе. Напряженное желание подойти ближе потянуло меня вперед, словно заблудшего путника в холодную зимнюю ночь, привлеченного далеким теплом костра.

Я вцепилась в прутья. Мои руки больше не состояли из плоти, они выглядели как тени с золотыми прожилками.

– Что ты со мной сделал?

– Именно так я воспринимаю мир, по крайней мере частично. Да успокойся ты, монашка. Если бы ты прошла обучение, то узнала бы, как это делается. Это элементарный навык. Даже священники с реликвиями теней могут это делать, хотя, естественно, чувства теней не идут ни в какое сравнение с моими. – Я открыла было рот, и он укоризненно произнес: – Молчи и слушай.

Я собралась с силами и принялась осматривать призрачное кладбище, пока снова не увидела Леандра и сестру, теперь уже как пару теневых фигур, чьи души освещали их изнутри, подобно светильникам. У кадильниц, висевших на их поясах, висела ядовито-красная дымка – благовония, сообразила я. Их голоса звучали подобно эху в длинном туннеле, слегка искаженно, но гораздо громче, чем раньше.

– Это должно случиться сегодня ночью, – говорил Леандр с раздражением.

– Вы не можете обратиться к записям собора? – поинтересовалась его собеседница.

– Я уже пытался. Документов, что я ищу, не существует.

«Или, – предположила я, – кто-то заметил, что он сует свой нос в те вопросы, в которые не следует, и спрятал тексты подальше».

– Тогда отправляйтесь в скрипторий, Ваша Светлость. Мы храним наши труды там. – Несмотря на то, что я не видела выражения лица сестры, в ее ровном голосе отчетливо слышался страх.

– Не все, – возразил он.

– Я не уверена… Это не дозволено. Только сестрам разрешено…

Фигура Леандра остановилась и развернулась.

– Да, Ваша Светлость, – нервно и испуганно пробормотала сестра.

Я не могла сказать, что произошло между ними, но увидела, как она передала ему что-то – возможно, ключ. Склонив голову, монахиня удалилась.

Теперь, когда Леандр шел один, я заметила, что в его внешности что-то изменилось. Тьма клубилась вокруг него, словно плащ, сотканный из живого дыма. Двигаясь, священник оставлял тлеющий след на всем, чего касался – на тропинке позади, на нависающих ветвях, – будто их лизало пламя. Это было противоестественно, пугающе.

– Это Старая Магия? – спросила я.

– Да. Остаток.

Я смотрела, как Леандр исчезает за мавзолеем. Вскоре свет его души заслонили спутанные тени.

– Куда бы он ни направлялся, мы должны пойти за ним.

– След, что он оставляет, укажет тебе дорогу.

Я ожидала, что Восставший будет протестовать, но за его настороженностью уловила дрожь интереса, даже возбуждения. Он хотел узнать, что задумал Леандр, так же сильно, как и я, но, возможно, по другим причинам. Я и раньше догадывалась о его увлечении Старой Магией, но теперь знала наверняка. Значит, в этом деле мне следует остерегаться не только Леандра.

Я незаметно выбралась из мавзолея, идя по следу клирика. По ощущениям Восставшего, кладбище было бесцветным под белесой луной. Живые запахи влажной земли и мха улетучились, сменившись затхлостью небытия. Я ощущала, как трава колет мои босые ступни, но оцепенело, словно ноги замерзли почти до потери чувствительности. Колеблющиеся очертания могил дезориентировали; пришлось сосредоточиться, чтобы не сбиться с шага. Если духи воспринимают мир именно так, то не уверена, что могу винить их за то, что они ищут человеческие сосуды.

По позвоночнику пробежала колючая волна, и я поняла, что не одна. Поблизости кто-то бессвязно бормотал молитву слабым и надломленным шепотом.

– Госпожа… храни… Помилуй…

Я стала оглядываться в поисках света чужой души, до тех пор, пока Восставший не обратил мое внимание на амулет, лежащий у подножия могильного камня. Я догадалась, что голос принадлежал монахине давних времен. Так же, как и в монастырских воротах, ее молитва была навечно заключена в амулет.

След Леандра прерывался у высокой, заросшей стены, окаймлявшей кладбище. Следы Старой Магии, похоже, исчезали прямо в плюще. Это было все, что я успела заметить, прежде чем волна головокружения заставила меня прислониться к ближайшему надгробию.

– Восставший, – выговорила я.

Тепло вернулось; звук и ощущения нахлынули вновь. Я прижалась лбом к надгробию, небывало остро ощутив необходимость убедиться в его реальности. Лишайник, покрывавший плиту, был влажным и пах зеленью, а шершавый камень успокаивал своей надежной твердостью. Я отчаянно глотала воздух, обеспокоенная тем, как сильно на меня повлиял этот опыт.

– Большинство людей не в состоянии выносить чувства духа дольше нескольких секунд за раз. Неплохо для первой попытки. Ты станешь лучше справляться с этим, если будешь практиковаться.

– Не уверена, что хочу этого, – честно ответила я.

– Возможно, к лучшему. Некоторые из моих сосудов не заметили бы приближающейся опасности, даже если бы она пронеслась перед их носом.

Я догадывалась, к чему он ведет.

– И все они в итоге умерли в ужасных муках?

Восставший не ответил. Саркастического замечания, похоже, не предвиделось. Мне почему-то вспомнилось, как перед Бонсантом я спросила духа, сколько его сосудов погибло.

– Их учили не слушать меня, – наконец произнес он. – Они и не слушали.

– Но для тебя это не было помехой, да?

Только не Восставший. Сама мысль была смехотворной.

– О, еще какой, но я не молчал. – В голосе духа прозвучала нотка, которую я не смогла истолковать, в ней крылось что-то опасное, как в том его ласковом тоне, прошлой ночью возле кухни. – Существует техника, позволяющая полностью блокировать голос духа. Хочешь, я поделюсь с тобой и ею тоже?

Меня пробрала дрожь. Я представила, как он бушует в своих сосудах. Затем умоляет. Пытается предостеречь, но крики его попадают в безразличные уши. Теперь понятно, почему он так удивился, когда я ответила ему в крипте. Сколько же времени его никто не слышал?

– Нет, – откликнулась я.

Воцарилось молчание. Я не могла сообразить, с какой целью Восставший задал этот вопрос. Были лишь ощущение едва предотвращенной опасности и необъяснимой тяжести в груди при мысли о том, что сосуды Восставшего обращались с ним подобным образом.

– Посмотри туда, – примирительно предложил он, прежде чем я успела разобраться в этом чувстве. – Священник вошел в дверь.

Приблизившись к стене, я убедилась, что он прав. Лестница вела вниз под арку, увитую плющом, со спрятанной внизу дверью, заваленной листьями. То, что я смогла различить, было древним, покрытым ржавчиной, выкованным из освященного металла. Я почему-то знала, что это вход в священные покои монастыря, хоть и не видела подобной двери в Наймсе.

Но затем в памяти всплыли воспоминания о незнакомом проходе, о статуях, что провожали меня невидящими мраморными глазами, когда кто-то проносил меня мимо. О столе, покрытом цепями, о воздухе – горячем, пропахшем благовониями и густой медной вонью высыхающей крови.

Мне уже доводилось бывать в священных покоях. Меня отвела туда матушка Кэтрин в ночь моего экзорцизма.

Я отступила от стены, оцепенев от ужаса.

Неподалеку раздался шорох крыльев, сопровождаемый вспышкой белого цвета в темноте. Беда сделал круг над моей головой, а затем приземлился на плющ над дверью. Он внимательно изучал меня в странной тишине, его взгляд выражал ожидание. Послание было ясным.

Меня охватил прилив горечи. Если Госпожа того желает, то я пойду. Двигаясь быстро, чтобы не растерять храбрости, я спустилась по ступенькам и потянулась к двери. Леандр оставил ее открытой. Она тяжело распахнулась, обнажая изогнутую, плохо освещенную лестницу.

– Будь осторожна, – предупредил Восставший, когда я переступила порог. – Это место неприветливо к Мертвым.

Глава пятнадцать

– Мои чувства будут не слишком-то хорошо работать здесь, внизу, – продолжил Восставший. – Слишком много освященного камня. Иди медленно, и я предупрежу тебя, если замечу что-нибудь необычное.

Лестница напомнила мне ту, что вела в крипту в Наймсе, извиваясь под землей по крутой спирали. Только эта была явно еще старше, камень весь в выбоинах, словно старая кость, там, где его не сгладили ноги. Подобные тончайшей паутине тени, населяющие ее, двигались медленно и почти не имели черт, едва реагируя, когда я ныряла между ними.

Я спускалась по лестнице осторожно. Внизу меня ожидал коридор с низким потолком, с узором в незнакомом мне стиле. Тут и там в нише стояли статуи святых со сложенными в молитве руками. Ощущение древности в воздухе было столь же густым, как и здешняя пыль. Над головой туманными, неподвижными сгустками, будто само время сковало их, плавало еще больше теней.

– Они стары, – объяснил Восставший. – У теней изначально мало сознательного разума, и даже он исчезает со временем без человеческого общества.

Мысль о том, что разум теней медленно разрушается, остудила больше, чем окружающий холод. Я подумала, не будет ли милосерднее уничтожить их. Но не могла – мне требовался их свет, чтобы видеть.

Я понизила голос, охваченная жутким чувством, что слишком громкая речь может пробудить нечто спящее.

– В какую сторону пошел священник?

Слева от меня был затененный арочный проем, справа – еще одна лестница.

– Туда. – Он обратил мой взгляд на брызги свежей крови на камнях прямо перед нами.

Она могла принадлежать лишь одному человеку. Я остановилась, чтобы внимательнее осмотреть окружающее нас пространство, но не увидела ничего, что могло бы ранить Леандра. Восставший был занят тем же самым. Его внимание задержалось на статуях.

– Взгляни на третью статую слева. Будь осторожна.

Я двинулась вперед, радуясь, что на мне нет ботинок. Мои босые ступни позволяли двигаться без единого звука. Когда я приблизилась к статуе, губы мраморной святой, казалось, изогнулись в таинственной улыбке. Ее веки опустились в мнимой скромности. Я сказала себе, что это всего лишь обман света, подобно образу святой Евгении в крипте Наймса.

– Стой, – внезапно зашипел Восставший, впиваясь в меня когтями. – Не наступи на тот камень.

Я отдернула ногу. Мне не потребовалось много времени, чтобы понять, о чем говорил Восставший. Центр коридора успел обветшать от многовекового пользования, но камень, на который я едва не наступила, выглядел заметно менее потертым, чем остальные.

– Ловушка. Будут еще. Во время Войны Мучеников Круг возвел несколько таких мест.

Во рту пересохло. Статуя продолжала смотреть на меня с едва заметной улыбкой, словно терпеливо ожидая, когда я сделаю еще один шаг.

– Зачем?

– Один из моих сосудов, кажется, думал, что они предназначены для того, чтобы замедлять атаки одержимых, но я подозреваю, что в двенадцатом веке Круг просто переживал особенно садистскую фазу. Шевелись, монашка. От этой статуи у меня зуд.

Мы двинулись дальше. Иногда я мельком замечала скрытые ловушки, в обход которых вел меня Восставший, – блеск металла между сцепленными руками святых, острия шипов опускной решетки, выглядывающие из потолка, готовые упасть. По мере того, как мы пробирались все глубже, он заставлял меня все чаще останавливаться, тщательно изучая каждую трещинку и неровность, прежде чем разрешить двинуться дальше.

Дорожка из капель крови уводила нас вниз по еще одной спиральной лестнице, у подножия которой я чуть не споткнулась о тело монахини, распростертое на камнях. Глаза ее были открыты; выражение запрокинутого лица было искажено мучительным выражением вины. С бьющимся сердцем я опустилась на колени, чтобы проверить ее пульс.

– Все еще жива, к сожалению. Но священник не сдерживался со своей реликвией. Она очнется не раньше, чем через час или два. – Обратив внимание на коридор, Восставший внезапно насторожился. – Быстрее – прячься.

Я втиснулась за статую, которую Восставший признал безобидной, и вжалась в тень. Рядом располагалась огромная, грязная от старости дверь, обитая железом, с парой крюков, прикрепленных с обеих сторон. С одного из них свисал фонарь, а другой был пуст. Я проследила за тем, как дверь распахнулась, явив Леандра по ту сторону.

Он надолго замер, прислушиваясь. Затем шагнул к выходу, пряча в складках рясы кусок пергамента. В другой руке он держал тот самый отсутствовавший фонарь. Когда священник повернулся, чтобы повесить его обратно на крюк, тот едва не выскользнул из его рук.

Леандру потребовалось три попытки. После этого он прислонился к стене, его лицо было искажено болью. Клирик прижал дрожащую руку к боку. А когда отнял, на пальцах алым блеснула кровь. Его тяжелое дыхание было единственным звуком в коридоре.

Рука Леандра сжалась в кулак. Медленно он выпрямился во весь рост. На мгновение замер с закрытыми глазами, словно молясь. Затем приподнял подол рясы и отер кровь с пальцев. Когда священник двинулся дальше, о его ране свидетельствовало лишь легкое прихрамывание. Он перешагнул через потерявшую сознание сестру, не удостоив ее даже взглядом.

Пока его шаги затихали на лестнице, я стояла пораженная. Если бы не следы крови, которые я сама увидела, я ни за что не догадалась бы, что он ранен, настолько велико было его актерское мастерство.

– Он становится все более безрассудным, – заметил Восставший.

Нападать на сестру было рискованно. Целители уже заметили изменения в поведении священника. Либо его действия становились все более отчаянными, либо он был так близок к осуществлению своих планов, что уже не заботился о скрытности. Ни один из вариантов не сулил ничего хорошего.

Я подождала еще немного, после чего вылезла из убежища и сняла другой фонарь – тот, к которому Леандр не прикасался. Прежде чем войти, оглянулась через плечо. Коридор был пуст, молчаливые статуи с застывшими полуулыбками смотрели в темноту.

Все мысли улетучились после того, как я закрыла дверь и подняла фонарь. Его свет струился над пыльной кучей драгоценностей, золота, резных сундуков, книг в кожаных переплетах. Одни были расставлены на полках, другие бесцеремонно свалены в углах. Над головой висела железная люстра размером с тележное колесо, с ее незажженных свечей каскадами стекали застывшие водопады воска.

– Хватит глазеть, словно крестьянка, – буркнул Восставший. – Это ерунда. Тебе стоит взглянуть на хранилище в Шантлере: в нем можно заблудиться.

Я подняла фонарь повыше.

– Здесь целые доспехи.

– Это не просто доспехи. Это Неустрашимый.

Я подошла к нему, заинтересованная. Доспехи были созданы для настоящего гиганта, человека размером с Жана. Несмотря на черную тусклую патину, замысловатая гравировка на металле все еще проступала. На земле рядом с Неустрашимым лежал шар булавы, прикрепленный цепью к рукояти молота. Шипы шара доходили мне практически до колена. Я не была уверена, что его в состоянии будет поднять человек, даже наделенный потусторонней силой.

– Что же за рыцарь такой жил?

– Его никто не носил. Это конструкция, оживляемая Старой Магией. Она ходила сама по себе, без кого-либо внутри. Не волнуйся, монашка, – откликнулся он на мою реакцию. Я не дрогнула ни единым мускулом, но мое сердце едва не остановилось. – Это старинная вещь. Он был неподвижен на протяжении веков. Видишь это маленькое отверстие в центре нагрудника? Туда вставляется ключ, который должен был носить управлявший доспехом человек. Несомненно, он утерян сотни лет назад.

Я судорожно сглотнула, освещая фонарем все вокруг и заново осматривая содержимое комнаты. Свет упал на серебряный реликварий в форме руки, основание которой было украшено жемчужинами в узоре, напоминающем край кружевного рукава. Я слышала о подобном реликварии, в котором хранилась длань святой Виктории. В редких для святых случаях нетронутой осталась целая кисть с увядшей кожей и ногтями. Согласно легенде, святая сковывала Яростного, настолько жестокого и безумного, что после ее смерти никто больше не смог его контролировать.

Это не сокровищница. Скорее, место, где под замком хранились опасные, запрещенные вещи.

Я оторвала взгляд от сверкающих предметов, прежде чем смогла узнать что-то еще. Леандр ушел с куском пергамента. Я направилась к книгам.

Они были свалены в беспорядке, цепи, которыми они крепились к полкам, спутались в клубок.

Ценность, которую они представляли, была ошеломляющей. В скриптории в Наймсе хранилось всего несколько подобных книг в кожаных переплетах и с позолотой на корешках. Все остальное представляло собой свитки или стопки прошитого пергамента. Я учила буквы, копируя их, склонившись над столом и пытаясь заставить свои покрытые шрамами руки выводить корявые завитки под терпеливым руководством сестры Люсинды. Эти книги должны были быть полны ереси, чтобы их сослали сюда, бросив беспорядочной кучей, несмотря на ценность их содержания.

Пальцы священника оставили явные отпечатки на пыльных корешках. Узнать том, который брал в руки Леандр, оказалось нетрудно. Когда я подняла его, цепь неожиданно громко звякнула в тишине, и я замерла; но не услышала ответного звука из коридора снаружи и расслабилась.

Даже при тусклом свете фонаря было понятно, что книга очень древняя. На потрескавшейся, шелушащейся обложке под кожей виднелись лоскуты ткани, а когда я открыла фолиант, от страниц пахнуло затхлостью, подобной запаху содержимого реликвария святой Евгении. Но, к моему удивлению, в книге не обнаружилось пугающих пентаграмм или мрачных заклинаний. Похоже, это был список предметов.

«Год Госпожи Нашей 1154, – прочитала я. – Позолоченный канделябр в форме лилий, украшенный тремя рубинами и восемью сапфирами, подаренный собору Бонсанта Архибожественной».

Хмурясь, я перелистывала страницы. Меня ждало еще больше описаний драгоценных предметов, реликвий, картин и алтарных полотен, расшитых золотыми нитями.

– Это перечень сокровищ, завещанных собору. Что он делает здесь?

Я листала дальше, пока не наткнулась на пустое место, где раньше находилась отсутствующая страница. Пергамент был срезан у переплета.

– Интересно, – протянул Восставший. – Думаю, что священник может искать артефакт. – Он поколебался. – Монашка, ты помнишь, что я говорил тебе о кандалах в той повозке?

– Ты сказал, что это Старая Магия, – осторожно ответила я.

– Именно. Это были руны Старой Магии. Ты знаешь их как священные символы, но этому есть простое объяснение.

Желудок провалился в пропасть. Хоть я и предполагала нечто подобное, какая-то часть меня все же надеялась, что Восставший не попытается ввести меня в заблуждение. Я старалась говорить спокойно, ничем не выдавая себя.

– Продолжай.

– Ваш Круг запретил Старую Магию не сразу после Скорби. – Я чувствовала, как он тщательно подбирает слова, словно обходя невидимые ловушки, которые могут сработать при недостаточной осторожности. – На тот момент, как ты понимаешь, официально Круг не правил Лораэлем. Когда люди не готовились к смерти, они спорили друг с другом о том, чем до́лжно заменить монархию. Потом, конечно, повсюду стали появляться святые, и у Круга прямо слюнки потекли от того, как быстро росла его власть…

– Переходи к сути, – прервала я. – Какое отношение это имеет к Старой Магии?

– Ладно, раз уж ты просишь столь учтиво. Правда в том, что некоторые артефакты Старой Магии использовались в войне с духами. Я сталкивался с ними время от времени.

Я попыталась представить себе это – Старую Магию, высвобождающуюся бок о бок со святыми на полях сражений. Инстинктивно покачала головой в знак отрицания. Я не читала ничего подобного о Войне Мучеников. Но люди тысячами гибли от стай вновь поднимающихся духов, сражаясь с превосходящим по силе противником. Если бы они находились в достаточно безнадежном положении…

Когда одержимые солдаты напали на Наймс, существуй артефакт Старой Магии, способный сдержать их и спасти всех…

– Вот откуда я знаю о Неустрашимых, – продолжал Восставший. – Они, конечно, немногое могли сделать против необузданных Восставших, разве что слегка раздражали, но я не могу не отметить, насколько это отвлекает, когда кто-то досаждает тебе в разгар битвы. Это полностью портит настрой.

Я изучила Неустрашимого. Если эта булава была освящена, она могла разрывать духов, словно паутину. Но ее не освящали. Этого не могло быть. Для Госпожи Старая Магия являлась настоящим проклятием; она была противоположна самой Ее сути. Старая Магия не могла сосуществовать с Ее благословением. Или могла?

Имелся простой способ узнать это – прикоснуться к доспехам.

Тогда я узнаю.

Я взглянула на Неустрашимого. И не пошевелилась.

– Ты опять бредишь, – неискренне ответила я.

– Кто-то может сказать, что это бредни. Другие могли бы назвать мои слова ценной информацией из первых уст об одном из самых важных событий в… Ладно, хватит! – Я потянулась к реликварию святой Виктории, который был определенно освящен. Восставший кисло продолжил: – После Войны Мучеников, среди неразберихи и смертей, вполне вероятно, мне кажется, что происхождение многих артефактов Старой Магии было забыто, а их силу приписали Кругу. Эти кандалы, например, могли храниться где-то в склепе подобно священным кандалам святой Милдред Отвратительной или что-то в этом духе.

Я обнаружила очевидный изъян в его логике.

– Не все же погибли. Кто-то должен был знать, чем является Круг на самом деле.

– Конечно, но собирались ли они сказать другим людям: «Эти кандалы способны подчинить себе Восставшего, но, ох, ладно, Круг решил, что они – зло, так что давайте уничтожим их»? Конечно, нет. Люди глупы, но не настолько. Поэтому те, кто знал правду, держали это знание при себе. И со временем…

– Все забыли, – медленно закончила я. – Руны Старой Магии постепенно стали восприниматься как священные символы.

Именно к такому выводу подталкивал меня Восставший, и, к своему беспокойству, я обнаружила, что не способна найти убедительного контраргумента. Нас учили, что священные символы были божественным языком Госпожи, их тайные значения открывались умам святых в виде символов, вытравленных в священном огне. Это объяснение удовлетворяло меня как послушницу; теперь же оно казалось несколько слабым. Но и доверять объяснениям Восставшего я не была готова.

– Значит, ты считаешь, что артефакт Старой Магии, такой как кандалы, мог оказаться среди сокровищ собора, и Леандр ищет его? – уточнила я с сомнением.

– Да. – В его голосе прозвучало облегчение. Возможно, он опасался моей неадекватной реакции. – Без недостающей страницы мы не можем узнать наверняка. Но это кажется очень вероятным.

Независимо от того, говорил ли Восставший ловкую полуправду или откровенно лгал, факт оставался фактом: Леандр что-то искал. Это не обязательно должен быть артефакт. Он мог разыскивать мощную реликвию Четвертого Порядка, подобную руке святой Виктории. Его Кающийся был полезен, но не универсален.

Я все еще держала книгу. Просмотрела записи до и после пропавшей страницы. Последняя гласила: «Год Госпожи Нашей 1155, гобелен, изображающий битву при Озерах». А следующая, после вырезанной страницы: «Год Госпожи Нашей 1155, мраморная статуя святой Агнес».

– Что бы это ни было, мы знаем, что оно было передано собору в 1155 году, спустя примерно пятьдесят лет после окончания Войны Мучеников, – подумала я вслух.

Это не сильно помогло сузить круг поиска. Я поставила книгу обратно на полку и повернулась, чтобы уйти.

Когда я поднимала фонарь, мое внимание привлекла золотистая вспышка. Свет отразился от другой книги, страницы которой блестели даже сквозь слой пыли. Я замерла.

– Тебе не нужно на это смотреть, – поспешно сказал Восставший, что окончательно убедило меня в обратном. Я повернулась назад, поднимая фонарь повыше.

Это был иллюстрированный манускрипт. Я видела подобные книги в Наймсе, но никогда не встречала таких. Не в силах удержаться, я склонилась ближе.

На открытых страницах, раскрашенных в яркие цвета и сверкающих позолотой, была изображена клубящаяся масса Изможденных. Сцена, казалось, кружилась перед моими глазами. В любой момент голова одного из духов могла повернуться, тянущиеся руки – сомкнуться, засохшие стебли пшеницы, обрамляющие картинку, могли зашуршать на ветру. Мне казалось, что если я наклонюсь слишком близко, то провалюсь в изображение, словно в окно.

– Великий голод 1214 года, – прошептала я себе под нос. Картинка не нуждалась в пояснениях. Все казалось очевидным, таково было мастерство создателя рисунка.

Я стянула одну из перчаток и с благоговением приложила кончики пальцев к краю плотной пергаментной страницы. На следующей иллюстрации меня ожидала еще одна сцена, где был изображен чумной призрак, волочащий свои миазмы, изображенные в виде замысловатых узоров, по лабиринту городских улиц. Чем дольше я присматривалась, тем больше деталей улавливала. Кошку, выглядывающую из окна. Детскую куклу, брошенную на мостовой. Трех крыс, исследующих разлитое содержимое бочонка.

Теперь, начав смотреть, я уже не могла остановиться. Перевернула еще несколько страниц, каждая из которых, казалось, дышала жизнью, даже если на них были изображены образы Мертвых. Пепельный, его почерневший от огня череп наполовину скрыт в вихре дыма и серебристых углей. Схема, описывающая различия между Иссушенным и Увядшим, заключенная в переплетающиеся круги, чьи завитки, казалось, вращались, словно колеса, перед моим пораженным взором. Я перелистывала теней и Лихорадочных, Утопших и Яростных. Все это время на задворках сознания я гадала, что же здесь было такого, чего Восставший не хотел, чтобы я видела.

Затем добралась до последней главы. Вступительная страница была богато украшена позолотой. Надпись на ней гласила «СЕМЬ ВОССТАВШИХ, ВЕСТНИКИ СМЕРТИ».

Глава шестнадцать

От Восставшего исходила тишина.

Я вспомнила о выцветшем гобелене в Наймсе, изображающем святую Евгению, противостоящую Восставшему, и поняла, что должна посмотреть, даже если в итоге пожалею об этом. Медленно я перевернула страницу.

Дух, что предстал передо мной, не был похож ни на что из того, что я видела раньше. Это был шестикрылый скелет, испускающий сверкающие звездной пылью линии, что, насколько я поняла, символизировало свет, подобный лучам солнца. На голову его, озаренную нимбом, была водружена полурасплавленная корона, и золото блестящими струйками стекало по черепу. Подпись внизу гласила: «Симелиарх Светлый».

Я перевернула страницу. Следующий Восставший скрывался в тени, видны были лишь кости его руки и кисти, покрытые чешуей. Этот был обозначен как «Архитрав Потускневший».

По позвоночнику пополз холодок, когда я перелистывала все новые страницы, каждый раз встречая необычные скелеты в вуалях или коронах или держащие предметы – весы, меч, чашу. Все они были крылаты: кто-то с одной парой крыльев, кто-то с несколькими. И под ними позолоченными буквами было выведено: «Кахетал Безумный», «Оремус Заблудший», «Малтас Опустошенный», «Саратиэль Омраченный».

– У тебя есть имя, – сказала я вслух.

– Имена, данные нам людьми, – с отвращением откликнулся Восставший.

Я посмотрела на Саратиэля Омраченного, вглядываясь в его далекий, прекрасный лик и безмятежно полузакрытые глаза. Через его черты по диагонали проходила тонкая трещина, разделяя их на две части, словно его лицо было фарфоровой маской. Из опрокинутой чаши, что он держал в своей костяной руке, лился туман, собираясь под его серебряным оперением. Его тело обрамляли три пары крыльев, одна расправлена, а другие сложены. Меня не удивляло наличие у Восставших крыльев – я чувствовала их. Но изображения оказались почти неподвластны пониманию.

Никто не знал, как были созданы Восставшие. Возможно, они не являлись душами людей. Может быть, в них вообще не было ничего человеческого.

Молчание затянулось. Наконец Восставший его нарушил.

– Саратиэль – это тот, кого уничтожила святая Агнес. Я слышал, что реликвия Оремуса тоже была уничтожена, когда он перестал сотрудничать с людьми, а Кахетал сошел с ума и похоронил свой последний сосуд под обвалом. Возможно, реликварий Кахетала все еще существует в целости и сохранности, но если это так, то он заперт под горой, откуда люди не могут его достать. Нас осталось лишь четверо.

Я не слышала ничего подобного раньше. Знала о том, что случилось со святой Агнес, но не о других. Осталось лишь четыре высшие реликвии. Это знание не обеспокоило бы меня несколько месяцев назад, когда мысль о необходимости высших реликвий для защиты Лораэля казалась чем-то выдуманным. Но теперь все изменилось.

Если Саратиэль, Оремус и Кахетал сгинули, то оставались Симелиарх, Архитрав, Малтас и еще один. Я испытывала необъяснимую уверенность в том, что еще не видела Восставшего – моего Восставшего.

И перевернула последнюю страницу.

«Ратанаэль Презренный» – гласила надпись.

Прямо над ней нависал скелет, замотанный в обрывки савана, с двумя парами оборванных, похожих на вороньи крыльев. Его лишенный плоти череп ухмылялся, глазницы были затянуты темной пеленой. Он держал железный факел, прижимая его к грудной клетке. Навершие факела усеивали шипы, что делало его похожим на корону, а пламя взвивалось вверх, охватывая огнем тело и крылья духа. Серебро его очертаний имело темный, потускневший вид, словно старое зеркало, но я не смогла определить, было ли это сделано намеренно или явилось результатом отслаивания позолоты.

Некоторые могущественные духи держали предметы, подобно тому, как Расколотые удерживали мечи. Это символизировало что-то важное в их сущности, но я понятия не имела, что мог означать факел, и сомневалась, что Восставший в курсе, – понимала лишь то, что по иронии судьбы мне достался Восставший, связанный с огнем.

Я впитывала этот смертоносный облик, безуспешно пытаясь сопоставить его с голосом в моей голове. Восставший пожирал населения целых городов; а еще именно это существо приказало мне съесть гороховую похлебку.

– Должен заметить, что по меркам нежити я очень красив, – произнес Восставший, после того как я долго смотрела на его изображение, не проронив ни слова.

Я раздраженно нахмурилась. Так меня покинула зачарованность изображением.

– Почему тебя прозвали Презренным? – спросила я.

– Скажем так, другим Восставшим я не очень нравлюсь. Или не очень нравился, как бы ни прискорбно это оказалось для них.

– Не представляю, почему.

– Ты не встречала их, монашка. Я считаю это комплиментом.

Любопытствуя, я закрыла рукопись, чтобы взглянуть, как она называется. Золотые буквы выводили знакомое название. «Об иерархии духов».

– Работа Жозефины Биссалартской, – удивленно отметила я.

Это объясняло, почему манускрипт хранился под замком. Работа ее была блестящей, но запретной. Сама женщина прошла путь от знаменитой ученой, упорядочившей духов по пяти порядкам, до еретички, преследуемой Кругом за свои все более отклоняющиеся от нормы убеждения. Она едва избежала казни, укрывшись сначала в монастыре, а затем сбежав на корабле в Сарантию.

Проведя пальцами по названию, я впервые задумалась о том, какими были эти убеждения. Возможно, в них было что-то правильное или как минимум правдивое.

От размышлений меня отвлек звук – долгое, медленное скрежетание, словно два куска металла трутся друг о друга. Испугавшись, я рывком надела перчатку и огляделась. Сначала комната показалась неизменной. Потом я увидела.

Шлем Неустрашимого повернулся. Доспех смотрел прямо на меня.

– Беги, – закричал Восставший. – Беги!

Я распахнула дверь плечом и выскочила из комнаты. Возможно, мне следовало схватить что-нибудь в качестве оружия, но так же быстро я поняла, что это не имело бы смысла: даже меч не был достаточно силен, чтобы выдержать удар молота Неустрашимого.

Тяжелые шаги сотрясали землю позади, когда я оттаскивала бессознательную монахиню с дороги.

– Оставь ее! – шипел Восставший, но я не слушала.

Я бросилась вверх по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки за раз. Легкие уже горели, однако я была быстрее Неустрашимого. Но, в отличие от меня, он не уставал. На поворотах лестницы меня преследовали мучительные стоны и скрип ржавых пластин. На самом верху я выскочила в следующий коридор и понеслась по нему; мимо мелькали статуи.

– Не наступи на этот камень, – прошипел Восставший, дергая меня в сторону.

Внезапно, без предупреждения, шум грохочущих доспехов прекратился. Я рискнула бросить быстрый взгляд через плечо. Ноги подкашивались.

Неустрашимый остановился у лестничного пролета. Он стоял, ссутулившись, одно плечо ниже другого, придавленное тяжестью цепа. Даже так его шлем почти царапал потолок. Чудовищная громада перекрыла весь коридор, заслонив собой свет. Если присмотреться, то сквозь решетку забрала можно было разглядеть пустое пространство.

Почему-то видеть доспех в таком состоянии было еще хуже, когда знаешь, что в любую секунду броня может дернуться, зашевелиться, взорваться стремительным движением.

– Впереди ловушка? – спросила я себе под нос. – Что он делает?

– Он не ожил сам по себе. Кто-то управляет им – они и приказали ему остановиться.

Медленно я отступила назад. Повернулась вполоборота, пробираясь вперед так, чтобы одновременно смотреть под ноги и следить за неподвижным доспехом. Вскоре я достигла следующего коридорного перекрестка. Здесь находилась та самая ловушка с падающей решеткой, вспомнилось мне, и предчувствие охватило разум еще до того, как я приблизилась к углу и убедилась, что решетка опустилась и прутья перекрыли путь к выходу. С другой стороны ждала фигура в черной рясе.

Я едва успела отпрянуть назад, чтобы укрыться. Выглянув из-за угла с большей осторожностью, я увидела, как губы Леандра изогнулись в тонкой, скорбной улыбке, которая быстро исчезла, сменившись задумчивым выражением. Лишь его глаза выглядели живыми на неподвижном, словно мрамор, лице. Когда он заговорил, его голос был неожиданно мягок.

– Я знал, что за мной следят. Покажись, и я отзову Неустрашимого. Не хотелось бы причинять тебе вред.

Он раскрыл ладонь. На ней лежал ключ, большой и массивный, с одним квадратным зубцом на конце. Я догадалась, что это не тот ключ, который он забрал у сестры, дабы попасть в покои. Показав, Леандр спрятал его за спину.

Восставший вздрогнул. Если бы его чувства не были приглушены, он смог бы предупредить меня, что Леандр что-то изменил в доспехе.

– Ну? – спросил клирик.

Минуло несколько ударов сердца. Он подождал еще мгновение, затем развернулся.

– Очень хорошо, – бросил Леандр через плечо. – Раз ты настаиваешь…

Его рука, прижатая к пояснице, сомкнулась вокруг ключа.

Сопровождаемый скрипом металла, позади меня раздался звук движения.

– Должен быть другой выход, – выплюнул Восставший, когда я побежала. – Попробуй эту лестницу, – велел он. – Поверни налево. Налево! Берегись!

Что-то промелькнуло мимо моего лица и ударилось о противоположную стену – арбалетный болт, решила я. Не успела рассмотреть. Ноги уже ничего не чувствовали, каждый вдох обжигал легкие. Даже если бы Восставший выпустил всю свою мощь, способность его огня пожирать души оказалась бы бесполезной против пустого доспеха. Он мог временно увеличить мою силу, но я все еще состояла из плоти и крови. И силы мои были на исходе; Неустрашимый настигал. Оглушительный грохот его шагов наполнял уши. Я ощущала острый запах ржавого металла.

Свернула в другой коридор, и он показался мне знакомым – я уже проходила по нему прежде. Лестница, ведущая на кладбище, находилась в самом конце. Мое сердце забилось быстрее в надежде.

Булава ударила по земле позади меня, и по камню побежали трещины. Пустой доспех замахнулся снова; полетели каменные осколки. Я бросилась прочь и не осознала своей ошибки до тех пор, пока не стало слишком поздно. В поле моего зрения появилась терпеливая улыбка статуи. В темноте сверкнул металл.

– Осторожно! – закричал Восставший, когда я увернулась от клинка – кинжала, зажатого между сложенными руками святой, заточенного до состояния бритвы.

Я поскользнулась, отскочила от стены и бросилась к лестнице, когда следующий удар цепа едва не задел мою голову. Куски того, что когда-то было статуей, градом посыпались вниз, разбрасывая по ступеням крошку и осколки камней. Я перелезла по ним, не обращая внимания на синяки от каменных осколков, головокружительно взмывая вверх по спиральной лестнице.

Там наконец-то показалась дверь. Но мы еще не были в безопасности. Мое выживание зависело от того, оставил ли Леандр ее незапертой, войдя внутрь. Он мог и не обеспокоиться этим, доверив Неустрашимому прикончить меня. Или мог специально ее не закрыть, чтобы дать мне последний шанс сбежать, как кошка, играющая с мышью.

Я врезалась в дверь, и она распахнулась, выбросив меня в кладбищенскую сырость. Времени испытать облегчение не было. Я снова навалилась на дверь всем своим весом, пытаясь ее закрыть.

По ту сторону лязгнул металл. В проеме показался шлем пустого доспеха. Неустрашимый неумолимо напирал, пока Восставший направлял в мое тело поток энергии – лучшее, что он мог предпринять, полагаю, не оповестив весь город о своем присутствии. Сочленения доспеха заскрипели, затем застонали, но дополнительной силы духа оказалось недостаточно. Я слабела. Близость освященного железа двери обжигала мое лицо, точно жар от печи.

Неожиданно рядом со мной в дверь уперлись руки, их мышцы напряглись, прижимая ее. Еще одна пара ладоней, гораздо меньше, присоединилась к ним с другой стороны от меня. Мучительный сантиметр за сантиметром, дверь стала сдвигаться и, наконец, со скрипом захлопнулась. Я подняла голову и встретилась с широко раскрытыми глазами Жана и Маргариты.

– Что это было? – проскулила Маргарита.

Я зажала ей рот рукой в перчатке.

– Неустрашимые слишком бестолковы, чтобы отличить дверь от стены, – прошипел Восставший в наступившей напряженной тишине. – Если он потеряет тебя из виду более чем на несколько секунд, то решит, что ты сбежала.

Мы замерли в ожидании, едва дыша, пока не послышались скрежет металла о камень и тяжелые удаляющиеся шаги – доспех отступал.

Я стащила Маргариту за собой вниз, поскольку ноги подкашивались и отказывались держать мое тело. Жан потянулся, чтобы поймать нас, прежде чем мы упадем на землю, но внезапно остановился. Он пугливо отступил назад, в беспомощном жесте подняв свои большие руки вверх, словно боялся, что те могут его предать.

Меня до глубины души охватило сочувствие. Я знала, каково это – ужас того, что твое собственное тело действует против твоей воли. В случае с Жаном он не просто причинял вред людям. Он убивал их. Ему потребуется много времени, чтобы вновь обрести доверие к себе, если вообще когда-нибудь с этим справится.

Маргарита смотрела на меня. Я убрала руку. Она вытерла рот рукавом, прежде чем заговорить.

– Я видела священника, когда возвращалась в лазарет, и знала, что ты попадешь в беду. – Она неуверенно взглянула на Жана, который свернулся калачиком у стены. – Я не представляла, к кому еще обратиться за помощью.

– Хорошо, что ты выбрала его. Не думаю, что кто-либо другой в Бонсанте оказался бы достаточно силен.

– Достаточно силен для чего? – потребовала она ответа. – Что это было? Чем там занимался клирик?

Рефлекторно я взглянула на кладбище, гадая, не собирается ли Леандр обрушиться на нас с небес.

– Священник ушел, – сказал Восставший. У меня сложилось впечатление, что, если бы у него имелось собственное тело, он бы рухнул рядом с нами напротив двери в состоянии отупляющего изнеможения. – В следующий раз, монашка, – не то чтобы я ожидал следующего раза – напомни мне не называть Неустрашимого древностью.

Позвоночник закололо. В окутанной плющом темноте лестничного пролета Маргарита наблюдала за мной.

– Ты снова это делаешь, – сказала она. – Ты слушаешь его.

Мой желудок перевернулся.

– Если ты кому-нибудь расскажешь…

– Даже не думала. – Она нахмурилась, избегая моего взгляда. – Ты, очевидно, не одержима.

– Откуда ты знаешь?

Я видела, что Маргарита напугана; она снова схватилась за карман, в котором хранила свой амулет. Но ответила с вызовом:

– Я жила с тобой в одной комнате почти семь лет. Ты такая же непонятная и жуткая, как и раньше. Одержимость духом Пятого Порядка, возможно, сделает тебя менее странной.

– Поразительно, – произнес Восставший, – я обнаружил, что во второй раз согласен с этим розовым человечком.

– И вообще, – пробубнила она, – ты знаешь то, что можешь знать только ты. Например, как я ненавижу пауков.

Ее реакция на это открытие оказалась гораздо лучше той, что я ожидала.

– Спасибо, – выдавила я после неловкой паузы, избегая смотреть ей в глаза.

Внезапно она поднялась на ноги и встала надо мной. Сделала глубокий вдох, затем протянула руку. Я уставилась на нее. За все годы, что знала ее, я не могла припомнить, чтобы Маргарита когда-либо добровольно предлагала мне прикоснуться к ней.

– Ты расскажешь мне, в чем дело? Я хочу знать. Обещаю, что смогу сохранить это в тайне. – Она упрямо вздернула подбородок. – И я могла бы… Могла бы помочь.

Я по-прежнему смотрела на нее, потрясенная.

– Хочешь верь, хочешь нет, но у меня действительно есть мозги, – добавила Маргарита, слегка покраснев. – А тебе нужна помощь. Что бы ты ни задумала, ты не сможешь совершить это в одиночку.

– У меня есть Восставший.

Я ощутила, как он подавил удивление – по какой-то причине дух не ожидал этого услышать.

– Этого недостаточно, – возразила Маргарита.

– Однако это завело меня достаточно далеко, – заявила я.

– Может ли дух прикрыть тебя, если ты пропадешь из лазарета? – спросила она. – Или если ты потеряешь сознание, и кто-то увидит твои руки? Знает ли он все последние новости города? Это не просто сплетни, знаешь ли, – продолжила моя собеседница с неожиданным пылом. – Порой это полезная информация. Нет ничего плохого в том, чтобы обращать внимание на то, что происходит вокруг тебя.

Во мне росло желание только одного: чтобы земля поглотила меня целиком. Я распознала признаки того, что Маргарита была чем-то взволнована, но, как обычно, не могла сказать чем.

Не услышав ответа, она разочарованно фыркнула.

– Если ты способна существовать, пугая окружающих и живя в постоянном напряжении, это не значит, что все, кто так не умеет, хуже тебя, – заявила она, явно выплескивая наружу давно копившуюся обиду.

Так вот на что она злилась. Я перевела взгляд с ее лица на протянутую руку и обратно. По правде говоря, она уже дважды приходила мне на помощь. Маргарита помогла мне спрятаться, а сегодня, возможно, спасла жизнь. Все это время в Наймсе я недооценивала ее.

С неохотой я приняла ее руку.

Глава семнадцать

Мы с Маргаритой сидели друг напротив друга на полу конюшни, а между нами мерцал фонарь. Я только что рассказала ей все, что знала, закончив объяснениями Восставшего о пустом доспехе. Все это время она с ужасом смотрела на меня, и выражение ее лица еще больше подчеркивалось пламенем, освещавшим ее снизу.

– Неужели все это правда? – пискнула она.

– И не только это. Я поделилась только самым важным.

Маргарита отвернулась, покусывая губу. Она все еще держалась за карман. Я подумывала сказать ей, что ее амулет не защитит от Восставшего, но не хотелось, чтобы она восприняла это как угрозу, поэтому я просто промолчала. Ждала.

– Это существо… ты в курсе, оно разумно? – спросила она наконец. – Как человек?

«Это человек», – были первые слова, пришедшие мне в голову.

– Он считает, что, наоборот, люди не вполне разумны, – ответила я. Возмущение Восставшего заставило меня сказать это.

– Это еще мягко сказано, – прошипел он.

Меня не обманули его противные интонации. Теперь, когда Маргарита знала о нем, я могла сказать, что ему втайне нравилось общаться с кем-то новым, даже через меня в качестве посредника. Для существа, которое так любило разговаривать, сотни лет, в течение которых его никто не слушал, вероятно, были пыткой.

– Я думала, он будет больше похож на… – Маргарита потрясла головой. Затем глубоко вздохнула, собираясь с силами. – Неважно. Итак, ты думаешь, что сможешь использовать Жана, и выяснить, где клирик Леандр занимается Старой Магией. И Восставший правда не причинит ему боли?

Я проследила за ее взглядом, обращенным к Жану. Он сидел в стороне от света пламени и тоскливо смотрел на лошадь в ближайшем стойле, сложив руки на коленях. Несмотря на свои размеры, он выглядел маленьким мальчиком, который хотел погладить лошадку, но ему не разрешали.

– Восставший говорит, что нет.

– А ты ему веришь?

Это был хороший вопрос. Я до сих пор не знала, почему Восставший так заинтересован в Старой Магии. Однако с полной уверенностью смогла ответить.

– Если бы Восставший желал овладеть мной и устроить бойню, он бы уже попытался это сделать. Это не то, чего он хочет.

Я ощутила испуганную заминку со стороны Восставшего, а затем он затих. Видимо, дух до сих пор не понимал, что я его раскусила. Вот что он получил за то, что считал всех людей болванами.

К счастью, Маргарита выглядела успокоенной. Она поднялась и подошла к Жану, двигаясь осторожно, словно приближаясь к раненому животному.

– Жан, – произнесла она мягко, протянув руку к его плечу. Она вздрогнула, когда он поднял к ней лицо. Затем решительно выпятила челюсть и завершила жест, прижав крошечную руку к его перевязанному плечу. – Ты посидишь с нами?

Жан встал, сбрасывая куски соломы, поразительно крупный во мраке конюшни. Он смотрел на ее руку так, словно едва понимал, что это такое, но все же позволил ей вести его. Маргарита усадила его на пол напротив меня, а затем подняла голову, смерив меня вопрошающим взглядом. Губы поджаты, брови нахмурены.

– Как это работает? – спросила она.

– Достаточно коснуться его, и я получу представление о месте, где был проведен ритуал, – объяснил Восставший. – Сомневаюсь, что кто-то из нас узнает, где это – какое-то ужасное подземелье, полное кнутов и цепей, как я ожидаю. Ты не поверишь, чем занимаются священники в свободное время – но я смогу выяснить направление, и мы проследуем по нему к источнику.

У меня не было уверенности в том, сколько услышал Жан из нашего предыдущего разговора, если вообще что-то слышал. Я покачала головой, требуя от Маргариты молчания.

– Просто прикоснись к нему, – подсказал Восставший. – Я сделаю все остальное.

Я попыталась пошевелиться и обнаружила, что не могу. Жан сидел, уставившись в землю, не подавая никаких признаков, что осознает происходящее. Он может не почувствовать ничего из того, что я собираюсь с ним сделать, но мне казалось неправильным использовать его без его ведома.

– Я такая же, как ты, – сказала я ему порывисто. – Тоже была одержима. Пепельным.

Это заявление всколыхнуло туман в его взгляде. Жан поднял голову, его темные глаза встретились с моими. Впервые он по-настоящему посмотрел на меня. Я видела боль в глубине его глаз, мучительную надежду, словно при открытой ране, которая должна затянуться. У меня все сжалось в груди.

Он должен знать. Если я собиралась использовать его, он заслуживает того, чтобы знать все.

– Что ты делаешь? – зашипел Восставший, пока я снимала перчатки.

Я протянула руки, чтобы Жан увидел. Я настолько привыкла к их внешнему виду, что редко смотрела на них вблизи, но сейчас воспринимала их так, как мог бы увидеть незнакомец: красные и странно сморщенные при свете пламени, левая осталась навсегда скрюченной, без ногтей на двух пальцах. Эти пальцы были наиболее сильно обожжены, от ногтей остались только блестящие бугорки плоти на укороченных кончиках.

Боковым зрением я заметила, что Маргарита затаила дыхание. Руки Жана очень медленно протянулись к моим, обхватив их так, словно они были чем-то драгоценным, что могло разбиться. Нет, не так. Будто они были неприкосновенными – единственной вещью в мире, которую он знал, что не сможет обидеть.

– Мое имя Артемизия Наймская, – произнесла я.

Он не отреагировал. На его щеках под извилистой линией бровей заблестели влажные следы. Он уже знал. До меня донеслось эхо голоса человека на дороге в Бонсант. «У нее есть шрамы. Мы узнаем ее по шрамам».

– Мне жаль, – говорила я ему. – Я должна была добраться туда быстрее. – Он замотал головой, но я продолжала, мой голос звучал жестко: – Я должна была остановить то, что с тобой случилось. Я пытаюсь сделать так, чтобы этого больше ни с кем не случилось. Но мне нужно кое-что сделать с тобой, чтобы понять, как. Ты позволишь мне?

Слеза упала на землю между нами, образовав темное пятнышко в грязи.

Он кивнул.

Я сжала его руки в своих.

Конюшня сдвинулась. Стены обратились в дымчатое стекло, лошади в стойлах превратились в темные фигуры, пронизанные золотыми нитями. Это было все, что я успела заметить, прежде чем пол разверзся и все вокруг исчезло.

Я беззвучно погрузилась в темноту. В бездне передо мной материализовалось видение. Осколки цвета поднимались вверх из пустоты, собираясь в семь высоких тонких фигур. Под ними находился какой-то постамент, пылающий белым. Из-за него аккуратно выпрямилась согнутая фигура, высокая, стройная, одетая в черное. Руки черного силуэта были наполнены тенью.

Он смотрел прямо на меня, его лицо было холодным, а глаза – зелеными, словно лунное стекло. Его губы произнесли слово. «Артемизия».

Мое сердце остановилось.

Видение покинуло меня вместе с силами. Мир опрокинулся набок, но я не упала на землю. Потеряв способность различать что-либо, я силилась распознать окружающее меня тепло, пока не поняла, что Жан подхватил меня на руки. Над нами тревожно нависала Маргарита.

– Он нас видел? – спросила я у Восставшего, слишком запаниковав, чтобы беспокоиться о том, что они подумают.

– Нет. Это был лишь отпечаток – воспоминание. Это случилось в ночь после того, как ты сбежала из того дормеза.

В ночь после того, как я сбежала от него. Я задалась вопросом, не заставило ли его мое бегство пойти на отчаянные меры, не был ли ритуал, который он провел той ночью, совершен из-за меня. Армия духов собралась возле Бонсанта на следующее утро. Время не могло быть выбрано случайно.

Я зажмурила глаза. Восставший говорил, что сможет найти то место, что явилось нам в видении. Я сосредоточилась, и мне показалось, будто что-то уловила – тонкое, но настойчивое притяжение, похожее на натяжение призрачной струны.

– Нам нужно идти, – сказала я.

– Тебе нужно отдохнуть.

– Я отдыхала достаточно.

– Ты сказала, что будешь слушать…

– Артемизия, – раздался неуверенный голос Маргариты.

Я открыла глаза.

Она выглядела обеспокоенной. Жан смотрел на меня, но не отпускал. Мне было интересно, как все это выглядело со стороны. Вероятно, не так устрашающе, как могло бы, поскольку Восставший явно ругал меня, словно чрезмерно заботливая няня.

Маргарита открыла рот и снова закрыла его. Затем нерешительно заговорила.

– Уже почти рассвело.

– Хорошо, – кивнула я. – Улицы будут пусты.

– Монашка, – прорычал Восставший.

– Нет, я имею в виду, что сегодня первый день фестиваля. На главной площади устанавливают чучело Короля Воронов. Практически все жители города будут там. – Она накручивала один из своих каштановых локонов на палец и тянула прядку достаточно сильно, чтобы это выглядело болезненно. – Может быть…

Я совсем забыла о празднике святой Агнес. В памяти всплыло то, что Леандр сказал сестре на кладбище. «Это должно случиться сегодня ночью».

– Мне нужно идти, – промолвила я в тревоге. – Возможно, Леандр планирует что-то сделать во время церемонии. То, что он искал сегодня, может быть частью этого.

– Именно так я и подумала, – поспешно согласилась Маргарита, а затем покраснела от смущения. Она поспешила продолжить: – Просто это самое большое событие в Бонсанте за весь год. Если он планирует сделать что-то действительно ужасное со многими людьми, то это самое подходящее время. А площадь находится прямо в центре города, так что тебе, вероятно, все равно придется пройти через нее, верно?

Она с тревогой наблюдала за мной, ожидая реакции.

– Думаю, да, – предположила я, стараясь не слишком удивляться тому, что она додумалась до всего этого сама.

Маргарита глубоко вдохнула, словно готовясь окунуться в холодную воду.

– Если ты идешь, я пойду с тобой, – заявила она затем.

Я недоверчиво взглянула на нее.

– Это может быть опасно.

– Знаю, – ответила она. – Именно поэтому я и должна.

Моей первой реакцией было сказать «нет». Но она проделала весь путь от Наймса до Бонсанта в одиночку. Все, что я видела сквозь решетку кареты, видела и она, только ближе и без защиты вооруженных охранников. Возможно, раньше она не знала, что такое настоящая опасность, но теперь имеет представление.

– Хорошо, – согласилась я, не обращая внимания на протестующее шипение Восставшего.

Ее глаза засияли, когда Жан помог мне подняться, поставив на ноги, словно невесомую. В тот момент, когда он отпустил меня, я споткнулась. Маргарита удивленно вскрикнула и попыталась меня поймать. Когда мы столкнулись, что-то вывалилось из ее кармана и упало на солому, сверкнув.

Она ахнула и схватила предмет обратно. Но не раньше, чем я увидела и узнала его. Старинное серебряное кольцо с крошечным лунным камнем, подобное бесчисленным другим в Лораэле. За исключением того, что именно это кольцо я знала – и могла узнать его где угодно и ни с чем не спутать. Реликвия святой Беатрис, что носила матушка Кэтрин.

Прежде чем Маргарита успела вернуть его в карман, я поймала ее запястье. Она попыталась освободиться, но я не отступила.

– Оно просто лежало на алтаре, – горячо сказала она. – Никто не пользовался им. Отпусти.

Вместо этого я сжала ее крепче.

– Так ты украла его?

– Эта идея пришла мне в голову только из-за тебя, – возразила она. – Раньше я не могла придумать, как защитить себя от одержимости, когда сбегу. Но потом поняла, что дух не может овладеть тобой, если в твоем теле уже есть другой, занимающий место, даже если это всего лишь тень.

– На самом деле это очень умно, – удивленно заметил Восставший.

– Поэтому с тех пор, как я покинула Наймс, я держу ее призванной, – продолжила Маргарита уже с меньшим пылом. – И она… она помогает мне.

Я настолько поразилась, что отпустила ее.

– Она говорит с тобой?

– Нет. Она не знает слов. Она напоминает мне… ребенка. Когда хочет предупредить меня о чем-то, это похоже на легкое подергивание моего плаща.

Маргарита посмотрела вниз, нахмурилась и в защитном жесте потерла запястье. Я вспомнила ожоги на ее пальцах – видимо, они были вызваны амулетом.

– Я не думаю, что монахини могут ее почувствовать, или, по крайней мере, они ее не ищут, ведь в монастыре уже и так много теней. И не похоже на то, что тени могут овладевать людьми или что-то в этом роде. Еще одна тень ничего не изменит.

– Она права. – Восставший ненадолго переключил мое зрение, показав мне душу Маргариты. В сети золотых прожилок был крошечный серебряный блеск, слишком слабый, чтобы заметить его, если бы Восставший специально не указал. – Даже я не обращал внимания на тень.

Она быстро продолжила.

– Я думала, что буду ненавидеть ее, постоянно нося в своей голове, не зная, как вернуть обратно в реликвию. Но не ненавижу. Она так счастлива. Ей даже нравится быть в компании. А пока я путешествовала… Едва не столкнулась с одержимыми. Она спасла мне жизнь, предупредив, что нужно сойти с дороги.

– Человек, который владел реликвией до нее, вероятно, был добр к тени. – Голос Восставшего звучал отстраненно, его эмоции были скрыты. – Духи редко с охотой помогают своим сосудам, даже такие простодушные, как тени.

– Матушка Кэтрин, – рефлекторно ответила я, и тут до меня дошли слова Маргариты.

«Никто не пользовался им».

Маргарита взглянула на меня с каким-то ужасным выражением в глазах. С горем, с жалостью. Я не знала, что хуже.

– Артемизия, мне жаль.

Я отшатнулась, словно получила удар. Едва соображая, желая только убежать подальше, я ухватилась за лестницу, ведущую на сеновал, и начала взбираться.

– Я тоже ее любила, – добавила она глухо.

Я не могла повернуться. Не хотела, чтобы она видела мое лицо.

Не знаю, почему так расстроилась. Я уже давно подозревала, что матушка Кэтрин погибла во время нападения. Просто не хотела себе в этом признаться. Но горло все еще саднило, словно я глотнула песка. Глаза болезненно заслезились.

Уж не заплачу ли я? Я не рыдала с тех пор, как была ребенком, до того, как попала в монастырь, и не хотела впервые сделать это снова на глазах у Восставшего. Однако его присутствие ощущалось: находясь слишком близко, он замечал все.

– Уходи, – попросила я, хотя идти ему было некуда.

– Монашка…

Что бы он ни хотел сказать, я не желала его слышать. В тот день он убил бы матушку Кэтрин сам, если бы появилась такая возможность. Я не могла выразить все страдания, испытанные в сарае, и ту надежду, что хлынула внутрь вместе со светом, когда матушка Кэтрин открыла дверь. Мне не удалось рассмотреть черт ее лица, но я знала, что эта женщина пришла спасти меня. Позже я узнала, как это произошло: история о девочке, которая по своей воле сунула руки в огонь, достигла монастыря, и матушка Кэтрин сразу же, прервав утреннюю молитву, отправилась в безымянную деревеньку и нашла меня. Словно я стоила чего-то, словно я была нужна.

«Оставь меня в покое», – подумала я, обращаясь к Восставшему. К Маргарите, к тысячам людей, что нуждались в моей помощи, к самой Серой Госпоже. Оставьте меня в покое.

Восставший, кажется, хотел сказать что-то еще, но я отвернулась, уткнувшись в сено, и он замолчал.

* * *

Очнувшись, я поняла, что не одна. Ощутила еще чье-то присутствие на чердаке. Открыла глаза, воспаленные и опухшие от слез, и увидела, что Маргарита сидит недалеко, подтянув колени к груди и крепко обхватив их руками. Она выглядела так, будто очень мало спала. Я с ужасом вспомнила, что согласилась пойти с ней на церемонию сегодня.

Заметив мое движение, она наклонилась, чтобы сделать что-то, чего я не видела. Я услышала, как капает вода, когда она отжала ткань.

– Вот, – сказала она, передавая мокрую тряпку. – Положи на глаза. Это поможет.

«Знала бы ты», – подумала я, но тут же пожалела о своих мыслях. Она оказалась права – это действительно помогало. Кроме того, у меня появилась возможность прикрыть лицо.

– Знаешь, слезы не делают тебя слабой, – произнесла она в мою личную темноту, словно услышав меня. – Это просто реакция твоего тела, и ты ничего не можешь с ней поделать. – Голос Маргариты звучал угрюмо. – Я знаю, о чем ты, возможно, думаешь, и не то чтобы делала это специально. Я не хочу плакать все время. Но обычно даже не испытываю особых эмоций, когда это происходит. Просто у меня больше слез, чем у большинства людей.

Ответа у меня не нашлось. Попытайся я произнести хоть что-то, обязательно выдала бы нечто ужасное и испортила бы момент.

Но Маргарита явно ждала от меня какой-то реакции.

– Я сказала сестрам, что ты покинула лазарет и я буду присматривать за тобой, дабы убедиться, что все в порядке.

Молчание затянулось.

– Артемизия, – промолвила она, – я не могла оставаться в Наймсе.

– Почему? – спросила я. Мой голос звучал ужасно, подобно карканью полудохлого ворона.

К счастью, она привыкла к этому.

– Я ненавидела это место. Не хотела быть монахиней, но никто не дал мне выбора. Носить серый цвет до конца жизни, быть в окружении мертвецов, никогда не покидать территорию… Это было кошмаром.

Я не знала, что ответить и на это тоже.

– Я не такая, как ты, – продолжила она. – И не создана для такого места, как монастырь.

Маргарита глубоко вздохнула. Когда заговорила в следующий раз, ее голос дрожал от гнева.

– Убегая, я понимала, что могу умереть или еще хуже. Но оно того стоило. Стоило того, чтобы прожить неделю, день, даже минуту вне жалких серых стен. Застрять там было все равно что умирать. Только долго и мучительно.

Я рискнула бросить на нее взгляд из-под тряпки. Она не смотрела на меня; глаза ее были устремлены в конюшню, куда-то в другое место, зубы стиснуты, а щеки порозовели.

– Я хочу побывать в разных местах, – призналась она. – Увидеть мир своими глазами, а не только читать о нем в письмах. Хочу отправиться в Шантлер. Посмотреть на океан. Тетя Жизель рассказывала, что там, на юге, он синий, а не серый, как в Наймсе. И я собираюсь убедиться в этом.

Похоже, она повторяла эти слова про себя снова и снова, словно молитву. Я вновь задумалась, почему тетя Маргариты перестала писать письма. Я мало что знала о ее семье, лишь то, что они часто навещали ее в первые годы послушничества, но со временем их визиты становились все реже и реже. Я предполагала, что было несложно забыть о дочери, запертой далеко среди скалистых утесов Наймса, – легкое оправдание отказа от долгого, скучного и утомительного путешествия, чтобы увидеть ее.

– Рада, что ты взяла реликвию, – произнесла я.

И услышала резкий вздох. Я не могла заставить себя снова посмотреть на свою спутницу, но мысленно представила, как она колеблется, гадая, не разыгрываю ли я ее.

– Рада, что я украла кольцо, ты хочешь сказать?

– Восставший объяснил мне, что тень помогает тебе, потому что матушка Кэтрин дружила с ней, и та научилась любить людей.

– Я не так выразился, – возразил Восставший. – Я не сказал, что они были друзьями.

Значит, он все-таки слушал.

– О, – тихо воскликнула Маргарита.

– Если бы ты не взяла ее, тень была бы сейчас заперта в одиночестве внутри своей реликвии. В конце концов ее получил бы кто-нибудь другой, но он мог не очень хорошо с ней обращаться и держать ее призванной недолго. Ей лучше с тобой. Я думаю, матушке Кэтрин это понравилось бы – знать, что тень досталась тому, кто о ней заботится. – Невероятно, но похоже, что после того как я проплакала всю ночь, у меня прояснилось в голове. – Она бы хотела, чтобы реликвия была у тебя.

Со стороны Маргариты донеслось угрюмое сопение.

– Я все равно ее украла.

– Не уверена, что это считается кражей, – задумчиво проговорила я, мрачнея от уверенности, что приближаюсь к той же ереси, из-за которой Жозефину Биссалартскую чуть не сожгли на костре. – Ты можешь похитить вещь. Но ты не можешь украсть кого-то.

Восставший промолчал. У меня создавалось ощущение, что он забился в уголок моего сознания, погруженный в какие-то сложные эмоции. Я рискнула взглянуть на Маргариту и увидела, как она резко прикрыла глаза рукавом.

– Реликварий святой Евгении – если ты хочешь его вернуть… – пробормотала она.

– Наконец-то! – воскликнул Восставший одновременно с моим «Сохрани его». – Нет! – зашипел он.

– Правда? – В голосе Маргариты прозвучало сомнение.

– Монашка!

– Это единственный способ уничтожить Восставшего, – объяснила я.

– Не говори ей, – зарычал он. – Зачем ты это рассказываешь?

– Это значит, что для меня опасно носить реликварий, – непреклонно продолжала я. – Мне нет смысла иметь его при себе, особенно в бою. Если его будет хранить кто-то другой, он будет целее.

Восставший вздрогнул, я ощутила его глубочайшее уныние. Но если бы он хоть на мгновение остановился и подумал рационально, то понял бы, что я права. Кроме того, дух все еще не знал, почему я хотела держать реликварий святой Евгении под рукой раньше. Надеюсь, что никогда и не узнает.

Маргарита звонко рассмеялась.

– Знаешь, я всегда тебе завидовала, – призналась она.

Тряпка чуть не упала с моего лица.

– Что?

– Ты всегда была так уверена в себе. Точно знала, чем хочешь заниматься, и каждый мог сказать, что у тебя это получится. Все сестры любили тебя. Меня они ненавидели.

– Нет, это не так.

– Ладно. – Ее голос затих. – Они меня не замечали. Это еще хуже.

Я припомнила ее слова в лазарете: «Они, наверное, даже не заметили, что меня нет», – и то, как сильно она в это верила.

– Прости, что обсуждала тебя за твоей спиной, – продолжала Маргарита. – Это было подло, и мне не следовало этого делать. Я никогда не имела в виду ничего плохого. Мне просто хотелось нравиться другим девчонкам. Хотелось дружить с кем-нибудь, а тебе, очевидно, нет…

– Я хотела дружить с тобой, – перебила я; ужасные слова вырвались сами по себе, словно годами таились где-то внутри, ожидая самого неподходящего момента, чтобы быть произнесенными.

Маргарита повернулась и в шоке уставилась на меня, в то время как я страстно желала провалиться сквозь землю.

– Ты пыталась посадить на меня паука, – сказала она наконец.

– Просто чтобы продемонстрировать, что он не причинит тебе вреда.

– О. Я не… – Она осеклась и отвела взгляд.

Маргарита прикусила губу, затем бросила на меня косой взгляд, словно желая убедиться, что я все еще оставалась собой, а не самозванкой, натянувшей личину Артемизии.

– Жаль, что ты не сказала мне этого раньше, – промолвила она.

Вместо того, чтобы молча пытаться заставить паука ползти по ее руке. Оглядываясь назад, я поняла, что именно пошло не так.

Я уже начала испытывать настороженную радость по поводу того, что мы можем закончить разговор, когда во внезапном порыве она призналась.

– Я никогда не знала, что тебе сказать! Мне всегда казалось, будто я говорю что-то не то. Иногда ты смотрела на меня так, словно хотела, чтобы я просто выбросилась из окна и умерла.

– Клянусь, я и не думала о подобном, – запротестовала я в удивлении. – Наверное, просто долго пыталась придумать, как тебе ответить. Я тоже никогда не знала, что тебе сказать.

– Правда?

Она недоверчиво смотрела на меня. Вот почему я ненавидела свои попытки поговорить с людьми.

– Ты бы не умерла, если бы выпрыгнула из окна, – разочарованно заметила я. – Мы же жили всего на втором этаже. В худшем случае сломала бы руку. И если бы я действительно хотела, чтобы ты вылетела из окна, то сама бы тебя столкнула.

Улыбка коснулась ее губ, прежде чем она успела справиться с собой.

– Ты могла бы, – признала она.

– Это тошнотворно, – вставил Восставший. Я чувствовала, как он бродит по задворкам моего сознания, бунтуя. – Поторопись и покончи с этим.

– Маргарита, я никогда не ненавидела тебя, – настойчиво проговорила я.

Она опустила глаза. Затем улыбка снова появилась на ее лице.

– Можешь возненавидеть в ближайшее время.

Я напряглась.

– Почему?

Она спустилась по лестнице и поднялась обратно с корзиной белых цветов. Я узнала их. Их называли слезами Госпожи, это был единственный вид, что цвел в это время года, осыпая бесплодные склоны холмов звездчатыми соцветиями. Существовала традиция вплетать их в волосы в день святой Агнес.

Я никогда не принимала участия в этой церемонии. Мои руки не могли справиться с такой сложной задачей, как заплетание кос, и к тому же никто не хотел дотрагиваться до меня, к моему глубокому облегчению, да и я тоже не горела желанием к ним прикасаться.

– Я подумала, что клирик Леандр, вероятно, будет там, и он знает, как ты выглядишь, – пояснила Маргарита все с той же застенчивой улыбкой.

Я слегка отпрянула в сторону.

– Он знает, как ты выглядишь, тоже.

– Сомневаюсь, что он помнит меня. Я пробыла в комнате Испытания меньше минуты, и он едва поднял глаза от стола. В любом случае это была бы идеальная маскировка. Кто может ожидать увидеть тебя с цветами, вплетенными в волосы?

Если повезет, Леандр вообще не будет ожидать увидеть меня. Насколько я знала, он все еще думал, что я утонула в Севре. Но у меня появилось мрачное подозрение, что это равносильно попытке Маргариты вручить мне паука. Мне следует принять участие в этом мероприятии, чтобы закрепить нашу дружбу, чего я почему-то очень хотела.

– Ладно, – протянула я таким тоном, словно заглядывала в собственную могилу.

Глава восемнадцать

– Разве это не чудесно? – воскликнула Маргарита. Ее удивленное лицо было обращено вверх к разноцветным вымпелам, развевающимся над головой, а я пристально разглядывала булыжники и пыталась не расстаться со своим завтраком.

Мне казалось, что и в обычный день достопримечательности и запахи Бонсанта – это слишком. Как оказалось, город во время фестиваля был во сто крат хуже. Я тащилась за Маргаритой, словно калека, мой желудок сжимался от запахов пота и жирных уличных пирожков. Издевательские звуки кукольных представлений мешались с гвалтом торговцев, громко расхваливающих свои безделушки; голова беспрестанно чесалась от стеблей цветов, коловших кожу. Восставший постоянно заставлял меня останавливаться, чтобы посмотреть на мое отражение – то в полированном жестяном блюде, то в дамском зеркальце, выставленном на витрине в лавке.

Он никогда бы в этом не признался, но я сильно подозревала, что ему понравилось, когда мне заплетали волосы.

– Не волнуйся, – заверил меня Восставший. – Мы идем в правильном направлении. След становится четче с каждым мгновением. По крайней мере, мы хотя бы на несколько часов вырвались из этого жалкого монастыря.

Он откровенно наслаждался окружающей обстановкой и говорил неестественно бодро.

– Я с облегчением вижу, что человеческая мода улучшилась за последнее столетие. Монашки провели меня; вы все еще носите такие же жалкие серые мешки, как и прежде. Взгляни вон туда, – добавил он с интересом.

– На те шляпы?

В тот же миг их заметила и Маргарита.

– Шляпки! – пискнула она, бросаясь к ним.

– Может быть, твоим сосудом следовало стать Маргарите, – пробормотала я в ответ на потрясенное молчание Восставшего.

Она свесилась через магазинный прилавок и широко распахнутыми глазами всмотрелась внутрь. Я присоединилась к ней с самым похоронным видом. Внутри с подставок безвольно свисало множество нелепо выглядящих предметов, изготовленных из шелка и бархата разных цветов и украшенных перьями. Будь я предоставлена сама себе, то не смогла бы догадаться, что они предназначены для ношения на голове.

Что-то еще привлекло внимание Маргариты, и она бросилась на другую сторону улицы, пока я страдальчески плелась следом. Как оказалось, это были кружевные платки. Затем пуговицы в форме цветов. Мне захотелось, чтобы Леандр поторопился со своими коварными планами.

Мое внимание привлек знакомый голос, сменившийся смехом. По улице шагал Чарльз. Похоже, он прощался с другими солдатами, закончившими службу; никто из них не носил мечей. К моему удивлению, с ними шел Жан, и стражники выглядели так, словно поздравляли его с чем-то, подбадривали и хлопали по спине.

Я схватила Маргариту за руку, чтобы утащить с глаз долой, но лицо Чарльза озарилось: он нас заметил.

– Маргарита! – позвал он, поспешив в нашу сторону. – Анна, – добавил он в удивлении. – Ты выглядишь иначе.

– Веселюсь, – произнесла я гробовым голосом.

Он закашлялся.

– Я имею в виду твои волосы. Выглядит мило.

– Я их заплела, – призналась Маргарита, а затем без всякой видимой причины отчаянно покраснела.

На другой стороне улицы друзья Чарльза толкали друг друга локтями. Чарльз выхватил луковицу из ларька позади нас и бросил ее в них.

– Что здесь делает Жан? – спросила я, когда они разошлись, а Чарльз расплатился за лук.

Великан следовал за Чарльзом, загораживая солнце. Как ни странно, к его рубашке была приколота желтая ленточка.

Чарльз гордо хлопнул его по руке.

– Традиция. Последние три года он побеждал в соревнованиях по метанию бочек. Мы не можем позволить ему отказаться от следующей победы. Все наше подразделение получило выходной – капитан разрешил.

Жан продолжал с легким удивлением рассматривать ленточку, словно ожидая, что она исчезнет, как только он отведет взгляд. Я поняла, что нормальное отношение к нему со стороны друзей приносило пользу, пока не происходило ничего, что могло бы его расстроить. Казалось, никто из них не винил его в судьбе их друга Роланда. Они не боялись товарища. Мне было интересно, на что это похоже.

– Вы обе собираетесь посмотреть на чучело? – продолжил Чарльз с надеждой. – Я могу помочь вам найти хорошее место, где можно присесть – это сложнее, чем вы думаете, – и можем остановиться перекусить по пути. Фестивальные пирожки Бонсанта знамениты на весь мир, вы обязаны их попробовать.

Маргарита прикусила губу.

– Анна, что ты думаешь?

Я не могла предупредить Чарльза, что ему не стоит присутствовать на церемонии. Это не обошлось бы без въедливых вопросов, на которые невозможно ответить посреди многолюдной улицы. Кроме того, если бы я заявила, что являюсь Артемизией Наймской, он бы, вероятно, подумал, что его собеседница лишилась рассудка. Лишь от одной мысли о таком разговоре хотелось заползти в нору и умереть.

Восставший заметил, как я перебираю пути отхода.

– Не стоит, монашка. В идеале священник вообще не будет тебя искать, но он определенно не будет искать ту версию тебя, которая добровольно общается с людьми. А еще я хочу попробовать пирожки.

Я почувствовала себя преданной.

– Ладно, – неохотно согласилась я.

Чарльза отсутствие у меня энтузиазма не обескуражило. Он радостно болтал всю дорогу до прилавка с едой. И успел рассказать, что он родом из семьи с пятью сестрами, из провинции, находящейся в нескольких днях пути на юг, и Зрение у него проявилось в относительно позднем возрасте – в девять лет. Не зная никого в монастыре в Ройшале, он стал почетным членом семьи Жана. Родители Жана умерли, когда он был маленьким, поэтому его воспитывала тетя, маленькая бойкая женщина, которую племянник переносил через лужи, когда шел дождь. Она была словно мать для многих юношей из городской стражи, у которых не жили родственники поблизости.

Я слушала его, ощущая комок в горле. У некоторых девочек из моего монастыря была родня в Наймсе, но я избегала их, когда они приезжали. Не хотела, чтобы они увидели меня и подумали, что сестры жестоко обращаются с девочками, находящимися под их опекой.

После того, как Чарльз купил пирожки, мы присели на ступеньки какого-то здания, чтобы посмотреть выступление менестрелей, устроенное посреди улицы. Я закуталась в плащ, ела сдобу с грибами, когда босые ноги загрохотали по сцене перед нами. Король Воронов, которого по традиции играл нищий, прогуливался по доскам в старом плаще из вороньих перьев и короне из витых металлических обрезков. Каждый раз, когда на сцену падали монеты, он снимал свою корону и ухмылялся почерневшими зубами. Жан вздрагивал, когда один из медяков ударял нищего, но, казалось, успокаивался, когда видел, что человек не пострадал.

Мне доводилось слышать об этом праздничном обычае, но когда увидела его воочию, стало не по себе. Я предполагала, что большинство людей смеются над своими страхами, тем самым ослабляя их, хотя бы на время. Чем больше они смеялись над тем, чего боятся, тем меньше власти страх имел над ними. Но такого опыта общения с Мертвыми у меня не было.

Восставший тоже смотрел на это зрелище, его внимание было сосредоточено на сцене.

– Монашка, тот человек владеет Зрением.

– Нищий? – спросила я удивленно.

Чарльз наклонился ближе, чтобы посмотреть, не сидит ли кто-то с другой стороны от меня.

– С кем ты разговариваешь? – спросил он озадаченно, обнаружив, что место пусто.

Группа девушек, сидевших рядом с нами, – странно, они устроились неподалеку с тех пор, как мы присоединились к Чарльзу, – разразилась бессмысленным хихиканьем.

– Я молюсь, – солгала я.

– О-о… – Он поднял свои брови. – Это, э-э-э… очень благочестиво с твоей стороны.

– Ты и половины не знаешь, – заверила его Маргарита, ее глаза заблестели. – Еще в Монтрпрестре она каждое утро молилась над козами, надевая власяницу и преклоняя колени на холоде.

Чарльз чуть не подавился своим пирожком. С абсолютно серьезным видом я осенила себя знамением.

– Да, нищий, – произнес Восставший, нетерпеливо ожидая, когда мы закончим. – В местах, где риск одержимости невелик, это не такая уж редкость. Ваш Круг не может собрать всех, у кого есть дар Зрения. Люди, которые ускользают от их внимания, обычно живут, как этот, притворяясь сумасшедшими. Таким образом, никто ничего не заподозрит, если покажется, что нищий видит и слышит то, чего нет.

Я украдкой взглянула на Маргариту. Никогда не видела ее такой счастливой. Она напоминала мне исцеленных пациентов в лазарете, побывавших на грани смерти. Она права – жизнь монахини не для нее. Это было очевидно с того момента, как я ее встретила. Но тогда для чего Госпожа даровала Маргарите Зрение? Зачем давать его человеку на сцене? И какое будущее теперь ожидает ее? Эти вопросы не давали мне покоя еще долгое время после того, как мы оставили сцену позади.

Я узнала одну из улиц, по которой наша компания отправилась на площадь; это была узкая, извилистая аллея, по которой шла процессия в мой первый день в Бонсанте. Теперь она была уставлена прилавками с праздничными угощениями. В арке, в которую мы с Чарльзом тогда втиснулись, шло кукольное представление: марионетка Короля Воронов завывала в трусливом отчаянии, в то время как кукловод забрасывал ее матерчатыми воронами. Вокруг звенел детский смех.

Внезапно яркие цвета фестиваля показались кричащими. Хорошее настроение представилось наигранным, словно все обязаны продолжать праздновать, чтобы отогнать суеверные ужасы. Однажды сестра Люсинда сказала, что в святой день никогда не случается ничего плохого. Скоро я узнаю, правда ли это.

– Монашка, мы приближаемся к месту проведения ритуала. Я думаю, что притяжение исходит от того здания вдалеке. Того, что со шпилями.

Я проследовала взглядом к скоплению шпилей, возвышающихся над крышами домов, чьи силуэты практически терялись в бликах позднего послеполуденного солнца. Это были те самые шпили, от которых у меня закружилась голова при появлении в Бонсанте. Замерев на мгновение, я тоже ощутила его – настойчивое натяжение невидимой струны, побуждающей меня следовать в этом направлении.

Чарльз заметил мой взгляд. Прищурившись, он заслонил глаза рукой от солнца.

– Ты уже видела собор?

– Видела что? – тупо спросила я.

– Собор святой Агнес. Это второй по величине храм в Лораэле, после храма святой Феодосии в Шантлере. У храма семь шпилей, по одному на каждую святую. Анна?

Осознание обрушилось на меня подобно ведру холодной воды. Святилище собора. Семь высоких фигур в видении были витражами; белый постамент под ними…

Леандр проводил свои ритуалы у алтаря.

Я должна была понять это раньше, но возникшая мысль была настолько кощунственной, что даже сейчас я с трудом могла принять ее.

– Анна? – повторил обеспокоенный Чарльз.

– Я забыла! – громко воскликнула Маргарита. – Как я могла забыть? Анне всегда становится дурно, когда она ест грибы.

Она схватила меня за рукав и развернула к себе, спрашивая одними губами: «Что случилось?».

– Скажу попозже, – пробормотала я.

Сейчас мы ничего не можем с этим сделать, а Чарльз нависает над нами, выглядя обеспокоенным. По крайней мере, мне не пришлось симулировать нездоровую бледность.

Когда мы приблизились к площади, я первой увидела чучело: соломенная фигура возвышалась над толпой, ее лицо было выполнено в грубом подобии человеческому, а на макушке красовалась корона. Низкое солнце озаряло фигуру золотом на фоне ветреного, затянутого облаками неба. Как воплощение Короля Воронов, соломенный исполин должен был выглядеть зловеще, но что-то в его внешнем виде заставило меня скривиться. В Наймсе мы делали чучело ростом с послушницу. Мне всегда казалось, что оно смотрится немного уныло, словно знает, какая его ожидает судьба. Этот выглядел так, словно ожидал поклонения.

Чарльз присвистнул при виде него.

– Это самый большой из всех.

Вороны уже собрались, их было так много, что они напоминали ожившую черную ткань, наброшенную на крыши. Они хлопали крыльями и кричали над толпой, оживленные витавшим в воздухе волнением.

Когда мы влились в толпу, на нас опустились прохладные тени зданий. Если бы люди не расступались перед Жаном, не уверена, что мы смогли бы протиснуться. Народ заполонил каждый клочок пространства, расположившись даже на статуе святой Агнес в центре площади. Все веселились и поедали праздничные закуски, тыча пальцами в ворон.

В конце концов мы отыскали навес магазина, на который никто еще не претендовал, скорее всего, потому что не смог до него дотянуться. Для Жана это не составило особого труда, он поднял нас одного за другим на теплые черепичные плитки. Оттуда я увидела, что чучело водружено на деревянный помост, похожий на сцену менестрелей, но более просторный и возвышающийся над толпой.

– Посмотри, – сказал Чарльз Жану. – Там брат Саймон.

Мы с Маргаритой вытянули шеи, чтобы рассмотреть фигуру в серой рясе, размахивающую над платформой кадилом. Я еще никогда не видела Серого Брата вблизи. Их было не так много, как Серых Сестер, поскольку большинство Зрячих мальчиков становились солдатами.

Я попыталась представить, как Леандр воспитывался монахами. Спал в переполненной келейной, вкалывал на повседневных работах. Это было почти невозможно вообразить, хотя его монастырское детство было не так уж и давно – он был всего на несколько лет старше меня. Где он впервые вкусил Старой Магии? Запертый артефакт, запрещенный свиток?

– Знаешь, – вмешался в мои мрачные размышления Восставший, – мне понадобилось почти сто лет, чтобы узнать, что существуют монахи. Все это время я просто думал, что это необычайно волосатые монашки.

Дальнейшие его соображения были милосердно прерваны суматохой в толпе: стуком копыт и возбужденными криками. На площадь в сопровождении группы священнослужителей прибыл паланкин Божественной, включая и ненавистную фигуру в черной рясе, что ехала рядом на почетном месте. Я заметила, что Леандр был не на Погибели; он сидел на той же белой лошади, что и тогда, когда преследовал меня в лесу.

Я вспомнила о скале и забеспокоилась, что Погибель мог оказаться ранен, пока Чарльз не наклонился, усмехаясь.

– Вы слышали, что Артемизия Наймская ехала в бой на старой лошади клирика? Оказывается, на самом деле та всегда принадлежала ему – Артемизия забрала ее у него по дороге в Бонсант. Вполне объяснимо, что он больше не может ездить на этой лошади, потому что люди узнают ее. К нему стекаются толпы народа, желающего прикоснуться к животному, чтобы получить благословение святой.

Мой рот дернулся от редкого желания улыбнуться.

– Я пока не чувствую ничего необычного, но не могу распространить свою силу далеко, когда их так много рядом, – сказал Восставший. – Не отрывай глаз от священника, следи, не сделает ли он чего-нибудь подозрительного. Возможно, твои жалкие человеческие чувства хоть раз окажутся полезными.

Божественной потребовалось некоторое время, чтобы добраться до постамента. Внушительная латная стража собора прокладывала ей путь сквозь толпу, но она часто останавливалась, чтобы поговорить с людьми, жаждущими ее благословения, протягивающими к ней руки и поднимающими своих младенцев. Она так долго приветствовала их, что священнослужители начали проявлять нетерпение. Я видела, как она склонила голову над искалеченной рукой старушки, и это совсем не вязалось с образом правительницы, которая недавно оставила беженцев на верную смерть, подняв мост в город.

Впрочем, возможно, это решение было принято не Божественной. Леандр все еще находился рядом с ней. Для несведущего наблюдателя он, вероятно, выглядел просто раздраженным всеми этими детьми, но я догадалась, что едва уловимое выражение дискомфорта на его физиономии было связано со скрываемой раной. Оставлял ли он Божественную в одиночестве? Я вспомнила, что сравнивала ее с раскрашенной куклой, но, возможно, она скорее марионетка, за ниточки которой дергает Леандр.

Наконец группа достигла помоста, над которым возвышалось гигантское соломенное чучело. Я догадывалась, почему в этом году его сделали таким большим – зрелище должно было стать столь необходимым подтверждением благожелательности Госпожи после опустошения, постигшего Ройшал.

Судя по предвкушающей тишине в толпе, Божественная собиралась произнести речь. В Наймсе матушка Кэтрин никогда не беспокоилась об этом. Она ограничивалась лишь жестом в сторону печального чучела, улыбаясь немного грустно, и Госпожа отвечала ей хлопаньем крыльев.

Божественная сделала паузу и бросила на Леандра быстрый вопрошающий взгляд, словно ища его одобрения. Затем глубоко вздохнула и раскинула руки, прежде чем шагнуть вперед. Ее нежный юный голос разлился по площади.

– Народ Бонсанта! – Она, казалось, не дышала от переполняющей ее искренности. – Госпожа оградила нас от опасности. Ее милостью Мертвые были изгнаны с наших полей.

Убедил ли Божественную в этом Леандр? Он не смотрел на нее, холодно озирая толпу.

– В этот день мы чествуем ее, осуждая Короля Воронов, принесшего Скорбь и положившего конец Эпохе Королей. Пусть лик его останется забытым. Пусть история презрит его имя.

– Пусть история презрит его имя, – эхом отозвалась толпа.

– Госпожа, мы благодарим тебя! – Божественная сотворила знак окулуса и склонила голову.

Толпа затаила дыхание. Все знали, что произойдет дальше: вороны спустятся на чучело огромным черным облаком и разорвут его на части, соломинка за соломинкой, точно так же, как они разорвали настоящего короля триста лет назад, когда были посланы Госпожой. С тех пор он был известен только как Король Воронов, а его истинное имя вычеркнули из летописей Лораэля.

Момент затягивался. Еще и еще, пока площадь не начал заполнять смущенный ропот. Ни один ворон не сдвинулся с места. Они больше не хлопали крыльями и не каркали – сидели в настороженной тишине, сверкая сотнями темных глаз. По мере того, как солнце опускалось ниже крыш, клочок красного света, освещавший чучело, поднимался вверх, отбрасывая все больше тени. Вскоре на фоне темнеющего неба пылала лишь корона, так, словно ее подожгли.

Божественная стояла, застыв бледным пятном в сгущающихся тенях. Ее руки крепко вцепились в перила помоста. Рядом с ней заговорил Леандр. Что бы он ни сказал, это, казалось, вывело ее из ужасного транса, и она быстро склонила голову в молитве. Леандр присоединился к ней, но я видела, что он не молится по-настоящему, а вместо этого наблюдает за толпой из-под ресниц.

Я никогда не слышала, чтобы такое случалось раньше. Госпожа отвечала всегда. Рядом со мной Маргарита держалась за карман, советуясь со своей тенью.

– Чувствует ли Восставший что-нибудь? – прошептала она, ее глаза широко распахнулись от страха.

– Пока нет, – озабоченно огрызнулся он.

У меня сложилось впечатление, что он расширяет границы своего восприятия настолько, насколько готов рискнуть. Я покачала головой и едва не подпрыгнула, когда свободная рука Маргариты потянулась, чтобы взять мою, сжав ее так же крепко, как сделала это София в крипте.

Ропот становился все более возбужденным.

– Артемизия! – внезапно завопил голос. – Артемизия Наймская!

В тот же миг площадь наполнилась нестройными выкриками. Я не могла понять, что послужило толчком к этому, пока еще один голос не прокричал: «Белый ворон!».

Леандр вскинул голову, его взгляд остановился на статуе Святой Агнес. Я посмотрела туда и увидела, что Беда приземлился на голову статуи, его белые перья отчетливо выделялись во мраке. Желудок скрутило. Некоторые из присутствующих, должно быть, беженцы; вероятно, они видели Беду после битвы, нападающего на священнослужителей, чтобы помочь мне бежать. И если они уловили связь между мной и Бедой, то Леандр, несомненно, тоже. Оглянувшись, я обнаружила, что он застыл на месте, пальцы зависли над кольцом из оникса. Божественная рядом с ним выглядела ошеломленной, оглядываясь по сторонам, словно бы ища того, кто подскажет, что делать.

Крики не стихали, становясь все смелее.

– Это знак! Святая Артемизия с нами!

– Здесь кто-то есть, – внезапно сказал Восставший. – Необузданный дух. Он смердит Старой Магией. И он овладевает кем-то прямо сейчас.

Я с ужасом окинула взглядом сотни людей, собравшихся на площади. Вариантов было слишком много. Десятки солдат, явно неуверенных, сдерживать ли толпу или начинать разгонять ее; монахи, помогавшие установить чучело; даже священники и рыцари, стоявшие на помосте рядом с Божественной. Каждый из них обладал Зрением и был уязвим для одержимости.

Поблизости раздались встревоженные крики, скорее отвращения, чем страха. Я подалась вперед, пытаясь разглядеть причину беспокойства. Люди отпрыгивали от чего-то, находящегося на земле. Там оказались крысы – крысы метались под ногами, разбегаясь по мостовой.

– Вот он, – торжествующе прошипел Восставший.

Тень Маргариты, должно быть, тоже ощутила это. Она пристально всматривалась в силуэт посреди толпы, чья темная фигура хромала за крысами, расталкивая людей. У меня перехватило дыхание, когда слабеющий свет отблеском отразился от куска металла, нацепленного на голову фигуры. Это был тот самый нищий, что играл роль Короля Воронов. На нем все еще были корона и плащ из перьев. Теперь его лицо исказилось, а зубы оскалились. Его голова моталась из стороны в сторону, словно у взбесившегося медведя. Я ощутила, как Восставший отшатнулся от того, что почувствовал где-то внутри себя.

– Этот человек не был одержим, когда мы видели его ранее. Монашка, дух, захвативший его, знает, что мы здесь. Он ищет нас.

Словно услышав слова Восставшего, одержимый резко остановился. Глаза нищего встретились с моими, сверкнув серебряным светом в полумраке.

– Его послали, чтобы найти нас.

Глава девятнадцать

Нищий оскалил свои почерневшие зубы в широкой ухмылке. Затем пригнул голову и продолжил проталкиваться сквозь толпу, перемещаясь рваными судорожными движениями.

– Он силен, – говорил Восставший, обращаясь больше к себе, чем ко мне. – Четвертый Порядок, конечно, но оскверненный Старой Магией… Монашка? – встревоженно окликнул он. – Что бы ты ни задумала сделать, не надо.

Все, что меня волновало, – это то, что порабощенный пришел за мной, а значит, всем, кто находится поблизости, угрожает опасность. У Чарльза не было при себе меча; Жан, даже если бы был вооружен, вряд ли пребывал в состоянии сражаться. И я не могла допустить, чтобы что-то случилось с Маргаритой. Поэтому резко оттолкнула ее руку.

– Мне нужно идти, – выдавила я и спрыгнула с навеса, ожесточенно сопротивляясь ее попыткам меня удержать.

– Монашка!

Я не ответила. Как только мои ботинки ударились о брусчатку, я стала продираться сквозь толпу, шныряя из стороны в сторону под непредсказуемым натиском тел. Я остановилась, чтобы дать нищему возможность заметить меня, желая, чтобы он последовал за мной. Затем натянула на лицо капюшон. Если мне удастся увести его с площади, то, возможно, я смогла бы сразиться с вселившимся в него духом так, чтобы никто не пострадал.

– Ты – худший сосуд из всех, что у меня были, – шипел Восставший.

Сначала мне показалось, что мой план сработал. Я бросила взгляд на нищего через плечо: он дергался и гримасничал, пробираясь по моему следу. Потом услышала крик.

– Скверна! – кричал кто-то. – Мертвые среди нас!

Словно по сигналу, вороны наконец поднялись в небо, проносясь над толпой ураганом бьющихся крыльев.

– Мертвые, мертвые, мертвые! – вторили крику их голоса.

Я резко остановилась, поскольку вокруг меня бушевала паника. Порабощенный замер посреди площади у статуи святой Агнес. Его налитые кровью глаза встретились с моими. Он схватил за запястье пробегающую мимо женщину, но тут же отпустил, как только она закричала и ее унесла прочь кипящая от ужаса толпа. Никто больше не мог разглядеть серебристый блеск, застилавший его глаза. Насколько знали эти люди, любой человек вокруг них мог оказаться одержимым; вся площадь могла быть заполнена духами.

Послание было ясно: порабощенный не купился на мою уловку. Он будет причинять людям боль, пока я не остановлюсь и не встречусь с ним лицом к лицу здесь. Что бы он из себя ни представлял, он был разумен или как минимум выполнял конкретные приказы Леандра.

Из-за воронов, заслонявших небо, трудно было разглядеть, что происходит на помосте, но похоже, священнослужители оказались в ловушке из-за толпы, перекрывшей лестницу. Сквозь мелькание черных крыльев я заметила, как кто-то выронил кадило, которое покатилось по доскам и ударилось об основание чучела, обдав одежды стоящих рядом священнослужителей искрами. Божественная судорожно захлопала по своему дымящемуся одеянию – и в этот момент Леандра подле нее не оказалось.

Я сжала кулаки. Пригнув голову, поспешила к нищему, который стоял, ожидая меня, пугающе неподвижный посреди творящегося хаоса.

– Подожди, – поспешно произнес Восставший. – Он хочет, чтобы ты сразилась с ним. Это ловушка. Цель заключается не в том, чтобы уничтожить мою реликвию, а в том, чтобы заставить тебя раскрыть свое присутствие Кругу.

– Тогда что же мне делать?

Мой голос заглушили пронзительные вопли воронов, но я знала, что Восставший услышал меня. Вопрос повис в воздухе без ответа. «Бежать. Оставить этих людей на произвол судьбы». По крайней мере, он не произнес этого вслух, потому что уже слишком хорошо знал меня.

Когда кто-то проковылял мимо, вцепившись в окровавленное лицо, порабощенный на мгновение пропал из виду. Мне следовало действовать быстро. Вперед, останавливая людей, чтобы заглянуть им в глаза, начали пробиваться солдаты. Во главе их стоял бронированный рыцарь, которым, как я надеялась, был капитан Энгерранд, а не член соборной стражи.

Я проталкивалась вперед, устремившись в противоположном бегущим мимо людям направлении. Но едва успела сделать несколько шагов, как в меня кто-то врезался, опрокинув на землю. Далее последовала дезориентирующая путаница из мельтешащих ног и стоптанных ботинок. Ухо начало гореть, кто-то на меня наступил. Восставший дернул меня назад с такой силой, что на мгновение показалось, он завладел моим телом. Я судорожно хватала воздух, словно всплывая из-под воды.

– Тебя могли убить! – рявкнул Восставший. – Сейчас люди представляют для тебя большую угрозу, нежели этот порабощенный.

– Помоги мне сразить его, – непоколебимо выдохнула я.

– Будь по-твоему, монашка. Подберись к нему как можно ближе. – В его голосе прозвучала горькая злость. – Надеяться, конечно, глупо, но пока священники отвлечены, они, возможно, не сумеют отличить мою силу от духа, завладевшего им.

Неважно, насколько он опасен, я должна попытаться. Если сумею вытащить духа из его укрытия, силы Круга смогут сразиться с ним. Божественная носила по крайней мере одну реликвию Четвертого Порядка, и ее не посвятили бы в сан, будь она неспособна воспользоваться ею.

Еще несколько шагов, и я прорвалась в небольшой расчищенный круг, образованный беснующейся толпой вокруг статуи Святой Агнес. Нищий стоял в ожидании. Как только я вновь оказалась в поле зрения порабощенного, его глаза закатились. Он уставился на меня сквозь мельтешащие фигуры воронов, белки налились кровью настолько, что в сумерках пылали алым. Затем он напружинился.

Под весом его худощавого, но жилистого тела я повалилась на мостовую; нищий с бешеной стремительностью вцепился в меня когтями, в движении, явно усиленном неестественной мощью духа. Его цепкие руки сомкнулись на моем горле и сдавили его. Я резко дернулась в сторону, и мы кувырком покатились по земле друг за другом под ноги бегущих мимо людей. Мое плечо задел чей-то ботинок, другой ударил по голове нищего. Его хватка ослабла настолько, что я сумела сделать болезненный, жгучий вдох. Лишь после этого сила Восставшего хлынула наружу – струйка по сравнению с обычным бурным потоком. Нищий упал, забившись в конвульсиях.

Вены на его лице вздулись, а рот распахнулся в беззвучном крике. Его губы отливали синевой, язык был фиолетовым и распухшим. Я обхватила его голову обеими руками, чтобы он не разбил себе череп о булыжники. Он смотрел на меня с ужасом, но я не понимала, был это его собственный страх или паника овладевшего им духа.

– Ты убиваешь его, – сказала я.

– Я делаю все, что в моих силах, – откликнулся Восставший, в голосе его слышалось напряжение.

Я с трудом сдержала резкий ответ, помня о том, что мои собственные руки ограничены в движениях. Я могла удержать меч, но не швейную иглу. Разрушительная сила Восставшего точно так же не была рассчитана на тонкие действия – но ради меня он пытался.

Нищий обмяк. Сначала я решила, что он умер. Затем его глаза затуманились серебристым светом. Ужас в них исчез, сменившись выражением холодного порицания.

– Предатель, – объявил он.

В шоке я едва не выпустила его. Этот глубокий, хриплый голос не был голосом человека. Он принадлежал овладевшему им духу.

– Изменник, – продолжал дух, и рот нищего странно исказился при этих словах.

Еще более потрясенная, я осознала, что он обращается к Восставшему.

– Разве ты не видишь, – прохрипел он, – что люди уничтожат тебя, если мы потерпим неудачу? Тебе нет пути, Презренный. Нет пощады, нет спасения. Куда бы ты ни направился, ты будешь…

Я не успела услышать остального. Восставший прервал его последним, злобным натиском силы, подобным удару ножа. Глаза нищего закрылись, а из легких вырвался длинный выдох. Из его тела вылетел поток серебристого пара, вихрем закружившийся над толпой.

Какую форму он бы ни принял, теперь Круг мог с ним справиться. Сколь сильным бы ни оказался дух, он был один против объединенной мощи сил Бонсанта. Я уже видела, как Леандр в одиночку расправился с Расколотым.

Насколько можно было судить, моя схватка с нищим осталась незамеченной среди хаоса. Я подтащила его бессознательное тело к статуе и взгромоздила на постамент, где его не затоптали бы. Каждый вдох огнем обжигал мое израненное горло. Показалось, что откуда-то запахло дымом. Не ладаном, но вонью чего-то горящего. Видимо, боль вызвала воспоминание о семейном очаге, о жаре, когда я погрузила руки в языки пламени.

Когда я подняла голову, мимо пробежал последний человек, оставив после себя пустую мостовую, усеянную остатками еды и раздавленными цветами. Я взглянула еще выше и увидела частокол сапог. Обнаженные мечи. Солдат.

Я оказалась недостаточно быстрой. Они уже закончили прочесывать толпу, и все замерли вокруг меня, сойдясь в центре площади. Вороны по-прежнему роились над головами, паника все еще бушевала где-то позади, но пространство вокруг статуи святой Агнес словно бы превратилось в глаз бури, на краткое мгновение затихшей и неподвижной.

Иллюзию разрушил громкий металлический звон. Один из солдат выронил меч. Казалось, он не заметил, как сделал это; он был слишком поглощен созерцанием меня.

– О, фантастика, – выплюнул Восставший.

У этих солдат было Зрение. Они видели все. Не просто двух людей, сражающихся на земле, а духа, что я изгнала из тела порабощенного, – они не смогли бы не заметить его серебряного света, витающего над нами.

Я все еще держала нищего под руки. Медленно опустила его к ногам святой Агнес.

Никто из них не видел моего лица. Вероятно, они не узнают, кто я. Кто при взгляде на меня способен предположить, что я – Артемизия Наймская? Настоящая Артемизия могла ускользнуть прочь, а я была лишь сторонним наблюдателем, которого она оставила позади. Именно так я себя и ощущала – подобно самозванке, которую рискуют принять за меня саму.

– Я же говорил, что она не могла утонуть, – заявил один из мужчин.

Они удивленно взирали на меня.

– Анна! – раздался резкий вскрик.

Я вздрогнула. Мне все еще казалось, что я чувствую запах дыма, и звук моего прежнего имени принадлежал той же наполненной болью темноте, эху отвращения, страху. Я не была готова к тому, что Чарльз ворвется в круг солдат, расталкивая их локтями. Он выглядел обезумевшим. Должно быть, спрыгнул с навеса в поисках меня. В оцепенении я вспомнила, что у него было пять сестер.

Сначала Чарльз посмотрел на меня, затем его взгляд переместился на бессознательного нищего у меня под боком. Он растерянно оглядел солдат.

– Анна? – повторил он несмело.

– Это не мое имя, – буркнула я.

Он снова обернулся к другим солдатам, затем на меня, его взгляд упал на мои перчатки. В его глазах начало зарождаться осознание. Он понял, что никогда не видел моих рук.

Я не знаю, чего ожидала от Чарльза, когда он понял, кто я. Быть может, смеха. Что он будет выглядеть разочарованным или преданным. Он не сделал ни того, ни другого. Вместо этого солдат опустился на колени, прямо на грязные булыжники мостовой.

– Госпожа Веспера, – произнес он, устремляя на меня взгляд. Его глаза были темны и искренни под прядью мокрых волос, прилипших к потному лбу.

Запах дыма становился все сильнее. Воздух – слишком горячим. Я задыхалась. Мне хотелось, чтобы Чарльз перестал стоять на коленях и поднялся. Я попыталась встать, но ноги подкосились. Чарльз бросился вперед и поймал меня, прежде чем я рухнула с постамента статуи.

– Монашка, что случилось?

Думать не получалось. Тревога Восставшего, кружащаяся в моей голове, только усиливала дурноту.

– Что-то горит? – спросила я.

Ответил незнакомый солдат, мягким тоном, означавшим, что я задала странный вопрос, ответ на который был настолько очевиден, что нормальному человеку не стоило и спрашивать.

– Госпожа, чучело загорелось.

Конечно. Искры от упавшей кадильницы легко воспламенили бы сухую солому. Это казалось достаточно очевидным. Но мои мысли кружились, путались. На какой-то непостижимый миг я ощутила коленями камни у семейного очага, увидела красный, живой пульс углей, прежде чем сунуть в них руки. Но это случилось много лет назад. Случилось ли?

Кожа покрылась испариной. Меня наполняло тошнотворное осознание того, что со мной что-то не так, но я не знала, что именно.

– Ты сказала, что огонь не беспокоит тебя, – внезапно промолвил Восставший, словно разгадав загадку, не дававшую ему покоя несколько дней.

– Он не беспокоит, – без особой уверенности откликнулась я.

– Госпожа? – спросил один из солдат.

Я почувствовала, как Чарльз коснулся моей головы.

– Вот же тупица! – с чувством заявил Восставший. Но на этот раз оскорбление предназначалось не мне. Я подумала, возможно ли это, что он называет так себя, хотя это не имеет никакого смысла. – Это не обычный костер – конечно же, он влияет на тебя.

– Не думаю, что ее ударили по голове, – говорил Чарльз. И затем другим тоном: – Капитан!

Через его плечо показалась броня, отполированная поверхность которой отражала пляшущие отблески пламени. Энгерранд.

– Уведите ее отсюда, – приказал капитан. Голос его звучал хрипло, он словно выстреливал словами. – Ее нужно доставить в безопасное место. Дух Четвертого Порядка – мы еще не знаем, кем именно он был. Талбот, Мартин…

Он отдавал приказы, но остального я не услышала. Шум толпы расколол страшный крик. На доспехах капитана Энгерранда вспыхнул серебристый свет.

– Что происходит? – прохрипела я.

Это было неправильно – Божественная и ее церковники уже должны были уничтожить духа. Красное свечение отразилось от зданий, оживленное тенями бегущих людей. По площади безжалостно прокатился жар. Я сопротивлялась сдерживающим меня рукам, затем поняла, кому они принадлежат, и попыталась успокоиться. Это был Чарльз. Мне не хотелось причинять ему боль.

– Они уведут тебя отсюда. Все кончено. Не смотри.

– Покажи мне!

– Монашка…

Обеспокоенный Чарльз кого-то окликнул.

– Кажется, она бредит!

Возможно, Восставший боялся, что если не замолчу, то кто-нибудь догадается, что я разговариваю с ним. Он уступил, и мое зрение изменилось. На этот раз я была готова увидеть мир через его органы чувств – или думала, что готова. Но сейчас мне открылось нечто большее, чем просто полупрозрачный мир, словно подернутый дымкой, с приглушенными запахами и звуками. На площади происходило что-то невероятное. В толпе носились серебристые силуэты, охотясь и набрасываясь на солдат и священнослужителей на помосте. Духи.

– Оскверненные призраки, – уточнил Восставший.

Но откуда они взялись?

Предвидя вопрос, он перевел взгляд на изгнанного нами духа. Он парил над толпой, невидимый для собравшихся внизу, не обладающих Зрением. На его скелетообразных ногах красовались остроносые тапки, а с истощенного тела свисали роскошные одеяния. Голову венчала митра, увядшее лицо обрамляли ниспадающие ленты, иссохшая кожа плотно прилегала к кости, придавая его впалым щекам выражение кислого презрения.

На булыжниках под ним виднелась россыпь больших черных комков, похожих на залитые водой угли, – тела.

Пока я смотрела, он наклонился, чтобы возложить тонкую руку на голову спешившей мимо женщины, словно в знак благословения. Едва он коснулся ее, она рухнула, погибнув от скверны. Он замер над ней в молитвенной позе, и золотой свет, клубящийся внутри ее тела, остыл до холодного, безжизненного серебра.

Белый викарий.

Это были худшие из духов Четвертого Порядка, восстававшие из священнослужителей, которых постигла жестокая участь. Их боялись настолько, что даже над священниками, умершими естественной смертью, проводили сложные обряды, чтобы уберечь их души от малейшей возможности Скверны. Предположительно их вид был истреблен в Лораэле еще много веков назад.

Белый викарий вытянул палец, и серебро вытекло из тела мертвой женщины, обретая форму. Новый, только что появившийся призрак присоединился к остальным, струящимся сквозь толпу.

Должно быть, Восставший решил, что с меня хватит, потому что мои чувства вернулись обратно, оглушив ревом пламени. Чучело превратилось в пылающую башню, из которой вырывались клубы жирного черного дыма, и жар от него обжигал мое лицо через всю площадь. Все вокруг было залито красным светом и окутано глубокими синими тенями, а в воздухе над головой кружился пепел.

Мой взгляд зацепился за солдата, сражавшегося неподалеку с оскверненным призраком, в серебряном сиянии которого было хорошо заметно выражение ужаса на его лице. Я не осознавала своей реакции, но, должно быть, попыталась освободиться от хватки Чарльза. В поле моего зрения появился еще один солдат, заслоняющий от меня призрака.

– Монашка, – зарычал Восставший. – Монашка! Ты сделала достаточно. Позволь им помочь тебе.

Я потрясла головой, как в отрицании, так и в безнадежной попытке заставить себя думать. Словно всколыхнувшись, в голове промелькнула ужасная мысль.

– Чарльз. – Мои пальцы крепче сжались на его плечах. – Где Маргарита и Жан?

– Они вместе! – крикнул он прямо в мое ухо. – Они в безопасности. Я оставил их на…

Солдат прервался, вероятно, осознав, что это случилось до появления Белого викария, до призраков. Возможно, они и были в безопасности на том навесе прежде, но сейчас все изменилось. Он остановился и оглядел проносящийся поток людей.

– Чарльз, – едва слышно сквозь шум выкрикнул другой солдат, – нам нужно идти! У нас приказ.

Чарльз будто не слышал его. Он застыл на месте. Я проследила за его взглядом.

Одержимый солдат оттеснил группу людей к зданию. Я не смогла определить, были они горожанами или беженцами; их лица и одежду покрывала сажа от летящего пепла. В этом освещении все казалось странным, подобно сцене из ночного кошмара. Я не смогла бы различить Маргариту и Жана, если бы не выдающиеся размеры парня – даже сгорбившись, он оставался самым крупным человеком на площади.

Поразительно маленькая по сравнению с ним, Маргарита стояла перед ним и остальными, раскинув руки в стороны, словно пытаясь защитить их от порабощенного. Мне стало интересно, чего, по ее мнению, она собиралась добиться. Даже если бы девушка была вооружена, она совсем не умела драться. Одержимый человек убил бы ее легче, чем котенка.

Я поспешила вперед, сбрасывая руки Чарльза. Если другой солдат и пытался вмешаться, то я не почувствовала его прикосновений. Я не ощущала людей, которые сталкивались со мной, пихали или наступали на мои ботинки. Я поняла, что Восставший разговаривает со мной, лишь в самом конце.

– Продолжай идти, – грубо торопил он. – Не падай духом, ужасная монашка. Мы почти на месте. – А затем он произнес: – Хватай его.

Когда порабощенный увидел, что я приближаюсь, то поднял меч, но угол оказался неудачным. Я схватила его за руку и вывернула; клинок со звоном упал на землю. Прежде чем он успел догадаться броситься на меня, я опустила ладонь на его лицо и повалила его. С силой Восставшего это оказалось легко, и изо рта, носа и глаз одержимого, струясь между моими пальцами, вырвался дух. Я не была уверена, изгнал ли духа Восставший, или он настолько отчаянно пытался спастись, что умышленно покинул свой сосуд.

– Не отпускай, – злобно прошипел Восставший, и я ощутила, как дух втягивается внутрь, в меня, всасывается подобно дыханию, пока от него не осталась лишь холодная пустота, сковавшая мой желудок. Восставший поглотил его.

На площади воцарилась тишина – краткое затишье, в котором я различила странный задыхающийся, тяжелый выдох. Маргарита протянула ко мне руки, помогая встать на ноги, ее изумленное лицо озарилось серебряным светом, и тут я увидела: оскверненные призраки по всей площади массово покидали свои сосуды, взмывая вверх столбами света. Я в замешательстве уставилась на происходящее, гадая, не вмешалась ли Сама Госпожа, сотворив чудо. Благоговение холодком пронеслось по моему телу.

Затем я припомнила то, что говорил мне Восставший на сеновале.

«Большинство духов скорее спрыгнут в Севр, чем перейдут мне дорогу».

Духи знали, что он был здесь. Они бежали в ужасе – все сразу.

Белый викарий все еще оставался там, его сияющий облик возвышался над площадью. Но стоило мне взглянуть на него, как в воздухе раздался высокий, бьющий по ушам вопль: изнуряющий вой Яростного. Звук терзал уши подобно ногтям, скребущим по стеклу, но не пригвоздил меня к месту, как это случилось в Наймсе. На этот раз он был направлен не на меня. На другой стороне площади, темным силуэтом на фоне пожара, Божественная наконец-то подняла свой скипетр. Викарий посмотрел на него с выражением гробового презрения, но сила реликвии быстро поймала его, и вот солдаты уже приближались к духу.

Из толпы неподалеку вынырнуло лицо Леандра, освещенное призрачным светом. Священник смотрел вверх на уносящихся в панике духов. Он выглядел юным и почти уязвимым, наблюдая за тем, как рушится его план. Затем его рот искривился. Он подался вперед, его рука обхватила кольцо. Первый, кто встал на пути Леандра, упал на булыжники, корчась. Затем из толпы выступила бронированная фигура капитана Энгерранда и преградила ему путь.

Больше я ничего не видела. Жар душил, а дым заполнял легкие. Я отстраненно заметила, что люди, которых Маргарита пыталась защитить, смотрят.

– Это она, – сказал один из них. – Это святая Артемизия.

Мне частенько хотелось, чтобы земля разверзлась и поглотила меня целиком. Только на этот раз мое желание исполнилось. Мир перевернулся, и все потемнело.

Глава двадцать

Я проснулась в кровати в незнакомой комнате, полной чужих людей, смотревших на меня. Они отпрянули, когда я прижалась к изголовью, переглянулись и зашептались. Большинство из них осенили себя знамением; одна старушка даже опустилась на пол и простерлась ниц.

Мое сердце ударилось о ребра. Первое, на что я обратила внимание, было то, что в носу все еще ощущался слабый запах дыма. Вероятно, он проникал снаружи или же впитался в волосы и одежду каждого присутствующего. Второе – на мне не было перчаток.

– Где мои перчатки?

– Успокойся, монашка, – посоветовал Восставший, в то время как в комнату поспешно вошел Чарльз.

– Ты проснулась, – сказал солдат.

В голосе его слышалось облегчение до тех пор, пока он не увидел моего лица. Чарльз опустился на колени рядом с кроватью.

– Артемизия, все хорошо.

«Артемизия». Он назвал меня Артемизией перед всеми этими людьми. Но это не имело значения; они уже знали.

– Где мои перчатки? – повторила я. По какой-то причине мне было больно говорить.

Он потянулся к моему плечу, но потом, похоже, одумался.

– Элейн стирает их вместе с остальной твоей одеждой. Ты не помнишь? Тот дым – ты говорила нам о дыме. Как его запах беспокоит тебя.

Я не помнила, чтобы говорила это, но не собиралась признаваться в комнате, полной людей, которые, вероятно, считали меня сумасшедшей. Странно, но Восставший испытал укол чувства вины.

– Где мы? – спросила я, стараясь, чтобы мой голос звучал менее резко. Здесь находился маленький мальчик, цеплявшийся за юбки женщины, которая, как я полагала, могла оказаться Элейн, и мне не хотелось его пугать.

Женщина шагнула вперед, и мальчуган робко спрятался за ее ногами.

– Это мой дом, – тихо сказала она, опустив взгляд. – Мы принесли тебя сюда после того, как ты спасла нас.

– Они помогают спрятать тебя, – добавил Чарльз, обернувшись ко мне; взгляд его был серьезен. – Круг не знает, что ты здесь.

– Пока, – мрачно добавил Восставший. – Если я что-то и узнал о людях, так это то, что ваш вид любит сплетничать. Монашки, кстати, не являются исключением. Древние и ужасные познания о мозолях сестры Прунель, что я храню, заставили бы даже тебя молить о пощаде.

В голове роились тысячи вопросов. Хотелось попросить всех уйти, но ведь я находилась у них в гостях. Я предположила, что эта комната с многочисленными койками и сундуками, покрытыми подушками, служила спальными покоями для всех домочадцев. Похоже, сюда вернулись все те, кого я спасла от порабощенного, не только семья Элейн. В комнате было около дюжины человек, примерно половина из них сидела, остальные стояли, словно забыли, как сидеть. Я не узнала никого, кроме Жана, скрючившегося в углу, зажавшего между коленями огромные ручищи. Старушка все еще оставалась распростертой на полу, бормоча молитвы.

– Пожалуйста, – попросила я. – Перестаньте.

Элейн наклонилась и что-то прошептала бабушке, потом осторожно подняла ее и усадила на один из сундуков. Затем она поколебалась, заламывая руки.

– Есть ли что-нибудь, что ты можешь нам сообщить? – спросила она мягким голосом, по-прежнему не поднимая взгляда, словно я могла ослепить ее. – О том, что произошло? О том, почему Госпожа…

Внезапно комнату заполнил шум голосов: все одновременно стали задавать вопросы.

– Как духи попали в город?

– Почему Госпожа не послала Ее воронов?

– Неужели Она оставила нас?

– Неужели мы…

– Мой отец был в…

– Ты можешь…

Мой пульс участился. Некоторые из тех, кто сидел, начали вставать. Маленький мальчик спрятал лицо, испугавшись криков взрослых.

Если бы не он, я бы не смогла заговорить. Но я устремила свой взгляд на ребенка и выдавила из себя слова.

– Думаю, это было предупреждение. – Я сомневалась, сможет ли кто-нибудь услышать меня сквозь гомон, но стоило мне заговорить, наступила тишина. – Она пыталась предупредить нас об опасности. Она не оставила нас. Никогда не оставляет.

Даже когда тебе этого хотелось бы.

– Ты говоришь с Ней, – промолвила Элейн, и ее глаза наполнились слезами.

Чарльз смотрел на меня с чем-то похожим на благоговение.

– Нет, – резко откликнулась я. – Насчет чучела, это было только предположение. Я никогда не…

Были и те, кто слышал голос Госпожи – сестра Жюльенна точно слышала. Матушка Кэтрин, я подозревала. И, вероятно, матушка Долорес тоже.

– Я не святая. Это не так.

Все уставились на меня. Я произносила слова, но они меня не слышали. Все мысли вылетели из головы. Вспомнился сарай, где негде было спрятаться, и мне внезапно показалось, что воздух исчезает из комнаты, что внутри слишком много людей, вдыхающих его, и что я сейчас задохнусь.

Чарльз бросил на меня обеспокоенный взгляд. На его лице промелькнула догадка.

– Артемизии нужно помолиться, – промолвил он.

– Конечно, – быстро ответила Элейн с облегчением. Это она понимала. – Конечно. Пойдемте, все.

– Опусти голову, пригни к коленям, – приказал Восставший настолько отрывисто и жестко, что я повиновалась без раздумий. – Хорошо, – сказал он. – А теперь дыши. Здесь достаточно воздуха для твоих отвратительных легких из плоти. Тот, кто построил это здание, обладал архитектурным мастерством деревенского пьяницы. Сквозняки проникают через каждую щелку.

Как ни странно, это помогло. Пульс начал замедляться. О чем думал Чарльз, я не могла даже предположить; он оставался совершенно молчаливым и неподвижным. В конце концов, когда мое дыхание вернулось в норму, я услышала, как он встал, его ботинки зашаркали по ковру.

– Маргарита на рынке, выясняет, что может, – сказал он как ни в чем не бывало. – Что делает Круг по поводу вчерашнего вечера и тому подобное. Она должна скоро вернуться.

Мой блуждающий взгляд упал на него, и я обратила внимание, что он в волнении хмурит брови. Чтобы собрать эту информацию, Маргарита подвергала себя опасности.

Я ощутила укоризненный укол, вспомнив, что она сказала мне на кладбище. «Это не просто сплетни, знаешь ли».

Чарльз собрался уходить, но заколебался. Он всматривался в мое лицо, уловив что-то – я понятия не имела, что именно. Затем вернулся и вновь опустился на колени.

– Госпожа Веспера, – произнес он.

– Встань. – Мой голос звучал ужасно.

Он не послушался, лишь упрямо расправил плечи и еще ниже склонил голову к покрывалу. В моем горле встал комок. Я хотела, чтобы до него дошло, что я не святая Артемизия; не та, за кого он меня принимает. Он уже должен был это понять.

– Ты сказал, что я самая прекрасная дева, которую ты когда-либо видел, – напомнила я ему.

Солдат поднял голову.

– Ты и была, – сказал он. – Это ты. Ты спасла нас – меня, Жана, капитана, всех. Я видел, как это произошло. И никогда не забуду. Нельзя пережить нечто подобное и не помнить об этом каждый день до конца жизни. – В его глазах я почти разглядела отражение серебряного огня Восставшего.

Света, что спас его и едва не убил.

Я наконец проглотила ком. Из нас двоих Чарльз был смелее. Он сражался на том же поле боя и поступил так, даже несмотря на то что верил, что умрет. Он бился со своими собственными одержимыми друзьями, чтобы уберечь других. Вступить в бой с силой реликвии Пятого Порядка оказалось не так уж и сложно. Будь мерилом ценности сила духа, Чарльзу я бы вовсе не потребовалась.

Хотела бы я быть более искусным оратором. Все эти мысли кружились у меня в голове, но я не знала, как их оттуда вытащить.

Он встал, казалось, ничуть не обеспокоенный моим молчанием.

– Благодарю тебя, Госпожа, – мягко произнес он. – Это все, что я хотел сказать.

Ожидание возвращения Маргариты затянулось. Спустя какое-то время после того, как Чарльз покинул комнату, семья Элейн притащила деревянную бадью, чтобы я могла смыть с тела остатки гари, прежде чем надеть чистую одежду. Элейн обращалась с ней благоговейно, словно та была выточена из золота, несмотря на то что на плаще зияли дыры и он все еще пах сырой шерстью. Вещи еще не успели высохнуть, но я была рада, что оделась; из других частей дома доносились тихие голоса, которые Восставший определил как принадлежащие вновь прибывшим. Люди непрерывным потоком входили через заднюю дверь, ведущую в переулок. Нетрудно догадаться, на что они пришли посмотреть.

Вскоре из-за двери стали появляться лица, подглядывающие за мной, несмотря на все усилия Элейн отогнать любопытных. У меня появилось ощущение, что она поделилась новостью о моем присутствии лишь с несколькими близкими друзьями, но потом слухи разнеслись по всему району. Восставший был раздосадован тем, что оказался прав касательно этой черты человеческой натуры.

– Говорят, ее руки… – шептал кто-то. – Они все в шрамах.

– Сколько ей лет? – прошептал кто-то еще. – Что случилось?

– Я мог бы поглотить их души для тебя, – предложил Восставший. – Это будет весело. Не делай вид, что тебе это не интересно.

Когда в дом ворвалась фигура в плаще, я насторожилась и подумала, что это тот самый страшный момент, когда кто-то бросится мне в ноги и будет умолять о чуде, но расслабилась, когда незваная гостья откинула капюшон, открыв раскрасневшиеся от утренней прохлады щеки. Маргарита вернулась.

– Артемизия! – в удивлении воскликнула она. – Ты чистая. – И тут же сморщила нос от ужасающих взглядов всех присутствующих. – Не волнуйтесь, мы выросли вместе. Есть что-нибудь поесть? Я умираю с голода.

Никогда не могла бы предположить, как буду благодарна за встречу с Маргаритой. Она энергично взяла в свои руки все хлопоты по хозяйству, закружившись в вихре, и каким-то образом умудрилась доставить меня на кухню, усадив между собой, Чарльзом и Жаном, к вящему разочарованию всех, кто вытягивал шеи, чтобы взглянуть на меня. За столом она усадила меня в наименее заметный угол в его дальней части. Жан тем временем сел ближе к двери, загораживая обзор из коридора. Он притягивал к себе взгляды, но не по той причине, о которой я думала. От Маргариты я узнала, что всю дорогу сюда он нес меня на руках. Люди видели его и относились к нему так, словно он сам являлся частью святыни.

Тот маленький мальчик, которого звали Томас, помогал накрывать на стол. Для полуденной трапезы было еще слишком рано, но Элейн принесла пирог с треской и инжиром, который, похоже, испекла специально по этому случаю. Женщина взволнованно подала мне кусочек, словно Госпожа могла покарать ее за то, что та предложила мне столь скромное угощение. Когда я попыталась поблагодарить хозяйку, она убежала.

Мы ели, сбившись в кучку, негромко переговариваясь. Мне не удавалось избавиться от ощущения, что за мной наблюдают, – чувства, что все в этом доме запечатлели в памяти каждую деталь этой сцены, и к вечеру по городу разлетится дюжина различных версий.

– Ходят разные слухи, – рассказывала Маргарита. – Все полагают, что ты была на площади, но, насколько я могу судить, никаких доказательств этому нет. Я услышала слишком много разных историй о том, что произошло, чтобы хоть одна из них могла оказаться полезной для Круга. Некоторые из них были действительно смешными – в большинстве путали цвет твоих волос, а в одной ты даже вернула кого-то из мертвых. Очевидно, солдаты, что видели тебя, держали рты на замке.

– Разумеется, они молчали, – сказал Чарльз, обидевшись.

Маргарита быстро улыбнулась ему, и на ее щеке появилась ямочка.

– То есть официально Круг пока не разыскивает тебя, но вокруг слишком много путаницы, чтобы знать наверняка. Они могут искать тайно.

– Они не захотят арестовывать ее во время священного праздника. Люди взбунтуются. Я имею в виду, что они все равно это сделают, – добавил Чарльз, бросив на меня многозначительный взгляд, – но, если это произойдет в день святой Агнес, будет хуже.

– Ты прав. Я об этом не подумала.

– А что насчет капитана Энгерранда? Ты слышала что-нибудь?

– О! – Она сочувственно взглянула на Чарльза, в ее глазах была неприкрытая симпатия. – Его задержали. Заперли в подземелье гарнизона. Стражу возглавляет кто-то другой.

До этого Жан не подавал признаков того, что слушает. Теперь его рука сжалась вокруг рукояти ножа.

– А ты слышала имя действующего капитана? – быстро спросил Чарльз.

– Кажется, что-то вроде Генри. Хьюберт?

– Халберт. – Чарльз выругался. – Он подхалим. Будет делать все, что ему прикажут. Какие обвинения выдвинуты против капитана?

Маргарита не знала.

– Противодействие воле Круга, – догадалась я.

Я впервые заговорила. Звук моего голоса вызвал новый шквал шепота в коридоре снаружи, хоть я и сомневалась, что они слышали, о чем именно был разговор.

– После того как план Леандра провалился, я видела, как он пытался отыскать меня в толпе. Его остановил капитан Энгерранд. Леандр, вероятно, утверждал, что находился там, дабы сразиться с Белым викарием, но Энгерранд знал правду.

За столом воцарилась тишина.

– Подождите, – наконец произнес Чарльз. – План Леандра? Клирика?

Нам пришлось объяснить про Леандра и Старую Магию, наблюдая, как все большее потрясение проступает на лице солдата.

– Алтарь? – громко воскликнул Чарльз, как только я закончила, а Маргарита быстро шикнула на него. Он понизил голос, склонившись над столом. – Значит, ты думаешь, что именно клирик Леандр призвал Белого викария?

Маргарита выжидающе взглянула на меня.

– Очень похоже на то, – осторожно сказала я. До сих пор нам удавалось обходить стороной роль Восставшего в раскрытии Старой Магии.

– Мы думаем, он мог планировать предпринять что-то во время церемонии, – добавила Маргарита, – но когда понял, что Артемизия там, ему пришлось изменить тактику.

– Или викарий входил в его планы с самого начала, – предположила я. – Мы не знаем.

– Но откуда он взялся?

– Дух мог попасть в город, овладев каким-нибудь из беженцев, – произнесла я, выслушав предположение Восставшего. – Священник… Клирик Леандр имеет достаточно влияния, чтобы организовать проезд для кого-либо. Может быть, он держал духа в запасе на крайний случай.

– Или он мог находиться уже в границах Бонсанта, занимаясь своими собственными делами, – добавил Восставший. – Дух был стар и очень умен.

Достаточно умен, чтобы разговаривать. До сего момента у меня этот факт совершенно вылетел из памяти. «Предатель» – так он назвал Восставшего. «Презренный», как и в рукописи Жозефины. Я предположила, что викарий знал: Восставший помогает мне по собственной воле. Кроме того, чтобы заслужить этот титул, не сотрудничал ли Восставший с людьми и раньше? Он не разговаривал со своими предыдущими сосудами, теми, кто прошел обучение. Но святая Евгения…

Чарльз положил руку на стол, прервав мои мысли.

– Мы должны пойти в собор прямо сейчас, – заявил он, начиная вставать. – Служба начинается с четырехчасовым колоколом.

Коридор выглядел намного более людным, чем когда мы садились за стол. В доме появилось еще больше людей, которые смотрели на нас большими, словно блюдца, глазами. Мое присутствие не могло долго оставаться в тайне.

– Я пойду, но мне нужно сделать это одной, – решила я.

– Мы уже говорили об этом! – закричала Маргарита.

– С тех пор вас обоих успели увидеть в моем обществе. Маргарита, ты единственная, кто знает, где спрятан реликварий святой Евгении. Тебе нужно хранить его в безопасности на случай, если что-то пойдет не так. И, Чарльз, ты должен остаться с Жаном.

Оба мужчины открыли рты, чтобы возразить. Их отвлек шаркающий звук под столом, который затих, когда на него обратили внимание. Затем оттуда раздался тоненький требовательный голосок.

– Они болят?

– Томас! – воскликнул кто-то; это была Элейн.

Я знала, о чем он спрашивает. Чтобы поесть, пришлось снять перчатки. Я качнула головой, давая ей понять, что все в порядке.

– Нет, – ответила я, наблюдая, как Томас выбирается из укрытия и усаживается на пустой табурет рядом со мной. Догадавшись, чего он хочет, я протянула свою искалеченную руку. – Ты можешь потрогать ее, если хочешь.

Он осторожно ощупал мои шрамы, затем стал смелее и попытался выпрямить скрюченные пальцы. В коридоре раздался всеобщий прерывистый вздох, после чего наступила тишина: все ждали, как я полагаю, не собирается ли Госпожа послать в окно молнию, чтобы покарать ребенка. Когда ничего не произошло, все расслабились – кроме Томаса, который был слишком занят осмотром моей руки, чтобы заметить это.

Маргарита наблюдала за ним со странно мягким выражением лица.

– Артемизия, – окликнула она, – ты же знаешь, что тебе не нужно делать все в одиночку.

Я оглянулась на нее, Чарльза, Жана. На людей в зале. И ощутила, как Восставший преисполнился нетерпения. Маргарита ошибалась – я была не одна.

Глава двадцать один

На пустынных улицах я увидела последствия пожара. Мне пришлось пройти через главную площадь и миновать здание, что стояло за чучелом: его ставни обуглились, огромная черная выжженная отметина выделялась на фоне каменных стен, подобно тени. Помост обратился в груду хрупких обгоревших досок. В воздухе висела вонь отсыревшего угля, тлеющие остатки которого окончательно погасила утренняя роса.

Площадь была пустынна, ее явно избегали после событий прошлой ночи. Те несколько человек, с которыми я столкнулась, выглядели испуганными и быстро ретировались в дома. Вокруг статуи святой Агнес скопился мусор. Мне было интересно, что стало с нищим, выжил ли он. Мог ли о нем кто-нибудь позаботиться, или он был одинок.

Дойдя до соборной площади, я поняла, куда подевались все жители города. Она была переполнена людьми, едва вмещая толпу, да еще значительную ее часть по периметру занимали лавки. И повсюду я слышала свое имя.

– Клочок ткани от плаща святой Артемизии! – кричал впереди стоящий торговец. – Столь же могущественный, как и любая реликвия!

– Пахнет, во всяком случае, так же, – хмыкнул Восставший. – Сюда.

Я протиснулась сквозь очередь, столпившуюся к торговцу, не обращая внимания на протесты покупателей. Далее уже другие продавцы пытались втюхать окружающим различные предметы, которых я якобы касалась: например, обрывки поводьев Погибели, а в одном случае даже «прядь волос с головы самой девы».

– Светлая, – заметил Восставший. – И, кроме того, лошадиная. Хотя, если бы не цвет, вполне сошла бы и за твою.

Арбалетный болт по-прежнему оставался самым популярным товаром, но никто уже не называл его так. Вместо этого он стал священной стрелой. Я предположила, что это звучит приятнее. Покупатели, скорее всего, не знали отличия, или их просто больше привлекал более романтично звучащий вариант. Некоторые из них могли бы припомнить, что история начиналась иначе, но, возможно, услышав достаточное количество раз, как другие люди называют «реликвию» священной стрелой, даже такие начинали сомневаться в своей памяти.

И оказалось, что эта стратегия работает. Лоточники распродавали товары едва ли не быстрее, чем успевали их изготавливать. Опустив голову, я подсмотрела, как мальчик под прилавком украдкой окунул деревянную щепку в банку со свиной кровью, а затем сунул ее в миску с песком, чтобы та высохла.

Возможно, именно так и работают все эти истории со святыми. Не имело значения, что являлось правдой и что произошло на самом деле. Даже пока они были живы, их жизнь превращалась в легенду.

– Монашка?

Я замерла посреди площади, людской поток огибал меня, словно речная вода камень. Внезапный порыв заставил меня сорвать перчатку и осмотреть порез на руке. Он еще не успел зажить. Казалось, мне нужно было удостовериться, что он все еще существует, пока вокруг десятки голосов выкрикивали мое имя, отчаянно желая завладеть кусочками меня, не заботясь об истине: даже если бы они заклали Артемизию Наймскую как скотину, крови в моем теле не хватило бы, чтобы смазать все их священные стрелы. Они замучили бы меня собственноручно, утоляя жажду заполучить святыню.

– Монашка? – повторил Восставший.

– Ничего, – откликнулась я и опустила руку.

Мгновение спустя на меня упала тень. Я растерялась и впервые с момента выхода на площадь совершила ошибку, взглянув вверх. Паника обрушилась на меня, точно удар молота. Когда вернулась способность соображать, я обнаружилась скрюченной в переулке, с колотящимся сердцем, чувствуя себя идиоткой, пока Восставший шарил по моему телу в поисках повреждений и ничего не находил.

– Что случилось? – потребовал он ответа в четвертый или пятый раз. – Что с тобой творится?

Многое, без сомнения. Я не была уверена, что мне стоило говорить правду, поскольку объяснение «собор большой» не казалось чем-то таким, что должно заставить человека броситься в переулок в безрассудном ужасе. Но собор действительно был большим, и я не смогла бы выдумать ложь, даже если бы захотела.

– Собор, – промямлила я наконец.

Восставший затих. Возможно, это было связано с воспоминаниями о том, что значительную часть своей жизни я провела взаперти в сарае.

– Не отрывай глаз от земли, как ты делала до этого, – посоветовал он затем. – Зажмурься, если хочешь. Я скажу тебе, когда мы будем близко.

Прилив благодарности, что я испытала, был настолько силен, что, уверена, Восставший его почувствовал. К счастью, он ничего не сказал, пока вел меня обратно на площадь.

Теперь, когда он появился в поле зрения, собор подавлял. Я чувствовала тяжесть его почерневшего от времени камня, возвышающегося над нами и украшенного резными фигурами святых и духов; его острые причудливые шпили, пронзающие небо, словно острия кинжалов. Казалось, он может рухнуть в любой момент – слишком огромный и тяжелый, чтобы выдержать собственный вес.

В прохладной, сырой тени, окружавшей собор, было не менее людно, но здесь голоса звучали тише, люди жались друг к другу словно в поисках безопасности, ожидая, когда их впустят внутрь. Я пробиралась через них, пока не обнаружила свободное место. Многие из моих соседей выглядели как беженцы; я задумалась, каково это – приехать в Бонсант в поисках убежища и обнаружить, что даже в городе небезопасно. Для них собор представлялся последним бастионом, единственным укрытием в Ройшале, его святость казалась нерушимой.

После того, что творилось в Наймсе, мне было лучше знать.

Первым изменением, которое я отметила на площади, была нервная суета среди торговцев. Они начали разворачивать ткани поверх своих товаров, торопливо раскладывая всевозможные предметы. Сквозь толпу уверенно прокладывала путь какая-то фигура.

– Священник, – предупредил Восставший, ровно перед тем, как Леандр появился в поле зрения.

Люди спотыкались, пытаясь убраться с его пути, даже те, кто понятия не имел, кто перед ними. Священник выглядел безупречно, облаченный в черное с серебром; его красивое лицо было холодно, словно обнаженный клинок. По взглядам, бросаемым им на продавцов, становилось ясно: ему известно, что они продавали. Те вздрагивали, а их глаза устремлялись к его ониксовому кольцу.

Я замерла, наблюдая. С такого расстояния, в тени, ему не удалось бы различить меня в толпе.

Он прошел остаток пути через площадь и поднялся по ступеням собора. Словно испуганные его приближением, огромные двери поспешно распахнулись. Я успела заметить малиновое одеяние ризничего посреди суматошного мельтешения, и это навело на мысль, что появление Леандра привело в замешательство священнослужителей внутри. Потребовалось некоторое время, чтобы все уладилось и ризничий начал впускать ожидающих прихожан.

– Балкон для нищих! – выкрикнул настойчивый голос, перенаправляя тех, кто сидел на паперти, к другой двери.

Прежде я ее не разглядела: это был мрачный боковой вход, почти неразличимый от тени соборных стен. Когда я присоединилась к остальным, пробираясь к нему, то увидела, как ризничий методично разворачивает тех, кого он посчитал слишком неопрятными для главного входа, жестом указывая им на нашу очередь.

Мы поднялись по темной, пропахшей чем-то кислым лестнице; наши ботинки простучали по дереву, истертому до черноты и блеска целыми поколениями грязных босых ног. И вышли на обычный балкон со стоячими местами. От остальной части собора его отделяла кованая металлическая ширма, так что прихожане, сидящие на скамьях внизу, не могли нас увидеть – или унюхать, как предположила я.

Выглянув наружу, я была вынуждена опереться о перила для равновесия. Сводчатый потолок взмывал вверх, до тех пор пока его детали не исчезали в дымке благовоний. Семь стрельчатых витражных окон пропускали солнце и заполняли неф разноцветным светом. Я узнала их по своему виде́нию в конюшне, несмотря на то что тогда не смогла разглядеть деталей.

Теперь на каждом из витражей ясно просматривался образ высшей святой. Святая Агнес занимала почетное центральное место: бледная и полная скорби, скрестившая руки на груди так, словно лежала на погребальном одре в окружении белых лилий. Подле нее стояла темноволосая святая Евгения в блестящих доспехах и с мечом в руках. Она безмятежно улыбалась прихожанам со своего возвышения, охваченного серебряным пламенем.

Меня пробрал озноб. Я никогда не встречала изображения святой Евгении, использующей огонь Восставшего. И преисполнилась осознания, чего не было уже какое-то время, что именно ее хрупкую кость я пронесла через все деревеньки Ройшала, что именно ее я держала на своей ладони.

Словно почувствовав мои мысли, Восставший подал голос.

– Не похожа, – произнес он тоном, который я не смогла распознать.

Он направил мой взгляд к алтарю. Под белым алтарным покрывалом тот выглядел на удивление неприглядно, грубо вытесанный из темного камня. Я догадывалась, что он имеет какое-то религиозное значение – возможно, это был саркофаг святой, или высекали его в священном месте, например, на месте мученической смерти. Поскольку это был собор святой Агнес, я легко могла предположить, чьей именно. Восставший тоже осматривал алтарь, делая собственные выводы.

Меня окружало бормотание голосов, на балконе продолжали собираться верующие.

– Неожиданно, – произнес Восставший в их гомоне.

И он не имел в виду ничего обнадеживающего. У меня пересохло во рту.

– Что?

– Эти чары… Они странные, монашка. Это та же самая Старая Магия, что я ощущал все это время, но они не свежие. Им сотни лет – навскидку.

– Тогда их не Леандр создавал. – Мои слова слились с непрерывным потоком голосов на балконе.

– Нет, но он определенно взаимодействовал с чарами так, как никто другой. Возможно, он узнал, как пробудить старый ритуал и использовать его силу. – Восставший сделал паузу, затем промолвил: – Отсюда я больше ничего не могу сказать. Нам нужно подобраться поближе. Тебе придется коснуться алтаря.

Разумеется, я так и собиралась поступить. По крайней мере, это не составит труда. После службы было принято выстраиваться вдоль нефа, как раз для того, чтобы дотронуться до священного места. Учитывая вчерашние события, я предвидела, что его благословения будут желать многие.

В этот момент появилась Божественная, которая направилась к алтарю, сопровождаемая длинным шлейфом праздничного одеяния. На мою удачу, Леандр следовал за ней, словно волк за ягненком. Я была так занята размышлениями, как мне избежать его, что почти не заметила, как некоторые священнослужители бросали на клирика косые взгляды и перешептывались в кулуарах. Наверняка он знал об этом: его спина была очень прямой, пока он поднимался по ступенькам в святилище.

Теперь балкон был забит до отказа. Воцарилась тишина. Все смотрели на Божественную так же, как смотрели на меня в том доме, отчаянно ища наставления. Вопреки себе, я жалела ее. Я помнила, какой печальной Божественная выглядела в Наймсе. Осознание того, что она оказалась вторым номером на звание Божественной, несомненно, тяготило ее. Она не могла позволить себе снова подвести свою паству.

Она скрестила руки. Ее светлый, чистый голос заполнил неф.

– Богиня, Госпожа Смерти, Мать Милосердия, благослови нас Своей заботой.

Госпожа редко посылала знак в ответ на традиционное воззвание. За семь лет моего пребывания в монастыре я видела, как это происходит, лишь несколько раз. Но сегодня Божественная явно надеялась на это. Это видели все. После того как голос смолк, наступила долгая, исполненная ожидания пауза, прихожане замерли совершенно неподвижно, затаив дыхание, стараясь не выдыхать и не тревожить пламя свечей.

Сначала показалось, что это может сработать. Пламя было спокойно, лишь слегка мерцая то тут, то там. Потом свечи на алтаре всколыхнулись от безошибочно различимого сквозняка. Божественная склонила голову. Лишь затем, когда стало ясно, что никаких знаков не предвидится, собор зашумел сотнями голосов, рефреном повторяющих воззвание.

Люди рядом со мной испуганно хватали друг друга за руки.

У Божественной не оставалось другого выбора, кроме как продолжать. Она говорила о душевных невзгодах, о милосердии Госпожи в трудные времена. Я позволила ее голосу пронестись надо мной подобно бессмысленному шуму и, скрываясь за ширмой, впилась взглядом в Леандра.

Он делал вид, что слушает, но на самом деле, сощурив глаза, посматривал на Божественную, словно бы производя расчеты. Я подумала, не начала ли она подозревать его или не рассказали ли ей что-нибудь другие священнослужители. Быть может, она начинала сомневаться в его советах.

Какая-то мрачная ирония была в том, что священники ежедневно общались с Леандром, часами стояли у алтаря и не подозревали о присутствии Старой Магии. Если бы кто-нибудь из них потрудился подружиться с духами, связанными с их реликвиями, они могли бы избавить себя от множества проблем. Вероятно, ничего из этого не произошло бы; Леандр никогда бы не вышел сухим из воды.

В этот момент и пришло понимание.

«Их учили не слушать меня, – сказал тогда Восставший. – Они и не слушали».

Матушка Кэтрин любила говорить, что наша Госпожа была милосердной Богиней, но не доброй. Я помнила скорбь на лице матушки, когда она передавала мне свечу в часовне, и меня поразило, что она могла послать кого угодно: одну из сестер, кого-то, кто был обучен владению реликвией, кого-то старше и более подготовленного. Но Госпожа говорила с ней. Она послала меня.

Кто-то с подготовкой не стал бы просить помощи у Восставшего. Они бы не стали его слушать. Они не узнали бы о Старой Магии и не последовали бы за ней сюда.

«Если ты так сильно хочешь остаться в Наймсе, возможно, такова воля Госпожи».

Бродя по монастырю ночью, я иногда мельком видела через окно трапезной, как сестра Айрис и сестра Люсинда играют в «Рыцари и короли», и пока они передвигали резные фигурки по доске, их лица были сосредоточены. Из двух фигурок выбиралась одна, а вторая приносилась в жертву, чтобы первая могла продвинуться вперед. Я подумала о сестре Жюльенне, погибшей на полу крипты. И почувствовала за спиной призрачную руку Госпожи, нависшую надо мной.

Я поняла: она хотела, чтобы я знала. Она выбрала меня на эту роль, но без колебаний пожертвовала бы мной, если бы это позволило ей одержать верх в игре.

Вот только это была не игра; на кону стояли жизни всех жителей Ройшала. Я подумала о резной игрушке, брошенной на каминной полке, о ребенке в лагере, протягивающем кусок хлеба, о Томасе, прикасающемся к моим шрамам. Если мне придется умереть за них, значит, так тому и быть. Если я должна страдать, то буду. Да не убоюсь пройти долиной смертной тени… Госпожа знала это. Ей не нужно было слышать, как я это произнесу. Но все же я чувствовала Ее присутствие и знала, что нет ничего, что Она сделала бы со мной, чего бы я не приняла изначально.

«Да будет воля твоя», – горько взмолилась я.

Божественная все еще говорила, когда ответила Госпожа – пламя свечей на люстрах, в светильниках вокруг колонн, в канделябрах на алтаре перестало мерцать, наполнив собор сияющим, неподвижным светом. Прихожане начали вздыхать и всхлипывать. Божественная медленно подняла голову, в ее глазах стояли слезы, а лицо преисполнилось радости.

В груди появилось странное чувство, когда все вокруг засмеялись и заплакали, обнимая друг друга в восторге. Я подумала, что у меня смех получился бы слишком горьким.

– Это твоих рук дело? – спросил Восставший. – Хотя не говори. Подозреваю, что мне лучше не знать.

Когда служба закончилась и прихожане начали вставать, в соборе воцарилось настроение почти восторженного облегчения. Как я и предполагала, люди стали выстраиваться в очередь вдоль прохода, склоняясь один за другим, чтобы коснуться или поцеловать алтарь. Судя по всему, я и стоявшие вокруг меня на балконе для нищих люди оказались в самом конце процессии.

Я молча желала, чтобы Леандр ушел, но он остался в нефе, беседуя с лектором. В конце концов у меня не осталось выбора, кроме как слиться с толпой. Если бы я дождалась, пока окажусь у алтаря одной из последних, когда собор опустеет, то рисковала привлечь его внимание.

Пока очередь двигалась вперед, я не спускала с Леандра глаз. Он стоял спиной к проходу. На скамьях по-прежнему беспорядочно сидели прихожане, склонив головы в молитвах. Я наблюдала, как они постепенно уходят, пока медленно продвигалась по проходу.

Полпути. Две трети. Наконец я достигла ступеней алтаря.

Я ждала, пока женщина передо мной закончит истово молиться и поминутно осенять себя знамением. С ее подбородка на алтарную скатерть упала слеза.

– Кровь святой Агнес, – прошептала она, касаясь алтаря дрожащими пальцами.

На камне действительно виднелись темные следы, но это была не кровь, пусть даже и засохшая. Проведя последние семь лет в окружении трупов, я легко это определила. Они больше походили на опалины – словно когда-то алтарь горел.

Кто-то позади меня нетерпеливо кашлянул, другой переминался с ноги на ногу. Не обращая на них внимания, женщина продолжала молиться, по ее лицу текли слезы. Время от времени к нам в Наймс приезжали такие паломники, которые любили устраивать представление. Сестрам всегда удавалось определить, что они притворяются.

Наконец женщина повернулась, чтобы уйти, сияя так, словно Госпожа ответила на ее молитвы. Я надеялась, что нет: основываясь на личном опыте, понимала, что верующей не понравился бы результат. Я двинулась вперед, стягивая перчатку. Но успела сделать лишь шаг, когда за спиной раздались шумные рыдания. Оглянувшись через плечо, я увидела, что женщина опустилась на ковер, лицо ее было устремлено вверх, словно там она увидела что-то, недоступное остальным.

– Святая Агнес! – воскликнула она в восторге. – Я вижу тебя. Я слышу тебя. Ниспошли мне откровение!

Разговоры повсюду стихли. По другую сторону церковных скамей Леандр начал медленно оборачиваться.

Все внутри меня скрутилось в тугой узел. Я пригнула голову и потянулась к алтарю, надеясь, что Восставшему хватит мимолетного прикосновения, и я смогу снова слиться с очередью. Я двигалась слишком быстро, чтобы успеть среагировать на его испуганное предупреждение.

– Монашка, подожди…

Мои пальцы коснулись камня, и череп взорвался болью – хуже, чем все, что я когда-либо испытывала: пронзительная, красная бездна, поглотившая мысли и память. На мгновение я забыла, кем являюсь, где нахожусь, и почему все это имеет значение. Все, чего я хотела, – сбежать от этой боли, даже если это пришлось бы огреть меня по голове, чтобы ее унять. Что-то внутри меня разрывалось на части, и это чувство было всепоглощающе и ужасно до невозможности.

Я невольно подумала о стае летучих мышей, спускающихся на колокольню часовни, только в обратном направлении: в неестественном полете задом наперед сплошная темная масса распадалась на обрывки взбитой ветром черноты, разлетающейся в ночи, пока не осталось ничего.

В мое сознание проникла мысль: кто-то кричит, тонко и, кажется, где-то в отдалении. Я моргала до тех пор, пока изображение не сфокусировалось, а его размытые края не окрасились в светлые тона.

Кричала не я – это вопила женщина, рухнувшая на ковер, пока вокруг нее собирались прихожане. Она все еще взывала к святой Агнес, и я, как неловкий участник ее представления, опустилась на колени перед алтарем, вытянув свою красную, покрытую шрамами руку; ее мог увидеть кто угодно.

Но никто не смотрел. Все были заворожены драмой, разворачивающейся в центре прохода; все, кроме одного. Леандр смотрел на меня. Чтица, с которой он беседовал, что-то говорила – задавала ему вопросы, – но он, казалось, не слышал ее, когда сделал шаг вперед и медленно потянулся к ониксу на своем перстне.

Я поспешила ретироваться. Что-то произошло с Восставшим – что-то ужасное; совсем не чувствовалось его присутствия. Я поднялась и направилась прочь, боль проникала в мой череп глубже с каждым новым шагом, я даже не заметила, как из складок плаща выпала перчатка… и осталась лежать на камнях.

Глава двадцать два

Мимо проплывали колонны; с витража на меня взирали святые. Окованная металлом дверь, темнота лестницы, а затем удушливые облака благовоний, которые обжигали мои легкие подобно огню. Из мрака возвышались статуи, безмятежно смотрящие на окружающих.

Спасаясь в полуслепом отчаянии, я наткнулась на склеп собора. На ощупь отыскала дверную нишу. Там должен быть выход, путь в катакомбы.

Пошатываясь, я чуть не налетела на бледную фигуру со свечой, окутанную дымом: молодую женщину в белом, застывшую от удивления. Риза, вышитая золотом.

– Оставь нас, – раздался голос с лестницы, и она послушно развернулась и исчезла, проскользнув мимо высокой, грозной фигуры на ступеньках. – Артемизия, – сказал Леандр. Его лицо выглядело спокойным, но глаза покраснели. – Ты же упала?

Судьба Восставшего вытесняла другие мысли; все остальное казалось мелочью по сравнению с этим. Я непонимающе взглянула на него, и он повторил.

– В реку – ты же упала?

Я ничего не ответила, но мое лицо, должно быть, подсказало ему ответ. Задыхаясь, он с недоверием рассмеялся.

– Нет. Ты меня одурачила.

– Думаю, ты уже привык к этому, – произнесла я и вернулась к поискам двери.

Это не казалось мне оскорблением, лишь правдой, но он, похоже, воспринял мою реплику именно так. По камню застучали шаги, на мое плечо легла рука и рывком развернула к себе. Перед взором поплыли пятна, когда клирик наклонился, чтобы наши лица оказались на одном уровне. Теперь, когда Леандр оказался ближе, я увидела, что он вовсе не так спокоен, как мне казалось. Бескровные губы, напряженное лицо, дикие глаза – яркого изумрудного цвета даже в непроглядном мраке склепа. Я вспомнила, что говорил целитель Абелард о клириках – что они в конце концов теряют рассудок.

– Ты знаешь об алтаре, – произнес он, и его руки обхватили мои плечи; ткань моего плаща затрещала. – Зачем ты к нему прикоснулась? Что ты пытаешься сделать?

Эти вопросы удивили меня.

– Чтобы остановить тебя, – прохрипела я.

Он страдальчески зажмурился.

– Значит, я был прав с самого начала. Ты не контролируешь Восставшего, не полностью. Кем бы ты ни была, ты не святая. Мы похожи в этом, знаешь ли. – Что-то в собственных словах показалось ему ужасно забавным. Я думала, что он снова рассмеется или даже всхлипнет, но вместо этого он слегка встряхнул меня. – Артемизия, что бы он тебе ни говорил, в чем бы он ни убеждал тебя – ты не можешь ему доверять. Тебе нужно перестать слушать его. Это монстр.

Разве он не понял? Восставшего здесь больше нет. Внутри меня осталась кровоточащая рана, место, откуда он был вырван. Сквозь боль я сосредоточилась на лице Леандра, чтобы он понял: когда я отвечаю ему, то говорю серьезно.

– Я знаю.

Его глаза расширились за мгновение до того, как моя голова с тошнотворным хрустом врезалась в его нос. Я едва ощутила удар – что, вероятно, не было хорошим признаком, – но он зашатался и упал, едва не налетев на статую святой. Священник коснулся своих губ и взглянул на пальцы, затем снова на меня.

– Ты больше не сбежишь от меня, – заявил он и поднес окровавленную руку к своему кольцу.

На этот раз произошло то, чего я прежде не видела. Из реликвии, поднимаясь вверх и формируясь в силуэт, начал вытекать серебристый пар. И тут я осознала, что однажды уже наблюдала нечто подобное. В монастыре, в часовне, матушка Кэтрин призывала своего Расколотого за пределы его реликвии, чтобы отогнать других духов.

Я поняла, что попала в беду, еще до того, как дух закончил принимать форму: закутанная в цепи фигура, широкие плечи которой клонились под тяжестью звеньев. Под его капюшоном не было видно ничего, ни единой вспышки света глаз – лишь темнота. Одной рукой в перчатке он держал колокольчик.

Темный провал под капюшоном обернулся ко мне, в его внимании сквозило чувство мрачного отчаяния, молчаливого сокрушительного осуждения. Я удвоила усилия в поисках двери. Без Восставшего я не могла бороться с ним, только бежать.

Но дух не нападал. Вместо этого он медленно развернулся и посмотрел на Леандра.

Тот немного приподнялся, его бледность в свете свечей казалась болезненной, на лбу блестел пот. Когда капюшон повернулся к священнику, он на мгновение замер, словно увидев в его пустоте нечто ужасное. Затем Леандр словно бы собрался. Дрожащими руками он положил в свою кадильницу свежую порцию ладана и поднял ее вверх, прикрываясь дымом. И оскалил зубы, обагренные кровью.

– Властью своей заклинаю тебя, – прохрипел он. – Подчини ее.

Кающийся медленно обернулся ко мне, словно разочарованный приказом. Демонстрируя огромное нежелание повиноваться, он поднял колокольчик.

Я наконец нащупала пальцами щеколду. Протиснулась в дверь и захлопнула ее за собой как раз в тот момент, когда колокольчик зазвонил. Звук, приглушенный деревом, оказался глубоким, меланхоличным перезвоном похоронного колокола-гиганта, отлитого из железа и удерживаемого цепями. Громыхание впечаталось в меня подобно физическому удару, повалив на колени. Все перед глазами поблекло, став серым.

Меня поглотили муки вины. Я подвела Госпожу. Я уничтожила Восставшего. Без его силы все в Ройшале погибнут, и это была моя вина. Восставший не возвращался.

– Восставший, – взмолилась я, по-прежнему не ощущая ничего.

Он не оставил бы меня, как сделал это после битвы – не сейчас, не так. Не по своей воле. Он больше не оставил бы меня одну.

Когда отзвуки колокольчика стихли, ко мне вернулась способность соображать. Зная, что дверь продержится всего несколько секунд, я заставила себя подняться. Вокруг находились катакомбы, окружая меня со всех сторон нишами с останками. Пошатываясь, я добралась до ближайшей из них и стала перебирать сухие кости, надеясь, что кто-нибудь из священнослужителей был похоронен вместе со своим кинжалом. Ничего. Я перешла к следующей, ощутив, как древний, покрытый паутиной саван рассыпается в пыль от моего прикосновения. Тени разлетелись прочь, унося с собой серебристый свет и взирая на меня с потолка: испуганные лица, разинутые рты.

Дверь открылась как раз в тот момент, когда моя рука сомкнулась на чем-то более твердом и гладком, чем кость. Колокольчик зазвонил снова, безжалостно, затуманивая мои мысли раскаянием. Я выдернула кинжал из ниши, с трудом удержав его в руках, и привалилась к стене. Когда мне удалось поднять глаза, Кающийся шел вперед, Леандр следовал за ним с кадилом в одной руке. Другой он стискивал свое одеяние на уровне сердца.

Священник смотрел на меня, определенно, с мучительным выражением. Из одного его глаза, дрожа, скатилась слеза, влага блестела и на ресницах. Как бы сильно ненависть к Леандру ни кипела во мне, быть под воздействием Кающегося не пожелаешь и врагу.

Я сделала шаг назад, занося кинжал перед собой в попытке защититься. И только тогда заметила, что схватила оружие за лезвие. Пришлось неуклюже поправить хватку, чувствуя себя так, словно меня никогда не учили обращаться с кинжалами.

Кающийся возвышался надо мной. Он не сделал ни единого усилия, чтобы уклониться от кинжала, пока я наносила ему удары снова и снова; раны с серебряными краями затягивались почти сразу. В пустой темноте его капюшона начали проступать очертания: бледное, размытое, нечеткое пятно, напоминающее лицо, прижатое к оконному стеклу ночью. Когда пятна света и тьмы очертились, я разглядела, что за лицо это было – лицо моего младшего брата с широко раскрытыми от страха глазами и распахнутым в крике ртом. Прежде чем я успела поверить в то, что увидела, лик духа превратился в лицо матушки Кэтрин, призрачно-белое и неулыбчивое. Мертвое. Страдание стало подобно камню в груди; я не могла дышать.

Колокольчик звонил все громче и громче. Лицо Кающегося вновь изменилось. Оно превратилось в череп, глазницы которого были завязаны ветхими тряпками: Восставший, которого я уничтожила. Мои колени подогнулись, а зрение заволокло чернотой.

– Давай, – скомандовал Леандр откуда-то издалека, произнося слова сквозь зубы так, словно испытывал невероятную боль.

Кинжал выскользнул из моей руки. Я не помнила, как упала, но оказалась на полу, уткнувшись щекой в пыль, вытянув руку вперед.

Мир перед глазами тускнел, а поле зрения сужалось в точку, пока я не стала различать лишь свою руку. Странно, но на моей ладони появилась рана, которой раньше не было. С трудом соображая, я поняла, что это от кинжала, который я держала за лезвие. Моя покрытая шрамами кожа не чувствовала боли, но освященная сталь обожгла меня.

Невероятно, но рубец был на месте. И его существование могло означать только одно.

– Восставший, – позвала я. – Направь меня.

Без колебаний притаившееся во мне усталое и разбитое существо собрало остатки мощи, чтобы повиноваться. В мои вены, конечности и сердце хлынула сила. Когда я встала, все вокруг в моих глазах вспыхнуло белым. Я видела Кающегося, залитого светом в сотни раз ярче его собственного, ветхий капюшон, который в конце концов оказался пуст, а затем я шагнула прямо сквозь него.

Туман вокруг меня рассеялся. По моему плащу заплясали серебряные языки пламени, озаряя катакомбы своим сиянием и изгоняя теней.

Леандр лежал на земле, прислонившись к стене. По его запрокинутому лицу текли слезы. В глазах я различила ярость, стыд и ужас, смешанные с мучительной, страшной тоской. Что он мог ошибиться, что перед ним не Артемизия Наймская, а святая Артемизия. Он судорожно вздохнул и попытался подняться, но тут же осел обратно. Его глаза закрывались, он был на грани потери сознания.

– Убей его, – прошептал голос.

Я застыла. Приказ прозвучал так, словно его вдохнули прямо мне в ухо: не столько голос, сколько сквозняк из вскрытого склепа, шелест ткани, стелющейся над могилой.

– Если ты оставишь его в живых… – продолжал голос, шепча словно со смертного одра, но на этот раз я узнала его.

– Восставший, – одернула я.

Дух не ответил – он истратил последние силы. Свет померк, серебристое пламя пошло на убыль, стекло вниз, а затем угасло, снова погрузив туннель в тень. Леандр потерял сознание, из его носа струйкой потекла кровь.

Из склепа донесся лязгающий звук: дверь наверху открыли, отодвинув щеколду. Кто-то приближался. Даже если каким-то чудом никто не почувствовал Восставшего, та монашка в вышитой ризе могла отправиться за помощью. Необходимо принять решение, и быстро.

Я наклонилась, чтобы поднять кинжал. И могла бы убить им Леандра. Это было несложно. Я точно знала, куда нужно приставить острие и как сильно надавить. При определенных условиях я бы не стала колебаться. Но клирик не склонялся над алтарем, собираясь пробудить зловещий ритуал. Он никому не причинял вреда; даже не был в сознании, чтобы защитить себя. Мне пришлось бы убить его, пока он лежал беспомощный и истекающий кровью, беззащитный, привалившись к стене подземелья, точно святой мученик.

Но хотела ли Госпожа этого от меня? Здесь не было ни свечей, ни знаков. Только я одна.

В склепе раздался голос. Я развернулась и побежала.

Я пробиралась по туннелям, а мой путь освещали тени. Они забивались в углы, когда проходила мимо, отверстия их ртов и глаз застывали в беззвучном крике. Я шагала сквозь двери и разветвленные проходы, до тех пор, пока ниши не стали более древними, а затем и вовсе исчезли, сменившись голой землей, которую подпирали части каменных стен – остатки старого города, его руины, погребенные под улицами.

Один раз решетка в потолке явила мир наверху. В туннель хлынули яркий свет и шум: голоса, крики, грохот телег. Я отпрянула от нее и продолжила идти, спотыкаясь, словно раненое животное, ищущее место, где бы умереть.

Восставший больше не разговаривал. Время от времени я касалась кинжалом своей руки, чтобы убедиться, что он все еще был на месте.

В конце концов обнаружилась решетка, выходящая в более тихую часть города, чем можно было воспользоваться и остаться незамеченной, но я понятия не имела, как сдвинуть толстые железные прутья без помощи Восставшего. Поэтому на всякий случай оставила царапины на стенах своим кинжалом, чтобы найти дорогу назад, и пошла дальше.

Услышав журчание воды, я подумала, что мне стоит попить, иначе Восставший разозлится на меня, когда придет в себя. Я не допускала даже мысль о том, что он уже не вернется, не будет таким, каким был раньше.

Следуя на звук, я, прихрамывая, прошла сквозь арку, наполовину заваленную камнями. Призрачный свет отбрасывал неземное сияние на силуэты, которые когда-то могли быть арками и колоннами, и ярко блестел в луже на земле. Приблизившись, я увидела, что вода бьет из источника, вокруг которого разбросаны куски мрамора – остатки древнего фонтана. Я склонилась и сделала глоток холодной, с металлическим привкусом, воды из расколотой каменной чаши. Влага переливалась отблесками теней, а ее рябь раскалывала мое отражение на куски. В некоторых из них я видела Артемизию. В некоторых – Анну.

Я не хотела оставаться, но не думала, что в этом месте меня кто-нибудь найдет – не после всех тех развилок и поворотов, которые миновала. И мне некуда идти, не было ни единого безопасного места. Я дотащилась до угла и забилась в него, крепко сжимая кинжал. Тишина давила. Не раздумывая, я поднесла лезвие к руке, уже испещренной рубцами.

И на этот раз ощутила волнение.

– Перестань, – прошептал слабый голос.

Моя рука остановилась. Я почувствовала, как пульс бьется в горле.

– Восставший. Что с тобой произошло?

– Алтарь был создан для уничтожения Восставших. Вот что убило… другого. Саратиэля.

– Я могу что-нибудь сделать?

– Поговорим об этом… потом.

Он решил, что я хочу поговорить о Старой Магии. Снова строить планы, чтобы определить наш следующий шаг.

– Я имела в виду, могу ли чем-нибудь помочь тебе, – сказала я.

Наступила долгая, неопределенная пауза.

– Поспи, – прошептал он наконец.

Я спала, просыпалась и снова спала, изредка возвращаясь к фонтану, чтобы напиться. Что бы ни сотворил алтарь с Восставшим, тогда я тоже испытывала боль, хотя и подозревала, что чувствовала его боль так же как он чувствовал мою.

Время шло. В конце концов, я очнулась от сна в кромешной темноте, в холодном поту и со сжимающимся желудком. У меня было похожее на сон видение, словно я наблюдаю, как мимо проносятся несколько крыс. Не сон, поняла я, когда услышала характерный писк и шуршание и ощутила, как чувства Восставшего тянутся за их хвостами, пока зверьки убегают в какую-то темную трещину.

– Это невозможно, – шипел он, словно споря с кем-то.

При других обстоятельствах я испытала бы облегчение, услышав, что голос Восставшего звучит лучше. Но не могла избавиться от жуткого ощущения, что пробралась куда-то, когда он разговаривал с третьей невидимой сущностью. Впечатление усиливалось темнотой и колючим ощущением, что за мной наблюдают. Теперь видеть было сложнее – большинство теней исчезло, возможно, их спугнули. Я потянулась за кинжалом и обнаружила, что он уже в моей руке.

– Что ты почувствовал? – спросила я.

Я почти пожалела, что заговорила. От Восставшего донеслась тревожная тишина, словно он не заметил, что я проснулась, и был обеспокоен только собой.

– Ничего, – произнес он наконец. – Я ошибся. Я не совсем в себе.

Эти слова оказались лишними. И без того присутствие Восставшего ощущалось дрожащим и странным, словно он слишком рано поднялся с больничной койки. Если бы это был человек, я заставила бы его прилечь.

– Видишь ли, существует прецедент, – лихорадочно продолжил он. – Иногда, в реликвии, я ощущал вещи, которых там не было… Монашка, нам нужно выбираться, – внезапно сказал он. – Обратно на поверхность.

Я колебалась, насторожившись.

– Круг будет искать нас. Здесь внизу есть что-то опасное?

Казалось, он поразмышлял над этим вопросом, прежде чем ответить.

– Я.

Он сказал это низким тоном, от которого волосы по всему телу встали дыбом.

Я поднялась на ноги и направилась к проходу, оглядываясь в поисках своих меток на стене туннеля. Туда. Царапины подсвечивались неясным светом одинокой тени, которая вспархивала при нашем приближении и отлетала вперед. В ее хрупком, дрожащем сиянии я различила еще одну царапину дальше по туннелю, затем третью, обозначающую развилку на перекрестке.

– Недалеко отсюда есть решетка.

– Скорее, – произнес Восставший, а мгновение спустя: – Скорее, жалкая монашка, – с большей силой приказал он.

– Я уж было подумала, что ты перестал меня так называть, – заметила я, охваченная болезненным предчувствием чего-то плохого, если он перестанет разговаривать. Теперь мне казалось, что Восставшему не столько нужно прилечь, сколько мне – не позволять ему спать.

Не дождавшись ответа, я ускорила шаг, спотыкаясь на неровной земле. Впереди нас виднелась тень, но непосредственно вокруг меня царила абсолютная чернота. По мере того как свет, исходивший от тени, ослабевал, туннель становился все темнее и темнее. Вскоре я перестала различать царапины. Я искала, что сказать, – что угодно, лишь бы нарушить молчание.

– По крайней мере, никто из нас не боится темноты, – задыхаясь, произнесла я.

От Восставшего исходила тишина, и внезапно я припомнила, как у меня задрожали руки в комнате конюха, когда Восставший заставил меня разжечь огонь безо всякой на то причины; как он вынудил меня спать с открытой дверью на чердак, впуская свет.

Мои руки снова начали дрожать, а в груди появилось ужасное давление, словно вокруг моих легких медленно сжимался кулак.

– Ты боишься, – поняла я вслух.

– Полагаю, ты находишь это забавным, – произнес он ядовитым голосом, за которым скрывалась подступающая, но уже бурлившая истерика.

– Нет, – ответила я, чувствуя себя не в своей тарелке.

– Ты же монашка, в конце концов. Ты будешь рада запихнуть меня обратно в реликварий, как только закончишь со мной…

– Восставший.

– Я знаю, будешь. Это то, что делаете вы все, отвратительные монашки. Это то, что сделала Евгения – даже после того, как она пообещала…

– Восставший!

– …после того, как она пообещала, что не будет жертвовать собой, и ты такая же, как она – ты бы в один миг вышвырнула свою жизнь, если бы сочла, что это послужит твоей проклятой Госпоже…

Его голос стал громче. У меня кружилась голова, сердце колотилось слишком быстро, короткими толчками. Я подумала, что могу потерять сознание.

– Восставший, успокойся.

– Успокоиться? – прошипел он. – Успокоиться? Неужели ты воображаешь, что можешь хотя бы начать постигать, каково это, спустя лишь несколько лет, проведенных в жалком человеческом сарае? Я был заперт в реликварии на века в безмолвии и тьме. Я убью всех вас, прежде чем позволю вам вернуть меня обратно. Убью всех вас! – прорычал он и вцепился в меня, словно пес в кость, сбив на колени.

По нелепому стечению обстоятельств, решетка оказалась прямо перед нами. Теперь я могла разглядеть ее со своего места на земле – квадрат водянисто-серого света в потолке туннеля. Но не имела возможности добраться до нее, потому как Восставший пытался овладеть мной.

Его присутствие наполняло меня, грязное и маслянистое от злобы, лишая собственных чувств. В ушах стучала кровь; клочок неба, видневшийся сквозь решетку, то темнел, то светлел преед глазами. Я приставила кинжал к руке и услышала, как зашипела кожа, но Восставший лишь сильнее забился. Я ощутила вкус меди.

Прежде, в Наймсе, я думала, что сражалась с ним, пребывающим в полной силе. Теперь же гадала, не сдерживался ли он тогда.

Я находилась в его власти. У меня даже не было реликвария. Когда я позволила Маргарите оставить его у себя, то доверилась Восставшему в той же степени, что и ей, потому что знала, что шантажировать его уничтожением реликвии больше нельзя. Я бы не смогла пройти через это – не после того, как разглядела в нем человека. Я не могла угрожать ему подобным образом так же, как не могла пнуть ту испуганную козу в Наймсе, чтобы заставить ее повиноваться, или запереть молчаливую, дрожащую десятилетнюю себя обратно в сарай.

И пока он боролся со мной, твердя «Я убью вас всех» и «Я разорву твою жалкую душу в клочья», меня вдруг осенило, что он может даже не понимать, что говорит. Мне не стоило советовать ему успокоиться, потому что он не мог этого сделать, так же как я не могла превозмочь вонь и жар от огня чучела или игнорировать людей, уставившихся на меня в доме Элейн.

В этот момент я поняла, что он не пытался овладеть мной специально.

Не то чтобы это откровение помогло; я по-прежнему не знала, что делать. Схватившись за голову, снова вспомнила о козе, которую пинали, били и кричали на нее до тех пор, пока она не научилась только кусаться. Разговор с духом, казалось, менял ситуацию, даже несмотря на то, что он не понимал слов.

– Все в порядке, – выдохнула я. – Все в порядке.

– Я убью вас, – рычал он.

– Все в порядке. Никто не причинит тебе вреда.

Я понятия не имела, откуда в моей памяти всплыли эти увещевания. Кто-то должен был сказать их мне, чтобы потом я смогла повторить их козе, несмотря на то что у меня не осталось воспоминаний об этом. Не мои родители, уж точно. Возможно, матушка Кэтрин, которая несла мое одержимое и обожженное тело в монастырь, гладя меня по волосам.

Я не могла сказать, слушал ли меня Восставший, но восстановила контроль над собой в достаточной степени, чтобы протянуть руку и потащиться по полу туннеля к слабому свету, проникающему через решетку. Уверенности, что смогу добраться туда, у меня не было, но попытаться я должна. И я двигалась, по одному мучительному рывку за раз.

– Я больше никому не позволю причинить тебе боль, – сказала я.

Это была самая абсурдная вещь, какую только можно ляпнуть такому существу, как Восставший, но в то же время и нет, потому что я была уверена, что никто и никогда не говорил ему ничего подобного за все долгие века его существования. И это сработало. Восставший перестал забрасывать меня словами. Вместо этого начал пронзительно кричать, беззвучно завывать и рвать меня своими когтями. Стало больно, но это была знакомая боль, та самая, которую я причиняла себе столько раз в сарае. Тогда я поняла, что с нами действительно все будет в порядке, потому что уже пережила это раньше, и переживу снова.

– Мы почти на месте, – заверила я его и на последнем издыхании потратила остатки сил, чтобы втянуть себя в серую лужу света на полу туннеля.

Восставший издал ужасный вопль и снова начал метаться, но теперь он чувствовал себя слабее. Это был другой вид борьбы – отчаяние от осознания того, что после окончания схватки ему придется столкнуться с тем, что он натворил. Мне было знакомо и это чувство.

Мне, козе, Восставшему – в конце концов, мы не сильно отличались друг от друга. Возможно, в глубине души каждый был лишь напуганным животным, боящимся, что ему причинят боль, и это объясняло все запутанные, подлые и ужасные вещи, которые мы совершали.

Леандр был прав. Он меня недооценивал. Восставший, быть может, и монстр, но он – мой монстр. Я обхватила себя руками и не отпускала, пока он кричал, дрался и царапался. Я держалась, пока наконец он не обмяк.

Глава двадцать три

К моему глубокому облегчению, никто из нас не захотел говорить об этом после. У меня болело все тело, и было чем занять свои мысли. Некоторые из них – идеи, которые я не хотела рассматривать слишком пристально, они кружили на поверхности моего сознания, подобно акулам.

Теперь, когда мы вернулись на улицы, я знала, что столкнуться с ними мне придется нескоро. Следы гари на алтаре. Кость пальца святой Евгении, почерневшая от огня.

Но пока что я сосредоточилась на текущих проблемах. Первое, что обнаружила, поднявшись на поверхность, – это то, что наступила ночь; серый свет, пробивавшийся сквозь решетку, принадлежал луне, сверкавшей над городскими крышами, точно яркая серебряная монета. Улица выглядела пустынной, но я все равно удостоверилась, что за мной никто не следит, прежде чем задвинуть решетку на место.

Присутствие Восставшего ощущалось словно синяк, тупой и мучительной болью. Он почти не разговаривал со мной, пока я лезла наверх; лишь вяло произнес «кинжал», оставив меня в общем-то догадываться, что следовало использовать лезвие как рычаг, чтобы поддеть решетку. Он ничего не сказал и теперь, когда я сунула кинжал за пояс, где он будет скрыт плащом.

Лунный свет резко очерчивал брусчатку и линии крыш серебром. Окна за ставнями были темны, а тишина сковывала воздух, подобно морозу. Все казалось неестественно спокойным – я никого не увидела, несмотря на то что, по моим расчетам, час был слишком ранний, чтобы все жители уже спали. Кожу кольнуло то же, что и в туннелях, ощущение, что за мной наблюдают. Я запрокинула голову к небу и отыскала шпили собора, торчащие над крышами. Затем, сориентировавшись, плотно запахнула плащ и поспешила вниз по улице, взвешивая варианты. В монастырь путь был заказан – это первое место, куда заглянет Леандр. О доме Элейн не могло быть и речи.

На стене впереди мерцал огонек свечи, оттуда доносились негромкие голоса. Я дождалась, пока свет ослабнет, и осторожно заглянула за угол. Впереди сияло еще больше огней, вырисовывая силуэты нескольких молодых женщин, что несли свечи; их дыхание вырывалось белыми облачками, а лица были измазаны пеплом. Их возбужденный шепот отражался от стен переулка.

– Сюда, скорее…

Дойдя до перекрестка, я почувствовала себя так, словно погрузилась в сон. Повсюду стояли люди со свечами, освещавшими улицу пляшущим светом. Мне, дезориентированной и моргающей, потребовалось время, чтобы прийти в себя. Когда я оправилась, в поле зрения показалась торжественная процессия, приближающаяся под ритмичный звон колоколов; в свете свечей переливался шелк; из темноты поднимались стяги.

Я пробралась вперед и выглянула из-за спин. Суть происходящего доходила до меня урывками: жидкий блеск золотых канделябров, трепещущие свечи; проплывающая мимо икона святой Агнес, которую везли на покачивающейся платформе, ее взгляд, благоговейно поднятый к бахроме балдахина. Священнослужители в капюшонах шли стройными рядами, распевая и размахивая кадилами, их одежды были присыпаны пеплом, символизируя самопожертвование святых. Один раз я даже мельком увидела осунувшееся лицо аскета, склонившееся под капюшоном. Я догадалась, что блеск серого агата на его пальце принадлежал реликвии Изможденного, сила которого позволяла ему неделями обходиться без пищи.

Теперь стало понятно, что Божественная приказала организовать процессию, по всей вероятности, в ответ на знак в соборе. На мероприятии такого масштаба должен был присутствовать каждый свободный священнослужитель, у которого не оказалось других важных обязанностей. Я стояла очень тихо и ждала. И тут, словно бы по зову, появился Леандр.

Среди наблюдателей сразу же возникло волнение.

– Я слышал, что его нашли под собором без сознания… – сказал один человек другому.

– Какие-то проблемы с его реликвией, похоже… взяла над ним верх…

К разговору присоединился третий.

– Гораздо хуже – дух едва не овладел им! Церковники почувствовали его со всех концов площади.

Постепенно становилось очевидным, что обо мне Леандр никому не рассказал. Он солгал о том, что произошло – даже скрыл использование мной силы Восставшего. Я была уверена, что священнослужители почувствовали именно его, а не Кающегося. Возможно, священник не хотел, чтобы меня схватил кто-то другой, и намеревался сохранить меня для себя. Или, может, у него была другая причина, о которой я и не догадывалась.

Ощутив внезапную растерянность, я внимательно изучила Леандра. Он не сменил своего церемониального облачения, пыль катакомб маскировалась серым пеплом. Его строгое лицо было испещрено синяками. Глаза под золотистыми ресницами опущены, выражение лица не поддавалось расшифровке. На боку висела серебряная кадильница – та самая, насколько я поняла, что он вручил мне в битве с Расколотым. В памяти всплыло утраченное воспоминание – мимолетное прикосновение его руки к моей.

Я задрожала, глядя, как процессия снова скрывает его.

Каков был его план? Чего он хотел?

– Ты не убила его, – заметил Восставший, чем очень поразил меня.

Я быстро отступила в переулок, где меня не услышат; сердце колотилось о ребра.

– Ты в порядке? Ты сказал, что алтарь был создан для уничтожения Восставших.

– Да, что не имеет никакого смысла. – Его голос звучал уныло. – Насколько я могу судить, он не был предназначен ни для каких других целей – уж точно не для управления духами. Быть может, священник использует его в качестве источника энергии для другого ритуала, но не думаю… – Он замялся, задумавшись на мгновение, а затем удивил меня, заявив: – Хорошо, что ты его не убила. Он может нам пригодиться. Та страница, которую он забрал из монастыря, – мне нужно знать, что именно он нашел.

– Ты что-то подозреваешь, – поняла я вслух.

– Опасаюсь, а не подозреваю. Я ожидаю найти доказательства, которые развеют это.

– Можешь рассказать, что именно?

– На текущий момент знание ничем не поможет. – Он колебался. – Если моя догадка подтвердится, я дам тебе знать.

«Это невозможно», – говорил он под землей. Вероятно, у него не было логического объяснения, но он думал о чем-то другом, о чем-то, что не вполне имело смысл. О чем-то, чего не хотел мне рассказывать. Я сглотнула. О чем бы он ни думал, Восставший не хотел оказаться правым.

– Если только Леандр не носит страницу с собой, она, вероятно, в его жилище. Собор сейчас должен быть практически пуст. Ты сможешь провести нас внутрь, если двери окажутся заперты?

– Если не пользоваться всей моей силой и мне не нужно будет скрываться от множества священников… Да, это должно быть не трудно, если ты не имеешь ничего против высоты. Ты же не против, да?

Я покачала головой в недоумении.

– Хорошо. Когда мы окажемся внутри, я думаю, что смогу определить местонахождение покоев священника по запаху. Даже если он не оставил следов Старой Магии, вонь его одержимости невозможно не заметить. Идем.

– Не раньше, чем ты ответишь на мой вопрос.

– Какой вопрос? – Его голос звучал немного раздраженно.

Я подождала, пока Восставший вспомнит наш разговор, и почувствовала, как он вздрогнул от неожиданности, прежде чем оборвать себя, словно захлопнув крышку сундука, полного памятных сувениров, которые не хотел, чтобы я увидела.

– Конечно, я в порядке, – огрызнулся он. – Хватит бездельничать.

Я не приняла это близко к сердцу. Мне уже была известна причина такой реакции: он не привык, чтобы о нем кто-то заботился.

Путь к собору петлял по запутанному лабиринту лавок и домов. Я поняла, что мы уже близко, когда услышала одинокий голос: «Только пять монет! Пять монет за щепку от святой стрелы!», а затем подняла голову и увидела сверкающие надо мной в ночи сводчатые окна собора, каждое стекло которых было вырезано в форме бриллианта. Я обошла стороной храмовую стражу, расставленную у входов, и протиснулась через грязный переулок на задворках, испытывая облегчение от того, что мне не нужно встречаться со всеми местными обитателями. Вблизи, под покровом темноты, здание было проще рассмотреть.

Тем временем Восставший искал место, откуда мы могли бы взобраться незамеченными.

– Туда, – произнес он наконец, привлекая мое внимание к барельефу, украшенному изображениями духов.

Я предположила, что сцена должна была напоминать о битве во время Войны Мучеников, но сказать определенно было трудно, поскольку большая часть композиции скрывалась за строительными лесами. На страже никто не стоял, вероятно, потому что здесь не было никаких входов: лишь стена без окон наверху и источающий зловоние водосток снизу.

Я забралась на строительные леса и по подсказке Восставшего поставила ботинок на один из самых низких выступов каменной кладки наверху. Прилив силы поднял меня вверх, сопровождаясь покалыванием в конечностях. По стене я взлетела так, словно ничего не весила, – Восставший без труда отыскивал в темноте точки опоры.

Наверху меня ожидало еще больше статуй, стоящих бесконечными резными рядами. В Лораэле были сотни мелких святых, по одному на каждого связанного духа; я не знала всех их имен даже спустя семь лет послушничества. Пробираясь мимо, я посылала им молчаливые извинения, когда наступала ботинками на их головы и руки.

Вдоль ближайшей крыши, соединенной рядом парящих контрфорсов[4] с более высокой стеной над ней, высились гротескные изображения духов. Я ухватилась за водосточный желоб в форме Утопшего, чей оскаленный рот извергал воду во время дождя, и перегнулась через край.

От свинцовой крыши, прогретой солнцем за день, по-прежнему исходило тепло. Я глубоко вдохнула ночной воздух. Даже отсюда, сверху, ощущался слабый запах благовоний процессии. Над головой холодно сияли звезды, а далеко внизу торжественное шествие, переливающееся множеством свечей, походило на длинную ленту света, извивающуюся по улицам.

– Сюда, – подсказал Восставший.

Я пробиралась в указанном направлении на четвереньках до тех пор, пока не достигла дорожки, простирающейся за контрфорсами. Здесь мне уже не было видно процессии, обзор заслоняло нагромождение скатов крыш. Ветер стонал в темноте, проносясь сквозь множественные резные лики святых и духов. Я заметила, что Восставший задрожал, и двинулась чуть быстрее.

Дверь, к которой он меня подталкивал, оказалась не заперта. Она легко открылась на узкую, пыльную лестницу, которая, как я догадывалась, использовалась для доступа на крышу при ремонте. Стоило мне закрыть ее за собой, отгораживаясь от ветра и слабого света луны, мое сердце забилось быстрее. Я опрометью бросилась вниз, оказавшись в зале, освещаемом сквозь единственное круглое окно. Стены зала оказались увешаны старыми картинами с изображением мрачных священнослужителей, чьи сокрытые в тени глаза, казалось, осуждали меня, скорчившуюся на коленях и переводящую дыхание.

Хотелось спросить Восставшего, как он мог бояться темноты, если его органы чувств позволяли ему видеть сквозь стены, но я сомневалась, что дух был бы рад такому вопросу. Насколько могла судить, он обиделся на меня за то, что я вообще узнала его секрет.

– Я ощущаю здесь лишь одного человека с реликвией, – заметил он, как только я выпрямилась, выбросив все подобные вопросы из головы.

– Наверное, это ризничий, – предположила я.

В его обязанности входило присматривать за ценностями собора в отсутствие всех остальных.

В конце коридора была еще одна дверь. На этот раз я вышла к высокой мраморной галерее, с которой открывался вид на окутанный мраком неф. Здесь не было ламп, но огромные окна отбрасывали рассеянные лучи лунного света на коллекцию святынь, выложенных в витрине.

Я не стала приближаться к балюстраде, зная, что если сделаю это, то увижу внизу алтарь, а мне не хотелось смотреть на него снова без особой на то необходимости. Вместо этого прошла вдоль стены, наблюдая, как мое тусклое, искаженное отражение дрожит на бронзе церковного колокола, вероятно, извлеченного из какой-то важной часовни, павшей во время Скорби. Затем миновала пожелтевшие льняные одеяния святого, благоговейно хранимые под стеклом. Шагая по галерее, на полпути наткнулась на гигантское колесо повозки, каждая из спиц которого была выше моего роста. Я задержалась, чтобы прочитать надпись на табличке: «Колесо марсонского осадного орга́на».

Об осадных орга́нах мне уже доводилось читать: колоссальное сооружение из труб разного размера устанавливалось на повозку, запряженную двумя дюжинами тягловых лошадей. Его конусообразные раструбы извергали гром священного звона, что уничтожал любого духа в пределах слышимости. Несмотря на мощь, осадный орган оказался непрактичным для применения в бою, его хрупкие клапаны и мехи постоянно ломались при перемещении по дорогам Лораэля. Теперь он стоял в соборе Шантлера, навеки неподвижный и, вероятно, служивший для того, чтобы ежевечерне распугивать Теней под сводом.

Пока я стояла, разглядывая колесо, по коже пробежал холодок. У меня появилось жуткое чувство, что за пределами городских стен кишат духи, а для борьбы с ними нет ничего, кроме этой рухляди. В мозгу возникло видение древней, стонущей громады трубного органа, впервые вытащенного под небо со времен Войны Мучеников и отряхнутого от пыли – как последний рубеж защиты от наступающих мертвых. Это могло бы стать явью для Лораэля, если я потерплю неудачу.

Остаток пути до жилых помещений мы преодолели без происшествий, за исключением одного раза, когда пришлось спрятаться, чтобы избежать встречи с ризничим. Сквозь щель в дверном проеме я проследила, как он проходит мимо, бормоча ласковые слова ворону на своем плече, чьи громкие вскрики и карканье контрастировали с тихим шелестом мягких тапочек служителя. При его приближении свечи вспыхивали, а после ухода – гасли одна за другой.

Священнослужители жили в крыле собора, которое напомнило мне келейную в Наймсе, хотя и гораздо лучше обустроенную. Я отыскала фонарь и с его помощью заглядывала в приоткрытые двери, обнаружив, что некоторые из них вели в полноценные апартаменты с собственными гостиными и гардеробными. Восставший провел меня мимо них и еще по нескольким коридорам, где окружающая обстановка становилась заметно проще. Когда он привел меня в комнату Леандра, я сначала решила, что он ошибся.

Как и в большинстве других покоев, дверь была не заперта. Я очутилась в обычной келье с односпальной кроватью и крошечным решетчатым окошком, лишенной всяческих украшений, за исключением маленькой рукописной иконы, висевшей на стене над письменным столом, – святой Феодосии, покровительницы Шантлера. Комната выглядела нежилой, шкаф был закрыт, кровать аккуратно застелена.

Я огляделась, нахмурившись.

– Ты уверен?

– Может, она ему и не принадлежит, но он точно здесь спит. Вонь стоит такая, что не ошибешься.

Скептически настроенная, я поставила фонарь и открыла шкаф. Внутри висела одежда Леандра: два комплекта строгих черных дорожных одеяний и пустующее место для его торжественных регалий. Не обнаружилось никаких признаков того, что он делил комнату с другим священнослужителем, другом или любовницей, кого бы он навещал, выходя из своих более роскошных покоев. Комната принадлежала ему и только ему.

Как клирик, он был вправе выбрать себе любое жилье. Его бы не заставили занять эту комнату. По какой-то причине он жил здесь по своей воле.

Выбитая из колеи этой мыслью, я прощупала его рясы, которые выглядели до странности одиноко в большом пустом шкафу. Я ничего не нашла, но один раз случайно зацепилась пальцем за прореху в ткани, расположение которой совпадало с раной, полученной им от одной из ловушек в священных покоях. Судя по ее размерам, он был ранен довольно сильно. После этого я проверила ящик шкафа, где хранились белье, нижние рубашки, чулки и пара черных кожаных перчаток. Безрезультатно. По совету Восставшего я прощупала и дно ящика. По-прежнему ничего.

Мы искали под матрасом, письменным столом и за иконой святой Феодосии. Мы обшарили пол в поисках расшатанных половиц.

Я уже начала задумываться, сохранил ли он вообще страницу, а не выбросил ли ее в колодец или сжег после прочтения, – когда что-то носком ботинка, и вещица скользнула под кровать.

Это оказался самый обычный, хоть и довольно тонкий, молитвенник. Я перевернула его страницами вниз, взявшись за обложку, и потрясла, но ничего не выпало. Пролистывание ничего не дало. Листы были испещрены колонками общеизвестных молитв, а поля были заполнены заметками, выполненными четким, угловатым почерком, который, как я предполагала, принадлежал Леандру. Единственная надпись вне заметок была напутствием на форзаце обложки: «Учись усердно. До скорой встречи. – Г.». Разочарованная, я села на кровать.

Но Восставший оказался заинтересован.

– Взгляни еще раз на эти записи, – настоял он. – Те, что ближе к концу.

Ну конечно. В монастыре, передавая друг другу сообщения во время уроков, послушницы делали записи в молитвенниках и обменивались ими, пока сестры не смотрели. Когда я стала пролистывать страницы, мой взгляд зацепился за одну из фраз.

Леандр написал: «А. из Н. – не одержима? Обманута Р.? Чего он хочет? Выжидает? Массовых убийств пока не было».

– Не из-за отсутствия энтузиазма, – прокомментировал Восставший, и в тот же миг я поняла, что буква «Р» означает «Ратанаэль».

Учитывая статус Леандра, не говоря уже об исследованиях, которыми он занимался, неудивительно, что он знал имена Восставших и то, кто из них был привязан к реликвии святой Евгении. Тем не менее эта мысль обеспокоила меня.

Следующие несколько строк были заштрихованы слишком тщательно, чтобы их можно было разобрать; Восставший раздраженно фыркнул. Далее шли записи, сделанные нетвердым почерком, со множественными кляксами: «A. не обманута – добровольный союзник?». Подчеркнуто: «Контролируется?».

На этом заметки заканчивались. Внизу страницы виднелся кровавый отпечаток большого пальца. Должно быть, эти последние записи он набросал сегодня, после нашей встречи в катакомбах. Я сидела, глядя на отпечаток, и представляла, как Леандр, спотыкаясь, входит в комнату, царапает эти слова, и книга выпадает из его пальцев на пол. Не зная, что заставило меня это сделать, я откинула аккуратно застеленное покрывало с кровати.

Постельное белье было запятнано кровью. Когда я сражалась с Леандром, он уже был ранен, возможно, серьезно. Он не мог пойти к лекарю, не привлекая внимания, поэтому, должно быть, врачевал рану сам, в одиночку. Скрывал ее под безупречными рясами, под тщательно заправленной постелью. Скрыл это ото всех, кроме меня.

Его голос эхом отозвался в моем разуме: «Ты знаешь об алтаре». В голове кружили мрачные мысли. Я больше не могла от них отмахиваться.

– Хочу кое-что узнать, – сказала я. – Как святая Агнес умерла, пытаясь связать Саратиэля, если вместо этого алтарь уничтожил ее?

– Алтарь был частью ритуала связывания, – рассеянно ответил Восставший. Его внимание все еще блуждало туда-сюда над вычеркнутой частью записей Леандра. – Или, по крайней мере, так было задумано. Тот, кто его создал, не смог правильно начертать руны, что привело к катастрофическим последствиям.

Я снова подумала о выжженных следах на алтаре, о почерневшей от огня реликвии святой Евгении. Одеяния священнослужителей, посыпанные пеплом. Вспомнила, как Восставший говорил в подземном хранилище монастыря – тщательно подбирая слова и оставляя недосказанным слишком многое.

И подумала о священных символах, являющихся святым в виде фигур, начертанных божественным огнем.

Мой голос прозвучал глухо, когда я задала следующий вопрос.

– Почему она пыталась связать духа с помощью Старой Магии?

Наступила тишина, Восставший слишком поздно понял, что он раскрыл. Через мгновение дух решился.

– Монашка, что тебе нужно понять о Старой Магии, так это то, что она не является злом по своей сути. Это лишь источник энергии. Кузница может быть использована для создания меча или одной из тех вещей, которые люди используют, чтобы копаться в грязи…

– Плуга, – подсказала я.

– Да, чем бы это ни было. Я хочу сказать…

– Святые пользовались Старой Магией. Они это делали, так?

Я почувствовала, как Восставший обдумывает и отбрасывает несколько сложных ответов. Затем дух просто произнес:

– Да. Если тебя это утешит, в противном случае твой род был бы уничтожен. А Старую Магию тогда еще не объявили ересью, хотя она стремительно выходила из моды.

Я сидела, уставившись на пятна крови.

– Это было неправильно.

– Что?

– Помещать духов в реликвии. Это было неправильно. Кто бы ни подал эту идею – он ошибся.

– Старая Магия…

– Мне плевать на магию. Вовсе не это сделало ее неправильной. Уничтожение духов – это было необходимо. Но заключать их в реликвии – совсем другое. Это жестоко. Я не знала этого раньше, но знаю теперь.

Восставший надолго притих.

– Ты бы умерла, – произнес он наконец. – Все вы.

Там, где должны были находиться мои эмоции, в груди находился твердый черный комок, тлеющий, словно уголь.

– Может быть, нам стоило.

Я ощутила, как он переваривает мой ответ.

– Проверь переплет книги, – предложил он.

Я заподозрила, что он просто хотел меня отвлечь, но все равно проверила. Проведя пальцами по переплету, поняла, что не удивлена, а лишь мрачно разочарована. Если кто-нибудь сумел бы связать духа одной лишь силой воли и милостью Госпожи, то я сделала бы это и с Пепельным. Я бы сожгла всю себя, а не только руки, чтобы избавиться от него. Я вспомнила улыбающееся лицо Евгении – «это на нее совсем не похоже», – вспомнила продавцов, торгующих моей кровью, волосами и одеждой, и задалась вопросом, кем она была на самом деле, считала ли она себя святой или просто девушкой, была ли она рада принести себя в жертву только лишь для того, чтобы люди отняли у нее единственное, что она могла контролировать. Я думала спросить Восставшего. Возможно, после того как все закончится, так и сделаю.

Но сейчас я нашла место, где шов был вспорот, образуя потайной карман между двумя листами пергамента, составляющими заднюю обложку молитвенника. Внутри, прижатая неровным краем надсеченного пергамента, лежала пропавшая страница.

Я вытащила листок и поднесла его к фонарю на столе. Восставший читал быстрее, чем я, но воспринимал лишь те надписи, на которые были устремлены мои глаза. Он рывком опустил мой взгляд вниз по странице, пока не дошел до записи: «Год Госпожи Нашей 1155, маленькая шкатулка из золота и слоновой кости, украшенная двенадцатью рубинами и восемью сапфирами, хранившаяся до этого в Шантлере, содержит прах святой Агнес».

– Эти дураки, – прошипел он. – Эти насквозь прогнившие тупицы! Им следовало развеять ее прах в Севре, в океане – они не должны были хранить его!

У меня появилось плохое предчувствие.

– Восставший, что ты почувствовал в туннелях?

– Я думал, что мне это привиделось. Темнота, тишина – при таких условиях спустя некоторое время я начинаю видеть то, чего нет. – Его охватила дрожь. – Я почувствовал другого Восставшего. Здесь, в городе.

На мгновение слова утратили смысл. Я уставилась на страницу, текст которой вдруг стал непонятным.

– Ты же не имеешь в виду Восставшего, привязанного к реликвии?

– Нет. Я почувствовал присутствие Саратиэля. Невозможно, разумеется. Разве что его не уничтожили по-настоящему. Разве что он был лишь ослаблен – до такой степени, что это выглядело как гибель, – а на самом деле прятался в пепле последние три с половиной сотни лет, медленно восстанавливая свои силы.

– Запасные реликвии, которые редко используются, часто хранятся внутри алтаря, под алтарным камнем. – Мои мысли понеслись подобно стремительно набирающей скорость повозке, катящейся с холма. – Шкатулка тоже может оказаться там. Но разве кто-то не почувствовал бы этого? Они пользуются алтарем каждый день.

– В ослабленном состоянии присутствие Восставшего могло остаться незамеченным. По мере восстановления он должен был вновь обрести способность скрывать себя. Из всех нас Саратиэль всегда лучше всех умел прятаться. – Я вспомнила страницу этого духа в рукописи: Саратиэль Омраченный, его опрокинутую чашу, наполненную туманом. – Более интересный вопрос – как ему вообще удалось восстановиться. Он не смог бы исцелиться, если бы не поглотил какую-либо жизнь…

– Крысы, – сказали мы одновременно.

Я обнаружила, что стою, а табурет опрокинут. Даже не услышала, как он упал.

Леандр находил мертвых крыс, по словам целителя, на них не было никаких следов. Я задумалась, сколько всего трупов животных было обнаружено внутри собора на протяжении веков: несколько здесь, несколько там, – и никто не обращал на них внимания.

– Мы должны уничтожить его сейчас, – безапелляционно произнес Восставший. – Прежде чем он получит человеческую душу. Именно тогда у него появится достаточно сил, чтобы покинуть шкатулку, и он начнет действовать в ближайшее время. Он почти наверняка знает, что я здесь…

Восставший замолк, услышав слабый звук. Где-то в соборе, отдаваясь эхом, раздался панический крик ворона.

Глава двадцать четыре

Я была уже на полпути к часовне, когда поняла, что оставила фонарь в комнате Леандра, но, чтобы отыскать дорогу и спуститься по лестнице с галереи, лунного света оказалось достаточно. Ворон кружил над церковными скамьями.

– Мертвый! – кричал он. – Мертвый! – Его пронзительный голос доносился из-под высокого, окутанного тенями свода.

Лестница вывела меня в трансепт. Я достигла нефа и замерла. В центре прохода, недалеко от ступеней святилища, в ворохе малинового бархата лежал ризничий. Его глаза все еще были открыты, на восковом лице застыло выражение удивления. А за алтарем, почти полностью совпадая с моим видением в конюшне, стоял Леандр: его одеяния поглотила темнота, в руках была шкатулка. Плита алтаря была сдвинута на несколько сантиметров в сторону, обнажая углубление, в котором покоился Восставший.

Я вытащила кинжал.

– Положи ее.

– Боюсь, я не могу этого сделать, – ответил священник. Он не выглядел удивленным, увидев меня; в его голосе вообще не было никаких эмоций. – Я приложил некоторые усилия, чтобы оставить процессию незамеченным, и это, возможно, мой единственный шанс. Ты понимаешь, как редко собор бывает пуст? Жаль, что так получилось с ризничим, хотя на самом деле он мне никогда не нравился.

– Положи ее, – повторила я и сделала шаг на ступени, переступив через тело.

– Ты собираешься сражаться со мной? – спросил он, отдаляясь.

– Не надо, – резко вмешался Восставший. – Саратиэль все еще заключен в пепле, но его сил почти хватает, чтобы вырваться. Если начнется борьба – если шкатулка упадет…

– Если ты это сделаешь, ты победишь, – признал Леандр.

Подойдя ближе, я поняла, что ошибалась насчет отсутствия у него эмоций. Его руки крепко держали шкатулку, но теперь я видела напряжение в его глазах, ярких на фоне посеревшего лица. Он изо всех сил старался скрыть это, но ему было страшно.

Я поднялась на последнюю ступеньку и встала к нему лицом. Нас разделял алтарь. Он сразу же сделал шаг назад, прижавшись к надалтарному обрамлению. Я пристально смотрела на него, пытаясь сообразить, как забрать шкатулку.

– Говори с ним, – настойчиво призвал Восставший.

Я перевела взгляд на лицо Леандра и заметила дрожь, которую он не сумел скрыть.

– Почему ты солгал о том, что произошло в склепе? – спросила я.

Клирик сглотнул, что было заметно лишь по слабому движению его воротника.

– Ответ на этот вопрос сложен. – Он колебался. – Самой практичной причиной, возможно, было то, что я не желал смерти ни одному священнослужителю, который попытается задержать тебя.

– Это не я убиваю людей.

– Что? – Мгновение священник выглядел сбитым с толку. Затем его лицо застыло. – Верь в то, что тебе нравится, но я никогда не использовал свою реликвию, чтобы забрать жизнь.

– Я говорю о Старой Магии, – пояснила я. – Или убийство считается, только если ты совершаешь его своими руками?

– Ты думала… – Он прервался, словно был не в силах закончить. Он посмотрел на ризничего, потом снова на меня. И начал снова, медленно и с очень странным выражением на лице: – Ты думала, что я занимаюсь Старой Магией?

Я уже знала, что он был искусным лжецом или, по крайней мере, хорошо умел скрывать правду. Я ни на секунду не поверила его игре. Но Восставший громко зашипел, словно бы произнося ругательство.

– Монашка, спроси его, впервые ли он касается шкатулки?

Я повторила вопрос вслух, и Леандр бросил на меня тот же испытующий, собирающий все воедино взгляд, что и на Божественную ранее.

– Нет, – осторожно произнес он. – Я осматривал ее в ту ночь, когда вернулся в Бонсант, после твоего побега из кареты. Я давно собирался взглянуть на нее поближе.

Это случилось в ночь видения – в тот момент, когда от него начало пахнуть Старой Магией.

– Мне показалось странным, – продолжил он, похоже, приняв мое молчание за разрешение говорить дальше, – что все записи, относящиеся к ней, таинственным образом исчезли из архивов собора.

Это ли я увидела в видении? Он не применял Старую Магию. Тогда он вставал после прикосновения к шкатулке. Глядя на нее сейчас, я впервые обратила внимание на то, как крепко он держал реликварий закрытым.

– Ты знаешь, что находится внутри? – спросила я, имея в виду вовсе не пепел.

Он встретил мой взгляд. Под напускным спокойствием в его глазах я разглядела бездонные колодцы ужаса.

– Уже две ночи – да.

– Я ошибся, – произнес Восставший. – Запах Старой Магии исходил от Саратиэля – от ритуала, который едва не уничтожил его. Она оставляет след на всем, к чему прикасается. Все это время духами командовал он. Нападение на Бонсант, возможно, стало ответом на то, что священник обнаружил его реликварий.

– Ратанаэль что-то говорит тебе, или ты просто размышляешь? – спросил Леандр. – Не могу определить. Твое лицо очень трудно прочесть.

Прямой вопрос меня шокировал. Но если он хотел вывести меня из равновесия, это не сработает.

– Ему не нравится, когда его так называют, – сказала я.

Священник издал тихий, недоверчивый смешок. Он смотрел на меня взглядом, который я не понимала, – напряженным, горящим, словно я была единственным существом в мире. Время вокруг нас, казалось, остановилось. Сквозь витражные окна струился лунный свет, и в нем, подобно частицам инея, перемигивались пылинки.

– В склепе ты сказала, что хочешь остановить меня. Когда ты говорила это, ты имела в виду…

– Я думала, что это ты ответственен за нападения на Ройшал. Использовал Старую Магию.

– Понятно.

Он колебался. Его губы разомкнулись, но ничего не вышло. Я никогда не видела, чтобы он выглядел таким неуверенным.

– Я изучал происходившее в течение некоторого времени, – произнес он наконец быстро, на лице его отражалось неверие в то, что он говорит об этом вслух. – До появления первых одержимых солдат то тут, то там происходили подозрительные инциденты. Но чем больше я их исследовал, тем чаще обнаруживал, что мне поручают… задания. Меня отправили в Наймс проводить аттестацию. Отправили в деревню сражаться с духами. А затем…

– Послали конвоировать меня в дормезе, – закончила я.

Он одарил меня невеселой улыбкой. Мне стало интересно, думает ли клирик о том же, о чем и я. Все это время, даже тогда, мы были на одной стороне. Гнев, что я видела на его лице в зале аттестации, при известии об одержимых солдатах… Все произошло, когда он находился далеко от Ройшала, вынужденный остановить свое жизненно важное расследование, чтобы провести испытания для десятков хихикающих послушниц. Неудивительно, что он хотел покончить с этим как можно быстрее.

Я подумала о заметках на полях его молитвенника. О безликой пустоте его кельи. Исследование поглощало его жизнь уже несколько месяцев, и я готова поспорить, что он до сих пор никому в этом не признавался. С неприятным чувством в животе я поняла, что напутствие, должно быть, написал его умерший брат Габриель.

– Значит, Восставшие не в сговоре друг с другом, – произнес он медленно, почти про себя. – Рат… Твой Восставший хочет остановить Саратиэля, а не освободить его? Когда тот послал порабощенных в Наймс, это было сделано для того чтобы уничтожить реликвию святой Евгении, а не для того чтобы найти сосуд для твоего Восставшего.

– Они не очень любят друг друга, – объяснила я.

– Это безумие, – выдохнул Леандр. – Я не должен… – Леандр отвел взгляд, щека дернулась. Затем клирик оглянулся на меня. – Помоги мне, – сказал он словно превозмогая себя. – Понимаю, ты ненавидишь меня, но это должно быть сделано. Я должен довести дело до конца.

Я забыла, что все еще держу кинжал. Когда вновь сунула оружие за пояс, Леандр мгновенно расслабился.

– Спроси его, что он собирался делать со шкатулкой, – скомандовал Восставший.

– Что ты собирался делать со шкатулкой?

– Я собирался бросить ее в Севр. – Леандр сделал паузу, настороженно глядя на меня, и я поняла, что он обращался к Восставшему, когда задал вопрос. – Это сработает?

– Вероятнее всего. – Я дождалась ответа Восставшего, а затем передала его. – Было бы проще высыпать пепел на алтарь и позволить Старой Магии завершить работу, но тогда есть риск, что Саратиэль сбежит.

– И скажи ему, чтобы держал крышку закрытой, – добавил Восставший. – Сейчас я уверен, это единственное, что удерживает Саратиэля внутри. Вероятно, крышка была немного приоткрыта, и он смог выпустить достаточно своей силы, чтобы убить ризничего. Готов поспорить, священник поднял шкатулку как раз вовремя.

Услышав это, Леандр стал еще бледнее под синяками.

– О, – тихо произнес он.

Клирик вышел из-за алтаря и спустился по ступеням, избегая смотреть на тело ризничего. Меня поразило, что он даже не знал, сработает ли его план. Любая ошибка могла его убить. Это бремя Леандр был готов нести в одиночку.

– Почему ты решил довериться мне? – спросила я, догоняя его, широко шагающего в развевающихся одеяниях.

Он бросил на меня косой взгляд.

– В склепе ты не убила меня. Я был без сознания и в твоей власти, а ты оставила меня в живых. Если Рат… Если Восставший под контролем…

– Я не святая, – сказала я, потому что понимала, к чему все идет.

Глядя на пустой трансепт впереди, он улыбнулся. Это была не его прежняя снисходительная улыбка, а настоящая, хоть и довольно бледная.

– Что? – потребовала я.

– Ничего, – ответил он. – Процессия должна скоро вернуться, но у нас достаточно времени, чтобы ускользнуть через черный ход. Оттуда прогулка до парапетов с видом на реку займет у нас всего несколько минут. Любой, кто нас увидит, будет держаться на расстоянии. Я достаточно в этом удостоверился.

В моей груди начал нарастать глухой гнев.

– Так ты поэтому мучаешь людей своей реликвией? – спросила я. – Чтобы они не мешали тебе?

– Мы уже выяснили, как сильно я тебе не нравлюсь. Если тебя это утешит, себе я тоже не нравлюсь. Иначе никак, если речь идет о том, чтобы быть клириком. – Леандр заявил об этом прямо, словно ему было все равно, но, открыв дверь в ризницу, он приостановился. – Когда я использовал реликвию святой Лилианы на тебе в Наймсе, признаюсь, я был не совсем…

Он замолк. В ризнице стояла Божественная, служитель снимал ее многослойное облачение. В ее одежды впитался запах холодного зимнего воздуха и благовоний. Когда она убрала митру, я увидела, что ее вьющиеся каштановые волосы коротко подстрижены, чтобы легче за ними ухаживать, отчего Божественная выглядела еще более юной.

– Леандр? – спросила она в замешательстве.

Мы оба замерли: клирик на открытом месте, я – на полпути, за вешалкой для одежды, все еще будучи заметной для любого, кто потрудился бы бросить взгляд в мою сторону.

– Я обнаружила, что ты пропал, и забеспокоилась, – произнесла она нежным, встревоженным голосом. – Поэтому объявила о скором завершении шествия. Ты сам на себя не похож в последние дни.

Она заметила сначала меня, а затем шкатулку в руках Леандра. Ее глаза расширились.

– Что ты делаешь? – Она жестом отстранила служителя.

Ее умоляющий взгляд задержался на мне, в глазах вспыхнула искра узнавания. Она потрясенно перевела взгляд на клирика.

– Леандр, ты должен положить это на место, – мягко сказала она.

– Я все знаю, – невозмутимо заявил он.

– Ты не понимаешь. Пожалуйста.

Осознание пришло ко мне потоком. Кто-то подделал соборные записи. Кто-то неоднократно отсылал Леандра подальше от города, чтобы помешать его расследованию. Лишь один человек в Бонсанте имел право отдавать такие приказы.

Возможно, кто-то даже специально сдвинул крышку шкатулки и оставил ее приоткрытой.

С криком отчаяния Божественная бросилась к шкатулке. В то же самое время Леандр выскочил обратно за дверь. Вместе мы захлопнули ее перед носом Божественной.

Наступила тишина. На лице Леандра отразилось выражение неверия в то, что он сейчас совершил. Я представила себе Божественную, стоящую по ту сторону, ошеломленную. С ней, вероятно, никогда в жизни не обращались так неуважительно. Затем она издала вопль и принялась колотить в двери.

– Скамья, – подсказал Восставший.

Я оставила Леандра стоять, прижавшись спиной к двери, чтобы схватить деревянную скамью. Она должна была весить по меньшей мере вдвое больше человека, огромная старинная вещь, покрытая резьбой, но теперь Восставший не пытался скрываться. Когда я закончила втаскивать ее на место, Леандр потрясенно посмотрел на меня.

– Сюда, – бросил он, выходя из своего транса.

Он повернул назад к нефу и побежал. Позади нас дверь слабо подрагивала от ударов кулачков Божественной. Затем все стихло.

– Сомневаюсь, что это хорошее развитие событий, – заметил Восставший, прямо перед тем, как по всему трансепту разлетелись деревянные щепки.

Оглянувшись через плечо, я замерла. Из развороченного дверного проема с выражением глубокого потрясения выскочила Божественная, прижимая к груди разбитую в кровь руку. Из своего одеяния она извлекла амулет с янтарным камнем – реликвию Расколотого. Но вдруг резко остановилась, увидев тело ризничего.

– Нет, – прошептала она, казалось, с искренним огорчением, а затем снова взглянула на нас покрасневшими глазами.

И начала поднимать свой скипетр.

Восставший полыхнул со всей силы так быстро, что я пошатнулась и была вынуждена опереться о колонну. По моему плащу прокатилось серебристое пламя, стекая призрачными угольками на ковер.

– Беги, – бросила я Леандру.

По собору разнесся вопль Яростного, вызвав ветер, от которого драпировки взмыли вверх, а с люстр осыпалась пыль. Шум не причинил моим ушам никакого вреда, сдерживаемый силой Восставшего. Краем глаза я заметила, как Леандр исчез в одной из дверей в противоположном трансепте.

Досадливо вскрикнув, Божественная вскинула другую руку. Скамьи рядом со мной полыхнули огнем. Когда я нырнула за колонну, чтобы избежать летящих осколков, канделябр, закрепленный на ее боку, яростно вспыхнул взметнувшимся к своду извивающимся столбом огня. Я попятилась, и тут на моем пути взорвалась еще одна скамья. Божественная задыхалась, ее бело-золотые одеяния были испачканы кровью.

Никто не мог владеть более чем одной реликвией одновременно, даже Божественная, но она переключалась с одной на другую так быстро, что, возможно, у нее бы вполне получилось. И она оказалась невероятно сильной – я никогда раньше не слышала, чтобы реликвией Пепельного владели настолько умело. Мои щеки все еще пылали от жара.

Но в ее реликвиях были и слабые места, о чем я прекрасно знала из своего общения с Восставшим. Я подскочила к телу ризничего и дернула кадило, прикрепленное к его поясу. Как я и надеялась, благовония были зажжены; должно быть, перед смертью он заметил что-то неладное.

– Что ты делаешь? – Голос Божественной звучал расстроенно. Она замерла, сжимая в руке амулет Расколотого. – Пожалуйста, оставь его в покое.

Она не могла атаковать меня силой Расколотого, не изуродовав при этом тела ризничего. Я закончила высвобождать кадило, а затем направила на нее.

– Стой! – крикнула она, выбросив руку вперед.

Пол передо мной расколола трещина, раздробившая камень. Но эта атака оказалась недостаточно просчитанной; я лишь споткнулась, когда трещины под моими ногами устремились к святилищу, зигзагообразно поднялись по ступеням и поразили алтарь, с громким грохотом раскалываемого камня разделив его надвое. Божественная застыла с протянутой рукой, в ужасе взирая на то, что натворила. Затем я бросилась на нее, и она упала, запутавшись в мантии.

Мы вцепились друг в друга, словно пара дерущихся послушниц. Задержав дыхание, я близко поднесла кадило к ее лицу; Божественная задохнулась и закашляла от дыма. Когда она отвернула лицо, я выхватила свой кинжал. Почувствовав, как острие прижалось к ее горлу, она ослабила хватку.

– Пожалуйста, – прошептала она, охрипнув от благовоний. В ее глазах блестели слезы. – Я ждала так долго. Это нечестно, нечестно, не так все должно было произойти…

Она прервалась, отвлекшись на мелькнувшее движение. В трансепте снова появился Леандр, то и дело оглядывающийся через плечо. Словно охотясь, он быстро проследовал в противоположную сторону зала и толкнул другую дверь. Я догадалась, что возвращающиеся с процессии священнослужители перекрыли ему путь к отступлению. К этому времени они должны были уже ощутить некоторый хаос, творящийся в соборе.

У нас почти не оставалось времени. Я знала, что церковники не станут слушать нашу безумную историю только не после того, как обнаружат, что мы напали на Божественную.

Судорожно размышляя, я не успела среагировать достаточно быстро, когда Божественная вырвала руку из моей хватки. Слишком поздно заметила, что она все еще держит скипетр. Крик Яростного пронесся мимо, заставив корчиться сам воздух. На другом конце нефа Леандр упал на колени. Шкатулка выпала из его рук.

Время словно замедлилось. Я наблюдала, как реликвия подпрыгнула один раз, а затем распахнулась, рассыпав пепел святой Агнес пыльными брызгами по ковру.

Мы все затаили дыхание. Минул удар сердца. Пепел выглядел совершенно безобидно. Затем из его недр вырвалось нечто огромное и серебристое, подобно раскрывающемуся цветку или расправляющимся крыльям. Сила удара отбросила меня в сторону, как пылинку. Я приложилась головой о скамью, и зрение взорвалось белым светом.

Сквозь звон в ушах, ноющая, словно комариный писк, пробилась ниточка звука.

– Монашка, вставай, – призывал Восставший, охваченный паникой. – Вставай!

Я была не в состоянии пошевелиться. Даже моргнуть не могла. Перед носом плыли алые нити ковра, отливающие серебром.

– Монашка! – Восставший неистово тряс меня.

Волосы пошевелил прохладный ветерок. Возникло ощущение, что надо мной, лежащей на полу, оглушенной, склонилось нечто колоссальное, изучающее меня, словно насекомое. Я припомнила, как выглядел Саратиэль в иллюстрированном манускрипте, его безмятежное лицо в маске и полузакрытые глаза, его крылья. Чудовищный, но в то же время величественный – фигура, которую можно было бы отлить в бронзе над алтарным камнем, и поклоняться ей, одновременно испытывая всеобъемлющий ужас.

Восставший все еще пытался привести меня в чувство.

– Артемизия! – пронзительно прокричал он, а затем его присутствие, словно жидкий огонь, заполнило мои вены.

Внезапно я смогла двигаться. Рука вытянулась и ухватилась за скамью. Я подобрала под себя ноги и встала. Вот только не я управляла телом; не я подняла голову к кошмару, висевшему над головой, – к пустому лицу Саратиэля.

– Это мой человек! – прорычал Восставший через мой рот и полыхнул потоком серебряного пламени.

В тот миг, когда призрачный огонь взвился вокруг меня, затуманивая зрение, я ощутила странное спокойствие. И попыталась осмыслить увиденное.

Шесть крыльев, одни из которых были наполовину сложены, а другие расправлены, их призрачную необъятность, простирающуюся от балкона до балкона. Обгоревшие края оперения, почерневшие и скрученные. И ужасное лицо в маске, внезапно расколотой диагональной трещиной. Одна ее часть отвалилась, оставив необычайно красивые черты с одной стороны, а с другой – голый ухмыляющийся череп.

Когда пламя рассеялось, Саратиэля уже не было. В воздухе над нефом плясали серебряные угольки, гаснущие один за другим. Потревоженные драпировки вернулись на место, шелково шелестя о камень. За исключением эпицентра разрушения вокруг нас, собор выглядел до жути нетронутым и спокойным в своем мрачном величии. С витражных окон, устремленных ввысь, легко улыбаясь, на нас взирала святая Евгения.

Затем раздались голоса. Встревоженные крики. Двери собора с грохотом и стоном распахнулись, открывая взору мерцающее сияние сотен свечей, собравшихся снаружи. Боковым зрением я смутно различала шокированные лица людей, выстроившихся вдоль галереи, но не могла разглядеть их как следует. Мои глаза не смотрели в том направлении. Когда я попробовала заставить их сделать это, ничего не произошло.

Леандр пошевелился. Моя голова резко дернулась при первом признаке движения. Я смотрела, как он пытается подняться на ноги, опускается на пол, словно обессилев или забыв, как стоять, потом снова пытается.

Божественная издала слабый вскрик и поспешила к нему; подол ее окровавленной мантии сбился в грязный комок. Прижимаясь к Леандру, она помогла ему подняться.

– Это, должно быть, самый безмозглый человек, которого я когда-либо видел, – изумился Восставший с отвращением в моем голосе, вслух.

Если Божественная и услышала его реплику, то не подала и вида. Она была слишком занята тем, что нежно приподнимала голову Леандра, заглядывая ему в глаза.

– Саратиэль, – выдохнула она.

Глава двадцать пять

Никого не было поблизости, чтобы услышать, как она это произнесла. Священнослужители выстроились вдоль галерей и балконов, стояли в тенистых арках вокруг нефа, выглядывали из укрытий, словно пугливые духи после грозы.

Первой отреагировала соборная стража, выступив вперед под слаженный лязг доспехов. Божественная подняла голову и впервые заметила зрителей. Она бережно прижимала к себе голову Леандра, затерявшись в своем собственном мире.

– Не подходите! – крикнула она, задыхаясь. Мне казалось, она не притворяется, ей действительно плохо.

Свод огласил шокированный ропот. Я сразу же поняла, как окружающие воспринимают эту сцену. Священнослужители ощутили Восставшего, но решили, это был мой Восставший – его сила была слишком переплетена с силой Саратиэля, чтобы их удалось различить. Неподалеку лежал мертвый ризничий, его кадило валялось у моих ног; Божественная – вся в крови и в смятении, а Леандр, похоже, ранен. Алтарь позади нас расколот на две части. И Артемизия Наймская оказалась единственным человеком, который мог бы быть ответственным за это.

Я шагнула вперед, едва не потеряла равновесие и схватилась за спинку скамьи. По крайней мере, мне так показалось; двигаться меня заставлял Восставший, каждое действие выходило неуверенным, пока я осознавала, что собирается сделать мое тело.

Голова раскалывалась, в животе сплелся клубок из ужаса и ярости. Передо мной возник образ города в столбе серебряного пламени – душ всех солдат, священников и мирных жителей Бонсанта, угасших, словно свечи; это пламя пылало бы так ярко, что даже святые сестры в Шантлере в страхе обратили бы свои взоры на север. Тогда никто не сможет нас тронуть – ни Круг, ни Саратиэль. Мои пальцы крепко сжимали спинку скамьи, пока дерево не раскололось.

Когда-то я верила, что именно этого хотел Восставший. Теперь же чувствовала дрожь в своих руках и знала, что он боится. Я не была уверена, что делать, но все равно потянулась к нему – безмолвное предложение снова взять управление на себя, подобно протянутой руке. Восставший замешкался. Затем, в благодарном порыве, удалился.

Следующий вдох был сделан уже по моей воле. Я эксперимента ради попробовала повернуть голову, чтобы оглянуться на священнослужителей на балконе, и тело повиновалось.

Выражение ужаса на их лицах сменилось растерянностью. По собору прокатился вздох облегчения. Они больше не ощущали Восставшего.

– Они также не в силах почувствовать Саратиэля, – произнес Восставший, его присутствие ощущалось внутри меня плотным клубком эмоций. – Он скрывает себя и попытается выдать себя за священника.

Божественной удалось поднять Леандра на ноги, несмотря на то что он все еще тяжело опирался на нее.

– Клирик Леандр не пострадал! – воскликнула она. – Он… Он оправится от нападения. Принесите кандалы святой Августины, скорее. Артемизия Наймская… – Она оборвала себя, прислушиваясь к тому, как Леандр что-то бормочет у ее груди. Затем закончила: – Артемизия не может контролировать реликвию святой Евгении.

Мне было интересно, что он сказал ей – или, скорее, что сказал ей Саратиэль. Церковники сразу же разбежались, чтобы исполнить ее приказ.

В наступившей тишине я услышала мрачный, приглушенный гул, похожий на удары прибоя о далекий берег. Он исходил от освещенной свечами толпы, собравшейся у дверей собора. Они беспокойно перемещались, намереваясь ввалиться внутрь. Люди стали повторять одно слово. Сначала я не смогла разобрать, что именно, но по мере того, как все больше голосов присоединялось, возникла знакомая интонация, и ритм усилился, проносясь по часовне, подобно пульсу.

– Артемизия. Артемизия. Артемизия.

Ветер сменил направление, врываясь порывом ночного воздуха, пахнущего дымом, потом и дикими загородными краями, нетронутыми человеком. И вместе с ним пришла опасная энергия, высвобожденная жестокость нарастающего шторма. Я чувствовала, как она колется о мою кожу, почти ощущала ее вкус. Волосы на руках встали дыбом.

– Артемизия. Артемизия! Артемизия!

– Закрыть двери, – распорядилась Божественная, широко распахнув глаза.

Стража бросилась исполнять, приглушив шум до глухого гула. Засов упал на место с грохочущим стуком, который напомнил мне день нападения одержимых на Наймс. Тогда двери не смогли удержать Мертвых. Я гадала, сдержат ли они теперь живых.

Я не осмелилась заговорить с Восставшим. За мной наблюдали слишком много людей; они могли увидеть, как шевелятся мои губы. Все они не знали, насколько были близки к смерти, будучи запертыми в соборе с несвязанным духом Пятого Порядка. Я ощущала себя как открытое пламя, что удерживают рядом с сухим хворостом. Одно неверное движение могло все воспламенить.

Божественная с беспокойством коснулась щеки Леандра, пригладила его волосы. Он терпел прикосновения какой-то миг, затем взглянул на меня. Нет – на меня взглянул Саратиэль. Лицо Леандра осталось прежним, но из его глаз выглядывало что-то мертвое, древнее. Он шагнул ко мне, Божественная вцепилась в его руку.

– Мы не должны убивать ее, – прошептала она. – Ты обещал, что больше не будет убийств. Что ты сделал с моим ризничим? Когда я сдвинула крышку шкатулки для тебя…

Выражение лица Леандра было неумолимо, но безмятежно.

– Одна жизнь. Это было все, что мне требовалось. И он был нездоров, Габриель. Я чувствовал, как убывают его силы – он не пережил бы зиму. Старик сам принес бы себя в жертву, если бы знал правду.

– Что я – предназначенный тебе сосуд, – произнесла она, и ее лицо засветилось.

– Такова воля Госпожи, – спокойно согласился он.

– Очень хорошо. Но мы не причиним вреда Артемизии.

– Конечно, нет, – успокоил Саратиэль. – Нам нужна лишь реликвия святой Евгении, и тогда она больше не будет представлять для тебя опасности. – Он повернулся ко мне. – Отдай мне реликварий.

– У меня его нет.

Саратиэль посмотрел на меня с легким удивлением, словно не ожидал, что я окажусь способна говорить.

– Где он?

– Я не знаю.

Под встревоженным взглядом Божественной он начал обыскивать меня – Саратиэль начал обыскивать, напомнила я себе, когда изящные руки Леандра разгладили мою тунику, приподняли волосы, словно хвост животного, дабы проверить, что скрыто под ними. Это было лишь тело Леандра, сосуд, а его разум метался внутри, запертый точно пленник. Я задавалась вопросом, было ли его сознание погребено слишком глубоко, чтобы воспринимать происходящее, или же он наблюдал, ощущая каждое прикосновение.

Саратиэль закончил и отошел назад. Он не выглядел рассерженным или разочарованным тем, что не нашел реликварий. С кандалами вернулся дрожащий лектор, поклонился Божественной, а затем неуверенно взглянул на меня. Он явно ожидал увидеть не такую Артемизию Наймскую. Мне стало интересно, что он себе представлял – кого-то старше или красивее.

Цепь сняли, но это были, несомненно, те самые кандалы, что я носила в дормезе. Хотя наручники остались искореженными и опаленными после моего побега, они все еще работали. Я инстинктивно напряглась, приготовившись сопротивляться.

Саратиэль наклонился ближе – настолько, что теплые губы Леандра коснулись моего уха.

– Мы могли бы сцепиться прямо здесь, маленький сосуд, – пробормотал он, обжигая дыханием мою щеку. – Но сколько людей выживет в битве между Восставшими? Ратанаэль знает. Почему бы тебе не рассказать ей, Ратанаэль?

Восставший поднял мой взгляд вверх, и сердце остановилось. Полупрозрачный, едва заметный серебристый туман тихо стелился по стенам собора, полз по витражам, собираясь в призрачные лужицы в углах. Он катился по ковру и просачивался между скамьями, протягивая полупрозрачные пальцы к озабоченным священнослужителям, стоящим в проходе.

– Этот туман подобен моему огню, – пояснил Восставший. – Он убьет все, чего коснется.

Я представила, как туман достигает первых священников, и их тела падают на ковер. Краткую панику перед тем, как упадут остальные, один за другим, как марионетки с перерезанными ниточками. И тогда я осталась бы стоять наедине с Саратиэлем в соборе, полном трупов.

Озябнув до костей, я протянула руки. Лектор замкнул холодный, тяжелый груз первой оковы на моем запястье. От вспышки жгучей боли у меня перехватило дыхание. Я едва ощутила вторую, мысли оцепенели и поплыли.

– Простите меня, Госпожа, – произнес служитель, растерявшись.

Он начал кланяться мне так же, как и Божественной, но одернул себя и вместо этого поспешил прочь. Саратиэль проследил за его уходом, словно кошка за движением убегающей мыши.

Я ухватилась за возможность поговорить с Божественной.

– Что бы он тебе ни пообещал, он лжет, – жестко произнесла я.

Она улыбнулась, и я ощутила прилив отчаяния, осознав, что то же самое говорил мне Леандр в катакомбах, почти слово в слово. Я его не послушала. И теперь то же сделала и она.

– Имей терпение, Артемизия. – Ее черты озарялись светлой убежденностью, такое выражение я видела лишь однажды, после появления знака в соборе. – Я не могу объяснить тебе все сейчас, но Госпожа ответила на мои молитвы. Знаю, что в это трудно поверить, но ты поймешь – я уверена в этом. Тебе нужно лишь немного времени.

Меня поместили в комнату в одном из шпилей собора. Она имела форму половинки птичьей клетки с изогнутыми стенами и полом в форме полумесяца. Кругом был лишь голый камень, и только в одном углу лежал соломенный тюфяк. В маленькое зарешеченное окошко стонал ветер, по подоконнику расплылись потеки воды. Основным источником света был факел в коридоре снаружи, его отблеск проникал сквозь щель под дверью.

Я подошла к окну. С силой Восставшего я смогла бы согнуть прутья. Встав на носки и выглянув в оконце, я увидела участок двора далеко внизу, все еще искрящийся свечами собравшихся. С такой высоты их крики сливались в поток бессмысленных звуков.

Я хотела, чтобы они разошлись и отправились по домам. Собрали свои вещи и уехали из города. Иначе они умрут, и в этом будет моя вина. Безнадежная тяжесть, сдавливающая грудь, ощущалась подобно воздействию реликвии Леандра – и мне даже стало жаль его, узника Саратиэля душой и телом, беспомощного пленника всего того, что он пытался предотвратить.

Я наклонилась и прижалась лбом к подоконнику.

– Ты не могла поступить по-другому, – заметил Восставший.

– Я могла остановить Божественную.

– Ты смертна, монашка. И не идеальна. На самом деле, для человека ты принимаешь удивительно мало глупых решений. Лишь изредка мне хочется овладеть тобой и разбить твою голову о стену.

Я отвернулась и опустилась на тюфяк.

– Мне казалось, ты говорил, что я самый худший сосуд, который у тебя когда-либо был.

– Я не это имел в виду. Монашка…

Что бы Восставший ни начал говорить, он, похоже, не смог закончить.

– Саратиэль все еще не набрал полной силы, – заметил он вместо этого после долгой паузы. – Вот почему он взял священника в качестве сосуда – ему нужно прятаться, пока он восстанавливается. Он не рискнет раскрыть себя, пока не уничтожит мою реликвию.

Я подняла кандалы и позволила им со звоном упасть на колени.

– Ты можешь что-нибудь сделать в таком состоянии?

– Я могу завладеть твоим телом, но только лишь если ты мне позволишь, а толку от этого будет немного. Моя сила все равно останется подавленной.

Мой взгляд снова устремился в окно, на клочок темного неба за решеткой. Должно быть, налетели облака, потому что я не увидела ни одной звезды.

– Есть еще кое-что, – рискнул Восставший. – Кое-что, совсем не связанное с моей силой. Теперь, когда я увидел алтарь вблизи, думаю, что смогу воспроизвести ритуал, который едва не уничтожил Саратиэля. Но есть определенные ограничения, – продолжал он, когда я не отреагировала. – Чтобы ритуал такого уровня был успешен, нам понадобится место силы – место, подготовленное для Старой Магии, например алтарь.

– Кузница для изготовления оружия, – промолвила я, вспомнив его предыдущую метафору.

– Да, точно, – сказал он. Голос его прозвучал удивленно – либо потому что я так быстро все поняла, либо потому что не высказалась категорически против этой идеи. – К сожалению, потребуется несколько дней, чтобы подготовить эту клетку. Старая Магия никогда не практиковалась здесь раньше – это необходимо для того, чтобы пространство выдержало энергию могущественного ритуала. Если бы мы попытались, я подозреваю, что результаты оказались бы довольно плачевными.

Во рту пересохло, я подумала о выжженных следах на алтаре святой Агнес и со стыдом порадовалась, что этот разговор был теоретическим. Но мои мысли все равно крутились вокруг идеи использования Старой Магии. Как далеко я зайду, если у меня не останется другого выбора? Я больше не могла осуждать тех, кто обратился к ереси как к последнему средству – не теперь, когда знала, каково это: видеть, как столько жизней висят на волоске, не имея возможности помочь, как безнадежность и чувство вины смыкаются, словно стенки могилы. Если существовала сила, способная спасти их…

Это правда, что святые совершали ужасные преступления. Но не менее верно было и то, что Лораэль не пережил бы Скорбь без реликвий. Сколько невинных было избавлено от ужасной смерти за каждого заключенного духа? Сотни? Тысячи?

Мой взгляд упал на покрытые шрамами руки, горло сжалось. То, что я испытывала в детстве, слушая песнопения сестер, наполненные чистой, парящей, чудесной верой, – я вдруг поняла, с ощутимой дрожью потери, что это чувство ушло навсегда. Я никогда не смогу вернуть его обратно.

– Знаешь, ты можешь делиться такими вещами, – вмешался Восставший. – Не всегда нужно оставлять всех в мучительном напряжении.

– Я не могу принять это.

– Принять что?

Я не была уверена, что смогу выразить свои запутанные, ядовитые мысли словами. Мне казалась кощунством даже попытка оного.

– Что… что может существовать такая вещь, как… не необходимое зло, потому что зло никогда не является необходимым… Оно не может быть таковым… но… приемлемое зло. Обиды и жестокость, которые Госпожа допускает в служении Ее воле. Подобно той козе в Наймсе, – добавила я, смутно осознавая, что никогда не рассказывала Восставшему о козе, и он, вероятно, подумает, что я сошла с ума. – Она не заставила бы кого-то пинать козу.

Восставший замолчал – выдерживая осторожную, понимающую паузу.

– Монашка, – промолвил он, – разве не так Она поступила с тобой?

Я услышала дребезжащий звук и поняла, что меня трясет; это звенели кандалы. В голове блуждали разрозненные мысли: может, стоило помолиться. Но звезд не было, взгляд Госпожи был затуманен. У меня не осталось никаких знаков, кроме сотен голосов, повторяющих мое имя снаружи.

Глава двадцать шесть

Шум продолжался всю ночь. Я мало спала и мерзла, часто вставала, чтобы выглянуть в окно. Несколько раз слышала крики; один раз – звон разбитого стекла, за которым последовали вопли и стук лошадиных копыт по двору.

Вдалеке что-то горело, вздымая вверх шлейф оранжевого дыма.

Я определила, что час близок к рассвету, когда за дверью зазвенели ключи. К моему удивлению, она распахнулась, явив одинокую служительницу в белом одеянии и вуали. Она молча поманила меня.

– Куда ты меня ведешь?

Женщина не ответила. Я почти не видела ее скрытого лица.

– Она не может ответить тебе, – пояснил Восставший. – Это порабощенная. Дух, овладевший ею, действует по приказу Саратиэля. – Он остановился, словно прислушиваясь. – В таком состоянии я не могу сказать наверняка, но полагаю, что это один из оскверненных призраков с площади.

Я последовала за служительницей. Она шла быстро, оставаясь на расстоянии вытянутой руки, но останавливалась, ожидая, когда я намеренно медлила и отставала. В ее движениях сквозили страх и нерешительность.

– Ты понимаешь меня? – спросила я, повинуясь порыву. Но она лишь смотрела, в защитном жесте прижимая руки к груди.

В конце концов, стало ясно, что она вела меня кружными путями к покоям. Мы вошли в зал, который накануне вечером я не осматривала. Возле одинокой двери стоял соборный страж. Он дернулся, когда мы прошли мимо, его поза стала напряженной, а голова склонилась.

– Еще один порабощенный, – заметил Восставший. – И еще один дух, не имеющий опыта овладения людьми. Ношение освященных доспехов должно быть пыткой, но он слишком боится Саратиэля, чтобы ослушаться.

К моему удивлению, мне было так же плохо из-за вновь поднявшихся духов, как и из-за их сосудов. Они напоминали растерянных детей, рожденных не по своей вине в неумолимом мире голода и страха. Если они причиняли кому-то вред, то только по этим причинам – не со зла и даже не по злому умыслу.

Когда мы приблизились к двери, в коридоре послышался разговор.

– Но никто в монастыре не ответит на призыв, – говорила Божественная, и голос ее звучал изможденно и измученно. – Если они что-то и знают, то не желают рассказывать. Разве мы не можем просто изгнать из нее Ратанаэля?

– Изгнание лишь вернет его в реликвию, – терпеливо ответил голос Леандра. – Тем самым мы дадим ему шанс вселиться в новый сосуд. По крайней мере, сейчас мы его сдерживаем…

Пока они беседовали, служительница размышляла перед дверью, несколько раз отступая назад в явном страхе, прежде чем набраться смелости и коснуться ее. Дверь распахнулась, прерывая разговор.

Божественная лежала калачиком в кресле перед окном. На ней не было макияжа, и она выглядела бледной и разбитой; она явно не ложилась сегодня спать. Подле нее стоял Саратиэль, положив руку на ее плечо, его ладонь Божественная прижимала к себе так, словно это была драгоценная реликвия. Я не уверена, было ли это только моим воображением, или спокойное выражение его лица действительно выдавало легкое нетерпение.

Видя, что Божественная так спокойно относится к Саратиэлю, я поняла, что она никогда не благоволила к Леандру. Она держала его рядом, чтобы наблюдать за ним – поручала ему важные обязанности просто для того, чтобы клирик был занят. У него не оставалось другого выбора, и он играл эту роль, будучи вовлеченным в коварный танец с собственным врагом. Весь город был одурачен; я тоже.

Божественная наблюдала за мной. Шелестя шелком, она поднялась, подошла ко мне и усадила рядом с собой на мягкую подушку. Попыталась взять меня за руку, но я отдернула ладонь.

– Артемизия, – серьезно промолвила она. – Тебе не обязательно проходить через боль. Все, что ты должна сделать, это сказать нам, у кого находится реликварий, и тогда это испытание закончится. Тебе будет лучше без Ратанаэля.

– Почему?

Между ее бровей появилась линия; она не ожидала такого вопроса.

– Потому что он злой.

– А Саратиэль нет?

Божественная осторожно покачала головой.

– Его послала мне Госпожа. Быть может, ты слышала… – Она замешкалась, краска прилила к ее щекам. Я подумала, не поэтому ли она делает макияж. – Это правда, что я не была первым выбором Собрания в качестве Божественной. Когда я прибыла в Бонсант, то была так одинока. Но после бесчисленных ночей молитв о наставлениях, избавлении от сомнений в моей способности стать лидером, богиня ниспослала мне Саратиэля. Поверь, он провел столетия, раскаиваясь в своих деяниях. Века, которые он прожил, слушая молитвы и будучи окружен благостью Госпожи, привели его к раскаянию. Можешь ли ты сказать то же самое о своем духе?

Чем дольше она говорила, тем глубже проваливался мой желудок. Я тоже верила, что Восставшего послала мне Госпожа. Но было одно ключевое отличие.

– Нет, – сказала я, – потому что мой Восставший мне не лжет.

Ее черты омрачились разочарованием. Она очень хотела, чтобы я ей поверила.

– Но как давно ты его знаешь? Саратиэль был спутником моего сердца на протяжении многих лет. Конечно, все еще бывают моменты, когда я не уверена… но Госпожа послала мне знак, – быстро добавила она. – Ты не поймешь. Тебя там не было.

– В соборе?

– Ты слышала об этом, – сказала она, задохнувшись.

– Балкон для нищих. Я была там.

Ее глаза расширились. Мы смотрели друг на друга, оказавшись в тупике, и мир рухнул в пропасть, когда я поняла, что смотреть в ее лицо было все равно, что в зеркало. Мы обе считали, что другая заблуждается, доверяя Восставшему, и обе думали, что Госпожа хотела, дабы мы заключили союз со своим собственным. Одна из нас была права, другая – ошибалась. Искаженное отражение в зеркале.

Меня охватило чувство нереальности происходящего. Могла ли я действительно утверждать, что знаю больше, чем Божественная? Что, если знак в соборе был адресован не мне? Кто я такая, чтобы верить, будто лишь одна знаю волю Госпожи? Я основывала свои убеждения на пути полета ворона. На предсмертных словах полубезумной монахини.

Возможно, мы обе ошибались, обе одинаково заблуждались, и доверять Восставшему нельзя никогда.

Божественная покачала головой.

– Знак… – произнесла она со спокойной верой. – Нет, он был для меня, я уверена в этом. – И иллюзия треснула, точно стекло.

Я ответила сквозь зубы.

– Ты уже должна знать, что Саратиэль управляет духами. Это он приказал тебе не опускать разводной мост, не так ли?

На ее лице появилась грустная улыбка.

– Нет. Тебя ввели в заблуждение. Эти духи… Из-за них я и должна стать истинным сосудом Саратиэля. В противном случае их невозможно остановить. Саратиэль помогал мне защищать жителей Бонсанта; он не будет лишать их жизни.

– А как насчет ризничего?

Улыбка Божественной стала озадаченной. Она повернулась, чтобы взглянуть на Саратиэля, неотрывно наблюдавшего за нами.

– Саратиэль, почему ты остаешься в теле Леандра? Когда мы будем вместе, как ты обещал?

– Габриель… – тихо произнес он.

Она встала и подошла к нему у окна, прижавшись к щеке Леандра.

– Возможно, тебе стоит отдохнуть. Это должно быть утомительно – обитать в теле после столь долгого отсутствия оного.

Саратиэль повернул лицо Леандра к ее руке, закрыв глаза, словно бы ища минутной передышки от мира. Божественная наблюдала за этим с нежностью, граничащей с болью. Я видела, что она была честна в своей истории с Восставшим; в их близости чувствовалась какая-то интимность, которая говорила о бесчисленных часах в обществе друг друга, о признаниях, произнесенных шепотом в тени часовни. Я представила себе ее: фигуру в белом одеянии, склонившуюся над алтарем в ночной молитве. Какой благочестивой она должна была казаться и какой одинокой!

Внезапно ее бред обрел смысл. Быть Божественной – не так уж далеко от того, чтобы быть святой. Саратиэль был, пожалуй, единственным существом в Бонсанте, знавшим ее не как Божественную, неприкасаемую в своей святости, а как Габриель. Неудивительно, что она поверила ему. У нее больше никого не было.

Через мгновение Саратиэль отстранился и посмотрел на меня, казалось, ничуть не обеспокоенный тем, что я стала свидетелем этой минутной слабости.

– Если ты скажешь нам, где находится реликварий, то избежишь многих неприятностей. Мы освободим тебя невредимой и навсегда избавим от Ратанаэля.

Я ощутила спазм страдания, исходящий от Восставшего.

– Чего ты хочешь? – спросила я. Мне искренне хотелось знать. – Не сейчас, а после того как уничтожишь реликвию святой Евгении. – Вспомнив, что Леандр сказал мне в дормезе, добавила: – Ты вообще знаешь, чего хочешь?

В его глазах вспыхнул огонек. Я затаила дыхание. В тот же миг мне показалось, что я вижу, как Леандр смотрит на меня словно из окна огромной, разрушающейся башни, коей являлся Саратиэль. А потом он снова исчез, унесенный тенью.

– Я хочу быть свободным, – без запинки ответил он, обратив на себя вопросительный взгляд Божественной.

Неужели то, что я заметила, мне привиделось? Мое сердце колотилось с такой силой, что пульс чувствовался в каждой точке, где что-то прикасалось к коже – одежда, подушки, прислоненные к боку. Если что-то и произошло, Саратиэль, казалось, не знал об этом.

– Ты уже свободен, – произнесла я. – Что ты планируешь делать дальше? Убить всех людей в Лораэле? Тогда ты останешься один. Ты сделаешь весь мир своим реликварием.

– Осторожнее, монашка, – предупредил Восставший.

– Саратиэль? – спросила Божественная.

Вместо ответа Саратиэль осторожно притянул ее в объятия. Он прижался губами Леандра к ее кудрям. И тут комнату расколол резкий треск.

Сначала я решила, что-то упало с полки и разбилось. Затем увидела, как Божественная обмякла в руках Леандра, под каким неестественным углом склонилась ее голова.

– Я сожалею, что алтарь был разрушен, – промолвил Саратиэль, глядя через плечо в пустоту. – Это был бы достойный способ избавиться от Ратанаэля. Ратанаэль, гадкий Ратанаэль, с его мерзкой маленькой одержимостью Старой Магией. Но, признаюсь, меня почти успокаивает то, что некоторые вещи не изменились. Сейчас мир очень сильно отличается от того, что было раньше.

Каждый мой нерв пронзительно вопил в призыве действовать, бороться и бежать, когда Саратиэль пересек комнату, а шорох туфель Божественной, волочащихся по ковру, стал единственным звуком в безмолвных покоях. Он устроился на стуле напротив меня, уложив Божественную так, что ее голова оказалась прижатой к груди Леандра, почти так же, как она держала его в часовне. Ее открытые глаза остекленело смотрели в потолок. Я вспомнила, как сравнивала ее с куклой, и мне поплохело.

– Она начинала сомневаться в тебе, – догадалась я.

– И впрямь. Вероятно, мне следовало бы стараться быть более похожим на Ратанаэля. Но не уверен, что смог бы это выдержать. Я весьма сильно ненавижу людей, видишь ли. – Как бы бессознательно он положил руку на кудри Божественной и начал поглаживать их. – Все эти ночи она молилась в темноте, надеясь, что кто-нибудь ее выслушает. Как одинока она была, как неуверена. Как отчаянно пыталась утвердиться в своей роли Божественной. Ей требовалось так много поддержки, что это казалось тошнотворным. И даже тогда мне потребовались годы, чтобы убедить ее доверять мне. Сколько времени потребовалось Ратанаэлю? Дни?

Я сглотнула.

– Я не доверяла ему.

– Ну, давай же, – подстегнул он.

– Я контролировала его.

Восставший вздрогнул. Рука Леандра замерла.

– Именно в это ты и веришь? – спросил Саратиэль, как показалось, с искренним любопытством.

Я снова задалась вопросом, как много из этого испытывает Леандр: видит ли он, слышит и чувствует ли все это – тепло и тяжесть тела Божественной, мягкость ее волос, и кричит ли он где-то внутри.

– Мы пришли к соглашению, – уступила я, слыша, как жалко это прозвучало, даже когда слова слетели с моих губ.

– Соглашению, – повторил Саратиэль слегка изумленным тоном. – Будь уверена: как только ты начинаешь торговаться с Восставшим, ты уже проиграла. Единственная причина, по которой ты не являешься рабом Ратанаэля в этот самый момент, заключается в том, что он решил не делать тебя им. Он мог овладеть тобой тысячу раз – каждый миг, когда ты спала, была ранена, отвлекалась. Честно говоря, я удивлен, что он не овладел тобой случайно.

Я вдруг вспомнила, как Восставший исчез после битвы при Бонсанте. Он почти захватил мое тело, а затем остановился. Отступил. В конце концов, дух не оставил меня – по крайней мере, не так, как я думала.

– Глупый Ратанаэль, – заметил Саратиэль, наблюдая за мной глазами Леандра. – Он всегда заботился о своих человеческих сосудах.

Кровь стучала у меня в ушах.

– Так же, как ты позаботился о Габриель? – спросила я.

Казалось, что из помещения высосали весь воздух. Саратиэль застыл на месте. Мой Восставший тоже. Вопрос был рискованным, но для меня становилось все более очевидным, что его решение убить Божественную оказалось нелогичным. Она стала бы идеальным сосудом, гораздо лучшим, чем Леандр, во всех отношениях, но он предпочел остаться в его теле. И то, как он держал ее; я не думала, что он осознает, как это выглядело.

– Поэтому ты убил ее? – упорствовала я.

– Монашка, – предупредил Восставший, но теперь, когда начала, я уже не могла остановиться.

Кусочки мозаики становились на свои места. Я вспомнила то, о чем бредил Восставший в туннелях под городом, – то, что он говорил о святой Евгении.

– Если бы ты держал ее рядом, она могла бы предать тебя.

– Перестань раздражать его, дурочка. Он только что убил другого человека у тебя на глазах. – Теперь в голосе Восставшего звучала настоящая паника.

– Лучше убить ее, чем мучиться от ее предательства, – неумолимо продолжала я. – В этом есть смысл. Но что, если бы она тебя не предала? Что, если бы она решила остаться твоим другом?

Саратиэль по-прежнему не отвечал. Он сидел словно окаменевший, его мысли медленно скользили в немигающих глазах Леандра. Затем он сделал кое-что странное. Он издал слабый вздох, словно охваченный внезапной болью, и уткнулся головой Леандра в его же руки. После долгой паузы он зашевелился, вырвал один из волос Леандра и поднес к глазам. В свете свечей прядь сияла белизной.

– Священник, – удивленно произнес Восставший. – Он сопротивляется. Сомневаюсь, что у него хватит сил восстановить контроль, но он пытается.

Это могло стать моим шансом. Остальная часть комнаты исчезла, мое внимание сосредоточилось на Саратиэле – Саратиэле и Леандре.

– А может, ты не боялся, что Божественная тебя предаст, – продолжила я. – Может быть, все наоборот. Возможно, ты не хотел, чтобы она увидела, как ты предаешь ее.

Я понятия не имела, попала ли в цель. Саратиэль, казалось, едва слушал. Он зарылся пальцами Леандра в волосы и вырвал вторую белую прядь. Третью. Он шипел и прижимал пальцы Леандра к коже головы. Сжимал их, словно для того, чтобы вернуть ясность через боль.

Я сглотнула. Это срабатывало; мне нужно было продолжать говорить.

– Или, возможно, ты просто не мог признаться себе, что тебе может быть небезразличен человек. Это так? Ты убил ее, чтобы удостовериться, что больше никогда не появится шанса узнать об этом.

Это задело за живое. Он застыл и посмотрел на меня сквозь клетку пальцев Леандра. В глубине его опустошенных зеленых глаз я разглядела что-то знакомое. Мольбу.

– Но ты ведь узнал, не так ли? – Я слышала слова так, словно их произносил кто-то другой, пустые и холодные. – Слишком поздно.

Саратиэль – или Леандр, я не могла сказать наверняка – сделал один рваный, затрудненный вдох, затем другой. Лицо Леандра исказилось. Из его груди вырвался всхлип.

Я не смела дышать.

– Леандр?

Его лицо поднялось: бледное, лишенное эмоций, залитое слезами.

– Нет.

У меня не оставалось времени среагировать. На пол между нами с тяжелым стуком упало тело Божественной. Не обращая на это внимания, Саратиэль рванулся вперед, чтобы схватить меня, в плоть моих рук впились ногти Леандра. Он склонил голову ко мне, развернув лицо к моему уху.

– Мне не нужно, чтобы заговорила ты, – произнес он, и дыхание Леандра обожгло мою шею. – Ратанаэль сделает это за тебя. Правда, Ратанаэль? Я помещу твой сосуд в маленькую темную комнату и посмотрю, сколько времени тебе понадобится, чтобы сойти с ума и прокричать правду. Или, возможно, попробую что-нибудь другое. Отрежу все пальцы твоего сосуда, один за другим. Затем нос. Вырежу глаза. Может, это не заставит ее заговорить. А тебя?

В дверь постучали. Саратиэль остановился, задыхаясь.

– Что? – спросил он, все еще склонившись надо мной.

– Поиски… – заикаясь, произнес кто-то с другой стороны двери. – Мы нашли человека, желающего говорить с Божественной.

Саратиэль не предпринял никаких видимых усилий, чтобы успокоиться. Он просто стал спокоен, словно закрыл пару ставней перед лицом Леандра. Жутко похожий на него, вставая, он разгладил свою черную рясу. Пересекая комнату, аккуратно перешагнул через распростертое тело Божественной.

– Божественную не следует беспокоить, – произнес он. – Она отдыхает. Я встречусь с ними в зале.

Когда он выскользнул за дверь, я подкралась и приложила ухо к дереву. И услышала за дверью знакомый плаксивый, дрожащий голос. Маргарита.

– Я знаю, где он, – рыдала она. – Я могу отвести вас к реликварию.

Глава двадцать семь

Я не знала, куда мы направляемся. Пока шли по собору, Маргарита не смотрела на меня, ее залитое слезами лицо было опущено. Время от времени я слышала сопение и спрашивала себя, не обидел ли ее кто-нибудь.

Маргариту увели на допрос, а меня возвратили в башню, чтобы еще несколько часов я провела в ожидании… Наблюдая, как красное пятно рассвета исчезает над горизонтом за решеткой окна, представляя, как ее пытают, и рисуя в голове картины, как силы Божественной направляются к реликварию святой Евгении и уничтожают его сотнями различных способов.

– Прости, – жалобно повторяла она, когда ее уводили прочь, – мне жаль.

Теперь я ощущала себя так, словно шла на казнь. Оковы отягощали мои запястья подобно жерновам. Вокруг меня маршировали солдаты городской стражи, окруженные ротой тяжеловооруженной стражи собора, их совместные шаги гулко отражались от стен.

– Саратиэль проделал большую работу, – заметил Восставший. – Все эти рыцари – порабощенные.

Я бросила косой взгляд на соборную стражу. Они двигались немного скованно в своих доспехах, но в шлемах с опущенными забралами не было заметно никаких признаков того, что они одержимы. То же самое можно было сказать и о солдатах, безучастно марширующих по бокам.

Я уверена, они считали, что действуют по приказу Божественной. Пока что ее отсутствие не казалось подозрительным. Саратиэль поговорил со слугами и оставил одержимую служительницу, чтобы создать впечатление, будто в покоях Божественной кто-то присутствует, охраняя ее сон. Вероятно, до полудня никто не забеспокоится и не настоит на том, чтобы проведать ее.

Мрачные каменные коридоры собора плавно уступили утреннему свету, который полосовал пол, проникая через окна, и наполнял воздух мягким розовым сиянием. Один раз Саратиэль задержался у окна, чтобы опустить тонкую руку Леандра на мраморную скамью. Купаясь в свечении рассвета, его бледное, тонко очерченное лицо контрастировало со строгостью черных одеяний; он напоминал картину, вынесенную за пределы времени. Я задумалась, не было ли это тем самым местом, где часто проводила время в молитвах Божественная. Когда Саратиэль наконец отвернулся, я не могла сказать наверняка, но мне показалось, что волосы Леандра засияли белизной.

Мы прошли через церковные своды и попали во внутренний дворик. Солнце еще не достигло его, заслоненное окружающей громадой собора. Здесь царила сырая, затхлая прохлада, словно в этом древнем камне хранились сотни тоскливых осенних и горьких зимних дней. Над головой парили вороны, темными пятнами усеивавшие контрфорсы и гротескную лепнину. Они беспокойно зашевелились, но не подняли тревогу.

– Интересно, – заметил Восставший. – Похоже, они не могут ощутить духов через освященные доспехи рыцарей. Я сомневаюсь, что Саратиэль спланировал это – он никогда не был умнейшим из нас, Восставших. Однажды, когда мы были намного моложе, мы с Малтасом почти убедили его попробовать овладеть телом утки.

Я не могла понять, была это нервная болтовня или тщетная попытка подбодрить меня. Большая часть пути прошла в попытках вспомнить, каково это – находиться в одиночестве внутри своей головы. Еще недавно тишина явилась бы благословенным облегчением. Теперь эта мысль казалась мрачной до невозможности. Возможно, милостью Госпожи, мы с Восставшим снова отыщем друг друга в загробной жизни.

Когда мы пересекали лужайку, в полумраке я заметила, что один из сопровождавших нас солдат показался мне знакомым. Он решительно смотрел вперед, выпятив челюсть. Я подумала, что он мог быть одним из стражников с площади. Не тот, кто выронил меч, а из других.

«Талбот», – смутно припомнила я, подставив имя к его лицу – не то чтобы это имело значение. Капитан Энгерранд находился в тюрьме. Это уже не его люди. Городскую стражу возглавлял человек по имени Халберт, который, по словам Чарльза, предан Кругу.

Талбот бросил взгляд в мою сторону и случайно встретился с моими глазами. И быстро отвел взгляд. Затем судорожно сглотнул.

Мне пришло в голову, почти случайно, что такое существо, как Саратиэль, обладающее силой убить любого, кого захочет, без усилий, уничтожить население целого города по своей прихоти, никогда бы не опустилось до того, чтобы задаться вопросом, способны ли люди перехитрить его. Уж точно не человек вроде Маргариты.

Талбот отделился от отряда, чтобы постучать в одну из дверей, выходивших во дворик. С другой стороны раздался ответный звук, и в замке скрежетнул ключ. Я взглянула на Маргариту чуть внимательнее. Она все еще держала голову опущенной, всхлипывала, а ее лицо по большей части оставалось скрыто за прядями волос, растрепанных и выбившихся из фестивальных кос. Ее губа распухла – последствие удара.

До меня снова донесся ее голос. То, что она сказала в лазарете. «Все думают, что я просто глупая, несмышленая девчонка без единой полезной мысли в голове».

Я проследила, как Талбот открыл дверь, явив с другой стороны рыцаря, охранявшего ее. И увидела, как тот медленно опрокидывается, теряя сознание и падая на землю, глухо громыхая доспехами.

Переступив через него, во двор вышла матушка Долорес.

Наш отряд остановился. Саратиэль рядом со мной замер, чтобы рассмотреть ее: простые серые одежды, обтягивающие ее огромный бюст, глазки-буравчики над обветренными румяными щеками.

– Что это? – Его черты исказились отвращением. – Монашка?

– О, сейчас ты это узнаешь, – радостно промолвил Восставший.

Рыцари выпрямились, взявшись за рукояти своих мечей. Солдаты повернулись к ним, прежде, чем они успели выхватить оружие, и обнажили свои собственные мечи, сверкнув стальными дугами, отливающими синевой в тени. Двор наполнил звон клинков.

Матушка Долорес шествовала прямо сквозь битву, ее одеяния развевались позади подобно корабельным парусам, раздуваемым ветром. Мечи мелькали совсем рядом, едва не задевая ее; она не обращала на них внимания. Было невозможно расслышать сквозь шум, что она говорит, но голос ее, эхом отражаясь от стен двора, звучал величественно.

– Госпожа Смерти, взываю к милости Твоей, ибо врагов моих много.

От удара рыцаря пал один солдат. Я дернулась вперед, но на моей руке сомкнулась безжалостная хватка. Саратиэль прижал меня к груди Леандра, обхватив горло пальцами и готовый свернуть мне шею так же легко, как он сделал это с Божественной.

Матушка Долорес не дрогнула.

– Да падет на них взор Твой, да поразит их невидимая длань Твоя. – Ее голос превратился в раскаты грома, звон большого колокола. – Пусть они трепещут пред тенью Твоей. Да наполни разум их отчаянием.

Когда ее молитва обрушилась на меня, чувства обострились до кристальной ясности: тепло груди Леандра, прижимающейся к моей спине, его неровное дыхание, шевелящее мои волосы. Слабые запахи мыла и ладана, въевшиеся в его кожу. Дрожь его руки.

Саратиэль мог оказаться могущественнее, чем можно было себе представить, но он уже много веков не вселялся в человеческое тело. Я рассчитывала, что существовали некие детали, о которых он позабыл. Послав мысленное извинение Леандру, я собралась с силами и ударила локтем в то место, где была рана в его боку. С изумленным вздохом Саратиэль выпустил меня.

Эта заминка и требовалась матушке Долорес. Она осенила себя знамением, и на мгновение, казалось, обратилась в матушку Кэтрин, хоть они и совершенно не были похожи друг на друга. И все же я увидела престарелую настоятельницу в проеме открытой двери сарая и моих родителей, несмело жавшихся позади нее.

– Милостью Твоей, – взывала она, – низвергни врагов моих во тьму.

С крыш домов раздались крики воронов. Восставший внутри меня задрожал и затрепыхался подобно свече на зимнем ветру. На мгновение меня охватил бездумный, первобытный страх маленького существа, скорчившегося в траве, парализованного пролетающей над головой тенью ястреба. Но молитва была направлена не на нас. Саратиэль испустил резкий, мучительный крик голосом Леандра и упал на землю.

Среди лязга мечей матушка Долорес повернулась ко мне. Мое нутро пронзил страх.

– Идем, дитя, – сказала она. Глаза ее были темны словно ночь.

Я колебалась, глядя на Леандра, побелевшего, корчившегося на камнях у моих ног.

– Даже если бы у нас было время, изгнание Саратиэля из его тела нам бы не помогло, – отрывисто бросила матушка Долорес. – Я не могу уничтожить Восставшего – лишь задержать его. И не очень надолго.

Я вспомнила истинную форму Саратиэля, парящего надо мной в часовне, настолько огромную, что она заполнила весь неф. Рука Маргариты нашла мою. Я позволила ей утащить себя прочь. По мере нашего продвижения солдаты отступали и выстраивались вокруг нас плотным строем. Рыцари, похоже, заключив взаимное перемирие, в свою очередь, сомкнулись вокруг Леандра, защищая его. Свет уже почти достиг внутреннего дворика, отражался от крыш и освещал самые верхние окна. С запозданием до Саратиэля дошло, что матушка Долорес назвала его имя.

Должно быть, что-то отразилось на моем лице.

– Я обратилась к ней за помощью, после того как ты покинула дом Элейн и исчезла, – торопливо выдохнула Маргарита, едва слышно сквозь стук сапог. – А что еще оставалось делать? Я поведала ей то, что ты рассказала мне о странице, которую взял из сокровищницы клирик Леандр. Она просмотрела кучу свитков и сообразила, что он искал прах святой Агнес. – Мы проследовали вглубь противоположного крыла собора. – А потом, когда ты появилась в соборе и тебя арестовали, она сказала, что ощущала двух Восставших на протяжении всего пути от монастыря, несмотря на то что все остальные не могли этого распознать. Это было ужасно – моя тень так перепугалась. – Ее голубые глаза искали мои. – Это действительно так? Он одержим Восставшим?

Я рискнула оглянуться через плечо. Саратиэль катался между рыцарями и прижимал лоб Леандра к камням, вцепившись в голову пальцами и изгибаясь всем телом, словно в конвульсиях. Я сглотнула. Кивнула.

Затем мы оказались за дверью, в ослепительном свете, гуле голосов и в головокружительном рое движения, заполняющем соборную площадь. Поток людей хлынул мимо, чтобы захлопнуть за нами дверь, бросаясь на нее и заграждая своими телами.

– Артемизия! Маргарита!

В поле зрения появился Чарльз. На его потном ухмыляющемся лице было диковатое выражение, а его взъерошенные волосы оказались припорошены пеплом.

– Мы с Жаном освободили капитана! – прокричал он. – Халберт едва не обмочился, когда стража взбунтовалась. Смотрите!

Я проследила за его указующим перстом до ступеней собора, на которые группа людей заталкивала повозку. Жан, казалось, делал большую часть работы, мышцы его огромных рук вздувались от напряжения. Он поднял один край повозки и поднатужился; раздались одобрительные возгласы, и та с грохотом опрокинулась перед входными дверями собора.

К другим дверям подтаскивали тележки, сваливая их в кучи. К ним присоединялись мебель, бочки и обломки разобранных прилавков. Громкие удары и стук дерева свидетельствовали о том, что подобные меры предпринимались у каждого из входов и выходов собора. Помогали не только мирные жители, но и солдаты. В отдалении хриплый голос капитана Энгерранда выкрикивал приказы.

Люди стали замечать меня. Образовалось свободное пространство, наступила тишина. Меня встречали мрачные, вымазанные пеплом лица. Некоторые в синяках и крови после стычек, произошедших за ночь, их глаза смотрели непокорно. Другие сжимали в руках талисманы из лавок, я узнавала их – осколки священной стрелы, обрывки ткани.

Кое-кто поначалу с интересом разглядывал Маргариту, вероятно, гораздо больше похожую на Артемизию, которую они ожидали увидеть. Затем их взгляды стали останавливаться на моих руках без перчаток. Начал распространяться шепот. Я не слышала слов, но могла представить их содержание. «Посмотрите на ее руки. Взгляните на эти шрамы».

К моему облегчению, внимание отвлекла приближающаяся фигура, бегом пробиравшаяся к нам сквозь толпу. Это оказался капитан Энгерранд, хотя на какой-то непостижимый миг я его не узнала. Я испытала странный шок, увидев его в обычной одежде, а не в доспехах. Он оказался человеком среднего телосложения, ростом примерно с Чарльза и ненамного шире его в плечах. Запястья капитана, где он был связан веревкой, покрывали ссадины. Меч на поясе оставался единственным знаком власти, но толпа расступалась перед ним без колебаний.

– Баррикады продержатся какое-то время, – произнес он. Его усталый проницательный взгляд метнулся ко мне, а затем остановился на матушке Долорес. – Сколько времени у нас есть?

Ее лицо омрачилось.

– Не так много, как хотелось бы. Недостаточно, чтобы эвакуировать город.

Рука Маргариты крепче сжала мою ладонь. Мы обе знали, что она имела в виду. Перевернутые повозки задержат соборную стражу. Но Саратиэль не в стражниках.

Я попыталась представить, сколько времени потребуется всем, кто находится на соборной площади, чтобы достичь Призрачного Рубежа и задействовать его механизмы, опуская мост. Затем – пересечь реку по узкому пролету. Догадалась, что это означало: в лучшем случае у нас лишь час. Даже если бы мы располагали целым днем на эвакуацию города, в нем все равно остались бы люди – пожилые, калеки, семьи, в панике укрывшиеся в подвалах.

– Бегство в любом случае не принесет большой пользы в долгосрочной перспективе, – услужливо подсказал Восставший. – Пересечь Севр для Восставшего непросто, но возможно. Саратиэль полностью восстановит свою силу, прежде чем эти люди успеют далеко уйти.

Я ощутила тревожное покалывание на коже и заметила, что матушка Долорес смотрит на меня, словно услышала слова Восставшего.

«Возможно, так оно и есть», – подумала я с холодком.

– Я укреплю нашу оборону молитвой, – резко сказала она, оставив меня в неведении. – Капитан Энгерранд, остальное поручаю вам. Не вздумайте принимать глупых решений, – добавила она, вымучивая слабую улыбку на его усталом лице. – Да хранит тебя Госпожа, дитя.

Последняя реплика была адресована мне. Мне пришло в голову, что, возможно, следовало что-то сказать, по крайней мере поблагодарить ее, но матушка Долорес уже отвернулась, запросто опустившись на колени на мостовой. Затем склонила голову. Восставший содрогнулся. В одном из затененных окон собора замерло пляшущее пламя канделябра.

Позади меня ожидали сотни встревоженных горожан. Оказавшись в центре их внимания, я ощутила, как меня охватывает знакомый паралич. Я не знала, что делать и что говорить. Эти люди спасли Артемизию Наймскую, рассчитывая, что теперь она в свою очередь спасет их. Но оковы делали меня бессильной.

Энгерранд взглянул на них, затем замер и присмотрелся внимательнее, его бровь изогнулась. Он поманил меня в сторону, в частично уцелевшую лавку. Маргарита отпустила мою руку, но пошла следом, увлекая за собой Чарльза. По телу разлилось согревающее чувство благодарности, когда они заняли места позади меня, готовые преградить путь любому, кто попытается приблизиться.

– Ничего не могу сделать в этих оковах, – объяснила я Энгерранду, когда мы оказались в тени хлопающего навеса.

– Знаю. Матушка Долорес рассказала нам. – Я предположила, что в соборе оказалось достаточно свидетелей, чтобы весть о случившемся дошла до монастыря. – У нас здесь есть кузнец, который позаботится о том, чтобы снять их, но Артемизия, прежде чем мы продолжим… – По какой-то причине капитан выглядел грустным. – Ты не обязана помогать. Мне нужно, чтобы ты это поняла. Если в какой-то момент почувствуешь, что тебе нужно остановиться, я хочу, чтобы ты сказала мне об этом. Никто не будет на тебя в обиде, если ты не сможешь помочь.

Эти слова, высказанные добрым голосом, прозвучав, сотворили со мной нечто ужасное, чего я не понимала. Горло сдавило, словно кулаком, а сердце заболело, как если бы его проткнули. Я кивнула, избегая его взгляда.

Энгерранд протянул руку, словно желая коснуться моего плеча. Я вздрогнула, и он опустил ладонь. Капитан еще раз посмотрел на меня с той же глубокой печалью, затем откинул полог, чтобы впустить внутрь третьего человека.

– Это мастер Оливар из гильдии кузнецов. Позволишь ему взглянуть на эти оковы?

Мастер Оливар оказался невысоким, жилистым человеком с коричневой, морщинистой, словно грецкий орех, кожей и умными темными глазами. К моему облегчению, он лишь отвесил небрежный поклон, а затем продолжил почти полностью игнорировать меня, увлеченно осматривая кандалы.

– Никогда не видел подобных им, – изумился мастер, его пальцы ловко перебирали петли. – Исключительное мастерство, исключительное. Железо можно подпилить, да, но это займет много времени, больше, чем, вы говорите, у нас есть. Чтобы сломать их… – Он потряс головой. – Ни у одного человека нет такой силы. Можно было бы сначала нагреть металл, но, конечно, нам не удастся это сделать, не травмировав юную Артемизию.

Он не задерживал внимания на моих руках без перчаток, но глаза смотрели понимающе. Для кузнеца, чьи руки были исполосованы старыми ожогами, мои шрамы наверняка казались бы чем-то странным. Он пристально и вопросительно посмотрел на меня.

– Чтобы открыть их, нам понадобится ключ.

Если его носили Божественная или Саратиэль, то я не заметила. Последний, подозревала я, никогда не собирался отпускать меня. Насколько я знала, он мог выбросить ключ в Севр.

– Я не знаю, где он.

В последовавшем за моим признанием молчании, которое я постаралась не счесть за отчаяние, в хрупкое уединение лавки вторгся обеспокоенный ропот, наполнявший площадь. Вместе со звуком ко мне вернулось ощущение толпы. Я сомневалась, что многим из них известна вся правда, но они уже явно что-то подозревали. Слухи, должно быть, распространялись подобно лесному пожару.

Сердце ёкнуло, когда я выглянула на улицу и впервые заметила, что среди протестующих есть дети. Даже младенцы, которых прижимали к груди. Их семьи, вероятно, сочли, что здесь безопаснее, чем дома, даже несмотря на беспорядки. Страх проник во все уголки Ройшала, включая улицы Бонсанта. Нигде не было безопасно. Теперь не собор давал последнее обещание защиты – это была я. Они собрались здесь, чтобы оказаться поближе ко мне.

Я задумалась, что чувствовала святая Евгения, столкнувшись с Восставшим на том холме, изображенном на гобелене скриптория, – была ли она напугана, или вера обратила ее сердце в железо? А что, если не было никогда освещенного солнцем холма, скачущего коня и славной битвы? Быть может, эти детали просто выдумали, как произошло с моей святой стрелой. Возможно, решения, движимые отчаянием и сомнениями, определившие ход истории, принимались не в сценах, достойных сказок и гобеленов, а в обычных местах, подобных этим.

«Энгерранд был прав», – с болью подумала я. Никто бы на меня не обиделся, если бы я не помогла, потому что все они уже давно могли быть мертвы. Жители Ройшала нуждались во мне так же сильно, как и я в них. Даже с кандалами у меня оставался один способ спасти их.

Я оглянулась на капитана Энгерранда и мастера Оливара.

– Мне нужно помолиться, – сообщила я.

Глава двадцать восемь

Я осталась в лавке одна. Опустилась на колени на пол, откуда открылся вид на пустые банки из-под свиной крови, выстроившиеся вдоль потайной полки. Я задумалась, не чувствует ли Госпожа иронии.

Или, возможно, послание предназначалось не мне – быть может, снаружи стоял хозяин лавки, переступая с ноги на ногу в поношенных башмаках.

Если он и был там, то я никак не могла этого знать. Лишь несколько тихих голосов выдавали переполненную площадь снаружи, их бормотание было едва ли громче, чем хлопающий на ветру полог лавки. Должно быть, весть о том, что Артемизия Наймская молится, уже распространилась. Я ощутила укол вины за эту ложь. Осознание того, как мало у нас времени и как велик шанс потратить его впустую, отдавалось болью в висках. До сих пор мои разговоры с Восставшим не приносили результатов.

– Значит, нет никаких мест, которые возможно использовать для ритуала? – спросила я, чувствуя, что мы ходим по кругу.

– Нет, я имею в виду, что, если они есть, мы вряд ли найдем их вовремя. Нам пришлось бы обыскать весь город. Это заняло бы несколько дней. Лучшим вариантом будут катакомбы, но я бы не хотел рисковать, открывая решетки – с таким же успехом мы могли бы позвонить в колокол для Саратиэля…

Он продолжал говорить, но я слушала лишь вполуха, мои мысли метались. Восставший уже объяснил, почему мы не можем создать собственное ритуальное место – так же, как и в случае с оковами, у нас не было времени. Прикусив щеку, я уставилась на булыжники под коленями.

«Весь город». Что-то в этой фразе засело у меня в голове.

Весь город…

Вот оно. Булыжники подо мной, камни, из которых сложены стены города – они были древними. Настолько древними, что притягивали тени, как руины за пределами моей старой деревни.

– Что насчет Бонсанта? – спросила я; идея расцвела в моем сознании, словно причудливый цветок.

– Бонсанта? Кухня, в лучшем случае, средняя. Архитектура – посредственная. Уж не говоря о явном переизбытке монашек…

Я перебила, нахмурившись.

– Когда мы только прибыли сюда, ты сказал, что Бонсант был построен из руин другого города, который существовал в эпоху королей. – Я ощутила его изумленное молчание. – В нем должны были практиковать Старую Магию. Он сложен из тех же самых камней. Вот почему ты думаешь, что лучше всего нам будет в катакомбах, верно? Там внизу находится старый город. Но он никуда не делся. Он все еще здесь.

– Использовать весь город в качестве единого ритуального места? Это… это абсолютно…

Я чувствовала, что он хотел сказать нечто вроде «смешно» или «безумно», но не мог. В моем предложении присутствовало рациональное зерно.

– Но сработает ли это? – упорствовала я.

– Никто из тех, кто действительно обладает познаниями в Старой Магии, никогда не предложил бы такую идею, но только потому, что им никогда не приходило в голову пробовать подобное. Ритуал такого масштаба… Последствия его провала были бы катастрофическими.

Тут Восставший замешкался, и мое сердце упало.

– Но нет ничего хуже того, что сделает Саратиэль, когда восстановится, – поспешил заверить он меня слегка приглушенно. – И я бы не ошибся.

– Ты уверен? – спросила я хрипло, с затеплившейся надеждой в голосе.

– О, более чем уверен. Как уже говорил, я не дилетант. Давай посмотрим. Массив ритуала должен охватывать весь город, подобно тому, как если бы он представлял собой очень большой алтарь.

Я кивнула, словно бы соглашаясь.

– А руны необходимо расположить на значительном расстоянии друг от друга, чтобы не оказывать слишком сильного воздействия на одно место. В отсутствие ритуальных материалов они должны быть начертаны твоей кровью; необходима сила стихий, а кровь – одна из самых мощных. Но мы можем сделать руны небольшими, чтобы не использовать слишком много…

Я сжала кулаки. Наверное, ногти впились в ладони; сквозь шрамы я слабо ощущала боль. Огонь, пылавший в моем сердце с тех пор, как Саратиэль сбежал, казалось, вновь начинал разгораться. Я больше не могла оставаться на месте. И, сама того не сознавая, поднялась на ноги.

– Монашка, не вставай, я еще не закончил… – начал говорить Восставший.

Слишком поздно. Я уже была на ногах, отодвигала шторку. И не могла повернуть назад: вся площадь ждала, пока Артемизия Наймская закончит молиться, а теперь, когда я вышла, не поверженная отсутствием ответов, но оживленная целью, на сотнях лиц зажглось ответное пламя надежды.

В этот раз говорить было нетрудно. Я обратилась к собравшейся толпе.

– Мне нужно что-нибудь острое. И еще, могу ли я одолжить чью-нибудь лошадь?

Как оказалось, лошадь мне нужна не сразу. Первую руну можно было нарисовать на соборной площади, поскольку та находилась примерно в центре Бонсанта.

– Я как раз собирался сообщить тебе, пока ты грубо меня не перебила, – сказал Восставший. – Продолжай идти. Нам нужна самая старая брусчатка. Да, вот здесь.

Я остановилась и опустилась на колени в указанном им месте. Шепот сопровождал каждое мое движение. Поначалу, пока я расхаживала по площади, некоторые люди пытались коснуться хотя бы моей одежды, но Чарльз, Маргарита и Жан окружили меня, словно личная охрана. Я чувствовала, как Восставший пытается устремить свои чувства к матушке Долорес, но останавливается, не в силах справиться с оковами.

– Просто продолжай молиться, кошмарная монашка, – пробормотал он. Я сделала вид, что не услышала, и с ужасом ждала, что будет дальше. Для всех, кто наблюдает за действом, это будет выглядеть не как обращение к Старой Магии, а, скорее, как начертание священных символов. Однако, несмотря на данное обстоятельство, под сорочкой выступил пот. Никто из окружающих этого не понял бы, но я-то прекрасно осознавала, что собираюсь совершить святотатство.

Мне пришлось собрать все мужество, чтобы начать чертать символы. А ведь нужно будет сделать еще шесть; эта руна станет первой из семи, разбросанных по всему городу.

– Это будет легко, – заверил Восставший. – Я могу создать образ руны в твоем сознании, и тебе придется лишь скопировать ее форму. Эта, возможно, даже покажется тебе знакомой. Это знак заземления, он очень распространен.

Я колебалась, оглядываясь на собор. Больше не было видно свечей, горящих в окне. Оглядев воронов, сидящих на окрестных крышах, я не заметила белых перьев Беды. У меня никак не получалось найти слова для того, что хотелось спросить. Но мне было и не нужно. Восставший понял.

– Это не обязательно делать тебе, – тихо произнес он.

Я опустила голову, пытаясь проглотить комок в горле. Не в силах ответить, кивнула.

– Просто попробуй расслабиться. Нет, не так. Ты когда-нибудь расслаблялась прежде? – Он вздохнул. – Впрочем, неважно. Помнишь, что ты почувствовала на поле боя, когда передала мне контроль над своей рукой?

Тогда это не было осознанным выбором. Я передала часть себя Восставшему, абсолютно не задумываясь, словно одолжила инструмент или уступила место у станка. Сконцентрировавшись, я постаралась воспроизвести то же неосознанное подчинение.

Когда произошла перестановка, все оказалось не так, как случилось в соборе. Не было заметно ничего странного до тех пор, пока мой рот не открылся и я не заговорила.

– Чарльз, не подашь мне нож? – Вот только вопрос задала не я. Это был Восставший, говорящий моими губами.

По моей просьбе Чарльз обратился к людям в толпе и вернулся с простым разделочным ножом, лезвие которого оказалось толстым, но хорошо заточенным. Он молча передал его мне и с благоговением отступил назад. Люди с нетерпением ждали, что будет дальше. В отчаянии я подумала, не станет ли этот нож в конце концов называться священным кинжалом, а его копии – продаваться на улицах.

Чарльз побледнел, когда Восставший отдернул рукав и занес кинжал над моей рукой. Маргарита, менее удивленная, взяла Жана за руку и решительно развернула его от меня. Я была рада, что Энгерранд ушел искать лошадь. У меня появилось странное чувство, что, будь он здесь, то мог попытаться остановить процесс.

Нож завис над моей рукой. Я ждала пореза. Потом подождала еще немного. Ничего не происходило. Мое тело словно обратилось в камень, а кинжал застыл в воздухе. Свет дрожал на лезвии; рука дрожала.

– Не могу это сделать, – наконец пробормотал Восставший.

Я с удивлением поняла, что он имел в виду не Старую Магию. Дух подразумевал, что не может порезать меня, даже если нужно лишь немного моей крови и ранка получится незначительной. Грудь сжалась от неожиданного сочувствия. Смутившись, Восставший быстро передал контроль обратно.

Кто-то в толпе прошептал: «Она собирается…» за мгновение до того, как острие ножа встретилось с моей кожей.

Последовала краткая вспышка боли. А затем медленная струйка крови прочертила след по изгибу руки, и одна блестящая капелька упала на булыжники. Я не стала резать глубоко, зная, что для каждой руны мне придется наносить новую рану. Через секунду контроль перешел к Восставшему, который тут же отбросил нож в сторону. Он обмакнул пальцы в кровь и начал рисовать.

Руна обрела форму в сверкающих красных пятнах. Восставший оказался прав – символ был мне знаком. Он был высечен на одном из угловых камней часовни в Наймсе и украшал не одно старое надгробие на кладбище. Послушниц учили, что он означает что-то вроде «мир» или «покой».

Ропот прозрения пронесся над толпой, когда окружающие начали узнавать форму. Я представила, как новости расходятся от ближайших свидетелей, словно рябь по пруду, превращаясь в слухи в самых дальних уголках площади.

Я надеялась, что это никогда не окажется на каком-нибудь гобелене под названием «Святая Артемизия, молящая Госпожу о помощи кровью ее собственного сердца». Или еще хуже – придумают, что сама Госпожа направляла мою руку, как поступала со святым давних времен, вытравливая руны в их и моем сознании священным огнем. По крайней мере, теперь стало понятно, почему в писаниях никогда не упоминалось, что в Войне Мучеников использовалась Старая Магия. В книгах у нее было совсем другое название – чудеса, ниспосланные Госпожой.

Восставший взглянул вверх лишь однажды, привлекая внимание Чарльза и Маргариты. Никому из них я не объясняла свой план. На это не было времени. Чарльз осенил себя знамением, когда увидел, что я смотрю на него. Маргарита же слегка нахмурилась.

Когда Восставший закончил рисовать руну, я ожидала, что произойдет какое-то изменение, что почувствую, как яд Старой Магии просачивается в мою душу, Госпожа покидает меня и отвращает взор от моей оскверненной души. Но я ощущала лишь легкое истощение, словно часть жизненных сил покинула мое тело вместе с кровью. Восставший медленно сел, помня о том, что у меня кружится голова.

Пока я пребывала в оцепенении, сквозь туман пробился топот копыт. Капитан Энгерранд, восседая на собственном черном скакуне, вернулся с лошадью – да не с абы какой. Увидев приближающегося серого жеребца, Восставший безмолвно уступил мне контроль.

Не обращая внимания на окружающих, я бросилась к Погибели и поймала его уздечку, чтобы удержаться на ногах. Меня обдало горячее дыхание коня, когда он коснулся моего лица, а его шерсть пощекотала мою щеку. Похоже, он не винил меня за то, как сильно хозяйка загнала его после битвы. Я склонилась, проводя руками по его мощным ногам, желая убедиться, что на них нет ожогов.

– Он здоров. Это хороший конь, – добавил Энгерранд немного резковато.

Я почувствовала, что он смотрит на меня.

– Можешь ехать верхом?

Мне стало интересно, неужели я выгляжу настолько непрезентабельно, чтобы он обеспокоился этим. Прежде чем капитан успел предложить помощь, я забралась в седло самостоятельно. Едва успела устроиться, как ощутила тепло прижавшегося сзади тела. Чарльз подсадил Маргариту позади меня.

– Если ты собираешься резать руки и истекать кровью, я еду с тобой, – яростно заявила она. – И не спорь.

У меня и мысли не возникло отталкивать ее, по крайней мере не при таком количестве людей. Я полагала, что она не замедлит меня – Погибель был рыцарским конем и спокойно мог носить на себе взрослого мужчину в броне хоть целый день. Лишний вес Маргариты не помешает ему насладиться легкой прогулкой.

– Мы должны начать с северо-западного края города и нарисовать вторую руну, а затем двигаться по кругу, – наставлял Восставший. – Стены – лучшее место для начала: они точно являются одними из самых старых частей Бонсанта.

Я озвучила это капитану Энгерранду, развернувшему свою лошадь, чтобы сопроводить нас, несмотря на беспокойный взгляд на пятно крови на моем рукаве. Погибель нетерпеливо всхрапнул, когда наш темп перешел в рысь, а затем в галоп, и по площади пронесся громкий перестук копыт. Маргарита вскрикнула и вцепилась в мой плащ, после чего я поймала ее руки и положила на свою талию.

Когда мы достигли улиц, окна и двери начали распахиваться. Наружу выглядывали лица, сначала настороженно, а затем с нарастающим волнением. Свет озарял здания, по мере того как солнце поднималось выше, касаясь крыш. На праздничных стягах, все еще развешанных над головой, снова проявились цвета.

Случайный возглас, донесшийся из окна, не смог объяснить шумиху, царившую у нас за спиной. Оглянувшись через плечо, я обнаружила, что толпа с площади решила последовать за нами: ближайшие люди бежали трусцой, чтобы не отставать, а более медлительные шли позади.

Они сопровождали нас до следующей остановки – выщербленного участка стены, блестящего от влаги, окруженного грохочущим ревом течения Севра. Я сделала надрез на руке, затем передала контроль Восставшему. Когда он оторвал взгляд от второй руны, я обнаружила, что толпа уже заполонила улицу, продолжая увеличиваться по мере того, как те, кто шел сзади, догоняли впереди идущих.

Мы двинулись дальше. После третьей руны головокружение и истощающая слабость от Старой Магии, вместо того чтобы утихнуть, остались со мной. После четвертой мысли поплыли. Я была благодарна Маргарите, что она сидит позади, в противном случае существовал шанс соскользнуть с седла, словно мешок с зерном. Если бы не срочность нашей миссии, подозреваю, что Восставший заставил бы меня остановиться, отдохнуть и, возможно, поесть.

Наше путешествие стало похожим на сон. Страх, что времени не хватит, улетучился, сменившись отрешенным оцепенением. Жители Ройшала несли меня вперед, словно приливная волна. В какой-то момент мне показалось, что я вижу рядом с собой Элейн; не уверена, привиделось ли мне это. Там был Чарльз и еще Жан. В другой раз на улицу мягким дождем посыпались белые лепестки. Я смотрела в недоумении, гадая, не пошел ли снег, пока не поняла, что из верхних окон домов выглядывают люди и бросают вниз пригоршни слез Госпожи.

Казалось, никто не ожидал, что я заговорю или даже обращу на них внимание, им хватало просто моего присутствия. Я смутно вспомнила икону святой Агнес, что несли во время процессии под драпировками.

На следующей остановке меня ожидали десятки рук, чтобы осторожно спустить с седла Погибели – прикосновения, против которых я в своем изнеможении уже не возражала. На какой-то невероятный миг мне показалось, что они принадлежат Госпоже. И, возможно, в каком-то смысле так оно и было. Я вспомнила о том, как Энгерранд передал мне свой бурдюк с водой после битвы. О детях в лагере, предлагающих мне ломоть хлеба.

Мне хотелось сказать Восставшему: «Видишь, вот она – милость Госпожи. Она была здесь все время. Она явила мне милость свою в глотке воды, когда я испытывала жажду, в хлебе, когда я была голодна, и в постели, когда я была утомлена – не через чудеса, но через доброту тех, кто не не искал выгоды в помощи мне. Именно через руки незнакомцев Она вершила волю свою». Но я слишком утомилась и плохо соображала, чтобы произнести эти слова вслух. К тому времени, как я связала их вместе в своей голове, мне уже помогли вернуться в седло.

На этот раз, к моему облегчению, Восставший не отказался от контроля. Хорошо, что не пришлось передвигать свое тяжелое тело – достаточно было просто передать свою ношу другу. Я смотрела, как он вытягивает мою руку, которую Маргарита обматывала полосками ткани, оторванными от своей сорочки.

– Еще одна, – произнес он моим ртом, обратившись к капитану Энгерранду. – Направляемся в монастырь.

Затем он пробормотал только для меня:

– Не вздумай грохнуться в обморок, монашка. Конец близок, но ты мне еще нужна.

Время, казалось, текло мимо меня. Я словно задремала на мгновение, а затем мы оказались в знакомой части города, приближаясь к мшистым стенам монастыря. Я приготовилась выслушивать волну стенаний от монастырских ворот, но когда мы достигли их железных прутьев, ничего подобного не произошло.

– Меня зовут сестра Анна, – прошелестел надо мной одинокий голос. – Я молюсь богине, несмотря на то что мои кости давно обратились в прах. И все же я молюсь. Вечно.

Сняв с коня, меня, спотыкающуюся, повели по монастырским землям. С одной стороны свое плечо подставила Маргарита, с другой – Чарльз. Восставший уже начинал испытывать трудности с контролем над моим телом.

– Я и не предполагал, сколько твоей силы потребует этот ритуал, – вздохнул он под их обеспокоенную болтовню. – Никто еще не пытался использовать Старую Магию в таких масштабах, кроме…

Дух замолчал.

– Кроме Короля Воронов, – оцепенело закончила я.

Словно желая прогнать эту мысль, он поднял голову и хрипло окликнул капитана Энгерранда.

– Часовня. Последний символ должен быть начертан на фундаменте часовни.

Позади нас раздались крики. Толпа начала стремительно проникать на территорию монастыря. Одна из сестер быстро поднялась по лестнице, прислоненной к стене, и выглянула наружу.

– Порабощенные идут! – прокричала она вниз. – Рыцари в броне! И, – она запнулась, ее лицо побледнело, – клирик.

Монахини принялись за дело. Монастырские ворота за последними мирными жителями, втекшими внутрь, начали закрываться. В конце пути толпа перестала отставать от нас, но монастырь не мог вместить всех. Я понадеялась, что остальные сбежали, хотя в глубине души понимала, что это не имело значения – по эту сторону ворот или по другую, спастись от Саратиэля невозможно.

Проходя мимо скотного двора, я услышала позади металлический скрежет и поняла, что мы не успеем добраться до часовни прежде, чем одержимые проломят ворота. Я попыталась заговорить и испытала краткий приступ паники, прежде чем Восставший уловил ее. Тяжесть моего тела вернулась, и я оступилась.

– Мне нужно снять кандалы, – выдохнула я.

Над моей головой Чарльз и Маргарита обменялись испуганными взглядами. Я знала, о чем они подумали. Они слышали от Энгерранда, что сделать это невозможно.

Затем всеобщее внимание привлек тяжелый звон. Это возвращался из конюшни Жан, неся зубило и молот, взятые из небольшой монастырской кузницы, где можно было починить подковы и колеса труповозок. Как ни велик был молот, в его огромных руках он напоминал игрушку.

«Ни у одного человека нет такой силы», – говорил мастер Оливар. Но готова поспорить, что он никогда не встречал Жана.

Когда великан вышел вперед, Чарльз перехватил взгляд Маргариты.

– Он может это сделать, – настаивал он. – Я бы поставил на это свою жизнь.

Губы Маргариты приоткрылись, но ответа не последовало. Ее глаза были устремлены на зубило. Наверное, она думала, что один неверный взмах мог разрубить мне запястье. Маргарита не отводила взгляда.

– Позволь ему, – произнесла я.

Это разрушило чары. Они помогли мне опуститься на землю. Жан приставил зубило к дужке наручника на моем левом запястье. Когда молоток стукнул, удар отозвался во всем теле гулом, прошедшим вдоль костей, словно рука превратилась в колокольное било. Дужка разошлась, аккуратно распавшись на две части.

Жан переместил зубило. Снова поднял молоток. Треск – и правая дужка, лопнув, упала с моего запястья. Сила хлынула в мои вены, подобно освежающему ветру, подобно реке очищающего огня. Неожиданно я обнаружила, что снова могу стоять.

Зрение странно раздвоилось, когда я взглянула на рыцарей, вторгшихся в монастырь через проломленные ворота. Мне показалось, что я опять в Наймсе, только на этот раз, вместо того чтобы беспомощно наблюдать со стороны, могу остановить это. Я могла сделать так, чтобы одержимые не сделали больше ни шагу, никогда не подняли мечи. В моей власти было сделать что угодно.

Я протянула руку вперед. Рыцари рухнули, словно опрокинутые игрушки, и овладевшие ими призраки яростно хлынули наружу. Следующая волна рыцарей повторила судьбу первой. Я едва прилагала усилия, чтобы с ними расправиться. И больше не чувствовала себя человеком. Я стала сосудом, созданным для того, чтобы нести силу Восставшего.

Сестра, наблюдавшая с лестницы, сдавленно вкрикнула. Она спустилась вниз, спотыкаясь на бегу. Через мгновение сквозь стену просочился туман, стелясь по камням серебристой завесой. От его прикосновения плющ свернулся и стал коричневым; с увядших ветвей упал воробей. Через открытое пространство, там, где раньше стояли ворота, вползало еще больше тумана, протягивающего свои щупальца к монастырю. В нем, едва заметная, шла высокая фигура в черных одеждах.

Тогда, на поле боя, я не посмела высвободить всю силу Восставшего рядом с солдатами и беженцами. То же нежелание рисковать сдерживало меня на площади. Но теперь выбора не было. Я уже пользовалась призрачным огнем Восставшего прежде в своем монастыре – возможно, сумела бы снова справиться с ним и здесь.

– Восставший, – произнесла я, – направь меня.

Я почти забыла, каково это. Триумфальный вой высвобожденной силы, огромные пылающие крылья, расправленные за спиной. Плащ и волосы поднялись надо мной, став, казалось, невесомыми. Пламя вырвалось наружу, охватив земли монастыря. Туман на его пути испарялся. Запутавшиеся, мреющие призраки исчезали подобно звездам, затухающим за рассеивающимся облаком. Я испытывала смутное сожаление из-за их гибели, но оно быстро сошло на нет под натиском голода. Огонь распространился дальше и охватил весь город, проносясь по улицам, взметнувшись над крышами, проникнув в каждое окно, переулок и подвал.

Повсюду вспыхивали души. Я могла бы составить карту города по одному только их сверкающему множеству: крысы, шныряющие по стенам, созвездия насекомых, сгрудившихся вокруг фундаментов зданий; семьи, испуганно ютящиеся в своих домах, обнимающие друг друга. Но ярче всех светился Саратиэль, его сияние соткалось в фигуру человека, словно расплавленное серебро, залитое в форму. С отстраненным, голодным изумлением я поняла, что вижу и душу священника – отблески золота, тонущие в серебре вселившегося в него духа.

Мне нужно было уничтожить Саратиэля. Сквозь всепоглощающую пелену голода я помнила это. Но не могла поглотить его сущность, не поглотив всего остального – всего живого в Бонсанте вплоть до червей в могилах и сорняков, пробивающихся между булыжниками.

А почему бы и нет? Я уже не помнила, почему это должно меня волновать. Мир стал сияющим. Мысли поглотил серебряный огонь.

– Артемизия, – раздался рядом со мной испуганный девичий голос, но я отмахнулась от него как от досадной помехи.

Однажды мне хотелось убить ее. Я не знала, почему передумала. Затем ощутила колебание неуверенности. Какая-то часть меня хотела убить ее, но другая – нет. И эта же сторона считала, что я не должна поддаваться голоду. Что должна сдерживать себя. Но если я хотела уничтожить Саратиэля…

Мое внимание привлекли золотые отблески души священника. Они сияли все ярче, распространяясь пятнами и вытесняя серебро. Его тело сложилось пополам; он зарылся головой в руки. Теперь он был скорее золотым, чем серебряным, а сущность Саратиэля яростно пульсировала от этого вторжения. Я поняла, что происходит. Вопреки всему, священник сопротивлялся.

Я сомневалась, что клирик долго продержится, но, по крайней мере, он мог задержать Саратиэля.

А потом вспомнила о ритуале. Я должна завершить ритуал. Огонь потух. Вой в моей голове исчез. Рот и нос наполнились отдающим медью привкусом крови, а от одежды пошел слабый пар.

Сестры, приоткрыв рты, изумленно взирали на меня. Мирные жители, не обладавшие Зрением, не видели того, что произошло, но глазели тоже. Они явно что-то почувствовали, дрожь по позвоночнику или поднявшиеся на затылке волосы, – сила, что превыше жизни и смерти, пронеслась сквозь них и пощадила.

Маргарита вцепилась в мои одежды. Она, Чарльз и Энгерранд разговаривали со мной, но я их не слышала.

– Иди, – прорычал Восставший, голос его был напряжен от еле сдерживаемого голода, – скорее.

А затем множество рук понесли меня к стенам часовни, передавая бережно, словно святую реликвию.

Двери с грохотом распахнулись. Меня окутал знакомый запах старого дерева, пчелиного воска и ладана, настолько внезапно, что заслезились глаза. Здесь пахло точно так же, как в часовне Наймса.

Я вслепую потянулась за ножом, пока мы неслись по проходу, и зажала его в руке. Как только сделала надрез, уже падая на пол, Восставший перехватил контроль и сорвал ковер перед алтарем, обнажив камни.

Неуклюже нацарапанная красным, последняя руна начала обретать форму. Пальцы свело судорогой. Восставший в раздражении разогнул мою руку, словно желая, чтобы та заработала. Он мог укрепить мое тело, но ничего не мог поделать со старыми увечьями.

Краем глаза я заметила, что сестры не успели закрыть дверь часовни. Удерживая ее открытой с помощью широко расставленных рук, появился Леандр, его волосы с седыми прядями свисали клоками, на верхней губе блестела кровь.

Но он не был Леандром – это был Саратиэль.

Он сразу понял, что мы делаем. Лицо клирика исказилось яростью и ужасом, превращаясь в страшную маску. Он начал отступать, но в это время одна из рук Леандра схватилась за дверной косяк. Священник восстановил контроль на мгновение, и этого оказалось достаточно, чтобы втолкнуть тело внутрь.

Священник упал на колени, словно в молитве.

– Артемизия, – прошептал он, его зеленые глаза впились в мои. – Сделай это.

Руна была завершена. Я хлопнула по ней рукой, или это был Восставший, или, возможно, мы сделали движение оба, вместе.

Мир взорвался мучительной болью.

Сначала она просто шокировала. Затем принесла ужасное осознание. Глупа. Я была так глупа. Мне вспомнились колебания Восставшего в лавке – момент, когда он понял, что ритуал, призванный уничтожить Саратиэля, уничтожит и его самого, что нет способа избежать этой участи, что он принял решение принести себя в жертву уже тогда. Не ради людей, но ради меня. Саратиэль не оставил бы его сосуд в живых. Существовал единственный способ спасти меня.

Леандр рухнул на пол в проходе, черты его были прекрасны и неподвижны. Казалось, он не дышит. Серебряные лоскуты из его тела брызнули вверх, как осколки лопнувшего зеркала. В переливающихся, сияющих кусочках вырисовывались то огромный скелет, то безмятежные пустые глаза, то изящно трепещущиеся перья крыльев. Саратиэль распадался на части, и я чувствовала, как мой Восставший следует за ним.

Я судорожно представляла, как собираю его осколки и прижимаю их в руках к груди, не позволяя им вырваться наружу.

– Оставь! – Голос Восставшего прозвучал ужасным криком, почти неузнаваемым, подобный шторму, раздирающему мой разум.

Я лишь крепче ухватилась за него.

– Ты умрешь! – завыл он.

В отчаянии я продолжала держать.

И тогда Восставший тоже вцепился в меня. Боль была настолько сильной, что я едва могла думать. На мгновение позабыла о своей миссии, но тут же о ней напомнила мучительная боль, словно меня разорвали на части. Я принялась яростно молиться.

«Госпожа, если я послужила Тебе, пощади Восставшего. Если Ты милостива, оставь его в живых. Я сделала то, о чем Ты просила. Я страдала для Тебя.

Это единственная вещь, которую я прошу взамен.

Пощади Восставшего.

Пожалуйста, пощади Восставшего…»

Зрение заполнилось серебристым светом. Ответа не последовало. Но Госпожа не могла игнорировать меня вечно. Если Она не послушает меня, то я заставлю Ее пожалеть об этом. Я умру и скоро увижусь с Ней.

Эпилог

Мне снился странный сон.

Я снова стала ребенком, сунувшим руки в очаг. Но на этот раз огонь был серебряным и не жег. Пламя стояло неподвижно.

Мое внимание привлекло бормотание. Из окна за мной, раздраженно распушив перья, следил белый ворон. У него были черные глаза, но, присмотревшись, я поняла, что они не выглядели беспросветными – в них сверкали тысячи и тысячи звезд.

– Артемизия, – каркнул он, ругая меня. – Артемизия!

Я резко проснулась в маленькой побеленной келье, голос ворона все еще отдавался в моих ушах. Поначалу показалось, что я вернулась в башню, куда меня заточил Саратиэль, и перепутала сон с явью. Но вид из окна был мне незнаком: зеленый горный пейзаж, тени облаков, мчащиеся по покрытым елями склонам. В первый час пополудни зазвонил колокол, а когда смолк, я услышала глубокие голоса, поющие псалмы. Медленно в голове стали всплывать воспоминания. Дыхание замерло.

– Восставший? – окликнула я, не смея надеяться.

– Я здесь, монашка, – сказал он.

Я вскочила на ноги, скомкав покрывало. Радость залила сердце подобно восходу солнца. Никогда представить себе не могла, что услышать его жуткий голос будет столь восхитительно.

– Прежде чем ты скажешь что-то, от чего всем станет неловко, тебе стоит узнать: мы не одни.

Я обернулась и увидела, что в углу комнаты на стуле сидит матушка Долорес. Моя радость мгновенно сменилась холодным, всепоглощающим ужасом. Маргарита все ей рассказала. Как много она знает?

К этому времени настоятельница должна была уже подозревать о моей связи с Восставшим. И могла знать даже о том, что я прибегла к Старой Магии.

Как ни странно, матушка Долорес спокойно штопала дырку в чулке. У меня сложилось впечатление, что, как и я, она была из тех людей, которые не привыкли сидеть без дела. Она начала бы сходить с ума, если бы не занятие, которым можно было отвлечься. Словно почувствовав мои мысли, настоятельница подняла голову.

– Ты в монастыре святого Барнабаса далеко на востоке Ройшала, – спокойно промолвила она. – Могла бы поправляться и в Бонсанте, но я сочла более мудрым доставить тебя туда, где будет меньше жертв, если Ратанаэль вдруг станет менее сговорчивым. А там, я верю, сестры справятся пока без меня.

Удерживать главный вопрос внутри больше не было никакой возможности.

– Что вы собираетесь сделать с Восставшим? – выпалила я.

Стул скрипнул, когда она откинулась назад. Монахиня пристально посмотрела на меня.

– А мне нужно с ним что-то делать?

Меня охватила дрожь. Знала ли матушка Долорес правду с того самого момента, как я появилась в ее монастыре, и не наблюдала ли она за мной все это время? Я обнаружила, что не могу взглянуть ей в глаза. Казалось, что если все же отважусь, то могу увидеть в них нечто особенное: бездонное ночное небо, сверкающее звездами.

– О, не тревожься, дитя, – успокоила она. – У нас был долгий разговор, пока ты спала – у нас с Ратанаэлем. Госпожа пощадила его не просто так, и я не собираюсь оспаривать ее волю. Мы с ней и так уже достаточно сталкивались лбами. Если начну выяснять с ней отношения сейчас – не останется времени на действительно важные дела, которых, чувствую, предстоит решить немало.

Я открыла рот и снова закрыла. Вероятно, матушка Долорес многого не рассказывает. Овладел ли мной в какой-то момент Восставший, пока я была без сознания, чтобы поговорить с ней? Эта мысль меня не смутила. Но настоятельницу она могла как минимум озаботить и встревожить. Ей следовало провести надо мной экзорцизм прямо на месте. Что же сказал ей Восставший?

Матушка Долорес снова принялась за штопку чулок.

– Не все верят в то, что реликвиями можно овладеть силой, – заметила она. – Есть власть, которую берут, а есть такая, которую отдают свободно. Позволю тебе самой разобраться в этом.

Мой взгляд остановился на ее реликвиях. Она же не могла иметь в виду то, что подружилась с собственными духами?.. Но также казалось маловероятным, что мы с Маргаритой были единственными, кто когда-либо прошел по этому пути. И то, как она использовала свою реликвию Иссушенного в лазарете – неустанно, без усилий, словно они работали сообща…

В ошеломлении я проследила, как она тянется вниз, дабы нащупать что-то в своей корзине для ниток. Настоятельница крякнула и извлекла нечто блеснувшее золотым, затем пересекла комнату и вручила мне реликварий святой Евгении. От облегчения Восставшего у меня закружилась голова.

– Если ты хочешь сохранить его, придется стать Весперой, Артемизия Неопалимая, – сказала она ворчливо. – Смириться с мантией и обязанностями, хоть ничто из этого, как я полагаю, тебе не подойдет. Скоро ты узнаешь, что все эти высшие регалии и привилегии служат лишь для того, чтобы люди не брались за свою работу чересчур рьяно и не доставляли больших неудобств Кругу.

Я посмотрела на нее и снова опустила взгляд на реликварий, словно ребенок, которому вручили подарок, который в любой момент могут отобрать. Затем замерла, нахмурилась и понюхала его.

– Где он был? – спросила я.

Она фыркнула.

– Твоя подруга Маргарита спрятала его в пустом горшке из-под жира в лазарете.

Восставший вздрогнул, но я ощутила новую волну признательности к Маргарите. Еще в Наймсе мне велели каждый вечер перед сном натирать руки салом, чтобы смягчить шрамы, и она мрачно переносила этот процесс, сморщив нос и едва не плача. Я бы пренебрегла лечением, если бы не неизвестная сестра, постоянно оставлявшая банку на моем покрывале. Она придерживалась этой привычки каждый вечер на протяжении многих лет.

По крайней мере, я думала, что то была сестра. Внезапно эта уверенность куда-то делась.

Матушка Долорес, скорее всего, была права насчет становления Весперой, но сейчас единственным, что имело значение, стала возможность остаться вместе с Восставшим. Вертя реликварий в руках, я услышала, как она направилась к двери. Однако с запозданием поняла, что настоятельница, должно быть, оказалась в очень затруднительном положении после событий в Бонсанте.

– Что вы собираетесь делать теперь, когда Божественная мертва? – спросила я.

Матушка Долорес вздохнула.

– Уступить требованиям и занять ее место, похоже.

Я припомнила, что она говорила о спорах с Госпожой.

Не так давно, услышав такое от настоятельницы, я была бы шокирована, но мой недавний опыт оказался поучителен.

– Госпожа говорит с вами?

Она разразилась смехом.

– С завидным постоянством и довольно настырно. И учитывая, насколько я не хочу этого делать, Она будет продолжать в том же духе.

Монастырь был местом, полным извилистых каменных дорожек и продуваемых всеми ветрами зубчатых крепостных стен. Воздух здесь пах горами, древесным дымом и сосновой смолой. Когда ветер дул со стороны священных рощ, я слышала стук молотков, которыми братья вбивали колышки в стволы. Потом они возвращались с ведрами древесного сока, из которого готовили ладан.

Монахи не знали, как ко мне относиться, что казалось нормальным, потому что я тоже не понимала, как обходиться с ними. Их крепость располагалась весьма отдаленно и посетители в ней были редкостью; они занимались своими делами практически в полной тишине, просто обмениваясь серьезными взглядами, когда встречались во время трапезы и молитв. Настоятелем был немногословный человек с единственной реликвией Замерзшего, взволнованный внезапным наплывом паломников в его владения. К счастью, посетителей не пускали дальше монастыря, хотя инциденты все равно случались. Однажды кто-то добрался до трапезной и простерся у моих ног, прежде чем извиняющимся братьям удалось его увести.

Я проводила дни, попеременно отдыхая и удостаиваясь брани Восставшего, если напрягалась чрезмерно. По его меркам, для этого достаточно было пройти весь коридор в одиночку или подняться на несколько ступенек, чтобы полюбоваться видом с крепостных стен. В роли его сообщницы выступала Маргарита; стоило мне выйти из кельи, она поспешно устремлялась следом, и ее каштановые волосы развевались на ветру. Часто она сжимала в руках письмо от Чарльза, вполголоса перечитывая его в третий или четвертый раз. Теперь, когда ее личность была раскрыта, поговаривали о том, чтобы позволить ей обучиться на целительницу в Шантлере. Сестры из Бонсанта уже слали рекомендательные письма.

Минула неделя, прежде чем я узнала, что Леандр отправился в монастырь вместе с нами. Никто не хотел говорить мне об этом, и к тому времени как это раскрылось, едва не стало слишком поздно.

– Он не в силах принимать посетителей, госпожа, – пролепетал взволнованный брат, которого мне наконец удалось загнать в угол спустя несколько часов беготни за монахами, точно за испуганными овцами. – По правде говоря, я думаю, его привезли сюда, чтобы он спокойно дожил свои последние дни.

Мои уши заполнил рев, словно кто-то погрузил голову под воду. Опечаленные и, возможно, немного напуганные, монахи поспешили проводить меня в гостевые покои.

Я не помнила, как поднималась по ступенькам или шла по коридору; словно просто возникла в дверном проеме комнаты Леандра, где резко замерла, заглядывая внутрь.

Он лежал на кровати, тонкие руки сложены на животе, утонченный и неподвижный, словно мраморное изваяние, высеченное на саркофаге. Вместо рясы клирика на нем была простая льняная ночная рубашка. Волосы его стали совершенно седыми. Они раскинулись по подушке вокруг его головы, подчеркивая острые скулы и строгие брови. Алебастрово-белая кожа казалась прозрачной.

– Он иногда приходит в себя, но ненадолго, – сообщил мне один из братьев, потирая руки. – Для него мало что можно сделать, разве только устроить поудобнее.

Я медлила, вглядываясь в его призрачный облик. Казалось, что Леандр мертв; у меня ни разу не возникало мысли, что он мог выжить после уничтожения Саратиэля, не после тех мучений, которым подверглось его тело в тот день. Даже сейчас он выглядел так, словно пребывал у врат Смерти, превращаясь в духа на глазах.

У меня перехватило горло. Я желала, чтобы клирик умер быстро, а не страдал так долго, но все же была рада снова увидеть его, хоть это чувство и поразило меня болезненной, мучительной силой.

Увидев мое выражение лица, братья стали оправдываться и поспешили прочь. Я отыскала табурет, подтащила его к кровати Леандра. И стала ждать.

Солнце скользнуло по доскам пола на стену, прежде чем его глаза открылись. Не удивившись моему присутствию, он посмотрел на меня со спокойным фатализмом умирающего. К тому времени я уже начала привыкать к его внешности, но новым потрясением для меня стало увидеть его белые ресницы на фоне яркой зелени глаз. Они выглядели как покрытые инеем.

– Опять этот сон, – пробормотал он, тяжело дыша. – Мой любимый.

– Что за сон? – Голос мой звучал хрипло.

– Тот, в котором святая Артемизия стоит надо мной и держит суд.

– Я говорила тебе, я не святая.

– Даже в моих снах, – мягко произнес он, – ты не перестаешь спорить со мной.

Он сказал это с отстраненным удивлением, словно восхищался этим качеством.

– Но ты должна понимать… Если ты не была ею раньше… то теперь стала. Не просто святой, а высшей святой. Одной из семи.

– Технически он прав, – прокомментировал Восставший в пустоту. – Святая Агнес не уничтожила Саратиэля. Ты уничтожила.

Леандр моргнул. Нахмурился.

– Ты ответила на мои молитвы? Поэтому ты здесь?

– Это не сон. – В горле пересохло.

Его глаза сузились, пытаясь сфокусироваться на мне.

– Нет, – решил он. – Настоящей Артемизии здесь бы не было.

При этих словах по моей коже прокатилось жарко вспыхнувшее чувство, похожее на гнев.

У меня заболело в груди. С его стороны нечестно заставлять меня жалеть его. Он не заслуживал моей жалости.

– Хватит умирать, – буркнула я ему.

Его губ коснулась слабая улыбка.

– И это все? – мягко спросил Леандр.

Я вспомнила, что говорил старый целитель в монастыре, и поняла, что существует еще одна вещь, которую хотела бы узнать – тем более что это, возможно, мой последний шанс спросить.

– Что произошло с твоим братом?

– Ах…

Его глаза закрылись. Он не отвечал так долго, что я решила, он снова погрузился в сон. Затем священник забормотал.

– Вид с крепостных стен Шантлера на море… Это очень хорошее место для размышлений. Мое любимое место, на самом деле. Габриель поднялся туда во время прошлогоднего праздника святой Феодосии. И спрыгнул. Я так и не узнал, почему.

В комнате воцарилась тишина, заполняемая тихим шорохом дыхания Леандра. Я думала о напутствии в молитвеннике. «До скорой встречи».

Когда он заговорил снова, мне пришлось наклониться ближе, чтобы расслышать.

– В соборе я хотел сказать… Когда использовал реликвию святой Лилианы на тебе в Наймсе, чтобы причинить боль, я был рукоположен в клирики всего несколько месяцев назад. В тот раз впервые использовал ее подобным образом. И не предполагал, что это будет так…

– Больно? – предположила я. – Жестоко? Я знаю, что тебе не жаль. С тех пор ты применял ее на многих людях.

– Я не ищу твоего прощения. На самом деле, было бы лучше, если… – На мгновение показалось, что он потерял мысль. Леандр повернул голову в сторону, несколько раз моргнул, а затем подхватил нить разговора: – Как я уже говорил, нельзя нравиться самому себе, если ты собираешься быть клириком.

Я покачала головой, испытывая отвращение.

– Все те люди, которым ты причинил боль… Ты делал это, чтобы контролировать Кающегося?

– Когда ты так говоришь… но нет. – Горечь ожесточила его тон, сделав его слова острыми, точно разбитое стекло. – Я делал это, чтобы они не задерживали меня. Необходимое средство для достижения цели. Я верил, что Госпожа никого не пришлет на помощь и что, если хочу остановить катастрофу в Ройшале, придется делать это самому, в одиночку. Но Она прислала тебя. И ты в считаные недели достигла того, к чему я стремился месяцами. Ты преуспела там, где я потерпел неудачу.

Его рука слабо шевельнулась на покрывале. Я впервые заметила, что его пальцы обнажены. Он больше не носил реликвию святой Лилианы.

– Ты действительно хочешь моего суда? – спросила я.

Это привлекло его внимание. Взгляд священника стал более ясным, более острым. Я подумала, не осознал ли он, что проснулся, но вряд ли в полном сознании Леандр позволил бы мне увидеть лихорадочный блеск в своих глазах.

– Да, – ответил он так тихо, что я едва расслышала.

– Ты не очень хороший человек, но думаю, что мог бы им стать, если бы постарался. Так что, возможно, стоит попробовать.

Долгое время он ничего не отвечал. Только когда я встала, чтобы выйти из комнаты, заговорил.

– Спасибо, – мягко сказал клирик и, похоже, искренне.

Постепенно мои силы восстановились. Я больше не навещала Леандра, но слышала, что он чудом избежал смерти и находится на пути к выздоровлению. Я случайно наткнулась на пару монахов, стоящих за трапезной и вполголоса обсуждающих, как тот начал поправляться сразу после моего визита.

– Чудо, – бормотали они. – Истинное чудо…

Принявшись осенять себя знамениями, они не заметили, как я ускользнула.

Однажды рано утром, еще до рассвета, я завернулась в одеяло и пробралась на крепостные стены. Это уединенное место было выбрано неслучайно. Последние несколько дней Восставший вел себя нехарактерно тихо, явно готовясь к чему-то. Здесь нас не побеспокоит ни Маргарита, ни робкие взгляды братьев, напрягающих уши, чтобы разобрать слова моих частых «молитв».

Зима целиком окутала Ройшал. С черного неба сыпались снежные хлопья, дрожавшие на шерсти моего одеяла; от холода немели уши и нос. Но мне не пришлось ждать долго. Вскоре Восставший заговорил.

– Монашка, есть кое-что, о чем тебе следует узнать, прежде чем ты решишь остаться моим сосудом. – На мгновение он замолчал, а затем выпалил: – Это я придумал ритуал связывания. Я – причина, по которой существуют реликвии.

У меня внутри все оборвалось. Сначала показалось, что это какая-то странная шутка, но потом я вспомнила: «Предатель. Презренный. Изменник собственного рода».

«Его мерзкая маленькая одержимость Старой Магией».

Я так и не дождалась внятного ответа, почему его прозвали «презренным».

– Я сделал это не специально, – продолжал Восставший. – На самом деле, никогда не собирался использовать этот ритуал. Я пытался найти способ помочь Евгении контролировать мою силу… И отказался от него, поняв, что ей придется пожертвовать собой, чтобы он сработал. Но, конечно, будучи моим сосудом, она помогла мне записать его. Я не мог скрыть от нее его существование.

Я слушала будто в оцепенении, укутавшись в тепло одеяла. Так давно хотелось узнать о Евгении побольше, но я никогда не осмеливалась спросить. А сейчас задумалась, хотела ли знать правду теперь, после того, что он уже мне поведал.

– Потом была битва. Она выжила, но потеряла сотни солдат – мужчин, которые последовали за ней на поле боя. Их тела не удалось обнаружить. А в следующем сражении появились Расколотые.

У меня сдавило грудь. Я вспомнила поверженного Расколотого, стоящего передо мной на коленях и пытающегося подняться. Это могла быть душа кого-то, кого я знала, сражавшегося рядом с Чарльзом, или Жаном, или Энгеррандом…

– После этого она изменилась. Нам не удалось добиться прогресса в проведении ритуала. Евгения стала молиться Госпоже часами, иногда ночами напролет. Однажды утром она закрылась от моего голоса в своем сознании. Пошла к своему генералу и попросила найти ей новый сосуд. Она отдала ему записи – способы, с помощью которых меня могла контролировать жрица после того, как я окажусь связан с ее костями. Я боролся, но она использовала все доступные ей методы, чтобы подчинить меня, включая те, которым ее научил я сам. А потом пришли боль и огонь. Я прожил каждое мгновение, пока ее кости сгорали в пепел.

Снежинки стремительно неслись вниз, казалось, что они летят на меня с головокружительной скоростью, до тех пор, пока не приближались и не оседали, словно гагачий пух. Они приземлялись на мои щеки мягкими островками холода.

– Ей было лишь четырнадцать, – произнес он, – и она умерла, взывая к вашей Госпоже.

Я покачала отрицательно покачала головой; сердце болело. Я легко могла представить, что испытывала Евгения, готовая в своем отчаянии пойти на любую жертву.

– Госпожа не могла требовать от нее это.

– Уверена? Даже если ты права, это было сделано во имя нее. В конце концов, для вас, людей, разве это такая уж большая разница?

В этот раз у меня не нашлось слов, чтобы возразить.

– Я рассказал тебе все это, потому что ты должна знать, что Мертвые презирают меня так же сильно, как и живые. Однажды мы можем столкнуться с другим Восставшим – еще более могущественным, чем Саратиэль. И если так случится, он не будет рад меня видеть.

Снег, падающий на мое лицо, вдруг стал похож на уколы ледяных игл. Я представила себе оплавленную корону Симелиарха Светлого, стекающую по его черепу. Костяную руку Архитрава Потускневшего, держащую весы. Их древние умы исказились от негодования, стали жестокими, умными и наполовину обезумели от многовекового заключения в человеческих руках.

Госпожа позволила мне сохранить Восставшего. Но что, если Она сделала это не в ответ на мои молитвы, а по собственным причинам?

Прежде я сравнивала Ее планы с игрой в «рыцарей и королей». Теперь же представляла, как клетчатая доска становится все шире, простираясь далеко в тень. Игровая фигурка, вырезанная по подобию Саратиэля, опрокинулась невидимой рукой. Скрытая за ним фигура скользнула из темноты вперед.

Мне в голову пришла мысль: если Госпожа играла в игру, великую игру жизни и смерти, то кто был ее противником?

Я задрожала и изо всех сил постаралась прогнать этот образ из своего сознания.

– Есть кое-что, что меня заинтересовало, – сказала я, желая сменить тему. – Первые одержимые люди, те, которые стали святыми, не все они были достаточно сильны, чтобы контролировать несвязанных духов, не так ли?

Они не могли быть таковыми. По крайней мере, некоторые из них должны были сражаться со своими духами так же, как я.

– Да, – ответил Восставший после долгой, пронизанной древним чувством паузы. – Они были нашими друзьями.

– Тогда это значит, что мы…

– Тебе лучше не торопиться, монашка. Я могу овладеть тобой, когда захочу. Могу сделать гораздо худшее, нежели заставить тебя убить кого-то. Например, носить шляпы.

На стене, где никто не мог меня увидеть, я улыбнулась.

Мы сидели вместе, пока небо медленно светлело до молочного цвета, а снегопад стихал, открывая взору соломенные крыши монастыря, припорошенные белым. Появились монахи, тусклые серые фигуры шаркали со склоненными головами, спеша на утреннюю службу. Я уже подумывала вернуться в свою комнату, когда заметила внизу необычную активность. Во двор ввели пару лошадей; поводья передали высокому брату в капюшоне, который шел, слегка прихрамывая, в дорожной одежде. Одна из лошадей была белой, а другая – серой.

Я спустилась с лестницы и пролетела по извилистой аллее, ведущей во двор, перехватив брата на пути к конюшне. Судя по всему, он планировал отвести Погибель в стойло, прежде чем покинуть монастырь на собственной лошади. При моем появлении он удивленно остановился, но это не помешало мне положить руку на шею Погибели, повернувшего голову и обдавшего мое лицо дыханием с ароматом сеновала.

Я отстраненно отметила, что монах не был одним из братьев. Он был слишком высок, слишком строен, а осанка – слишком аристократична.

– Не думал, что ты будешь бодрствовать в такой час, – сказал он и откинул капюшон.

Это был первый раз, когда я увидела Леандра с того дня в его покоях. Он выглядел словно призрак, одетый в шерстяное одеяние монаха вместо пошитого на заказ облачения клирика. Грубая ткань как бы подчеркивала холодную, точеную красоту его лица и неземную белизну волос. Он казался не вполне реальным, словно сошел со сцены на гобелене.

Леандр удивил меня, передав поводья Погибели.

– Думаю, ты можешь взять его. Он уже твой. По крайней мере, в это свято верит народ.

– Ты имеешь в виду…

– Я оставил купчую братьям. Тебе нужно лишь подписать ее. Сомневаюсь, что она тебе когда-нибудь понадобится, но лучше подтвердить сделку официально. – Он сухо добавил: – Не хотелось бы, чтобы кто-то обвинил святую в конокрадстве.

Все слова улетучились из моей головы подобно вспугнутым птицам. Я не могла придумать, что ответить. Поэтому молча гладила гриву Погибели, прекрасно понимая, что Леандр наблюдает за мной. Его взгляд был пристальным, словно он хотел напоследок получше запечатлеть мое лицо в памяти.

– Почему ты одет как монах? – спросила я, надеясь вывести его из этого странного сосредоточения.

Полагаю, что он относился к монахам с таким же презрением, как и к монахиням, и не мог чувствовать себя комфортно, одалживая запасную одежду Серого Брата.

Его ответ пронзил меня словно стрела.

– Я принял решение принести обеты, – сказал он. – И покидаю Ройшал, чтобы обучаться у братьев святого Северина.

Это было последнее, чего я могла ожидать. Братья святого Северина были известны тем, что создавали иллюстрированные манускрипты изысканной красоты ценой того, что становились сутулы и полуслепы прежде времени. Я попыталась представить себе Леандра среди них, склонившегося над столом; его седые волосы, сияющие в свете свечей, вихри цвета, оживающие под его кистью. Спокойная жизнь, в которой он никому не причинит вреда.

В этот момент, пока я отвлеклась, он сел на лошадь. Клирик уже разворачивался, поднимая руку в прощальном жесте.

– До свидания, Артемизия.

Держа поводья Погибели, я наблюдала, как он уезжает – одинокая фигура, исчезающая в белой пелене. Когда Леандр скрылся из виду, меня, словно неожиданный удар, охватило чувство потери. Я не должна была стоять молча, мне следовало сказать что-то в ответ.

Затем в моей голове всплыло странное совпадение. Однажды, когда нашему монастырю была передана рукопись братьев святого Северина, сестра Айрис кое-что сказала. Незначительную, на первый взгляд, деталь: при создании своих рукописей братья преданно следуют технике Жозефины Биссалартской. В своем воображении я увидела свет фонаря, мерцающий над неземными позолоченными очертаниями Восставших.

И снова я почувствовала на себе руку Госпожи. В этот момент меня охватила та же яростная уверенность, какую я испытала в битве при Бонсанте, – на этот раз в том, что Леандр ушел не навсегда. Однажды планы Госпожи снова сведут нас вместе.

Погибель стукнул копытом, нетерпеливо пощелкивая зубами. Из долины, словно приглашая, налетел ветер, раздувая мои волосы, трепля одежды. Я вцепилась в гриву Погибели и вскарабкалась на его неоседланную спину.

Когда конь с фырканьем и стуком копыт пронесся через весь монастырь, и монахи, и Восставший отреагировали с тревогой.

– Монашка!

– Госпожа, подождите…

Но я уже мчалась галопом, а их протесты уносило ветром. Со стен с криком сорвалась испуганная стая воронов, и мне показалось, что среди их мелькающих черных тел я различила знакомую белую фигуру, поднимающуюся в небо и уносящуюся на крыльях в сторону гор. Преисполненная бездумной радости, я развернула Погибель, чтобы последовать за ним.

Иерархия Духов

ПЕРВЫЙ ПОРЯДОК

Порядок Невинных

Тень

Висп

ВТОРОЙ ПОРЯДОК

Души погибших в результате природных сил

Изможденный – умерший от голода

Замерзший – умерший от холода

Утопший – умерший от утопления

Пепельный – умерший от огня

ТРЕТИЙ ПОРЯДОК

Души погибших от болезней и недугов

Лихорадочный – умерший от лихорадки

Увядший – умерший от истощения

Иссушенный – умерший от дизентерии

Оскверненный призрак – умерший от скверны

Чумной призрак – умерший от чумы

ЧЕТВЕРТЫЙ ПОРЯДОК

Души погибших насильственной смертью

Расколотый – умерший в бою

Яростный – умерший в результате убийства

Кающийся – умерший в результате казни

Белый викарий – дух убитого священнослужителя

ПЯТЫЙ ПОРЯДОК

Семь Восставших

Симелиарх Светлый

Архитрав Потускневший

Кахетал Безумный

Оремус Заблудший

Саратиэль Омраченный

Малтас Опустошенный

Ратанаэль Презренный

Благодарности

Я написала эту книгу в изоляции в период ковида, в то время, когда, как и многие люди, ощущала себя Артаксом, тонущим в Болоте Печали[5]; в наиболее депрессивный период из всех, что я когда-либо переживала в своей жизни (а это о чем-то да говорит), медленно теряя способность владеть языком и отметая черновик за черновиком, которые читались так, будто были написаны унылым искусственным интеллектом или комитетом озадаченных космических пришельцев, судорожно пытающихся имитировать человеческое поведение. Иными словами, эту книгу было очень трудно писать, и я крайне благодарна всем, кто терпел меня во время ее создания.

Во-первых, я должна поблагодарить своего агента Сару Мегибоу, которая является вечным маяком света и множество раз вытаскивала меня из болота. Во-вторых, моего замечательного редактора Карен Войтылу, которая с огромным состраданием и терпением ожидала, пока я жалко ползу к своим дедлайнам подобно ужасному Смеаголу. И всех этих чудесных людей в S&S, которые и так много работают, а над «Неопалимой» им пришлось трудиться еще усерднее из-за нашего плотного графика: Николь Фиорику, Бриджет Мэдсен, Элизабет Блейк-Линн, Соню Хагацбанян, Ирен Метаксатос, Кэсси Мальмо, Шанталь Герш, Эмили Риттер, Анну Джарзаб, Кейтлин Суини, Николь Руссо, Мэнди Велосо, Пенину Лопес и многих других, чьих имен я не знаю, но кто заслуживает пожизненного запаса вкуснейшего шоколада за их неустанные усилия за кулисами.

Далее я должна поблагодарить свою семью и друзей, которые стойко вынесли поразительное количество времени странного поведения, пока я деградировала в первобытное амебоподобное состояние – особенно моих маму и папу, без поддержки которых я никогда бы не стала писателем, а также умерла бы от цинги. И моих дорогих друзей Джес, Рейчел и Джейми, которые помогали мне проводить мозговые штурмы важных частей книги, а также Эшли Постон за ее столь необходимую доброту и советы.

Я бы не оказалась здесь сегодня без поддержки независимых книготорговцев. Я хотела бы поблагодарить всех сотрудников моего местного инди-магазинчика «Джозеф-Бет», первого книжного магазина, который запечатлелся в детских воспоминаниях и до сих пор остается моим любимым. Я также глубоко признательна книготорговцу Николь Бринкли, которая обратилась ко мне в тот момент, когда я отчаянно нуждалась в помощи.

И последнее, но не менее важное: моя глубокая благодарность Чарли Боватер, феноменально умелой художнице, которая иллюстрирует мои обложки и все еще не явилась в полночь, чтобы забрать мою душу, которую я ей задолжаю. Воистину. Это прописано в договоре.

Примечания

1

Принадлежность богослужебного облачения священника – длинная широкая лента, огибающая шею и обоими концами спускающаяся на грудь.

2

Часть облачения священника, представляющая собой подобие пояса-шнура с кистями.

3

Молитва в форме распева, состоящая из повторяющихся коротких молебных воззваний.

4

Вертикальная конструкция, представляющая собой либо выступающую часть стены, некое ребро, либо отдельно стоящую опору, связанную со стеной.

5

Вероятно, это отсылка к персонажу из фэнтези-фильма «Бесконечная история» 1984 года. В Болоте Печали тонули только те, кто предавался унынию, сдавался, переставал бороться. Именно по этой причине конь Артакс погиб.

Content

Маргарет Роджерсон
Неопалимая

Глава один

Глава два

Глава три

Глава четыре

Глава пять

Глава шесть

Глава семь

Глава восемь

Глава девять

Глава десять

Глава одиннадцать

Глава двенадцать

Глава тринадцать

Глава четырнадцать

Глава пятнадцать

Глава шестнадцать

Глава семнадцать

Глава восемнадцать

Глава девятнадцать

Глава двадцать

Глава двадцать один

Глава двадцать два

Глава двадцать три

Глава двадцать четыре

Глава двадцать пять

Глава двадцать шесть

Глава двадцать семь

Глава двадцать восемь

Эпилог

Иерархия Духов

Благодарности

Примечания