Аркадий Саульский

Госпожа Тишина

Arkady Saulski

Pani Cisza

© В. Кумок, перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

Пролог

Языки пламени пожирают бога.

Огонь наблюдает за танцем смерти.

Берегись того, кто, будучи духом,

Дожил до почтенного века.

Кентаро лишь чудом избежал попадания, узкое лезвие ножа кунай свистнуло у самой его щеки. Он тут же контратаковал, надеясь на то, что клинок его катаны даст ему преимущество просто в силу своей длины. Ошибался! Старуха отпрыгнула, мгновенно и изящно, снова увеличивая дистанцию между ними.

– Очень хорошо, Дух, – сказала женщина, усмехаясь. – Видно, что ты был прилежным учеником моего друга. О да, Седой Пес великолепно поработал над этим инструментом!

Огонь уже безумствовал со всех сторон, красно-оранжевые языки его пожирали расставленные у стен деревянные фигурки Мудреца, вгрызались в лица – и от этого казалось, что статуэтки изображают не веселого старичка, а безумно хохочущих демонов.

Кентаро старался не обращать внимания на жар, на пламя, на бешенство стихии. Он не сводил взгляда со старухи, ожидая следующей атаки. Быстрой и безжалостной.

Алый Клинок в его руках жаждал крови.

Старуха рванулась вперед, точно пуля из ружья. Ножи кунай в ее руках замерцали, больше напоминая искры, чем оружие. Шаг, другой, и вот женщина уже была рядом с Духом, ударила ножами и справа, и слева.

Она открылась!

Кентаро пропустил первую атаку, даже не парируя ее. Сошел с линии удара, позволяя ножу промчаться рядом с ним. И одновременно перехватил ладонями рукоять катаны, изящно переходя к собственному удару.

Блеснула сталь. Атака была быстрой, точной, нацеленной в открытую правую руку старухи. Кентаро не мог промахнуться…

Промахнулся!

Женщина развернулась в прыжке, ударила вторым ножом, одновременно выходя из-под удара Духа.

Кунай ударил воина в плечо, пробил сегментированный наплечник содэ, проскользнул через кольца плетеной брони кусари и болезненно вонзился в мышцу.

Кентаро отпрыгнул, лишь чудом избежав следующей атаки, направленной в его открытое горло, отчаянно махнул катаной, будто отгоняя назойливых насекомых. Теперь уже он увеличил дистанцию между собой и старушкой.

Та вынула из-за пояса новый нож.

Дух потянулся к плечу, вырвал торчащий из него кунай. Чувствовал, как кровь течет по его руке, но, несмотря на это, преодолевая боль и сопротивление поврежденных мышц, он снова схватил Алый Клинок двуручным хватом.

– О да, хороший, хороший Дух, – протянула старуха. – Твой учитель Седой Пес гордился бы тобой, если б это видел. Да, был бы горд. Если бы был жив.

Она прыгнула вперед с ножами в руках.

Кентаро болезненно охнул, поднимая меч и готовясь к этой финальной, последней атаке.

Омоте 1. Клан Змеи

Гибнущий род

Готовится к войне.

Змея кроется в зарослях.

Яда полны клыки.

Двумя неделями ранее

Главный двор замка клана Нагата заполняли люди. Воины, сохраняя между собой равные промежутки, сидели на корточках на земле, а их оружие – мечи, скрытые в ножнах, – лежало перед ними. Все ждали, поглядывая на двери дворца.

Подул легкий ветер, где-то вдали запела птица. Одетые в голубые доспехи самураи ожидали своего господина.

Наконец массивные двери дворца разъехались, и на широкое крытое крыльцо медленными и неуверенными шагами вышел старик. Нагата Фукуро, старейшина и даймё клана, был стар – ему было уже под восемьдесят. Говорили, что некогда он был великим воином, самураем, который мог в бою одолеть любого противника. Говорили, что он помнил еще времена правления Сына Богов Ундо, Великого Императора. Говорили, что он служил при дворе великого владыки, а огромные богатства рода были подарком самого Сына Богов. Вероятней всего, какая-то часть истины в этом была, поскольку Нагата владели наибольшими земельными уделами из всех кланов Запада.

Но сейчас Фукуро был уже не могучим самураем, а дряхлым старцем. Он так исхудал, что едва держался на ногах, а голубое кимоно, искусно украшенное белыми монами клана, казалось для него слишком большим. Воистину, человек ли вышел или его тень?

Однако старец смело двигался вперед, шаг за шагом приближаясь к краю крыльца. Тогда ближайшие из самураев смогли увидеть его глаза – зоркие, смелые, полные отваги. О, глаза его сохранили давнюю силу, в них сохранились мощь и живость молодости.

В двух шагах позади старого даймё шел воин гораздо младше его. Он был одет в искусно сработанные бело-голубые доспехи, нагрудник которых украшал мон клана Нагата – три набегающие друг на друга морские волны. На поясе самурая был виден полный набор дайсё, а под мышкой воин нес шлем с ярко блестящим золотым нашлемником сложной формы.

Это был Кицунэ Хаяи[1], ближайший сподвижник старого Фукуро, шомиё клана Нагата. С тех пор как Кицунэ присягнул на верность роду, он водил в бой войска клана. Преданный и воинственный, он был словно бы младшим воплощением своего господина. Происходил он из бедного клана и имел много возможностей воспользоваться слабостью Фукуро, но не воспользовался ни одной, чем доказал старцу свою безграничную верность.

Кицунэ занял место по левую руку от господина и смело взглянул на сидящих на плацу воинов.

Старый Фукуро поднял было ладонь… но заговорил Хаяи!

– Солдаты! – крикнул он. – Перед вами ваш господин, великий даймё рода Нагата! Склонитесь же перед ним!

Самураи все как один опустили взгляд, а потом низко, до земли, поклонились. Нагата Фукуро сделал еще шаг вперед и с явным трудом заговорил, тихо и слабо:

– Воины… вот я стою перед вами, как… старейшина клана и ваш… даймё…

При этих словах самураи подняли головы, чтобы взглянуть на своего господина.

– Мы один клан… а один клан как… меч… – продолжал старец с большим трудом. – Меч, который… должен быть всегда острым и… закаленным в битве…

– Татакай е! – вскричал кто-то из самураев. – В бой!

– В бой! – крикнул и другой, желая выразить господину поддержку, добавить ему сил. – Смерть врагам!

Старец вновь поднял дрожащую ладонь, благодаря воинов, но и намекая, что он еще не закончил.

– Но хороший господин заботится о подданных… о своих верных самураях и… не посылает их без нужды на смерть… не ищет ненужной битвы… – Последовала долгая пауза, чтобы старый Фукуро отдышался. Речь выматывала. О, насколько же слабым стало тело великого некогда воина, раз уж даже слова давались с таким трудом! – Но битва… война… сама пришла к нам, и мы должны… встретить ее, – произнес он наконец. – Клан Змеи… наш исконный враг… снова поднял голову. Преступники, обесчестившие себя самураи, ведьмы, отравители… вот клыки гада… они атакуют не солдат наших, но крестьян… не осаждают стены наших замков, но грабят наши деревни… жгут наши села… кусают, боясь открытого боя… по… пора положить этому конец!

– Конец! – откликнулись воины. – Хачуруй но ши! Смерть гадам!

Казалось, что речь исчерпала силы старца, но с возгласами самураев в его тело явно влилась новая сила.

Сейчас, когда глава рода официально объявил войну другому клану, должна была состояться ключевая часть церемонии. Из боковых дверей вышли приближенные господина Нагаты, несущие некий продолговатый предмет. Поставили его прямо перед главой клана.

Это был меч – великолепная катана, спрятанная в искусно украшенных голубых ножнах, что лежали на подставке в специальном ящике. Рукоять была обвита голубым шнуром, а цуба изображала бурно бегущие морские волны.

Самэ но Киба, Клык Акулы, родовое оружие клана, века назад выкованное собственноручно основателем рода – Нагатой Одой. Вынос этого меча из додзё господина Нагаты венчал церемонию объявления войны.

Самураи напряженно вглядывались в своего господина. Мужчина опустился на колено, дотронулся до рукояти, и на мгновение показалось, что старик вновь превратится в юношу, наденет доспех, возьмет меч и лично отправится мстить враждебному змеиному клану.

Так, конечно же, не случилось. Силы покинули господина Фукуро уже давным-давно, и сейчас лишь его глаза сохраняли былую силу. И все же мужчина собрался с духом, обеими руками взял меч и поднял его, вставая. На один очень короткий момент он снова стал великим даймё, великолепным воином, ветераном десятков боев и битв.

Самураи вскочили в полный рост, выхватили собственное оружие. Изогнутые лезвия блеснули в свете солнца.

– К бою! – вскричали они. – Смерть змеям!!!

– Ши! Смерть!!!

Даймё улыбнулся, глаза его заблестели. Он повернулся к своему верному шомиё и подал тому меч. Слишком быстро; меч был явно слишком тяжел для него.

Кицунэ Хаяи принял меч и глубоко поклонился.

– Нагата! Нагата! – кричали воины. – Кицунэ!!!

– Смерть змеям!!!

Даймё снова поднял дрожащие ладони, пытаясь успокоить воинов.

– Вот Кицунэ Хаяи, мой верный слуга… – сказал он, когда крики стихли. – Это он поведет вас… в бой… Мой меч принадлежит ему, а его голос… принадлежит мне… слушайте его… как если б он был… мной…

Старец покачнулся, казалось, он вот-вот рухнет на колени.

Кицунэ мгновенно оказался рядом. Его рукопожатие помогло даймё устоять, но не выглядело унизительным – это воин хотел пожать ладонь своего господина, а не младший мужчина поддерживал дряхлого старца.

– Спа… спасибо тебе за это… друг! – шепнул даймё.

– Всегда, господин мой! – тихо ответил Кицунэ.

Он отпустил руку старика и заткнул за пояс Самэ но Киба. Самураи, следуя его примеру, тоже убрали свое оружие.

И тут из-за спины старца появился кое-кто еще.

Род Нагата был старым, богатым, некогда могучим кланом, но не зря говорилось, что боги любят равновесие. Богатые редко бывают счастливы. Женщина удивительной красоты быстро ее теряет. Тот, кто счастлив в любви, не будет удачлив на поле битвы. А род, длящийся века, может угаснуть за одно поколение.

И вот последняя мудрость как раз более всего подходила клану Нагата.

Потому что на крыльце как раз появился первенец и единственный сын господина Фукуро, Конэко[2].

Худенький, бледный и слабый ребенок шести лет, одетый так же, как и его отец, в голубое кимоно с монами рода. У старого Нагаты было много жен, но ни одна из них не родила ему наследника. Дети всегда рождались мертвыми, и – по слухам – кладбище поместья могло таить останки чуть ли не сотни таких детей.

И лишь последняя жена, молоденькая Тамаго, которую даймё взял за себя, уже перешагнув за семьдесят, наконец подарила ему живого ребенка, отдав при родах за это собственную жизнь. Этим ребенком как раз и был Конэко.

К сожалению, и здесь счастье не улыбнулось клану. Долгожданный наследник был болезненным и, казалось, столь же слабым, как и его отец. Тот, конечно, собрал со всего Ниппона целителей, лекарей и жрецов, чтоб они занимались мальчиком, но никто не сомневался в том, что маленький Конэко не доживет до зрелости и уж, во всяком случае, не сможет восстановить былого достоинства рода. Так что многовековое могущество Нагаты должно было погаснуть всего за одно поколение.

Но старый Фукуро был воином и не собирался сдаваться без боя.

Конэко учили так, как положено учить каждого потомка даймё. Он уже умел читать и писать, сам сочинял стихи и даже – если позволяли врачи – тренировался в умении владеть специально для него сделанным легким боккеном.

И должен был участвовать в церемониях. А уж объявление войны другому клану, безусловно, было одной из важнейших.

Мальчик медленно вышел вперед. Казалось, он слабее даже своего отца. Но, когда он начал говорить, голос его не дрогнул – несмотря на детский возраст. Конэко очень серьезно подходил к исполнению своих обязанностей.

– Воины! – воскликнул он. – Мой отец посылает вас в бой, а мой друг Кицунэ поведет вас! Защищайте наш род с честью, а каждого, кто преградит вам путь, угощайте сталью! Пусть разнесется весть о том, что выступающие против рода Нагата испытают на себе его гнев, а те, кто обижен, могут найти приют в стенах нашей твердыни! Пусть погибнут все враги нашего клана! Все наши подданные, кто пострадал, пусть прибудут сюда! Вот моя просьба к вам, о воины! Исполните ли ее?

– Исполним! – откликнулись самураи. – Нагата! Нагата!!! Смерть змеям!

Кицунэ смотрел на собравшихся и с радостью отмечал их искренний энтузиазм. О да, он и сам был готов хоть сейчас вскочить на коня, промчаться сквозь ворота и вырвать жизнь из сердец этих гадов из клана Змеи!

Но несчастье имеет обыкновение прерывать самые прекрасные моменты.

Конэко покачнулся, повернулся неловко, и слуги едва успели подхватить мальчика, не дать ему упасть. Ребенок побледнел, а из губ его сочилась желтоватая, смешанная с гноем слюна.

Шомиё указал на раскрытые двери в цитадель.

– Быстро! – прошипел он. – В Зал Предков, бегом!

Ребенка забрали; старик смотрел вслед сыну, а по его сухим щекам катились слезы. Самураи даже не дрогнули. Верные бойцы клана Нагата делали вид, что ничего не случилось, что они вовсе не видят, как мощь клана приходит в упадок у них на глазах.

Но каждый из них знал правду. Знал, что это может быть последним боем семьи.

– Забери меня… – простонал Фукуро, обращаясь к своему шомиё, – забери меня… к моему сыну… я хочу отдохнуть… вместе с ним…

* * *

– Мэйко! – позвала женщина. – Мэйко, ты куда подевалась?

Медичка подняла взгляд от стола, за которым работала.

– Я здесь, Закура! – откликнулась она.

Полная пожилая женщина быстро подошла к девушке, минуя всех остальных целительниц, находящихся в зале. Встала над Мэйко, критическим взглядом оценивая то, что находилось на столе. На столе были коробочки с пахучими мазями, семена, сушеные травы, лекарственные порошки, а также приспособления для перемешивания, толчения и просеивания.

Каждая из женщин в Доме Снадобий была обязана изготавливать медикаменты для потребностей двора и солдат, однако в последние недели работы было больше, чем обычно. Назревала война с кланом Змеи, поэтому господин Кицунэ велел заготовить побольше лекарственных и укрепляющих средств для солдат, идущих в бой. А поскольку в армии клана было более трехсот бойцов, работы хватало всем!

Мэйко, хоть и не была обязана, вызвалась помочь. Она была личным врачом юного господина Конэко. Приехав сюда сразу после курсов медицинской академии в Хизако, она своими знаниями и навыками быстро заслужила доверие главы рода. Девушка была способна поставить на ноги юного господина, а ее лекарства иногда давали даже надежду на устойчивое выздоровление. Но, несмотря на все свои таланты, Мэйко так и не смогла диагностировать болезни господина Конэко. Гнойные лихорадки, стул с кровью, рвота, постоянное отсутствие аппетита… с такими симптомами мальчик должен был умереть уже давным-давно. И все же он судорожно цеплялся за жизнь. Страдал, но жил! Мэйко иногда задумывалась, что было страшней для ребенка – призрак смерти или тот факт, что она все не приходила?

И поэтому возможность отвлечься на заготовку для воинов бинтов, укрепляющих настоек и целебных гранул ияши-но-айи стала для девушки возможностью своеобразной передышки. Здесь, в Доме Снадобий, поодаль от главного дворца… она буквально отдыхала!

Но сейчас обязанности требовали ее присутствия наверху, да еще господин Фукуро послал за ней самую склочную служанку во всем поместье, настоящую мегеру.

– Ну что ты там, долго еще собираться будешь? – сварливо осведомилась Закура.

Мэйко поднялась из-за стола, дала несколько указаний соседкам и взглянула на старую ведьму.

– Уже иду! – ответила она. – Или надо взмыть и полететь?

– Хмф! – гневно хмыкнула Закура, затем развернулась и жестом велела Мэйко следовать за ней. Медичка иронично усмехнулась, но послушно двинулась за женщиной. В конце концов, Закура в каком-то смысле была голосом ее господина, а она никогда бы не позволила себе оказать неуважение старому даймё.

Они вышли из Дома Снадобий и по тропке направились вверх, к главной цитадели.

Предки господина Фукуро проявили редкостное здравомыслие, построив свою твердыню именно в этом месте. «Твердыня», впрочем, было некоторым преувеличением, поскольку, за исключением главной цитадели, в замке не было серьезных стен, в отличие от других замков, которые Мэйко довелось повидать в жизни. Хэйва-но-иэ, Дом Спокойствия, как называлось гнездо клана, был построен на нескольких скалистых островах реки Камисори. В этом месте поток был достаточно мелким, чтобы удалось вбить в русло сваи, поддерживающие мосты, – но и достаточно глубоким, чтобы у врага возникли проблемы с его форсированием. Тем самым вода составляла естественный защитный рубеж для замка, а внутрь можно было попасть лишь через одни ворота, к которым вел единственный же широкий и – в случае осады – легко разрушаемый мост. Таким образом, Дом Спокойствия состоял не из одного, а из нескольких зданий, расположенных на разных островах. И до главного из них можно было добраться лишь извилистой дорогой, остров за островом, мост за мостом, до тех пор, пока она не приводила к укрытому в бамбуковом лесу центральному дворцу.

Именно туда и вызвали сейчас Мэйко. Глубоко внутри главного дворца находилась комната под названием Зал Предков – в ней-то сейчас и лечили юного господина Конэко.

Но до того, как увидеть лица деревянных статуй Мудреца, наполняющих этот зал, Мэйко предстояло пройти через три острова, и при этом в компании недолюбливающей ее Закуры. Старуха не любила практически всех женщин моложе себя. Наверняка когда-то она была очень красивой, потому сейчас так болезненно и переживала свой возраст и потерю привлекательности… по крайней мере, об этом шептались не терпящие ее целительницы. Однако Мэйко, хотя и подсмеивалась иногда над вредной бабой, все же относилась к ней с уважением, лишь время от времени позволяя себе небольшую шалость или шутку.

Потому что Дом Спокойствия был и ее домом тоже. А мать учила девушку, что следует уважать тех, с кем ты живешь.

Они шли широкой главной тропинкой, по краям которой высокие глиняно-каменные стенки отделяли ее от прочих построек. Из-за одной стенки доносилось кряканье, выдававшее находившуюся там ферму, а с другой стороны кто-то трудолюбиво работал пилой.

– Когда воины отправляются в путь? – спросила Мэйко, переходя через мост. Внизу своим путем текла река, в темно-синей воде плескались красные карпы.

– Сегодня клану Змеи торжественно была объявлена война. А завтра самураи и асигару выходят на тракт, – ответила Закура, о чудо, без своей обычной злобы. Неужели она боялась?

– Клан Змеи… нас ждет долгая битва?

Закура явно заколебалась.

– Нет! – ответила она наконец с демонстративной уверенностью. – Змеи вообще не клан, а просто солянка из бандитов и отщепенцев. Мечи наших самураев быстро обескровят их ряды.

Хорошо бы, чтоб так и вышло, подумала медичка.

Они прошли через очередной остров, на этот раз уже находящийся в глубине бамбукового леса, что покрывал пойму реки. Мэйко знала, что сторонний наблюдатель уже не смог бы даже увидеть этот остров, скрытый глубоко среди зелени. Ни этот, ни…

Женщины перешли мост, и Мэйко увидела главные ворота. Они назывались Кудзира-но-кучи, Пасть Кита. Мощные, целиком сработанные из дерева, они были настоящим чудом архитектуры! Сложный их механизм затрещал, и створки ворот слегка раздвинулись. Медичка взглянула вверх, на крохотные амбразуры, в которых виднелись лица стражников. Больших амбразур не было – Пасть была построена задолго до того, как Ниппон узнал силу огнестрельного оружия, а позже владыки клана решили, что столь сложную конструкцию, не повредив ее, перестроить не удастся.

Да и все равно, пожалуй, не было захватчика, который смог бы добраться сюда, сражаясь за каждый остров и за каждое поселение.

Ворота наконец раздвинулись достаточно широко, и женщины вошли в приятную тень. Тут им пришлось ненадолго остановиться и уступить дорогу отряду конницы, который как раз покидал внутреннюю цитадель. Воины в легких доспехах, с луками и копьями, ехали медленно и торжественно; это, скорее всего, был авангард армии, выступающей завтра.

– Идем, идем, наш господин ждет, а у тебя в голове одни воины! – зашипела Закура.

Мэйко хотела возразить, но потом решила, что не стоит.

Тем более что они оказались в самом важном месте Хэйва-но-иэ.

Хотя домики в деревнях внешних островов были, по ниппонским меркам, довольно просторными, но здешние постройки можно было принять за дворцы, возведенные для гигантов! Каждая из них занимала такую же площадь, как целая деревня, а внутри их – как уже убедилась Мэйко – находились настоящие лабиринты залов, коридоров, стен, перегородок и раздвижных дверей. Эти огромные здания составляли что-то вроде внешнего оборонительного кольца, внутри которого находилась наибольшая из построек – центральная резиденция рода Нагата, принадлежащая самому даймё и его семье.

Женщины ускорили шаг, обгоняя множество охранников и слуг, – можно было бы подумать, что они вошли в какой-то город! И впрямь, клан Нагата до сих пор был могуч, и больно было думать о его гаснущем великолепии.

Они прошли через самый большой, главный двор. Двор? Нет, скорее сад! Центральной его частью служил прекрасный чистый пруд. На поверхности воды были видны зреющие бутоны лотоса, а под водой плавали белые, красные и золотые карпы. Хотя пруд и занимал много места, на оставшейся части двора можно было еще устраивать конные скачки. Именно здесь с самого утра глава клана объявил войну Змеям, а самураи подняли мечи против враждебного клана.

И именно здесь все они стали свидетелями очередного приступа слабости, поразившего маленького наследника рода.

– За мной, за мной, торопись! – повторяла Закура, сейчас уже явно перепуганная. Эта женщина искренне любила своего господина и маленького Конэко. Любила как собственную семью.

Боковые двери раздвинулись. На пороге стоял господин Кицунэ, все еще в доспехах, с родовым мечом Нагаты на боку. Бородатое лицо его просветлело, когда он увидел медичку.

– Госпожа Мэйко, как хорошо, что вы прибыли так быстро! – воскликнул он.

Девушка поклонилась воину.

– Я явилась тут же, как только получила известие, – ответила она. – Прошу, проведи нас к юному господину.

Закура не сказала ничего, лишь поклонилась шомиё и оставалась в поклоне до тех пор, пока он не закрыл перед ней двери.

Мэйко повели через лабиринт залов и коридоров, все глубже и глубже погружаясь в центр резиденции. А потом по ступеням вниз, в подземную комнату. В Зал Предков.

Мэйко перешагнула порог и сразу вздохнула, как и каждый раз при виде обстановки в помещении. Это была не обычная комната, но гигантский зал, центральное место в котором занимал колоссальный позолоченный монумент Мудреца, внимательным взглядом мудрых глаз смотрящий вниз. Однако это был не единственный образ божества в помещении, поскольку у стен, на полках и специальных креплениях находились сотни, если не тысячи деревянных фигурок, изображающих этого бога – и одновременно первого Бессмертного.

О да! Клан Нагата всегда чтил это божество! Некоторые даже говорили, что именно из чресел Мудреца и произошел этот род. Другие передавали иную версию событий – якобы Нагата Ода, основатель рода, напал на остров, где находился храм жрецов Мудреца. Культовое строение он сжег, а самих монахов вырезал; но потом, увидев гигантскую позолоченную статую, пожалел о содеянном и решил отстроить здания, назначив их своим семейным гнездом, а самого Мудреца – покровителем клана.

Что было тут истиной, знал, наверное, лишь сам даймё, но фактом было то, что молящиеся за успех рода часто жертвовали статуэтки Мудреца, которые потом устанавливали здесь, в Зале Предков.

Это они, статуэтки, сейчас смотрели на лежащего в постели и тяжело дышащего мальчика. Мудрец в яростном обличье и Мудрец в веселом. Мудрец в облике молодого человека и мудрец в облике древнего старца. Мудрец с добрым и благородным лицом – и Мудрец с лицом демона, искаженным гневом. Десятки, сотни, тысячи лиц.

Отец сидел рядом с ребенком, гладил его потный лоб своей сморщенной старческой ладонью.

– Госпожа Мэйко… – сказал он при виде медички, – вот и ты…

– Вот и я, господин, – ответила девушка, сразу же принимаясь за работу.

Она вытащила из сумки лекарства, мази и другие принадлежности. Ладонью оценила температуру мальчика. Температура была высоковата, но горячки явно не было. Хотя бы так! Первым делом девушка достала крокодиловую мазь и смазала мальчику щеки. Потом втерла в его ноздри успокаивающий порошок.

Это было все, что она могла сделать, – избавить ребенка от боли и рассчитывать на то, что организм опять справится сам. Потому что лекарства от его болезни не было.

– Госпожа Мэйко… – обратился к ней старик. – Сколько это еще будет продолжаться?..

– О чем вы, господин мой?

– Знаешь, мой ребенок… ты знаешь, о чем я спрашиваю…

Ну что она могла ему сказать? Восьмидесятилетнему старцу, стоящему у края могилы, в которую чуть позже положат и его сына? Что не имеет понятия о том, чем болен ребенок? Что мальчик, исходя из ее познаний, давно уже должен был умереть, но, несмотря на это, жив, хоть и страдает ежедневно, ежеминутно?

– Я работаю над диагнозом… каждый день! – ответила она в соответствии с истиной.

– Может быть, это всё влажность? Может быть, его стоит отослать с островов? Род Анегакодзи предлагал мне принять опеку…

– Совсем наоборот, господин мой! – запротестовала Мэйко. – Влажный климат способствует действию лекарств! А если источник проблем господина Конэко в легких, то сухой климат мог бы ему лишь повредить!

– Кроме этого… господин мой… – вмешался Кицунэ, – род Анегакодзи перестал существовать. Два года назад их вырезали всех, а земли их захватил клан Хосакава.

– Да… ах да… ведь я же помню… – с грустью прошептал глава рода.

Мэйко присела возле ребенка, протерла ладонью лоб, причесала пальцами остриженные возле ушей черные волосы. Она могла бы их отпустить, девочкой имела пышную и густую гриву – но ее профессия слишком часто вынуждала копаться в крови, экскрементах, человеческих внутренностях. Длинные волосы лишь мешали.

Наследник пошевелился, кашлянул, по его щеке скатилась капелька желтой слюны. Мэйко вытерла ее и снова измерила ладонью температуру ребенка.

Было лучше, значительно лучше!

Мальчик неожиданно открыл глаза.

– Па… папа! Господин Кицунэ? О, госпожа Мэйко, – прошептал он, – я скучал по вам!

– Да, я рядом, молодой господин, – улыбнулась девушка. – Ты спал!

– А… а самураи уже уехали?

– Нет, – ответил, внезапно воспрянув, господин Фукуро. – Отправляются только завтра!

– Хорошо, – сказал мальчик и попытался сесть. Кицунэ помог ему в этом. – Очень хотелось бы увидеть знаменосцев и штандарты.

– Увидишь, конечно, молодой господин, – улыбнулась Мэйко. Кризис, судя по всему, миновал столь же быстро, как и возник. – Как ты сейчас себя чувствуешь?

– У меня болят живот и мышцы… и еще я голоден.

Голод, боль в животе и мышцах. Новые симптомы! Да что ж это за проклятая болезнь, где постоянно меняются правила игры?!

– И еще у меня был сон… – добавил мальчик.

– Сон?

– Да.

– А что тебе снилось, молодой господин? – спросила Мэйко.

Мальчик покачал головой.

– Мне снились воробьи, – ответил он, – и змеи.

– Был ли это хороший сон, господин? – спросил на этот раз уже Кицунэ.

– О нет, господин Хаяи… это был очень, очень дурной сон…

* * *

Если самурай был подобен мечу, то призывные асигару были подобны стеблям бамбука. Поодиночке хрупкие, легко рубящиеся, гнущиеся и ломающиеся, они все же могли, будучи связаны вместе, составить нешуточное препятствие даже для отличного меча, стать труднопреодолимым барьером.

Именно так рассматривал своих солдат господин Кицунэ. Стоящие перед ним асигару в соломенных шляпах, вооруженные копьями яри, в одиночку не представляли угрозы для любого воина. Да, они сражались смело, а некоторые даже неплохо управлялись с оружием, но лишь группой составляли силу, с которой вынужден был считаться противник.

– Сенши! – крикнул он с высоты своего седла. – Воины! Держать строй!

– Есть! – отозвались воины, крепче сжимая древки своих копий.

Хаяи дернул поводья, посылая своего коня в галоп. Тот помчался вдоль строя, а командир обнажил меч и плашмя постукивал им на скаку по наконечникам яри, оценивая, не пятится ли кто-то из мужчин или, напротив, не рвется ли слишком сильно в бой. Именно этот строй, идеально ровная стена выставленных перед собой копий под названием Киба но кабэ, Стена Клыков, и являлся основным и лучшим способом использования в бою подобных отрядов.

Командир вновь потянул поводья, развернув коня так, что сухая пыль ударила из-под копыт, и еще раз проехал вдоль строя, чтоб потом немного от него отдалиться.

Асигару так и стояли с выставленными перед собой копьями. Наконечники блестели на утреннем солнце, пыль чуть припорошила панцири. Стена Клыков была неколебима.

Кицунэ подъехал к ожидающим его на другой стороне плаца конным самураям. Мужчины в голубых доспехах были в полной готовности. Двадцать кавалеристов с обнаженными катанами ждали лишь приказа.

– Нагата! – прокричал Хаяи. – В атаку! Смерть!

Ему ответил крик, полный ярости; самураи рванули поводья, пуская коней в галоп, устремились к строю асигару.

Те стояли неколебимо.

«Не подведите меня, – думал Кицунэ. – Не подведите меня, воины!»

Дистанция между отрядами неуклонно сокращалась. Кони летели вскачь, самураи визжали, размахивая катанами, их лезвия чертили в воздухе светлые молнии.

Асигару стояли на месте, словно настоящая стена.

Кицунэ уже практически видел белки глаз солдат, был уверен в том, что они не побегут, не отступят ни на шаг. Будут стоять на месте, готовые принять на себя атаку противника.

Он натянул поводья и остановил коня. Жеребец зарылся копытами в почву, как и кони остальных самураев. Они остановились перед самой шеренгой, почти касающейся остриями копий их доспехов.

Когда тучи пыли рассеялись и опустились, стало видно, что асигару стояли на месте твердо.

В этом и была сила асигару. Хорошо обученный смелый отряд напоминал единый организм, состоящий из многих частей. Все равно: летела ли на них конная лавина или атаковала пехота, асигару, обученные выстраиваться Стеной Клыков, могли противостоять любому врагу.

Кицунэ медленным привычным движением бросил меч в ножны, одобрительно кивнул головой.

– Вы снова выстояли перед атакой! – крикнул он. – И не испугались! Воины! Вы готовы! Мы идем на войну!!!

Асигару подняли свои копья и ударили в землю их древками.

– Сеншо! – прокричали они в ответ. – Война! Смерть!

– Смерть! – отозвались и самураи, становясь в этот момент с ополченцами единой армией, единой силой.

Кицунэ не сдержал довольной улыбки. Его тяжелый труд за последние несколько месяцев оправдал себя – асигару были готовы. Господин Фукуро будет доволен. Одними самураями они не смогли бы выиграть войны с кланом Змеи. У рода Нагата их было слишком мало, чтобы справиться с сильным и, что хуже, нечестно сражающимся противником.

Змеи вступили на дорогу войны подло, без предупреждения или официального объявления о начале конфликта. Они напали, словно мангуты, коварно и исподтишка – подожгли деревни, засыпали солью рисовые поля, а потом снова ушли в чащи и горные долины.

Одно нападение, второе, третье… господину Фукуро это надоело, и он начал задумываться о войне. Старый, угасающий клан в последний раз выходил на бой. И хотя у него не было армии, кроме небольших отрядов преданных самураев, но, как ни странно, сами Змеи и помогли создать эту армию!

Крестьяне из сожженных деревень стягивались под защиту своего господина, а он, разумеется, принял их в Доме Спокойствия. И предложил то, чего они желали даже больше, чем безопасности или еды.

Предложил им возможность отомстить!

Хаяи быстро сумел выбрать из желающих тех, кто был способен сражаться. Возраст не имел значения, в бой могли идти и молодежь, и старики – все зависело от их силы и готовности к битве. Оружия в родовом замке хватало, доспехов тоже, так что создать отряды асигару – один с мечами и копьями яри, другой с луками – было несложно. Больше всего времени ушло на их обучение.

Легко вооружить две сотни мужчин. Намного труднее подготовить их к использованию этого оружия.

Но и здесь роду Нагата улыбнулась удача. Среди ополченцев нашлось несколько людей, которые уже знали звон стали. Ветераны давних войн между кланами или даже те, кто дрался с мангутами и выжил, сами предложили свою помощь. Хаяи, наскоро проверив их знания и навыки, присвоил им звания готё, старшин своих отрядов. На полусотню асигару приходился один готё, у которого еще было два заместителя, так что если бы даже старшина погиб, приказы мог бы передать его помощник.

И вот они тренировались на плацах близ главной резиденции. Команды, сигналы, приказы. Строевая подготовка, умение держать строй, виды строя. Стрельба из луков, действия в случае разгрома отряда. День за днем, неделя за неделей, месяц за месяцем. И наконец Хаяи убедился в том, что солдаты готовы.

Сегодня убедился в этом окончательно.

– Воины клана Нагата! – закричал он. – Сегодня настал день вашей мести! Сегодня мы выходим на войну!!!

И ему ответил полный ярости боевой клич из сотен глоток.

Пора было выступить и отвоевать то, что коварно украли у них Змеи.

* * *

Она осторожно высыпала серые гранулки в деревянную коробочку и закрыла крышку. Подала коробочку присевшей рядом девушке, а та отложила ее в кучу таких же уже упакованных коробок. Лекарственные гранулки ияши-но айи должен был получить каждый воин, а вместе с ними мазь для ран и успокаивающий фиолетовый порошок одоякана – помогающий справиться со страхом перед битвой и с кошмарами после нее.

Армия, как планировалось, будет не одну неделю в отрыве от снабжения, так что господин Фукуро мудро приказал обеспечить ее как можно лучшим образом. Множество деревень было сожжено, и солдаты не могли рассчитывать там на помощь крестьян, а о возврате в Дом Спокойствия за новыми запасами и разговора быть не могло. Поэтому Мэйко и ее целительницы заготовили все заранее; так, чтобы как можно лучше помочь идущим в бой. А поскольку армия выступала уже сегодня, аптечки нужно было приготовить для каждого солдата.

– Мешочки с одояканой уже готовы? – спросила медичка.

– Да, госпожа Мэйко, упакованы. Я отправила Хирэтару с сообщением, что за ними уже можно присылать солдат, – ответила одна из женщин.

– Прекрасно.

Первых воинов долго ждать не пришлось. Кто-то постучал по фрамуге и медленно раздвинул двери. Внутрь просунулась голова молодого мужчины.

Молодого ли? Лицо, несмотря на кое-как остриженную бороду, выглядело молодым, но в глазах этого мужчины таилось нечто странное… С одной стороны, они были полны типичного юношеского задора, но с другой – взгляд казался… усталым! Похоже, этот молодой человек видел в своей жизни больше, чем должен был.

Одетый в доспехи и голубые одежды клана, он держал в руках соломенную шляпу. Без сомнения, принадлежал к отряду ополченцев-асигару. Лук или яри он наверняка оставил снаружи, и сейчас его единственным оружием был меч в ножнах на боку, торчащий перпендикулярно телу.

Мэйко не разбиралась в оружии и не могла оценить, насколько хорош был меч, но красная оплетка рукояти и красная же цуба, выполненная в виде двух плывущих карпов, сразу притягивали взгляд.

Мужчина вошел внутрь и вежливо склонился.

– Уважаемые целительницы, – произнес он, – простите мое вторжение, однако я прибыл за медикаментами для себя и товарищей по оружию.

Мэйко встала и ответила на поклон, одновременно испепелив взглядом хихикающих девушек.

«Неужели они всегда так себя ведут в обществе молодых мужчин?» – спросила она сама у себя мысленно.

– Почти все готово, – сказала она, выпрямляясь. – Ты прибыл за припасами и для своих братьев тоже, господин мой?

– Да… – с кажущейся робостью ответил асигару. – Они хотят попрощаться со своими семьями, так что я вызвался помочь и сходить за припасами.

Мэйко улыбнулась.

– Это очень благородно с твоей стороны, господин мой. Твои товарищи наверняка рады иметь такого брата в этой войне.

Асигару неуверенно улыбнулся.

– Я… надеюсь на это, госпожа.

Девушки опять с трудом сдержали смешки, а Мэйко бросила на них суровый взгляд. Она подошла к столу, на котором были разложены увязанные мешки с медикаментами.

– На сколько воинов возьмешь ты припасов, господин мой?

– На два десятка.

– Сможешь все это унести?!

– Такой сильный воин наверняка справится, – вмешалась одна из девушек… и быстро смолкла под яростным взглядом медички.

– Я свяжу мешки таким образом, чтобы нести было удобнее, – ответил асигару, совершенно не понимая ситуации.

Ах, мужчины!

Мэйко подготовила мешки, а солдат тем временем так и стоял у входа. Взгляд он упорно держал направленным в пол – трудно сказать, то ли от врожденной робости, то ли оттого, что остальные целительницы бессовестно пожирали его глазами.

Он им явно нравился, да и сама Мэйко должна была признать, что парень был ничего так. Но девушки всю свою жизнь провели в Доме Спокойствия, а она, Мэйко, знала, что такое война и с какой болью и страданием она связана.

И знала, что, возможно, в последний раз видит этого мужчину.

– Г-господин мой, – начала она, – не мог бы ответить мне на один вопрос?

– Разумеется!

– Правда ли, что они… клан Змеи… правда ли, что он состоит из людей-змей, превращенных демонами в чудовищ? Правда ли, что это Мудрец их проклял и потому они и прячутся по лесам и долинам?

Мужчина вздохнул, наморщил лоб в задумчивости.

– Я никогда не видел воинов клана Змеи, госпожа, – ответил он. – Но я не думаю, что они представляют собой чудовищ… по крайней мере, не в том смысле, о котором ты спрашиваешь. От своих братьев я слышал, что этот клан составлен из изгнанников, преступников, злодеев, изгнанных из городов и своих владений… ронинов, которые не защитили своего господина или опозорили себя изменой… ведьм!

– Ведьм?! – переспросила в явном ужасе та самая разговорчивая целительница, которая только что хвалила силу солдата.

– Ведьм, – подтвердил воин. – Это их чары позволяют клану Змеи прятаться среди лесов, гор и туманов. Они обманывают чувства, хитрят и нападают тогда, когда никто этого не ждет.

– Совсем как воины шиноби, – добавила еще одна девушка, судя по всему лучше других знакомая с миром.

– Шиноби служат какому-нибудь господину, – ответил солдат. – Клан Змеи служит только себе.

Мэйко указала ему на отобранные свертки. Воин вновь поклонился и подошел к столу. Быстрыми уверенными движениями рук связал мешки друг с другом, перебросил их через плечо и устремился к выходу.

– Большое спасибо тебе, госпожа, – сказал он на пороге, оборачиваясь и кланяясь. – Тебе и всем вам.

Девушки поклонились в ответ, хихикая, но медичка осталась серьезной.

– Будь здоров, воин, – сказала она.

Да не почувствуешь ты укусов змей.

Крестьяне, ремесленники, торговцы, даже старики и дети вышли на главные дороги Дома Спокойствия, чтобы поклониться и выразить уважение тем, кто ехал на войну. Колонна войск рода Нагата медленно двигалась к главным воротам поместья. Они шли, чтобы нести смерть врагам клана.

Кицунэ Хаяи со своим отрядом из двадцати приближенных самураев ехал во главе колонны. Тело его покрывали доспехи, голову защищал шлем, а лицо было скрыто под маской, изображающей яростную морду демона. На его боку висел голубой клинок клана Нагата – меч, которым господин Фукуро проложил себе дорогу к славе. Ныне он, верный шомиё своего господина, должен был познакомить с этой славой клан Змеи.

За ними ехали пятьдесят конных самураев, вооруженных копьями яри. Следующие шли уже пешком – полсотни воинов с полными наборами дайсё должны были стать ударной силой во время атак пехоты.

Середину колонны составляли ополченцы. Лучники асигару, ровно сотня, шли шаг за шагом в тесном строю. И, наконец, асигару с копьями, в качестве арьергарда замыкающие этот импонирующий подданным господина Фукуро поход. Уже много лет настолько крупные силы не выходили из Дома Спокойствия, но слишком у многих людей в сердцах тлела уверенность – это не возвращение к былой силе, но скорее ее закат.

Отряды прошли последние из ворот и вступили на мост. Нагата Фукуро стоял на крыльце своей резиденции и оттуда смотрел вниз – на расположенные внизу острова и на армию, что как раз покидала его дом. Хотя зрение даймё и не позволяло уже видеть так далеко, господин Фукуро знал, что его верные воины там, а значит, мощь его клана еще не погибла.

Перейдя через мост, Кицунэ выкрикнул приказ, и колонна ускорилась. Род Нагата вышел на войну.

На одном из покрытых лесом холмов, вдалеке от стен Дома Спокойствия, стоял одинокий мужчина. Одетый в черное, с закрытым лицом и длинным прямым мечом ниндзя-то на боку, он наблюдал за движущимися внизу отрядами. Скрытый в тени зарослей, невидимый даже для самого бдительного наблюдателя, сам он как на ладони видел каждого солдата.

И следил за их движением долго; так долго, пока вся армия не скрылась с его глаз.

* * *

На длинном столе было сложено оружие. Мечи, наконечники копий, тяжелые неудобные топоры, наконец, стрелы с различными формами наконечников – классическими узкими и широкими листовидными. Там были и «перевернутые» наконечники – с остриями, раздваивающимися в пару клыков, и наконечники с зазубринами, которые почти невозможно было вынуть из раны. И наконечники со свистками, что пугали в полете своим звуком лошадей, да и в людях будили страх. И наконечники вьющиеся, выглядящие как стальные змеи.

Мужчина в коричнево-зеленом кимоно минуту рассматривал это оружие, а потом встал и двинулся в угол помещения. Комната была погружена в полумрак, освещенная лишь дрожащим оранжевым пламенем нескольких свечей. Человек потянулся куда-то в этой полутьме; слышно было, как он открыл какой-то большой сосуд. Мужчина вытащил из него некое вьющееся и лоснящееся создание и осторожно вернулся с ним к столу с оружием. Там он приподнял свою добычу, словно желая пристально присмотреться к ней при свете свечей.

Змея! Да, это действительно была змея! Нездорово-сизого цвета, лишь голова ее выделялась коричнево-зеленым – со светлыми пульсирующими наростами на ней. Нет! Это были не наросты, а огромные пузыри, наполненные грязно-зеленой жидкостью.

Мужчина наклонился и осторожно взял пальцами головку змеи, а затем поднес к стоящему рядом сосуду. Пресмыкающееся обнажило клыки, длинные и загнутые, напоминающие маленькие катаны, а человек быстрым движением стиснул его голову, выжимая яд. Темно-зеленая жидкость стекла в сосуд, а пузыри сразу опустели.

Когда яд очутился в плошке, мужчина поднял змею и, все еще сжимая ее голову, поднес ее к себе.

Змея почуяла добычу, рванулась вперед… и укусила человека прямо в шею! Клыки погрузились в тело, вонзились в артерию! Кожа мужчины натянулась, окрасилась зеленым и коричневым, но сам он не согнулся в конвульсиях, не упал на стол с пеной на губах, а лишь улыбнулся, будто только что был удостоен великой чести, будто его одарили изысканнейшим из удовольствий.

Только потом отцепил от себя змею и привычным движением вытер с шеи свою кровь. Только кровь – от ран не осталось и следа, они как будто чудом затянулись. Осталась лишь небольшая припухлость.

Он вложил извивающуюся змею обратно в сосуд, затем налил воды в плошку с ядом. Тщательно отмерил нужное количество и размешал, чтобы потом взять первую из стрел и обмакнуть в яд ее наконечник.

Мужчина был в помещении не один, хотя любой вошедший не сразу заметил бы в полумраке второго человека. Стоящего неподвижно в углу, одетого в черное. Нижняя часть его лица была прикрыта, а глаза, казалось, всматриваются во что-то очень, очень отдаленное – хотя направлены были всего лишь на противоположную стену. Наконец они ожили, а мужчина посмотрел на своего товарища в коричнево-зеленом кимоно.

– Карэра ва шуппацу шимашита, – сказал он тихо. – Они выступили.

Первый лишь кивнул на это. Опухоль на его шее пульсировала. Ладони брали стрелу за стрелой и погружали их в яд.

* * *

Для войны оставалось уже совсем немного времени, и хотя раньше самураи могли воевать круглый год, клан Нагата не мог себе этого позволить.

Потому что лето как раз заканчивалось, это были последние его дни. И уже вот-вот осень должна была покрыть золотом листву деревьев, а там и суровая зима скует льдом и скроет снегом земли клана. Именно поэтому Кицунэ и господин Фукуро старались подготовить войска и отправить их в бой как можно скорее. Клан Змеи мог без труда перезимовать в своих пещерах и схронах среди глубоких западных лесов. А когда снег растает – выползти из своих нор и снова атаковать; а вот у клана Нагата возникли бы серьезные проблемы с содержанием войск три зимних месяца.

И поэтому армия должна была идти в бой сейчас. В Доме Спокойствия остался опытный, но немногочисленный гарнизон, тогда как самураи с асигару должны были принести войну на территорию Змей – чтоб сталь и огонь были последним, что они почувствуют перед наступлением зимы.

И тогда, лишь растает снег, крестьяне вернутся в свои деревни, отстроят их и начнут жизнь заново.

Кицунэ поглядывал на далекие холмы. Растущий там лес уже понемногу покрывался золотом, а это значило, что конец лета даже ближе, чем они рассчитывали. Командир осмотрелся. Слева от себя, на юге, он видел далекую, искрящуюся голубым пойму реки, что представляла границу земель клана Нагата. Справа же, на севере, возвышались небольшие холмы, между которыми когда-то располагались рисовые поля. Когда-то давно… во времена могущества рода.

Но их маршрут лежал почти точно на запад, туда, где в отдалении были видны темные и густые леса, покрытые туманом, а дальше, за ними, холодные вершины гор. Горы эти, известные как Санкай га Ханашите Иру, Хребет Змеи, формально принадлежали роду господина Фукуро. Но уже десятки лет фактическим их хозяином был клан Змеи.

Это было не такой уж и редкостью в Ниппоне. Многие роды, владеющие обширными провинциями, имели проблемы с изгнанниками и ронинами, что скрывались среди огромных территорий. Иногда такую ситуацию даже терпели, полагая, что легче оставить бандитов в покое, чем оплачивать дорогую и часто не гарантирующую победы войну, – но проблема со Змеями приобрела уже действительно грозные размеры. Действительно, и раньше случались грабежи, нападения и налеты, но обычно было достаточно промаршировать со знаменами рода через несколько лесов и долин, чтоб Змеи попрятались обратно в свои норы. Однако сейчас нападения стали смелыми до дерзости, а гадов столько, что беженцы-крестьяне говорили уже не об отдельных бандах, а об армии.

На такую демонстрацию силы господин Фукуро уже обязан был отреагировать.

Должен был отправить людей на войну.

Да и трудно было удивляться тому, что Змеи выросли в такую силу. Мангуты захватывали все новые территории на юге Ниппона. Все новые сторожевые посты, замки и даже города уступали напору дикарей с западного континента. Многие кланы были вынуждены покинуть свои владения, а многие оказались полностью уничтоженными. Уцелевшие часто не собирались заново выстраивать свою жизнь, предпочитая разбои и убийства. Дезертиры из разбитых армий, изгнанники, ронины, что не хотели продолжать войну с захватчиками или вернуться к честной работе под началом нового хозяина, – все они присоединялись к Змеям.

Жестокость, страдания, убийства – все то, что они сами испытали от мангутов, теперь несли своим ниппонским землякам на севере.

Кицунэ вздохнул. Иногда мы становимся такими же, как те, кто нас обидел.

– Господин?

Командир взглянул вниз. Рядом стоял один из асигару. Снял шляпу и склонился в поклоне. Шомиё узнал его сразу, по покрытому шрамами лысому черепу. Зашу Тани Кара, один из старшин лучников, и, как оказалось, ветеран войн с мангутами. Человек, испытавший в жизни много зла как от дикарей, так и потом – от клана Змеи.

Кицунэ относился к нему с доверием и… дружелюбием. Зашу был слишком разговорчивым, но в его словах скрывалась мудрость. Он повидал мир и мог, несмотря на свое крестьянское происхождение, дать добрый совет своему господину. Скорее всего, и сейчас он принес какой-то совет.

– Слушаю тебя, друг мой, – ответил Хаяи с высоты седла. – Раз уж тебя пропустили мои приближенные, это значит, что ты прибыл по делам… а может быть, желаешь вместе со мной насладиться этим прекрасным видом? – Мужчина жестом указал на окружающий их ландшафт.

– Вид и впрямь прекрасный, господин, но ты прав, я прибыл с просьбой.

– Говори.

– Люди устали, мой господин. Мы ведь идем форсированным маршем. Могли бы мы сегодня закончить движение пораньше, а завтра выйти с утра?

Хаяи задумался над словами асигару. Он и сам об этом подумывал, но не хотел, чтоб хвост вилял собакой, – некрасиво выглядело бы, если б заметили, что шомиё-командующий исполняет любую просьбу младшего командира лишь оттого, что симпатизирует ему.

– Я мог бы об этом подумать, Зашу, но только если ты дашь мне что-нибудь взамен, – ответил он наконец.

– А что же может предложить такой простой вояка, как я?

– Совет.

Старшина склонился в вежливом поклоне.

– Я не посмел бы тебе советовать, о вождь, но если ты спросишь меня, то постараюсь направить твои мысли в правильном направлении.

Кицунэ оперся ладонью на рукоять меча клана Нагата. Самэ но Киба, Клык Акулы, надежно и спокойно лежал в ножнах.

– Минамото Камикура, великий военачальник давних времен, говаривал: «Тот, кто знает врага и себя, может не беспокоиться за результат любого сражения. Тот, кто знает себя, но не знает врага, может любую победу обернуть поражением. Тот же, кто не знает ни врага, ни себя, проиграет все до единой битвы». Спрошу тебя, друг: знаем ли мы себя?

Асигару поколебался, перед тем как ответить.

– Силы у нас небольшие, но слаженные… – ответил он. – Мы знаем, для чего наших сил достаточно, какую битву можем себе позволить, а какую нет. Думаю, что да, мы знаем себя очень хорошо, господин.

– А знаем ли мы врага?

На этот раз пауза перед ответом затянулась.

– Мы называем Змей кланом, но на самом деле они ведь не род в традиционном понимании. Их не связывают узы крови, долга или присяги… это сборище бандитов и беженцев из всех районов Ниппона, а объединяет их единственно жажда наживы и крови.

– Но ведь кто-то же ими управляет!

– У Змей нет господина в таком значении, в каком понимаем его мы. Командиров они выбирают сами между собой. У каждого из них есть один голос, который можно отдать за своего кандидата… тот, кто получит наибольшую поддержку, и становится командиром.

Кицунэ фыркнул.

– Сами выбирают себе вождей? – Он покачал головой. – Варварские методы.

– Но эффективные… смерть одного вождя не ломает хребет всему клану… они просто следуют за новым.

Хаяи больше ни о чем не спрашивал – он осознал, что именно здесь и лежит ключ к разгадке.

Смерть одного вождя не ломает хребет всему клану, они просто следуют за новым.

Кто же таков этот новый вождь, тот, что повел за собой Змей на такие дерзкие дела?

– Зашу? – позвал наконец командир.

– Да, господин?

– Я обдумал твою просьбу. Прикажу разбить лагерь вон у тех холмов. Выстави дозорных, разбей по сменам. На сегодня марш закончен.

Подул ветер, лаская траву. Зелень вокруг заволновалась, как океан.

Хаяи съехал с холма.

* * *

Он обмакнул кисть в тушь, потом осторожно приложил ее к разглаженному на столе листу. Дрожащей рукой изобразил сперва две короткие косые черты, чтобы затем добавить более длинную, идущую им как бы навстречу. Отвел кисть, снова погружая ее в тушь.

– У тебя отлично получается, господин, – сказала тихо сидящая рядом Мэйко. Конэко, однако же, не был падок на комплименты, и уж точно не в ту минуту, когда только начал рисовать иероглиф.

Его рука вновь подняла кисточку. С трудом; как будто этот инструмент весил столько же, сколько тяжелый меч. Медичка видела перекошенное от усилий лицо ребенка, понимала, что от молодого господина Нагата письмо требует столько же сил, сколько бой от взрослого мужчины.

Несмотря на это, наследник клана не собирался признавать, что болезнь как-то влияет на его возможности. Он был решительно настроен закончить письмо, пусть и ценой крайнего изнеможения.

Кисть коснулась листа, появились следующие линии. Косая и выпрямляющаяся, потом очередная, перпендикулярно пересекающая предыдущую. И еще одна линия, мчащаяся вертикально вниз, но внезапно меняющая направление, устремляясь вверх, – словно полет птицы, что пикирует к земле, а потом вздымается ввысь с пойманной добычей.

Кисть снова опустилась в краску.

Мэйко уже ничего больше не говорила, молча восхищаясь силой духа ребенка. Лишь взяла платочек и вытерла лоб господину Конэко. Незаметно поднесла ткань к носу и поморщилась, чувствуя гнилостный запах. Гнойный пот. У молодого господина Нагата опять появились гнойные выпотевания. Проклятая болезнь, проклятая загадка! Что же мучило этого ребенка, о боги и демоны?!

Наконечник кисти опять коснулся листа, вывел сложный квадратный рисунок. Ладонь, держащая ручку кисти, задрожала, мальчик болезненно скривился… Кисть выпала из его ослабевших пальцев, наконечник проехал по листу, испортив всю предыдущую работу гадкой кривой линией.

– Господин?.. – Мэйко была готова обнять мальчика, проверить, что на этот раз его мучает, но он задрожал, лишь только она к нему приблизилась.

Он не хотел сочувствия, и оно было ему не нужно. Опеку он принимал лишь потому, что так пожелал его отец, но Конэко был таким же мальчишкой, как и все остальные, – гордым, задиристым и желающим доказать всему миру, что может захватить его за один день.

К сожалению, при этом он был болен, а из-за болезни – ужасно слаб. А еще он страдал, страдал каждую минуту, каждый день. И все же по-прежнему хотел быть стойким, вести себя как мужчина. И в каком-то смысле Мэйко должна была признать, Конэко был сильнее любого в Доме Спокойствия.

Медичка жестом велела принести воду и свежие полотенца. Она отставила в сторону бумаги, кисть и сосуд с тушью.

– Было неплохо, господин мой, – сказала она. – Скоро ты научишься писать так же, как твой отец.

Ребенок кивнул. Да, мастерство письма, каллиграфия – это было любимое занятие наследника. Любимое, поскольку он не мог, как другие сыновья даймё, учиться еще и бою на мечах и конной езде. Поэтому над каллиграфией они проводили время вплоть до самого позднего вечера. Так было и сейчас – солнце давно уже зашло, а комнату освещал дрожащий свет ламп и свечей. Несмотря ни на что, господин Конэко хотел учиться.

Хотел… вот только сил ему не хватало даже на это!

– Госпожа Мэйко, – спросил он. – Моя болезнь… я умру?

Девушка вздрогнула и посмотрела в сторону. Тут очень кстати открылись двери, и в них показалась служанка, несущая охапку полотенец и плошку с чистой водой. Медичка приняла от нее сосуд и бережно вытерла лоб ребенка – от густой грязно-желтой жидкости, сочащейся через кожу. Это заняло много времени, а Мэйко еще сознательно затягивала процесс.

Но наследник клана ждал ответа.

– Не знаю, – ответила она наконец, не кривя душой. – Мы не знаем, чем ты болен, господин. Я изучала записи древних медицинских авторитетов, великих ученых, как ниппонских, так и с континента. Ни в одной записи нет ответа. Да, твои симптомы там описаны – по одному, по два… но никогда все вместе.

– Ну то есть… то есть я уже должен быть мертв? – заметил мальчик поразительно здраво. – Но ведь я все еще жив. Все еще страдаю! Неужели этого хотят боги? Этого хочет Мудрец?

Мэйко нахмурилась. Она и сама задавала себе этот вопрос: неужели и впрямь боги были так жестоки, что позволяли ребенку страдать?

И было ли это дело богов… или же демонов?

– Не знаю, господин. Честное слово, не знаю, – ответила она. – Но я найду ответ, рано или поздно я найду его! А тем временем не теряй надежды. У тебя доброе и сильное сердце, господин Нагата. Боги наверняка видят это!

Мальчик улыбнулся. Несмотря на боль и крайнюю усталость, что-то блеснуло в его глазах. Радость. И надежда.

Двери снова раздвинулись, на сей раз в них стояла Закура. Черты ее лица в полумраке выглядели пугающе призрачными. Настолько пугающими, что молодой господин даже засмеялся.

– Посланница богов явилась нас проведать? – спросил он едко. – А может быть, злой дух?

Мэйко опустила глаза, проявляя чудеса самообладания, чтоб не рассмеяться в ответ на слова мальчика. И правильно сделала, потому что Закура испепелила ее взглядом, будто ожидая какого-то ироничного комментария и со стороны медички.

– Нет, господин мой, всего лишь посланница твоего отца, – ответила женщина сварливо, – который, кстати, рядом со мной.

Она отступила, пропуская вперед прихрамывающего господина Фукуро.

– Закура… – сказал даймё, – отведи, пожалуйста, моего сына на кухню и приготовь ему… поздний ужин.

– Но, отец, я не закончил писать!

– Ты молод, еще успеешь… а сейчас экономь силы. Мне надо поговорить… с госпожой Мэйко.

Закура жестом подозвала наследника, а тот встал и медленно, с видимым трудом подошел к женщине. Они вышли, задвигая за собой двери. Господин Фукуро уселся на то же самое место, где только что сидел его сын. Взглянул на недописанный иероглиф.

– «Тишина», – сказал он медленно. – Мой сын хотел написать «Тишина».

– Да. Безусловно, так, мой господин.

Фукуро посмотрел на Мэйко. В глазах его тлел упрек. Но и уважение.

– Я в обиде на тебя, Мэйко, – сказал он. Девушка мгновенно пала пред даймё ниц.

– Прости меня, господин! – зарыдала она. – Прошу у тебя прощения за все недостойное, что я могла совершить! Выбери мне наказание, я приму его!

Почувствовала, как ладонь старика касается ее плеча.

– Вставай!.. – послышался шепот. – Вставай, девочка! Я в обиде на тебя… но вина лежит на моей стороне.

Медичка подняла взгляд.

– Г-господин? – Она совершенно не понимала, о чем говорит даймё.

– Мой сын задает тебе вопросы… о своем состоянии, о своей болезни. Мне не нравится, что ты честно ему на них отвечаешь… но вина в этом моя. Я виноват в том, что держу его в темноте незнания. Ему всего шесть лет… он не должен знать таких вещей…

– Но, господин мой, я не лгу твоему сыну. Я и не посмела бы! Он задает мне вопросы… я должна сказать ему правду!

– Правду! – бешено прошипел старик. – Правду? – повторил он уже спокойнее, будто задумываясь, что значит это слово. – Я скажу тебе, что такое правда. Моя правда. Мой любимый сын Конэко болен. Настолько, что должен умереть уже давно, но все еще жив. Я сам – замшелый старик, у которого сил даже меньше, чем у него. Наш род вымрет после веков могущества. Даже если Конэко чудесным образом поправится, он будет последним даймё клана Нагата. Мангуты захватят Ниппон на его глазах. Как знать, может быть, и его убьют. Да, пока еще мы не видим тут их черных знамен, но это лишь вопрос времени. Они уже захватили юг; Секай, Нобунага и другие, меньшие кланы повержены и уничтожены. Варвары задержались на поймах и болотах юга, это правда… но в конце концов они форсируют их… и тогда сразу набросятся на нас. Видишь, Мэйко, вот моя правда. Даже если Конэко выживет… то станет свидетелем гибели своего рода. Неужели это и впрямь лучше…

– …чем смерть от неизвестной болезни? – подхватила медичка.

Господин Фукуро взглянул на нее, но не рассердился. Он доверял этой девушке, пожалуй, даже любил ее. Как дочку, которой так и не дождался. Многое ей позволял. По мнению некоторых, возможно, даже слишком многое. Но ведь именно Мэйко была тем источником света, что рассеивал мрак, окружающий гибнущий клан.

– В твоем сыне, господин, много силы, – сказала девушка. – Не физической, но силы духа! Это воистину наследник великого рода, и если бы не слабое здоровье – он стал бы великим воином, может быть даже тем, кто смог бы дать отпор мангутам. Я верю, его характер настолько крепок, что он вынесет любую правду, пусть даже и наихудшую. А я верю в себя, господин, верю в то, что сумею найти ответ на то, что его мучает. Что вылечу его!

– Мэйко… – прошептал старый даймё после долгой паузы, – в тебе больше силы, чем в любом из нас.

* * *

Легкая конница вернулась из разведки под утро.

Дозорные немедленно вызвали командира. Кицунэ не пришлось будить – у шомиё была беспокойная ночь. Он допоздна обходил лагерь, проверял бдительность часовых, убеждался, что расположение временных укреплений и палаток выдержит возможное ночное нападение. А когда уже оказался у себя, то лег спать, не снимая доспехов, с обнаженным танто в руке, ежеминутно ожидая нападения Змей. Проклятый, не соблюдающий никаких законов клан обожал именно такой стиль ведения войны – атакуя внезапно, под покровом ночи, когда воины менее всего этого ожидают.

И когда посыльный появился у входа в палатку, Хаяи даже почувствовал облегчение. Ему не нужно больше было лежать в бездействии, размышляя о том, не кроется ли где-то там, в темноте, враг. Намного легче было перейти к активности, отдавать поручения и приказы, вновь контролируя ситуацию.

Он немедленно велел проводить себя к разведчикам. И замер, когда увидел их.

Хотя из Дома Спокойствия вышли в поход два десятка конников, сейчас в лагере находилась от силы половина. Воины в крайнем изнеможении слезали со своих взмокших коней, некоторые шатались на ногах, другим даже требовалась помощь товарищей, чтобы не упасть. Их голубые доспехи были залиты кровью.

Хаяи подошел к командиру конников. Тот не сразу даже узнал своего шомиё и лишь через минуту упал на колени.

– Господин! – воскликнул он, измученно кланяясь до земли. – Докладываю, что мы наткнулись на отряд Змей! Мы приняли бой!

Я вижу, хотел ответить Кицунэ, но вместо этого наклонился и сильным рывком поднял мужчину на ноги, заставил смотреть себе в глаза.

– И каков результат? – прошипел он. – Каков результат стычки?

– Господин… – с трудом ответил мужчина, явно борясь с сухостью в горле, стараясь любой ценой закончить доклад.

Что-то блеснуло в его глазах.

– Мы победили! – прохрипел он наконец.

Тогда другой воин подошел к одному из скакунов и отцепил что-то от седла. Это был грязный полотняный мешок, в котором, казалось, находились некие округлые предметы. Солдат развязал мешок и достал на свет его содержимое.

Связанные за волосы отрубленные головы врагов. Бледные, окровавленные, с разинутыми ртами, они выглядели дико и страшно.

Шесть голов – пять мужчин и одна женщина.

* * *

Командир легкой конницы жадно выпил еще глоток сакэ, потом потянулся к стоящей на столе миске. Взял палочки и съел поданные ему копченые кусочки рыбы с такой скоростью, что Хаяи даже засмеялся. Однако не выговорил подчиненному – все же этот человек добился первой победы в войне, которую они вели. Конечно, как самураю, Кицунэ было обидно, что эта первая победа досталась не ему, но, как командир, Кицунэ был рад, что капитан конников нанес Змеям серьезный удар.

– Значит, ты говоришь, что вы напоролись на Змей… случайно? – переспросил шомиё.

Воин кивнул.

– Абсолютно случайно, господин! Змеи используют неровности ландшафта, высокую степную траву, луга или заброшенные террасные поля. Вьются и прячутся как… как змеи! Все для того, чтобы скрыться от наших разведчиков и патрулей. Но именно это их и погубило! Мы заметили дым на горизонте и поскакали туда. Оказалось, что Змеи напали на деревню Нарата, ограбили и сожгли ее почти полностью. А жителей захватили в плен и гнали их на восток…

– Нарата?! Это же два дня дороги отсюда! Змеи уже подходят так близко к столице нашего клана?!

– Тот, которого мы взяли для допроса, клялся, что они подходят даже еще ближе. Говорил, что с холмов видят даже мосты Дома Спокойствия, но не нападают, потому что не получили еще приказа.

– Проклятые! Но говори, говори дальше, друг!

– Ну что же… мы добрались до деревни и двинулись дальше по следу. Пленники и добыча очень замедляли их движение, да еще они петляли между лесами, холмами и лугами, так что мы легко их догнали. А когда их увидели, то мне даже не пришлось приказывать своим людям, они просто выхватили оружие и бросились на врага. В первой же атаке мы перебили десятка два, остальных добили быстро. Двоих удалось взять живьем, но один покончил с собой до того, как удалось задать ему хоть один вопрос. С другим нам повезло больше. – Офицер нехорошо улыбнулся.

– И что он вам рассказал? – поинтересовался Зашу, присутствующий при разговоре в палатке.

– Заявил, что у них могучая армия и они ждут лишь приказа своего господина.

– Где они сосредоточены?

– В лесах на западе, конкретно в Кусатта Мори.

– Гнилой Лес, – обеспокоенно шепнул Зашу.

– Ты знаешь это место? – спросил шомиё.

Асигару скривился.

– Это лесной массив, окаймляющий Хребет Змеи с востока, – ответил он. – Когда-то там были пышные леса, в которых водилась дичь, а дерево оттуда привозили в сам Дом Спокойствия… именно из него сделаны постройки резиденции нашего господина. Но потом туда пробрались Змеи и чем-то отравили почву… а может быть, текущие с гор потоки. Деревья стали больными или превратились в мерзкие скрюченные чудовища… почва там теперь мягкая и липкая, а по утрам над лесом поднимаются нездоровые зеленоватые испарения… это дурное место, господин… идеальное для Змей!

Кицунэ некоторое время раздумывал над словами своих подчиненных.

– Значит, ты разделил отряд, – обратился он к командиру конницы, – и часть твоих людей осталась на руинах Нараты?

– Да, господин. Они там вместе с отбитыми нами пленниками.

– Им нельзя там оставаться. Змеи узнают о поражении и обязательно отомстят. Зашу, передай мой приказ остальным. Нам надо двигаться в Нарату и там перегруппироваться. Крестьян отправим оттуда в Дом Спокойствия; там они будут в безопасности. Друг, – снова обратился он к усталому кавалеристу, – напомни свое имя.

– Санада Хироюки, – ответил тот.

– Санада. Я запомню. Ты будешь награжден, – завершил Кицунэ и жестом отпустил мужчину, одновременно улыбкой показывая, что он может забрать для своих людей доску с остатками копченой рыбы.

Когда Санада и Зашу покинули палатку, Кицунэ прилег поразмыслить.

Значит, им придется сражаться на территории Змей. Удар по главному скоплению сил неприятеля был рискованным… но смысл в этом был! Ведь это именно их враги были известны неожиданностью своих нападений. А если Кицунэ с армией клана Нагата угостит Змей их собственным лекарством?

Хаяи даже улыбнулся от этой мысли.

Те, кто обожает атаковать неожиданно, оказались бы сами захвачены врасплох – ударом по их собственным силам на их собственной территории! Это была бы великолепная ирония судьбы – змея в засаде у берега станет жертвой акулы, что выскочила из воды и атаковала змею в ее собственной среде!

Но действовать следовало быстро, решительно! До деревни Нарата два дня пути… или один, если решиться на форсированный марш. Потом еще три дня, если двинуться прямо на запад, к лесам. А может быть, развить успех? Разбить главные силы клана в Кусатта Мори, а потом войти глубже в горы и попробовать форсировать перевалы, ударить по скрытым в Санкай га Ханашите Иру схронам Змей, уничтожить врага полностью, безвозвратно?

Но он тут же отругал себя за такие рассуждения. Хаяи, Хаяи! Как всегда, думаешь о новых успехах, великих победах, а ведь ты не провел в этой войне еще ни одной битвы! Когда-нибудь это тебя погубит – берегись витания в облаках!

Он вздохнул.

Внутренний голос был прав. Предстояло еще победить силы Змей в лесах, только потом можно будет задумываться о дальнейшем.

Напряжение, накопившееся у воина за ночь, вдруг исчезло. Хорошие новости подействовали расслабляюще. Когда в палатку прибыл помощник, чтобы доложить о передаче всех его приказов, то заметил, что Кицунэ недвижим. Лишь громко храпит.

Род Нагата уже много лет воевал с кланом Змеи, и в этой войне до сих пор не выявился окончательный победитель. У Нагата не хватало сил, чтоб огнем и сталью пройтись по горным жилищам Змей, а противники их вели набеговую войну – грабили, нападали на торговцев, били по земледельческим деревням, а потом скрывались с добычей в своих тайных схронах.

Однако сейчас Кицунэ видел, что стратегия Змей поменялась. Больше никаких грабительских рейдов, никакой набеговой быстрой войны – клан Змеи повел с родом Нагата борьбу на тотальное уничтожение.

Деревня, в которую они прибыли, являла тому показательный пример. Дома были сожжены практически дотла, поля засыпаны солью. Когда Кицунэ со свитой въезжал в село, выжившие крестьяне вышли им навстречу, и, встав по обеим сторонам дороги, поклонились самураям. Но Хаяи видел лишь их боль и страдания.

Обгоревшие, покрытые засохшей кровью лица, грязные одежды; слезы, что пробивали светлые дорожки на пыльных лицах женщин; широко открытые, испуганные глаза детей. Змеи не только уничтожили их деревню, но и отравили страхом сердца этих людей, сломили их волю.

И лишь прибытие голубых отрядов клана Нагата снова вселило в души крестьян искорку надежды.

Самураи въехали в самый центр сожженной деревни. За ними торопились усталые асигару. Форсированный марш позволил пройти двухдневный переход меньше чем за день, но сейчас изнеможение собирало свою жатву среди солдат. Под взглядом командира они все еще стояли прямо, но лишь только он отворачивался, асигару позволяли себе показать усталость. Тяжело дышали, опираясь на свои копья яри, а то и садились прямо на грязную землю.

Крестьяне, поприветствовав самураев, также пришли в центр деревни, чтобы ожидать там речи командира. Кицунэ смотрел на них из седла. Он должен был принять очередные решения, раздать поручения и приказы.

Еще раз посмотрел на уничтоженные дома… и дальше, на темный холм за околицей деревни. На кучу сожженных тел.

– Змеи заплатят за то, что сделали вам! – сказал наконец без лишних вступлений Кицунэ. Он решил, что нет смысла смягчать свои слова, что он может обращаться к крестьянам так, как обращался бы к своим солдатам. Ведь в каком-то смысле крестьяне тоже вышли в бой на этой войне. И проиграли первую битву.

– Наш господин Нагата Фукуро выслал свои войска для того, чтобы раз и навсегда разбить неприятеля, размозжить змеиную голову. Вот его меч, Самэ но Киба, Клык Акулы! – крикнул командир, выдергивая из-за пояса голубой клинок и поднимая его так, чтобы он был виден всем собравшимся. – Родовое оружие клана, которое должно обрушиться на его врагов. Вот вам доказательство того, что господин Фукуро вступил на тропу войны. Ваши убитые будут отомщены, ваши обиды – оплачены!

– Хашуруи но ши! – вскричал кто-то в толпе.

– Хашуруи но ши! – ответил уже смелее другой голос. – Смерть гадам!

– Смерть гадам! – поддержала сквозь слезы одна из женщин. – Смерть им!

– Смерть!!!

Через минуту вся деревня проклинала Змей. Гневные голоса несли обиду и боль отцов, матерей, сестер, братьев и осиротевших детей буквально к небесам, так что сами боги должны были слышать, какое горе постигло бедных землепашцев.

Кицунэ медленно проехал по площади, рассматривая крестьян.

– Ты, – указал он на одного из них концом катаны, – ты родом из этой деревни?

– Нет, господин, – ответил крестьянин. – Меня схватили в селе на западе, и только твои люди принесли мне спасение. Но моя жена… и сын…

– Я отомщу за них от твоего имени. А ты? – обратился шомиё к следующему.

– Я отсюда, господин… вон там был мой дом. – Селянин указал черное пятно неподалеку. – Осталось буквально несколько досок, вот и все.

– У тебя была семья?

– Брат… его убили Змеи.

– Я отомщу и за него! А…

– Господи-и-и-ин… – откуда-то сбоку до Кицунэ донесся голос. Неприятный, полный обиды и горечи… да и звучащий некрасиво. Скрипучий голос старухи.

Люди пропустили идущую к шомиё старушку. Бабка выглядела на добрую сотню лет. Седые волосы она заплела в две косы, а лицо было таким иссохшим, что, казалось, кожа вот-вот отвалится с него, обнажая череп. Исхудавшая и костлявая, она опиралась при ходьбе на идущую рядом девочку двенадцати-тринадцати лет. Внучка старушки? Трудно сказать, семейного сходства было не видно, но это ничего не значило. Бледная кожа, красивые темные глаза… и неестественно кроваво-красный рот.

– Ты тоже родом из этих краев, бабуля? – спросил Кицунэ как можно доброжелательней.

– Нет… – ответила старуха. – Мы с запада, из села у самых лесов, которое гады спалили. Меня и дочку забрали, но мы сбежали… лишь затем, чтоб нас снова схватили… проклятые… мне приказали готовить им еду, а внучку мою хотели… ах, отомсти за наше горе, добрый господин! – Бабулька залилась слезами.

Кицунэ крепче взялся за оружие.

– Клянусь! – ответил он. – Клянусь, что отомщу за каждого и каждую из вас! Вот вам мое слово! Но вы не сможете тут остаться… деревня в руинах, а если попробуете ее отстроить, то возможно еще одно нападение Змей.

– Что же нам делать, господин? – спросил кто-то из толпы.

– Отправляйтесь на восток, в родовой замок клана Нагата. Дом Спокойствия готов к тому, чтобы принять беженцев. Найдете там пищу, заботу, лекарства… и спокойствие, само собой. Санада! – Кицунэ подозвал героического командира легкой конницы. Тот подъехал немедля. – Когда солдаты отдохнут, возьмешь десяток своих и проводишь людей из деревни в Дом Спокойствия. Потом найдешь нас по следам, которые мы для вас оставим.

– По следам, господин?

– Когда ты их увидишь, то сразу поймешь. – И Хаяи нехорошо улыбнулся.

Санада ответил такой же точно улыбкой.

– Будет исполнено, господин.

– Спасибо! – крикнул кто-то из толпы, а крестьяне подхватили. – Спасибо, спасибо! Слава клану Нагата! Смерть Змеям!!!

Кицунэ поднял меч. Солнечные отблески заплясали на искривленном лезвии. Потом он взмахнул мечом в воздухе и медленным отработанным движением вставил оружие обратно в ножны. Сошел с коня, только когда толпа успокоилась и разошлась паковать свои скудные пожитки.

Хаяи вздохнул. Хоть он и ехал верхом, усталость коснулась и его. Подошел Зашу.

– Хорошая речь, господин, – сказал он.

– Зашу, – ответил Кицунэ, изображая удивление, – от кого-кого, а уж от тебя я как-то не ждал комплиментов.

Мужчины обменялись усталыми улыбками.

– Я догадываюсь, с чем ты пришел, – продолжил командир, – и я согласен. Людям надо отдохнуть. До утра деревня станет нашим лагерем. Вышли патрули, выставь дозоры, все как обычно… но дай людям и отдохнуть. Уставшая армия ничего не завоюет.

– Тебе тоже не помешает отдых, господин. Даже небольшой! Поблизости есть теплые источники, местные показали где. Может быть?..

– Ни слова более, друг… только покажи, где эти источники. Я готов прыгнуть туда прямо в латах!

Буквально в сотне шагов от деревни почва начинала прогибаться под ногами, а в воздухе поднимался теплый туман. Если войти в облака пара глубже, то можно было увидеть семь природных бассейнов, что назывались онсенами. Вода в них была хрустально чистой, чуть окрашенной в нежно-голубой цвет, и слегка колыхалась. Теплые источники Нараты производили впечатление; возможно, крестьяне немного подрабатывали, позволяя путешественникам за скромную плату пользоваться бассейнами – на скалах возле них были видны разложенные циновки, полотенца, скрутки для мытья спины и сосуды с кремами, маслами и просто холодной водой.

Кицунэ, несмотря на свое шутливое обещание, конечно же, не прыгнул в воду в чем стоял. Еще в деревне приближенные помогли ему снять доспехи, и военачальник отправился к источникам в одном кимоно, взяв с собой лишь комплект дайсё на всякий случай.

Он отложил оружие на циновку у кромки выбранного бассейна, так чтобы в любую минуту можно было достать один из мечей. Снял кимоно, потом стянул набедренную повязку и, обнаженный, как сотворили его боги, вошел в теплый онсен.

Тело мгновенно расслабилось, мысли улетели куда-то далеко, к безопасным местам – к Дому Спокойствия.

Кицунэ представил себе, как после всего этого, после войны, когда они уже уничтожат вражеский клан, он вернется обратно в свой дом и там, на крыльце, заварит себе чай, созерцая бамбуковый лес вблизи и высокую многоэтажную пагоду, что выстроена на центральном острове резиденции господина Нагаты. А еще он любил ходить вдоль реки и ловить рыб… не при помощи удочки и лески, а голыми руками хватая красных и золотистых карпов. О да, с настоящей рыбалкой это имело мало общего, но для Хаяи это было просто развлечение, которое он любил еще в детстве. И, как потом оказалось, очень полезное развлечение – ловля скользкого и норовящего удрать карпа требовала от человека исключительно точных, но и решительных движений. Точно таких же, как и в бою на мечах. Тот, кто сумел удержать скользкого и недовольного карпа, наверняка в критический момент никогда не выпустит из рук рукоять катаны.

Кицунэ закрыл глаза и даже засмеялся своим воспоминаниям.

Карпов он всегда отпускал – все равно он не сумел бы их ни очистить, ни тем более нормально зажарить или запечь. Те несколько раз, когда он все же пробовал это сделать, до сих пор поминал ему его же собственный кишечник.

Однако воспоминание о Доме Спокойствия принесло с собой и тревогу. Что с кланом Нагата? Что с господином Фукуро и маленьким Конэко?

Кицунэ вздохнул. Дни даймё были сочтены – Хаяи всерьез опасался того, что, вернувшись с войны, застанет в Доме Спокойствия белое ложе и плакальщиц. Да и с маленьким Конэко было ничуть не лучше. Мальчик, несмотря на все старания госпожи Мэйко и других целительниц, все еще болел, все еще страдал. Сколько он сможет прожить? Год? Два года? За это время он не сможет зачать потомка. Клан рухнет, это точно.

А что тогда с тобой, Хаяи? Что будешь делать? Станешь самураем без хозяина? А может быть, как шомиё, поищешь другого сюзерена?

Что будет с тобой, Хаяи?

«Я всего лишь слуга, – подумал он. – Да, я умею командовать людьми в бою… но в бой предпочитаю быть отправленным волей своего господина. Я не гожусь на то, чтобы самому стать господином… точно так же, как не годились для этого мой отец… и дед. Потому род Кицунэ и пришел в упадок, и нашему клану пришлось служить другим родам. Мы хорошие слуги и плохие владыки.

Но кем я стану, когда уйдет мой господин?»

Ответ принес ветер.

Хаяи почувствовал на лице холодное дуновение, открыл глаза и увидел, как облака пара рассеиваются, открывая, как на театральной сцене, все новые виды.

Далекие, покрытые лесом холмы на севере, разливы рек на востоке, а на западе – глубокая зелень густых лесов и тень серых гор. А дальше? Ведь на самом деле мир был огромен! В нем были и золотые леса, и огромные поля, гигантские города и маленькие деревушки. Побережье, наконец; океан на востоке и массив западного континента с другой стороны… и этому миру рано или поздно понадобится кто-то, чтобы служить; этот огромный и прекрасный мир наверняка скрывает где-то в себе доброго и благородного господина, которому Кицунэ сможет служить.

Конец клана Нагата будет концом одного из этапов, но жизнь пойдет дальше. Воды судьбы потекут новым руслом. Воина ждет вечность.

Кицунэ усмехнулся про себя, радуясь тому, что удалось мысленно сложить такие изящные стихи.

– Господин… мы можем присоединиться?

Хаяи открыл глаза и увидел нескольких мужчин. Это были асигару из его армии. Их наверняка отправил Зашу в качестве охраны для командира.

Кицунэ знал этих людей; он старался запоминать лица своих солдат. Более того, при случае мог выпить с ними сакэ и сыграть в кости. Другие военачальники отгораживались от своих солдат кордоном холодного расстояния, но он знал, что люди охотней идут за таким командиром, которого не только знают, но и любят. Сражаясь за такого, они чувствуют, что сражаются и за себя.

– Да, конечно, источники открыты для всех. – Хаяи указал на бассейны.

Мужчины улыбнулись и начали раздеваться. Они были разного возраста – младшие почти мальчишки, старшие – ветераны многих битв. Но сейчас они были братьями и товарищами по оружию, никакие различия не имели значения.

Они заходили в бассейны не торопясь, пошучивая и растирая натруженные ступни и руки. Один из них, молодой мужчина с коротко остриженной бородой, раздевался медленней других, как будто стыдясь наготы. Наготы? А может быть, чего-то другого?

Кицунэ наконец заметил, в чем могло быть дело, – у воина были ужасные шрамы. Один из них пересекал его тело слева, под грудью. Рана, видимо, была чистой, нанесенной точным и уверенным ударом, но все равно кошмарной. Второй шрам выглядел куда хуже – прямо под грудиной, памятка об исключительно неприятном прямом ударе.

Этот человек вел себя странно. Ведь шрамы были гордостью воина, а этот асигару состоял в армии. Может быть, речь шла о чем-то другом? Не о шрамах, а о каких-то болезненных воспоминаниях, связанных с ними?

Хаяи решил сделать вид, что не замечает старых ран, но товарищи воина не проявили такой сдержанности.

– Вот это да, друг! – воскликнул один из старших бойцов, когда асигару медленно входил в воду. – Кто нанес тебе такие удары?

Воин инстинктивно коснулся шрамов. Грустно улыбнулся.

– Когда-то, – ответил он, – я встретился в бою с великим воином. Он сражался очень хорошо… буквально идеально. Я с трудом успевал за ним… и в конце концов вынужден был уступить ему. Одна ошибка, другая… ну и вот, он нанес мне этот удар.

– Но в итоге ты все же победил его, да? – захохотал другой, пожилой асигару.

– Нет, – улыбнулся в ответ воин, – не победил. Он убил меня.

Асигару расхохотались, и даже Кицунэ улыбнулся. Но быстро взял себя в руки, заметив нечто в глазах мужчины. Серьезный и полный грусти взгляд под маской вынужденной улыбки.

«Он не шутил!» – подумал Кицунэ, но сразу одернул себя. Мысль была столь абсурдной, что шомиё постарался побыстрее о ней забыть.

Вскоре явились очередные солдаты, желающие воспользоваться бассейнами, и Кицунэ решил, что пора возвращаться к своим обязанностям. Он попрощался с солдатами, оделся и, перед тем как уйти, еще раз обернулся к смеющимся мужчинам. И заметил кое-что еще. Молчаливый воин, тот, со страшными шрамами, – у него был еще один шрам, на спине. Близнец того, что под грудиной, впереди. Как будто кто-то… будто кто-то пробил его ударом насквозь. А он каким-то чудом после этого выжил.

Кицунэ потряс головой. Случайность, стечение обстоятельств.

Ты слишком много внимания уделяешь этому, подумал он. Шрамы есть у каждого воина, и у тебя тоже.

Он забрал свое оружие и отправился в лагерь. Больше он об этом не думал.

* * *

Конь мотнул головой, и Кицунэ успокоил его, хлопнув по шее. Потом продолжил наблюдать за тем, как движется колонна беженцев и прикрывающие ее легкие конники. Санада, ведущий людей, развернул своего коня и попрощался с командиром, подняв вверх копье. Хаяи тоже поднял вверх ладонь, отвечая ему.

Вместе со своими приближенными он расположился на ближнем холме, с которого отлично были видны как готовящаяся в путь армия, так и покидающие сожженную деревню крестьяне.

– Двинемся прямо на запад, – обратился он к своим самураям. – Мы должны как можно скорей напасть на Змей, не дав им перегруппироваться и выйти в поход на Дом Спокойствия. Каждый день я буду назначать одного из вас в помощь разведчикам, для того чтобы у меня всегда были ваши подробные доклады. Если вы встретитесь с любым отрядом врага, вы должны его безжалостно уничтожать, ясно?

– Да, господин!

Крестьяне удалялись от деревни. Ополченцы же – яри асигару и лучники – тоже смело двигались вперед, но в противоположную сторону.

С востока задул ветер, как бы указывая направление марша. Кицунэ подстегнул коня и съехал с холма. Самураи двинулись за ним.

* * *

Те, кто никогда не бывал на войне, полагают, что самое плохое на ней – это битвы. Бой, кровь, визг коней, стоны раненых и убиваемых, бешеные возгласы и приказы, пробивающиеся сквозь общий шум. Это ошибочное представление.

Каждый, кто реально сражался, подтвердит, что самое мерзкое на войне – это неуверенность и скука. Это те враги, которых нужно победить первыми. И именно с ними схватились сейчас люди Кицунэ.

С тех пор как воины покинули деревню, они не видели ни малейшего следа врага. Колыхалась трава меж холмов, шумели кронами деревья в лесах на пути, но земля эта казалась будто бы спящей. Спокойствие, нарушаемое лишь шумом ветра, могло привести к тому, что воины потеряют бдительность, обманутся фальшивым чувством безопасности.

Именно поэтому Кицунэ постоянно рассылал патрули, по нескольку раз в день требовал информации от разведки, а ночью выставлял усиленные дозоры. Чувствовал, что это спокойствие – обман. А может быть, и ловушка.

– Сохраняйте бдительность, – приказал он, наверное, уже в тысячный раз за сегодня.

Самураи ответили энергичным возгласом.

Когда солнце начало клониться к западу, Кицунэ, чтобы несколько взбодрить уставших людей, приказал изменить строй колонны. Асигару-копейщики разделялись на два отряда по полусотне в каждом, чтобы прикрывать идущих в центре лучников. Фланги же прикрывали пешие самураи. Если бы враг атаковал с любой из сторон, его бы встретили ополченцы, сформировав Стену Клыков, а воины с катанами быстро ударили бы противнику по флангам. Сам же Кицунэ со своей конной гвардией мог бы атаковать в любом месте, пользуясь преимуществом в скорости, которое давали кони.

План был неплох, но внезапно возникли трудности с его воплощением.

Асигару тысячи раз отрабатывали смену строя. Кицунэ знал, что они могут перегруппировываться мгновенно. Но сейчас, среди зеленых равнин, они внезапно сбились с шага, натыкались друг на друга, вели себя как пьяные! Да и у лучников возникла проблема с поддержанием ровного строя, как будто бы вся их подготовка куда-то подевалась и они вновь стали группой новобранцев.

Но и самураи потеряли дисциплину! Несмотря на дважды переданные приказы, сигнальные свистки и знаки флажков сашимоно, воины стояли на месте.

– Что за черт?! – прошипел Кицунэ, чувствуя внезапную усталость. Усталость, а потом…

Облегчение!

Ему сделалось тепло, и он увидел, что пространство вокруг белеет, заполняясь густым туманом теплого пара. Мысли его оторвались от войны, поплыли куда-то далеко… опять к горячим источникам деревеньки Нарата!

К демонам эту войну! Провались они, эти Змеи! Зачем он, Кицунэ Хаяи, рискует жизнью ради какого-то дряхлого, а практически уже мертвого рода? Не лучше ли сразу пойти собственной дорогой? А может быть… да, эта мысль показалась ему особенно соблазнительной – создать собственный род?

У Нагата были крестьяне, владения, земли. Даже армия! Не было лишь вождя, способного их возглавить. Старец и больной ребенок? Что за бред – такому клану был нужен молодой и сильный вождь. Воин, способный не только поднять меч, но и прорубить им дорогу к собственному предназначению.

Кицунэ оперся ладонью на рукояти Самэ но Киба. Клык Акулы внезапно наполнил его редким ощущением силы. Он, Кицунэ Хаяи, заслуживал большего, значительно большего! Он не должен был вести эту армию куда-то на край света, но вернуться с ней в Дом Спокойствия и принять власть из дрожащих старческих рук.

Клан Кицунэ, владыки Дома Спокойствия и окружающих его земель. Как же великолепно это звучало! Каким мощным стал бы его возрожденный род, и он во главе его, как великий даймё!

Он взглянул на своих людей, готовый уже отдать приказ разворачиваться и возвращаться в столицу клана Нагата… нет! Будущую столицу клана Кицунэ! Поднял уже руку, чтобы указать новый маршрут, но в этот миг вспомнил кое-что.

Вспомнил о клане Змеи и обо всем, что слышал о гадах…

Змеи. Скопище изгнанников, ронинов, убийц… и ведьм!

Ведьм, сила которых могла обманывать ощущения, отводить глаза, вливать яд в сердца. Так говорили женщины в Доме Спокойствия, его будущей столице… нет! Столице его господина, доброго господина Фукуро!

Он огляделся и внезапно понял, что не видит собственной армии! Туман стал настолько густым, что видны были лишь ближайшие к нему всадники. Он схватил рукоять Клыка Акулы, вырвал меч из ножен. И положился, как всегда, на солдатскую интуицию.

– Это нападение!!! – заорал он что есть мочи. – Нас атакуют!!! Сомкнуть строй! Лучники – готовься!

Его приближенные, слыша решительный голос командира, пришли в себя, схватились за оружие. Кицунэ говорил о нападении, но каком, с какой стороны? Врага нигде не было видно.

Но Хаяи был уверен, что верно оценил ситуацию. Был уверен, что интуиция и на сей раз его не подвела, а влитое в его сердце сомнение должно было лишь размягчить его и его людей перед нападением Змей.

И он не ошибся!

Откуда-то донеслись звон оружия, крики, проклятия. Где-то там, в густом тумане, шел бой не на жизнь, а на смерть.

– Господин, там бой! – закричал один из самураев, но и он не был уверен, где именно разворачивается битва.

Кицунэ оглядывался, безуспешно пытаясь увидеть хоть что-то сквозь завесу тумана. Шум доходил как будто бы отовсюду и ниоткуда; шомиё понял, что проклятая магия клана Змеи по-прежнему обманывает чувства, раз уж ей не удалось обмануть разум.

– За мной! – крикнул он и хлестнул коня.

Скакун рванулся вперед. Чувствуя знакомую тяжесть наездника, конь не боялся тумана и устремился прямо в его облака.

– Смерть! – откликнулись самураи, пуская в галоп собственных коней.

Они ворвались в туман. И сразу же напоролись на врага.

Змеи атаковали их с севера. Теперь Кицунэ увидел их коричнево-зеленые кимоно, черные доспехи, небрежно надетые шлемы, неполное снаряжение изгнанников. Асигару оборонялись, но не сумели выстроиться в Стену Клыков, так что Змеям удалось разбить их строй и связать отдельных воинов поединками один на один.

И именно в этот момент на них обрушился гнев самурайской гвардии Кицунэ.

Хаяи покрепче перехватил Самэ но Киба. Меч блеснул в горизонтальном ударе. Вверх ударил гейзер крови, а враг в коричнево-зеленом кимоно рухнул наземь с почти отрубленной головой.

Шомиё ударил снова, теперь в другую сторону, разрубая череп очередному противнику. Его жеребец таранил воина в неполном самурайском доспехе. Другой старался дотянуться до него острием нагинаты.

Не сумел.

Один из самураев снес его конем, оружие куда-то отлетело, пока копыта боевого скакуна дробили врагу ребра.

Да и асигару заметно оживились, видя, что им на помощь пришел сам командир. Острия яри заблестели чаще, ополченцы смелей начали отбивать нападение. Землю все гуще покрывали трупы врагов. Кровь окрасила траву.

А туман понемногу начал развеиваться.

Хаяи ударил раз, другой, третий! Валил противника за противником, словно полный гнева бог войны, а Клык Акулы жадно глотал алую кровь.

– Господин! Господи-и-и-ин!

Зашу! Старшина ополченцев был окружен врагами. Его яри лежало сломанным в траве, а солдат отбивался отчаянными взмахами меча. Его люди пытались пробиться к нему, но безуспешно – Змеи в этом месте дрались особенно яростно.

– Асигару! Гвардия! За мной! Смерть! – крикнул Кицунэ.

– Смерть!!! – подхватили десятки голосов.

Хаяи стегнул коня, устремился вперед, зная, что следом за ним в атаку бросились и остальные воины. Конные самураи быстро догнали его и все вместе лавой ударили по врагам, втаптывая их в землю. Копыта давили шлемы, доспехи и кости врагов, катаны сверкали, разрезая воздух. Алые потоки лились во все стороны.

Кицунэ зарубил одного врага, потом второго. Его меч развернулся в руках и прямым ударом вошел в шею наседающего на Зашу ронина. Шомиё вырвал меч из раны и прорвался к товарищу по оружию.

– Я уж думал, мне конец, господин! – крикнул ополченец.

– Ты умрешь, только когда я тебе разрешу! – ответил Кицунэ, улыбаясь.

– Господин, контратака! – закричал один из асигару, что как раз подключались к резне.

Действительно, им удалось перебить тех Змей, что окружали Зашу, но туман поднимался, и стало видно, как с ближнего холма спускается новый отряд врагов. Сотня, а может, и больше воинов неслись вниз. Они не держали строй и вооружены были кто чем. Мечи, копья яри, нагинаты, некоторые несли только дубинки или тяжелые топоры. Что касается доспехов, то и там не стоило искать единообразного снаряжения – одни были всего лишь в кимоно, другие в самурайских нагрудниках прямо на потное голое тело. Шлемы были от силы у каждого третьего, остальные воевали с непокрытой головой или в старых соломенных шляпах. Хоть и паршиво вооруженных, противников все-таки было много. И даже такой хаотичный набег на ослабленный отряд вполне мог завершиться резней людей Кицунэ.

Шомиё уже было собрался поднять свою гвардию в контратаку, нанести по этому разномастному скопищу встречный удар и отправить в ад столько, сколько удастся.

Но он не успел отдать приказания.

Прозвучали свистки, затрепетали флажки, и внезапно из рассеивающегося тумана показались лучники!

Наконец-то видя противника, они могли включиться в бой. Натянули тетивы, прицелились, все по команде своих старшин. В воздух взмыла сотня стрел и со страшным свистом обрушилась на атакующих с холма врагов.

То, что еще минуту назад давало Змеям преимущество, теперь оказалось их погибелью. Мчась вниз по склону, они были в отличной видимости для лучников, представляя собой прекрасную цель.

Стрелы, будто бешеные жалящие насекомые, влетели в толпу воинов клана Змеи, сбивая их с ног. Атака замедлилась; бойцы налетали на гибнущих товарищей, спотыкались об утыканные стрелами тела. Но это был еще не конец, потому что в небо взлетела очередная туча стрел и вновь, словно рой разозленных ос, рухнула на столпившиеся отряды, лишая жизни все новых врагов!

Кицунэ быстро огляделся – асигару уже успели перегруппироваться, выстраиваясь в Стену Клыков. Острия яри блестели на солнце. Лучники снова натягивали тетивы, а издалека донесся новый крик. Хаяи крепче сжал меч, ожидая очередного удара. Мысленно проклинал коварных врагов и их бесконечные орды.

Но тут он увидел, что атакуют вовсе не Змеи!

Из редеющего тумана показались мчащиеся с ревом отряды самураев. Бойцы взлетели на холм с боевым кличем. Засверкали катаны, когда воины клана Нагата вырезали оставшихся противников. Это был уже не бой, а настоящая резня!

– Фланги! – крикнул Хаяи, видя, как к ним бегут остальные отряды асигару. – Прикрывать фланги!

Но никаких новых атак не последовало, более того – Змеи с холма начали пятиться перед бешенством самураев. Их хаотичный, но все же отряд теперь распался на мелкие подразделения. Противник полностью потерял боевой дух, а отдельные солдаты просто бросились бежать.

И тогда Хаяи позволил гневу овладеть собой.

– За ними!!! – вскричал он, указывая катаной на бегущих. – За ними!!! Убить всех, не дать никому уйти!

– Хашуруи но ши! Смерть гадам!!!

Кони помчались вскачь. Гвардия Хаяи разогналась в погоне за врагом. Приказ был ясен – все уцелевшие должны были попасть под меч. Без пощады, без жалости – только холодная сталь и кровь!

Кицунэ гнал что было сил. Его конь взлетел на холм, перепрыгивая трупы. Весь склон был завален воинами. Многие еще двигались – тяжелораненые, не способные ни к бою, ни к бегству. Могли только ползти в собственной крови и внутренностях, катались по земле, стараясь отползти подальше от опасности – как искалеченные змеи.

Копыта скакуна Хаяи раздробили череп одному из умирающих, а сам шомиё ударил катаной, посылая наземь убегающего. Потом сбил конем следующего, блеснул меч. Воин упал с распоротым горлом.

Командующий оглядел поле битвы. Увидел, что его гвардейцы догоняют оставшихся Змей, добивают беглецов. Несколько врагов сбились в тесную кучку, чтобы лучше защищаться от самураев, но это им не помогло – конная атака попросту смела их, а катаны довершили уничтожение.

Туман полностью рассеялся, и вдали Кицунэ заметил последних врагов, спешащих к лугам на севере, чтобы укрыться в высоком цветущем ковыле. Но они были пешими и уставшими – конные самураи рода Нагата легко их настигли.

Лишь теперь Хаяи осознал, как тяжело дышит его собственный жеребец. Легкие животного работали как кузнечные мехи, а от шерсти поднимался пар. Всадник его тоже чувствовал себя безумно уставшим. Клык Акулы в его руке был полностью красным от крови врагов. Она же покрывала и правую руку мужчины, пачкала некогда голубые доспехи, шлем и искривленную в демонической усатой улыбке маску.

Степь вокруг, еще недавно зеленая, превратилась в изрытое грязное поле боя, полное трупов, но вдали пешие отряды асигару гордо вздымали стяги с моном клана Нагата.

О да, для воина не было зрелища краше!

– Победа… – шепнул тихонько Кицунэ, как бы еще не веря в то, что сам говорит. Он воздел ввысь катану, хотя измученная рука болела так, что, казалось, сейчас отвалится от тела. – Победа!

– Победа! – подхватили его клич самураи.

– Победа!!! – донесся крик со стороны отрядов асигару.

Так Кицунэ Хаяи одержал первую победу в войне со змеиным кланом.

У лежащего было грязное лицо, на котором слезы пробили светлые дорожки. Он поднял ладони в умоляющем жесте, и Кицунэ заметил, что на правой не хватает трех свежеотрубленных пальцев.

– Пощады, господин!!!

Кицунэ добил его быстрым и точным уколом.

Выдернул меч из мертвого тела и огляделся.

Самураи и асигару кружили по полю битвы, добивая тех раненых, которым было уже не помочь, как врагов, так и собственных товарищей. Для первых у них были горячие проклятия и холодная сталь. Для вторых – слова ободрения и быстрое безболезненное умиротворение.

Да, они выиграли эту битву, но у победы была своя цена. Таинственный туман и принесенные им галлюцинации расстроили строй воинов в начале боя, и атака Змей тогда собрала самую кровавую жатву. Многие из воинов клана Нагата пали именно тогда, часто даже неспособные поднять оружие. Лишь контратака гвардии Кицунэ переломила ход боя. И все же они потеряли более шестидесяти человек. Как ополченцев, так и самураев. Кицунэ знал, что еще до вечера многие умрут от ран.

Радовался он лишь тому, что противник потерял во много раз больше солдат.

Поле битвы было практически завалено трупами в коричнево-зеленых цветах. Во многих местах громоздились целые горы тел – там, где противник сражался особенно упорно. В конечном счете даже решение о преследовании убегающих было верным. Даже если кто-то из врагов и смог выжить, он, скорей всего, не сможет добраться до основных сил своей армии – тем лучше! Удар по главным силам врага станет для него еще большей неожиданностью. Но нужно было поторопиться!

– Зашу… – прохрипел Кицунэ и осознал, что горло у него совершенно пересохло. Усталым жестом он подозвал приближенного, который стоял с его конем. Потянулся к вьюкам и достал фляжку с напитком. Выпил один глоток невкусной, но стимулирующей жидкости, потом еще один. Потом выпил почти половину, жадно, захлебываясь. Откашлялся и вернул сосуд приближенному. – Передай Зашу, потом напейся сам, – приказал он. – Напиток из тыквы прибавит тебе сил!

Бесценный дар от госпожи Мэйко, которая знала, что военачальник не выносит невкусных и липких гранулок ияши-но-айи.

– Зашу!!! – рявкнул Кицунэ, когда его товарищ принял сосуд.

Старшине асигару понадобилось некоторое время, чтобы пробиться к своему шомиё.

– Г-господин?! – задыхаясь, спросил он. Одежду и доспехи ополченца тоже покрывали кровь и грязь. Он доблестно сражался.

– Заканчивайте с ранеными. Перегруппируемся и выходим, – твердо приказал Кицунэ.

– Господин? Изволишь шутить?

Хаяи взглянул на подчиненного. В глазах его пылало бешенство.

– Я похож на человека, которому хочется сейчас шутить?

– Господин, я умоляю! Наши люди просто измучены! Мы ведь только что выиграли битву, вот-вот опустится тьма, а ты приказываешь отправляться в путь?!

– Да, ты верно рассуждаешь, Зашу… мы выиграли битву… а теперь нам надо выиграть войну! Атака Змей должна была нас сломать… ты ведь видел, как они сражались, атаковали коварно и неожиданно! Теперь мы должны отплатить им тем же! Ударить тогда, когда они будут уверены, что мы отдыхаем. Выступить на них немедленно, потому что они наверняка ждут нас лишь через много дней. Или… – он поднял меч так, чтобы Зашу видел окровавленный клинок, – или ты сопротивляешься моим приказам?

Вопрос повис в воздухе. Издалека доносились стоны умирающих, обрывающиеся, когда воины рода Нагата прерывали их муки. Запах крови и смерти бил по обонянию.

Приближенный Кицунэ также встал за спиной ополченца и незаметно положил ладонь на рукоять своей катаны.

– Нет… господин, – неохотно ответил Зашу. – Я не посмел бы прекословить твоей воле!

– Вот и хорошо, Зашу. А теперь торопись передать остальным мой приказ. Еще до наступления сумерек все выжившие должны встать в строй и быть готовыми к маршу.

– Да, господин, – тихо ответил младший командир, а затем удалился.

Кицунэ опустил меч. Надо бы подозвать приближенного, омыть водой эфес, а потом стереть тряпкой остатки крови… но у него не было на это времени.

Солнце уже почти зашло. Небо окрасилось в ржавый цвет – цвет крови.

* * *

Копыта застучали по доскам моста. Всадник остановился и поднял запачканный голубой вымпел так, чтобы дозорные у ворот явственно увидели, кто направляется в цитадель. Прошло совсем немного времени, и над воротами вознесся точно такой же штандарт рода Нагата. Санада усмехнулся, довольный. Они дошли.

Подал знак беженцам, чтоб те смело переходили через мост. Вереница усталых и потрепанных людей с облегчением двинулась к открывающимся навстречу им воротам.

К их прибытию все уже должно было быть готово. Командир легкой кавалерии выслал вперед гонца, чтобы тот предупредил об их скором появлении. Последнее, чего они хотели бы, так это привета в виде залпа стрел!

Мужчина вздохнул и стянул шлем. Он был усталым, очень усталым – сознательно выбрал для себя и своих людей убийственный темп движения, желая как можно быстрее довести их до Дома Спокойствия. Змеи были злопамятными и наверняка уже проведали о первом поражении, что устроил им отряд конницы, да еще и небольшой. Разбитый вдребезги полк и отбитые пленники – о да, тут было за что мстить!

Поэтому, опасаясь нападения, Санада приказал двигаться форсированным маршем к столице клана. Лишь сейчас, когда первые беженцы втягивались в ее ворота, офицер почувствовал значительное облегчение. Подстегнул усталого коня, двинулся к укреплениям. Он был последним, кто проехал через ворота. Створки их закрылись за ним со скрипом и грохотом.

Слуги уже ждали их там, крестьяне принесли домашней еды, разговаривали со спасенными, предлагая места в своих домах, целительницы занялись ранеными и изможденными.

Санада уже хотел сойти с коня, но вдруг понял, что его люди все еще сидят в своих седлах. Словно бы… И тогда он заметил это!

По главной дороге к ним направлялся конвой облеченных в голубые доспехи самураев. Личная гвардия господина Фукуро, по крайней мере та ее часть, которую не забрал с собой Кицунэ. Однако возглавлял ее не старый даймё, а другой человек. Молодой Конэко смело вел самураев, и лишь присутствие идущей за ним госпожи Мэйко напоминало о терзающей ребенка болезни.

Конвой остановился, и все взгляды скрестились на мальчике.

Мгновение ребенок выглядел неуверенно. Он был бледен, как всегда, но от него исходила редкая сила. То ли он чувствовал себя лучше, то ли получил от медички какие-то лекарства – этого Санада не знал.

Конэко взглянул на Мэйко, а когда она кивнула ему, начал речь.

– Друзья! – крикнул он. – Приветствую вас в нашей столице, Хэйва-но-иэ, Доме Спокойствия! Вы подданные моего отца, доброго господина Фукуро, а это значит, что Дом Спокойствия – это и ваш дом! Наши самураи отправились мстить за ваши обиды, а наши подданные, живущие здесь, приютят вас на столько, на сколько это будет нужно. Если у вас есть какие-то вопросы, чиновники моего отца всегда к вашим услугам, а сам он переговорит с вашими старейшинами. Приветствую вас, радуйтесь! Ваш кошмар окончен!

Санада глазам своим не верил. Конэко говорил с настоящей силой, как и подобает наследнику даймё великого клана. Кто-то, не знающий о болезни ребенка, мог бы подумать, что его устами говорит будущее – славное и полное могущества!

Через минуту Конэко немного отступил назад, а на его лбу заблестел пот. Однако люди уже не смотрели на мальчика – после радостных и благодарственных возгласов вернулись к распаковыванию пожитков. Семьи приглашали гостей, кто-то радовался, увидев дальнего родственника, еще кто-то плакал от благодарности за заботу.

И лишь двое по-прежнему наблюдали за ребенком – худенькая старушка и поддерживающая ее девочка с карминово-красными губами.

– Слава господину Нагате! – дрожащим и неприятным голосом возгласила бабка. – И слава тебе… великий Конэко!

Санада спустился с коня… и лишь ступил на землю, как ноги подкосились под ним. Упал бы, но его поддержали сильные руки его людей. Санада ухватился за седло.

– Господин?.. – заволновались его солдаты. – Все в порядке?

– Все… хорошо, – ответил он с трудом. – Просто усталость, – пришлось неохотно признать ему.

– Или ранения, – это уже был голос госпожи Мэйко, которая присоединилась к своим целительницам и шла сейчас к Санаде.

Мужчина улыбнулся, увидев медичку. Если она покинула своего господина, это значило, что либо Конэко чувствовал себя сейчас вправду хорошо, либо приказал ей помогать беженцем. Беженцам… и командиру конницы.

– Усадите его, – приказала она, и солдаты тут же выполнили приказ. Невероятным казалось то, что невысокая, коротко стриженная девушка могла отдавать приказы с такой силой. Но ведь она перевязывала самые страшные раны, лечила такие болезни, от которых волосы дыбом вставали… что для нее простой приказ паре солдат?

Санада уселся на землю.

– Ты ранен, господин? – спросила она. – Ты наверняка героически сражался. Это ведь ты первым одержал победу в этой войне?

Мужчина замялся. При женщинах он всегда отличался робостью. Даже при тех, которым платили за нежные слова и пылкую страсть.

– Ранен… нет, кажется, нет… это просто усталость, госпожа, вот и все. Пожалуйста… Я должен как можно быстрее встать на ноги.

– Исключено! – отрезала она. – Ты слишком переутомлен, чтобы ходить. Сколько дней ты провел в седле? Пять? Шесть?

– Восемь… если не все девять, – ответил за Санаду один из его подчиненных. Тоже измотанный, но не до такой степени, как командир.

– Такая растрата сил свалит с ног любого. Ближайшее время ты проведешь в доме лечения. И не думай возражать!

– Госпожа, я не могу, – запротестовал Санада. – Приказ был проводить этих людей… но потом вернуться к основным силам армии. Господину Кицунэ нужны разведчики! Кто знает, что сейчас творится с армией?

– Я сказала «исключено»! Можешь назначить заместителя, но сам ты не сядешь на коня. Считай это приказом самого господина Фукуро.

Санада покачал головой, но решение медички принял с облегчением. Он и в самом деле не чувствовал себя пригодным для боя и для дороги. Последние дни были на редкость изматывающими, а на его плечах лежала еще и тяжесть командования. Несколько дней в доме лечения ему не помешает… а потом он сможет вернуться в бой с новым отрядом. Да, это было разумно.

– Я согласен, госпожа.

После чего выскользнул из рук своих людей и упал на спину. Те перепугались, но Мэйко их успокоила.

Санада попросту спал.

* * *

Для каждого нашлось место под крышей. Если не в домах, то в других помещениях и даже в прибрежных складах. Никто не жаловался, все были счастливы и благодарны своим господам за такую заботливую опеку. Уцелевшие в резне беженцы нашли новый, пусть и временный, но дом!

Конэко с интересом наблюдал, как крестьяне расходятся по местам ночлега, как целительницы работают с теми, кто слишком устал, чтобы самим передвигаться. Заметил наконец группу стариков. Окруженные несколькими семьями, те явно были не уверены в том, что с ними станет. Жители Дома Спокойствия призадумались, как лучше пристроить пожилых подданных господина Фукуро.

– Закура? – окликнул Конэко, и женщина тут же подошла к нему. – Что будет с этими людьми?

– Они пожилые, мой господин, и им требуется больше опеки, чем людям в расцвете лет. Семьи из Дома Спокойствия сейчас раздумывают, у кого им будет лучше всего.

Конэко кивнул, продолжая присматриваться. Он видел мужчин и женщин – старых, сгорбленных, исхудавших, с поседевшими волосами. В этих людях не было той силы, которую нес в себе – тоже престарелый – отец мальчика.

– Где же им будет лучше?.. – прошептал мальчик. – Где?.. У нас! – внезапно принял он решение.

Закура взглянула на него с удивлением.

– Наш главный дом просто огромен! – продолжил свою мысль Конэко. – А сейчас, когда самураи уехали, освободилось много места! Там и разместим стариков! Тем более что многие из них старейшины сел, так что все равно им пришлось бы разговаривать с моим отцом. Зачем каждый день водить их через Пасть Кита, если они могут там поселиться постоянно? Да, мы забираем их с собой на главный остров!

– Да, конечно… господин! – ответила Закура и тут же отправила служанок за стариками.

Только тогда Конэко заметил, что одной из старушек помогает ребенок. Девочка. Волосы ее были растрепанными и грязными, а на бледном лице выделялись просто неестественно красные губы. Была ли это внучка бабки, которую она поддерживала? Или случайная спутница? Не важно, все равно она наверняка захочет остаться с родственницей или старшей подругой.

– Закура! – обратился он опять к служанке. – Девочку тоже!

– Она молодая, может отправляться к крестьянам, – ответила женщина.

– Нет! Старушка наверняка ее бабушка. Не станем разделять семей… тем более что это, возможно, последние члены своего рода. В случае проблем она сможет работать на кухне. Все понятно?

– Да господин, все будет так, как ты пожелаешь!

Конэко усмехнулся. Его слово в Доме Спокойствия тоже кое-что значило.

Вернулась госпожа Мэйко.

– Раненые под надежным присмотром, господин, – доложила она. – Мы можем возвращаться.

– Хорошо. Спасибо тебе за все, что ты делаешь. Наследнику даймё прилично говорить спасибо?

– А как ты сам считаешь, прилично?

– Да… – ответил удивленный мальчик. – Благодарность очень важна!

– Значит, ты поступаешь правильно, господин!

Конэко улыбнулся. «Мой отец правит силой и мудростью, – подумал он. – Я совсем не сильный… и не знаю, мудр ли я. Но буду по крайней мере добрым!»

Они тронулись вместе с самураями охраны. Повели стариков на главный остров.

Мышцы горели огнем, голова была тяжелой и болела так, что, казалось, череп вот-вот треснет от боли изнутри.

Кицунэ смертельно устал.

Прошло два дня с битвы в тумане, и шомиё в конце концов объявил привал. Лишь только приказ разнесся по колонне армии, люди мгновенно расслабились. Некоторые буквально рухнули, где стояли, или оперлись о ближайшие деревья.

Отдых стал возможен лишь потому, что им удалось достичь чащи, называемой Лесом Предков, и углубиться в нее. Некогда считалось, что именно сюда слетаются духи самураев, погибших на службе роду Нагата. И именно поэтому Кицунэ так сильно стремился дотянуть до этого места.

Во-первых, густая чаща обеспечивала укрытие от вражеских глаз. Во-вторых, воины свято верили, что в деревьях живут духи не только самураев прошлого, но и их товарищей, павших в недавней битве. Вся обида на безжалостно подгоняющего командира исчезла, когда солдаты поняли, что он ведет их именно в святой лес.

– Разведите небольшие костры, – приказал Кицунэ приближенным и командирам отрядов. – Перевяжите раненых, напоите коней… и отдохните. Дозоры выставить, но сменяться почаще!

– Есть, господин!

Офицеры разбежались по своим отрядам. С усталым командующим остался только Зашу. Лысый асигару долго смотрел на своего вождя и друга.

– Ты хочешь мне что-то сказать, солдат? – спросил Хаяи, высокомерно глядя ему в глаза. Секунду казалось, что оба схватятся за мечи и порубят друг друга на мелкие кусочки.

Но вместо этого оба расхохотались. Чуть истерично, как пьяные от самого лучшего сакэ.

– Хаяи, старый ты черт! – воскликнул воин. – Мне стоило догадаться, какой у тебя был план! Да чтоб тебя! Я должен перед тобой извиниться!

– Ты не верил мне, друг?

Зашу покрутил головой.

– Я всегда тебе верю… но я испугался, что от усталости ты совершаешь ошибку.

Кицунэ горько улыбнулся.

– План, о котором я говорил, будет выполнен, – сказал он. – Мы накроем Змей до того, как вести о разгроме их армии дойдут до главных сил… но нам самим тоже нужно отдохнуть… пополнить силы, душевные и физические.

Они ничего больше не сказали друг другу, да и сил на разговоры у них не было. Зашу ушел к своим бойцам, благодарным за то, что могут наконец отдохнуть. Да еще в этом месте, святом для каждого воина, что служит под флагами рода Нагата!

Тем временем Кицунэ достал меч, подозвал приближенного и приказал принести набор для чистки. Вода, влажные тряпки, смазка, наконец, точильный камень – все, что нужно, чтобы клинок отдохнул после битвы.

Если меч был душой воина, то Самэ но Киба хранил в себе души всех даймё клана Нагата. Клинок был наибольшей драгоценностью рода, так что, передавая его в руки Хаяи, господин Фукуро выразил наивысшее доверие своему шомиё.

«Тем более я должен заботиться о клинке», – думал Кицунэ, очищая вместе с приближенным оружие, приводя утомленный боем меч снова в идеальное состояние.

Когда они закончили, приближенный с уважением взглянул на блики на стали, на зубчатый хамон – линию закалки клинка. Ее наличие доказывало, что лезвие не просто острое, но и идеально выковано.

Шомиё поднял оружие, а затем медленным и полным уважения движением вложил его в ножны, которые, в свою очередь, поставил у ближайшей скалы вместе с остальными своими клинками комплекта дайсё.

И лишь тогда заметил, что, пока он выполнял ритуал чистки клинка, в лесу среди разбитых палаток, замаскированных костров и отдыхающих воинов неожиданно начался другой ритуал. Среди лесной темноты заблестели оранжевыми и зелеными огоньками капельки светлячков. Насекомые покинули свои убежища и, как каждую ночь, начали теперь кружить между деревьями и кустами. Проплывали над травой, между ветвями, а некоторые – прямо у лиц солдат, освещая их своим блеском. Лагерь внезапно затих, поскольку все свято верили в то, что именно в светлячках живут души бывших воинов клана Нагата, нашедшие приют в Лесу Предков.

И сейчас именно они вылетели в виде маленьких светлячков, чтобы увидеть тех, кто защищает клан сегодня, и пожелать им удачи. Внезапно в лесной темноте прошлое встретилось с настоящим – встретилось и уселось за совместный ужин, не зная, что же принесет их третий брат, будущее.

Наконец тишину прервал звук флейты. Мелодия была спокойной, полной грусти – но и скрытой силы, что готова ринуться вперед, если будет нужно. Это Кицунэ Хаяи, командующий армией клана Нагата, уселся на скалу и, окруженный парящими светлячками, наигрывал мелодию, столь милую старому господину Фукуро. Даймё не мог слышать ее сейчас, но солдаты были уверены – духи павших самураев донесут весть о ней старцу, когда тот наконец погрузится в вечный сон.

Так и прошла ночь в Лесу Предков. Ночь удивительная, волшебная, полная спокойствия и надежды. Ночь, что сняла с плеч воинов заботы, усталость и страх перед следующей битвой.

А новый день принес снова тревоги, гнев и страх.

Потому что на следующий день воины клана Нагата начали умирать.

Мужчина жалобно стонал, а его правая рука сильно распухла. Кожа приобрела нехороший трупный цвет, а из раны, полученной во время недавней битвы, сочились кровь и желтоватый гной.

Ему дали лечебные гранулки, натерли рану лекарственными маслами, но облегчения это не принесло. Правду сказать, многие из воинов после битвы умирали от полученных ран, Кицунэ прекрасно это понимал. Клинок не всегда убивал сразу, гораздо чаще приносил гибель с отсрочкой.

Но рана именно этого мужчины вначале вовсе не выглядела серьезной. Так, легкий надрез на плече, который даже не помешал ему закончить бой. Но сейчас края надрезанной кожи выглядели словно гниющая пасть демона.

– Это яд! – прошипел Кицунэ тихо; так, чтобы его не услышали стоящие рядом солдаты. Но слова командира услышал Зашу.

– Они отравили оружие, да, господин? – спросил он вполголоса.

Хаяи жестом пригласил его немного отойти. Стоны слышны были даже с большого расстояния. И они доносились отовсюду – каждый, кто получил даже ничтожную рану вражеским оружием, сейчас корчился в муках. Лес Предков, который ночью вслушивался в песню грусти и надежды, сейчас был полон мелодии агонии и боли.

– Сколько человек уже умерли? – спросил Хаяи.

– Десять только за ночь, а раненых у нас много, – ответил асигару. – Может быть, нам стоит…

– Вернуться? Никогда! – Кицунэ сжал кулаки. – Змеи именно на это и рассчитывают! Проклятые гады! Победа не далась нам легко… а сейчас и вообще может оказаться, что наш триумф обернется поражением!

– Потому я и призываю, господин… вернемся! Отправимся в Дом Спокойствия, там восстановим наши силы и тогда…

– И тогда Змеи будут стоять уже на другом берегу реки, готовясь к осаде. Сперва еще сожгут последние деревни, которые мы не сможем защитить, и тем оставят нас без припасов, тыла, продуктов, чтоб кормить войска, – а те, уставшие, не смогут противостоять нападению. Нет, Зашу, этому не бывать! Змеи прекрасно знают, что раненные их оружием сейчас умирают… и надеются отравить не только тела наши, но и сердца. Тем более мы должны двигаться к их позициям… ослабленные и усталые… но мы нанесем удар. Покажем, что тоже способны застать их врасплох!

Лысый воин не выглядел убежденным, но поклонился, принимая к сведению слова командующего и показывая, что подчиняется.

Кицунэ еще раз посмотрел на умирающего. Умирающего? Нет – уже мертвого воина. В каком-то смысле Хаяи ощутил облегчение от того, что мужчина больше уже не страдает. Он не хотел бы быть тем, кто прекратит его мучения.

– Собрать здоровых, – приказал он коротко. – Освободить раненых от страданий. Сформировать строй и по моему приказу выступать! Нам надо перебить еще много гадов.

Девочка взмахнула рукой, и брошенный ею плоский камешек трижды отскочил от поверхности воды идеальным блинчиком, а потом утонул в речном омуте. Он еще летел, а девочка уже бросила следующий камень. Тот так же отразился от поверхности, те же три раза, и, как и его предшественник, утонул.

Конэко смотрел на эту игру как завороженный.

Скрытый в зарослях бамбука, он полагал себя невидимым для играющей у реки чуть старшей его девочки. Чуть старшей? Скорее значительно старшей – девочка с карминовыми губами и бледной кожей могла быть и вдвое старше его!

И все же так же, как и он, она была ребенком. А быть ребенком означает иметь собственные детские развлечения.

Быстрое движение, очередной камень отскакивает от темной поверхности реки.

– Ты можешь выйти из этих кустов, – бросила она, – я тебя все равно вижу.

Конэко побледнел еще больше, широко распахнул глаза. Как она могла его увидеть? Бросая камешки, да еще и стоя к нему спиной? Он неохотно вышел из зарослей.

– Из… извиняюсь, – сказал он, кланяясь. Да, он был великим господином и наследником даймё, но отец учил его, что быть великим человеком – это не только занимать важное положение. «Если обидишь своего подданного, извинись перед ним так же смиренно, как если бы ты обидел своего суверена, – говорил отец. – Именно это смирение и отличает благородного даймё от низкого самовлюбленного феодала».

Девочка взглянула с удивлением, но в конце концов отложила очередной камешек и подошла к мальчику. Дотронулась до его руки, давая понять, что он может прервать поклон. Конэко выпрямился.

– Я не подсматривал… ну то есть я хотел посмотреть, как ты бросаешь, – сказал он. – Ты невероятно бросаешь!

Девочка усмехнулась.

– Ничего трудного. Меня бабушка научила, – ответила она.

– Бабушка?

– Да! – Что-то блеснуло в глазах девочки, но Конэко не понял, что это было. – Видел бы ты, как она бросает! – Девочка чуть поколебалась и добавила: – Ты ведь Конэко, да? Сын нашего доброго господина Фукуро? Наследник Дома Спокойствия?

Мальчик выпрямился.

– Да, это я, – признался он.

– А раз это ты, так чего ж ты скрывался в зарослях… как разбойник?

– Я… – он снова смутился, – не часто играю с другими детьми. Вообще с ними не провожу времени…

– Тебе отец запрещает, да?

– Да нет! Отец с удовольствием отправил бы меня к другим детям. Дело в том, что…

– Говори! Мне можешь сказать!

Конэко внезапно исполнился какой-то необычной уверенности в себе. Слова девочки придали ему смелости.

– Это другие дети не хотят со мной играть, – признался он. – Им родители запрещают. Я… больной. Болею давно, с самого рождения, и родители деревенских детей боятся, что моя болезнь заразная. Вот и не пускают ко мне своих детей. Я играю один. Или учусь с госпожой Мэйко. Вот и все, – закончил он.

Теперь молчали оба. Тихонько шумела река, поток приносил отголоски издалека – где-то звенела режущая дерево пила, болтали у воды прачки, шлепая мокрой одеждой о камни.

– Я не боюсь твоей болезни, – гордо сказала наконец девочка.

– Нет?! – спросил потрясенный Конэко.

– Ни капельки! Если очень хочешь, я могу играть с тобой… Научу тебя делать блинчики.

– Блинчики? Мне иногда готовят их в кухне, но много нельзя…

– Да нет, глупый! Так называется игра, когда кидаешь камни.

– А-а!

– Я научу тебя, вот возьми вон тот камешек. Не этот, вон тот, плоский такой! Возьми его в ладонь, обхвати пальцами, как будто ты указательным и большим пальцем хочешь обхватить плошку с чаем, да, вот так, правильно!

– Девочка?

– Да?

Конэко взглянул на нее.

– Как тебя зовут? Если мы будем играть вместе, то мне надо знать… чтобы позвать тебя, если мы потеряемся.

Она взглянула на него в ответ, ее кроваво-красные губы растянулись в улыбке.

– Меня зовут Ака, – все же ответила она.

– Очень приятно, Ака… я Конэко!

– Знаю. А теперь бросай, рукой надо сделать вот такое движение, раз!

Камешек взмыл в воздух, однако уже во время его полета Конэко понял, что вышло плохо. Вместо того чтобы плавно снижаться, камень полетел по дуге и плюхнулся в воду. Мальчик еще надеялся, что камешек отскочит от воды, но ничего подобного – он просто утонул.

Ака неодобрительно скривила губы, но в ее глазах не было осуждения.

– Не переживай. У меня с первого раза тоже не вышло, – утешила она мальчика. – Хватай следующий, будем тренироваться вместе.

Солнце прошло еще часть пути по безоблачному небу. Повеял ветер, поглаживая листья; заскрипели стебли бамбука.

Камешек прорезал воздух, крутясь, словно диск; шлепнулся в воду и отразился от нее, раз, второй… третьего раза не получилось, камешек ушел в глубину.

– Молодец! Отлично, Конэко! – закричала Ака, довольная тем, что ее наука пошла на пользу. Еще мгновение она смотрела на расходящиеся по воде круги, потом взглянула на мальчика. Наследник даймё тяжело дышал, не в силах разогнуться.

– Конэко? Конэко, что с тобой? – Она хотела обнять мальчика, но тот поднял дрожащую ладонь.

Этот жест, на первый взгляд успокаивающий, заставил бы волноваться еще больше любого, кто его увидел бы. Мальчик был явно смертельно уставшим… едва держался на ногах.

– Конэко, иди сюда, присядь вот тут, – ласково попросила Ака, а затем метнулась к реке. Вытащила из лежащего рядом свертка сосуд, набрала в него воды. Хотя река в этом месте и казалась темной, почти черной, но на самом деле ее воды были исключительно чистыми – деревни Дома Спокойствия очень заботились о том, чтобы не загрязнять поток. Нечистоты сливались лишь в один отдаленный рукав, и то это делалось так, чтобы не отравить реку ниже по течению.

Девочка подошла с полным воды кубком к мальчику и дала ему напиться.

– Мне сбегать к взрослым? Хочешь, чтобы тебя отнесли к отцу? Ты выглядишь плохо, очень плохо!

– Нет! – запротестовал Конэко, отодвигая от себя недопитый кубок. – Нет, совершенно точно нет! Если отец узнает… что я так устал у реки… и госпожа Закура тоже… они мне не позволят больше с тобой играть!

– По… понимаю…

– Дай мне… минутку! Хорошо? Одну минутку!

– Ладно.

Минутка сильно затянулась. В небе появились обрывки облаков, но солнце все еще светило ярко. Золотой его диск склонялся все ближе к западу. Через несколько часов он скроется за густым бамбуковым лесом, и Дом Спокойствия накроет саван темноты.

Конэко попросил еще воды, и Ака принесла ему в своем деревянном кубке. Мальчик пил, и, казалось, отдых помогает ему восстановить силы. Видимо, он действительно был очень болен, если его так утомило простое бросание камешков.

– А мы можем… поиграть во что-нибудь другое? Или просто погулять? – попросил он.

– Да, конечно, Конэко.

Он попытался встать, но сил явно не хватало, так что Ака подала ему руку. Отпустила она руку не сразу, а лишь после того, как убедилась, что он сам устоит на ногах.

– Спасибо… – прошептал мальчик. – Ты мне показала, как пускать блинчики… Можно, теперь я тебе кое-что покажу?..

– Да, конечно!

– Пойдем, я тебя отведу.

Она собрала полотенце, кубок и маленький красный веер, а потом потихоньку пошла за молодым господином.

Прогулка проходила спокойно. Они отошли от берега реки и направились в ближнюю деревню.

Крестьяне, узнавая наследника, останавливались на месте и сгибались в поклоне, поглядывая, однако же, на Аку с изумлением. Они привыкли к тому, что юный Конэко передвигается по внутренним островам Дома Спокойствия в компании своего личного врача, госпожи Мэйко, или уж отряда самураев. Но вид этого ребенка в компании с другим ребенком был для них странен… а ведь должен был бы быть таким привычным.

Тем временем Конэко шел как ни в чем не бывало, лишь время от времени кивком давая понять, что принимает почести. Вел спутницу извилистыми тропками и улочками деревни. Понемногу они вышли на широкий тракт, что шел от главных ворот, называемых Предмостными (потому что именно к ним вел внешний широкий мост, переброшенный над главным руслом реки), и тут пошли осторожней, чтоб ненароком не попасть под копыта конного патруля.

Наконец они перешли на другую сторону тракта, и тогда Конэко свернул, поднимаясь со своей спутницей вверх, вроде бы в сторону главного комплекса зданий. Но они дошли лишь до противоположного конца деревни, до очередного моста через другой рукав реки, и там мальчик указал на обочину тракта.

– Нам надо спуститься туда, – сказал он, указывая пальцем на узкую, бегущую от моста вниз тропку. – Ты поможешь мне?

– Да, конечно!

Спускались они очень осторожно. Ака подстраховывала мальчика, но вел по-прежнему он. Теперь стало ясно, почему он попросил о помощи, – тропка была очень узкой и вела над самой пропастью. Внизу гремела река, а дорога была неровной.

Они наконец дошли до места, в котором путь несколько расширялся, круто поворачивал влево и исчезал за скалами. Здесь Конэко остановился.

– Дальше я не смогу, – сказал он.

– У тебя кончились силы?

– Нет… просто не сумею пройти, – пояснил он. – Там, за скалами, храм лиса, ками – покровителя нашего поместья.

Ака скорчила такую гримаску, словно он сказал ей, что ночью небо зеленое или солнце сделано из расплавленного сыра, так что Конэко пришлось объяснять дальше:

– Ты никогда не ходила в паломничество к храму ками?

– Нет, – ответила она. – Мы с бабушкой жили в деревне. Я же говорила…

– Ну да… такие храмы строят в недоступных местах. Тот, кто хочет отправиться на поклонение, должен преодолеть много трудностей. Ками должны видеть, что путешествие к их святилищам связано с преданностью и самоотречением. Только тот, кто готов преодолеть трудную дорогу, достоин милости ками.

– Я понимаю. И эта дорога ведет к вашему храму?

– Не нашему, лиса!

– Лиса? – переспросила она удивленно и широко раскинула руки, будто желая указать сразу на все – реку, ближний мост, деревню, скалы, бамбуковые леса и где-то в них скрывающийся главный дворец Нагаты. – Серьезно, это лис ваш ками-покровитель? Не рыба, не жаба или, ну не знаю, обезьяна?

Конэко смутился.

– О, я шучу, шучу, – сказала она. – Понятно… лис.

– Так… ты пошла бы туда? В храм лиса?

– Я должна совершить, – что-то странное снова блеснуло в ее глазах, – паломничество?

Конэко поспешно поправился:

– Если не хочешь, то не надо… просто я сам никогда так и не смог его совершить, хотя и отец мой, и дед… и даже многие крестьяне там были. Храм выглядит как домик, сложенный из валунов, а рядом стоит каменная фигурка нашего ками. К ней ведут каменные ступени и узкая тропка. Иногда надо перепрыгнуть через поток… но это безопасно! У тебя наверняка получится!

– Ну хорошо… и что мне нужно сделать, когда я уже доберусь туда?

– Достаточно будет, если зажжешь одну из ламп для ками, чтобы он, когда вернется, увидел, что ты там была. И обязательно забери из миски талисман! Там есть такая деревянная миска, а в ней…

– Да, я догадываюсь. Талисман. Мне принести его тебе?

– А ты могла бы сделать это для меня?

В глазах девочки было сейчас что-то враждебное. Холодное. Но вот в них вернулся знакомый блеск, а карминовые губы растянулись в улыбке.

– Ну ладно, – сказала она. – Постереги мои вещи! – Она отложила свой сверток и, прежде чем Конэко смог хоть что-то сказать, метнулась и исчезла за скалами.

Мальчик уселся ожидать ее возвращения.

«А что, если я поступил плохо? – вдруг испугался он. – Что, если она упадет в реку? Течение там не слишком сильное, она спокойно может доплыть до берега и выйти к деревне… но что, если она ударится головой о скалы? Она ведь утонет?!

Конэко, что же ты наделал?!»

Он уже собирался встать и побежать к повороту, позвать ее… Но именно в этот момент она возникла на тропинке. Чуть мокрая, с волосами, выбившимися из заколки, – но целая! Девочка, улыбаясь, держала в руках длинный, исписанный черными иероглифами ящичек, с одного конца обвязанный рыжеватой ленточкой.

– Пожалуйста, – она подала ему ящичек, – вот талисман ками. Я зажгла этот светильник, или как ты его назвал…

– Лампу!

– Да, точно, лампу. Вот твой талисман!

Он потянулся за ящичком… а потом сомкнул на нем пальцы Аки.

– Нет! – сказал он. – Это твой талисман! Это ты совершила паломничество, а не я. – Он улыбнулся. – Я с самого начала хотел дать его тебе… в благодарность за ту игру у реки.

Ака раскрыла ладонь и с сомнением взглянула на ящичек. Потом наконец кивнула и спрятала его в полотенце.

– Благодарю, господин Конэко, – сказала она.

– Это я тебя благодарю. Мы… пойдем уже сейчас обратно наверх? Во дворец? А то я… очень устал, – признался он.

И они вернулись тропинкой на тракт, перешли через мост и двинулись к воротам внутреннего двора. Солнце все больше склонялось к западу.

Несколькими днями спустя один рыбак, вытягивая на свою плоскодонку сеть с уловом, ужасно испугался, когда понял, что поймал не рыбу… а несколько десятков намокших деревянных талисманов из храма ками. Он не знал, да и не мог знать о каменной фигурке лиса на дне реки. И разрушенном храме.

Кицунэ предполагал, что гибель товарищей по оружию окончательно сломит боевой дух солдат. Что вид страшных гниющих ран, мучений и ужасной агонии заставит армию утратить волю к борьбе.

А произошло совсем обратное.

Воинов рода Нагата обуял безудержный гнев. Похоронив друзей в Лесу Предков, над их могилами они поклялись мстить Змеям. И сейчас спешили к тому месту, где должна была находиться главная армия противника. А в их сердцах пылало пламя, зажженное лесными духами самураев прошлого. Воистину Кицунэ еще никогда не командовал столь жаждущей сражения армией!

Офицеры мгновенно передавали все приказания, а солдаты досконально и точно их выполняли. Усталость? Да, она никуда не делась, но гнев прибавлял сил. Они были единым целым, единым клинком, который раз и навсегда отсечет голову клану гадов!

К тому месту, где надеялись провести битву, они прибыли рано утром, через двое суток марша, что прерывали лишь короткие привалы. Кицунэ еще ночью выслал вперед двух разведчиков. Задачей их была оценка сил противника, требовалось также узнать, укреплен ли лагерь Змей и можно ли будет взять его штурмом.

Хаяи ехал во главе своих войск, бдительно оглядываясь вокруг и ожидая засады. Их окружали травянистые холмы. Во многих местах зелень была покрыта белыми островками цветов. Все это создавало такой красивый, спокойный мирный ландшафт, что трудно было поверить – вот-вот поблизости разыграется кровавая схватка.

Что-то движущееся показалось на одном из холмов, и уже вскоре Кицунэ разглядел всадника. Одинокого всадника. Это возвращался один из посланных в разведку самураев. Его доспехи покрывала пыль… и сажа. Лицо было залито кровью.

– Господи-и-ин!!! – кричал он, мчась что было сил. – Господи-и-ин!!!

И тогда Кицунэ понял, что хитрость Змей не знает границ.

И что армия клана Нагата, вырвавшись из одной ловушки, быстро дала завести себя в очередную.

Разведчик рассказал о том, что Змеи не просто осведомлены о прибытии армии, но буквально ожидают ее с нетерпением. Что лагерь действительно существует, но лишь только они с товарищем приблизились к Кусатта Мори, Гнилому Лесу, отделяющему земли рода Нагата от Хребта Змеи, в котором базировались Змеи, – их немедленно обстреляли из луков и огнестрельного оружия! Товарищ самурая погиб, а сам он едва успел спастись, повернув коня назад.

Кицунэ понял, что он стремится прямо в ловушку. Дал врагам обмануть себя! И еще он понял, на что рассчитывает враг, – что ослабленная армия клана Нагата, видя, насколько коварен враг, подожмет хвост и решит обороняться в самом Доме Спокойствия.

Поэтому он решил действовать наперекор ожиданиям врага. И дать ему бой.

Местность здесь была полностью открытая, с небольшим подъемом. Хаяи взглянул направо, на северо-восток, и действительно заметил следы какого-то лагеря, уже свернутого и оставленного. Основные силы Змей как раз формировали боевой строй на северо-западе – там, где начиналась густая и темная чаща Гнилого Леса.

На глазах Хаяи под чудовищно изломанными и исковерканными деревьями выстраивались неровные коричнево-зеленые шеренги Змей. Шомиё оценил силы врага как значительные.

Центральную позицию составлял крупный отряд воинов с яри, разномастно одетых. Он был многочисленным, значительно крупнее отрядов Нагаты. В нем одном, прикинул Кицунэ, могло находиться около двухсот воинов, а то и больше. Фланги его прикрывали другие отряды. Грязные коричнево-зеленые кимоно, какие-то разбитые шлемы, соломенные шляпы – на защиту флангов Змеи выставили своих ронинов.

Шомиё видел, что враг стоит практически на границе леса, а это значило, что лучники и стрелки с аркебузами скрыты среди деревьев. Он бы и сам поступил так же – это позволяло разить противника и одновременно пользоваться безопасностью под защитой стволов и кустов.

Но были ли это все отряды врага? Даже если брать в расчет лишь те, что видел Кицунэ, у армии Змей было численное превосходство над его войском, а ведь наверняка где-то в мрачной и густой чаще скрывались и резервы.

Он взглянул поверх крон деревьев, туда, где возвышался вдали серый от тумана горный массив. Вздохнул, осознавая, что, может быть, и не получится принести огонь и сталь в этот оплот Змей. Что поставленная им перед собой цель может оказаться невыполнимой.

Он усмехнулся.

Если что-то невозможно, вовсе не значит, что не следовало попробовать.

Он вернулся к своим отрядам, вызвал старшин, командиров подразделений. Отдал необходимые приказы. Точные и подробные, которые офицерам предстояло донести до своих людей.

– Помните, – сказал он им под конец, – если вы или ваши люди увидите, что кто-то отступает с поля битвы, все равно сами без приказа не отступайте. Не отступайте ни на шаг. Сражайтесь! Сражайтесь до последнего воина. Это понятно? Сражайтесь и помните, что сегодня никто без ясного приказа не покинет поля битвы. Сражайтесь! Хачуруи но ши! Смерть гадам!

– Смерть! – отозвались офицеры. – Смерть гадам!!!

Кицунэ подстегнул коня и со своими приближенными занял позицию сразу за шеренгой лучников. Еще раз оценил силы – свои и врага.

Отряды Змей производили впечатление уже одной своей численностью, однако при внимательном рассмотрении можно было увидеть и их слабые места. Судя по всему, там не было офицеров или старшин в том понимании, в каком они были у армии клана Нагата. Так что ряды их составлял в основном сброд, и чем больше глашатаи на той стороне старались как-то выстроить войска, собрать в единое целое, тем больше они расплывались и погружались в хаос. Напротив, голубые отряды клана Нагата стояли ровно, словно кто-то отмерил им дистанции по линейке. Подул слабый ветер, заставляя трепетать голубые знамена с моном рода.

Две армии ждали, кто же сделает первый ход.

У кого первого не выдержат нервы.

Кицунэ наблюдал за солнцем, ожидая, когда оно поднимется настолько высоко, чтобы светить в глаза стоящим на северо-западе неприятелям. Их правый фланг ослеплен не будет, а вот левый…

Именно туда и следовало ударить.

– Асигару!!! – закричал Хаяи, вздымая голубой веер командующего. – Пора! Вперед!!!

– Хачуруи но ши!!! – ответила ему почти сотня глоток, а свистки передали точный смысл приказа еще дальше. Точный, ибо выраженный особой мелодией, известной лишь армии Нагаты. В этой мелодии крылись и дополнительные инструкции, которых не могли расшифровать стоящие у леса Змеи.

«У меня тоже есть свои хитрости, гады!» – подумал Кицунэ, наблюдая за тем, как ровный строй асигару ускоряется вверх по холму – к стене чащи и расположенным там отрядам врага.

Асигару не прошли и ста шагов, когда из-за линии вражеских копейщиков в небо взмыли первые стрелы. Словно рой насекомых, они поднялись по дуге над головами Змей и помчались к шеренгам ополчения Нагаты.

Но те были к этому готовы! Отряд ускорился, перешел почти на бег. Да, строй нарушился, но солдаты выбежали из-под жалящей тучи так быстро, что большинство стрел без вреда вонзилось в почву за их спинами.

Прежде чем оба строя сошлись в схватке, Кицунэ вновь поднял веер.

Второе действие нашей постановки.

– Вправо, атакуй!!! – прокричал он. Его приказ понесли свистки.

Асигару, идущие на врага, резко свернули вправо. Они открыли свой левый фланг, но зато ударили таким образом, что лучники Змей не могли вести эффективный обстрел из-за бьющего в глаза утреннего восходящего солнца.

На вершине холма закипел бой! Кицунэ услышал лязг оружия, крики убиваемых и убийц. Ужасную, жестокую мелодию битвы.

Он поднял веер.

Действие следующее.

– Самураи! – крикнул он. – В атаку!!!

Воины только этого и ждали! С обнаженными катанами они бегом бросились на холм, а их бешеный рев заглушил даже боевые свистки. Облаченный в голубые доспехи отряд воинов, головы которых покрывали богатые шлемы кабуто, а лица – страшно искривленные маски в виде лиц демонов, напоминал стальное цунами, поднявшееся в океане и сейчас с полной силой мчащееся к отрядам врага. Отрядам, уже вовлеченным в смертельный бой.

Змеи отражали натиск асигару клана Нагата, однако, как и предвидел Кицунэ, делали это крайне неосторожно, введя в бой силы, несоразмерные угрозе. Располагавшиеся на флангах ронины, явно планируя сыскать для себя как можно больше славы (и добычи), сломали строй и тоже бросились в бой с асигару.

И тогда на них обрушилась волна самураев!

На бегу воины растянули строй, и им даже удалось окружить правый фланг Змей. Остаток кровавой работы выполнили мечи. Ронины без доспехов, одетые по большей части лишь в кимоно или нижние рубашки, не могли нанести особого вреда воинам в панцирях, даже несмотря на свой численный перевес. Так что те рубили и кололи, убивая без жалости, а кровь, словно утренняя роса, пятнала траву, стекая ручьями по склону холма.

Лучники Змей могли сделать немногое. Сперва они неприцельно стреляли по асигару и атакующим самураям, но сейчас бой шел слишком близко к ним, чтобы можно было стрелять, не подвергая опасности своих. Кицунэ заметил, как стрелки несколько отступают, углубляясь в полумрак леса. Он не торопился праздновать победу – лучники все еще были в игре и составляли серьезную угрозу.

Строго говоря, настоящая битва еще даже не началась.

Бой кипел, лязг оружия и крики сражающихся неслись к позициям Нагаты. Ждали лучники, не понимая, почему Кицунэ не бросает их на выручку товарищам по оружию; ждали и конные самураи, ожидая, что уже вот-вот – и их шомиё сам бросится в бой.

Но шомиё лишь наклонился к одному из своих приближенных и что-то шепнул ему на ухо.

– Это конец!!! Конец битвы!!! Поражение! Поражение!!! Отступаем!!! Спасайте свои жизни!!! – через мгновение заорал этот приближенный и начал разворачивать коня. Кицунэ также дернул за поводья своего жеребца и начал быстро отступать.

Прозвучали свистки, что несли сейчас паническую, неприятную, полную страха мелодию.

Казалось, в ней читалось слово «Поражение!».

– Шомиё погиб!!! – прозвучал чей-то голос, когда сражающиеся на холме внезапно начали отступать вниз.

– Вождь мертв!!! Спасайся кто может!!!

Змеи сражались отчаянно, но, слыша панические крики из вражеских рядов перед собой, не пришли в восторг, а скорее удивились. Как это? Вражеский вождь погиб? Неужели он сражался здесь, в первых рядах, вместе с самураями? Не руководил битвой со своего коня?

А может быть, это какой-то другой отряд прокрался с тыла и там атаковал командующего армией Нагаты? В принципе, это было вполне возможно, в войсках Змей творился такой хаос, что никто ничего не знал точно.

И все же наконец в рядах Змей воцарилось ликование. Крик триумфа пронесся по зелено-коричневым отрядам, и они рванулись вниз по склону, чтобы догнать и вырезать бегущих противников. На холме остались лишь мертвые да умирающие; траву вытоптали, а почва превратилась в кровавую грязь, по которой Змеи соскальзывали вниз.

На бегу они поглядывали в сторону остальной части вражеской армии, видели, как конники в панике бегут за ближайший холм – действительно с такой скоростью, будто вождь их погиб! Лучники тоже покидали поле боя – не так быстро, как конница, но совершенно точно бежали!

Так, значит, все же триумф, все же победа! Клан Нагата наконец-то сломлен!

Ряды Змей потеряли всякое подобие строя. Каждый из воинов мечтал дотянуться до собственного врага, убить его, содрать добычу – доспехи, добрый меч, а если вдруг повезет, то и отличного коня!

Они были так охвачены жаждой грабежа и убийства, что не сразу заметили, как лучники неожиданно останавливаются и достают из колчанов стрелы.

И что почва под их ногами дрожит, как будто вот-вот начнется землетрясение.

– Пора!!! – отчетливо рявкнул кто-то. – Пли!!!

Моментально по этому приказу, единым тысячекратно отрепетированным движением, убегающие как самураи, так и асигару развернулись – причем последние тут же выстроились в Стену Клыков, выставляя свои копья перед собой.

Одновременно почти сотня луков щелкнула отпускаемой тетивой – это лучники отправили свои стрелы в полет к хаотично разбросанным силам Змей. Силам, которые, устремившись вниз, сами вышли из-под защиты своих стрелков.

Стрелы засвистели, словно рой хищных насекомых, и впились в массу Змей, сбивая с ног многих из них. О да – господин Кицунэ прекрасно натренировал своих бойцов, и не зря они день и ночь тренировали этот маневр на большом плацу Дома Спокойствия. Команды, секретные мелодии свистков, формирование строя и его мгновенное перестроение. Марш, имитация бегства и новая атака на врага.

У клана Нагата в запасе тоже были свои фокусы.

Скорость Змей несколько снизилась, ибо стрелы, волна за волной, кусали врагов.

Асигару, которые только что отступали, теперь в строю Стены Клыков нажимали на дезориентированного противника. Яри начали вонзаться в тела вражеских бойцов, когда ополченцы шаг за шагом оттесняли только что преследовавших их Змей.

Но это был еще не конец мучений змеиной пехоты.

Земля под их ногами дрожала все отчетливей. Многие из воинов упорно ставили заслон чужой пехоте, не зная, что на поле битвы вернулась конница! Кицунэ, который ранее отвел своих самураев, теперь, демонстрируя чудеса изворотливости, по дуге объехал неприятеля и нанес удар по открытым флангам вражеских подразделений.

Сбитые в толпу ронины и копейщики слишком поздно осознали грядущую опасность. Лишь некоторые из них обернулись, увидели могучих скачущих кавалеристов, блеск их мечей и наконечников яри в утреннем солнце… хотели закричать, но уже не успели.

Пехотинцы не имели на себе приличных доспехов, не успели собраться в Стену Клыков по примеру людей Нагаты, у них не было ни подготовленных заранее засек, ни даже дощатых щитов – так что самураи Нагаты проехали сквозь первые ряды, просто вбивая их тела в размокшую окровавленную почву!

Кицунэ бешено взревел, топча одного противника за другим, а затем рубя Клыком Акулы с поистине демоническим ожесточением. Гейзер крови ударил в небо, голубой панцирь покрылся красным, а шомиё все рубил и колол, как будто это была последняя битва в истории мира и сразу же после нее его ждала вечная слава.

В каком-то смысле именно так оно и было.

Самураи глубоко вонзились в неприятельский строй, угрожая теперь врагам с двух сторон с пехотой – но Змей по-прежнему было еще много. Были б они получше подготовлены – заметили бы, что, несмотря на потери, все еще располагают численным преимуществом и могут устроить врагам большие проблемы. Вот только это была всего лишь хаотичная банда гадов, связанная вместе жаждой крови и добычи. В столкновении с регулярными отрядами клана Нагата стали видны все слабые стороны Змей.

В конечном счете напор контратаки несколько ослаб, змеиный клан начал обороняться. Кони самураев застряли в толпе, под одним из самураев убили коня, а сам он рухнул под клинки ронинов. Другой самурай получил удар яри, и хотя убил своего противника, но кровь ручьем хлынула из-под пробитого панциря.

– Господин! – крикнул кто-то сбоку от яростно дерущегося Хаяи. – Господи-и-ин!!! Там, на холме!!!

Кицунэ взглянул на стену леса.

Лучники-Змеи сбегали вниз, явно имея в виду обстрелять место схватки. Похоже было на то, что им все равно, в своих они попадут или во врагов, – они уже накладывали свои стрелы на рукояти луков. Но и это было еще не все! За лучниками бежали другие стрелки. Кицунэ узнал соломенные шляпы, лица, обмотанные белой тканью, и их оружие. Ружья!

Это были те, кого Змеи называли Змеиными Глазами – мастера огнестрельного оружия. Преданные ему настолько сильно, что отказывались от любого другого вооружения, утверждая, что лучше погибнуть, чем промахнуться по врагу первым залпом.

И был там кто-то еще – воины со странным оружием, чем-то вроде лука, закрепленного на длинной доске. Кицунэ слышал об этом оружии. Проклятое коварное оружие мангутов – варваров, вот уже много лет пожирающих Ниппон. Арбалет.

– Пробиваться! – крикнул Хаяи, закалывая очередного ронина. Убил следующего, вгоняя клинок почти вертикально в череп. Когда он выдергивал меч, на том осталась соломенная шляпа врага. Кицунэ пришлось стряхнуть ее с меча. – Пробиваемся!!! – заревел он своим еще раз. – На стрелков… в ата- ку-у-у-у!!!

Они услышали! Каким-то чудом услышали его! Вздыбили коней, раздавая удары мечами и пиками направо и налево, оторвались от пехоты и помчались к своему командиру, который уже готовился броситься по склону вверх, в атаку.

И тут воздух разорвал гром.

Небо было чистым, так что он не предвещал бури. Это был не обычный, природный гром. Под стеной леса что-то блеснуло, задымилось. Какой-то тяжелый предмет прошил воздух, пролетел над головами конных самураев и вонзился в толпу за их спинами.

Снаряд из орудия разорвал в клочки сражающихся там солдат. Как Змей, так и ополченцев или пеших самураев, смерть не делала различий – ядро разнесло на части больше десятка человек. Воздух заполнил кровавый туман, стоны раненых понеслись к небу.

У Змей была тяжелая артиллерия!

Кицунэ и его самураи находились в секторе обстрела. А на открытом пространстве они представляли собой идеальную цель.

И значит, могли сделать лишь то, что и без того планировали.

Пуститься в отчаянную безумную атаку на вражеские отряды на краю леса.

– Сейчас!!! – крикнул Кицунэ. – Дзюдэн! Атака!!!

Кони, хоть и порядком уже уставшие, все же по команде хозяев нашли в себе новые силы. Это были могучие самурайские скакуны, обученные специально для боя, привыкшие к звону оружия, запаху крови, крикам сражающихся. И уж тем более они не боялись атаки на позиции врага.

Засвистели стрелы – Змеи-лучники посылали их одну за другой. Громкие щелчки арбалетов – и к самураям помчались их болты, а потом грохот аркебуз и с ним мгновенная невидимая смерть. А потом еще новый грохот со стороны леса и пушечное ядро, рассекающее воздух в их направлении.

Один из коней завизжал и рухнул, сбросив с себя всадника. Другой самурай получил сразу болт и стрелу, слетел с седла, попал под копыта скачущих сзади. Визг коней, безумные выкрики людей. Блеск стали, пот, текущий по шеям бойцов. Кровь на доспехах и оружии. Грязь, что разлетается под могучими конскими копытами.

Дзюдэн! Атака!

Они врезались в ряды стрелков – растоптали их, бешено крича, пустили в ход мечи. Кицунэ ударил – раз, другой, третий! Убивал не задумываясь, зная, что здесь каждый пеший – враг, так что Клык Акулы может напиться крови сколько захочет.

Очередной грохот пушки со стороны леса, и еще один!

Во имя всех богов, как же быстро эти гады заряжают свои пушки?!

И тогда Кицунэ увидел очередных врагов. Только это были не люди, а демоны.

Он было думал, что орудия стоят на краю леса, укрытые тенью деревьев, для того чтобы в решительный момент битвы расстрелять вражеские отряды. Вот только он ошибался.

Стволы орудий располагались не на ложах или лафетах, но в руках огромных мужчин. Каждый из них был почти вдвое выше обычного человека, макушкой превышал сидящего на коне Хаяи. Они были нагими, лишь в набедренных повязках. По мускулистым рукам и торсам их стекал пот, длинные волосы чудовищ были окрашены в оранжевый цвет – казалось, что их черепа пылают. Лица искажали гримасы ярости, в глазах было безумие.

К каждому из них подбегали Змеи, заряжая в орудия новые снаряды, поджигая запальные фитили, а гиганты целились в выбранное место на поле битвы и производили выстрел.

Люди или чудовища? Для шомиё это не имело значения. Их следовало уничтожить!

– Копье! – крикнул он одному из своих людей. Тот бросил ему яри, и тогда Кицунэ прокричал: – Вперед! Убить этих тварей!!!

Он не видел, что его отряды, сражающиеся под холмом, отбросили Змей и сейчас с трудом поднимались вверх, желая как можно скорей схватиться со стрелками, что бились с конными самураями – и с очередными врагами, укрытыми в тени деревьев. Но Кицунэ с остатками своей конницы наверняка успеют раньше. Атака на опушку леса была полным безумием… но это было единственное, что они могли сделать. Отступать на этом этапе было поздно!

Гиганты взревели, завидев несущихся к ним воинов, нацелили свои пушки. Хаяи прицелился копьем, наконечник блеснул сталью.

Хачуруи но ши! Смерть гадам!

Несколько пушек выстрелило, от грохота покачнулись деревья, листья попадали с ветвей.

Хаяи перехватил свое яри, размахнулся и метнул его в ближайшего колосса…

Копье попало чудовищу в грудь примерно на высоте сердца, глубоко вошло в тело. Демон удивленно взглянул на древко, торчащее из его тела, потом, как бы не веря своим глазам, на мчащегося к нему самурая. Покачнулся, отчаянным движением оперся на свою пушку, ствол которой теперь воткнулся в землю.

И именно в этот момент оружие чудовища выстрелило.

Снаряд, не способный вырваться наружу, взорвался в стволе. Взрыв был очень сильным, гигант и находящиеся близ него люди исчезли в туче пыли, земли и крови. Обломки металла, плоти, куски костей разлетелись во все стороны, калеча и убивая ближайших к месту взрыва Змей.

Скакун шомиё встал как вкопанный, перепуганный взрывом и оргией уничтожения прямо перед собой; зарылся копытами в траву, всадник еле удержался в седле. Кицунэ попытался успокоить животное, одновременно хватаясь за Клык Акулы на боку. Клинок блеснул, вылетая из ножен.

Опустилась пыль, развеялся багровый туман. Много врагов погибло в результате взрыва, но оставалась еще большая группа. Растерянная, испуганная и нестойкая сейчас, она все же представляла значительную угрозу в том случае, если позволить ей собраться с духом.

– Смерть гадам!!! – воскликнул Кицунэ. – За мной, воины клана Нагата!!!

Он рванул поводья коня. Тот, ступая сперва неохотно, потом все же дал себя уговорить и, перескакивая через торчащие корни, по неровной почве рванулся к неприятелю.

Хаяи не оглядывался. Не смотрел, сколько воинов сопровождает его в бою. Поэтому и не знал, что большая часть его гвардии была сметена снарядами пушек, не замечал, что его самураи лежат на земле, изувеченные, как и их кони. Не мог видеть того, что ополченцы и самураи, понесшие страшные потери в бою у подножья холма, еще далеко от его расположения и не могут немедленно оказать помощь конным гвардейцам. Ничего из этого не имело для него значения. Считались только вражеская кровь и сверкающая сталь.

Он ворвался во вражеские ряды, рубил направо и налево, еще и еще. Чувствовал соленый вкус крови, что проникала через маску демона и окрашивала его губы. Каждый враг, который приблизится на длину его меча, должен погибнуть!

Кто-то попробовал достать его острием нагинаты, но Кицунэ парировал, хлестнул коня, сокращая дистанцию, и сам рубанул, почти отделив голову противника от тела. Краем глаза заметил, как в тени деревьев появляются новые враги, обернулся к ним…

И увидел отблеск. Это были наконечники болтов, лежащих на заряженных арбалетах.

– Проклятье!!! – только и успел он воскликнуть.

Щелкнули спусковые механизмы, болты с леденящим свистом рванулись к нему и остальным живым самураям отряда.

Конь Хаяи заржал, метнулся бесконтрольно. Шомиё охнул, когда жеребец выбросил его из седла. Мир превратился в мигающую мешанину белого, коричневого и зеленого; отрезвление пришло вместе с ударом о землю.

Вокруг свист очередных болтов, крики гибнущих людей, визг животных. Кицунэ сжал ладонь, с удовольствием отмечая, что не выпустил меча.

Вскочил на ноги, увидел, что окружен врагами.

«Отлично, – подумал он. – Тем больше смогу перебить!»

Он обернулся туда, откуда, как ему казалось, должны были прибыть его асигару под командой Зашу. Он ведь видел, как они атакуют вверх по склону, как почти входят уже под тень деревьев. Усталые, все в крови и грязи, но все еще боеспособные.

И действительно увидел их! Видел перемазанные лица, грязные доспехи, потрепанные соломенные шляпы…

Видел своего друга, верного офицера Зашу.

И заметил, как тот останавливает отряд, поднимая кулак.

Их взгляды на долю секунды встретились. Несмотря на расстояние, воины, казалось, обменялись мыслями.

Губы Зашу пришли в движение. Мужчина прокричал приказ, и хотя Кицунэ не мог услышать его сквозь крики и лязг оружия, он по губам прочитал, что приказывает своим асигару их старшина.

– Назад! Отходим!!! – кричал Зашу.

Асигару заколебались, глядя на все еще стоящих на границе леса Змей. Но приказ был приказом. Неохотно, но они попятились, чтобы в конце концов сбежать вниз по холму.

Зашу!

Проклятый предатель!

Вокруг собиралось все больше Змей. Кицунэ почувствовал дрожь земли – это к нему приближался один из гигантов. Огненноволосый великан ощерил в оскале острые зубищи.

Гады не обращали внимания на валяющиеся вокруг искалеченные останки своих товарищей, на умирающих, агонизирующих скакунов. На кучу мяса и костей, в которую превратилось в результате взрыва пушки тело колосса.

Самым важным для них сейчас были попавшие в ловушку в лесу самураи.

Один из гвардейцев Хаяи вскочил, зарычал, поднимая катану… и рухнул, сраженный прилетевшим откуда-то болтом. Другой воин отчаянно полз вперед, пытаясь дотянуться до лежащего неподалеку оружия, но Змеи не дали ему шанса – один из них подбежал и пришпилил мужчину к земле своим яри. Откуда-то еще доносились отголоски боя, это оставшиеся в живых гвардейцы Хаяи отчаянно пытались отбиться, но битва близилась к концу. И вот остался лишь он, Кицунэ Хаяи, верный шомиё клана Нагата. Тот, кто должен был привести армию к триумфу над врагом. Тот, кто привел ее к катастрофе.

Мужчина взглянул на подбирающихся врагов. Блестели наконечники наставленных на него яри, пот блестел на лицах Змей, глаз не было видно в тени соломенных шляп. Они были осторожны, не хотели рисковать, приближаясь на длину меча. Знали, насколько опасным противником является шомиё.

– Подходите! – заорал Кицунэ, поднимая меч. – Подходите, гады! Вы знаете, кто я! Ну, кто из вас желает получить вечную славу?!

Яри одного из противников выстрелило вперед. Хаяи только того и ждал – быстро отскочил с линии удара, сократил расстояние… противник с копьем не мог маневрировать им так же быстро, как работал Клыком Акулы самурай. Блеск стали, удар. Кровь брызнула на панцирь Хаяи.

Враги бросились на него все сразу. Одновременно!

Хаяи искусно отбивал удары копий, не забывая о том, что сталь наконечников наверняка отравлена. Несколько раз почувствовал, как они бьют, но не могут пробить его крепкий панцирь. Сам он молниеносно контратаковал, раздавал удары – короткие, изящные, режущие. Катана поблескивала, когда редкие пробившиеся сквозь кроны лучики солнца падали на ее клинок.

Он перерубил древко яри противника, провернул катану в ладонях и нанес укол, пробивая противника навылет. Выдернул оружие из сразу обмякшего тела, перешел к режущим ударам. Оборот, удар! Следующий из гадов сбивается с шага, красным бьет из раны на его груди. Свист откуда-то сбоку! Кицунэ в последний миг исполнил нырок – предназначенный для него болт пролетел мимо и попал в атакующего шомиё ронина, отбрасывая того назад. Кицунэ рванулся к стрелку, замахнулся мечом.

И не дал арбалетчику шанса на перезарядку своего оружия.

Обернулся к остальным, пока тело стрелка падало на землю. Блеск наконечников, катана отражает один выпад, другой. Мгновенная контратака, короткий удар, режущий по стискивающим древко пальцам врага. Вопль, протяжный… и внезапно обрывающийся, когда киссаки, острый косой конец меча, рассекает горло.

Мышцы горят огнем усталости, дыхание все быстрее, сердце бьет как кузнечный молот.

Но на месте убитых Кицунэ Змей появились новые. Казалось, их отрядам нет конца!

Кицунэ чуть отступил, оперся о ствол дерева. Дал себе один-два вдоха передышки. Знал, что наступает последний акт битвы. И знал, что погибнет здесь, в этой проклятой чаще, Кусатта Мори, Гнилом Лесу.

Он не боялся смерти, совсем наоборот – как пристало настоящему самураю, знал о ее неизбежности, а в битве чуть ли не искал ее. И впрямь, трудно было вообразить себе более славный конец, чем тот, который его ждал, – один против превосходящих сил врагов, сражающийся до последнего вздоха, забирающий с собой столь многих из них.

Вот только он не хотел умирать. Не тогда, когда предатель Зашу все еще дышит.

К сожалению, в этом вопросе его желание значило не слишком много.

Очередной удар, подлый, нанесенный сзади, из-за дерева. Кицунэ почувствовал, как острие яри бьет в лодыжку его левой ноги. Он покачнулся, присел. Враги перед ним только того и ждали. Один из них выскочил вперед. Кицунэ увидел, как наконечник копья летит прямо в его лицо.

Прощай, господин Фукуро. Прощай, Конэко. Прощайте, воды Дома Спокойствия.

Листья опадают. Сухие ветви прощаются с ними.

Я ухожу.

Он не ушел.

Противник покачнулся, завыл. Выпустил из руки свое яри, сбился с шага и рухнул совсем рядом с Хаяи. Спина его была одной большой раной.

Кицунэ поднял взгляд от тела и увидел своего спасителя.

Он узнал его сразу! Тот таинственный робкий ополченец, с которым он разговаривал тогда, в горячих источниках. С панцирем, залитым кровью сверху донизу, без соломенной шляпы, он стоял теперь между Змеями и опершимся о дерево шомиё. Яри при нем не было, он держал иное оружие – катану.

– Вставай, господин! – крикнул солдат ему. – Вставай! Мы с тобой еще прорубимся из этого леса!

Хаяи вскочил, добежал до неожиданного союзника, обернулся, чтоб встать с ним спина к спине. Теперь они могли прикрывать друг друга, зная, что враг не подберется с тыла.

– Ты не сбежал с Зашу и остальными асигару? – бросил Кицунэ.

– Ты действительно хочешь поговорить об этом именно сейчас, господин?

Враги атаковали.

Асигару двигался с нечеловеческой скоростью и грацией. Отбил удар яри, нанес контрудар под колено, почти отрубив противнику ногу. Тот еще не упал, а воин уже подскочил к другому врагу, изящным, словно бы даже ленивым ударом отбил в сторону меч ронина и нанес быстрый, чистый удар в грудь, прямо между полами коричнево-зеленого кимоно.

Кицунэ тоже не бездельничал. Появление помощи, пусть и в лице единственного человека, прибавило ему сил! Он бросился на противников, нанес удар, еще один. В грязь упала отрубленная кисть врага. Кицунэ рассек ему бок, обернул клинок и ударил в лицо следующего.

В конце концов он отступил, почти одновременно с асигару. Они столкнулись спинами и усмехнулись, довольные, что им удалось так идеально рассчитать движения.

Враги, несмотря на численный перевес, кажется, несколько потеряли боевой запал.

– Ты отлично дерешься, солдат! – похвалил ополченца шомиё.

– Да и ты не так плохо, господин! – ответил воин.

Они снова усмехнулись. Так могли разговаривать лишь верные друзья по оружию. Настоящие братья на поле битвы. Друзья, прошедшие крещение кровью.

Змеи по-прежнему окружали их. С выставленным перед собой оружием готовились к очередной атаке. Лесная подстилка превратилась в кровавую топь. Убитые лежали неподвижно, часто близ своих отрубленных ладоней, рук или ног. Те же, кому не посчастливилось погибнуть сразу, ползали в алой грязи, корчась и воя от нечеловеческих мучений.

Нет прекрасней вида, чем поле битвы, усеянное телами неприятелей!

Земля задрожала, и ряды гадов расступились, пропуская одного из гигантов.

– А вот сейчас начнется настоящий бой, господин, – прошипел асигару.

Великан атаковал стволом бомбарды, что держал в руках, – как будто это была палица или таран. Кицунэ отступил, понимая, что такой удар не удастся парировать клинком. Поскользнулся в грязи, упал на спину… ствол просвистел над самой его головой.

Но сейчас атаковал уже ополченец. Пользуясь тем, что великан открылся в ударе, он проскочил мимо Хаяи, сблизился с гигантом и ударил его в бок. Сталь начертила на теле длинную красную полосу.

Чудовище бешено зарычало, перехватило пушку и снова замахнулось ею, но таинственный ополченец словно бы только того и ждал! До последнего мгновения он не сходил с линии удара, а когда ствол был уже совсем рядом, оттолкнулся от земли, прыгнул на летящее железо и оттолкнулся вновь, в прыжке почти поравнявшись с головой гиганта.

Еще в полете повернул катану острием вниз, ударил!

Сталь погрузилась в тело твари глубоко, над самой ключицей. Очень глубоко, по самую цубу. Гигант покосился на торчащую из его тела рукоять и вцепившегося в нее асигару. Воин же схватился за меч еще крепче, повис на нем, тяжестью своего тела направляя гиганта вниз… к находящимся там врагам!

Те закричали в панике, попытались отбежать, но огромная туша уже летела на них. Гигант запнулся, покачнулся, поскользнулся босыми ногами в кровавой грязи и рухнул, придавив своим телом несколько человек. Еще до того, как тело окончательно замерло на земле, асигару изящным движением вырвал из него меч и отпрыгнул к своему тяжело поднимающемуся с земли шомиё.

Кицунэ глазам своим не верил! Обычный ополченец, рядовой асигару свалил гиганта без страха, с такой грацией, будто он был легендарным воином!

И в этот момент он услышал звук, что был прекрасней музыки.

– Хачуруи но ши! Смерть гадам! – раздался возглас справа от него. Кто-то несся к стене леса. Десятки глоток ревели боевой клич.

Змеи оглянулись, но было поздно. Самураи клана Нагата вонзились в открытые фланги. Блеснули катаны, воины рубили врагов в куски; засвистели стрелы, сшибая врагов, – лучники клана били с убийственной меткостью.

Неужели подмога? Нет, ведь Кицунэ забрал почти всех из Дома Спокойствия.

Воины! Воины, что сражались до того у подножия холма! Они, видимо, перебили тамошних противников и не поддались приказу на отход, что отдал предатель Зашу. И рванулись наверх, на помощь своему командующему.

Прекрасные, верные до конца воины!

Боевой дух Змей, высокий еще минуту назад, когда им казалось, что у них в руках вражеский генерал, теперь растаял, словно лед в теплый день. Под ударами катан, под прицелом лучников они полностью сломались и начали скрываться в лесу.

Кицунэ вскочил на ноги, ударил мечом, повалив одного беглеца, а затем второго. Видел, что асигару с красным мечом делает то же самое, стараясь перебить столько беглецов, сколько сможет.

Даже гиганты отступали, бежали в лес, воя и сквернословя.

Хаяи огляделся вокруг и увидел, как его воинов в лесу становится все больше. Усталые, почти целиком покрытые грязью и кровью, в побитых доспехах, они дрались с отчаянием демонов. Шомиё хотел поднять меч и крикнуть им что-нибудь.

Но лишь покачнулся и упал в грязь. Силы просто покинули его, напряжение боя оставило организм. Он оперся на свой меч, как старик на посох, и лежал так очень долго, способный разве что наблюдать, как его люди дорезают беглецов, добивают раненых…

Кто-то подошел к нему, подал руку и помог встать, а потом позволил едва стоящему на ногах командиру опереться на свое плечо. И впрямь, без этой помощи шомиё не смог бы удержаться на ногах.

– Это… ты… – выдавил из себя Кицунэ.

– Это я, – ответил с улыбкой залитый вражеской кровью асигару.

Шомиё сжал его руку.

– Ты спас меня… и всю армию…

– Маловато я спас.

– Так или иначе… спасибо!

Какая-то тень промелькнула по лицу ополченца.

– Не стоит благодарности, господин, – сказал он наконец. – Это, в конце концов, был мой долг.

– Долгом тоже можно пренебречь… ты не сделал этого… как тебя зовут? Я должен это знать, чтобы наградить тебя после битвы…

– Мне не нужны никакие награды, господин.

– Как тебя зовут?

– Кентаро, – сказал мужчина и взглянул в глаза командиру. – Меня зовут Кентаро.

* * *

Небо, в последние несколько дней бывшее голубым и ясным, сейчас покрывала завеса темных туч. «Вот-вот польет», – говорили люди из деревень на нижних островах Дома Спокойствия. Те, кто занимался земледелием, радовались – вода полезна для урожая. Рыбаки же, напротив, были не слишком счастливы; однако некоторые из них, по своему обыкновению, утешали товарищей легендой о Божественном Карпе.

По этой легенде, в реке якобы проживала огромная рыба, бессмертный Божественный Карп. Этого карпа будто бы мог поймать лишь тот рыбак, что имел смелость выйти на промысел в грозу. Пойманный Божественный Карп, как считалось, мог исполнить одно желание.

Так что находились смельчаки, которые, поглядывая на тяжелые темные тучи, готовили свои удилища.

Тем временем юный господин Конэко сидел дома и читал. Его отец находился под опекой госпожи Мэйко, которая как раз натирала ему суставы лечебными мазями. Старик очень плохо переносил резкую смену погоды – боли были невыносимыми, страшно кружилась голова. Медичке предстояло с ним много работы, поэтому юным Конэко занялась Закура. Она приготовила ему ужин и приносила новые свитки, когда он просил.

Мальчик много читал, любил изучать историю – как своего клана, так и окружающих земель и даже всего Ниппона. Обычно компанию в этом ему составляла госпожа Мэйко, но раз уж она сейчас была занята, приходилось читать одному. Закура же не была хорошей собеседницей. Пожилая женщина заботилась о мальчике как родная мать, но не знала истории, не могла о ней разговаривать. Ее стихией были кухня и стирка, а не древние поля сражений, истории великих воинов или мудрых дам.

Конэко очень жалел, что рядом с ним нет Аки. Девочке в конце концов пришлось вернуться к бабушке, и, хотя они с остальными старушками находились буквально в соседнем доме, Конэко не мог выйти и навестить их. Отец слишком опасался за его здоровье в такую погоду, а двор, разделяющий постройки верхнего комплекса Дома Спокойствия, был очень уж обширным. И если бы буря с дождем застали мальчика именно там, последствия для его здоровья могли бы быть прискорбными.

– Закура, – позвал он, когда женщина принесла ему суп. – А почему в наших книгах так мало информации о храмах?

– О храмах, господин?

– У меня здесь свитки с письменной историей земель клана Ода… свитки, что давным-давно получил от даймё этого клана мой отец, – мальчик передвинул листы, – и здесь много описаний верований и культовых мест. Храмы ками, скиты, подробно перечислены домики для духов и их расположение, наконец, храмы Мудреца и других божеств. А вот тут, – он потянулся за другой рукописью, – записана история земель клана Уцуномия… целых три храма Мудреца! Много скитов. А вот здесь клан Анекагодзи… Будто бы у них есть даже Святой Источник, к которому больные совершают паломничество. А у нас… только храм лиса на берегу острова и дом для пожертвований у южного конца укрепления Предмостных Врат. Ничего, ничего больше нет… у нас такие обширные земли и нет никаких храмов! Разве наш клан не чтит богов?

Вопрос заставил Закуру призадуматься, она даже остановилась.

– Ну нет, мы чтим, конечно, – ответила она наконец, – и Мудреца, и лиса… я и сама молюсь богине Цакаи, покровительнице пожилых женщин… а мой покойный брат чтил Серебряного Змея, покровителя рыбаков, охотников и ловцов… но да, это и в самом деле скорее домашние культы… странно, я никогда об этом не задумывалась!

– А отец мне расскажет?

– Твой отец сегодня очень болеет, господин. Лучше отложи этот разговор на какой-нибудь другой день.

Мальчик кивнул и ничего больше не сказал.

Он не стал рассказывать Закуре о том, что нашел и древнюю карту их земель – карту, что была нарисована задолго до того, как клан Нагата завоевал эти территории. И что на этой карте были обозначены целых три крупных святыни. На западе, там, где Кусатта Мори, Гнилой Лес, сходился с горами Санкай га Ханашите Иру, Хребтом Змеи. На северо-западе, там, где Туманные горы были наиболее высоки. И, наконец, здесь, где сейчас находился Дом Спокойствия.

Он спрятал карту, отложив в памяти, что о ней надо будет расспросить отца. Не знал, что за ним наблюдают. Не знал, что Ака, подруга его детских игр, смотрит на него сквозь узкую щель в стене. И что она сейчас не одна.

Девочка с карминовыми губами оторвала взгляд от Конэко. Посмотрела на стоящего в тени мужчину, одетого в черное и фиолетовое, с закрытым лицом и прямым мечом на поясе.

– Мы не можем больше ждать, – шепнул он, и девочка кивнула.

– Я согласна, – ответила она. – Пойду к нашей госпоже.

– Мне оповестить людей?

– Да.

Она отошла от стены, взяла стоящую рядом корзинку с грязной одеждой и спокойно вышла на главный двор. Миновала тренировочный плац справа от себя и сад с озерцом слева. Дозорные кланялись ей, а она вежливо отвечала им поклонами. Хорошо воспитанный ребенок, с которым случилось страшное несчастье. Воины очень жалели ее и ее бабушку.

Она поднялась по ступенькам на крыльцо, сняла сандалии, раздвинула двери и босиком вступила в комнатку. Худенькая старушка горбилась над кипящим котелком, что был подвешен над очагом. Ака небрежно отложила уже ненужную корзинку. Присела рядом со старушкой. В горшочке бурлила коричневая жижа. Рядом, под светлой тканью, были разложены ножи кунай.

Эта комнатка сейчас принадлежала только им двоим. Благородный подарок доброго и наивного господина Фукуро. Ох, как же размяк к старости этот некогда твердый как сталь воин!

– Что с нашим юным господином? – спросила бабка совершено не дрожащим голосом.

– Читает, как всегда.

– А что говорят мои Воробьи?

– Я только что встретилась с одним из них. Они говорят, что надо ударить сейчас.

– Вот и я так думаю. – Она откинула ткань, обнажив удлиненные острые ножи. Привычным движением собрала их и окунула лезвиями в содержимое горшка. – Скажи мне, Ака, тебе нравится наш юный господин Конэко?

Девочка заколебалась. Сжала карминовые губы, будто боясь сказать что-то, о чем потом пожалеет.

– Он всего лишь часть нашего задания… – ответила она наконец. – Не имеет значения, нравится он мне или нет.

– О нет, моя Хиира-но Ёсэ. – Бабка пристально взглянула на девочку. – Он вовсе не какая-то «часть»… Этот мальчик – спасение для Ниппона. Наше спасение. То, как мы к нему относимся, имеет огромное значение. Мы обязаны его любить!

Котелок кипел. В нем пенилась коричневая отрава.

Хотя далеко на востоке и виднелись тяжелые темные тучи, но над местом битвы при Гнилом Лесе светило солнце. Вот только то, на что ему приходилось смотреть, было таким, что имей золотой диск разум, он, скорее всего, спрятался бы за завесой облаков.

Как долина внизу, так и холм были распаханы сотнями ног и копыт. Зелень превратилась в лужи кровавой грязи, в которых валялись скрюченные тела погибших.

Трудно было сказать, кто же выиграл битву. Змеи понесли страшные потери, но погибло и много воинов клана Нагата. Человеческие и конские тела валялись от подножия холма до стены леса и дальше, уже под кронами деревьев. Многие из тел были изуродованы. Там, где бой шел особенно яростно, лежали целые груды тел. Среди этой жуткой картины суетились черные от крови и грязи воины клана Нагата, добивающие раненых врагов и собирающие своих павших товарищей.

Оглушительный смрад поднимался над полем битвы к небесам.

Кицунэ Хаяи сидел под деревом и смотрел вниз, играя на флейте.

Он старался сыграть ту же самую мелодию, которую играл в Лесу Предков, – песню славы погибшим героям. Вот только пальцы его были слишком уставшими, а горло пересохшим. Легкие, надорванные во время боя, не позволяли ему правильно дуть в инструмент, так что мелодия получалась грустная, полная скорби и слабеющая с каждой нотой.

В конце концов он отложил флейту и коснулся ноги, по которой его ударили яри. Ему невероятно повезло! Наконечник не пробил панциря и поножей, благодаря чему Кицунэ отделался всего лишь синяком. В противном случае через день или два он в муках скончался бы от яда, как должны были вскоре погибнуть его раненые товарищи.

Зашу предал, это было ясно. План битвы предполагал имитацию отступления, фальшивую панику – лишь для того, чтобы враги спустились с холма, где их можно было бы добить контратакой. Эта часть плана вполне удалась.

Но вот когда удар был остановлен в лесу, помощь асигару могла бы переломить ситуацию.

А этот подонок Зашу просто приказал людям отступать.

И да, их потом обнаружили! Зашу притащил своих асигару, не догадывающихся об измене, прямо под стволы вражеских стрелков. Там они почти все и погибли – вот только тела самого Зашу не нашли.

А значит, изменник выжил!

Хорошо, что самураи не клюнули на фокусы этого мерзавца! Увидев странный маневр асигару и все еще идущий в лесу бой, воины решились на отчаянную и, возможно, самоубийственную атаку. Атаку, которая спасла самого Кицунэ… и его неожиданного помощника. Асигару, который вдобавок не выполнил приказ своего офицера.

И именно этот асигару взбирался сейчас по склону холма к сидящему под деревом шомиё. Когда же он достаточно приблизился, то покорно встал на колени и склонился, как и положено простому солдату перед своим командующим.

– Господин, – сказал ополченец, – ты вызвал меня.

– Да. Поднимись, поднимись с колен… Кентаро!

Мужчина встал, по-прежнему не поднимая взгляд от окровавленной почвы. Командир наконец-то присмотрелся к нему внимательней, особенное внимание уделяя оружию на боку мужчины. Катана Кентаро была изготовлена мастерски, гораздо лучше, чем штатные мечи ополченцев. Красная оплетка рукояти, цуба того же цвета, выполненная в виде двух плывущих карпов. О да, это была великолепная работа… Каким чудом она оказалась у простого асигару?

– Ты не выполнил приказание своего офицера, – заметил Кицунэ, внимательно наблюдая за реакцией воина.

– Да, господин, не выполнил.

– Значит, ты знаешь, что тебе полагается наказание. Безжалостное наказание.

Хаяи ожидал в ответ молчания или негромкого протеста, но воин лишь кивнул.

– Да, господин. Я осознаю это и готов понести наказание, – ответил он.

Кицунэ даже встал.

– Ты за дурака меня принимаешь? – воскликнул он.

– Нет, господин! Ты мой командир. Военачальник. Шомиё моего даймё. Я выполню любой твой приказ.

– И ты принял бы наказание? Даже несправедливое? Ты нарушил приказ… но это был приказ изменника, а ты спас жизнь своему шомиё. И, несмотря на это… несмотря на это, ты принял бы наказание?

– Да, господин. Всегда.

Хаяи покачал головой. Честь этого человека была достойна удивления. Кицунэ считал себя верным и преданным, но это… это было что-то невероятное! Преданность столь глубокая, что граничила с безумием. И глупостью.

– Что ж, тогда прими свое наказание, солдат…

Кентаро напрягся.

– Ты должен будешь ответить на мои вопросы, – закончил фразу Кицунэ. – Будешь смотреть мне прямо в глаза и ответишь на каждый заданный тебе вопрос. Понятно? Если солжешь, я узнаю об этом!

– Я не солгу, господин. Спрашивай.

– Кто ты? Я имею в виду – на самом деле? Ты не обычный асигару. Тебя выдают твой меч и твоя сила духа. Ты слишком хорошо сражаешься, ты чересчур быстр… кто ты?

Воин взглянул в глаза своему командиру.

– Меня зовут Кентаро, как я уже говорил. Я… был Духом госпожи Секай Шоры. Бессмертной, по прозвищу Красный Лотос, – ответил мужчина. – Я не смог защитить свою госпожу и покрыл себя позором, который смыл лишь кровью ее убийцы.

Духом? Не может быть!

Кицунэ когда-то очень давно слышал о Духах. Это были воины, с раннего детства обучаемые для одной лишь цели – защиты своего господина или, в случае Кентаро, госпожи. Их подготовка была окутана строжайшей тайной. Говорили, что Духи перестают быть людьми, становятся инструментом в руках своих хозяев, живым оружием. В их тела будто бы вплетались древние заклятия, а их навыки в бою были несравненными. Духи, коротко говоря, были сильнее, быстрее и выносливее любого обычного человека.

– Оружие, – прошептал Кицунэ, – живое оружие…

– Да, я был им, господин.

– Ты говоришь, что отомстил за свою госпожу?

– Да. Я убил того, кто лишил ее жизни, и забрал его оружие. – Кентаро положил ладонь на красные ножны с мечом и немного выдвинул их из-за пояса, чтобы Хаяи смог хорошо присмотреться. – Это Алый Клинок, и сейчас я сражаюсь им на службе клана Нагата.

Хаяи кивнул и встал.

– Я верю твоим словам, Кентаро, Дух, – сказал он. – И лишь не понимаю, почему ты записался в армию как обычный асигару. Если бы ты постучал в Пасть Кита и объявил: «Я Кентаро, Дух, защитник Бессмертной, Красного Лотоса!» – мой господин принял бы тебя с честью! Сделал бы своим Духом, защитником своим и своего сына! Мы бы сражались с тобой плечом к плечу, равные друг другу, как братья! Почему ты поступил иначе?

Кентаро нахмурился, его взгляд погрустнел. Воин взглянул куда-то вбок, словно пытаясь собрать мысли.

– Не знаю… клянусь, я не знаю, господин! – ответил он. – Наверное, потому, что… ну да, потому что я не смог спасти свою госпожу. Она погибла, я не защитил ее! И не только ее – я подвел многих. И я не хотел… не хотел вновь подвести господина, особенно такого доброго, как Нагата. Решил, что лучше буду сражаться вместе с ополченцами, погибну обычным солдатом. Лучше это, чем новый позор!

Кицунэ подошел к Кентаро, положил ему ладонь на плечо, встряхнул его.

– Своим поступком, тем, что ты ворвался в ряды численно превосходящего неприятеля для того, чтобы спасти своего шомиё, ты доказал, что являешься человеком чести. Позор? Нет, никогда! С сегодняшнего дня ты мой брат, Кентаро. Ты будешь ехать рядом со мной и сражаться со мной в одном строю. И это не приказ, это просьба. Ты исполнишь ее?

Не сразу Кентаро дал ответ, но вот наконец он взглянул в глаза своего шомиё… нет, своего брата!

– Хорошо, господин! Я буду сражаться рядом с тобой!

– Не надо «господин». С этого дня зови меня Хаяи.

Дух поклонился.

– Да… Хаяи.

– Пойдем со мной.

Они двинулись вниз с холма, туда, где люди Кицунэ возводили курганы из тел своих погибших товарищей. Трупы Змей же они презрительно отбрасывали в сторону. Ими займутся птицы, звери, насекомые.

– Зашу предал нас, – сказал Кицунэ, здороваясь с товарищами по оружию, – и я опасаюсь, что у этого мерзавца был такой план с самого начала. И еще подозреваю, что Змеи проникли и в наши войска… слишком хорошо они знали наше положение и маршрут! Они знали, что мы двинемся на их лагерь, а ведь это был сумасшедший план! А они были готовы. Только каким способом они передавали эти сообщения? Как им удавалось общаться?

– Не знаю… я не видел ни разу, чтобы кто-то из наших людей тайком покидал лагерь или отставал на марше. Даже Зашу постоянно был с нами, – ответил Кентаро.

– Проклятый Зашу… меня беспокоит лишь одно: мы понесли тяжелейшие потери… от армии почти ничего не осталось… но Змеи, – шомиё показал на тела врагов вокруг, – понесли потери намного, намного большие! Для чего? Каким мог быть их план? Измена, обман… – Он вдруг широко раскрыл глаза в изумлении и взглянул на Кентаро, который, очевидно, пришел к тому же выводу.

– Они и не собирались нас уничтожить, – прошипел Дух. – Хотели оттянуть нас подальше от Дома Спокойствия! Выиграть время!

– Армия… армия должна была уйти как можно дальше от столицы клана! Столицы, в которой я оставил лишь слабый гарнизон!

Тяжесть осознания упала на их плечи мгновенно. Воистину, клан Змей отличался редким коварством! Фокус скрывал фокус, а тот – следующий, а за ним очередной и еще один! И впрямь, трудно было разобраться в этой паутине лжи!

Но сейчас у них не было ни времени, ни желания распутывать ее – нужно было рубить мечом!

– Коней!!! – заорал Кицунэ одному из немногих уцелевших гвардейцев. – Коней для меня и Духа!!!

Нелегко было найти здоровых скакунов, но в конце концов это удалось. Окровавленная шерсть, потрепанное седло, но кони были пригодны для езды. Только это и имело значение.

Кицунэ вскочил в седло своего коня. Дух поступил так же, перед этим потрепав перепуганное животное по шее.

– Нам нужно торопиться! Мы едем в Дом Спокойствия! – выкрикнул Хаяи. – Оставить мертвых, построиться! Каждый, кто еще дышит, – за нами! Это еще не конец войны!

Они подстегнули коней, помчались навстречу идущей с востока тьме.

Ночь была беззвездной, да и месяц скрылся за толстым саваном туч.

Немногочисленные лампы освещали дома деревушек, словно оранжевые светляки, но все, что находилось за границей света, было лишь густой массой тьмы. Даже река, что каждый день кормила и поила жителей Дома Спокойствия, сейчас напоминала бездну глубочайшего мрака.

Именно на поверхность этой бездны скрывавшиеся днем в зарослях кустов и среди деревьев мужчины и женщины спускали сейчас многочисленные плоскодонные лодки. Они перешептывались между собой, передавая приказы, но, оказавшись на темной поверхности воды, смолкли окончательно.

Лодки понемногу двигались к нижней деревне. А когда пристали к берегу, сверкнули лезвия мечей.

Санада не мог себе простить, что его отряд отправился на помощь главным силам армии без него. Безусловно, приказ его господина был приказом, и офицер покрыл бы позором себя и свою семью, если б вздумал спорить с ним, – но где-то в глубине сердца его тяготило, что, несмотря на начальные успехи, он, командир легкой конницы, не увидит славного окончания войны.

Не имея возможности служить в седле, он решил быть полезным в ином качестве. Госпожа Мэйко была более чем довольна, когда он помогал ей с ранеными и стариками, а командиры крошечного гарнизона столицы с радостью выделили ему дежурства, тем самым несколько ослабляя нагрузку на их собственных людей.

Ну и не единожды Санада объединял две эти задачи – во время дежурств заглядывал и к старикам, проверяя, все ли у них в порядке. И не единожды это приводило к страшным открытиям, поскольку старики то ли от истощения и вызванных войной страданий, то ли просто в силу преклонного возраста – но умирали во сне, и именно Санада становился тем, кто обнаруживал их остывающие тела.

В ту ночь он тоже был в патруле и решил наведаться к старикам. Хотя бы просто для того, чтобы возможные неприятности как можно быстрее остались позади.

Он вышел из караульной, перешел большой плац, затем направился к большому зданию у Пасти Кита. Там раскрыл первые бумажные двери и заглянул внутрь. Живущий в этой комнате старичок спал сладко, как ребенок.

Потом еще одни двери и еще одни. К счастью, этой ночью никому не стало плохо и никто не отправился на встречу с предками.

Санада обменялся окликами с другим проходящим патрулем, сообщая, что тоже находится на посту. Свернул за угол и постучал в двери, за которыми, как он помнил, жила худенькая старушка со своей внучкой – милой девочкой с карминовыми губами.

Ему никто не ответил, однако из комнаты до него донесся неприятный запах. Но это был не запах разлагающегося трупа, нечто иное – как будто в комнате готовили исключительно неприятное для обоняния блюдо.

Мужчина заколебался, постучал по фрамуге еще раз, но и на сей раз ответа не получил.

– Что там происходит? – спросил он самого себя шепотом. Он хотел было окликнуть патруль, с которым только что разминулся, но тот куда-то подевался. Санада покачал головой и попросту раздвинул двери.

Внутри не было никого. Погашенные свечи, темнота. И неприятный запах.

Санада взялся за рукоять меча и медленно вошел внутрь.

– Бабушка? Девочка? Вы здесь?

Он выругался, споткнувшись обо что-то твердое и округлое, лежащее в очаге. Глаза медленно приспосабливались к темноте, так что офицер наклонился и пощупал ладонью. Дотронулся до еще теплого горшка.

Поднял его и понюхал… о да! Этот запах шел именно отсюда! Явно в этом сосуде варили что-то мерзкое… и наверняка несъедобное!

Но где же были бабушка с девочкой? В этой части Дома Спокойствия после наступления темноты свободно могли передвигаться только солдаты и несколько конкретных человек, к примеру Закура и госпожа Мэйко. Но больше никто!

Где же были бабушка с девочкой? Санада должен был их отыскать – другие солдаты могут не проявить к ним понимания, а наказанием за нарушение правил могла быть даже смерть!

Мужчина выбежал наружу, глянул вправо и влево, потом понял, что вроде бы что-то различает в темноте. Вроде бы в тени за зданием только что мелькнул и пропал чей-то силуэт. Он побежал туда, все явственнее слыша шелест ткани и что-то еще – лязг оружия, шорох солдатского обмундирования. И еще какие-то отзвуки, как будто скулил зверь.

Когда же он свернул за угол и увидел, что происходит за зданием, – замер.

Очевидно, это были те самые стражники, с которыми он только что повстречался! Один лежал мертвым, с почти отрубленной от тела головой, руки и ноги его были разбросаны странно и неестественно. Другой же еще двигался, дрожал в объятиях женщины… нет! Молодой девушки! Девушки, одетой в доспехи о-ёрой, с прической, сколотой двумя иглами. И с отчетливо видным для воина полным набором мечей дайсё на боку.

Девушка будто бы обнимала стражника, казалось, что она дарит его пылкой нежностью. Обернулась, услышав испуганный вздох Санады.

И тогда офицер увидел, отчего дрожит солдат.

Девушка воткнула ему в шейную артерию одну из игл для скалывания волос. Он еще дрожал в ее объятиях, а она омывала ладони в его крови, точно в алом нектаре.

Глаза девушки и Санады встретились, и только тогда он осознал, что это Ака, именно та девочка с карминовыми губами, которую приютили в Доме Спокойствия несколько дней назад!

Ака растянула свои красные губы в прекрасной улыбке, вырвала иглу из шеи умирающего. Кровь ударила настоящим фонтаном, а девочка выпустила оружие, растопырила пальцы…

Крупные капли крови не упали на землю – они повисли в воздухе, меняя форму. Санада в ужасе смотрел, как они превращаются в острые звездочки, а Ака улыбается еще более зловеще и прекрасно.

Очередного движения пальцами, быстрого, жестокого, он не успел уже заметить. Кровавые сюрикены полетели в его сторону.

– Мэйко! Мэйко, куда ты подевалась?

Госпожа Закура шла от одного домика к другому, зная, что медичка сейчас где-то тут, в деревне на нижнем острове.

Ну что за несносная девчонка! Ее обязанности четко требовали постоянно опекать юного господина Конэко! А глава рода Нагата слишком многое ей позволял. Как только Мэйко намекнула, что крестьянам и рыбакам тоже нужна медицинская помощь, так добрейший даймё сразу же согласился.

Закура фыркнула от злости, заглядывая в очередной дом.

Она понимала, что девушка по молодости хочет помогать всем, раз уж у нее есть для этого навыки, но с возрастом к ней придут смирение и понимание своих обязанностей относительно суверена. Она, Закура, тоже была такой, но за долгие годы смогла понять, что важнее верность и служение, чем порывы сердца.

– Мэйко! Вот ты где!

Медичка как раз выходила из какого-то дома. Лишь благодаря тому, что ее силуэт оказался в свете ближнего фонаря, пожилая женщина вообще смогла ее заметить.

Неподалеку шумела река. Ночное небо укрывали темные тучи, грозящие скорым дождем. Мир был одной большой мешаниной тьмы, проступающих в ней контуров домов и немногочисленных дрожащих огоньков ламп и свечей.

– Нашему господину нужна помощь! У бедного господина Фукуро проблемы со сном. Говорит, что видит тени во мраке и красных призраков!

Мэйко покорно склонила голову, выслушивая тираду старшей женщины. Закура в чем-то была права, возмущаясь, – она, Мэйко, не должна была проводить столько времени в нижних деревнях и уж наверняка не засиживаться тут допоздна. В ее обязанности входило постоянное пребывание вблизи даймё, а тем временем она до ночи лечила крестьян. Потертости, переломы, отравления, все недомогания, которые несла с собой тяжелая работа, требовали ее исцеляющей руки.

Но помощь нужна была и ее господину.

Поэтому она не позволила себе пренебречь возмущением пожилой женщины.

– Прошу прощения, госпожа Закура, я совсем потеряла чувство времени, – ответила она.

– Тогда быстро найди его вновь, потому что нам надо спешить наверх. Если Пасть Кита закроют на ночь, вот тогда у нас будут настоящие проблемы!

И в этот момент они услышали первый крик. Ужасный, но внезапно оборвавшийся. Слишком внезапно!

Закура в страхе обернулась. Дом Спокойствия был спокойным не только по названию – крестьяне редко участвовали тут в потасовках, конфликты решались миром, в разговорах со старейшинами или перед лицом даймё. О каких-то грубых, жестоких поступках здесь давно забыли.

Еще один крик, чей-то зов на помощь. И тоже быстро оборвавшийся.

– О боги, – шепнула Закура и взглянула на Мэйко. – За мной, туда!

Она потянула медичку за руку, они устремились в темноту между домами.

– Что это? – простонала девушка на бегу. – Нападение?

– Змеи, – прошипела в ответ Закура. – Напали на Дом Спокойствия!

– Откуда ты знаешь?..

– Тихо, давай сюда!

Они повернули еще раз, оказавшись среди построек на самом берегу реки – здесь было множество крытых амбаров, установленных на сваях, чтобы в случае наводнения они остались в целости. Мэйко заметила заполняющие амбары мешки с рисом, с зерном, сосуды с приправами, бутыли с сакэ и другими жидкостями.

Почему Закура привела ее именно сюда, к самой реке?

– Здесь можно спрятаться! Амбары! – объяснила старшая женщина, будто читая ее мысли. – Вдобавок если они приплыли на лодках, то скорей двинутся в глубь поместья, а не сюда… Разве что… Тихо, прячься!

Закура толкнула Мэйко на болотистый берег.

– Туда, туда!

Указала на один из амбаров, почти над самой рекой, – между его полом и землей было достаточно места, чтобы спрятаться, пусть и тесно, но все же какое-то убежище!

Медичка сразу все поняла и заползла под доски пола. Закура уже собиралась полезть за ней, но пожилой женщине не хватило скорости и гибкости. Не успела она наклониться и упасть на колени, как послышались голоса.

– Баба! Ну наконец-то нам повезло, хватай ее!

Плеск воды под ногами. Шум, как будто кто-то выскакивал из лодки. Радостные возгласы мужчин.

Закура оглянулась еще куда-то в сторону, а потом еще один, последний раз взглянула на Мэйко.

«Не выходи! – кричал ее взгляд. – Что бы ни случилось, не выходи!»

Потом выпрямилась и обернулась к кричавшим.

– Змеи! Гады! Мерзавцы! Неужто наши воины не перебили вас до последнего? – дерзко выкрикнула она.

То, что должно было рассердить мужчин, лишь насмешило их.

– Ваши воины лежат трупами в Гнилом Лесу, женщина, – ответил ей кто-то.

Мэйко видела их ноги, некоторые в мокрых хакама, некоторые голые, блестящие от влаги. Видела висящие ножны с мечами, слышала лязг кое-как надетых доспехов.

– Да она старая! – заорал какой-то мужчина. – А там, внизу, наверняка сухая, как пыльный мешок! Никакого с нее толку.

– Верно, поищем других!

Звук удара мечом. Закура упала на спину. Хотя рана, полученная женщиной, и выглядела ужасно, Мэйко знала, что она не смертельная, лишь кровавая и очень болезненная. Ей захотелось крикнуть, выйти. Инстинкт врача толкал ее как можно быстрее помочь раненой. Но та повернула голову набок, как бы желая убедиться, что медичка все еще прячется под амбаром. Залитые кровью губы пошевелились беззвучно, но Мэйко прочитала по ним слова: «Не двигайся!»

– Еще дышит, вот же старая вобла! – прошипел кто-то из Змей.

И приколол Закуру к земле одним ударом меча.

Та перестала двигаться. Ее глаза остекленели, действительно напоминая глаза мертвой рыбы.

Убийца вырвал меч, но даже не стряхнул кровь.

– Добыча! Добыча! – опять заорал кто-то. – Аната-но Чинмоку занимается наверху своими делами, но мы – мы должны сделать свои дела здесь! Развлечения только попутно, ясно? Помните, что Воробьи за нами все время следят!

– Ладно, пойдем.

Они ушли, наконец-то ушли.

Но Мэйко все равно не стала выбираться из-под амбара, лишь смотрела на остывающее тело Закуры.

Смотрела и ненавидела себя за это.

Но выйти не могла, слишком сильно боялась.

Потом пошел дождь. Одна капля, потом другая падали и падали на щеки мертвой женщины, размывая кровь, а Мэйко, чтобы чем-то отвлечься, спастись от безумия, размышляла над словами мужчин.

«Мы должны сделать свои дела здесь».

«Воробьи за нами все время следят».

«Аната-но Чинмоку занимается наверху своими делами».

Аната-но Чинмоку.

Госпожа Тишина.

Они скакали что было сил, гнали коней несколько дней кряду.

Настоящее чудо, что кони не пали по дороге, но тяжелые самурайские скакуны были приучены к долгим погоням. Идеально обученные, животные казались способными вынести даже самое тяжелое и длительное напряжение. Да, иногда приходилось останавливаться – в основном для того, чтобы дать отдохнуть скакунам, перебросить седла на запасных коней, освободить тех, на которых скакали до этого. Да и им самим тоже нужны были передышки.

Армия тянулась где-то далеко за ними. Шла на помощь Дому Спокойствия – то, что Змеи атакуют столицу клана Нагата, было для них сейчас очевидным. И все же крепости не помогут усталые воины, так что им приходилось останавливаться, чтобы напиться, перекусить остатками запасов, что везли с собой.

Фокус внутри фокуса. Обман, скрывающий новый обман, а в том еще один. Змеи были воистину страшным противником. Что с того, что в бою они не выглядели опасными, если были способны выиграть войну еще до того, как меч покинет ножны, до того, как первый самурай выйдет на бой, до того, как первое яри наклонится для удара?

Битва без битвы, вот их любимая стратегия!

Но возникали и очередные вопросы: как им вообще удалось собрать столько людей? Неужели и вправду наступление мангутов сделало бандитами так много честных людей? Неужели так много самураев лишилось своих хозяев и присоединилось к Змеям в качестве ронинов? И, наконец, кем же был этот новый вождь Змей, решившийся на столь смелый поступок, как открытая война с кланом Нагата?

Война, которую именно он сейчас выигрывал?

Были и другие вопросы, но на них Хаяи и Кентаро нашли ответы, рассуждая по дороге. Зашу, очевидно, с самого начала был на стороне Змей. И если он проник в армию, то и другие агенты могли тоже просочиться в ее ряды. Нападения на фермы были лишь хитростью, а армия близ Гнилого Леса – коварным способом отвлечь внимание от обороны Дома Спокойствия. Яд был оружием Змей всегда, но вот откуда у них взялись арбалеты?

Ответ на это тоже был вполне очевиден. От мангутов!

А если дикари, покоряющие Ниппон, вооружили гадов, то это значило, что игра идет по куда более высоким ставкам, чем казалось сначала.

Действительно, после того как мангуты несколько лет назад захватили земли кланов Секай и Нобунага, они остановились у пойм рек в Центральном Ниппоне. Большие реки, протяженные болота, лабиринт островов, островков, рукавов и озер, целый океан трав, наконец, – все это трудно было преодолеть даже одиночному всаднику или небольшому отряду. А для многотысячной армии это становилось барьером, что невозможно преодолеть! Мангутам пришлось бы долго наносить на карты эту незнакомую им территорию – или же использовать свой флот и обойти ее морем… Вот только второй вариант требовал найти и захватить порты на севере – а это, в свою очередь, требовало драться за них с их хозяевами, очередными кланами Ниппона. А поскольку мангуты, как известно, не были сильны в морских сражениях, то их натиск на север значительно замедлился.

Но это ведь совсем не значило, что они не могли высылать агентов на север и искать там союзников! Зачем сражаться самим, жертвовать жизнями своих воинов, если можно ослабить врага, используя чужих бойцов?!

О да, мангуты и Змеи воистину были братьями в коварстве и обмане!

Хаяи и Кентаро вновь двинулись в путь.

В конце концов через несколько дней они оставили армию далеко позади. Буквально летя вперед, они хотели как можно скорей добраться до ворот Дома Спокойствия, предупредить тамошний скромный гарнизон о возможном нападении. Еще засветло они увидели вдалеке густой бамбуковый лес, блеск русла реки, крытые тростником крыши нижней деревни.

Они были рядом, на расстоянии руки! Им удалось! До столицы клана они должны были доехать сразу после заката!

Однако когда они въехали на холм, с которого были видны как главный мост, так и первые ворота, то увидели разгорающиеся в темноте огни. Пожар охватил часть нижней деревни, но гораздо больший огонь, похоже, пожирал главный комплекс Дома Спокойствия – над бамбуковыми рощами вставало оранжево-желтое зарево, к темным тучам на небе тянулся толстый столб черного дыма.

– Мы опоздали! – воскликнул Хаяи. – О боги, столица пала!

Кентаро быстро взглянул вниз и вверх по реке. Его чувства были усилены, и он без труда увидел необычные плоскодонные лодки на одном из берегов… но также кое-что и услышал. Крики. И отзвуки боя!

– Нет, Кицунэ, – ответил он. – Дом Спокойствия все еще сражается! Вниз, быстро!

Они хлестнули коней. Остановились лишь перед главным мостом.

– Ворота закрыты, – прохрипел шомиё. – Их не форсировали!

– Ну да, обошли их по реке. Вперед!

Они спрыгнули с седел, привязали скакунов и двинулись дальше. Их сандалии застучали по доскам моста. Но вот мост остался позади, они оказались перед массивными воротами.

Хаяи хотел позвать стражников, оповестить их о том, что вот он, шомиё клана, вместе с товарищем возвратился в столицу. Но Кентаро остановил его.

– Если Змеи уже внутри, они могли выставить караул у ворот, – сказал он. – Как только сообщим, что это мы вернулись, тут же расстреляют нас из луков, ружей и арбалетов. А мы ведь не для этого сюда так торопились, верно?

– Ты прав, Дух. Что предлагаешь?

– Подсади меня.

Шомиё помог Кентаро взобраться повыше. Казалось, что ворота и башня стражи слишком высоки, чтобы их мог преодолеть один человек, даже подсаженный другим.

Вот только форсировал ворота не обычный воин, а Дух.

Кентаро оттолкнулся ступней от сплетенных рук шомиё, высоко подпрыгнул и ухватился за какую-то деталь в конструкции ворот, которой обычный человек наверняка бы даже не заметил. Повис на одной руке, отыскивая взглядом место следующего зацепа, подтянулся. Ноги его нашли опору.

Не прошло и десяти ударов сердца, а Кентаро уже вползал в караульную башню сквозь узкое окно.

Скорее бы, подумал Кицунэ.

О его шлем разбилась первая капля дождя.

Караул в башне, как и подозревал Кентаро, перебили. Сами ворота же оказались заблокированы несколькими двуколками, чтобы никто не открыл их снаружи. Проклятые хитроумные Змеи! Сами вползли в столицу клана, а потом подготовили ее к осаде возвращающейся армией рода.

Однако на то, чтоб сидеть на месте и стеречь главный тракт, у них не хватило дисциплины – вместо этого ушли грабить деревни.

Кентаро оттащил одну двуколку, потом вторую, потом поднял тяжелый засов и чуть приоткрыл одно из крыльев ворот. Хаяи с облегчением протиснулся в узкую щель.

Они огляделись вокруг.

Всюду следы боя. Трупы стражников в караулке и рядом с ней. Бледные, искаженные мукой лица, обращенные к небу, с которого хлестал дождь.

Кентаро больше уже не слышал звона оружия. До них доносились лишь вопли убиваемых, отчаянные крики о помощи или жалобные мольбы о пощаде. Это значило, что бой закончился быстро, а Дом Спокойствия перешел под контроль Змей. Тем самым они оказались в засаде на вражеской территории.

И должны были прорубить себе дорогу на самый верх.

Лай! Он доносился с главной дороги, совсем рядом с ними!

Из-за поворота показались трое мужчин.

Паршивые, грязные и неподогнанные доспехи, коричнево-зеленые кимоно. Один из Змей вел на кожаных поводках двух рвущихся и лающих боевых псов. Животные принюхивались, а потом, почуяв новый, чужой запах, потащили хозяина к Кентаро и Хаяи. Второй был ронином, носил грязную соломенную шляпу. В одной руке держал факел, в другой – обнаженный меч. Третий страховал их с луком; стрела была на тетиве и готова к выстрелу.

Чужаков у ворот они заметили практически мгновенно.

Лучник прицелился в их направлении. Собаковод явно готовился спустить своих псов с поводка на врагов. Животные обнажили клыки. Ронин просто усмехнулся – Кентаро видел это отчетливо, несмотря на дождь, тьму и тень от шляпы.

И ответил такой же усмешкой. Положил ладонь на рукоять Алого Клинка.

– Начнем, Хаяи?

– Да, Дух. Пусть запоет сталь!

Собаковод спустил своих псов, и те, словно два покрытых шерстью и пеной снаряда, полетели к воинам.

Кентаро молниеносно выхватил меч и тем же движением разрубил глотку тому псу, который прыгнул к нему. Лезвие, почти не задерживаясь, рассекло шерсть и кожу под ней, почти отрубило псу голову. Второй тоже прыгнул, но Кентаро был готов и к этому. Перехватил рукоять меча, нанес прямой удар. Меч угодил собаке прямо в разинутую пасть и вошел внутрь по самую рукоять. Животное жалобно заскулило и издохло; Кентаро сбросил труп с оружия коротким привычным движением.

Тем временем и шомиё не зевал, рванулся вперед, не вынимая даже меча из ножен. Клык Акулы блеснул лишь тогда, когда он поравнялся с ронином-факелоносцем. Быстрое движение, удар. Усмешку с лица ронина не столько стерло, сколько срубило – клинок рассек ему лицо, оставив за собой хлынувший кровавый ручей.

Кицунэ отпрыгнул вбок – в последний момент! Стрела пролетела слева от него, а справа уже нападал собаковод. Шомиё парировал его не слишком умелый удар, отбил, но не перешел к контратаке, понимая, что отступающий лучник представляет собой смертельную угрозу.

Лучник, что уже наложил на рукоять очередную стрелу и как раз натягивал свой лук!

Хаяи бросился к нему, поворот запястий, удар! Клык Акулы, родовое оружие клана Нагата, меч, которым господин Фукуро убил так много врагов, что сосчитать невозможно, и на этот раз не подвел держащего его воина.

Клинок разрубил лук, стрелу… и ладонь врага, сжимающую рукоять. Тот бешено зарычал, но рык мгновенно превратился во влажный хрип, когда катана сменила направление, разрубив противнику горло. Кровь ударила карминовым потоком на голубые доспехи Кицунэ.

Псарь атаковал снова, целясь шомиё в спину, но Хаяи не забыл о нем. Развернулся, сделал выпад. Клык Акулы вонзился в тело врага… и Алый Клинок тоже!

Противник погиб, заколотый двумя мечами одновременно.

Рухнул, когда они вырвали из него свои клинки, стряхнули с оружия кровь и, словно в зеркальном отражении, медленно и с почтением вернули мечи опять в ножны, выполняя при этом очищающее движение чибуруи.

– Что теперь, командир? – спросил Дух.

Кицунэ глянул на деревню, потом вверх – туда, где за очередными мостами и заставами пылал верхний комплекс Дома Спокойствия.

– Мы должны спасать господина Фукуро, – ответил он.

– Согласен, но мне надо зайти к себе домой.

– К тебе… домой? Кентаро, у нас нет времени!

– Змей множество, а нас лишь двое. Я могу получить над ними перевес, но мне нужно снаряжение. Мое снаряжение. Инструменты… из прошлой жизни.

Шаги, крики. Из-за поворота показались очередные воины. Четверо… нет, пятеро врагов заметили Кицунэ и Кентаро. Обнажили мечи, раздался боевой клич.

Хаяи выступил вперед, обнажил свой меч.

– Хорошо, Дух… если это настолько важно, то я тебе доверяю, – сказал шомиё. – Я задержу их… а ты беги за своими вещами. А потом спаси нашего господина.

Змеи ринулись в атаку. Кицунэ шагнул навстречу.

Кентаро прыгнул в сторону, перескочил глиняный забор, что отделял тракт от деревни, и уже с другой его стороны услышал лязг оружия.

Двинулся в темноту.

Дождь лил и лил, вода втекала под амбар, превращая песок в холодную грязь, но Мэйко все еще сидела там неподвижно. Дрожала, изо всех сил стараясь не чихать. А рыдать, глядя на тело Закуры, – беззвучно. Кто бы мог подумать, что эта женщина, которая терпеть ее не могла, спасет ее жизнь, отдав собственную. Воистину, замыслы богов непредставимы.

Богов? О нет, боги с этой жестокостью не имели ничего общего, а если они и видели Дом Спокойствия, то этой ночью со стыдом отводили глаза.

Уровень реки из-за ливня поднимался все выше, и Мэйко не могла больше тут оставаться. Выходя, она рисковала наткнуться на бандитов. Оставаясь, рисковала утонуть.

Дрожа от усталости, страха и холода, она приняла решение. Осторожно выглянула наружу, глянула направо и налево. Пустые улочки и переулки, дождь, черные омуты реки, где-то вдалеке крики и зарево пожара. Дождь. Тело Закуры.

Она сунулась было обратно под амбар, но поняла, что вода уже покрывает колени. Кимоно было мокрым и грязным от земли, ноги парализовал холод.

– Смелее, Мэйко, – шепнула она сама себе. – Смелее!

Она снова высунула голову, уже готовая к тому, чтоб выйти.

И в этот момент ее поймали.

Видимо, ждали в амбаре, прямо над ней! Каким образом она их не услышала?! Неужели знали, где она, все это время? Ждали ее минуты слабости, терпеливые, как… как змеи, что дожидаются подходящего момента для атаки!

Ее схватили за волосы и выволокли наружу. Трое мужчин, ронины, как она поняла по соломенным шляпам и коричнево-зеленым кимоно. Бросили ее в грязь и стали рассматривать.

– Ха, красавица, мы так и знали, что ты прячешься! – захрипел один из них. – Та старуха нам была ни к чему, но ты… о да, с тобой позабавимся!

– Это уж точно, красавица! – добавил другой, уже расслабляя пояс кимоно, готовясь получить свою минуту удовольствия с перемазанной грязью медичкой. – Пора уже и нам с этого что-то получить! Иди сюда, малышка… сейчас ты узнаешь, что такое настоящий мужчина!

– Забавно, – отозвался откуда-то сбоку новый, спокойный голос. – И ты сейчас тоже узнаешь, что такое настоящий мужчина.

Троица резко повернулась на голос. Мэйко тоже посмотрела в ту сторону.

Мужчина, воин, но точно не из Змей, о нет! Хотя его доспехи были грязными, медичка узнала голубой цвет клана Нагата, заметила еле видную под грязью тройную волну родового мона на нагруднике до. И лицо. Молодое, покрытое клочковатой щетиной. Знакомое лицо! Лицо того ополченца, что много дней назад первым прибыл к ней с целительницами за аптечками для своего отряда. Хороший друг, верный брат на войне, подумала она тогда. «Такой сильный воин наверняка справится», – вспомнились ей дерзкие двусмысленные слова одной из ее помощниц.

Наверняка справится.

Он медленно шел к ронинам, чтобы наконец остановиться шагах в пяти от них. Левая его ладонь легла на ножны с мечом, потихоньку выдвигая их вперед из-за пояса.

– Ну ты и наглая сволочь! – прошипел один из Змей. – Каким чудом наши друзья еще тебя не убили?

– Пробовали, – коротко ответил мужчина. В его голосе прозвучала легкая грусть.

– Мы закончим то, что они начали!

Он покивал головой в ответ.

А потом поднял вверх открытую правую руку, чтобы затем медленным, почти церемониальным жестом поднести ее к красной оплетке рукояти катаны.

Явный знак. Жест-символ. Вызов.

Ронин, тот самый, что уже развязывал свой пояс, растолкал товарищей и быстро, небрежно, почти оскорбительно, повторил жест ополченца. Их разделяло около полутора длин меча. Немного. Такую дистанцию можно сократить одним быстрым прыжком.

Но ни один из мужчин даже не дрогнул.

Падал дождь, где-то горели дома. Шумела вода в реке. Капли падали с неба, разбивались о шляпу ронина, впитывались в кимоно. Стекали по доспехам асигару.

Крошечная дистанция. Одно движение.

Ронин крепче взялся за меч, клинок успел выйти из ножен примерно на дюйм. Но ополченец был быстрее. Гораздо быстрее! Мэйко даже не заметила его движения, не видела, как меч мужчины рвется вперед, как блещет сталь. Косой удар – снизу вверх!

Кровь из разрубленной груди и перебитого горла хлестнула на лица двух остальных ронинов. А их товарищ все еще стоял, все еще держался на ногах, с рукой на рукояти полуизвлеченной катаны.

Лишь красный поток мерно пульсировал из ран в такт все более слабым ударам сердца.

Оставшиеся атаковали, но и они были недостаточно быстрыми.

Воин сместился с линии удара изящным танцевальным пируэтом. Секущий удар, оборот, блеск стали. Второй ронин сбился с шага, поскользнулся в грязи и собственной крови. Третий собрался ударить – подло, в спину противника. Но тот снова грациозно развернулся, нанес укол.

Конец катаны вошел под подбородок ронина, пришпилил его к стене ближайшего амбара. Последний из противников выронил собственное оружие, повис на вражеской стали. Его руки поднялись вверх, словно пытаясь вырвать держащий его на месте клинок.

Воин сделал это за него. Вырвал оружие из дерева и тела, развернулся. Рубанул горизонтально.

Голова гада улетела куда-то далеко, плюхнулась в реку.

Тела всех троих Змей упали в грязь одновременно.

Воин стряхнул с клинка кровь умелым и привычным жестом чибуруи, затем медленно вернул сталь в ножны и обернулся к все еще лежащей – но теперь еще и залитой кровью гадов – девушке. Наклонился, подавая ей руку.

– Все уже хорошо, – прошептал он. Это был самый исцеляющий шепот, который она только слышала в жизни. Наверное, никто и никогда еще не говорил с ней так.

Она схватилась за ладонь воина, чтобы тот помог ей встать.

– Госпожа Мэйко! – Он лишь сейчас узнал ее. – Как это… ты не в верхнем комплексе?

– Нет… – ответила она дрожащим от страха и холода голосом. – Я помогала тут рыбакам… а потом… они…

Он взглянул на лежащие рядом лодки, совсем не похожие на рыбацкие.

– Да, я знаю, что случилось. Мы прибыли на помощь. Я и господин Кицунэ.

– Господин мой… ты спас меня…

– Еще нет, госпожа Мэйко, это еще не конец. Прошу держаться поближе ко мне!

Она все еще держалась за его ладонь, когда они двинулись в сторону деревни. С одной стороны, она боялась напороться на очередную группу Змей… а с другой стороны, он убил тех троих настолько быстро, что медичке это казалось невозможным. Но ведь она все видела своими глазами, была свидетелем! Этот человек не был обычным ополченцем-асигару, хоть и носил именно их форму!

– Господин?..

– Да?

– Кто ты? Как тебя звать?

Он поколебался, остановился и взглянул на нее.

– Мое имя Кентаро. Я слуга клана Нагата. Это все.

Они двинулись дальше.

Последний из Змей рухнул, и Кицунэ стряхнул кровь с оружия.

Бешенство и жажда мести придавали ему сил, он дрался как демон, так что оружие гадов даже не задело его. Он был рад, что может дать Духу немного времени, боялся лишь, что его все равно не хватит. Где-то там Змеи убивают подданных его господина. Хаяи решил выйти им навстречу.

Двинулся главным трактом, время от времени заглядывая через ворота то на одну ферму, то на другую. Видел там лишь разрушенные дома. Некоторые горели, другие были подожжены, но безуспешно. Дождь затушил пламя, оставив только черные мокрые руины.

Были там и тела. Мужчин – как крестьян, так и воинов. Вбитые в землю мечи, сломанные копья яри. Кровь, окрашивающая лужи.

Заглянул и в несколько домов. То, что он там увидел, напоминало сцены из кошмарного сна. Снова тела, маленькими мешочками лежащие зарезанные дети, поруганные женщины с перерезанным горлом. Старики, которых явно пытали перед смертью.

Он перестал заглядывать внутрь.

Двинулся быстрее к верхним островам, перебежал мост над одним из рукавов реки и тогда услышал отголоски боя. Кто-то все еще оказывал сопротивление!

Он побежал туда, выхватив на бегу меч. То, что он увидел, было просто невероятно.

Среди бамбукового сада кипел бой – четверо солдат клана Нагата сражались с невысоким, залитым кровью воином. Воином? Нет! Кицунэ вздрогнул.

Это был ребенок! Одетая в доспехи девочка! Держала катану и размахивала ею как настоящая онна бу-гейша, женщина-воин! Хаяи приходилось в жизни сталкиваться с такими – обычно это были жены самураев, обучающиеся фехтованию, чтоб защищать свой дом, когда мужья их уходили на войну.

Но те женщины были взрослыми, а это… это был ребенок!

Ребенок, что быстрым движением отрубил солдату ногу по колено. Тот яростно вскрикнул, а воительница сделала медленное движение ладонью. Хлещущая из раны кровь не рухнула в грязь, а остановилась в воздухе!

Хаяи глазам своим не поверил! Хотел броситься в бой, но замер в полной уверенности, что усталость и вид пылающей столицы клана довели его до сумасшествия!

Тем временем онна бу-гейша махнула ладонью, и кровь, теперь в виде длинных и острых игл, помчалась к очередному воину. Иглы вонзились в лицо и горло, отскочили от нагрудника. Мужчина издал безумный крик… и захрипел, когда девочка прыгнула к нему и перерубила сонную артерию.

Снова движение ладони, фонтан крови льется к клинку, окружает его, превращаясь в несколько новых клинков, – и эти копии рубят в куски тело следующего солдата. Последний отступил, понимая, что шансов у него нет.

Но воительница не собиралась отпускать его живым.

Собрала вокруг ладони все остатки крови близ себя. Та слилась воедино, растянулась, превращаясь в нечто, напоминающее дротик. Онна бу-гейша схватила его левой рукой и метнула в мужчину, пробила его тело навылет. Он упал на колени, сжимая оружие, которое только что убило его. Оружие, каким-то безумным, дьявольским образом сформированное из крови! Наконец солдат упал на бок. Тогда девочка сделала небрежный, почти презрительный жест левой ладонью.

Все окружающие ее и парящие в воздухе красные капли рухнули на землю вместе с дождем. Как обычная кровь, которой они и вправду были.

И лишь после этого воительница взглянула на Кицунэ, и тот наконец узнал ее.

Девочка с карминовыми губами! Та, что сопровождала тогда свою бабушку в сожженной деревне. Он сам направил ее вместе с другими беженцами в Дом Спокойствия, обещая там спасение и поддержку.

Это он, с самого начала он сделал все сам, своими руками! Змеи сплели план, а он все сделал за них сам!

Он сжал рукоять меча, поднял оружие, готовый к бою.

– Я… я Кицунэ Хаяи! – крикнул он ей. – Шомиё клана Нагата! Иди сюда, проклятая ведьма! Иди и бейся со мной!!!

Девочка смотрела на него. Ее миниатюрная, ювелирно сработанная броня о-ёрой была залита кровью. Правая рука сжимала катану. Она выглядела значительно старше, чем тогда, когда ее подобрали в сожженной деревне, но все еще была ребенком. Ребенком-убийцей. Карминовые губы растянулись в злой улыбке. Девочка рассмеялась.

– Возвращайся туда, откуда пришел… шомиё умирающего клана! – ответила она. – Я не стану тратить на тебя время!

Обернулась и побежала по тропинке вверх.

Хаяи не мог поверить в произошедшее только что. Эта девочка… эта ведьма была лишена чести! Проклятая колдунья отказала ему в схватке! Даже если она была уверена в своей победе, обязана была хотя бы дать ему шанс на почетную смерть!

Он опустил меч в отчаянии.

Неужели это я? Шомиё умирающего рода, который даже не достоин схватки?

Нет…

Нет!

Он стиснул зубы и двинулся вслед за ней.

Кентаро понимал, что теперь, когда рядом с ним Мэйко, он не должен выходить в открытый бой. Точно победил бы двоих-троих, а может быть, и десятерых врагов… но рядом была она, врач его господина, и он отвечал за ее жизнь.

Так что они обходили грабителей, пытаясь добраться до его скромного домика. В нижней деревне было много гадов, но, судя по количеству лодок на берегах реки, главные силы сразу двинулись наверх, к главному комплексу.

А раз так, значит, ему тем более были нужны его вещи. Его прошлое.

Конечно же, Змеи побывали и здесь! Раздвижные бумажные двери были распороты, куски деревянной рамы разбросаны в стороны. Татами было грязным – ходили по нему в грязных сандалиях. Сосуды были разбросаны, единственная его полка уничтожена. Даже холодные угли в очаге оказались раскопанными, искали там… а что, собственно? Надеялись, что простой асигару укрыл там какие-то сокровища? В итоге так ничего ценного и не нашли, оставив его хибарку в покое и даже не тратя время на то, чтоб поджечь ее.

Кентаро провел Мэйко внутрь и попросил постоять в углу, так чтобы снаружи ее не было заметно.

– Подожди здесь, госпожа! – сказал он ей, а потом сдвинул запачканный коврик.

Пальцами прощупал половицы. Они наконец затрещали, но совсем тихо. Так тихо, что обычный человек не услышал бы этого, но для него, Духа, звук был столь же явным, как крик прямо в ухо.

Он сдвинул специально расшатанную доску, а затем развязал сложный узел, что крепил вместе все остальные. Даже если кто-нибудь добрался бы до этого места, сдвинул первую половицу и на ощупь нашел бы шнурки, то все равно не знал бы, за какой из них потянуть, чтобы вытащить спрятанное. А вот Кентаро сам завязывал этот узел – в соответствии с уроками своего учителя, Седого Пса. Иногда Духу приходилось оставлять свое бесценное снаряжение, но уж если он это делал, то хранил его таким образом, чтобы оно точно не досталось никому постороннему.

Сложные тайники и ловушки, запутанные узлы, все это имело целью сохранить снаряжение в то время, когда Духа не было рядом. Теперь он мог отодвинуть остальные доски и вынуть уже слегка потрепанный, но все еще красивый и богато отделанный сундучок. Резьба на его крышке изображала квакающих на болоте жаб. Кентаро открыл сложный замок, нажимая в нужной последовательности на его маленькие бронзовые штифты, потом поднял крышку. Любопытная Мэйко сунулась посмотреть ему через плечо.

Дух вытащил изнутри тросик с узлом, клинок со странной, будто бы раскладной конструкцией, а также какой-то сложный механизм. В него входили резные пластины, зацепы, веревочная обмотка, которую Дух сразу надел себе на запястье, сняв для этого соответствующий сегмент доспехов. Остальное он ловко прикрепил себе на рукав. В конце концов он вытащил нечто похожее на коловорот, закрепил на нем тросик. Что-то щелкнуло и стукнуло. Механизм затарахтел. Набор кёкэцу-сёгэ был готов.

Подарок от старого друга, его бывшего господина. Рыжего хозяина увеселительного и азартного заведения, у которого оказалось больше чести, чем у многих даймё.

Дух достал еще несколько вещей. Блеснула цуба ножа танто, который Кентаро сунул за пояс рядом с катаной. Туда же привязал и запасной тросик для кёкэцу-сёгэ.

Наконец он закрыл сундучок и вложил его обратно под доски пола. Задвинул на место половицы, завязал узел, вставил последнюю доску и небрежно бросил на все это футон.

Обернулся к Мэйко.

– Тебе нельзя здесь оставаться, госпожа. Но и мне нужно подниматься наверх, к господину Фукуро. Не знаешь ли ты какой-нибудь другой дороги, не главным трактом? – спросил он.

Медичка, все еще в шоке от снаряжения ополченца, не отозвалась ни словом. Ополченца ли? Да нет, без сомнения, этот человек им не был. Ни один асигару не мог бы себе позволить обладание таким сложным снаряжением… и уж наверняка не умел бы им пользоваться так умело, как Кентаро. Так кем же был этот мужчина? Шпионом? А может быть, шиноби, воином тени? Мастером камуфляжа и тайных убийств? Мэйко слышала о таких когда-то давно, еще учась в своей академии.

Она боялась спросить его об этом прямо. Было в этом мужчине что-то удивительное. С одной стороны, он сражался как демон и спас ей жизнь… а с другой – в его глазах была печаль… и плохо укрытое бешенство.

– Госпожа?! – поторопил он ее тихо, но решительно.

– Есть… – ответила она наконец, – есть одна дорога! Нам надо будет пройти через мост вблизи от храма ками, но потом свернуть в сторону, в направлении старых святилищ, и тогда бамбуковой рощей мы выйдем наверх… но эта дорога приведет нас лишь к Пасти Кита, главным воротам. Их нельзя обойти никакой другой тропой.

– Отлично, – сказал Кентаро, улыбаясь. – Такая дорога идеально нам подходит.

Он встал и высунулся наружу, прислушиваясь.

Змеи занялись пьянством, грабеж им уже надоел. Да и что украдешь у безоружных крестьян? Какие еще клады могут скрывать рыбацкие хибары?

Протянул руку назад. Мэйко взяла ее.

– Идем.

Они вышли в темноту и дождь.

Крики еще звучали над Хэйва-но-иэ, Домом Спокойствия. Убивали каждого, кто попадался под руку. Однако многим рыбакам и крестьянам посчастливилось найти убежище – Змеи занялись грабежом и опустошением амбаров с продовольствием, складов с сакэ. Им не хотелось терять время на убийства.

Но не всем так повезло.

Части нападающих пришлось выполнять задания в верхней части крепости. Приказы были ясными, и никто не смел возражать тем, кто их отдавал. Награда и впрямь была велика, зато наказание за невыполнение приказов было страшным!

Те же, кто остался внизу, отдались оргии уничтожения. Упоенные чувством силы, которое давали им убийства крестьян, они занялись мародерством, попутно поджигая при этом каждый дом, который им подвернулся.

Это была страшная ночь для подданных клана Нагата!

Однако боги, хоть и отвратили свой взгляд от страшного вида, все же помогли местным жителям.

Темные тучи, что с прошлого дня собирались над Домом Спокойствия, выплеснули из себя дождь, а он затруднил распространение огня. Проливной ливень загнал многих из нападающих в дома, жителей которых они до этого перебили.

Улочки и дороги опустели. Лишь тела крестьян были еще различимы в грязи. Крестьян и воинов, потому что гвардия Хэйва-но-иэ оказала достойный отпор. Но сейчас большинство солдат мертвыми лежали в кровавых лужах, а пробитые доспехи марала грязь.

Река Камисори была зрителем в этом театре жестокости.

– Тс-с! – шепнул Кентаро. – Подождем, пока они пройдут!

Группа Змей – пятеро или шестеро – как раз проходила мимо них. Кентаро и Мэйко, скрытые за полусгоревшей хибарой, были для них совершенно невидимы. И все же следовало сохранять осторожность. Враг мог внезапно, ни с того ни с сего сменить маршрут, повернуть в их сторону, ну а тогда, делать нечего, пришлось бы запеть свою песню мечам.

Наконец гады пошли своей дорогой, в ту сторону, откуда прибыли Мэйко с Духом. А это значило, что вскоре найдут оставленные воином трупы своих товарищей. И, скорее всего, поднимут тревогу.

– Вперед! – бросил он, и медичка вслед за ним устремилась по дорожке.

Они проходили дом за домом, ферму за фермой – полусожженные или просто разграбленные. У Мэйко не хватало смелости даже заглянуть внутрь. Она знала этих людей, помогала им. Их страдания и смерть были для нее невыносимы.

Они достигли края острова, очутившись перед первым из переброшенных через русло реки мостов. На другой стороне пара Змей словно ждала их, хотя это и было невозможным. Еще никто здесь не знал о присутствии Духа, никто не мог рассчитывать на это. Видимо, они просто сторожили переправу от вероятной помощи с нижнего острова. И за завесой дождя не видели ни Духа, ни медички.

– Останься здесь, – тихо велел Кентаро. – Подойдешь, когда я дам знак.

Она послушно кивнула.

Сандалии застучали по доскам, а он заметил, что, кроме мечей, у гадов были также сбитые из досок прямые щиты. Трусы, они боялись взглянуть в глаза настоящему воину.

Остановившись на середине моста, Кентаро положил ладонь на рукоять Алого Клинка.

– Бейтесь со мной, трусы! – закричал он врагам.

Он знал, что вызов сработает. Они видели всего лишь перемазанного кровью и грязью ополченца. Сильно потрепанные доспехи и одежда указывали на простого усталого асигару, который наивно рассчитывал хотя бы на кроху славы, предназначенной для великого воина. Эти двое быстро выбьют у него из головы такие глупости.

Они с улыбкой переглянулись и двинулись в его сторону. Один прикрылся щитом, другой даже этого не сделал.

Кентаро крепче сжал рукоять.

Тот, что с опущенным щитом, атаковал просто и незатейливо, мечом наискось сверху вниз. И это была последняя из многих его ошибок в жизни. Алый Клинок вылетел из ножен, будто имел свою собственную волю. Сталь рассекла открытое горло врага, кровь смешалась с дождем.

Второй противник, видя, что происходит с его товарищем, хотел броситься на помощь, однако щит замедлил его движения. То, что должно было защитить его, принесло гибель. Кентаро быстрым горизонтальным движением меча сбил в сторону щит, а затем просто продолжил движение, превращая горизонтальный удар в прямой укол, – и пробил противника насквозь.

Он выдернул клинок, а из тела врага вырвался гейзер крови.

Кентаро отвернулся от трупов, махнул катаной в сторону, стряхивая со стали остатки крови, а потом гладким привычным движением вернул ее в ножны.

– Можешь выходить! – крикнул он Мэйко.

Медичка ступила на мост, глянула на все еще агонизирующие тела.

Заколебалась.

Кентаро протянул ей руку.

– Госпожа Мэйко… пожалуйста! – сказал он мягко.

Она кое-как пересилила себя, хотя первый импульс гнал ее помочь этим людям. Помочь тем, кто готов был ее убить. Убить? О нет! Сперва они сотворили бы с ней намного худшее!

Она приблизилась к Духу, приняла его руку… и прижалась к нему.

– Госпожа Мэйко, – шепнул он ей, – нам надо идти!

– Я знаю, но пожалуйста… одну минуту.

Он дал ей эту минуту.

Дорога, которую она показала, действительно оказалась ему неизвестной. Кентаро хоть и провел в Хэйва-но-иэ довольно много времени, несколько месяцев, но река с островами все время казались ему удивительными и таинственными. Деревни, на первый взгляд простые, будучи построены на непростой территории поймы, скрывали много тайн, секретных проходов и троп. Это как раз и была одна из них.

Пройдя через мост, они сразу же свернули налево, потом прошли околицей соседней деревни и углубились в бамбуковую рощу. Здесь были видны какие-то тропки, но настолько заросшие и позаброшенные, что Кентаро понял – использовались они нечасто.

Зато благодаря этому их путь теперь был свободен.

Они свернули раз и еще раз, обходя совсем уж непроходимые заросли бамбука. Дождь все так же лил на их и без того давно мокрую одежду, вливался под доспехи. Кентаро не слишком чувствовал холод, но видел, что госпожа Мэйко сильно зябнет.

– Скоро мы найдем какое-нибудь безопасное место, обещаю, – заверил он.

Она сжала его ладонь.

– Да, я верю…

Взглянула на него, их глаза встретились, и Дух вдруг понял, что он должен сделать так, чтобы этой женщине ничего не угрожало. Любой ценой.

Они двинулись дальше и уже скоро увидели первые святилища.

Кентаро в свое время был очень удивлен тому, что в Доме Спокойствия так мало культовых мест. Везде, где он бывал до этого раньше, даже в портовом городе Кэдо, было много святых храмов. Маленькие и большие, официальные и домашние, они зачастую являлись доминантами в пейзаже. А здесь могло бы даже показаться, что люди ни во что не верили, никого не чтили. Да, вроде бы существовал храм в верхней части крепости, куда люди приносили резные статуэтки Мудреца. Было еще несколько домашних храмов и – вроде бы – святилище ками над одним из рукавов реки. И на этом все. В сравнении с другими провинциями Хэйва-но-иэ представлял собой какой-то редкий и странный случай безбожия.

И тем более Кентаро был удивлен сейчас, увидев то, что при некотором желании можно было бы назвать кладбищем храмов.

Казалось, сюда приносили все – статуэтки, фигурки, святые предметы, целые святилища. Все вперемешку было сложено кучками прямо у обрыва, за которым пенилась река.

Было видно, что Камисори уже поглотила часть фигур. Деревянные изображения божеств, заросшие водорослями, еще виднелись на ее дне. Зелень покрывала также каменные фигурки, сгнившие крыши святилищ, сосуды, миски, тарелочки, лампы…

Места поклонения и культа, заброшенные, сваленные в омуты забвения.

О да, у Кентаро сразу возникли ассоциации с тем, что он увидел. Такое же кладбище он видел в прошлом, глубоко под землей, в туннелях шахт под Железным Дворцом, резиденцией клана Нобунага. Но даже и там подобные фигуры имели хоть какое-то почитание, уважение. Там были собраны образы забытых богов для того, чтобы хоть кто-то, хотя бы один человек мог поддерживать память о них. А здесь же находились предметы, что представляли божества, вовсе не забытые ниппонцами, живущие в их повседневном сознании… и тем не менее жителей деревень заставили отказаться от них, принести сюда. А может быть, это было их собственное решение? Здесь, над рекой, популярностью пользовался Мудрец, это правда, но даже это божество не почиталось с таким размахом и преданностью, как в других частях страны.

Тем временем Кентаро смотрел на это кладбище… нет! Свалку религий! Свалку, в которую внезапно вошел целый отряд Змей! Трое ронинов, двое лучников и кто-то еще, кто-то совершенно не подходящий к этой компании.

Монах! Да, Дух был в этом уверен! Отрядом командовал один из фанатичных жрецов Мудреца, святых членов ордена, что были призваны к битве во имя веры! Вооружен он был яри с нетипичным листообразным наконечником, одет в выцветшее оранжевое одеяние жреца. С лицом, обмотанным ритуальным платком, и молитвенными бусами на шее, он отдавал приказы остальным Змеям.

Те бросились обыскивать святилища, доставали какие-то предметы и складывали их в мешки, время от времени подбегая к монаху и показывая ему наиболее интересные находки. Тот оценивал их, а потом принимал решение: «Это годится, а это нет» – а гады послушно исполняли его волю.

Кентаро, все еще прячась в кустах с Мэйко, дал ей знак, чтобы та не проронила ни слова.

Розыски несколько затянулись, но в конечном счете Змеи нашли, видимо, все, что на этой свалке можно было вообще найти. Монах быстрым движением указал им куда-то назад – видимо, дальнейшие поиски они должны были вести там, в глубине деревни.

Змеи поклонились с таким смирением, что Кентаро буквально не поверил глазам – неужели эти люди могли кого-то настолько уважать? Наконец они исчезли за спиной монаха, но тот по-прежнему вглядывался в святилища и фигурки.

– Можешь выходить, Дух! И ты, девушка! – закричал он. – Я вас вижу. И видел с самого начала.

Кентаро зашипел, положил ладонь на рукоять Алого Клинка. Вышел из зарослей, жестом указывая Мэйко оставаться среди листвы. Медленно приблизился и встал напротив монаха.

– Я почувствовал, что вы здесь, едва только вошел в черту леса, – сказал монах странным, словно бы измененным голосом. Кентаро лишь сейчас понял, что в ритуальных одеждах жреца чего-то не хватает. Нескольких элементов, отсутствие которых делало одежду этого человека негодной, бракованной! Ни один богобоязненный монах не позволил бы себе такой неаккуратности! Так кем же был этот человек? Ренегатом? Еретиком?

– Я тот, кто решил, что нужно идти собственным путем, – ответил монах, словно бы читая мысли Духа. – Так же, как и ты, я был вынужден сойти с моего изначального пути. Так же, как и ты, я ищу новый. И у тебя сейчас есть шанс на это, Дух. Моя госпожа с радостью примет тебя к себе на службу.

– На службу?

– Больше я не могу тебе рассказать. Не могу, пока ты не станешь одним из нас. Мы видели… Воробьи видели, как ты убиваешь наших воинов. Ты великолепный инструмент, о да! Великолепное оружие, выкованное умелой, великой рукой! Седой Пес прекрасно обучил тебя. Очень жаль, если это обучение пропадет тут, в этой грязи.

Кентаро несколько расслабился, но все так же смотрел в глаза монаха.

– Чего же ты ждешь? Что я брошу господина, которому поклялся в верности, и перейду на вашу сторону?

– Что такое обещания, данные умирающему клану? Что такое этот старик, как не умирающий слабый человек? Подумай, Дух, на самом деле ты ничего им не должен. Ровно ничего! А мы – это будущее. Твое и всего Ниппона.

– Будущее Ниппона?

– Мы способны его спасти. И мы знаем, что ты желаешь того же. Черная варварская волна может сокрушать стены крепостей, но она ничто перед силой духа. Ну так что, Кентаро, воспитанник Седого Пса? Отправишься ли ты с нами в эту труднейшую из дорог?

По-прежнему падал дождь, шумела река. Где-то вдали горели дома и страдали люди.

Мэйко, дрожа, укрывалась в зарослях.

Кентаро схватился за рукоять Алого Клинка.

– Ну и дурак!

Блеснула сталь копья! Удар был быстрым, почти неуловимым! Но Кентаро был готов к нему. Сошел с линии удара, одновременно выхватывая катану и нанося удар. Никаких колебаний, один убийственный удар. Монах уклонился полупируэтом, отступил, выставил перед собой яри и вновь ударил. Кентаро догадался об обмане – высокий удар должен был перейти в низкий. Крайне трудно уклониться и почти невозможно парировать, отбить мечом.

Но Кентаро и не планировал его отбивать.

Заколебался, чтобы противник подумал, что он купился на этот прием, чуть отступил. Тогда яри сменило направление, древко полетело вниз, целясь в левое бедро Духа. Кентаро поднял ногу, позволяя копью пролететь мимо него, а потом наступил на острие, обездвиживая его.

– Не… – воскликнул монах, но Дух не дал ему времени закончить фразу.

Воин с яри обычно имеет преимущество над тем, кто стоит против него с обнаженным мечом. Конструкция древка и наконечника позволяет выполнить много смертельно быстрых маневров, ударов, финтов, даже выпадов или контратак. Но если дело дойдет до сокращения дистанции, когда противник приблизится на длину клинка, ну что же – тогда бой заканчивается.

Кентаро рубанул мечом. Это был короткий удар, не слишком опасный, самым краешком катаны. Он разрезал одежду на груди монаха, рассек его бусы. Молитвенные бусины посыпались в грязь, а Дух перехватил рукоять меча и оттолкнулся обеими ногами так, будто хотел вбежать в противника.

Пролетел мимо него, Алый Клинок блеснул в смертельном ударе.

Белый платок, обвивающий лицо жреца, мгновенно окрасился красным, когда его облила теплая кровь из рассеченной сонной артерии. Монах сделал шаг вперед, оперся на свое копье, а потом съехал вдоль его древка в грязь.

Дух стряхнул кровь с меча, грациозным жестом спрятал клинок. Протянул ладонь Мэйко, которая все еще скрывалась в кустах.

– Госпожа, – сказал он, видя, что та робко выглядывает из кустов, – нам все еще нужно найти дорогу.

Она подошла к Духу. Ей пришлось перешагнуть еще дрожащее тело монаха, но она старалась об этом не думать. Звон оружия остался где-то далеко, на дне памяти, а здесь и сейчас были только дождь и холод.

И Дух.

Река бурлила, поглощая кровь.

Ронин свалился в грязь, истекая кровью из страшной раны на груди. Последний из Змей взглянул на Хаяи и явно заколебался. Доспехи шомиё были мокрыми от дождя настолько, что человек напоминал скорее выползшего из реки водяного духа. Самурай поднял покрытый алым меч.

– Где она? Где красная ведьма? – прохрипел он.

Противник отступил… и внезапно понял, что дальше назад дороги нет.

Потому что находящаяся за нем Пасть Кита пылала.

Неужели ее пробовали взять приступом? Трудно сказать, но, похоже, нет, поскольку оба крыла ворот были плотно закрыты. Возможно, гады действительно пытались пробраться на другую сторону, но, потерпев неудачу при штурме, просто забросали препятствие сосудами с горючей жидкостью – и подожгли.

Теперь чудо оборонительной архитектуры, которым были Кудзира-но-кучи, поглощал огонь. Ворота, караульная башня над ними, да наверняка и сложные механизмы, встроенные в ее основание, – все это пожирало пламя.

Шомиё перешагнул через конвульсивно содрогающееся тело ронина. Даже не взглянул на остальных четверых, лежащих за его плечами. Он убил их быстро, в гневе. Ему даже показалось было, что это не он движет клинок катаны, но разъяренные боги, которые его рукой решили отомстить за зло, причиненное Дому Спокойствия.

– Ведьма! Где она? – повторил он вопрос.

Противник отшвырнул свое оружие и бросился на колени прямо в грязь. Указал в сторону, на глубокое в этом месте русло реки.

– Она велела поджечь ворота, чтобы задержать вас, господин! А сама она… ушла туда! Туда!!! – выкрикнул он.

– Лжешь, пес! Там нет прохода!

– Господин… мы видели сами… я видел!..

Кицунэ это надоело.

Удар был коротким, но смертельным. Рыдания противника оборвались на полуслове. Мужчина рухнул набок, а грязь вокруг его тела окрасилась красным.

Шелест откуда-то сзади – Кицунэ обернулся, довольный тем, что приближаются очередные враги. Но на этот раз судьба привела друзей.

– Кентаро!

Он опустил меч, увидев выходящего из зарослей Духа и… госпожу Мэйко! Девушка выжила!

Шомиё подошел к ним, отмечая, что медичка вся в грязи, а одежда ее мокра до нитки. Дух… что же, по нему было видно, что по дороге сюда он расправился со многими врагами. Кровь пятнала его доспехи асигару и даже шляпу.

– Ты нашел то, что искал? – спросил Кицунэ. Кентаро в ответ поднял свою левую руку, запястье, которое сейчас несло какой-то сложный механизм.

– Нашел, – усмехнулся Дух, – и это я очень правильно сделал, потому что тут нам не пройти. – Он указал на горящие ворота.

– Наверняка нет, – согласился шомиё. – А я сам гнался за… красной ведьмой.

– Ведьмой?

– Невероятно, правда? Но я своими глазами видел, какой силой владеет… эта женщина… в сущности, девочка. Она убивала моих людей, словно испуганных детей! И так легко… во имя всех демонов, кем она была?

Мэйко пошевелилась, крепче вцепилась в руку Духа и взглянула на господина Кицунэ.

– Вы говорите, девочка? – переспросила она. – Девочка с бледной кожей… и карминовыми губами?

– Да! Это она! О демоны, я сам послал ее в Дом Спокойствия вместе с остальными беженцами из деревни у теплых источников.

– Да, – признал и Дух. – Я тоже помню.

– Какой же я глупец… она была с бабкой… неужели и та тоже ведьма? О проклятье, кто знает, сколько Змей было в той группе… они проникли в Дом Спокойствия и легко подготовили плацдарм для удара главных сил!

– Ты не мог этого предвидеть, господин, – успокоил его Кентаро. – Коварство Змей не было тогда для нас столь очевидным, как сейчас.

– Оборона Дома Спокойствия – это моя прямая обязанность, – возразил Хаяи. – И я ее не выполнил!

– Не все еще потеряно! – крикнула Мэйко. – Нужно только добраться до господина Фукуро!

– Вот только как? Я преследовал ведьму вплоть до этого места, но нарвался лишь на этих гадов! – Самурай указал на скрюченные трупы павших от его катаны. – А сама она исчезла! Один из них сказал, что она двинулась другой дорогой… потому что не прошла через ворота! Но тут нет никакой другой дороги! Пасть Кита – единственный вход в главный комплекс!

Кентаро осторожно отстранил от себя Мэйко и попросил Кицунэ указать ему то место, о котором шла речь. Он подошел туда. Долго осматривался, но в конце концов кивнул. Гад не соврал, другая дорога была. Недоступная для людей… потому что она была создана для Духов.

– Хаяи, – сказал он, вернувшись к шомиё и медичке, – теперь груз ответственности за госпожу Мэйко ложится на твои плечи. Я должен следовать за красной ведьмой.

– Кентаро, я же сказал – другой дороги нет!

– Есть, и я собираюсь двинуться именно по ней. Найдите какое-нибудь убежище и ждите, когда все закончится… Хаяи, наши войска должны быть уже близко, они наверняка видят зарево пожаров. Помощь скоро придет, но господин Фукуро может до нее не дожить! Я сделаю все, чтобы спасти нашего даймё.

– Береги себя, господин мой, – попросила его Мэйко.

Кентаро вновь подошел к месту, которое осматривал всего минуту назад. Все еще шел дождь, ночь была полна шума – отзвуки ночной резни, победные крики Змей, настоящая песня уничтожения.

Дух встал на самом краю острова. Склон обрывался тут вниз почти вертикально, а под обрывом шумело течение. Справа были видны густые заросли главного острова, слева – острова поменьше, обозначающие дорогу, по которой они пришли сюда.

Кентаро прыгнул.

И сразу же взмахнул левой рукой. Механизм кёкэцу-сёгэ затрещал, но не подвел – крюк с тросом выстрелил вперед, вонзившись в корень, торчащий из обрыва. Дух потянул рукой к себе, барабан начал скручивать трос обратно. Когда Дух был уже близко, выдернул крюк, оттолкнулся ногами от корня и – опять в полете – еще раз выбросил вперед трос.

Вся боковая часть главного острова была покрыта подобными корнями и деревцами, растущими из щелей. Один прыжок, оттолкнуться, второй прыжок – Кентаро заметил, что дальше ландшафт выравнивается, но для обычного человека он все еще оставался недоступным. И вдобавок он заметил кое-что еще.

Внизу, среди самых густых бамбуковых зарослей, была видна старинная пагода. Сколько у нее было изначально этажей – пять? шесть? Трудно было сказать, поскольку верхушка ее была срезана – будто какой-то гигант мимоходом одним движением величественной ладони сшиб со строения верхнюю часть. Темная, грязная, заросшая мхом… забытая. И невидимая с любого другого места острова – кроме того, в котором сейчас находился Кентаро.

Он резко дернул рукой. Эластичный трос потащил его тело к следующему из корней. Капли дождя хлестали тело воина, когда тот, словно призрак, перелетал над зеленой стеной бамбуковых зарослей. Он оттолкнулся от скользких камней обрыва и полетел к пагоде. Ноги ударили в мокрую почву, Кентаро присел, но не потерял равновесия. Он находился у основания сооружения. Взглянул вверх, чтобы прикинуть, не удастся ли с одной из покатых крыш пагоды добраться сквозь лес до главного комплекса. Он был уверен, что находится уже совсем рядом с резиденцией.

Но увидел он нечто иное.

Мужчина, одетый в черное, стоял на краю крыши третьего этажа пагоды. Смотрел вниз, на Кентаро. Не двигался, застыв, точно статуя.

Но это был человек, Кентаро не сомневался.

– Ты тоже из Змей? – громко крикнул Дух.

Молчание. Шум дождя, крики откуда-то издалека.

Воин положил руку на рукоять Алого Клинка.

– Ты знаешь дорогу в главный комплекс? Покажешь мне ее?

Молчание.

– В таком случае прошу пропустить меня. Я сам найду нужное направление!

Тень прыгнула с крыши пагоды. Выхватываемое оружие запело еще в полете.

Кентаро отбил молниеносный удар прямого меча ниндзя-то. Уклонился от пинка… и от следующего, высокого и размашистого удара.

Воин был быстрым, возможно даже столь же быстрым, как Дух… потому что – и эта тревожная мысль ударила Кентаро сильней, чем меч, – его противник тоже был Духом!

Неужели и такие воины вступали в клан Змеи? Возможно, это были такие же несчастные, как и он сам? Опозоренные тем, что не защитили своих хозяев, решили, что единственным выходом осталось присоединиться к Змеям?

Теперь это не имело значения. Кентаро должен был одолеть в бою черного Духа… или погибнуть.

Рванулся вперед, атаковал в мгновенном контрударе. Враг заблокировал удар изящным вертикальным парированием, отбил и рубанул, целясь Кентаро под мышку. Тот ушел с линии стали пируэтом… и ударил по открытой спине противника, уверенный, что бой только что им выигран.

Но это был не конец.

Неприятель оттолкнулся ногами от земли и перепрыгнул Духа, одновременно нанося удар мечом. Кентаро отбил в последний момент; хотел нанести ответный удар, но враг уже опустился на землю, оттолкнулся снова, еще выше, и вот он уже стоял на самой нижней из крыш пагоды.

Вот только Кентаро не собирался давать ему ни минуты отдыха.

Прыгнул, одновременно запуская кёкэцу-сёгэ. Трос понесся к врагу, крюк вонзился в крышу у самых его ног. Завертелся барабан, и Кентаро помчался в воздухе к противнику. Удар! Тот парировал… и тоже прыгнул, возносясь в воздух, к верхним этажам строения.

Ты не уйдешь, подумал Кентаро.

Кёкэцу-сёгэ затрещало, когда крюк с тросом входил в свое место на предплечье, но не успели ноги врага коснуться края крыши, как Кентаро взмахнул левой рукой, вновь запуская механизм. Острый крюк вылетел вверх, но не долетел до следующей крыши… вместо этого он вонзился во врага, в правую сторону груди; потекла кровь. Противник покачнулся.

Кентаро закрутил механизм назад.

Барабан взметнул его вверх, одновременно сбрасывая его противника с крыши. Мужчины устремились навстречу друг другу в воздухе. Дух нанес удар. Алый Клинок сверкнул под дождем. Кентаро выдернул трос и окровавленный кусок стали, схватился за край крыши левой рукой и повис на нем.

Его противник рухнул на землю. Прямой меч выпал из его дрожащих пальцев. Из страшной резаной раны на груди вытекала кровь. Кентаро отпустил край крыши, приземлился близ остывающего тела. Вернул в ножны Алый Клинок.

– Ты не слишком помог, – шепнул он с грустью и вновь огляделся.

С крыши пагоды не получалось подняться выше, зато за строением обнаружился коридор. Старый заросший туннель… тайный проход? Не этим ли путем когда-то планировалось эвакуировать Дом Спокойствия, если резиденция оказалась бы захвачена врагами?

Кентаро ступил в темноту, и его зрение тут же адаптировалось к ней. Он видел влажные камни, деревянные подпорки, держащие потолок. Двинулся вперед, время от времени разгребая баррикадирующие проход остатки гнилых бочек, мебели и бог знает чего еще.

Да уж, это точно была не та дорога, которой смог бы пройти обычный человек.

Время от времени он останавливался и прислушивался, ожидая очередных ловушек или засад. Но не слышал ничего – лишь треск пламени где-то вдали.

Судя по всему, он двигался в верном направлении.

Пробивался через перегораживающие проход доски и прочий хлам – но в хламе стали попадаться фигурки богов и элементы святилищ. Наконец он добрался до конца туннеля. Выход оказался полностью заросшим стеблями бамбука, Кентаро никак не смог бы протиснуться. Потянулся за Алым Клинком, рубанул раз, другой, третий… меч будто проходил сквозь воздух. Заросли с треском посыпались на землю. Окружающее пространство залил ярко-оранжевый свет.

Кентаро оказался в аду.

Пожары в крестьянских домах внизу были детской забавой в сравнении с бешенством стихии, охватившей главный комплекс. Туннель вывел Кентаро в боковой проход между двумя зданиями, и Духу сразу же пришлось отступать перед огнем.

Могучие здания превратились в исполинские факелы. Хотя все еще стояла ночь, оранжевое зарево превращало ее в день, настолько было светло от огня. Все вокруг заполнял дым, который становился тем сильнее, чем больше усиливался дождь.

Дух двинулся вперед, стараясь не заблудиться в лабиринтах огня, не обжечься, а заодно уж и не задохнуться. Проходил мимо тел. Мужчины, женщины, дети. Обугленные, истерзанные. Узнавал голубые кимоно приближенных самураев господина Фукуро. Лучшие из лучших лежали сейчас у его ног изрубленными на куски.

Кто же все это совершил? Неужели Духи, такие же, как тот, которого он зарубил у пагоды? Уж точно не простые Змеи. Те хотя и были жестоки и безжалостны, все же не смогли бы справиться со столь опытными воинами, как гвардейцы даймё.

Опозоренные Духи и красная ведьма, о которой говорил Кицунэ, это ясно!

Он вышел на главную площадь, и у него сами собой сжались кулаки при виде того, что здесь натворили. Милый когда-то пруд был сейчас темным от пепла и крови. Карпы плавали на поверхности брюхом кверху рядом с трупами людей. Деревья были сожжены, каменные тропинки разбросаны, газоны превратились в грязь. Строения, окружающие площадь, тоже горели.

Кентаро наконец выхватил взглядом главный дворец, к счастью почти не пострадавший от огня.

– Я уже здесь, мой господин! – прохрипел он на бегу.

Ворвался на крыльцо, то самое, с которого еще совсем недавно Нагата Фукуро отправлял своих воинов на битву с кланом Змеи. То самое, с которого Конэко, сам будучи всего лишь больным ребенком, вдохновлял на борьбу верных самураев. Теперь крыльцо было грязным от пепла и пустым.

Дух вскочил внутрь и, к своему удивлению, не услышал ничего. Абсолютно ничего!

Где-то там, снаружи, пылал огонь, землю устилал настоящий ковер трупов, но здесь, в главном дворце, коридоры наполняла полная тишина.

Здесь даже не было особенной разрухи. Да, были сброшены несколько ламп и свечей, предметы с полок, вытряхнуты вещи из сундуков… Виднелись тут и тела погибших самураев. Но, помимо этого, здесь царил относительный порядок в сравнении со всеми другими частями Дома Спокойствия.

И эта тишина. Буквально вонзающаяся в уши тишина, как будто Дух оказался вдалеке от смерти и уничтожения. Совсем в другом мире.

– Господин Фукуро, мой даймё! – закричал он в эту тишину. – Я прибыл на помощь!

Голос его понесся по комнатам, среди раскрашенных стен и бумажных раздвижных дверей. Кентаро вел взглядом по картинам, восхищаясь талантом художника, которому великолепно удалось изобразить реку Камисори. Нарисованная река текла, разделяясь на рукава, через комнату за комнатой, причем в каждой из них находилось изображение следующей ее части. То это были заросли поймы с бамбуковыми лесами, то деревни с рыбаками, ловящими рыбу, то возделанные поля над берегами реки… и, наконец, когда Кентаро был уже вблизи главных комнат, на картинах появился центральный комплекс Дома Спокойствия. Кентаро остановился, заметив что-то на одной из стен. Не угрозу, а деталь, которая могла остаться незамеченной при беглом взгляде на картины.

На картине, изображающей пейзаж вокруг главного острова, кто-то потратил немало труда, стараясь как можно тщательней стереть с фрески… многоэтажную пагоду, возвышающуюся над бамбуковыми зарослями. И это почти удалось, на месте пагоды теперь было синее небо, и если бы не обостренное зрение Духа, следы старого фрагмента остались бы практически неразличимыми.

Забытые святилища, заброшенная пагода… что же такое по поводу своего прошлого хотел скрыть клан Нагата?

Сейчас не имело значения. Имели значение лишь господин Фукуро и юный Конэко. Даймё и его сын.

Дух услышал отзвук разговора. Бросился в ту сторону бегом.

И нашел своего господина.

Фукуро полулежал, опираясь на поддерживающий потолок столб центральной комнаты. Он не был ранен, но одежда его была грязной и растрепанной, словно бы он с кем-то боролся. Тянулся рукой к сыну, что находился на другом конце зала. Юный Конэко, казалось, спал. Спал в объятиях залитой кровью девушки с карминовыми губами.

Помещение было ярко освещено многочисленными лампами и свечами. Фигурки Мудреца, рядами расставленные по краям комнаты, в дрожащем блеске свечей больше напоминали привидения, чем доброе божество.

Зал Предков. Кентаро много слышал об этом месте от старших асигару. Это здесь пытались лечить юного господина, это сюда крестьяне приносили фигурки Мудреца – как жест доброй воли и жертву во имя выздоровления наследника господина Фукуро. Фигурки эти складывались рядом с огромной золотой статуей божества, возвышающейся над всеми иными в зале, отражающей сейчас сумасшедший танец тысячи свеч.

Кентаро вытащил меч.

– Оставь ребенка! – прошипел он, но ведьма лишь рассмеялась.

– Я не принимаю от тебя приказов… Дух, – ответила девочка, крепче обнимая Конэко. Другой рукой потянулась к лежащей рядом катане.

– Это необязательно, Ака, – раздался другой голос. Неприятный и скрипучий голос старухи.

Дух поднял оружие, занял позицию цуки-но-шисей, Лунную. Алый Клинок в обеих руках, острие целит в потолок, рукоять у лица, словно готовясь к удару.

Из-за золотой статуи Мудреца вышла женщина. Старуха с некрасиво сморщенным лицом и длинными седыми волосами, крепко сколотыми на затылке. Несмотря на возраст, ее шаг был уверенным, а тело крепким. В левой руке она сжимала опасно выглядящий короткий лук из черного дерева. В правой – стрелу с наконечником, что был завернут в тряпицу с какой-то жидкостью.

– Ты еще можешь сойти с избранного тобой пути, Кентаро, ученик Седого Пса Ину, – сказала женщина, внимательно вглядываясь в него. Она неприятно рассмеялась. – Не делай такого лица, Дух! Я многое о тебе знаю… может быть, даже больше, чем ты сам знаешь о себе.

– Прикажи ведьме, чтоб отпустила господина Конэко, – прошипел Кентаро. – Тогда мы сможем поговорить о старых добрых временах…

– Здесь мы не поговорим… но где-то еще – как знать? У тебя есть шанс спасти себя и Ниппон, Дух. Не упусти этот шанс. Не упусти из-за старика и его гаснущего рода!

– Отпустите мальчика!

– У тебя есть выбор, Дух.

«Это да, – подумал воин. – Выбор у меня есть».

Он прыгнул вперед – но время словно замедлилось. Хотел добраться до девчонки, ведьмы с карминовыми губами, разрубить ей горло и вырвать мальчика из ее лап. Знал, что у него хватит скорости, чтобы сделать это, знал, что сможет вести жаждущий крови Алый Клинок так точно, чтобы быстро все закончить, не причинив вреда ребенку.

Но ведьма была еще быстрее.

Она вытащила что-то из-за нагрудника миниатюрного доспеха о-ёрой. Колокольчик! Молитвенный колокольчик с рукоятью в виде обвивающей ветку змеи!

Инструмент зазвучал – и пространство вокруг девочки словно свернулось. Кентаро увидел что-то вроде колодца, ведущего в глубь земли, и в этом колодце исчезли как красная ведьма, так и юный господин Конэко.

Клинок прошил опустевшее пространство.

Дух зашипел от злости. Обернулся к старухе.

– Где они?!

– Вернулись домой, Дух, к нам домой, – ответила та. – Могу и тебя туда забрать. Не будь наивным, не тому учил тебя Седой Пес!

– Сейчас покажу тебе, чему учил меня мой наставник!

Прыгнул к ней, атаковал, но старуха оказалась быстрее. Отскочила, одновременно накладывая стрелу и натягивая лук. Кентаро избежал попадания буквально в последний миг. Стрела вонзилась куда-то позади него. Обостренный слух уловил странный звук – словно бы шипение.

Однако он не собирался давать старухе ни минуты передышки – атаковал вновь, высоким рубящим ударом, но и на этот раз ей удалось уйти. Прошипела на лету вторая стрела, Кентаро отпрыгнул. Стрела попала в расставленные свечи. Тряпка, смоченная горючей жидкостью и обвивающая наконечник, вспыхнула с шипением. Взвилось пламя, поглощая ряды деревянных фигурок!

Старуха вновь атаковала, достав стрелу из колчана за спиной, натянула лук, отступая. Послала стрелу в сторону Духа. Кентаро нырнул, избегая попадания, бросился в выпаде, рубанул.

И попал!

Тетива лука жалобно всхлипнула, когда Алый Клинок рассек древесину. Женщина увидела, что противник может атаковать вновь, отбросила бесполезное оружие, оттолкнулась от половиц, прыгнула…

И перескочила через него!

Пинок в спину отправил Духа вперед, прямо к рядам деревянных статуэток Мудреца, его тело с грохотом разбросало их. Он быстро восстановил равновесие, обернулся, замечая, что огонь охватывает все большую часть помещения! Горели статуэтки, пламя лизало колонны, грызло бумажные двери и абажуры ламп, поднимаясь все выше и выше, к потолку!

А старуха стояла там, словно адское видение, погруженное в красно-оранжевый блеск. Что-то блеснуло в ее ладонях – ножи кунай, что были до того у нее за поясом.

Дух рванулся вперед.

Рубанул горизонтально, справа налево, усиливая удар поворотом корпуса. Но женщина оказалась к этому готова – уклонилась от атаки и начала собственную!

Кентаро лишь чудом избежал попадания, узкое лезвие ножа кунай свистнуло у самой его щеки. Он тут же контратаковал, надеясь на то, что клинок его катаны даст ему преимущество просто в силу своей длины. Ошибался! Старуха отпрыгнула, мгновенно и изящно, снова увеличивая дистанцию между ними.

– Очень хорошо, Дух, – сказала женщина, усмехаясь. – Видно, что ты был прилежным учеником моего друга. О да, Седой Пес великолепно поработал над этим инструментом!

Огонь уже безумствовал со всех сторон, красно-оранжевые языки его пожирали расставленные у стен деревянные фигурки Мудреца, вгрызались в лица – и от этого казалось, что статуэтки изображают не веселого старичка, а безумно хохочущих демонов.

Кентаро старался не обращать внимания на жар, на пламя, на бешенство стихии. Он не сводил взгляда со старухи, ожидая следующей атаки. Быстрой и безжалостной.

Алый Клинок в его руках жаждал крови.

Старуха рванулась вперед, точно пуля из ружья. Ножи кунай в ее руках замерцали, больше напоминая искры, чем оружие. Шаг, другой, и вот женщина уже была рядом с Духом, ударила ножами и справа, и слева.

Она открылась!

Кентаро пропустил первую атаку, даже не парируя ее. Сошел с линии удара, позволяя ножу промчаться рядом с ним. И одновременно перехватил ладонями рукоять катаны, изящно переходя к собственному удару.

Блеснула сталь. Атака была быстрой, точной, нацеленной в открытую правую руку старухи. Кентаро не мог промахнуться…

Промахнулся!

Женщина развернулась в прыжке, ударила вторым ножом, одновременно выходя из-под удара Духа.

Кунай ударил воина в плечо, пробил сегментированный наплечник содэ, проскользнул через кольца плетеной брони кусари и болезненно вонзился в мышцу.

Кентаро отпрыгнул, лишь чудом избежав следующей атаки, направленной в его открытое горло, отчаянно махнул катаной, будто отгоняя назойливых насекомых. Теперь уже он увеличил дистанцию между собой и старухой.

Та вынула из-за пояса новый нож.

Дух потянулся к плечу, вырвал торчащий из него кунай. Он чувствовал, как кровь течет по его руке, но, несмотря на это, преодолевая боль и сопротивление поврежденных мышц, снова схватил Алый Клинок двуручным хватом.

– О да, хороший, хороший Дух, – протянула старуха. – Твой учитель Седой Пес гордился бы тобой, если б это видел. Да, был бы горд. Если бы был жив.

Она прыгнула вперед с ножами в руках.

Кентаро болезненно охнул, поднимая меч и готовясь к этой финальной, последней атаке.

Но блеск стали был лишь обманом. Женщина, вместо того чтоб атаковать ножами, пнула его в грудь, выводя из равновесия, приземлилась и лишь тогда ударила своим оружием. Дух хотел отбить клинки, но почувствовал, что его левую руку сводит боль. Зашипел от боли и понял, что это все – этой атаки он уже не сможет парировать. Вот и конец схватки!

А это означало, что старуху он должен забрать с собой.

Мгновенно, как учил его Седой Пес, развернул острие катаны, поменял направление удара, переходя от парирования к короткому, но убийственному движению. Рубанул, чувствуя, как клинок рассекает одежду женщины.

Кунай ударил его в правый бок, у самого края нагрудника.

Боль прошила тело, Кентаро откатился, вскочил, сумел отступить под одну из колонн, чувствуя спиной жар пламени. Успел еще выставить перед собой клинок, готовясь к контратаке. Знал, что следующей атаки он уже не выдержит.

Старуха обернулась к нему. Потрогала рукой бок, потом присмотрелась к руке, окрашенной кровью. Своей кровью.

– Хороший удар, Дух, очень хороший… – сказала она. – Ты меня огорчил, но я не буду держать обиды. Это была хорошая схватка, но я только что ее закончила. – Она посмотрела на торчащий из тела Кентаро нож. – Оставь его себе. На память. Все равно тешиться тебе им недолго.

Все вокруг размылось. Лица Мудрецов, пожираемые огнем, слились в одно, а потом и она пропала в оранжевом пламени.

– Прощай, Дух, и если встретишь, то передавай привет от меня Седому Псу, – сказала напоследок с грустью старуха, когда Алый Клинок выпал из слабеющих рук Кентаро. – Передавай привет ему… моему верному ученику!

Огонь, жар, золотая статуя Мудреца – все это исчезло, превращаясь в холодную тьму.

Остатки армии в конце концов добрались до Дома Спокойствия, но было уже слишком поздно. Змеи успели погрузиться на свои лодки и уплыть с добычей, оставляя за собой кровь и пепелище. Нескольких все же удалось поймать, поскольку не все из них возвращались рекой. Дождь же в итоге превратился в настоящий потоп и погасил пожары.

Когда наступил следующий день, золотой диск солнца глянул с небес на Дом Спокойствия. И увидел на его месте лишь выжженную рану.

Омоте 2. Укрытая крепость

Камни в спокойствии смотрят на реку,

Тишина плывет вдоль скалистых стен,

Вода заберет то, что человек отбросит,

И даст новую жизнь.

Река текла спокойно, слух полнился ее тихим шумом. Иногда ветер шевелил ветви, заставляя листья шелестеть. Где-то заквакала жаба, поднялась в небо птица. Все это создавало неповторимую негромкую мелодию.

Девушка показалась из зарослей; тихо пошла по берегу Камисори. В одной руке она держала завернутого в белую пеленку спящего младенца. В другой – большой темный бочонок. Вошла на прибрежную гальку. Босые ступни она ставила осторожно, так, чтоб не покачнуться, не упасть в черное русло реки. И чтобы не разбудить спящее дитя.

Но дитя все же проснулось. Но не начало плакать, как другие дети, а вместо этого посмотрело на мать и улыбнулось.

Это была поистине ужасная улыбка. Личико да и все тело младенца были деформированы. У кожи был иссиня-серый цвет, ручки были длинней, чем должны бы быть, изогнуты в странных местах. Продолговатая головка ребенка больше напоминала голову рыбы, чем человеческого отпрыска.

Молодая девушка была его матерью, но она старалась не смотреть на ребенка. Не хотела видеть, что родила урода.

Это боги и духи наказали ее – так говорили в деревне. Богам и духам реки не понравилось, что она отдалась женатому мужчине, рыбаку из соседнего дома. Да еще в таком юном возрасте! Вот и наказали ее рождением этого уродца.

– Отдай его реке! – сказали старшие. – Только так искупишь вину!

Девушка даже не стала с этим спорить. Забрала ребенка и двинулась с ним вверх по течению. Дитя смотрело на мать, протягивало к ней ручки. Улыбалось.

Девушка отводила глаза. Шумела река.

Вошла дальше, туда, где заросли были гуще, где будто бы природа стремилась укрыть часть русла реки. Заросли гуще, а течение более быстрое.

Какая-то из неловко раздвигаемых ветвей, видимо, хлестнула ребенка по длинному заостренному носику, дитя захныкало, начало рыдать. На минуту девушка забыла, что держит в руках урода, чудовище, и – как каждая мать – начала успокаивать малыша. Затянула песню, которую когда-то пели и ей самой. Мелодичную песенку про тапира, что съедает дурные сны, для того чтобы дети могли спокойно уснуть.

Голос девушки был мягким и красивым. Он укачивал, успокаивал нервы малыша, понесся вдоль русла реки, влился в мелодию самой природы.

Она наконец добралась до места, где два потока сливались воедино. Вода тут была светлее, не такой черной, как внизу, а напротив – исключительно, просто невероятно прозрачной. Под волнистой поверхностью реки были видны и голубые водоросли, и светло-зеленое дно, и обкатанные камни, светящиеся ярко-фиолетовым. Это и было нужное место, именно здесь река принимала подарки, а потом решала, как отблагодарить за них жителей деревень.

Именно тут девушка должна была принести и свой дар.

Она присела над самой водой. Отставила на гальку бочонок, а потом обеими руками, все еще напевая колыбельную, вложила внутрь его спокойно дышащего младенца. Быстро встала, отходя. Ребенок остался в бочонке, а она все смотрела на его вытянутую бледно-сизую головку там, внутри. Пела колыбельную еще какое-то время, отходя, а потом отвернулась и со слезами на глазах побежала сквозь заросли к деревне.

Ребенок остался один.

Но, хотя мать его и сбежала, ее колыбельная все еще звучала в воздухе. Девушки не было, но ее мелодию подхватило речное течение. Листья, ветви, жабы, ящерки, змеи – все, что ползало и плавало.

Младенец в бочонке улыбался и продолжал спать. Уровень реки поднялся, вода лизнула дно сосуда. Потом, уже смелее, покрыла его нижнюю часть. Колыбельная все еще звучала в воздухе, мелодия повторялась, как эхо, многократно умножившись, словно бы много голосов напевали одну песню, но никак не могли договориться насчет общего ритма.

Ребенок все так же улыбался, когда вода поднялась еще выше. Так высоко, что сила течения смогла поднять бочонок с земли и понести его куда-то дальше, в глубь темной забытой долины. И лишь тогда мелодия колыбельной прервалась и угасла.

Кентаро проснулся внезапно, почти с криком. Взметнулся на постели, лишь спустя некоторое время осознав, что уже не находится в горящей комнате – но где-то в другом месте.

Вот именно – в каком?

Он быстро оглядел небольшую комнатку. Заметил свернутые и брошенные в угол рыбацкие сети, глиняные горшки, а совсем рядом со своей постелью – невысокий столик, а на нем разрезанные бинты, нитки и окровавленные иглы, флакончики с разноцветными жидкостями…

Он зашипел, когда сознание полностью вернулось к нему. Левое плечо и бок отозвались резкой болью. Он закрыл глаза, надеясь на то, что целительный сон вернется. Загадку, где он находится, можно будет решить и позже…

Но уснуть ему не удалось.

– Господин Кентаро… вы проснулись!

Мягкий женский голос. Он узнал его еще до того, как вновь раскрыл глаза.

Госпожа Мэйко, медичка, которую он спас от рук гадов. Значит, это были не сон и не смерть. Боги не забрали его из этого мира, а комнатка не была ни небом, ни адом.

«Опять я ушел от вас, – подумал он. – Это уже становится у меня привычкой».

Открыл глаза. Мэйко присела на колени рядом с ним и что-то мешала на плоской тарелочке, а потом наклонилась и наложила это шпателем на его левое плечо. Боль отступила, когда зашитую рану покрыла липкая мазь.

– Слизь речной улитки, смешанная с торфом и человеческой слюной, это мощное обезболивающее средство, – объяснила медичка, откладывая блюдечко и вытирая пальцы. – Вам очень сильно повезло выжить… и без тяжелых ран! Отрава…

– Яд рыжей змеи, – прохрипел Кентаро.

Мэйко взглянула на него с удивлением. Помогла ему чуть поднять голову, потом дала попить. Не воды, а горького, но гасящего жажду напитка из тыквы.

– Откуда вы знаете? – спросила она.

Он вздохнул.

– Узнал по металлическому вкусу во рту… как раз перед тем, как потерять сознание…

– Вы узнали… яд? Это же абсолютно убийственное вещество! Я не понимаю, как вы вообще выжили, а вы еще и узнали отраву по… вкусу?

Кентаро попробовал улыбнуться. Вышла пока всего лишь болезненная гримаска.

– Госпожа… Мэйко… – начал он, решив, что со спасшей его девушкой должен быть честен, – я не обычный асигару… хотя и ценю доблесть моих недавних братьев по оружию…

Она фыркнула:

– Ну, это-то я и сама поняла!

– Я Дух…

– Дух?!

– Это…

Она жестом велела ему молчать.

– Я знаю… думаю, что знаю, что это такое. Воины, которых с раннего детства учат служить защитниками своих хозяев. Не самураи, но и не шиноби… будто бы методики обучения строго секретны… будто бы применяется в них… магия! Да, я слышала об этом в городе, когда училась в академии… не очень тогда в это поверила. – Она осторожно притронулась к его боку, к тому месту, куда старуха нанесла глубокую рану отравленным ножом кунай. Рану, что должна была его убить. – А сейчас уж и сама не знаю, во что верить…

Кентаро как мог мягко отстранил ее ладонь.

– Подготовка включает в себя много методик, – объяснил он, пытаясь приподняться. – И одна из них заключается в том, что еще в детстве нам дают небольшие дозы ядов. Черной травы, бычьей крови, вдовьих слез… много разных, на самом деле много… и в том числе яд рыжей змеи. Сперва совсем скромные дозы, потом все большие… для того, чтобы обучить организм, сделать его устойчивым. Чтобы мы смогли пережить контакт с этими ядами, а заодно и могли оценить, содержится ли данный яд в пище. Многие Духи защищают своих хозяев не только с мечом в руке, но также и первыми пробуя их пищу. Мы замечаем присутствие токсинов и таким образом защищаем тех, кого должны защищать.

Он вновь упал на постель. Этот рассказ вымотал его больше, чем долгий бег. О да, яд змеи хоть и не убил его, но поглотил много сил!

Мэйко смотрела на него со смесью ужаса, восхищения и типичного для врачей любопытства к новому редкому случаю. Наконец она кивнула каким-то своим мыслям, а затем укрыла его одеялом.

– Дух или нет… вам тут будет холодно. Мы у самой реки…

– Господин Конэко?..

Медичка помолчала.

– Исчез, – шепнула она наконец.

Не исчез, подумал Дух. Его украла красная ведьма. И та, вторая, – старуха.

Глава Змей.

Кем она была?

Кентаро начал кое-что подозревать. Она слишком быстро двигалась, слишком хорошо сражалась.

«Дух, – думал Кентаро. – Она была Духом, это точно. Знала Седого Пса, говорила о моем наставнике. И меня узнала!»

Клан Змеи, оружие от мангутов, нападение на Дом Спокойствия, красная ведьма, что похитила больного наследника даймё, и управляющая всем этим престарелая воительница. В чем тут могло быть дело? Какова была цель этой интриги? Довести до падения и без того еле живой клан?

Маловероятно.

Если Кентаро и научился чему-то, воюя в рядах армии рода Нагата со Змеями, так это тому, что у всего было второе, третье и четвертое дно.

– Господин Конэко был похищен молодой волшебницей, – объяснил он наконец. – Волшебницей и ее госпожой, старой воительницей.

– Девочкой с карминовыми губами и ее седовласой бабушкой?

– Да… что ты о них знаешь?

Мэйко рассказала ему все, что знала. Как прибыли беженцы, как господин Конэко приказал разместить стариков с их опекунами в главном комплексе резиденции рода. И о той страшной ночи несколько дней назад, когда оказалось, что Змеи проникли в Дом Спокойствия. О крови, пожарах, смертях.

– Аната-но Чинмоку, так о ней говорили, – закончила медичка. – Аната-но Чинмоку.

– Госпожа Тишина, – шепнул Дух.

О да! Он слышал об этой женщине! В свое время слышал о ней даже очень много.

– Мой друг, господин Кицунэ… он жив?

– Да, как и я, – ответила Мэйко. – Он защищал меня у ворот, потом гнался за Змеями с остатками армии. А когда дождь победил огонь у Пасти Кита, они ворвались в главный комплекс и вместе с воинами вытащили из огня тебя и господина Фукуро…

– Я должен с ним увидеться!

– Лежи, господин мой.

– Я должен…

Она положила ему на грудь маленькую ладонь и решительным движением толкнула обратно в постель.

– Я сказала… лежи! Отдыхай… тем более что… господин Кицунэ сейчас занят.

– Занят? Чем же это?

– Разговаривает… – Мэйко заколебалась, – с предателем.

Асанава представляла собой веревку, сплетенную из грубых джутовых волокон. Хотя и тонкая, она была очень крепкой, позволяла без обрыва поднимать достаточно серьезные тяжести. Вот только на ощупь была неприятной, колючей. Настолько неприятной, что если обмотать ею человека, тот ощущал бы не дискомфорт – страшную боль.

Именно такую боль, которую в данный момент испытывал Зашу.

Обнаженный мужчина был подвешен на виселице, что установили на одной из площадей главного комплекса. На той площади, на которой совершались казни. Кицунэ благословлял ту минуту, когда его конники доложили – у самой реки схвачен лысый офицер ополченцев, предатель, который чуть не послужил причиной разгрома у Гнилого Леса и смерти самого шомиё. Агент Змей в рядах войск клана Нагата.

Почему этот дурак просто не сбежал в глубь леса? Почему не спрятался вместе со своими друзьями-гадами в горах, в одной из крепостей, которыми якобы владели там Змеи? Может быть, они тоже не доверяли этому человеку? Тот, кто предал одну из сторон, может ударить ножом в спину и другой, так что, возможно, Зашу пришлось присутствовать в Доме Спокойствия, чтобы доказать свою преданность делу Змей?

Все это не имело значения для Хаяи. Единственное, что было важно, – это то, что Зашу попал в его руки.

И теперь должен был понести суровое наказание за свои преступления.

А Кицунэ, хоть и был верным шомиё клана Нагата, много лет отдавшим службе в Доме Спокойствия, был в некотором смысле и человеком просвещенным. Он много где побывал, а знания его выходили за рамки нужных для службы и войны. Он прекрасно играл на флейте, сочинял не самые плохие хайку и даже предсмертные стихи. А еще он разбирался в искусстве, что называлось «семенава».

Это было искусство причинять боль веревкой.

Сложные переплетения, непривычные узлы, приемы протягивания веревки через такие места в теле человека, что дрожь брала от одной мысли об этом. Такие приемы могли пригодиться как на службе, так и на войне. Применяли их, впрочем, редко, но уж когда давали себе труд применить – то он всегда окупался.

А веревка? А что веревка? Каждая ферма, каждое хозяйство, каждый военный отряд всегда имеет хоть кусок. До чего же простое снаряжение требовалось для этого сложного искусства причинения боли!

Эта боль сейчас доставалась Зашу. Тело подвешенного мужчины обвивал сложный веревочный комплекс. Веревка проходила под мышками, оплетала ладони, болезненно выворачивая пальцы; врезалась в грудь, раздражая соски; наконец, врезалась и в гениталии. Мужчина рыдал, отчаянно пытаясь не шевелиться, но чем больше старался, тем хуже у него получалось. В результате каждое, даже мельчайшее движение приносило новые страдания.

Но и это был еще не конец, потому что на площадь как раз вытаскивали кое-что еще – огромный котел с кухни резиденции. Что-то булькало внутри – огромный сосуд, предназначенный для того, чтоб варить суп на целую армию, был сейчас наполнен кипятком. Под ногами Зашу разводили очаг, кто-то потянул веревку, поднимая его тело еще выше, чтобы освободить место для котла с кипятком.

Теперь предателю пришлось задвигаться, поджать ноги, чтоб их не обжигал горячий пар, идущий снизу.

Кицунэ нехорошо улыбнулся.

– Хаяи! – зарыдал лысый асигару. – Друг, умоляю тебя!

Шомиё лишь поморщился.

– Молчи, стократно проклятый гад! – закричал он в ответ. – Ты предал меня, своего господина и весь свой отряд. Ты многократно покрыл себя позором! Заслуживаешь всего, что тебя ждет!

– Умоляю, Хаяи, я лишь хотел…

– Что ты хотел, чего добиться? Убить нашего господина Фукуро? Даймё жив и хорошо себя чувствует! Ваше нападение просто возвратило ему силы! У него их сейчас больше, чем за все прошлые годы. Но уничтожения Дома Спокойствия и похищения господина Конэко мы не простим! – Он выговорился и вздохнул, слегка успокоившись. – Ладно, Зашу, так и быть… мы сражались с тобой плечом к плечу… я выслушаю тебя… из уважения к пролитой крови!

– Хаяи… я делал это… она сказала так… для блага Ниппона!

– Ниппона?!

– Госпожа Тишина, она, о ней говорю! – рыдал лысый, поджимая ноги. – Она сказала, что мангуты захватят нас… все завоюют! И реку, и Дом Спокойствия… все острова! Весь архипелаг… нашу родину… но сказала, что есть возможность… что она спасет нас, и Змей, и клан Нагата, и другие кланы! И великих даймё, и последних крестьян! Что знает как! Только… только мы должны…

– Предать своих товарищей и братьев, да, мы это уже знаем!

– Господин Конэко!!! Это он… – Зашу болезненно кривился, стонал, испытывая острую боль. – Он ключ! «Когда мальчик будет у нас, справимся с мангутами!» Она так сказала!!!

– Ну ты и глупец! Поверил ей? Старой ведьме? Где, где господин Конэко? Куда они его забрали?

– Умоляю! Эта боль!..

– Говори, куда они забрали господина Конэко! Говори, и, клянусь тебе, я закончу твои мучения!

Лысый асигару сглотнул слезы, закашлялся. Его ноги закачались над горячим паром.

– «Домой», так она сказала! – крикнул он наконец. – «Заберем его домой»!!!

«Домой, – подумал Хаяи, – то есть в горы? В долины, на перевалы, в крепости, будто бы возведенные в глубине Хребта Змеи? И как же мы туда попадем? Мы всей армией не смогли даже Гнилой Лес пройти, а сейчас, когда от нее почти ничего не осталось, снова туда отправляться, чтоб спасти господина Конэко?»

Он вздохнул.

В общем, было не важно, возможно это или нет. Важными были обязанности перед даймё.

Кицунэ освободит наследника клана… или погибнет, пытаясь это сделать!

– Кицунэ… пощади! – рыдал все еще подвешенный Зашу. – Ты обещал!

Кицунэ взглянул на лысого асигару, висящего над наполненным кипятком котлом.

– Да, – ответил он. – Я обещал.

Его движение было почти неуловимым. Рука вырвала из ножен короткий танто – бросок! Лезвие перерезало веревку, на которой висел Зашу…

Мужчина закричал, с плеском падая в котел, а окружающие отпрыгнули, чтобы их не ошпарило брызгами. Больше никаких криков слышно не было, лишь в котле еще какое-то время что-то постукивало и переворачивалось.

Кицунэ, впрочем, не остался на месте казни, чтобы насладиться мучениями предателя. У него были свои обязанности.

Он повернулся и отправился к своему господину.

* * *

Зал был уничтожен практически полностью. Лишь чудо спасло потолок от обрушения во время пожара, сейчас он лишь пугал обгорелыми досками. Но мебель, циновки, раздвижные двери – все стало пеплом. Искусную живопись на стенах сейчас покрывала сажа. А многочисленные собранные здесь статуэтки Мудреца были обезображены огнем. Обгоревшие, они выглядели сейчас изображениями демонов, а не доброго рассудительного божества. Лишь золотая фигура у главной стены зала почти не пострадала, светлыми своими глазами взирая на облик разрушения перед собой.

В воздухе все еще пахло гарью, несмотря на прошедшие несколько дней. Но старый господин Фукуро и слышать не хотел, чтобы встретиться со своими людьми в каком-то другом месте.

Зал Предков мог превратиться в руины… но все еще существовал! А если он существовал, то жив был и дух клана Нагата!

Старец сидел напротив золотой статуи. Перед ним на стойке возлежал родовой меч, Клык Акулы. Фукуро протянул дрожащую сморщенную руку и положил ее на ножны.

– Мой сын… – прошептал он. – Они похитили моего сына!

Он сжал веки, пытаясь не дать слезам скатиться по щекам.

Когда-то, много лет назад, он просто собрал бы армию и сжег все принадлежащее тем, кто посмел бросить ему вызов. Испепелил бы жилища, засыпал бы солью поля. Мужчин перебил бы, женщин отдал бы на потеху воинам, а потом тоже убил. Детей загнал бы на работу, на поля, принадлежащие клану…

Но сегодня его столица представляла собой дымящуюся рану, а в деревнях уцелел разве что один дом из десяти, остальные пожрал огонь. Армия? Была обескровлена, измучена и неспособна к бою. Даже слуги по большей части погибли.

Так умирал его клан.

– Господин?

Он узнал этот голос. Его последняя надежда. Его опора. Верный шомиё.

– Войди, Кицунэ, – бросил он, стараясь, чтоб в голосе не прозвучало ни одной ноты слабости.

Обернулся к своему слуге и другу. Кицунэ рухнул на колени, ударил лбом о доски пола.

– Господин! Мы допросили предателя… и мы знаем, где находится твой сын!

– Говори!

– Змеи забрали его в свое логово… в горах!

Это и без того было довольно очевидно, но точные данные есть точные данные. Фукуро кивнул. И сжал руки в кулаки.

– Они опозорили меня и весь клан! – прошипел он.

– Это моя вина, господин! – возразил Кицунэ. – Я должен был предвидеть, что это обман, ловушка… Они оттянули армию, а потом ударили по Дому Спокойствия. Этот позор лежит на мне, а не на тебе, господин… скажи лишь слово, и я с радостью покончу с собой!

Фукуро долго, очень долго смотрел на своего шомиё. Шомиё и… друга, о да! Человека, который мог предать его десятки раз и остаться абсолютно безнаказанным… но не сделал этого. Добрый, верный… и глупый Кицунэ!

Даймё гневно запротестовал в ответ.

– Ты глупец, Кицунэ, если думаешь, что я вот так запросто пожертвую своим лучшим человеком! – крикнул он, отыскав в себе – увы, на мгновение – прежнюю силу. – Взгляни на меня! Перестань укорять себя! Да, ты совершил ошибку… но это я отправил тебя на войну! Это я отдал сына в лапы этих тварей! Позор на мне, а не на тебе!

– Но, господин, ты не можешь…

– Вот именно потому, что я твой господин, я и могу признаться в ошибке, слабости… но и дать новую клятву…

Он обернулся и взял в руки Клык Акулы. Положил перед шомиё родовое оружие.

– Они истребили армию, ворвались в мой дом, сожгли его и похитили моего сына, – продолжал господин Нагата. – Хотели и меня убить, но, несмотря на мой возраст… им не удалось! Они атаковали коварно и победили! Но кто приходит за моей головой, тот приносит и свою. Ты найдешь моего сына, Кицунэ. И принесешь мой гнев в гнезда Змей. Тебе это понятно?

Хаяи протянул руку и вновь взял родовое оружие клана Нагата.

– Я найду господина Конэко, – ответил он.

Фукуро кивнул.

– Тот человек… тот, кто сражался в Зале Предков, когда меня сбили с ног…

– Кентаро?

– Где он?

– Здесь, господин, – раздался голос от входа.

Дух стоял в проходе, один. Одетый в чистое кимоно, с левой рукой на полотняной перевязи, он вовсе не напоминал того демона битвы, которого Фукуро видел среди огня той ночью. Было видно, что мужчина получил ранения, однако прибыл на зов своего господина – как асигару или как Дух, не имело значения. Служба и присяга оставались теми же.

– Подойди!

Кентаро прошел через разрушенный зал, затем опустился на колени перед старым даймё. С трудом коснулся лбом грязного пола и – несмотря на боль и раны – остался в этой позе.

– Я в твоем распоряжении, мой даймё, – произнес он.

– Ответь тогда мне на вопрос – кто ты? Это первый мой приказ.

– Меня зовут Кентаро, господин. И я Дух. Воин, который…

– Брось, я знаю, кто такие Духи! Почему ты скрывал это от меня и своего командира? Дух, сражающийся в рядах обычных ополченцев?! Неслыханно! Отвечай! Ты из Змей? Еще один из слуг этой старухи?

– Нет, господин!

– Тогда отчего ты скрывал, кто ты такой?! Клянусь всеми демонами, Дух рядом со мной, верный защитник, мог бы не допустить такой ситуации!

– Господин, я… покрыл себя позором годы назад. Именно потому… потому я не открыл, кем являюсь. Моя госпожа, Красный Лотос, Бессмертная, которая могла спасти Ниппон, погибла на моих руках… я подвел ее… и не хотел снова никого подвести. Хотел быть простым солдатом, такой судьбы себе желал. И такой смерти.

Фукуро рассмеялся, несмотря на серьезность разговора.

– Да вот что-то не так просто тебя убить, – сказал он. – Зато те, кто становятся у тебя на пути… плохо кончают.

– Мой меч, господин, это твой меч, – ответил Кентаро, не зная, что на это сказать еще.

Даймё вздохнул, потом жестом подозвал слугу с подносом. Взял с него бутылку сакэ, но не налил в чашку, а сделал большой глоток прямо из сосуда.

– Ты наконец сказал мне правду, – произнес он, посерьезнев. – В таком случае и я должен тебе кое в чем признаться. Оторви уже голову от пола, Дух, я хочу видеть твои глаза.

– Господин…

Фукуро сделал широкий жест дрожащей рукой, будто желая обвести как зал, так и все пространство за ним.

– Дом Спокойствия, столица нашего клана, скрывает много тайн, – начал он, – и боюсь, что похищение моего сына может являться следствием одной из них. Много лет тому назад, когда мой прадед прибыл сюда впервые, он был всего лишь изгнанником. Самураем без господина. Ронином. Он опозорил себя и свой род, но неожиданно получил шанс на искупление своих провинностей. Дом Спокойствия не носил тогда этого названия… о нет! Это было другое, очень дурное место! Здесь жили монахи, которые сперва следовали путем Мудреца… но позже решили, что это божество, дав своим поклонникам инструменты для дальнейшего познания, позволяет им также поставить под сомнение свои собственные истины. Так что они искали новых путей… Решили, что если Мудрец, первый из Бессмертных, стал богом, то, значит, к этому может привести воля не богов, но людей. Потому они стали изучать древние, забытые тайны… тайны людей и демонов. Искали способ вынудить богов поделиться даром бессмертия. И у них было много единомышленников. Этот Мудрец за моей спиной, золотая фигура, выглядел тогда иначе. Его шею и грудь оплетала яркая змея, что впивалась своими зубами в шею бога… воистину страшный и отвратительный должен был быть вид. Прадед мой сперва решил, что эти островки – просто монастырь, монашеские скиты. Он хотел всего лишь поклониться Мудрецу, пришел сюда и, только стоя у ног статуи, понял, что это не монастырь, а логово извращенной секты! И другие вещи он тоже заметил – колдовство, кровавые жертвоприношения людей и животных, ужасные опыты с медитацией, и, наконец, дары, что приносились реке… дары в виде детенышей животных… и детей, даже младенцев… – старик заколебался, глаза его заслезились, – …их кости по сей день лежат на дне реки, по сей день рыбаки, бывает, вылавливают детские черепа… все отдавали Камисори, все, что приказывали старшие. Детей здоровых и больных, калек и нормальных. Никто из них не получил никакой опеки, заботы. Тогда мой прадед схватился за меч и вместе с верными людьми перебил монахов, вырезал их начисто, последователей изгнал, а оскверненные святилища велел сложить в дальнем месте над одним из рукавов реки. Он уничтожил все следы того, что тут происходило, а взамен Сын Богов Ундо дал ему эту землю и признал его позор смытым. Но перед тем как покинуть свое логово, монахи прокляли прадеда. «Твой род погибнет от собственной руки» – так они сказали ему. С той поры каждый даймё клана Нагата стремится жить по законам чести, чтобы сеппуку не прервало нашей линии… чтобы угроза проклятых монахов не исполнилась!

– Падшие монахи, – сказал Кентаро. – Это ведь они создали клан Змеи, верно?

– Да, Дух, ты верно понимаешь. Они бежали в горы, туда, откуда якобы вытекает забытый, самый первый источник реки Камисори, поток, что противоречит законам природы, что течет не вниз, к морю, а все время выбирает обратную дорогу, пытаясь возвратиться к источнику. Но река очень извилиста, у нее много рукавов, это лабиринт, которого не преодолеешь ни пешком, ни на лодке. Да, это они похитили моего сына, не в силах дождаться мести. Они, я уверен в этом!

– Мы вернем твоего сына, господин, – заверил Дух, переводя взгляд то на даймё, то на коленопреклоненного рядом Хаяи. – Но тебе следует знать еще одно.

– Говори! Не держи от меня тайн, Кентаро!

– Та женщина, которая их возглавляет… ее имя Аната-но Чинмоку, Госпожа Тишина… я знаю, думаю, что знаю, кто она. В свое время я довольно много о ней слышал.

– Говори же, Дух!

– Я слышал о ней… от своего наставника Седого Пса Ину… слышал о ней, потому что это она его учила.

Мэйко шла медленно, прислушиваясь к шуму реки. Мягкий и спокойный сейчас, он был для нее исцеляющим, и если бы не то, что она видела вокруг, можно было бы посчитать это за еще один спокойный тихий вечер в Доме Спокойствия.

Спокойствие… похоже, что оно уже покинуло столицу клана и никогда больше не вернется.

Армия была измотана и почти уничтожена. Мэйко с уцелевшими лекарками долго занималась ранами пострадавших, как солдат, так и крестьян. Крестьяне! Простолюдины пострадали больше всех – Змеи сожгли большинство домов. Мэйко, проходя знакомыми дорогами, чувствовала себя будто в каком-то чужом месте. Целый город руин – почерневшие стены, хутора, полностью пожранные пламенем, снесенные заборы, поврежденные стены, испепеленные склады, уничтоженные лодки. Настоящее чудо, что кому-то удалось пережить нападение. Погибших сжигали над рекой целых два дня, а на кладбищах теснились новые могилы.

А сейчас Мэйко, уставшая, но нашедшая наконец минутку для себя, прогуливалась берегом реки.

Однако спокойствия не испытывала. Ее все еще преследовали события той ночи. Она все время оглядывалась, ожидая угрозы. Была уверена, что за каждым углом таится враг, готовый на нее накинуться, а игра света и тени лишь ухудшала ситуацию, разжигая воображение.

Она слышала о таких симптомах, когда училась. Говорили, что те, кто пережил войну или иную катастрофу, страдают болезнями не тела, но духа. И эти болезни проявляются именно таким вот образом – постоянным переживанием своего страха, ожиданием новых угроз. Как один из приемов лечения таких случаев, советовали наставники, нужно попробовать вернуться на то место, где произошла трагедия. Встать лицом к лицу со своим страхом.

Именно это и хотела сейчас сделать Мэйко. Но выходило плохо.

В конце концов она увидела на берегу реки человека. Человека, вид которого должен был бы будить страх, но вместо этого, как ни парадоксально, придал девушке уверенности в себе.

Она буквально побежала к нему. У берега реки сидел Кентаро, совсем один.

– Г-господин?

Он даже не повернулся к ней, лишь кивнул.

– Добрый вечер, госпожа Мэйко, – ответил он как будто бы слегка смущенно.

Он сидел на деревянной лавке с мечом на коленях. Она присела рядом, а он отодвинулся… как будто бы боялся ее! Он, великий воин, человек, что на ее глазах рубил людей как связки бамбука, боялся женщины?

– Господин мой, если тебе неприятна моя компания…

– О нет! – возразил он. – Вовсе напротив! Очень приятна… только… Ладно, неважно, пустое. Прошу, останься!

Она осталась. Они ни о чем не разговаривали, лишь долго смотрели на реку.

Что-то плеснулось в ней.

– Карп! – радостно крикнула Мэйко.

– Да, это был карп.

– Вы видели?

– У меня хорошее зрение. – Он взглянул на нее чуть смелее.

Она выдержала этот взгляд, улыбнулась.

– А что вы видите сейчас, Кентаро?

Он снова смутился, отодвинулся. Неужели она задала свой вопрос слишком двусмысленно? Ее завораживал этот мужчина: с одной стороны – великий воин, а с другой – человек скромней наискромнейшего из крестьян. Неужели все Духи были такими?

– Господин мой? Есть ли что-то, чего ты боишься? – Она решила поговорить о том, что было самым тяжким грузом у нее на сердце.

– О, я боюсь очень многого, да!

– А сейчас?

– Сейчас я боюсь тебя, Мэйко.

Она онемела. Этот великий воин боялся ее – женщины! Что же было ей делать?

– Меня?!

– Да.

– Ты боишься женщин?

– Да, отчасти да.

– Но почему?

– Потому что слишком часто вас подвожу.

Она покачала головой.

– Неправда! Ты провел меня через адское пламя… спас жизнь мою и честь! Ты не подвел меня!

– Тебя нет, госпожа… но каждая другая женщина, которую я полюбил, пострадала от этого… Красный Лотос, бабушка Акинобу… Тора! Все страдали. Из-за меня.

– Полюбил, – повторила она эхом. – Господин мой, мы знакомы очень недолго…

Он усмехнулся.

– Ну, ты видела все, на что у меня можно посмотреть, когда перевязывала меня, разве не так?

Она рассмеялась. Искренне и громко. Даже не стараясь сдерживаться. Его слова были как лекарство! Она боялась, что после того, через что прошла, очень долго не сможет улыбаться, ничто ее не развеселит. Но одного слова Духа хватило, чтобы к ней вернулся юмор… а с ним воля к жизни!

– Господин мой, это лежит в области обязанностей врача, – ответила она весело. – Ну, разве что ты на что-нибудь намекаешь?

– Госпожа? – переспросил он в недоумении.

– Ну, разве что ты сам хотел бы увидеть чего-нибудь побольше?

Ошибка! Кентаро сразу отодвинулся на скамье. Сжал меч так, как ребенок вцепляется в рукав мамы. Хотя уже наступали сумерки, Мэйко ясно видела, что лицо Духа зажглось румянцем.

– Прости, господин мой! Это была… такая шутка!

– Да, конечно… понимаю, – ответил он неуверенно.

Снова между ними легло молчание, но на этот раз неловкое. Как на грех, ни один карп не хотел плеснуть в реке. Злорадная рыбина не подала Мэйко плавника помощи, не дала шанса сменить тему, начать разговор заново.

Ей придется выкарабкиваться из этого тупика самой.

– Я… я слышала разговор с господином Фукуро и господином Хаяи, – начала она.

– Да?

– Господин Фукуро вызвал меня перевязать свои раны, так что я случайно услышала… из другой комнаты.

– Я не в обиде на это. И твой господин наверняка тоже.

– Я рада. Но я говорю об этом сейчас еще и по другому поводу… ты упоминал о позоре, о том, что не выполнил обязанностей… что ты так считаешь…

– Но я действительно их не выполнил!

– Может быть, – признала она. – Да, господин, возможно, ты не выполнил обязанностей, и даже не раз.

Кентаро взглянул на нее уже без румянца. Эта девушка была с ним… откровенна! Она не старалась его утешить, совсем наоборот – описала ситуацию так, как она ее видит. Подвел, не смог, не выполнил? Да, и что? С каждым может случиться. Даже с Духом!

– Но я знаю, что ты чувствуешь, – продолжала она, – потому что и я не раз допускала промахи. Ты потерял госпожу, не смог ее защитить… а я теряла пациентов, ох, много раз! Иногда просто не удается кого-то спасти! Иногда мы ошибаемся… потому что нет другого пути. Я понимаю это, господин Кентаро.

Он улыбнулся. Просто улыбнулся. Мэйко была права, а он, казалось, много лет ждал именно этих слов. Да, он подвел! А что, кто-то другой в его ситуации выполнил бы задание?

– Спасибо, – сказал он. – Спасибо за то, что ты только что сказала. Да, я подвел. Но сейчас… сейчас я выполню задание. Спасу господина Конэко. И весь род Нагата.

Он сжал ладони на Алом Клинке так, что они побелели.

– На этот раз я точно не подведу, – шепотом поклялся он.

– Ты не подведешь… и вернешься сюда… с господином Конэко?

– Да. – Он посмотрел на нее. – Я вернусь!

Она улыбнулась.

– Я буду ждать. Может быть, мы снова увидим того карпа?

Он улыбнулся ей в ответ. И они ничего больше не сказали друг другу.

А на следующий день Кентаро уехал на запад вместе с Хаяи.

Он не помнил дороги, путешествия… не знал, как тут оказался. Мгновение назад его окружали пламя и кровь. Он видел гибель воинов отца, самураев придворной гвардии, безжалостно порубленных старушкой. А потом тепло, жар, огонь – все это исчезло, сменившись влагой и мглой. Воин в коричнево-зеленом кимоно болезненно схватил его за плечо, втащил в воняющую тухлятиной хибару и швырнул в угол, как тряпку. Конэко остался один.

Плакал он совсем недолго, быстро вспомнив, что является не только ребенком, но и наследником великого клана. Больной или нет, он должен был переносить плен с достоинством.

А что он оказался в плену – об этом догадался быстро.

Шло время, а он все кружил по дому. Пока что боялся выходить, хотя никто за ним и не наблюдал. Какое-то время он даже думал, что о нем забыли. Однако позже принесли еду – затхлую воду и рисовые шарики. Мальчик съел их с аппетитом.

Он не выглядывал наружу, но впечатление было такое, что в этом месте стоит постоянная, липкая от тумана ночь.

В конце концов, однако, после третьего приема пищи, что приносил ему молчаливый ронин, он набрался смелости и выглянул из дома.

Это была деревня. Деревня, расположенная на дне глубокой долины. Конэко видел, как каменные стены вздымаются высоко вверх – серо-черные, поросшие зеленью мха. Его домик находился близ текущей по долине речки, но были и другие строения, столь же темные, неухоженные и мрачные, как и то, в котором он сейчас находился. Где-то там во мраке крутились фигуры в кимоно, воины с соломенными шляпами на головах, – но были и другие существа, сгорбленные уродливые люди, исполнявшие тут, видимо, роль слуг.

Конэко чувствовал, что находится в одном из селений клана Змеи. Однако смертельный враг его рода, если бы хотел того, сразу бы расправился с мальчиком. Значит, враги имели в отношении него какие-то планы. Какие?

Он прошел мимо какого-то костра и осознал, что воины Змей даже не стараются присматривать за ним… а это значило, что они знали – для мальчика нет возможности бежать отсюда. Видимо, он находился очень далеко от дома, если они были столь крепко уверены, что Конэко не сможет вырваться отсюда и вернуться домой.

Эта мысль расстроила мальчика. Он уселся близ одного из домов и лишь чудом удержался, чтобы не заплакать. Он был такой слабый, такой никому не нужный… что даже смысла не было его стеречь.

Тогда он увидел что-то вдалеке – фигуру, отличающуюся от других ярко-красным цветом одежды. Невысокий человек, девушка. Черные волосы туго связаны на затылке, а когда обернулась, то Конэко узнал ее даже издалека.

Ака!

Он вскочил, пробежал мимо ронинов у костра, подбежал к девочке.

Остановился, увидев оружие у нее на боку – катану и танто, как носили и другие воины. Странно это выглядело, длинный меч у невысокой девочки. Но от ее вида веяло страхом. Особенно когда Конэко заметил, с каким уважением и испугом относятся к ней люди клана Змеи.

Девочка в конце концов взглянула и на него. Это был высокомерный взгляд, воистину достойный принцессы, а не простой девочки, с которой он познакомился в Доме Спокойствия.

– Чего тебе, щенок? – спросила она его презрительно.

– А… Ака! Это же я, Конэко, разве ты не узнаешь меня?

– Конечно, я тебя узнаю. Это я тебя сюда и привела. Повторяю – чего тебе?

Мальчик понурился, подавленный таким обращением. Таким… предательством!

– Где я? Почему вы меня здесь держите?

– Никто тебя не держит, щенок! – фыркнула девочка в красном кимоно. – Совсем наоборот, ты там, где должен быть всегда.

– Я не понимаю…

– Ты и не должен.

Она уже поворачивалась, чтобы уйти, когда Конэко схватил ее за рукав. Она стряхнула его руку, словно надоедливую муху.

– Я думал… – заплакал он. – Я думал, что мы друзья…

Она презрительно засмеялась.

– Друзья? Мы никогда не были друзьями, щенок! Такие, как ты, не имеют и не должны иметь друзей. Отец, великий даймё, не сказал тебе об этом? Ха! Может быть, он подумал, что ты все равно не доживешь до власти над кланом… а может быть, решил, что не стоит?

Конэко сжал кулачки. Если бы только у него была сила! Если б он был самураем, эта девка никогда бы так не относилась к нему!

Но он не был ни воином, ни самураем, ни даймё.

Она была права – он был всего лишь болезненным ребенком.

Он повернулся, чтоб она не заметила слез, и побежал обратно в свой дом. Ака смотрела ему вслед с бешенством.

Деревянная фигура Мудреца была старой и неухоженной, впрочем, как и вся эта укрытая глубоко среди скал часовенка. Влага вгрызлась в дерево статуи, расщепила его, а голова и лицо божества поросли мхом.

И все же старуха сидела перед Мудрецом, медитируя в позиции лотоса так, будто статуя была произведением искусства, а не грустной тенью времен расцвета этого храма.

Доски скрипнули у нее за спиной.

Стоящий в тени одетый в черное Воробей кивнул вошедшему.

– Входи, Алая Дама, – сказала Госпожа Тишина. – Да ты и все равно войдешь. Всегда ходишь там, где хочешь… прерываешь мою медитацию… заносчивость тебя однажды погубит.

– В таком случае моя заносчивость есть памятник поражению моей наставницы, – ответила Ака, – раз уж она не смогла меня от нее отучить…

Старуха засмеялась скрипучим смехом, поднялась на ноги и легко обернулась к своей ученице.

– Тебе тринадцать лет, дитя мое, – сказала она спокойно. – У тебя впереди еще много учебы.

– В самом деле?

– Да. – Она кивнула Воробью – «оставь нас одних». – Хотя бы в отношении этого мальчика. Почему ты не оказываешь ему надлежащего уважения? Этот ребенок много перенес, а ждет его еще больше. Ему полагается хоть немного симпатии.

Ака фыркнула. Обошла старуху и высокомерно взглянула в глаза Мудрецу.

– И с чего бы это я должна оказывать ему уважение? – спросила она. – Кто он вообще такой? Ребенок, рожденный в богатстве, никогда не испытавший голода или бедности. Все ему приносили на золотом подносе. Ни на что он не должен был зарабатывать, а трудности жизни узнает лишь сейчас. А я? Разве это не я достойна уважения, госпожа моя?

Госпожа Тишина молчала, глядя, казалось, безразлично на Алую Даму.

– Мне тринадцать лет, наставница, – продолжала Ака, – а я уже овладела навыками боя и секретами магических искусств в такой степени, что ведьмы Змей робеют передо мной! Помнишь ли ты, где нашла меня? Сирота, ребенок в холодных объятиях матери, убитой мангутами… У меня не было ничего, ничего! И, несмотря на это, я достигла столь многого, научилась большему, чем многие мои ровесницы благородных кровей… и все же это я должна оказывать уважение какому-то рожденному в роскоши ребенку?!

– Да, – коротко ответила Госпожа Тишина.

Ака сжала рукоять катаны так, что у нее побелели косточки пальцев. Она глубоко выдохнула.

– Хорошо, наставница, – ответила она наконец. – Будет так, как ты прикажешь.

Старуха повернулась и бесшумно покинула храм. Ака стояла рядом с фигурой бога, не в силах собраться и двинуться за своей госпожой.

Единственное, чего она желала, так это чтобы ее старания были оценены. Она всегда должна была быть умнее, хитрее, быстрее… а потом еще и безжалостнее всех, и все это именно для того, чтобы выжить в этом мире, который дал ей так мало шансов, а требовал так много. Разве же она, Ака, не заслуживала уважения? Если б она была великой госпожой, перед ней бы падали на колени лишь в силу происхождения – но, как сирота, дитя войны, она не могла рассчитывать на подобное обхождение, даже распоряжаясь той могучей силой, которой обладала.

А раз уж она не могла рассчитывать на уважение, то должна была возбуждать страх.

Она неохотно двинулась вслед своей наставнице. Заросшие мхом глаза Мудреца в тишине провожали Аку своим взглядом.

* * *

Хотя уцелевшие и спешили покинуть поле битвы у Гнилого Леса, они все же успели похоронить своих погибших товарищей из армии клана Нагата. Сейчас, вновь наблюдая место недавнего сражения, Кентаро и Хаяи видели наспех насыпанный огромный курган. С его вершины свисали промокшие знамена – сине-голубое с белой тройной волной клана Нагата и желто-коричневое с моном клана Кицунэ. Их окружал круг вбитых в землю мечей. Здесь спали вечным сном смелые воины клана, как самураи, так и простые асигару. Гибли, сражаясь плечом к плечу, потому и легли в общую могилу, как братья, которых связала война.

Телам Змей этой чести никто не оказал.

Убитых неприятелей оставили там, где они погибли. И теперь, глядя на место битвы, воины замечали результаты работы как погоды, так и стервятников.

Они медленно проехали полем сражения и своими глазами увидели трупы, оставленные на добычу птицам и зверям. На человеческие тела это уже было не похоже – просто завернутые в тряпки куски мяса.

Хотя было холодно и дело шло к дождю, смрад стоял немилосердный. В ноздри ввинчивался запах гниющей плоти, столь мощный, что выжимал слезы из глаз.

Кентаро замечал бледно-сизое мясо, светлые куски костей, луки ребер, целящие в небо. В тех местах, где бой был особенно яростным, виднелись целые кучи тел, из которых трупоеды начали глодать лишь часть; остальные же, бледные и раздутые, ждали своей очереди.

На лицах мертвых уже не осталось следов страданий.

Подул ветер. Тяжелые темные тучи медленно ползли по небу. Зелень и белизна ковыля заплясали в танце. Упали несколько капель, предвещая дождь.

Воины остановили коней у стены темного леса.

Кицунэ поправил лямки, удерживающие за спиной сайдак с луком, нащупал стрелы. Это было хорошее оружие, и Хаяи был рад, что снова может им пользоваться. Как самурай, он считал, что воин обязан умело владеть не только мечом и яри, но и дальнобойным оружием. Самураи древнего Ниппона в первую очередь были лучниками. Использование такого оружия несло, кроме сентиментальных соображений, также и практические. Длинный несимметричный лук сигэ-то-юми, выполненный из склеенных бамбуковых пластин и сверху залакированный, был на самом деле убийственным оружием. Выпущенная из него длинная стрела могла иногда и навылет пробить человека в доспехах, однако натяжение его требовало большего времени и значительно большей силы, чем в случае коротких луков. Так что это было оружие для мастера-лучника, который годами тренировался, чтобы не подвести в настоящем бою.

В голубых доспехах с моном клана Нагата на спине, шлемом кабуто у седла, полным комплектом дайсё на поясе, на тяжелом боевом скакуне – Хаяи выглядел действительно как великий герой прошлого.

Кентаро же для этой экспедиции решил выбрать иное снаряжение.

Легкий нагрудник пехотинца асигару, наплечники содэ, а под ними длинные рукавицы котэ защищали верхнюю часть тела. Однако Дух не стал использовать слишком тяжелые броневые пластины сендан-но-ита, прикрывающие подмышки, отказался также от неудобной для него защиты паха и бедер. Хотя они и не сковывали движения самурая, Дух все же двигался с такой скоростью, что эти элементы доспехов чаще были ему помехой, чем помощью.

Он понимал, что до умений своего учителя, Седого Пса, ему далеко. Ину почти никогда не носил доспехов… они были ему просто не нужны! Старый Дух был так быстр, что ни один противник все равно не смог бы даже приблизиться к нему.

«Неужели всему этому, и этой скорости тоже, тебя научила Госпожа Тишина, о наставник? – мысленно спросил Кентаро сам себя. – Та, с которой я сейчас хочу сразиться? Есть ли у меня хоть какие-то шансы в этом сражении?»

– Кентаро? – голос товарища вырвал его из задумчивости.

– Да, господин?

– Ну хватит уже звать меня «господин», это во-первых! Мы стоим в нескольких шагах от места, где ты спас меня и всю армию. Я еще раз повторяю… последний раз: я не твой господин, Дух. Нашим господином является Нагата Фукуро. Мы с тобой друзья. Братья.

Воин усмехнулся.

– Хорошо… брат, – ответил он наконец.

– Как ты считаешь, мы можем разбить здесь лагерь?

Дух взглянул в сторону Гнилого Леса. Между исковерканными стволами деревьев царила тьма. Листья приобрели цвет вянущей зелени, а сочащийся дождь заставлял чащу выглядеть еще призрачней и опасней, чем при свете солнца.

– Думаю, что стоит отдохнуть, найти место где-нибудь поглубже, укрыться от дождя. Потом ехать дальше.

– А Змеи? Они не знают, что мы здесь?

– О нет, брат… Змеи уже давно знают, что мы отправились в их логово.

Хаяи замер, положил руку на покрытую голубой оплеткой рукоять Клыка Акулы.

– Ты так спокойно об этом говоришь! – прошипел он.

– Они не нападут… здесь точно нет. Будут наблюдать за нами… пропустят поглубже. И только тогда, когда мы будем полностью в их распоряжении, тогда и ударят. А сегодня… – Кентаро устало усмехнулся. – Сегодня мы можем отдохнуть рядом с падальщиками.

* * *

Они въехали поглубже в лес, так чтобы до них не долетал смрад с поля битвы, и нашли такое место, где кроны деревьев надежно защищали от дождя. Расседлали коней, заварили зеленого чая, потом вынули из седельных мешков продукты, завернутые в желтые тряпицы.

– О, рисовые шарики! – Хаяи откусил кусочек, как будто его только что пригласили ко двору императора. – А внутри… лосось! Вареный лосось! Если б я знал, что кухарки приготовят нам такие деликатесы, я бы чаще в одиночку отправлялся на территорию врага!

Дух искренне засмеялся, взял свой шарик они-гири и попробовал. Действительно, жаренные на небольшом количестве масла и с большим куском вареного лосося внутри, они были великолепны на вкус. Он намочил свой шарик в смеси соевого соуса и зеленого хрена и продолжил трапезу.

– Соглашусь, великолепно, – сказал он, наслаждаясь едой. – Не пойми меня неправильно, друг… мы, как ополченцы, большого выбора на кухне не имели, но ведь ты, как шомиё, наверное, мог бы позволить себе кухарку?

– Кухарку? Ну, наверное, да… но я слишком много времени провожу в додзё, на тренировках и обучая войска, чтобы забивать себе голову запросами к кухне. Прихожу на ужин, сажусь рядом со своим господином и ем то, что дают.

– Так, может, тебе пора уже остепениться? – усмехнулся Дух, подначивая приятеля. – Будь у тебя умеющая готовить жена, не пришлось бы ни о чем заботиться.

– Жена… – Хаяи задумался. – Может, и так! Но я старше тебя, Кентаро… и, похоже, несколько прозевал тот момент, когда поиски женщины имели смысл. Война, армия, меч – это были всегда мои главные интересы… Служба господину наполняла мою жизнь такой великой радостью, что там и впрямь не оставалось места для женщины. А сейчас… даже если мы и вернемся из долины Змей, ну что же, я все равно буду служить… и даже больше, чем до сих пор, потому что надо будет отстраивать клан! Зато ты, Кентаро… Я видел, как на тебя поглядывает госпожа Мэйко! Это молодая, но мудрая девушка. И, несмотря на это, вокруг нее не крутятся женихи… наверное, боятся гнева нашего господина! Кто бы посмел морочить голову ухаживаниями личной медичке самого даймё? Но ты… Дух, ты же останешься с нами? Будешь дальше служить клану Нагата?

– Разумеется!

– Господин Фукуро наверняка согласится на то, чтобы ты женился на госпоже Мэйко!

– Это… сложно.

Хаяи откусил еще от своего шарика, запил чаем.

– Время у нас есть, – сказал он с набитым ртом.

Дух призадумался, глядя на тлеющие угольки костра. Он хотел бы рассказать этому человеку, своему брату по оружию, всю историю своей жизни. Хотел бы, да она была чересчур болезненна для него! Да и вдобавок ему иногда казалось, что, вспоминая дни своего позора, он заново покрывается им.

– Обучение Духа требует специфической дисциплины, – начал он наконец, – а частью ее является отказ от некоторых житейских радостей. Алкоголь и курение дымных трав сразу исключаются. Специальная диета, ежедневные тренировки, дисциплина ума и тела – вот ключевые элементы ее. Если уж мы должны действительно защищать тех, опеку над кем нам доверили. А поскольку существует дисциплина тела, то и определенные… радости… нам противопоказаны.

– Живете, воздерживаясь от противоположного пола, как монахи, – это ты хочешь сказать?

– Нет, как раз нет. Монахи, что служат Мудрецу или иным богам, обязаны поддерживать телесную чистоту по религиозным требованиям. Ее нарушение строго наказывается, а если даже никто о нарушении и не узнает, то все равно в глазах богов такой монах исключается из сообщества людей веры… тогда как мы, Духи, могли бы обладать женщинами… и даже воспитывать с ними детей! Ни один наш кодекс этого не запрещает!

– Но?..

– Но именно поэтому одним из элементов железной дисциплины является способность самому противостоять соблазнам. Никто нам этого не запрещает… поэтому мы должны уметь запретить себе это сами.

– Во имя всех богов, Кентаро! – вспыхнул Хаяи. – Неужели ты хочешь сказать, что ни разу не обладал женщиной?!

Дух усмехнулся – странно, загадочно. Как будто бы давнему воспоминанию, как приятному, так и болезненному.

– Я любил когда-то двух женщин, о да! Красный Лотос была моей первой любовью. И это вносило помехи в мое восприятие реальности… иногда я даже задумываюсь: не из-за этого ли чувства она и погибла? Возможно, если бы я ее так не любил, то заметил бы угрозу? Вместо того чтобы думать о ее безопасности, я думал о собственной ревности… А второй женщиной была Тора. Я знал ее очень недолго, но любил так же крепко, как госпожу Шору… и она тоже погибла. И тоже из-за меня!

– Не говори так!

– Но ведь это правда!

Хаяи покачал головой, прикончил свое они-гири, допил чай.

– Я не знаю, как оно было, – сказал он, – но я знаю, как ты сражаешься. Знаю, видел. И я уверен, что если ты кого-то и не защитил, то только потому, что это было просто невозможно! Будешь служить господину Фукуро, и, быть может, госпоже Мэйко удастся растопить твое заледеневшее сердце.

Кентаро снова усмехнулся.

– Оно не заледенело… это просто страх.

Кицунэ взял еще один рисовый шарик. Хотел сегодня наесться досыта. Кто знает, когда они смогут вновь усесться за общую трапезу… и смогут ли вообще?

– Я тоже боюсь, Дух, и не думай, что это не так! Боюсь за своего… за нашего господина Фукуро. Боюсь за юного Конэко. И боюсь, наконец, того, что даже когда мы уничтожим Змей, Госпожу Тишину и эту красную ведьму, то все равно проиграем, потому что… потому что…

– Потому что придут мангуты. Да, я разделяю этот страх. – Кентаро сжал зубы.

– Мангуты… дикари с западного континента… болезнь, что пожирает Ниппон уже много лет. Болезнь, что может оказаться смертельной. Я не боюсь смерти от их руки, Дух, – продолжал Кицунэ. – Боюсь, что они уничтожат не только нас… но и душу нашей страны. Просто сотрут все то, что она представляет. А забвение хуже смерти. Скажи мне, Кентаро, ты ведь сражался с дикарями?

Дух кивнул, отпил глоток чая.

– Да, было дело. Земли клана Секай, которому я когда-то служил, граничили с захваченными ими территориями… Раз или два я водил отряды клана. Мангуты – опасный враг. Их рядовые бойцы сражаются хуже наших солдат. Многих из них гонит вперед не верность господину или долг чести, а обычный страх. Но мангуты насильно пополняют свою армию теми народами, которые покорили, и в результате их армия просто огромна! Перебьешь десяток, они выставят сотню… перебьешь сотню… прибудет тысяча!

– И еще к ним все время присоединяются новые союзники! Да вот те же Змеи!

– Да, это тоже правда. Для нас, воинов Ниппона, главным ориентиром в жизни является честь. Ты знаешь это лучше, чем кто бы то ни было, Хаяи. Но мангуты руководствуются лишь волей к победе. Нет такого коварства, которого они не применили бы, такого заговора, который они не придумали бы, чтобы выиграть… это коварный народ. Меня вовсе не удивляет, что их со Змеями объединила общая цель.

– Общая цель, – фыркнул Кицунэ, – уничтожение нашего клана!

– Нет… – ответил Кентаро загадочно, – не уничтожение клана. А открытие себе дороги на север. Их наступление после взятия Кэдо и Железного Дворца задержали болота и реки. Армия мангутов велика, но если они не смогут обойти морем этот узкий сырой перешеек, то вновь остановятся на много лет.

– Как после битвы, которую им дал Нобунага Отомо!

– Вот именно! Но, имея в запасе союзника, такого как Змеи… союзника, который нападает из тени, сеет беспорядок в северных кланах, уничтожает их, отравляет… можно выиграть много времени!

– И все же это не объясняет, зачем они украли господина Конэко… и пощадили нашего даймё. Не объясняет, отчего они не закончили свою работу, когда уже захватили Дом Спокойствия, не сделали из него свое логово! Ведь они могли нас просто обмануть, собрать еще больше людей и захватить владения Нагаты. И ведь, строго говоря, это им удалось! Лишь твое присутствие помешало их планам!

– Да… все это правда. Мне трудно понять их поведение. Но именно затем мы здесь, – Дух указал на окружающий их лес, – чтобы разобраться. Или погибнуть.

– Или погибнуть, – усмехнулся Кицунэ. – Поэтому ешь, брат. Глупо умирать на пустой желудок.

* * *

О да, Гнилой Лес заслуживал своего названия!

С продвижением в его глубину воздух становился все гуще, теплее и смраднее. И это не был типичный для лесов запах перегноя и мокрых листьев – нет, это был удушающий трупный запах.

Кони ступали осторожно, потому что из почвы тут и там торчали извилистые и спутанные коричневые корни. Деревья здесь напоминали призраков – скрученные, как люди в агонии, а их ветви выглядели словно лапы чудовищ. Бурелом местами становился вовсе непроходимым – Кентаро и Хаяи не раз вынуждены были сворачивать с выбранного пути, чтобы искать проход, не заблокированный упавшими и покрытыми мхом стволами либо не заросший ветвями и кустами. Свет еле-еле пробивался сквозь кроны, лишь время от времени врезаясь в чащу косыми яркими колоннами.

Дух сохранял бдительность, осматривался в поисках угроз, прислушивался… но не слышал ничего! Только треск ветвей, иногда шум колеблемых ветром листьев. Но где же были голоса животных, пресмыкающихся, насекомых? Нет, эти звуки его ушей не достигали. Словно бы лес был совершенно вымершим.

Потом они наткнулись на следы человеческого пребывания.

Старая хибара лесоруба, заброшенная и заросшая кустарником. Корни деревьев прорвались через порог и сейчас громоздились на полу. А крыша ее давно уже перестала отличаться от лесной подстилки.

Они заглянули внутрь, но, кроме путаницы корней и веток, не увидели ничего.

Попадались и другие дома, может принадлежавшие другим лесорубам, а может быть, охотничьи заимки, но и их поглотила чаща. Ничто не указывало на то, что в последнее время здесь бывали люди, а это значило, что даже Змеи, проходя сквозь Гнилой Лес, не искали в них убежища.

Потом начались могилы.

Хаяи даже выругался в сердцах, видя серые кубики, торчащие из почвы, перевернутые лампадки и домики для духов. Судя по всему, давным-давно в лесу находилось кладбище, но земля не пожелала принять мертвых, и теперь потрескавшиеся урны с прахом стояли прямо у надгробий, словно бы вытолкнутые на поверхность. Обесчещенные самой природой.

– Проклятый лес! – вырвалось у шомиё.

Кентаро промолчал.

Чем дальше они продвигались, тем больше нарастало в них ощущение грусти и безнадежности. Чаща издевалась не только над ними, но над всем родом человеческим. Смотрите, словно бы говорила она, чего стоят ваши старания, сколько стоит ваша смерть! Мои деревья вечны! Они прорастут сквозь ваши дома, вытолкнут из земли ваши останки и сожрут их, а вас ждет вечное забвение!

Они ехали дальше.

Местность начала понижаться. Кентаро ожидал, что грунт станет каменистым и неровным – они все же ехали в сторону гор! Но, очевидно, даже столь привычные истины в этом лесу были искажены, и вместо того чтобы преодолевать перевалы или взбираться на холмы, они спускались вниз, ко все более темным ярам и долинам.

Деревья все еще росли здесь – вцепившись в скалы когтями корней, держались неистребимо.

Кентаро заметил вдали кое-что. Небольшое, черное… вырезанные из черного дерева решетки, миниатюрная крыша, единственная, опершаяся на скалу ножка. Домик для духов. Тоже потрепанный, но в гораздо лучшем состоянии, чем те каменные, что встречались им по дороге. Черный домик для духов. Указатель дороги, ориентир.

– Мы едем в правильном направлении, брат, – шепнул Кентаро. – Приготовь оружие.

Хаяи не ответил, лишь положил левую руку на рукоять Клыка Акулы.

Двинулись дальше, миновали домик.

Вскоре остановились на короткий привал, скромно перекусили.

– Мы на территории Змей, – заговорил Кентаро.

– Я догадываюсь. Они наблюдают за нами?

– Возможно. Но не нападут.

– Откуда такая уверенность?

– Предчувствие. Они не смогли убить нас ни во время битвы, ни в Доме Спокойствия. Ни тебя, ни меня. И они не станут пытаться вновь, пока не будут уверены, что у них получится. И они ничего не предпримут без приказа своей госпожи. Выспись, брат.

– А ты?

– Я Дух. Мне не нужно столько сна, сколько другим людям. Я буду сторожить, наблюдать. Не бойся. Спи.

Хаяи неохотно улегся на одеяло и заснул. Кентаро уселся рядом в позе лотоса, уложил Алый Клинок на колени, прикрыл глаза и начал прислушиваться.

Если бы кто-то попытался приблизиться, Дух услышал бы его даже со значительного расстояния. Отключив одни чувства, воин нарастил мощь других, и теперь лес атаковал его какофонией своих звуков с такой силой, будто кто-то бил в гонг прямо у него над ухом. Но среди этого буйства не было звука приближающихся врагов.

В конце концов среди шума листьев, треска ветвей, шелеста зарослей появился все же какой-то новый звук. Будто бы что-то шелестело брюхом по поверхности лесной подстилки.

Кентаро открыл глаза и увидел змею.

Это была большая змея, намного крупнее своих собратьев. Чешуя ее переливалась оттенками голубизны, зелени, индиго, фиолетового. А когда она обнажила клыки, стало видно, что они из чистого золота. Но глаз у нее не было! Оба глаза были вырваны или выжжены. И все же когда она направляла в сторону Кентаро продолговатую голову, тот был уверен, что змея наблюдает за ним.

Змея ли? О нет! Это была необычная змея. Черный домик, что они миновали, принадлежал именно ей. Перед Кентаро был ками этого леса, самое настоящее существо из мира богов.

– Привет, змея, – шепнул он, а пресмыкающееся развернулось и поползло через заросли в глубь чащи. Дух двинулся за ним, все еще сжимая ножны с Алым Клинком.

Он прошел одни заросли и другие, все еще прислушиваясь – все ли спокойно в лагере. Но нет, это вовсе не была засада! Ками скрыл их присутствие в лесу от взглядов клана Змеи. По каким-то причинам защищал их!

В конце концов Кентаро вышел на небольшую полянку. На ней отчетливо был виден пустой круг – заросший травой и заполненный палыми листьями, но не выглядящий при этом частью Гнилого Леса. О нет! Деревья пытались ворваться в это пространство, корни вылезали на поверхность и ощупывали грунт снаружи круга, но, несмотря на все усилия, не могли его преодолеть.

А в самом центре этого места стояло разрушенное святилище. Сваленный камень, разбитая статуя, погашенная лампада…

Змея проползла вокруг этой руины, раскрыла пасть. Блеснуло золото клыков.

– Кентаро! Кентаро! Кентаро! – позвала Мэйко. Девушка стояла рядом с ним, одетая так же, как той ночью, когда они встретились над рекой. Ее нежная рука потянулась вверх.

– Кентаро! – шепнула она, а рука развязала кимоно. Ткань начала соскальзывать, открывая светлую кожу, стройные очертания молодой крепкой груди.

Дух отвернулся.

– Иллюзия! – прошипел он.

– Кентаро!

Господин Конэко рыдал, а из его носа, рта и глаз бежали темные струйки крови.

– Кентаро! – крикнул бешено Хаяи. Из его живота торчал клинок меча… меча, рукоять которого держал Дух.

– Кентаро! – хохотала старуха. Ее ладони двигались быстро; мелькнули ножи кунай.

– Хватит!!!

Он схватил Алый Клинок и вытащил его из ножен так, чтобы ками увидел дрожащий на металле танец огня. Алый Клинок, меч, выкованный демонами, а может быть, и сам являющийся одним из них. Оружие, что могло убивать Бессмертных и богов. Простой лесной ками не представил бы для него никаких трудностей!

Змея зашипела, спрятала клыки… и усмехнулась. В пустых глазницах появилось словно бы… удовлетворение!

– Так это был твой лес, – понял Кентаро, – твоя чаща! Ты вовсе не покровитель Змей, а их враг! Они искалечили тебя!

Усмешка змеи стала горькой. Но не исчезла.

– И теперь, когда мы появились в этом лесу, ты хочешь, чтобы мы отомстили за тебя, верно?

Змея задвигалась, сделала оборот вокруг руин святилища, а затем снова помчалась вперед. Обернулась, словно призывая Духа последовать за ней.

Они миновали еще одну часть леса. Змея струилась по земле, минуя стволы, проскальзывая под корнями. Кентаро шел осторожно.

В конце концов они достигли участка, исключительно густо заросшего деревьями и кустами. Даже змея с трудом проскальзывала через эти заросли, Кентаро же пришлось вынуть танто, чтобы прорубить себе дорогу. Но наконец он заметил что-то в отдалении.

Это был наполовину истлевший деревянный паланкин, брошенный среди зарослей. Саяй-но каго, Ложе Влюбленных, двухместный паланкин, предназначенный для супругов.

– Кентаро!

Рядом стояла Шора, одетая в красное кимоно. Ее лицо покрывал светлый свадебный макияж, а волосы были элегантно уложены. Протянула к нему руку.

– Кентаро… ты возьмешь меня замуж? – шепнула она.

Он сделал шаг вперед и убрал танто в ножны. Взял ее руку и широко улыбнулся.

Змея, извиваясь, поползла к паланкину, указывая новобрачным дорогу.

– Это наша свадьба, любимый, – сказала Секай Шора, Бессмертная, и он забыл про весь мир. Лес, Змеи, юный Конэко, старый Фукуро, весь клан Нагата… все это не имело значения, потому что он, Дух, после стольких лет скитаний нашел свою женщину и свое счастье.

Шора нагнулась и вошла в сгнивший паланкин. Кентаро откинул занавесь и сделал то же. Они уселись рядом.

– Это огромный праздник, любимый! – сказала Бессмертная и подала ему изящную деревянную коробочку. – Отпразднуй же его как мужчина! Пусть он запомнится! И пусть все знают, как мы радуемся!

Он принял от нее коробочку, сдвинул крышку.

Внутри находились… лепестки! Светло-розовые, идеальные, они, казалось, светятся во тьме.

Их помолвка, свадьба, пир, множество гостей! Какой же это радостный день!

– Это наш праздник, любимая, – сказал он, улыбаясь. Взял пальцами несколько лепестков и подбросил их в воздух.

Пространство дрогнуло, сперва стало более четким… а потом размылось. Шора, белое кимоно, пир, гости… все это исчезло, сменившись грязью, вонью тухлятины и влагой леса.

В саяй-но каго был лишь Дух да ками, что глядел на него пустыми глазницами.

Кентаро вздохнул, когда осознал произошедшее. А потом… засмеялся, покрутил головой.

– Неужели это на тебе я только что женился, ками этой чащи? – спросил он. – Тебе поклялся в верности?

Змея, само собой, ответить не могла. Только улыбалась.

– Лепестки святой сакуры. Волшебный дар, развеивающий иллюзии. Он действует и на магию клана Змеи и его ведьм?

Змея молчала.

– Ну да… как я мог об этом забыть… ведь их магия отчасти и твоя магия, что вырвана вместе с глазами змеи. Хорошо, ками, я принимаю твой дар. Нас теперь связывает необычная клятва… я отомщу за тебя… и отдам тебе твой лес.

Ками открыл пасть, и Кентаро увидел, что на кончиках золотых клыков засветились капли яда. Сперва подумал, что это измена, что ками сейчас укусит его.

Решил было, что неверно прочитал намерения змеи.

Но потом потянулся за танто у себя на боку, вынул его из ножен и подставил под золотые клыки. Капли упали на сталь, окрашивая ее зеленым, оранжевым, золотым – чтобы в итоге вернуться к обычному серебристому цвету.

– Яд против яда. Магия ками против другой магии ками, – шепнул Кентаро, пряча оружие. – Спасибо тебе, друг. Ты помогаешь не только себе и мне, но и другим, знаешь об этом? Коганэ-но киба… такое имя я дам своему танто. Коганэ-но киба, Золотой Зуб.

Змея в последний раз кивнула, а затем медленно выползла из паланкина. Дух последовал за ней. Ками в последний раз обернулся к нему, блеснули золотые клыки, а потом змея исчезла среди зарослей. Кентаро сунул Алый Клинок и Золотой Зуб за пояс. Двинулся обратно, в лагерь.

«Страшно представить, что скажет Хаяи, когда я расскажу ему, что женился», – думал Дух по дороге.

Женился на змее.

* * *

– И впрямь медитация вызывает удивительные видения! – только и сказал Хаяи, услышав рассказ Духа. Не поверил, самурай попросту не поверил ему!

Кентаро усмехнулся, но не стал спорить. Действительно, рассказ о том, что он провел ночь в компании ками Гнилого Леса, мог казаться удивительным сном. Ну, в лучшем случае – шуткой.

Они позавтракали, упаковали свое имущество и выступили в путь.

Кони становились все более неспокойными, и в конце концов как Хаяи, так и Кентаро вынуждены были спешиться и вести своих скакунов под уздцы. Поверхность тут была слишком неровной, проходы узкими, земля каменистой и скользкой.

Немного посовещавшись, они сняли с седел все, что смогли, и отправили прочь своих коней. Тащить их в глубь каменистых долин не имело смысла, а обученные самурайские скакуны без труда найдут обратную дорогу в Дом Спокойствия.

Теперь они могли положиться лишь на собственные ноги.

Ступали осторожно. Поверхность все более понижалась, и оба путешественника чувствовали, что движутся зигзагом по извилистому пути. И все же удобней дороги просто не было.

Дух припомнил рассказ своего наставника о том, как он преодолевал территорию, известную как Долина Обезьян. Будто бы там были лишь вертикальные стены и глубочайшие пропасти. Седой Пес, по его словам, пользовался только веревкой с крюком, или кёкэцу-сёгэ, чтоб цепляться за скалы, торчащие корни или крепкие ветви.

В эту часть рассказа Кентаро верил, однако то, что дальше рассказывал его учитель, всегда воспринимал всего лишь как байку. Потому что Седой Пес рассказывал о битве, которую ему пришлось выдержать, когда он наконец пересек долину; о гигантской обезьяне, которая никак не хотела умирать, даже с отрубленной головой; о духах, что нападали из стен; о женщинах-рыбах, пытавшихся его искушать обещаниями бессмертия.

Байки, сказки, заполняющие разум и сердце маленького Кентаро перед сном.

О да, фантазия у Седого Пса была богатейшая!

– Смотри! – шепнул шомиё.

Кентаро отогнал воспоминания и взглянул в ту сторону, куда указывал его товарищ.

Сразу трудно было заметить, ибо скала выглядела на первый взгляд точно такой же, как и все вокруг… но уже через минуту становилось видно, что тут поработал человек! С одной из скальных стен на них смотрело грустное лицо Мудреца. Статуя. Статуя, вырезанная из цельной скалы, когда-то наверняка образец искусства, а сейчас потрепанная погодой, покрытая зеленью мха.

Они двинулись дальше и уже вскоре встретили новые статуи и барельефы божества.

Маленькие и большие, изображающие Мудреца медитирующим в позе лотоса, стоящим или даже лежащим. А иногда это было просто гигантское лицо бога, глядящее на путешественников заросшими мхом глазами.

В конце концов тропа сузилась настолько, что они вынуждены были идти друг за другом, след в след. Окрестности начал заполнять туман, но, несмотря на это, в отдалении они увидели характерные очертания. Приблизились, взглянули на серые, покрытые лишайником столбы, выцветшую табличку…

Дорогу им преградили ворота тори. За ними виднелось продолжение извилистой неудобной тропы и новые фигуры Мудреца.

И в этот момент их осенило, куда они идут и чем вообще является их путешествие. Они не были ни воинами, ни странниками, блуждающими по Гнилому Лесу. Они были пилигримами. Избушки по дороге, которые они проходили, не принадлежали ни дровосекам, ни охотникам – представляли собой приюты для пилигримов! Лес, хоть и такой недружелюбный, был святым местом не только для змееобразного ками!

Кентаро и Хаяи шли святым путем. Святым или проклятым? И какой же храм, святилище или капище встретят они в конце этой дороги?

Дух не хотел слишком долго задумываться об этом. Лесной ками, его разрушенная часовенка, свадьба в темноте, золотой яд… Он прошел через ворота и обернулся к Хаяи.

– Пойдем, брат, – сказал он. – Боги не любят ждать.

Туман все гуще, холодные мокрые скалы. Молчаливые лица Мудреца. Деревья, безумно изогнутые, цепляющиеся за камни когтями корней. Узкая тропка, кое-как ведущая вперед, вьющаяся среди серости.

Сейчас они шли с крайней осторожностью. Сохраняли бдительность. Кентаро левой рукой сжимал ножны с Алым Клинком, держа большой палец на цубе так, чтобы можно было мгновенно вырвать клинок и нанести смертоносный удар. Хаяи снял со спины лук и с наложенной на него стрелой оглядывал местность.

Скалы, камни. Мох, уже немногочисленные искривленные деревья. Туман, обманывающий чувства.

– Слышишь? – спросил наконец Кентаро. Взглянул на товарища, но тот выглядел удивленным.

Хаяи был обычным человеком – его чувства не были усилены суровой подготовкой Духа. То, что звучало абсолютно ясно для Духа, его товарищу казалось чем-то несуществующим.

– Флейта, – шепнул воин, положив правую ладонь на рукоять катаны.

Далекий звук инструмента. Кто-то вдали наигрывал печальную, грустную мелодию.

– Хорошо ли ты стреляешь, друг?

– Нескромно признаюсь, что отлично, – ответил Хаяи.

– В таком случае будь настороже. В этом тумане все враждебно нам. Что бы в нем ни двигалось, сразу же пронзи его стрелой.

Они двинулись дальше.

Первый труп повстречался им уже вскоре.

Тело было подвешено на толстой ветви одного из деревьев, головой вниз. Потемневшая от подступившей крови кожа лица указывала на то, что человек умер в таком положении, повешенный еще живым. К его руке была привязана веревка, на которой висела светящаяся нездоровым голубоватым блеском… лампа? Нет! Округлое, жестяное, фигурной резьбы кадило! И это не огонек, а дым светился этим странным неестественным светом!

Они прошли буквально десяток шагов в тумане и увидели следующего повешенного, с точно таким же кадилом, свисающим из связанных ладоней. Потом следующего, потом еще одного…

Кентаро понял, что мужчин повесили не за какие-то провинности и не за то, что они были врагами Змей. По крайней мере, не только поэтому. Их повесили как ориентир для тех гадов, что возвращались в свои горные схроны. Ужасающий, чудовищный дорожный знак, обозначающий как дорогу, так и презрение клана Змеи к человеческой жизни.

Гниющее тело, грязные ошметки одежды. Черное опухшее лицо. Смрад тления и странный, одурманивающий запах кадила. Окружающий все это необычный туман.

Ясное звучание флейты.

– Слышу! – прошипел Хаяи. – Теперь слышу!

– Будь настороже!

Они пошли еще медленней, осторожно оглядываясь вверх, назад, по сторонам. Поверхность стала значительно ровнее, здесь уже было меньше скал и больше пространства, по которому можно было идти нормально, не скользя по камням и не проваливаясь в щели. Как будто долина, еще только что негостеприимная, внезапно приглашала их внутрь.

Грустная мелодия флейты по-прежнему лилась откуда-то впереди.

«А может, нам стоит вернуться? – внезапно подумал Кентаро. – Вернуться и найти другую дорогу? Или просто возвратиться к господину Фукуро и сказать ему, что мальчик погиб?»

Ведь настолько больной ребенок не имел шансов пережить путешествие. Неужели они хотели еще больше огорчить старого отца, показав ему труп единственного сына? Разве не было бы это еще более жестоким, чем отказ от всего их путешествия?

Кентаро обернулся к товарищу, чтобы предложить ему обдумать возвращение.

И увидел направленный в его грудь наконечник стрелы.

– Хаяи?!

– Ни с места, Дух! – прошипел шомиё. – Я разгадал твой план!

– План?

Кицунэ поправил свой хват на луке, совсем чуть-чуть натянул тетиву, давая Духу понять, что выпустит стрелу раньше, чем тот успеет допрыгнуть до него.

– Эта твоя маскировка, попытка скрыться в рядах асигару… потом якобы спасение мне жизни в лесу, совместное сражение в Доме Спокойствия, наконец, эта экспедиция… ты из клана Змей!

– Хаяи, я не…

– Не оскорбляй меня ложью! Это так типично для гадов… коварство, скрывающее очередное коварство, в котором скрыто очередное, а там еще и еще одно… как же я раньше об этом не догадался! Хочешь заманить меня в горы, меня, последнего воина, верного господину Фукуро… заманить и убить, тем самым приговаривая сына моего даймё! Но я разгадал, разгадал тебя, подлый гад! – Он натянул лук. – Здесь твои интриги и закончатся!

И тогда Кентаро понял, что происходит! Что-то затмило разум и ему самому, и самураю!

Туман! Ведь они оба уже испытали на себе его воздействие раньше, во время засады Змей, когда вместе с армией направлялись на запад. Туман этот явно был волшебным – висящие на шеях трупов кадила должны были не освещать дорогу, но поддерживать наложенное змеиными ведьмами заклятие!

На раздумья у Духа много времени не оставалось. Он мог прыгнуть к Хаяи и одним ударом убить друга… но мог и побороться с туманом.

Если ему хватит скорости.

Он шагнул в сторону, словно бы уклоняясь от выстрела, и потянулся к коробочке со святой сакурой. Двумя пальцами захватил несколько лепестков и бросил их в воздух.

Розовый и фиолетовый цвета закружились между ним и самураем. Божественная сила ками сработала мгновенно. Молочно-белые облака рассеялись, погас болезненно-синий отсвет кадил, открылось пространство вокруг. Глаза Хаяи приобрели трезвое выражение, но пальцы уже отпускали тетиву, отправляя стрелу в полет.

Кентаро продолжил маневр уклонения, стрела свистнула близ его груди… и попала в подкрадывающегося к нему сзади врага, пробивая гада навылет.

Их окружали враги. До сего момента скрытые туманом, теперь они оказались на виду – крались тем же маршрутом, что прошли самурай с Духом, стояли на возвышениях по сторонам. Щелкнули курки аркебуз. Кентаро прыгнул вперед, врезался в Хаяи, отталкивая самурая. Пули раскрошили камень там, где еще секунду назад стояли воины.

Шомиё упал на спину, но не выпустил лука. Кентаро ушел переворотом, мгновенно охватил взглядом окрестности. Ронины в соломенных шляпах заступали им дорогу, а на возвышениях были стрелки! И не рядовые! Дух сразу их узнал. Странные, будто бы из разных элементов собранные доспехи, пороховницы, висящие на косых поясах, пересекающих грудь, мешочки с пулями. Лица, укрытые полосками ткани.

Змеиные Глаза. Лучшие из стрелков клана Змеи.

– Хаяи, лук! – крикнул Дух, рассчитывая на то, что друг поймет. Сам же он взмахнул рукой, механизм кёкэцу-сёгэ привычно затарахтел, когда Кентаро привел его в движение ладонью.

Уши воина уловили отзвук шипящих фитилей.

– Хаяи, давай!

Кёкэцу-сёгэ выстрелило шнуром, крюк вонзился в корень наверху, барабан затрещал, поднимая Духа вверх.

Кентаро выхватил из ножен Алый Клинок. Удар!

Змеиный Глаз даже не успел нажать на спуск, брызнула кровь, заливая красным белизну покрывающей его лицо ткани. Дух не ждал, когда враг упадет, оттолкнулся ногами от камня, прыгнул к следующему. Тот навел ружье, грохнуло.

Хорошо обученный Дух был прекрасным воином. Железная дисциплина, годы самоотдачи, убийственные тренировки – все это делало их столь грозными, для многих буквально легендарными. Идеально владеющие оружием, ловкие… и нечеловечески быстрые. Говорили, что Дух может ударить так быстро, что его противник не успеет и схватиться за меч. Что может отбить летящую к нему стрелу. Так рассказывали.

Кентаро не вслушивался в эти байки. Считал, что верить в них вредно для дисциплины. Человек, который наслушается рассказов о превосходстве своего тела и души, часто впадает в пагубное самолюбование, теряет контроль. Раскисает. Становится неловким и медленным.

А он не мог позволить себе этого.

Сосредотачивался на тренировках и дисциплине, стараясь, чтобы его тело оставалось тем самым оружием, которое выковал Седой Пес. И в самом деле, ему иногда удавалось отбиться от молниеносных атак, а несколько раз даже и отбить выпущенную в его направлении стрелу. Но пуля из огнестрельного оружия? О нет, на такой риск он никогда бы не пошел. Одна ошибка, минимальное промедление в движениях…

Но сейчас у него не было выхода.

Змеиного Глаза заслонил белый дым, из ствола вылетели искры.

Кентаро рубанул мечом наискось, сверху вниз, каким-то образом видя летящую к нему пулю.

Алый Клинок не подвел.

Лезвие поймало пулю, рассекло ее на две половинки, которые без вреда миновали Духа – слева и справа.

Змеиный Глаз не мог этого заметить, его все еще заслонял белый пороховой дым. И не мог видеть, как Кентаро, не теряя скорости, перехватывает оружие, поворачивает клинок для следующего удара.

Он вылетел из дыма и сразу же атаковал. Кровь хлынула густым потоком, красный гейзер взметнулся высоко вверх. Тело забилось в агонии и, все еще сжимая использованное оружие, рухнуло вниз.

* * *

Хаяи не видел боя наверху. Был слишком занят делами на дороге.

Потянулся за стрелой, вскочил на ноги, одновременно натягивая лук. Змеи неслись к нему с занесенными катанами.

Выпустил стрелу, та свистнула, безошибочно врезаясь в грудь ронину. Гад сбился с шага и упал. Бегущий за ним воин чуть притормозил, не желая запнуться… это его и погубило – стрела Хаяи вошла ему в горло.

Шомиё прыгнул вперед, доставая очередную стрелу, обернулся, натягивая лук…

Вовремя!

Находящийся у него за спиной ронин был уже рядом, уже поднимал катану для удара. Стрела вылетела не с такой силой, как предыдущие, но врагу хватило – прямо в грудь. Пробивая кимоно и проскальзывая меж ребрами, судя по всему, она попала в сердце. Ронин согнулся пополам и рухнул на камни.

К шомиё прыгнул другой, замахнулся катаной. Кицунэ понимал, что не успевает натянуть лук и наложить стрелу. Потянулся за пояс, выдернул из ножен танто и – к удивлению врага – прыгнул навстречу, сокращая дистанцию. Блеснула сталь! Танто ударил врага в подбородок, прошил нёбо и вошел в мозг. Удивление застыло на лице противника; Хаяи оттолкнул его пинком.

Потом он снова обернулся в поисках врагов. Помочь Кентаро в схватке наверху тоже было бы неплохо. Он наложил стрелу на тетиву, прицелился в силуэт неприятеля.

Этот боец не дрался с Духом, а сам натягивал короткий лук.

Хаяи заметил блеск нацеленного в него наконечника стрелы. Натянул свою тетиву.

Оба они, шомиё и его противник, одновременно отпустили тетиву. Их стрелы разминулись во встречном полете.

Кентаро исполнил быстрый широкий удар, одновременно левой рукой отбивая нацеленный в него ствол аркебузы. Сталь рассекла Змеиного Глаза, помчалась дальше и вонзилась в спешащего ему на помощь ронина. Брызнули сразу два гейзера крови, заливая грудь и лицо Духа.

Воин развернулся, быстро отбил удар следующего атакующего. Контратака, блеск стали! Клинок рубанул противника, оставляя глубокую рану наискось через всю грудь.

Кентаро окинул взглядом поле боя. С одной стороны холма лишь иссеченные трупы и умирающие, с другой же – какой-то воин врага как раз падал, прошитый навылет стрелой. Но еще один противник, Змеиный Глаз, целился вниз из своего ружья. Мышцы ладони уже напряглись, пальцы тянули за спусковой крючок. Духу пришлось бы перескочить овраг, добежать до него и ударить. И он рванулся бегом, оттолкнулся ногами, молясь всем богам и демонам, чтоб позволили ему успеть. Чтоб позволили дотянуться до врага прежде, чем тот застрелит его брата, Хаяи.

Он перелетел пропасть, еще в полете сложив ладони для удара. Змеиный Глаз, видимо, заметил его краем глаза, потому что в последний момент обернулся и точно прицелился в грудь Кентаро.

Алый Клинок сверкнул, сталь ударила по стволу снизу, и пуля ушла в бурое небо. Змеиный Глаз крикнул что-то непонятное… а потом крик его превратился в хрип. Брызнула кровь.

Кентаро проскочил мимо него, завершая удар и рисуя катаной красную полосу. Враг покачнулся. Ружье выскользнуло из слабеющих пальцев. Наконец его тело рухнуло вниз, на тропинку под холмом.

Тишина, время от времени прерываемая лишь слабеющими стонами агонии. Никто из Змей больше не представлял угрозы.

Дух стряхнул кровь с сытого Алого Клинка. Привычным неторопливым движением вернул оружие в ножны, двумя пальцами снимая с лезвия остатки крови.

– Ке… Кентаро!

Это был крик Кицунэ – болезненный, стонущий, лишенный обычной силы.

Что-то случилось! Что-то очень плохое!

Дух спрыгнул вниз, приземлился на тропе, взглядом ища своего боевого товарища.

Хаяи был неподалеку, спиной прислонившись к камню. Кентаро испугался, увидев обломок стрелы, торчащий из его тела. Лишь когда подбежал ближе, он заметил, что стрела вошла не в грудь или живот, а в левую ладонь воина. Длинный лук лежал рядом, расщепленный, но в правой руке Кицунэ все еще сжимал окровавленный Клык Акулы. А лежащие вокруг мертвые тела Змей указывали, что, даже раненный, одной рукой шомиё мог изрубить многих врагов.

Но сейчас он, бледный, полулежал у камня и звал своего брата и товарища.

– Спокойно, я уже здесь! – Дух осматривал рану. Стрела вошла необычно – наконечник отсек средний палец (скорее всего, лежавший на рукояти лука), а затем прошил внутреннюю сторону ладони, выйдя в районе запястья.

– Хаяи, брат мой… не буду тебя обманывать, выглядит это плохо.

– В самом деле? – Кицунэ болезненно улыбнулся. – А я-то думал, это царапина.

Они рассмеялись, но ситуация была серьезной.

Кентаро без предупреждения отломил наконечник от стрелы, а затем мгновенным движением вытащил ее из раны.

Импульс боли дошел до мозга шомиё с задержкой, зарычал он лишь через минуту.

– Ты мог бы… предупредить!

– Да, мог бы. – Кентаро усмехнулся, одновременно распутывая узлы манжета текко, стягивая длинную рукавицу котэ, что закрывала руку вплоть до кусари, элемента, защищающего локоть и низ плеча. Посмотрел. Улыбка пропала с его лица.

– Отрава? – догадался Кицунэ, видя выражение лица Духа.

Да, это был яд Змей. Ладонь Хаяи уже была бледной, как у трупа. Жилы набухли, приобрели цвет граната или индиго. Почти видно было, как токсин ползет все выше по предплечью, движется к локтю, а потом дальше.

– Хаяи, брат… – прошептал Кентаро.

– Да, я знаю. – Шомиё отложил меч, правой рукой поднял уже почти непослушную левую, положил ее на камень. – Делай то, что необходимо.

Кентаро потянулся за Алым Клинком, но Кицунэ остановил его.

– Нет! Не этим проклятым оружием демонов! Клык Акулы, друг! Если я должен принести что-то в жертву, то пусть это будет сделано родовым мечом нашего господина!

Дух кивнул, завязал ему на плече жгут, останавливающий кровоток, а затем принял оружие из его руки.

– Давай, брат! Я готов!

Кентаро молниеносным движением поднял оружие и рубанул, целясь чуть выше локтя.

Они нашли себе укрытие в низине, чуть поодаль от главной дороги, где увидеть их можно было, лишь встав непосредственно перед ними.

Никакой погони не было, Змеи не выслали патрулей или разведчиков к месту засады. Ну и к тому же раз уж воинов не убили туман, чары, мечи и стрелы с пулями, то не было смысла рисковать. Кентаро знал, что их враги придумают новый план, терпеливо выждут… и лишь тогда ударят.

А сейчас у них было немного времени на отдых.

Кицунэ всю ночь трясся в лихорадке. На него тяжело подействовали как яд, так и ампутация. Духу пришлось дополнительно развести костер, чтобы стало чуть теплее.

Мэйко отлично снарядила их. Кицунэ обезболивал себя сакэ, принял вдобавок три гранулки ияши-но айи. Ему наконец удалось уснуть, но это был не сон, дающий отдых, – скорее полный беспокойства транс.

Кентаро вслушивался в бред друга. «Отец! Отец, почему?» – вскрикивал время от времени Хаяи, чтобы потом прохрипеть: «Г-господин… мы догоним их!»

Он проснулся под утро, когда Кентаро менял ему повязку.

Рана выглядела совсем неплохо, но Кентаро не был хирургом и не мог помочь Хаяи так эффективно, как это сделал бы врач. Он понимал, что Мэйко придется над этим много потрудиться, но заражения, похоже, удалось избежать, а яд не проник настолько далеко, чтобы поразить мозг и сердце шомиё. Воин еще долго будет испытывать слабость, но выживет. Если, конечно, вернется в Дом Спокойствия.

Кентаро покормил друга, потом поел сам. Они сидели в тишине.

– Проклятая рука все еще болит… понимаешь, брат? – сказал наконец Кицунэ.

– Да, – подтвердил Кентаро, – я слышал, что так иногда бывает.

Они обменялись усмешками.

– Без толку… ты же мне и отрубил ее, чтобы от нее избавиться, – с усилием засмеялся Кицунэ. – Без толку! Сакэ, дай мне сакэ!

Дух подал ему бутылочку. Шомиё отпил глоток, другой, третий. Просиял.

– Вот, сразу лучше! – отдал сосуд Кентаро. – Есть за что благодарить богов!

Они снова замолчали. Казалось, что самурай уснул, но вот он заговорил снова:

– Друг… прости меня! За то, что я подвел тебя…

– Тебе не за что извиняться, Хаяи. Ты отважно сражался. Если бы не ты… я один мог бы и не справиться.

– Жалеешь раненого… но я действительно подвел… в бою и перед ним… дал обмануть себя туману. Снова! Кентаро… как же это так?! Ведь тогда, когда я вел армию… та же самая магия… тот же самый туман! Я же должен был заметить, что не все в порядке! Что меня одурманивают! Почему… почему я не заметил?

– Возможно, на этот раз магия была сильнее. Те зеленоватые кадила… возможно, их мощь более велика, чем сила заклятий, брошенных на нас тогда, среди лугов и холмов? Я не знаю, сам не знаю… Главное, что мы выжили.

– Да… это важно…

Шомиё снова уснул, в этот раз крепче. Кентаро не покинул друга. Думал о том, как быть дальше. Он не имел представления о том, насколько они углубились во вражескую территорию. С одной стороны скалы вздымались все выше, с другой – дорога вела все глубже вниз. Наверняка рано или поздно они доберутся до скрытых среди гор крепостей Змей. Проникнут в самое сердце гнезда гадов. Там ли находится юный Конэко?

Кицунэ проснулся через несколько часов. Молчал, лишь грустно глядел в ту сторону, откуда они прибыли.

– Хаяи, друг…

– Я знаю… знаю, Кентаро. Я не могу идти дальше… я слишком слаб. Я калека. И только помешаю тебе.

– Это не так!

– Это именно так! – Шомиё грустно улыбнулся. – Я воин, друг мой. А воин знает, когда его бой окончен. Не говори мне ничего… я вернусь в Дом Спокойствия.

Они снова замолчали.

– А если Змеи…

– Если Змеи встанут у меня на пути, – Кицунэ показал здоровую правую руку, схватил голубую рукоять Клыка Акулы, – это будут их проблемы… – Он усмехнулся, но тут же посерьезнел вновь. – Освободи нашего наследника, брат. Освободи его!

– Не беспокойся, Хаяи. Что бы ни случилось, господин Конэко вернется со мной домой.

* * *

Он выходил из дома лишь за корзиной с едой и иногда – чтоб напиться воды из реки. Потом, когда он съедал то, что ему принесли, появлялся кто-то из Змей и забирал корзинку, чтобы через несколько часов принести новую.

Здесь всегда было темно, так что Конэко не имел понятия, ночь стоит или день, а спал тогда, когда этого требовал его организм. Когда уставал, просто ложился на матрац и закрывал глаза, а через какое-то время просыпался.

Он не хотел видеть своих врагов – с настолько превосходящими силами, что даже не приставили к нему вооруженной охраны. Почти равнодушных к его судьбе. Простой больной мальчик – куда он мог пойти? Чем заняться?

И не хотел натолкнуться на Аку. Ту, которую считал подругой… и которая предала его.

Сколько он тут провел? Несколько дней? Как минимум. Недели, месяцы?

Он засыпал, просыпался, ел, шел к реке, пил, иногда мылся, а потом возвращался и снова, и снова…

Однажды он открыл глаза и даже отшатнулся. Рядом стояла та худощавая старуха, женщина-воительница, которая с такой легкостью перебила людей его отца. Предводительница Змей. Она улыбалась, но это не была циничная, злобная или злорадная улыбка – нет, старуха улыбалась искренне. Ее сухое лицо внезапно оказалось лицом не мерзкой ведьмы, а доброй бабульки, обеспокоенной состоянием мальчика.

– Как ты себя чувствуешь, господин? – спросила она, садясь близ его матраца.

Конэко в страхе отодвинулся, все еще опасаясь женщины, но та покачала головой.

– Я никогда не посмела бы причинить тебе вред, господин!

Мальчик встал с набитого сеном матраца. Теперь его глаза находились на одной высоте с глазами старушки. Внезапно Конэко посетила сумасшедшая смелость.

– Если тебе так важно мое благополучие, то верни меня отцу, – сказал он твердо, – и покорно прими наказание, которое он тебе назначит!

Госпожа Тишина кивнула.

– Я бы и рада, но не могу, – ответила она. – Ты здесь в гораздо большей безопасности, чем рядом со своим отцом.

– В самом деле?

– Истинно так.

– Вы украли меня, напали на мой дом! Убили моих друзей, слуг и воинов! А теперь ты говоришь, госпожа, что я здесь в безопасности?!

– А вот ответь мне и себе на один вопрос, юный господин Конэко… как ты себя чувствуешь?

Мальчик даже замер… но тут же понял, о чем на самом деле спрашивает его старуха.

Как он себя чувствовал?

Чувствовал себя… хорошо. Прекрасно! Давно уже не чувствовал себя таким сильным и здоровым, как здесь! Его не тошнило, в стуле не было крови, боль не скручивала его живот. Его тело не сжигала лихорадка, исчезли и спазмы во сне. Он чувствовал себя превосходно, как еще никогда в жизни. Чувствовал себя почти здоровым!

– Твои глаза говорят мне больше слов, юный господин Конэко.

– Что… что вы мне даете?

– Мы? Ничего! Нам и не нужно ничего давать тебе! Это влияние этого места.

– Влаги и тьмы? Воды из реки?

Старуха усмехнулась.

– О нет! Это нечто уходящее корнями куда глубже, чем ты думаешь. Пойдем, юный господин, я покажу тебе! Это и вправду исключительное место!

Она протянула ему руку, и он, хоть и неохотно, вынужден был принять ее.

Они вышли из дома и двинулись вверх по реке. Встречающиеся Змеи кланялись Госпоже Тишине. Журчала вода в реке, шумели немногочисленные деревья.

Они шли все дальше и дальше, и долина становилась словно бы менее мрачной. Наконец они вступили на тропинку, ведущую к такому месту, где построек было больше. Тогда Конэко снова начал бояться. Он сильней сжал ладонь старушки, видя, кто выглядывает из домов. Это были не Змеи. Не воины, бандиты, ронины или ведьмы безумной красоты, ловушка для каждого мужчины. О нет!

Из этих хижин выглядывали лица уродливые, искаженные. Люди с нездорово синеватой кожей, мужчины и женщины, сгорбленные, с выкрученными конечностями, одетые в лохмотья или странные кимоно.

– Кто… кто это такие? – спросил мальчик.

– Это несчастные больные люди, которые лишь здесь нашли исцеление и возможность нормальной жизни. Там, откуда ты родом, их отвергали, часто избавляясь от них сразу после рождения. Но те, кто покровительствует этой долине и деревне, дали им шанс на вторую жизнь. Они не красавцы, это правда. Но ведь ты, наверное, уже знаешь, что внешнее уродство не означает уродства духа, верно?

– Да… это правда… я ведь и сам болен… никто, ни один ребенок в Доме Спокойствия не хотел со мной играть, – признался Конэко. – Их родители боялись меня. Моих болезней. Только отец… и госпожа Мэйко. Только они были мне близки. Еще господин Кицунэ. Закура! Служанка… иногда… но обычно я был один… совершенно один. Только отец, мой отец всегда находил для меня время. Всегда был со мной. Относился ко мне…

– Как?

– Нормально!

Госпожа Тишина покивала в ответ.

– У тебя было хотя бы это утешение. Отец, да! А вот они, – старуха указала на уродов, выглядывающих из хибар, – не имели даже этого. Пойдем дальше.

Они двинулись еще выше, минуя дом за домом. Откуда-то прозвучал глубокий удар колокола, и вдруг Конэко заметил вдали что-то. Что-то, что – он готов был поклясться – раньше там не стояло, а сейчас вдруг показалось из пустоты!

Старые, покрытые мхом и наростами ворота тори, а за ними – золотой, оранжевый! Живые, ясные цвета!

– В тебе много добра, юный господин Конэко, – сказала Госпожа Тишина, когда удар колокола отзвучал. – Больше, чем в большинстве людей. Болезнь сделала тебя не угрюмым и суровым, а, напротив, благородным. Скажи мне, юный господин, если бы ты мог, то хотел бы кого-нибудь избавить от собственной судьбы? Готов был бы спасти другого от тех мучений, которые сам испытываешь?

Конэко задумался на минуту, остановился.

– Да… я знаю, что такое страдать… болеть! То, что я сам страдаю, не значит, что хочу того же для других!

Старушка улыбнулась, и это была действительно радостная улыбка.

– Ты просто… любишь людей? – спросила она.

– Да! Несмотря ни на что – да! Я встретил в жизни зло… но и добро! А ты, госпожа? Любишь ли кого-нибудь?

Лицо женщины окаменело. Вопрос, казалось бы обычный, оказался неожиданным.

– Ну да, – улыбнулась она словно бы своим воспоминаниям, – я любила кого-то… когда-то.

– У тебя был муж? Или дети, да?

– В каком-то смысле тот, кого я любила, был для меня и тем, и другим.

– Как это?

Она засмеялась.

– Он был младше меня, – ответила она. – Это был мой ученик. Воин. О да, из него вырос великий воин!

– Вы не могли быть вместе?

– Не могли. И он, и я… для нас слишком важна была дисциплина. Дух должен защищать того, кого ему доверили. Ему было кого защищать. И мне тоже.

– Я понимаю, – грустно сказал Конэко. – А ты по-прежнему кого-то защищаешь, госпожа?

– Да, – ответила она не колеблясь. – Защищаю. Я защищаю Ниппон.

Они прошли еще немного, и тут случилась неприятность.

Юный господин Конэко покачнулся, сбился с шага. Упал на колени.

И его вырвало кровью.

Кровь окрасила каменные ступени, впиталась в почву и мох. Он поднял голову в испуге.

Госпожа Тишина присела рядом с ним, обняла так, как внука обнимает добрая бабушка.

– Болезнь должна была вернуться, юный господин, – шепнула она. – И так ее удалось надолго остановить! Скажи… ты хочешь, чтобы страдания наконец прекратились? Ты был бы готов к этому?

У Конэко не было сил отвечать. Он вытер кровь рукавом и лишь кивнул.

Госпожа Тишина помогла ему встать, взяла его на руки. Прошла через ворота тори.

* * *

В своем схроне они провели еще два дня. Потом Кентаро передал большинство припасов Хаяи, проводил его немного по дороге, которой они пришли, и попрощался с другом. Шомиё частично пришел в себя. Рана не воспалилась, так что был неплохой шанс – если не наткнется на Змей, то сможет вернуться в столицу Нагаты. Да и Змеи, скорее всего, не станут его атаковать – Кицунэ перестал быть для них угрозой. Сосредоточат свои силы на Духе. Это он был врагом номер один.

Он забрал с собой только самое необходимое. Дорога дальше обещала быть все более трудной, так что Кентаро не должен был идти по ней навьюченный, как конь. Враги могли напасть в любую минуту, а ему требовалось сохранять скорость и ловкость.

Кентаро продвигался в глубь долины.

Растения были тут мертвыми, так же как и деревья, – уже не перекрученные зелено-коричневые чудовища, а серые, пустые, мертвые скорлупки стволов размечали пространство между скалами. И еще тут становилось все холодней. А бьющая из камней влажность высасывала силы. Хотя он внимательно прислушивался и присматривался, не обнаружил до сих пор никаких следов Змей. Гады расползлись по своим гнездам и норам.

Ничего страшного – Дух сам придет к ним.

* * *

Могло показаться, что он в этих горах совершенно один. Каждый день он прислушивался, но ни разу его ушей не коснулся ни один звук, что мог бы говорить о присутствии Змей. Иногда где-то в отдалении скатывался по склону обломок скалы, другой раз ветер посвистывал между камней. Где-то далеко могла скрипнуть ветка.

Помимо этого, его окружала мертвая тишина.

Может быть, он заблудился? Может быть, действительно попал на территорию, где не было ни одного гада?

Он оперся спиной о холодный камень, закрыл глаза, прислушался.

Обычные звуки гор. Ничего более. Может, Змеи магией маскировали свое присутствие, как тогда устроил для них ками?

Он открыл глаза; серый мир вокруг.

Двинулся дальше.

* * *

Дорога вела в пещеру, а перед ней наконец удалось заметить след человеческого присутствия. Слабым светом горела небольшая лампадка.

Значит, он все же не сбился с пути. И дорога пилигрима еще не закончилась.

Он вступил во мрак, и его глаза тут же подстроились под темноту, выхватывая детали окружения. Коридор поворачивал, но не раздваивался. Кто-то, не знающий дороги, мог разбить себе нос о камни или, бредя в темноте, решить, что заблудился. Мрак ведь именно так и действовал – стимулировал воображение, стискивал сердца ледяными когтями страха. Здесь, в пещере, могло ничего и не таиться – достаточно было фантазии, что возобладала бы над разумом.

Наконец вдали он заметил точку света. Выход из грота, откуда веяло холодом.

Он вышел на свет.

И сразу схватился за меч!

На одной из скал выше его стоял воин Змей. Змеиный Глаз спокойно глядел на Кентаро, опираясь на свое ружье. Не целился, не готовился к выстрелу. Просто стоял и смотрел. Дух прикинул, не использовать ли кёкэцу-сёгэ, не прыгнуть ли, не зарубить ли гада. Но тот лишь спокойно отступил за камни, скрываясь с глаз.

– Я на верной дороге, – шепнул сам себе Кентаро, снимая руку с меча.

* * *

Дорога оборвалась.

Тропа сперва вилась между камнями, обходила скалы, а под конец… исчезла.

Кентаро взглянул в черный зев глубокой пропасти. Трудно было разглядеть что-либо сквозь лежащий кругом влажный туман, но он – Дух был уверен – не являлся волшебным, а был обычным для здешних мест.

Глубокая пропасть, дно, невидимое во мраке.

Этот этап дороги пилигрима оказался самым трудным из встреченных до сих пор. Кентаро уже понимал, для кого предназначен был этот маршрут. Знал, что ни один обычный человек не прошел бы его до конца. И был рад, что отослал Хаяи. Потому что на встречу с Госпожой Тишиной он должен был прибыть в одиночку. Так должно было быть с самого начала. Боги создали эту головоломку с характерной для себя ювелирной точностью.

Кентаро усмехнулся, встал на краю пропасти.

Прыгнул.

Его тело полетело вниз, на встречу с мраком и скалами, а глаза отчаянно искали любое подходящее место, чтоб зацепиться. Наконец такое место нашлось. Сработало кёкэцу-сёгэ, трос выстрелил, закрепился за корень, что прорастал между скал впереди. Затрещал сматывающий трос барабан. Кентаро подхватило и понесло к камням, но он уже видел, что не найдет там опоры для ног, не сможет там задержаться. Что должен мчаться дальше.

Он оттолкнулся от скалы, выловил взглядом следующее место для зацепа. Выстрелил трос, кёкэцу-сёгэ повлекло его за собой.

Вдалеке из тумана стали показываться новые очертания. Скалы, камни, но не только – и дерево тоже! Кентаро заметил укрепления. Скрытые между скальными заломами на другой стороне долины. Некрасивые, но крепкие сооружения – барьеры, укрытия, сторожевые башни, частоколы… крепости! Скрытые в горах крепости Змей! А в самом центре вырастала из темноты вырезанная из одинокой скалы гигантская фигура Мудреца. Его глаза смотрели точно на то место, откуда прыгнул Дух.

Вдали блеснуло – раз, второй, третий! Лишь через минуту до слуха Кентаро донеслись звуки выстрелов. Пули миновали его буквально впритирку, когда он перескакивал от одного зацепа к другому, свистнули мимо ушей.

Он оттолкнулся, снова метнул трос, стараясь направить свой полет так, чтобы фигура Мудреца заслонила его от стрелков. Однако тогда Змеи дали залп с другой стороны, из-за деревянных барьеров.

Кентаро дернул рукой, чуть изменяя направление полета, с тем чтоб как можно быстрее очутиться у ног каменного божества. Один рывок тросом, второй…

Ноги ударились о скалы.

Он выхватил меч из ножен, метнулся вокруг фигуры, считая про себя удары сердца. Знал, сколько у него есть времени до того момента, как враги перезарядят свое оружие, знал также, что их наверняка прикрывают лучники, как способные вести более быстрый обстрел.

Он выбежал из-за Мудреца, оттолкнулся, взмахнул левой рукой, приводя в действие кёкэцу-сёгэ.

Крюк вонзился в деревянную перегородку, трос взметнул Духа вверх. Он перелетел над барьером… и сразу же нанес удар.

Алый Клинок разрубил череп Змеиного Глаза. Дух мгновенно развернулся, ударил катаной стоящего рядом стрелка, что как раз натягивал лук. Не стал ждать, пока тот упадет, помчался по тропке вверх, к следующим укреплениям.

Над ухом свистнула стрела. Кентаро услышал звук горящего ружейного фитиля. Он снова прыгнул, оттолкнулся от скалы. Плечом с размаху сбил лучника в пропасть, в плавном развороте рубанул мечом, оставив без головы стрелка с аркебузой. Схватил дрожащее тело и заслонился им.

Бах, бах! Пули вонзились в безголовый труп! Дух отшвырнул тело, прыгнул! Отталкиваясь ногами от скал, взлетел выше. Левой рукой схватился за край перегородки, нанес укол в щель меж досками. Клинок вошел во что-то мягкое, слуха Кентаро достиг болезненный стон.

Перепрыгнул барьер, нанес два секущих удара, катана начертила убийственный крест. Второй стрелок поскользнулся в собственной крови.

Кентаро спрятался за валуном, прислушался.

Звуки быстро заряжаемых ружей. Какие-то приказы, поручения.

Это был не один сторожевой пост, а сразу несколько. Они покрывали всю стену горы, проходы вели через пещеру или были узкими тропками наружу. Сложный лабиринт, дорогу в котором могли найти лишь Змеи.

Значит, хотя бы одного врага он должен был взять живьем.

Раскрылись деревянные ворота, и оттуда вышла группа воинов. Ронины, лучники, арбалетчики и Змеиные Глаза двинулись вниз по тропе.

Трупы заметили быстро. Их противник был демоном, это точно! Тела их товарищей по оружию были рассечены так, словно их разорвало дикое животное, а не человек! Отрубленные руки, головы, скользкие кишки, выпадающие из ран на животе.

С оружием на изготовку они спустились еще ниже. Дошли до статуи Мудреца. Духа не заметили. Да и не могли бы, потому что им пришлось бы слишком высоко задирать головы, чтоб увидеть лишь краешек его тела, втиснутого меж камнями наверху. А когда он прыгнул, реагировать было уже поздно.

Катана блеснула на лету.

Горбун заглянул в щель между досками. Ему показалось, что он слышит выстрелы, короткий шум боя, чей-то крик. А потом тишина. Смогли ли воины настичь призрака, что терроризирует их долину? Убили ли его? Горбун очень боялся.

По правде сказать, он боялся всегда. В своей родной деревушке боялся, что его утопят или прогонят. Кому это нужно – содержать уродливого калеку?

Когда же его действительно изгнали, то боялся, что умрет с голоду. Правда, именно тогда в лесной чаще его обнаружили Змеи. Сперва хотели убить, но когда увидели, что с собой у него нет ничего ценного, приказали идти с ними, привели в долину. Накормили, а потом велели работать. Так он и работал, боясь Змей.

Но сейчас он боялся демона и горячо молился, чтобы его товарищи поскорей вернулись.

И вскоре действительно кто-то вернулся!

Змеиный Глаз шел неровно, спотыкаясь. Оружия при нем не было, а двумя руками он сжимал бедро, из которого сочилась кровь. Когда он ударил в доски ворот, горбун бросился к рычагам, раскрывающим створки; однако воин что-то прохрипел из-за досок.

– Нет! – кричал он.

– Я быстро! Спасу тебя, друг! – ответил горбун.

– Нет!

Заскрипели рычаги, двери начали распахиваться.

– Я правильно? Правильно сделал? – переспросил горбун.

Змеиный Глаз не отвечал. Он был мертв, а его тело было приколото к одной из створок острием меча. У входа в крепость промелькнула тень.

– Да, ты правильно сделал, – сказал Кентаро, вырывая меч из тела противника. Труп свалился наземь, а Дух встал над горбуном.

* * *

Она всегда поражалась, как могли в пещере так сплетаться абсолютно разные запахи. С одной стороны, она явственно чувствовала гнилостный запах – вонь человеческих и животных отходов. Здесь валялись куски гниющего, полного личинок мух мяса, под каменными стенами были сложены головы и черепа мужчин, женщин, детей, но также и животных – псов, козлов, быков. С поддерживающих потолок бревен свисали бьющиеся в агонии птицы – вороны, галки, пещерные черные стенолазы.

Все это кого-либо, незнакомого с древними забытыми искусствами, могло привести в ужас и отвращение. Но для нее каждый кусок мяса, каждая кость, каждая личинка мухи и каждая птица были элементами головоломки, слагаемыми магии Воина Многих Лиц.

Но был здесь и иной запах, иное присутствие.

Приятный запах цветов, настолько соблазнительный, настолько чарующий, что каждый, кто его почуял, хотел погрузиться во мрак. Этот аромат был словно прекрасная, но до мозга костей испорченная женщина, что могла соблазнить мужчину своей внешностью, чтоб потом нанести смертельный удар в тот самый момент, когда он оказывался безоружным.

Ака знала, что колдуньи Змей являются живым примером именно таких женщин. Она взглянула на своих спутниц; те были старше ее, но обладали намного меньшей силой. Одетые в коричнево-зеленые кимоно, с резким вызывающим макияжем, они казались воплощением самых сладострастных фантазий любого мужчины. Эту притягательную силу они использовали совершенно безжалостно, когда раз в году, во время Чи-но Ёру, Ночи Крови, лучшие воины Змей могли выбрать себе ведьму и совокупиться с ней – а та взамен высасывала из них часть жизненной энергии, усиливая свою мощь.

Какие же глупцы эти воины, думала Ака, ведь они верили, что Чи-но Ёру является наградой для них. На самом же деле они просто приносили в жертву часть своих жизненных сил. Мало кто из них доживал до следующего года, погибая в грабительских набегах или частых у Змей поединках из-за женщин. Потому и не догадывались о том, что упоительная ночь с ведьмами означала сокращение их жизни на много лет и – за этот счет – удлинение жизни колдуний. Какая ни есть, а все же замена настоящему бессмертию для ведьм.

Ака, однако же, училась совсем другим вещам. Она знала, что, когда вырастет, не будет телесно общаться с мужчинами; считала это отвратительным. О нет, ее сила не зависела от использования чужих физических потребностей. Вовсе наоборот! Самообладание, дисциплина – вот ключи к настоящей силе. Этому ее учила Госпожа Тишина.

Она обернулась, еще раз взглянула на ведьм и растянула карминовые губы в презрительной улыбке. Они знали, о да, знали, что эта девчонка располагает большей силой, чем они! Знали, что ее сила со временем достигнет таких высот, о которых они не смеют и мечтать! И именно поэтому они должны были неукоснительно выполнять приказы этого… этого ребенка!

А сейчас ребенок потребовал проводить его в пещеру, в которой проживал Субэтэ-но-као-но-сэнши – Воин Многих Лиц.

– Оставайтесь у входа! – бросила она ведьмам и вошла в темноту одна.

Ее глаза сразу же приспособились к мраку, зрачки засветились белым. Она услышала многоголосное пение; сжала левой рукой рукоять своей катаны и вошла глубже.

Грот был огромным… и пустым. Хотя при входе можно было предполагать, что он будет наполнен людскими и животными останками, но на самом деле все было совсем не так. Пещера была огромным природным залом, в центре которого стояла укрытая мраком фигура. Укрытая мраком, поскольку это существо магическим образом скрывало свою сущность даже перед усиленными чувствами девочки.

Ака сделала несколько шагов через пустое пространство… пустое ли? Пожалуй, не абсолютно – каким-то краем сознания она понимала, что пустота лишь иллюзия, что Воина Многих Лиц окружает целый рой невидимых, пребывающих словно бы на другом ментальном плане душ, духов и других нематериальных существ.

Субэтэ-но-као-но-сэнши склонился перед ней. Хотя он и располагал сравнимой мощью, равными они все же не были – это он служил, а она отдавала распоряжения.

Она присмотрелась к созданию. Его тело все еще покрывала магическая тень, но кое-что заметить ей все же удалось – кривые ноги, худые и тоже искривленные руки, непривычно выгнутая нагината в них, на которую Воин опирался как на посох. Большой горб… нет, не горб! Это были головы! Семь сросшихся друг с другом, не до конца сформированных голов торчали из хребта чудовища, как голова пловца торчит из воды. Глаза смотрели на Аку, одни со страхом, другие с беспокойством, а какие-то и с интересом. Девочка знала, что в каждой из них находится свой разум, сросшийся с разумами остальных. Результатом являлось единое, хоть и полубезумное, но все же могучее создание.

Воин что-то пробурчал, пытаясь сформировать звук своими деформированными губами.

– Да, я пришла за советом, – ответила Ака на незаданный вопрос. – Моя госпожа… моя наставница много говорит о смирении, выдержке и понимании своего места в мире. Неужели она и вправду считает, что сын старого Нагаты более ценен, чем я?

Ответом были нечленораздельные звуки – бурчание, взревывание.

– Так, значит, ты разделяешь ее мнение?

Огромное уродливое тело неловко задвигалось. Волна мыслей и чувств рухнула в разум девочки, заполняя его, без малого выбивая из черепа.

Прошлое, настоящее и будущее слились воедино. Она увидела разные временные плоскости, как запутанное сплетение, настоящую паутину событий и возможностей. Вот только в конце все эти альтернативные временные линии вели лишь к одному итогу. Уничтожению Ниппона. Разве что…

Она даже попятилась.

– Это значит… она действительно права! Этот мальчик… да, да, теперь я понимаю!

Она снова приблизилась к существу, протянула руку и мягко положила ладонь на один из черепов Воина. Погладила редкие сальные волосы.

– Только взгляд в тот мир, с которым ты связан, принес ответ… предназначением этого ребенка… является смерть!

– Госпожа!

Она резко обернулась.

У входа в грот стоял одетый в черное стройный мужчина, воин с лицом, закрытым платком.

– Моя госпожа прислала тебя, Воробей? – спросила Ака.

– Нет, я явился по собственной воле. С предупреждением.

– Говори!

– Дух прорвался в наши крепости, убивает наших людей и входит в долину все глубже. Скоро он будет здесь. Мы видим его, даже сейчас.

«Ого! Не сомневаюсь!» – подумала Ака. Воробьи ее госпожи обменивались чувствами и ощущениями – то, что видел один, видели и все его братья.

– Должны ли мы его… – спросил воин.

Ака оборвала его быстрым жестом.

– Нет! – приказала она. – Вы останетесь со мной. Вы и мои ведьмы. – Она взглянула на Субэтэ-но-као-но-сэнши. – Друг мой, тебя посетит один Дух. Покажи ему то, что показал мне.

Чудовище покорно склонило головы.

* * *

Он очистил меч от крови и убрал его в ножны. Потом присел у стены на изящном, явно похищенном из какого-то поместья сундуке, прикрыл глаза и дал себе несколько минут отдыха.

Мышцы горели огнем, пальцев он почти не чувствовал, а ноги были словно из ваты. Он убил по дороге сюда так много людей, что давно сбился со счета. Но многих он и пощадил, позволяя им бежать в боковые коридоры высеченных в скалах крепостей или же просто исчезнуть в туманах долины.

Он был один. Один в цитадели клана Змеи.

У него это получилось! Но все же это был еще не конец пути.

Крепости гадов были настоящим лабиринтом. Состояли как из природных коридоров, так и из выдолбленных в камне залов, туннелей, проходов, комнат и складов. Великие даймё обычно строили свои замки таким образом, чтобы внутренняя планировка зданий была как можно более сложной – и, очевидно, высекая из камня свою цитадель, Змеи использовали аналогичные решения. Кентаро непременно заблудился бы здесь, но ему улыбнулось счастье.

Горбатое счастье.

Мужчина был слугой у гадов, и, видимо, они не настолько хорошо к нему относились, чтоб он испытывал к ним глубокую преданность. Без сопротивления он показал Духу дальнейшую дорогу через пещеры. «В глубь долины!» – так он сказал.

А это значило, что Конэко не находился в крепости, а был спрятан где-то глубже, дальше. Горы, судя по всему, скрывали больше тайн, чем можно было предположить.

Дух прошел через внешние территории, по дороге уничтожая попадавшихся Змей. Наконец он оказался в каких-то древних штольнях, а из них попал на склады продуктов и оружия. Здесь ему уже больше не встречались противники, а слух не уловил признаков чьего-то присутствия.

Дух позволил своему телу передохнуть. Он просто сел на сундук и закрыл глаза. Знал, что его разбудит даже самый тихий шум, и если это случится, то закаленный годами тренировок организм забудет об усталости и снова вступит в бой.

Но сейчас ему нужна была хоть минута спокойствия.

Он абсолютно ни о чем не думал, зная, что разум требует отдыха точно так же, как и тело. Тот, кто не дает отдыха своим мыслям, может лениться хоть целый месяц, но все равно сам не отдохнет.

Поэтому он старался выключить свой разум, не пускать туда – хоть ненадолго – мыслей об окружающей его враждебной долине, Змеях, жгучей боли утомленных мышц… о Хаяи, о том, смог ли его брат и товарищ по оружию вырваться из гор. О госпоже Мэйко и о той странной робости, которую она в нем пробуждает. О Торе, о ее страданиях, прерванных его рукой. О Красном Лотосе, которую потерял, потерпев первое из многих поражений.

Господин Конэко, тебя я не подведу!

Очисти мысли, Дух!

Он расслабился еще больше, а затем начал по очереди напрягать мышцы разных частей тела. Пальцы ног, щиколотки, мышцы ног, живота, пальцы рук, предплечья, плечи, шея… все это в ритме управляемого, успокаивающего дыхания.

Трудно было сказать, сколько он пребывал в этом удивительном состоянии медитации. В конце концов он все же открыл глаза, с облегчением заметив, что напряжен намного меньше, что сердце успокоилось и уже не бьется так бешено, как до того. Он встал.

Кентаро находился в каком-то складе. У стен на специальных стойках стояло огнестрельное оружие – аркебузы, канэгасимы, еще какие-то странные, но, без сомнения, аналогичные стреляющие приспособления. Порох тут не хранился. Пещеры были слишком сырыми, так что черный взрывчатый порошок просто намок бы и стал негоден к употреблению.

Зато во множестве были представлены мечи, тяжелые и неуклюжие топоры, окованные железом палицы. Была здесь и одежда – плащи из сухого тростника, грязные самурайские доспехи, соломенные шляпы. Наконец взгляд его упал на нечто неожиданное.

Странные топорики на длинных рукоятях, короткие луки обратного изгиба, характерные сабли с широкими лезвиями, пращи, арбалеты… оружие мангутов!

Значит, их подозрения оправдались! Змеи действительно были в сговоре с захватчиками. Неужели они и в самом деле должны были подготовить продолжение наступления мангутов, дать степным дикарям время и возможность для преодоления южных болот и рек? Неужели похищение господина Конэко было частью сценария по ослаблению кланов этой части Ниппона – чтобы мангутский меч вошел в эту землю так же легко, как нож в кусок тофу?

Он двинулся дальше, проходя по пути пещеры, заваленные набивными матрацами, брошенные впопыхах кухни… Ни одного мангута здесь не было. Захватчики хорошо умели использовать местных для черной работы.

Его ушей достиг новый звук, что-то похожее на шуршание, в той пещере, куда он направлялся. Он положил руку на рукоять Алого Клинка. Крепь потолка здесь состояла из грубо отесанных бревен. Коридор сужался, и наконец Кентаро встал перед старыми деревянными дверями. Он присмотрелся к ним повнимательней.

Похоже, их привезли с континента – резьба, изображающая веселых и толстых монахов, была выполнена в технике, незнакомой в Ниппоне. Как же так вышло, что эти двери преодолели столь далекий путь через сушу и море, чтобы потом оказаться не в поместье какого-то даймё, а здесь и ветшать среди влажности в тайных крепостях Змей? А может быть, все было иначе? Может быть, эти двери действительно находились в крепости какого-то великого господина… крепости, что гады взяли, вынеся оттуда двери как добычу?

Дух толкнул одну из створок.

Его нос сразу уловил запах кадила, а уши – все тот же шелестящий звук. И шипение!

Это была часовенка, старинная, выдолбленная в скале часовенка со стоящей посреди нее запущенной фигурой Мудреца. Вот только у ног его располагались не цветы, дары или другие жертвы – нет, там стояли миски, наполненные…

Кентаро нахмурился.

Коричневая, черная и зеленая дымящиеся жидкости. Миски были наполнены ядами – без сомнения, именно теми, которыми Змеи натирали острия, наконечники яри и стрел, обмакивали именно туда пули для ружей. Тут же, рядом, стояла плетеная корзина, и как раз из нее доносился этот неприятный шипящий звук.

Дух сбросил с нее крышку, сунул внутрь руку и вытянул именно то, что и предполагал.

Коричневая змея обвилась вокруг его запястья, сжала предплечье, но никак не могла клыками достать до тела воина. Кентаро долго смотрел на зубы, сочащиеся ядом. В его памяти всплыли давние воспоминания, ощущения из детства, когда Седой Пес Ину, закаляя тело ученика, приставлял к его шее клыки пресмыкающегося. Когда позволял остаткам яда проникнуть в кровь, для того чтобы тело стало невосприимчивым к яду.

Он размозжил голову змее, попросту стиснув кулак, и отбросил падаль на землю.

Только после этого он поднял взгляд и присмотрелся к статуе Мудреца. И вздрогнул.

Такого изображения этого божества он еще не видел. Сперва ему даже показалось, что статуя просто грязная или полуразрушенная, но нет, это было не так. Каменный Мудрец был изображен как мужчина в крайней степени истощения. Из-под кожи торчали ребра, глаза были запавшими, лицо больше напоминало череп, чем обычное спокойное обличье бога.

С какой целью это было сделано? Кто решился таким почти издевательским способом изобразить первого Бессмертного? Не веселое божество, символизирующее триумф человека и союз с небесами, а жалкая, слабая, почти умирающая фигура…

А может быть, в этом был какой-то более глубокий, понятный лишь скульптору смысл?

Кентаро обошел фигуру, направляясь к дверям с другой стороны подземной часовенки. И увидел, что они облеплены белыми бумажными ленточками, на каждой из которых была одна и та же надпись.

«Назад!» – гласила она.

«Назад!» – кричали знаки. Изящные и неровные. Написанные уверенной рукой – и дрожащей. Четкие знаки и знаки размазанные.

Назад. Назад. Назад. НАЗАД. Назад, назад, назадназадназадназадназад…

А посреди этого безумия, в самом центре, ровно в том месте, где сходились створки дверей, находилась ленточка с иной надписью.

«Много голов – это много глаз!»

* * *

Это было чудо! Воистину, боги ему благоволили!

Он был слаб, очень слаб. Лишь чудом покинул горы, чудом прошел сквозь лес… он чувствовал, что часть яда все же добралась до сердца, ослабила организм. Несмотря на точную и быструю ампутацию, яд продолжал губить его тело, но Хаяи вырвался с вражеских земель, ушел от гадов и, как только встал на краю леса, уже знал, что выживет.

И тогда боги поставили на его пути животное.

Это был его конь! Тот самый, которого он отправил прочь, когда они вошли в глубь гор; теперь вернулся к своему раненому хозяину, чтоб доставить его домой. Кицунэ с трудом взобрался в седло, хлопнул коня по шее уцелевшей рукой, а потом дернул за поводья, посылая скакуна вперед.

Остатка дороги он не помнил, хотя тот и должен был занять не меньше нескольких дней. Он просто закрыл глаза и позволил вести себя ветру.

Наконец Хаяи увидел блестящее вдали русло реки, почерневшие постройки, бамбуковый лес и далекие темные крыши резиденции клана Нагата.

– Я живой… – прошептал он.

Ударил пятками в бока коня, и тот медленно спустился с холма к мосту и главным воротам.

– Господин Кицунэ! – услышал он крик. – Вернулся наш шомиё! Открывайте ворота!

Тогда он снова уснул.

* * *

– Ты оставил его?! – Мэйко встала и в ярости бросила в Кицунэ бинтами. – Ты оставил его… там?!

Шомиё опустил голову со стыдом. Он не смел даже взглянуть в глаза девушке. Хотя он был верным слугой даймё и третьим человеком во всех его владениях, эта обычная медичка сейчас обладала полной властью над ним. Вот что такое настоящее смирение – умение понять, что не все определяет статус и иногда нужно просто принять чужой справедливый гнев.

– У меня не было другого выхода, – защищался он, поднимаясь с постели, на которую его уложили. – Это был приказ… моего брата Кентаро…

– Приказ? Великий шомиё принимает приказы от ополченца?

– Не ополченца… Духа…

Духа. Воина, освященного магией! Человека, который мог бы убить меня так быстро, что мозг даже не успел бы понять, что умирает.

– Это было его желание, – настаивал он. – И его решение…

Она должна была это понять. Должна была знать, что Кентаро отправил его домой, потому что раненый Хаяи только замедлял бы его.

– Я не хотел его оставлять… но был должен. Прости меня, госпожа! – Он неловко склонил голову.

Мэйко подошла вновь, взяла бинты и продолжила перевязку. До этого она успела промыть культю, сняла струпья и втерла в краснеющую плоть снадобья – чтоб осушить рану и позволить ей начать заживать.

– Это я прошу прощения, господин Кицунэ, – сказала она. – Женщина не должна ставить под сомнение волю воина.

– У тебя есть право сердиться… и сомневаться.

– Разве?

– Именно так… господин Кентаро… мы знаем его недолго, но любим оба. Ты как женщина… не красней, госпожа, это видно, что у тебя есть чувства к нему… а я… – Хаяи покрутил головой, усмехнулся, – боги все же дали мне сына… дали мне семью!

И помрачнел.

Потому что вспомнил, что этого сына он оставил среди чужих, холодных скал.

* * *

Лампы освещали дорогу через узкий проход долины. У света был странный, нездорово белый оттенок. Кентаро ожидал этого. Магия. Чем глубже он входил внутрь долины, тем сильней магия пульсировала вокруг. Холодная, неприятная, дурно пахнущая, враждебная всему, что он собой представлял.

Это были не те заклятия, в которых выковывался его организм, и не те силы, что были вплетены в его тело за время многолетней учебы.

Силы, царящие в горах, были враждебными, чужими. Мерзкими. От них несло ненавистью, горем и смертью. И одновременно Кентаро чувствовал, что эту магию сплетали люди брошенные, преданные… такие заклятия плелись не в гневе, а в страданиях, в обиде.

Стёжка вилась между скалами, уводя все ниже и ниже в мрачные глубины гор.

«Назад», – вспомнил Дух.

«Много голов – это много глаз».

Он встал перед мрачной ямой, представляющей собою вход в какой-то грот. Здесь уже не было даже холодного света ламп, лишь неприятная темнота. Но именно эту дорогу указал ему горбун. Именно эту дорогу преодолевали Змеи, возвращаясь в свои собственные дома в долине.

Он шагнул во мрак.

Глаза его блеснули бледным светом, подстраиваясь под слабое освещение вокруг.

О да, через эту пещеру проходили, причем неоднократно. Камни, стертые десятками ног, следы копыт… здесь проходили и люди, и животные.

Он положил правую руку на рукоять Алого Клинка и шагнул глубже.

«Назад!»

Пещера наконец начала расширяться, но по-прежнему вела в одну сторону. Кентаро дошел до порога крупного грота – тропа вела природным каменным помостом по одной стороне, другая же была просто углублением в стене, настолько темным, что даже магически усиленное зрение Духа не смогло пробить мрак.

Зато обоняние его не подвело – со дна щели поднималась отчетливая гнилостная вонь. Возможно, Змеи сбрасывали туда тела убитых, раненых? А может быть, проводили тут казни и избавлялись от трупов?

Он двинулся по тропе, однако уже вскоре та свернула, выводя вниз, прямо к вонючей яме. Проклятые гады, надо же было выбрать такое место прямо на дороге!

Тем более что это место было кладбищем… подземным кладбищем!

Кентаро заметил надгробия и памятники, урны, не закопанные, а просто поставленные, втиснутые между камней. Значит, и впрямь Змеи оставляли здесь своих мертвых, но, по всей видимости, относились к телам с уважением, предавая их сперва ритуальной кремации, а затем складывая в пещере, раз уж земля Гнилого Леса не хотела их принимать.

Но откуда же эта вонь? Все более сильная, все больней врезающаяся в ноздри? Что ее выделяло? Ведь не кремированные же тела!

Нет, не тела. Их страж!

Кентаро увернулся от удара одати, мощного двуручного меча. Клинок пролетел у самой его головы, Дух избежал удара в последний момент. Выхватил свое оружие. Алый Клинок горел красным светом.

Одати был в руках у опухшего, сизого, гниющего тела мужчины. Одетый в старые доспехи, при жизни он явно был воином или самураем, но теперь представлял собой живой труп.

Живой безголовый труп.

Шея была перерублена гладко и ровно. Кентаро видел гниющие отверстия артерий, провал глотки, темные потеки на доспехах, отмечавшие места, по которым стекала кровь.

Чудовище двигалось неестественно – то быстро, то, напротив, неуклюже, спотыкаясь, ударяясь о каменные надгробья и статуэтки.

Дух вздрогнул.

Это живой труп. Мертвое тело, оплетенное магией, которая двигала им, словно марионеткой в кукольном театре для детей.

Какое же изощренное издевательство над бессмертием, что было даром богов!

Вот ваше бессмертие, как бы говорил этот труп. Не милость, но проклятие. Не святость, а темнота и смрад!

Он снова атаковал.

Кентаро отбил удар, но ему пришлось тут же защищаться от очередного молниеносного выпада. Труп был неимоверно силен – этот человек, видимо, еще при жизни был могучим, а теперь распоряжался такой силой, с которой сила Духа сравниться не могла.

Кентаро парировал еще один удар, но руки его задрожали. Алый Клинок горел, требуя крови.

Он отскочил.

Труп снова запнулся. Дух атаковал…

Это была ошибка!

Мертвец мгновенно обрел пыл; лишь только он приблизился, как мертвое тело встало ровно, одати парировал удар и перешел в мгновенный контрвыпад. Контрвыпад, который Кентаро не сумел отбить.

Сумел лишь изменить направление движения, так чтобы могучий меч попал по нему плашмя, а не режущим краем. Удар в бок оказался болезненным; нагрудник затрещал, узлы, стягивающие доспехи, напряглись, но выдержали. Сила удара была столь велика, что Духа отшвырнуло назад на несколько шагов. Алый Клинок выскользнул из его пальцев и зазвенел на камнях… прямо возле безголового!

Труп, спотыкаясь, быстро двинулся к Кентаро, явно желая покончить с ним.

Дух вскочил на ноги, огляделся по сторонам и понял, что безголовый мертвец загнал его в тупик. Прыгнуть так далеко, чтобы его миновать, не вышло бы – в этом месте пещера была слишком тесной, потолок слишком низким. Вдобавок оружие трупа было слишком длинным – даже если бы он сумел перелететь над противником, одати достал бы его!

Смрад гниющего тела, холодные могилы, висящая в воздухе чужая, полная горечи магия. Магия, которая силой проникла сюда, но для которой не было места в горах!

Кентаро потянулся за деревянным ящичком, что получил от ками. Сдвинул крышку.

Безголовый бежал к нему все быстрей, уже не спотыкался, несся со всех ног, а лезвие огромного меча танцевало в прогнивших пальцах трупа.

Дух метнул лепестки сакуры. Пещеру заполнил теплый фиолетово-розовый свет, на мгновение заливая блеском это холодное кладбище.

И изгоняя силу, удерживающую труп.

Кентаро прыгнул вперед, ушел от медленного и неуклюжего удара, перекатился по полу пещеры, подхватил Алый Клинок. Обернулся и рубанул. Клинок распорол сухожилия безголового, ноги под ним подогнулись, но это был еще не конец. Дух молниеносно перешел ко второму удару. Красный меч рассек старые доспехи и опухшую плоть мертвеца, оттуда вылетели смердящие газы. А безголовый попятился, сделал один шаг, другой… выпустил одати из рук и просто рухнул между надгробьями.

Кентаро выдохнул.

Алый Клинок весело пульсировал красным. Оружие, выкованное для того, чтоб убивать богов и Бессмертных, тем более могло свалить магически оживленный труп.

Особенно если его ударам помогала воля обиженного ками.

Кентаро вернул меч в ножны… и поклонился безголовому. Кем бы он ни был при жизни, какие бы грехи и преступления ни совершил, он не заслуживал того, что сотворили с его бренным телом после смерти.

Каждый заслуживает покоя.

Дух выпрямился. И начал искать дорогу сквозь пещеру дальше.

* * *

Он оказался на дне.

Буквально.

Выйдя из пещеры, понял, что глубже спуститься уже никак не выйдет. Что он попал в самую нижнюю точку долины, погрузился в липкий и влажный мрак. Каменные стены тянулись так высоко, что небо стало лишь узкой черточкой голубизны где-то далеко вверху. Лучи солнца и вовсе не попадали сюда, не могли прогнать тень.

Где-то вдалеке журчал ручей. Кентаро прошел несколько шагов, прислушиваясь. Шум воды, иногда дуновение ветра наверху… и ничего больше.

Королевство тишины.

Наконец в отдалении он увидел темное русло реки и какие-то отсветы. Сперва он подумал, что это горят свечи. Свет? Да, но свет не от огня.

Лампы светились белым магическим блеском, к которому слетались черные ночные бабочки. Кентаро до сих пор еще не попадалась настолько явная демонстрация магии. «Взгляни! – казалось, кричали зачарованные лампы. – У Змей столько магической силы, что ее не нужно даже экономить! Посмотри, только посмотри, о жалкий глупец, у них столько чар, что они тратят их даже на освещение дороги, которой мало кто ходит! Ты все еще хочешь тягаться с такой мощью?»

Да, это вселяло робость. Действовало эффективно.

Он оперся спиной о скальную стену и вздохнул. Он очень устал. Устал и проголодался. Такая трата сил давно убила бы обычного человека, но Дух и сам был в каком-то смысле демонстрацией искусства магии, инструментом, выкованным как раз при помощи заклятий. Может быть, и не столь мощных, как те, которыми распоряжались Змеи, но все же – сильных.

Но каждая сила со временем заканчивается. Даже Духам иногда нужно отдыхать.

Еще один шаг, еще два… дойти бы только до реки, там остановиться, присесть, перекусить…

Он встал на прибрежной гальке. Опустился на колени и набрал в ладонь воды. Смочил лицо, смывая с него засохшую кровь врагов. Сделал несколько глотков. Потом присел на корточки и развернул желтую тряпицу с остатком запасов. Последний рисовый шарик на вкус был превосходным – воистину, даже при дворе клана Секай Кентаро не доводилось вкушать столь изысканной пищи!

Он закрыл глаза, пережевывая рис, вслушиваясь в журчание потока.

Что-то задвигалось сзади.

Он вскочил на ноги, отпрыгнул, одновременно выхватывая катану.

И замер.

– Не-е-е-ет! Нет, благородный господин! Не причиняй вреда простому речному жителю!

Длинные, бледно-сизые, худые и искривленные руки, между ними деформированная, удлиненная, наполовину человеческая и наполовину рыбья голова… и это все! Голова и руки торчали из большого черного бочонка. Существо передвигалось, хватаясь когтистыми пальцами за землю и подтягиваясь вперед; при этом руки тянули за собой голову и бочонок, в котором, очевидно, находилась остальная часть тела.

Существо, безусловно, выглядело пугающе, однако в его глазах Кентаро заметил искру разума. Этот урод был… человеком! Кошмарно деформированным, но все же человеком!

Дух спрятал оружие, сделал шаг вперед.

Человек-бочонок, видя этот жест доброй воли, тоже подтянулся поближе, улыбнулся, сверля Духа взглядом рыбьих глаз.

– Не обидишь меня? Не обидишь, господин?

– Нет.

Улыбка стала шире.

– Спасибо! Видно, что ты нездешний.

– Да, нездешний. – Кентаро уловил, с какой жадностью существо глядело на недоеденный рисовый шарик, все еще зажатый в его левой ладони. – Держи. – Он отломил кусочек пищи и подал рыбочеловеку.

Тот бережно принял его в руки и начал с аппетитом есть.

– Великолепно! – сказал он наконец.

– Да, очень вкусно.

– И еще лосось внутри! М-м-м-м! В нашей реке такие жирные не водятся!

Дух присел рядом с существом, все еще поражаясь, каким чудом оно вообще живет.

– Так ты речной житель, говоришь?

– Да, – рыбочеловек явно оживился, – я тут живу уже… всегда тут живу! Сколько себя помню!

– Ты живешь тут… но ты не из Змей?

– Из Змей? О нет, нет! Но когда-нибудь я стану… – Он замялся, заметно стесняясь.

– Станешь кем?

– Рыбой! Когда-нибудь я выйду из этой скорлупы и стану прекрасной, прекрасной рыбой!

Кентаро грустно улыбнулся. Рыба! Что за безумная, просто-таки детская мечта! Духу все время казалось, что существо, с которым он разговаривает, как раз и есть ребенок – странный, необычный, искалеченный ребенок. И все же река и царящая здесь магия каким-то образом позволяли ему жить. Дар это или проклятие? Кентаро не мог судить.

– А ты ищешь Змей, да?

– Я ищу мальчика. Змеи попадаются мне по дороге. Они меня не любят.

– Я знаю. Часто встречаю их, но они мне не причиняют зла… не нападают.

– Не могу сказать того же о себе.

– Этот мальчик… как он выглядит?

Кентаро заколебался.

– Выглядит… ну как мальчик… темные волосы, около шести лет. Носит… голубое или синее кимоно.

– Нет, я не видел такого ребенка, – с грустью ответил рыбочеловек. – Я когда-то и сам был ребенком, знаешь? Кем была моя мать? Не знаю… но, видимо, она отдала меня реке. Вот я тут и живу. В этом бочонке… на реке.

– Твоя мать… бросила тебя?

– Видимо, да. Отдала реке. Я сам не помню, но подслушиваю Змей. Змей и других жителей деревни… никто из них не родился здесь. Их всех отдали реке… получается, что и меня тоже?

– Деревни?

– Симокаге. Тайная деревня у реки. Выше уже только источник, а дальше… дальше даже я не знаю. Змеи прогоняют оттуда всех.

– И ты не видел, чтобы тут проносили какого-то ребенка? Мальчика?

– Нет, я не видел… но у Змей много дорог, и не все ведут тропами этого мира. Иногда они играют такие песни, издают такие звуки, которые переносят их через пространство, что соткано из магии.

– Звуки? Такие, как… звон молитвенного колокольчика?

– Да-да-да! Откуда ты узнал?

Дух ничего не ответил. Вспомнил пламя, горящие фигурки Мудреца, бой… красную даму, обнимающую господина Конэко. Звон колокольчика и их тела, расплывающиеся в тумане небытия. Верным ли путем вообще он шел? А что, если юного господина забрали куда-то в иное место? На другой край Ниппона, например? Или еще дальше?

«Нет!» – обругал он себя. Об этом говорил тот предатель Зашу, говорила и сама Госпожа Тишина. Это наверняка здесь, это должна быть та долина. Обязана быть!

– Угадал, – ответил он наконец.

– Да-да! Колокольчики помогают Змеям… колокольчики и большой колокол! Тот, что отворяет ворота.

– Ворота?

– Сотни лет назад в долине жил демон! Но потом прибыли монахи, и у них с собой был большой колокол, и они звонили в него и звоном прогнали чудовище. Но только демон время от времени возвращался, хотел преодолеть ворота, что вели в место, где жили монахи, и они укрыли их. Только тот, кто ударит в колокол, увидит дорогу, а у демона ведь нет ни рук, ни ног, и он не может использовать колокол… и потому блуждает по свету и лишь иногда возвращается, чтобы мучить Змей и монахов. А сейчас они думают, что ты и есть этот демон, о да, наверняка!

– Место, где живут… монахи?

– Да-да! Огромное великолепное место, великолепия которого такие, как я, видеть недостойны. Да-да! Великий демон… и великий колокол!

Кентаро понурился.

– Не теряй надежды, – ободрил его рыбочеловек. – Найдешь ты этого ребенка. Спроси в деревне Симокаге, может быть, они знают. Но берегись Змей… а до того, как дойдешь туда… берегись Многоголового!

– Многоголового?

– Он тоже отсюда, его тоже когда-то отдали реке. У него одно тело и семь голов, и у каждой головы свой разум. Его называют Воином Многих Лиц. Он живет за кривым водопадом. Там пещера есть, она скрыта за завесой воды. А какой там вид, ах! Я не буду тебе портить впечатления… сам увидишь! И там ждет Многоголовый, вот там!

– Он воин?

– Воин, чародей, монах… у него семь голов, и в каждой свой разум. Берегись его, друг! Многоголовый не даст тебе пройти! Много голов! Много глаз!

Кентаро погладил рукоять Алого Клинка.

– Поживем – увидим, – сказал он и доел остаток рисового шарика. – Спасибо тебе… друг!

– Это тебе спасибо! – Человек в бочонке грустно улыбнулся. – Ко мне тут мало кто приходит. Каждая встреча для меня бесценна! Иди, друг, иди! Пусть ведет тебя наша мать, река!

* * *

Дух стоял на берегу и поражался тому, что видит.

Водопад совершенно не подходил к этому месту – к скалам, черным камням, тьме, общей нездоровой ауре. И все же он был здесь, тем более удивительный, что вода текла в нем не так, как обычно. Она отрывалась от купели внизу и мчалась, смеясь над законами природы и всеми установлениями мира, – вверх! К обрыву, с которого должна была падать вниз! Тут-то он понял, о чем говорил человек-бочонок.

«Захватит ли она и меня с собой? – думал Кентаро, видя, что его путь ведет именно через пенный занавес, в пещеру за ним. – Поднимет ли меня очередной колдовской трюк проклятой магии долины?»

Он заколебался, а потом даже улыбнулся – чары, что владели этой страной, были столь могучими, что чихать хотели на все, даже на такое очевидное и привычное понятие, как водопад! Ведь на то и водопад, чтобы вода падала; падала, а не поднималась!

Он вошел в реку.

Сразу почувствовал чье-то присутствие. Нет, не присутствие – сознание! Раньше это казалось лишь иллюзией, но сейчас – как абсолютно ощутимое чувство близости.

Река! Река… была живой!

Здесь ее сознательное существование было наиболее ощутимым, но ведь уже и раньше Дух задумывался над тем, откуда же Змеи черпают столь огромную силу. Клан, составленный из изгнанников, преступников, ронинов и скрывающихся по чащам ведьм, – откуда бы у него магия столь сильная, что способна была помрачить рассудок даже у Духа? Покалечить ками-покровителя? Эту силу давала река. А если чары были столь сильны здесь, то что же ждет Кентаро у деревни, о которой говорил уродец из бочонка? А что будет, когда он доберется до самого истока?

Он прошел через реку, сжимая в руке Алый Клинок.

Туман, мутящий разум, оживленный безголовый мертвец, уродливый, но разумный рыбочеловек… что еще его ждет?

Ответ пришел быстро.

Ожидал его взгляд мертвых, остекленевших глаз козла. Голова животного, отсеченная и уже засиженная мухами, была кем-то уложена на основание, ранее, видимо, принадлежащее домику для духа. Домик, однако, был разбит, а на его место, как своеобразное издевательство, поместили гниющий череп животного.

В глубине пещеры находились очередные перенесенные сюда алтарики и небольшие святилища. Все они были каким-то образом осквернены – где кровью на алтаре, где сбитой фигуркой божества, а где-то обглоданные падальщиками кости или сгнившие куски мяса лежали там, где должны были лежать святые талисманы.

И впрямь, в сердцах Змей не было ни капли уважения или страха по отношению к богам.

Так кому же они служили? Кто покровительствовал им, давал смелость так открыто бросать вызов богам?

До обоняния Кентаро долетел странный запах. Трупный смрад, смешанный с успокаивающим запахом цветов. Такой поразительной смеси он никогда в жизни не встречал. Дух вошел глубже и услышал многоголосый шепот. Он принял оборонительную позицию, но никто его не атаковал! Кто бы ни шептал в пещере (а он слышал десятки, если не сотни голосов), он либо не замечал Духа… либо попросту пренебрегал им.

Кентаро спустился по скользким камням… и ему снова пришлось подниматься. Он двинулся коридором, иногда буквально протискиваясь между скалами, которые – как ему от испуга показалось – сходились, чтобы его раздавить!

Иллюзия, обычная иллюзия, просто показалось… или все же магическая иллюзия.

Возьми себя в руки!

Он свернул раз и еще раз и наконец вошел в гигантскую пещеру. Шепоты окружали его, лезли в уши, но он не видел никого. Потому что голоса не принадлежали людям.

Фиолетовым блеснул шар света. Он вырос из земли – один, другой, третий! Десятки светящихся шаров, словно лампы, окружили Духа. Их свет почти приобрел физическую форму, отливался в глаза, носы, рты… эти элементы хаотично ползли по шарам фиолетового блеска, чтобы потом слиться в обычные человеческие лица, застывшие в выражении скорби… а потом в целые силуэты – истощенные и чахлые.

Неужели вот так выглядели людские души? Неужели он смотрел сейчас на то, что оставалось от человека после смерти? Неужели священники и монахи обманывали, говоря о том, что после смерти естество человека воссоединяется с природой?

В его голове прозвучала странная, чужая мысль.

«Да!» – кричала она. И одновременно: «Нет!»

Он увидел того, о ком говорил рыбочеловек.

Многоголовый в какой-то момент просто появился в пещере. Выплыл из густой непроницаемой тьмы и материализовался во всей своей величественно-чудовищной форме.

И впрямь у него было семь голов. И сам он действительно был таким же обезображенным уродом, как и человек из бочонка, – сгорбленный, стоял на худых искривленных ногах и столь же искривленными руками удерживал странной формы нагинату. Торс его напоминал перевернутую грушу, узкий в талии и широкий, утяжеленный в плечах… плечах, что несли шишки голов, одни из которых, более развитые, были почти человеческими, другие же едва выглядывали перепуганными глазами из-за спины чудовища. Кентаро обратил внимание на то, что кто-то, то ли издеваясь, то ли, напротив, уважительно, – но постарался придать каждой из голов какие-то черты индивидуальности. Так что одни головы были обвязаны банданами, у других были проколоты уши, была заметна и небрежно надетая старая соломенная шляпа.

Чудовище сделало шаг вперед, и горящие шары душ расступились, как бы с уважением. Оно опиралось на нагинату, и Дух заметил, что оружие это украшено – с древка свешивались амулеты, колокольчики… железная клетка с кадилом, точно такая же, как те, что были привязаны к рукам повешенных далеко позади, на пройденной дороге.

– Это ты и есть Многоголовый? – прошептал Дух.

В его разум немедленно ворвалась чужая мысль:

«Я, это я и есть!»

– Не говоришь? Не можешь разговаривать обычным образом. Не можешь, потому что… – очередная мысль, – не принадлежишь лишь этому миру! Телесно ты здесь, но твой разум… разумы кружат где-то еще, да?

Утвердительно кивнуло все тело чудовища.

– Эти души… сюда попадают все мертвые?

«Нет! – атаковала ответная мысль. – Только те, кого я пожелаю. А сейчас я желаю тебя!»

Он атаковал сверхбыстро, со сверхчеловеческой скоростью. Такое уродливое создание не должно бы двигаться изящно, но нагината заплясала в руках Многоголового… однако не ударила в Кентаро острием, о нет! Будто по ее призыву, измученные души бросились вперед, разинули свои светящиеся рты, желая пожрать Духа!

Тот в ответ ударил Алым Клинком. Оружие просто горело багрянцем, и атакующих призраков отбросило, вымело этим нечеловеческим жаром… Остановился и Многоголовый. Понял, что его противник не является обычным человеком. Что это противник, с которым придется считаться, а может быть… и договориться?

Тем временем Кентаро замер в оборонительной позиции, прижавшись спиной к каменной стене. Переводил взгляд с чудовища на светящиеся души.

А потом чудовище снова заговорило.

Когда-то давно Духу довелось разговаривать с человеком, которого монахи-целители клана Секай излечили от сумасшествия. Болезнь эта, большинством ученых считающаяся заразной и неизлечимой, в тот раз оказалась настолько слабой, что человек вернулся в ясное сознание. И вот он-то и рассказывал, что сумасшествие – это когда будто бы кто-то в голову несчастного силой втолкнул другую, чуждую личность. Мысли ее вытесняли собственные, она распоряжалась телом, словно по праву владея им. Страдание, по его словам, было невыносимым, настолько, что он всерьез задумывался о самоубийстве. И лишь доброта монахов позволила ему выйти из этой беды.

Сейчас именно так и чувствовал себя Кентаро… как тот бедный безумец.

Многоголовый ворвался в его разум. Говорили сейчас три, четыре, пять голосов одновременно. Они были едиными и разными, а Дух чувствовал, что чем дольше они останутся с ним, тем больше он потеряет самого себя.

И в конце не останется ничего.

«Это о тебе она говорила, тебя она ждала».

«Наша хозяйка, Госпожа Тишина».

«Алая Дама хочет крови».

«Но только у нас есть власть дать ей кровь… или оставить ее себе».

«Чего?»

«Чего?»

«Чего ты хочешь?»

– Господин Конэко, – прошипел Дух. – Я прибыл, чтобы спасти мальчика.

Смех, смех из многих глоток.

«Спасти, спасти, спасти?!»

«Это не ему требуется спасение, а нам!»

«Не ему, а нам!»

«Не ему! А всему Ниппону!»

– Хватит!

«Останься!»

– Нет!

«Останься с нами! Стань вечным!»

«Стань!»

«Стань!»

«Одним из нас!»

Кентаро ударил.

Светящийся силуэт разлетелся с криком, а Дух оттолкнулся ногами от земли, бросился вперед. Ударил раз, другой, наконец достиг Многоголового.

Достиг – на длину меча. Вложил в удар всю свою силу.

Что-то заскрежетало, издав звук, похожий на его кёкэцу-сёгэ. Алый Клинок остановился, ударившись о барьер.

Щит! Это был напоминающий соломенную шляпу щит – составленный из нескольких десятков стальных, идеально подходящих друг к другу элементов, закрепленный на предплечье чудовища, он развернулся подобно женскому вееру и заблокировал удар.

Кентаро слышал о таких приспособлениях. Их, как и кёкэцу-сёгэ, должны были делать только для Духов, приспосабливая под стиль боя и особенности каждого бойца. Если у Многоголового было такое снаряжение, то это могло значить, что либо сам он был Духом… либо одного Духа уже убил.

Он почти услышал смех в собственной голове.

«Да, о да, воин! Не ты один знаешь тайны боя, не ты один знаешь, как убивать и как избегать потери собственной жизни!»

«Но это не важно».

«Мы должны тебя остановить».

«Ты тот, кто погубит всех. Погубит весь Ниппон».

«В одной руке будешь держать судьбу ребенка, в другой судьбу Ниппона».

«Тебе придется выбирать».

«И ты выберешь неправильно!»

Светящиеся лица сейчас несколько побледнели… и начали изменять свою форму. Многоголовый раздувался от гордости, демонстрируя свое преимущество, а души, что были его спутниками, стали еще более деформированными, еще более чудовищными. У одних рты растягивались в призрачных улыбках, открывая громадные зубы; другие же скорчились, отрастили маленькие ручки и ножки, поползли по камням.

Светящиеся деформированные младенцы с трудом, но двигались к Кентаро.

Дух избежал удара острием нагинаты, отскочил.

«Твоя душа принадлежит мне! – кричал в его мыслях Многоголовый. – Так мы собираем долги, мы, жители укрытой крепости! Так мы чтим забытых и заброшенных, так спасаем тех, кто не может рассчитывать на спасение!»

Светящиеся младенцы жутко и зловеще захихикали.

Кентаро потянулся за божественной сакурой, схватил последнюю горсть, швырнул ее в противников… Лепестки мгновенно почернели, не родив ни искры света.

«О нет, Дух. Сила ками здесь уже не работает».

Алый Клинок горел в его руках жаждой крови. Кентаро ударил. Рубанул одного младенца, разрубил светящуюся голову. Сокращал дистанцию между собой и противником, чувствуя на щиколотках и плечах жадные зубы призраков.

«Они голодны, Дух! Хотят есть!»

– Я дам им поесть! – злобно прошипел в ответ Кентаро.

Он нырнул под удар нагинаты, провел собственный. Красный клинок рассек воздух. Затрещал механизм складного щита. Многоголовый бешено взвыл от боли. Катана отсекла руку с полураскрытым щитом чуть выше локтя. Клинок потянул за собой капли алого. Кентаро развернулся, на лету поймал отрубленную конечность, отскочил от падающего на колени противника.

«Нет!» – в унисон закричали мысли многих разумов.

– Да, – ответил Дух.

Кровь хлестала из обрубка, когда Многоголовый рухнул на колени, отчаянно опираясь на нагинату. Светящиеся призраки уже ползли, уже ползли к нему, чувствуя слабость и страх. Зубы вонзились в щиколотку, оторвали кусок мышцы с бедра. Младенцы взобрались выше, к груди, летающие головы уже пожирали горб чудовища.

«Нет».

Кентаро отступил еще дальше, все еще сжимая в руках отрубленную конечность.

«Месть! Отмщение!» – уже в агонии заревел Многоголовый.

– Милость. Справедливость, – шепнул в ответ Дух, покидая пир призраков.

* * *

Он сидел у самого выхода из пещеры и пробовал отдохнуть. Только лишь пробовал, потому что в окружении очередных оскверненных алтарей чувствовал себя загнанным.

Да, он победил Многоголового.

Убил противника, который буквально был не от мира сего. И все же Кентаро не чувствовал себя победителем. Ведь Многоголовый был просто еще одним обиженным существом, отвергнутым только из-за своей непохожести, уродливости. То, чего он не нашел в мире людей, нашел в мире богов, демонов и духов. Магия стала протезом, который заменил все, чего тот никогда не мог бы иметь в действительности.

Кентаро еще раз взглянул на лежащую рядом отрубленную изогнутую руку чудовища.

Чудовища? Нет! Человека!

Он уселся поближе к ней и осторожно стащил с нее механизм раздвижного щита. Потом долго пытался закрепить его на своем левом предплечье. Когда это наконец удалось, Дух даже поразился – насколько оказалось просто.

Механизм так точно соединился с его кёкэцу-сёгэ, словно оба предмета вышли из-под руки одного и того же ремесленника. Может ли такое быть, чтобы два инструмента, добытые в настолько далеких друг от друга частях страны, создал один и тот же мастер?

Он взмахнул левой рукой. Щит раскрылся с громким треском. Если бы он присел, то мог бы скрыться за ним практически полностью. И даже стоя получал преимущество над любым неприятелем. Опасней любой атаки оказывалась возможность эффективной обороны.

Он взглянул вдаль, пытаясь взглядом пробить завесу дождя. Где-то там, уже недалеко, была деревенька Симокаге. И где-то там, буквально в паре ри отсюда, находился и господин Конэко. И проклятая красная ведьма, и самый опасный враг – Госпожа Тишина.

Дух еще раз испробовал механизм щита. Надеялся, что сталь выдержит удары ножей. Спустился вниз, ступая осторожно, чтоб не поскользнуться на скалах.

Деревенька была близко.

* * *

Кицунэ обещал себе, что, как только почувствует себя лучше, вернется к прежним обязанностям. Так и сделал.

Когда культя перестала донимать дергающей болью, а лихорадка – мучить его тело, шомиё приказал принести себе доспехи, а потом с небольшим отрядом выехал присмотреть за работами в поместье.

Его постоянно сопровождали его люди. Во-первых, потому, что Хаяи хотел показать всем – он вовсе не стал слабее, став калекой. Он все еще владел катаной, мог убить человека и одной рукой, а присутствие самураев, которым он отдавал приказы, лишь подтверждало это в глазах крестьян – Кицунэ Хаяи был по-прежнему грозным воином, и его следовало уважать!

Второй же повод вытекал из первого – шомиё все еще был слишком слаб, чтобы рисковать ездить в одиночку. Если бы что-то с ним случилось, то лучше иметь рядом верного подчиненного, чем рассчитывать, что какой-то крестьянин будет приводить его в сознание.

Так что он присматривал за работами по восстановлению, иногда утешал несчастных жителей Дома Спокойствия, показывая свою культю. «Видите? – говорил он им. – Мы все понесли потери, но скоро вернется господин Конэко, и все наладится».

Дома и хижины понемногу отстраивались. Селяне выручали друг друга, опекали сирот, помогали соседям. Поместье было искалечено, но имело шансы выжить.

Гораздо хуже было с господином Фукуро.

Когда шомиё встал на ноги, Мэйко сразу дала ему понять, что на аудиенцию у их господина он рассчитывать не может. Не потому, что даймё гневался на своего слугу, вовсе нет! Даймё попросту… умирал!

Мэйко рассказывала о тихом и неглубоком дыхании, прерываемом приступами кашля. Глава клана уже не чувствовал ног и едва-едва двигал пальцами. Сила, что вошла в его тело после похищения сына, быстро покинула его – теперь даймё был всего лишь слабеющим день ото дня старцем.

– Чтобы только господин Кентаро вернулся поскорее, – шептала Мэйко, меняя Кицунэ повязки. – Поскорее! Господин Фукуро… может не дожить до возвращения сына…

Хаяи молчал.

Но в душе опасался именно этого.

* * *

Река вилась между скалами, текла вверх, по-прежнему пренебрегая законами природы и логики, на которые опирался весь мир. Весь? Да вот, наверное, не весь! Уж точно не тут, в долине Змей и уже видимой издалека деревне Симокаге.

Дух наблюдал за поселением, скрытый за мертвым, выеденным насекомыми стволом дерева.

Деревня казалась зеркальным отражением деревенек, разбросанных на островках владений клана Нагата. Невысокие крепкие дома рыбаков, построенные точно в том же стиле. Небольшие огороды, заборы, на которых висели растянутые для просушки сети. Узкие улочки.

Однако если хижины Дома Спокойствия Кентаро обычно разглядывал при свете дня, то здесь хаты были скрыты вечной тьмой, которую рассеивали лишь нездорово-зеленый свет магических ламп да светящийся дым из чародейских кадил. И поэтому пейзаж, что простирался перед глазами Духа, казался словно бы нереальным. Игра света и тьмы, дрожащих бликов… Кентаро казалось, что он всматривается в мир, скрытый за вуалью нереальности. Как если бы смотрел на деревню мертвых, построенную на том свете.

Он напряг зрение, всмотрелся выше крыш жалких построек… увидел серебристую нитку реки, тянущуюся к какой-то точке посреди черного массива скал, а дальше… еще одну крышу, отличающуюся от более низких видимой даже издалека ярко-красной черепичной кровлей.

Колокольня? Вполне возможно. Кентаро много раз видел такие здания, само собой гораздо лучше ухоженные. И построенные не среди хижин на дне мира.

Он не мог больше тянуть. Спрыгнул с холма и пошел к деревне.

Не хотел, чтоб его заметили, – Симокаге была домом Змей, гнездом этих гадов, и последнее, чего Кентаро хотел бы, так это оказаться окруженным неприятелями. Сколько бы он смог убить? Десять, двадцать? Да, столько он наверняка сумел бы забрать с собой… но не больше, не больше.

Настало время тени, а не меча.

Он укрылся в сухой и высокой траве у берега реки и медленно пополз, приближаясь к строениям. Лишь сейчас заметил, что дороги, ведущие в деревню, были заблокированы вбитыми в почву узкими деревянными блоками, на которых небрежно были выведены знаки заклинаний.

А несколько из них в придачу несли ржавые пятна.

Кровь. Заклинания были подкреплены кровью.

Он без труда миновал барьеры… и бросился за ближайшее строение, услышав приближающиеся шаги. Увидел жителей деревни Симокаге. На дорожку вошла странная и мрачная процессия. Один человек, второй, третий… шестеро людей тащились извилистой дорогой.

Людей? Трудно было так их назвать. Кентаро видел сгорбленных, деформированных, уродливых существ, с трудом преодолевающих путь. Скрюченные ноги едва тащили тела, на которых росли пульсирующие шишки и горбы. Один из идущих вынужден был помогать себе руками, потому что вместо двух ног у него было три… но эта лишняя только мешала остальным двум шагать. Как будто бы для равновесия, у другого ног не было вовсе, он отталкивался от земли длинными тонкими руками, а его рот был широко открыт, словно глотка жабы, готовящейся проглотить насекомое. Само существование для этих несчастных, видимо, представляло постоянную муку, поскольку, двигаясь, они тяжело дышали и стонали. Каждая пядь земли, каждый пройденный шаг стоили им огромных усилий.

Кентаро долго ждал, пока его минует жуткая процессия, но наконец все же продолжил свой путь в сторону далекой колокольни.

Сейчас он мог с близкого расстояния присмотреться к хибарам. Заметил, что лишь часть из них находилась хотя бы в относительно пригодном для жизни состоянии. Скорее всего, эти постройки принадлежали Змеям. Остальные же, очевидно, занимали уроды, которым не мешали дырявые или вообще отсутствующие крыши, рухнувшие стены, изорванная бумага дверей, выломанные окна или заваленные мусором ступени.

Несколько раз Дух заглядывал и внутрь домов. В тех, что принадлежали Змеям, замечал инструменты, посуду, еще теплые очаги… но ему все же трудно было понять, как кто бы то ни было, включая и несчастных местных уродцев, мог бы в них жить.

Он снова отскочил, укрываясь перед очередными жителями Симокаге. Одинокий человек с серо-сизой кожей шел по улочке, опираясь о стены домов. Другой рукой он прикрывал пульсирующий светом вырост на своей обнаженной груди.

Кентаро пробрался под доски пола ближайшей хижины и оттуда ползком двинулся дальше, в безопасности теперь от любопытных взглядов. Видел уродливые ноги местных жителей, какой-то очаг. Чувствовал вонь гнилой рыбы, а когда вылез из-под хижины, то увидел, что у скользкой кучи мертвых карпов сидит какой-то человек, поедающий вонючие отбросы. Причем делал он это с таким выражением лица, словно был на ужине у знатного даймё, а не пожирал тухлятину на дне мира.

Дух прыгнул, схватился за край крыши и бесшумно подтянулся. Лег на покатую крышу, глянул вдаль.

Несмотря на то что дорога через адскую деревню показалась ему вечностью, он прошел уже довольно далеко. Приглашающе горела красная черепица, а на небольшом холме чуть дальше уже видны были черный силуэт самого колокола, окружающая его площадка и ведущие туда каменные ступени.

Кентаро огляделся и уловил в темноте движение. Деревня ожила, из хат выходили, словно в каком-то ритуале, чуть ли не все ее жуткие жители. Один за другим, горбатые, скрюченные, некоторые без рук или ног, другие с лишними конечностями, ладонями, пальцами, даже головами… все они направлялись к реке. Воины Змей сопровождали их, направляя всю эту кавалькаду, управляя ею – пропуская одних и временно задерживая других, так чтобы колонна двигалась как можно более единообразно. Видимо, у реки должно было произойти нечто особенное, какое-то значительное таинство, спектакль или торжественное, почти религиозное событие.

Но для Духа это был шанс незамеченным пробраться через деревню.

Он спрыгнул с крыши, растворился между домами и, видя, что деревня пустеет, быстрее двинулся улочками. Лишь время от времени ему приходилось укрываться за стеной или заборчиком, когда по пути встречался опаздывающий чудик – но, за исключением этого, дорога была практически открыта.

Он направился к колокольне.

* * *

Со стороны реки понеслись декламации и пение; событие, судя по всему, как раз начиналось.

Кентаро взошел на ведущие наверх скользкие каменные ступени.

Колокол, демон, потаенное место. «Слишком прекрасное для таких, как мы».

Посмотрим.

Он перепрыгивал по две ступени, нетерпеливо желая увидеть этого демона, разобраться, какую еще магию скрывает эта долина, и наконец найти господина Конэко. Любопытство… и долг.

Ступени, и снова ступени. Каким же долгим показался ему этот последний отрезок пути!

Наконец, вечность спустя, он встал наверху лестницы.

– Мы ждали, Дух.

Девочка… нет – дама с карминовыми губами, в красных доспехах, с мечом. Две просто невообразимо прекрасные женщины в зелено-коричневых одеждах по ее сторонам. И, как будто бы в пару к ним, двое одетых в черное мужчин с прямыми мечами ниндзя-то. Они стояли на площади, отрезая Кентаро от массивного колокола.

Кентаро поклонился.

– В таком случае прости, госпожа, если вы ждали долго, – сказал он спокойно. – Я старался добраться как можно быстрее, однако, – он со значением посмотрел на ведьм и воинов, – некоторые дела заставили меня задержаться.

– Да, это неудачно, – ответила Алая Дама, – но мы не в обиде. Наша встреча начнется здесь… и здесь же закончится.

– Мальчик…

Она поморщилась.

– Конэко… мне жаль, Дух, но та принцесса, которую ты ищешь, находится в другом замке… – с иронией произнесла она. – Моя наставница занимается мальчиком. Она очень его полюбила. Если тебе интересно, он в безопасности. Ты явился за ним… напрасно. Он исполнит свою миссию.

– Миссию?

– Дорогу, на которую его направили боги. Когда он только родился, уже было очевидно, что тропинки его жизни приведут сюда, в это место. К реке, что дала так много и отняла так много.

– Боги?! Это вы… – он указал пальцем на воинов, ведьм, наконец, на девочку, – вы, вы, вы! Это вы его похитили, силой доставили сюда, далеко от дома его отца!

– У немертвых нет иных домов, кроме небес, Дух.

– Немертвых?!

– Я тоже этого не понимала. Я была полна тщеславия, презрения… зависти. И да, я до сих пор все это ощущаю. Но сейчас знаю… просто знаю.

– Что же ты знаешь?

– Я знаю, что личные чувства – просто ничто по сравнению с долгом. Знаю, что, исполняя служение, мне приходится делать то, что может показаться отвратительным, но это необходимо для достижения высшей цели. И еще я знаю, что ты, Дух, этого не поймешь. Не поймешь, ибо боги когда-то уже дали тебе шанс исполнить долг и получить награду… но ты вернулся в мир живых, словно призрак, и теперь смерть идет за тобой, забирая иных, раз уж не смогла забрать тебя. Но я служу богам, служу своей наставнице; наконец, служу Ниппону. И закончу твое бессмысленное путешествие здесь и сейчас.

Черные воины рванулись к Кентаро, но он был готов. Когда первый наносил удар мечом, Алый Клинок уже сверкал в руках Духа. Он отбил один удар, от второго ушел. Быстрая контратака, высокий рубящий в шею.

Он промахнулся! Это было невозможно, но он промахнулся! Только что конец клинка уже нащупывал край капюшона врага – а в следующий момент в ноздри Кентаро вдруг резко ударил запах чего-то вроде гниющих осенних листьев, а сам он оказался чуточку дальше, словно переброшенный в пространстве.

Воины подскочили к нему, атаковали снова. Пинок в живот выбил воздух из его легких. Блеск меча. Он прыгнул вперед, чувствуя, как сталь пролетает у самого виска. Соленый вкус крови во рту. Кентаро перекатился по каменистому грунту, выставил катану, чтобы парировать…

И его снова отбросило, на этот раз ближе к противникам, практически прямо под их мечи. Он парировал оба удара столь быстрым движением, что чуть не порвал сухожилия рук.

Одна из ведьм засмеялась и взмахнула ладонью, в которой сжимала что-то…

Золотой, изящной работы веер!

Так вот в чем было дело… это ведьмы и их магия вели к этой растерянности, постоянным перемещениям, потере контроля над пространством и даже собственным телом.

Сначала они, подумал Кентаро. Потом вы!

Он уклонился от удара черного, парировал, ушел от удара его товарища, прыгнул…

Сократил расстояние между собой и первой из ведьм. Взметнул катану, видя, что она поднимает ладонь с веером. Она улыбалась.

Звук за его спиной, запах осенней гнили. Прямой меч, рассекающий воздух рядом с Духом.

Кентаро взмахнул левой рукой, механизм на запястье заскрипел… Металлические элементы запели, разворачиваясь, части щита сошлись друг с другом, защелкнулись. Кентаро принял удар. Меч врага соскользнул, чертя искры на раздвижном щите. Дух навалился на противника, оттолкнул его, но не стал атаковать, как наверняка ожидала ведьма. Вместо этого он вновь обернулся к ней, поднимая меч. Удар!

Алый Клинок превратил улыбку на ее лице в кровавый шрам.

Руки второй ведьмы заплясали в воздухе, когда Дух мчался к ней. Эта ведьма тоже сжимала веер, но не золотой, а смоляно-черный, украшенный рисунком взлетающего ворона. Катана в руках Кентаро свистнула у самой шеи женщины… и попала в пустоту, когда та превратилась в дым. И материализовалась позади него.

Он хотел обернуться и ударить вновь, но пришлось отступать, отбивая атаку воинов.

Алая Дама спокойно наблюдала за происходящим.

Удар, второй, третий… Кентаро знал, что если бой затянется, то в конце концов он совершит ошибку. Ошибку, которая будет стоить ему жизни.

А ведь он отвечал здесь не только за себя!

Вороной веер в руках второй ведьмы, окровавленное тело первой, конвульсивно дрожащее на земле, черные воины, идеально атакующие в паре, и полный презрения взгляд девочки с карминовыми губами…

Он отразил две молниеносные атаки и прыгнул вперед, обходя противников, побежал к ведьме, ударил катаной, будто бы в отчаянии, небрежно… но это была лишь уловка. Он уже видел, как женщина приводит в действие веер, как ее сущность растворяется в воздухе. В последний момент он сменил направление движения, слыша за собой отзвук бега врагов.

Ведьма растворилась и материализовалась за его спиной… попав прямо под клинок черного воина! Она не успела даже крикнуть, а может быть, даже понять, что произошло. Быстрый поворот Духа привел к тому, что, реагируя на него, черный воин обрек ее на смерть под собственным клинком. Для нее уже было поздно.

Для них тоже.

Мужчина взглянул на кровь, покрывшую его прямой меч, замер в шоке. Его товарищ не потерял присутствия духа, атаковал Кентаро, но тот уже был готов к поединку. Отбил вражеский удар, пнул противника, бросился к его товарищу, все еще стоящему над трупом ведьмы. Рубанул черного по горлу, почти отрубив голову. Схватил его за плащ и толкнул дрожащий труп ко второму противнику, который сбился с шага на долю секунды.

И этого хватило.

Кентаро снова рубанул, широко и размашисто, вложив в удар силу обеих рук. Кровь брызнула по сторонам, крупные капли еще тянулись за лезвием меча. На залитые кровью камни оба черных упали одновременно.

Дух стряхнул с меча кровь, обернулся к девочке с карминовыми губами.

– Неплохо, Дух, – сказала она, доставая свой меч. – Я, признаюсь, надеялась, что так легко тебя будет не взять. И я докажу своей наставнице, что и я на что-то годна. Я, Ака, Алая Дама, онна бу-гейша, владеющая магией более древней и могучей, чем любая другая в этой богами забытой долине. Не только у немертвого ребенка есть свое место в этой повести. Не только у него. Вставай на бой, Дух!

Дрожащие еще на земле тела, кровь, густо текущая из рассеченных жил и артерий.

Со стороны реки неслись все более громкие песнопения. Церемония жителей деревни подходила к своей кульминации.

Кентаро шагнул вперед, атаковал. Ака, однако, даже не поднимала своего клинка, чтоб парировать, не готовилась отбивать его удар. Стояла спокойно, словно ожидая смертельного удара.

И тогда кровь вокруг ожила.

Капли поднялись с земли, потемнели, застывая, формируясь в иглы, сюрикены, лезвия мечей.

Дух уклонился в последний момент.

Ака засмеялась.

Кровь… его атаковала кровь!

Он парировал удар красного кровавого лезвия. Карминовый сюрикен вонзился в его плечо, пробив защитную кольчугу и кожу; другой врезался в раскрытый щит. Проклятая демоническая магия охватила пространство вокруг. Кровь танцевала, атакуя мечущегося Духа.

И в этот жестокий вихрь наконец включилась и Ака, нанося удар своей катаной. Кентаро лишь чудом парировал этот удар, одновременно отмахиваясь от кровавых снарядов.

Пение, доносящееся с реки, потеряло свой ритм, стало какофонией безумных звуков.

Духу требовалось убить девочку, убить любой ценой.

Вот только как?

Ака владела кровью так, будто это было дрессированное, живое, послушное создание. И не только той, что вытекла из тел Змей, но и той, что все еще оставалась в их жилах! Трупы задергались, задвигались. Небрежно, словно кое-как управляемая кукла, встал зарубленный черный воин. Поднялась с земли страшно рассеченная ведьма, ее подруга ползла по земле…

Трупы бросились на Духа, атаковали хаотично, махали руками как безумные. Их искаженные лица имели такое выражение, словно обвиняли именно Кентаро в том, что даже после смерти не могут найти покоя!

Он оттолкнул одного из воинов, рубанул дважды, отрубая худые руки напирающей на него ведьме… но и они, упав на землю, продолжали ползти к нему, норовя схватить его за щиколотки, растопыривая мертвые пальцы. А ведь атаковала еще и кровь!

Ака полностью владела ситуацией, удары летели со всех сторон, волшебные кровавые сюрикены, иглы, лезвия, ножи кунай смеялись над его попытками парировать их или уклониться.

Он должен был атаковать! Оборона была наихудшей из тактик.

Он рванулся вперед, чувствуя, как красные клинки ранят его тело. Игнорировал усталость, нервы и боль. Сосредоточился на одном-единственном ударе, который должен был закончить этот бой.

Алый Клинок крутанулся в его руках, он рубанул – но это был всего лишь финт. Ака хотела парировать этот удар своей катаной… и это оказалось ее ошибкой! Юная девушка не была опытной воительницей. Ее стихией была магия, а не схватка с серьезным противником…

Кентаро в последний момент изменил направление удара. Клинок его катаны разминулся с мечом Алой Дамы, самым кончиком дотянувшись до ее горла. Воздух наполнило еще больше крови, когда распоротая артерия хлестнула красным. Ака покачнулась, схватилась за горло, отступила. Окружающие Духа плоды ее чар мгновенно рухнули на землю.

А девочка, истекая кровью изо рта и горла… засмеялась.

– Я имею власть над всем, что несет в жилах кровь… над всем… понимаешь… Дух? – прохрипела она, а Кентаро заметил, как кровь поднимается с земли, так же как и крупные капли с лезвия его катаны.

Кровь помчалась к девочке, вливаясь обратно в рану, в артерию, в тело.

– Всем… Дух… – Ее губы искривила кошмарная красная улыбка.

Он прыгнул к ней, готовый рассечь ее на кусочки, раз уж не хватило удара, что способен был свалить сильного самурая. Ака, однако, отбила его удар, все еще держа оружие одной рукой. Ответила небрежным, но быстрым уколом. Дух отбил его, опустил левую руку на пояс, еще сократил расстояние.

Выхватил танто и ударил Аку в живот.

Если я не могу тебя рассечь, то хотя бы выпотрошу!

Оружие прошило доспех, вонзилось в тело. Алая Дама на секунду поморщилась, но тут же снова усмехнулась, пинком отбросила Кентаро; нож при этом так и торчал в ее животе. Она отступила к краю возвышения. Ниже шумела река, издалека доносилось безумное пение жителей деревни.

Коснулась торчащего в теле танто, вырвала его.

– Это… ничего… не даст… – прошипела она. И замерла, глядя на клинок.

Клинок, сверкающий золотом. Как глаза слепой змеи, искалеченного ками, которого выгнали из его дома.

– Нет… – в панике шепнула Ака.

Меч выпал из ее слабеющих рук. Яд смешался с кровью, уничтожая контролирующую ее магию. Из артерии снова брызнуло красным, кровь разлилась по доспехам, собралась в лужу у коленей девочки.

Потому что Ака превратилась сейчас в тяжелораненую, умирающую в мучениях девочку.

Кентаро встал над ней с мечом, готовый нанести удар милосердия.

Она подняла на него полные боли и слез глаза. Глаза, что блеснули надеждой. Дух не был жестоким, как она. Был человеком, который сократит страдания, если их видит.

– Прощай, – шепнул он.

Удар был мгновенным, нанесенным так, чтобы не причинить Алой Даме страданий больших, чем она уже испытывала. Чисто отрубленная голова полетела вниз. Тело дрогнуло и тоже рухнуло, падая с обрыва к реке. Исчезло в ее черных водах.

Пение жителей деревни стало медленным, более тяжелым. Почти погребальным.

Дух стряхнул кровь с меча, вернул его в ножны, большим и указательным пальцами стирая с него остатки красного. Обернулся, поднял танто, еще блестящий золотым ядом, и тоже спрятал его. Потом подобрал еще кое-что… магические вееры. Пошел к колоколу.

Тот был массивным, черным, покрытие его было украшено рисунками, что совершенно точно не были ниппонскими. Они изображали уродливые и тощие высокие фигуры с длинными головами, с глазами в виде глубоких надрезов. Животные, не похожие ни на что существующее в реальности. Абстрактные, демонические очертания.

Молчаливый, запыленный колокол.

Кентаро потянулся к веревке, что шла от подвешенного к крыше толстого колокольного бревна, била. Дернул за веревку, отводя бревно, а потом со всего размаху ударил им по металлу.

В последний момент он осознал, что било попадет абсолютно точно в одно конкретное место… место на колоколе, на котором был изображен глаз с косым зрачком.

Звук, который издал колокол, не был похож ни на что из того, что доводилось в жизни слышать Кентаро. Глубокий, исходящий словно из-под земли, нарастающий – и медленно затухающий, улетающий куда-то далеко.

Пространство вокруг покрылось рябью, размылось. Темноту сменил свет. Черные и мокрые камни внезапно стали сухими и почти белыми. Деревья, мертвые и выеденные изнутри, ожили, выстрелили золотом и багрянцем листьев.

Кентаро вдруг осознал, что уже не находится на дне долины, что он где-то в высокогорье и окружает его зелень, багрянец и золото осени.

Перед ним была дорога, обходящая колокольню, ведущая к несколько поблекшим, но все еще прекрасным воротам тори. Вот для чего Змеям была нужна магия колокола – его сила скрывала весь этот край от глаз посторонних. Тайна на тайне, коварство на коварстве, свет, укрытый во тьме, – очередной фокус гадов, сложнее любого из тех, который Кентаро видел до сих пор.

Он двинулся к воротам по каменной лестнице и был уверен в верности своего пути. Почти чувствовал присутствие господина Конэко среди этих белых скал и красно-желтых листьев. Дух покачнулся, измотанный ранами. Знал, что ему требуется отдых, но что-то гнало его вперед. Колокол перенес его со дна долины к вершинам гор; он чувствовал, что не может сейчас просто остановиться и вздремнуть.

Он поднялся выше, повернул вместе со ступенчатой тропой… и замер, увидев, что простиралось дальше.

На стоящих рядом вершинах гор перед ним были возведены строения, пагоды, мосты. Дух смотрел на скрытый среди гор, спрятанный магией забытый монастырь.

* * *

Обезглавленное тело Аки рухнуло в речной поток, а золотой яд ками вытек из ее жил.

Над рекой все еще пели, а первые уродцы как раз входили в поток. Наклонялись и пили холодную воду, вознося хаотичные напевы к небесам.

Когда заметили, что поток искрится золотом, приняли это за чудо. Видимо, те, кто скрывался за колоколом, решили послать хоть малое благословение отверженным и забытым жителям деревни Симокаге.

Один за другим они входили в реку, желали омыться и получить благословение. Да и воины клана Змеи входили в реку, наклонялись и пили из нее. И здоровые, и скрюченные руки черпали из реки. И прямые, и искривленные ноги ходили в ее водах. Напевы, ставшие сумасшедшей какофонией, несущие почти демонический ритм, взлетели высоко, словно их исполнители хотели поблагодарить тех, кто скрывался за колоколом, – за благословление.

И тогда из воды показалось обезглавленное тело Алой Дамы.

Кто именно из жителей Симокаге первым почувствовал, что золото, которое он пил, было не даром, а отравой, сказать невозможно. Но только пение прервалось, пропал даже тот безумный ритм, а вместо него к небесам поднялись крики агонии, стоны страдания. Кто-то, умирая, ушел под воду, кто-то выполз, чтобы погибнуть на берегу. Многим не удалось сделать даже этого – течение подхватило их и понесло мертвые тела.

В тот день каждый, кто пил из реки, – умер. Змеи и уродцы из деревни, ведьмы и калеки, все они умерли, испробовав золотой отравы, а деревня Симокаге стала вымершей.

Так через много десятков лет слепой змей, ками, отомстил тем, кто искалечил его и выгнал из собственной долины и леса. Кто присвоил его силу для собственных целей.

Омоте 3. Золотой Монастырь

Золото и багрянец, медитация и жертва.

Святыня скрыта средь гор и туманов.

Тот, кто готов пожертвовать собой,

Станет Мудрецом.

Когда монах по имени Датуцэ объявил, что желает стать Мудрецом в монастыре Сунбай, укрытом высоко на вершине горы Теншин, его братьев охватила радость. Тот, кто начинал сокушинбуцу, не только приступал к самой важной миссии, какую только мог начать монах, но также и обрекал себя на мирские неудобства.

Прозвучали молитвы, прошли ритуалы. Со следующего дня Датуцэ начал пост. Питался лишь зернами и орехами, потом лишь корой и корнями хвойных деревьев. Вместо воды его поили ядовитым настоем из дерева уруши. Время от времени ему приносили тазик, и Датуцэ опорожнялся в него, теряя жидкости и делая свое тело несъедобным для насекомых, что хотели бы его грызть.

Он пребывал в главном храме тысячу дней и ночей, молясь, складывая пальцами мудры, напевая тихонько мантры.

Так проходило время. Монах худел, одновременно погружаясь все глубже в молитвы и медитацию. В конце концов мантр уже было не слышно, так что его братья принесли паланкин, поместили туда его все еще стоящее на коленях тело и перенесли в пагоды на соседней вершине, Ринсэцу.

Отправились на Сэйкей-но-бочи, Кладбище Живых и там поместили исхудавшего, еле дышащего Датуцэ в вертикально выкопанную яму. Закрыли яму деревянной крышкой, в узкую щель просунули шнурок, который подвели к колокольчику снаружи, а над всем этим установили золотую фигуру Мудреца.

Пропели мантры и удалились.

На другой день к статуе на Сэйкей-но-бочи пришел ученик.

– Там ли ты, брат Датуцэ? – спросил он.

Колокольчик тихонько дрогнул.

На следующий день прибыл другой новичок.

– Там ли ты, о святой брат?

Колокольчик дрогнул.

Так проходили дни. Приходил ученик, звал того, кто хотел достичь святости, а когда колокольчик дрожал в ответ, уходил, понимая, что полная трансформация еще не наступила.

На десятый день колокольчик молчал.

Могилу открыли, из нее достали Датуцэ.

Тело его дурно пахло, одежды были грязными. Руки посерели и исхудали, лицо исказилось, грудная клетка впала и напоминала обтянутый кожей скелет. Один глаз был закрыт, второй – нездорово желтый, со следами гниения – мертво смотрел куда-то вдаль.

Датуцэ, хоть и был святым человеком, за свой подвиг сокушинбуцу, мумификацию при жизни, все же не получил милости сделаться инкарнацией Мудреца. Несмотря на это, его прославили, а мумифицированное тело десять дней и десять ночей носили в паланкине по территории монастыря Сунбай, чтобы каждый монах и каждый ученик мог своими недостойными глазами увидеть тронутое святостью лицо. Потом тело, все еще пребывающее в позе лотоса, уложили в пещеру под главным храмом и вернулись к традиционному ритму монастырской жизни.

Через несколько недель после этого следующий монах достиг просветления во время молитв. Этого звали Какуту, и был он человеком, о котором говорили, что нет в нем достаточно веры для того, чтобы Мудрец одарил его своей милостью. Он сам, однако, утверждал, что его жизнь, столь ненужная и недостойная, ведет именно к этому единственному акту.

Так что он молился в храме даже дольше, чем Датуцэ, долго смотрел в лицо Мудреца, а пост принял со смирением.

Наконец уложили его в землю на Сэйкей-но-бочи.

Колокольчик издавал громкий звук на первый, второй и третий день. На четвертый же, когда ученик спросил: «Там ли ты, о святой брат Какуту?», из глубины земли донеслись беспорядочные звуки колокольчика и какой-то странный шум.

Тогда было принято решение на следующий день раскопать его могилу.

Какуту совершенно точно не стал инкарнацией Мудреца. Из ямы вытащили его скрюченный труп, на лице же его застыла ужасная гримаса страха. Какуту умер оттого, что перегрыз себе запястья и истек кровью.

Прошло много, много недель, прежде чем в монастыре объявился новый благословенный.

На сей раз это был брат Норои. На его вытянутом лице всегда была добрая улыбка, а сам он специализировался в освобождении от проклятий и изгнании демонов. Да, говорили в обители, брат Норои может обрести ту милость, о которой мы все так мечтаем!

Норои смиренно принял пост, потом вовсе отказался от еды и лишь сидел в позе лотоса перед золотым лицом Мудреца, сложив ладони в мудры и вознося мантры.

Перенесли его в могилу в Сэйкей-но-бочи и посещали там сорок четыре дня. В конце сорок пятого дня звонок умолк, и тогда решили раскопать яму.

Тело, что вытащили из нее, было высохшим и исхудавшим дотла, все еще сохраняющим позу лотоса. Губы отступили, и зубы монаха обнажились в призрачной улыбке; пальцы же, сухие, как ветки, застыли в мудрах. Из пустых сухих глазниц выкатились глазные яблоки, и казалось, что Норои смотрит в космическую вечность.

Воистину, это сокушинбуцу было почти идеальным!

Тело вынули и уложили в паланкин. Уже собирались поднять его и пройти процессией вокруг храмов, когда случилось нечто небывалое, чего в монастыре Сунбай не видели уже веками.

Губы брата Норои пошевелились. Мумия заговорила.

Благословение Мудреца коснулось монастыря, а Норои стал его инкарнацией!

Неподвижное, но говорящее тело брата Норои уложили в главном храме, спиной к золотой статуе Мудреца, поскольку говорить он должен был от его имени. Норои, святой муж, прославившийся тем, что снимал заклятья и приказывал самим демонам, в могиле Сэйкей-но-бочи, очевидно, разговаривал с самим Мудрецом и теперь стал его воплощением на земле.

Говорил он тихо, и в храме должна была стоять гробовая тишина, чтобы удалось услышать его слова.

Прошло еще несколько месяцев, и дорогу к горе Теншин нашла женщина. Старуха с гибким телом, более быстрая и живая, чем многие девушки. Утверждала, что во сне с ней говорил монах, являющийся инкарнацией Мудреца, и что она желает воздать ему почести.

Всего лишь за день до этого брат Норои предсказал, что придет та, что принесет тишину.

Пропустили ее к лицу святого мужа, и старуха пала пред ним на колени. Мумия монаха наклонилась к ней, и женщина прислушалась. Благословенный объяснил ей, что она должна сделать.

* * *

Кентаро нашел убежище в небольшой постройке, расположенной близ главной дороги к монастырю. Это, видимо, был какой-то склад, поскольку внутри было полно жбанов, сосудов, плетеных корзин и деревянных бочек. Вот только все это покрывал толстый слой пыли, словно никто не посещал это место уже много месяцев.

Неужели монахи бросили свои запасы и попросту закрылись в монастыре? Все на это указывало, поскольку Кентаро не заметил ни одного свежего следа, ведущего к его постройке. Ничего, что могло бы указывать на то, что в последнее время тут кто-нибудь бывал.

Он уселся в узкой нише между сосудами так, чтобы видеть вход, но самому оставаться невидимым. Присмотрелся к своим ранам.

Множество царапин и ссадин, больших и поменьше, в основном тех, что причинила ему проклятая магия Алой Дамы. К счастью, лезвия Змей даже не оцарапали его, но он все равно проглотил целебную гранулку, а потом съел зеленое печенье хака-на – лакомство, что лечит тело и разум, насылая на вкусившего его благословенный сон. Так оно и вышло – Кентаро попросту заснул. Это был один из немногих случаев в его жизни, когда он закрыл глаза не для бдительной восстанавливающей силы медитации, а для обычного человеческого – но непривычного Духам – сна.

И ему даже снились сны. Он видел в них госпожу Мэйко, вновь отрубал руку своему другу, господину Кицунэ. Обращался к нему и старый, слабеющий господин Нагата.

Мальчика же, господина Конэко, Кентаро во снах не видел.

Он проснулся, чувствуя, что прошли сутки, а может, и больше. Двери были закрыты точно так же, как он их оставил. И впрямь, никто не вспоминал о припасах в заброшенном складе.

Раз так, ими воспользовался Кентаро.

Он нашел немного сакэ, но на вкус оно отличалось от того, что пил с товарищами в поместье клана Нагата или раньше, в Кэдо. Видимо, это было ритуальное сакэ, слабее обычного напитка, зато с травяным послевкусием, долго остающимся на языке. Съел также много сытных сушеных рыбных кусочков имагава, не переставая удивляться, что монахи бросили такие лакомства. Благодаря этому их разгильдяйству он смог восстановить много сил.

Разгильдяйству? А может быть, за этим скрывалось нечто большее? Может быть, монастырь закрыл свои ворота, чтобы предаться святой аскезе? Кентаро слышал о таких случаях – монахи, чтящие Мудреца, часто устраивали долгие периоды поста, а то и просто голодали после выполнения некоторых важных для них обрядов… или перед их проведением. Это входило в подготовку души и тела.

Он вынул из сумки вееры, отобранные у ведьм. Лишь сейчас, в спокойствии рассматривая эти предметы, Кентаро смог в полной мере оценить изящество работы. Золотой веер украшали деревья, покрытые красивыми осенними листьями, а ворон на втором, черном веере был нарисован так детально, что видны были даже перья на крыльях.

Кентаро не мог отделаться от ощущения, что эти рисунки не просто украшение, но и имеют некое значение.

Магическое значение.

Дух чувствовал, что оба предмета излучают немалую силу, что он держит в руках предметы для наложения заклятий. Сможет ли, однако, он сам их использовать?

Он выглянул наружу, чтобы вновь присмотреться к монастырю.

Далекие здания, выстроенные высоко у горных стен, мосты, ворота; огромные храмовые постройки, накрытые желтыми от листвы крышами; где-то вдалеке виднелась и высокая многоэтажная пагода.

И никакого движения. Ничего, что указывало бы на человеческое присутствие.

Но люди были здесь, Кентаро был в этом уверен. И был уверен, что именно тут он найдет господина Конэко.

«Мне жаль, Дух, но та принцесса, которую ты ищешь, находится в другом замке».

Змеи, оружие мангутов, магия реки, таинственный огромный монастырь, скрытый от ненужных глаз при помощи заклятий пленного демона… Как, каким образом все это сливалось воедино?

Кентаро взглянул вверх. Он был уверен, что – подобно монаху – и он найдет ответы в храме.

И тогда наконец познает просветление.

Кентаро смотрел на Детей Воды.

Иногда у мгновения страсти бывали далекоидущие последствия. Тогда женщина, которая не могла себе этих последствий позволить или просто не была готова заводить ребенка, шла на реку, погружалась в нее по пояс и стояла так, бывало, что и по многу часов, если течение было не слишком холодным. В конце концов, однако, вода окрашивалась красным и у упомянутого мгновения страсти все же не случалось столь нежелательных результатов.

Но не только. Даже те женщины, что желали потомства, не всегда получали его в дар от богов. Иногда то, что предвещало счастье, заканчивалось разочарованием, болью и утратой. Порой приговор небес был иным, и хоть все шло к тому, что в хибаре или зале дворца вот-вот раздастся плач младенца, алое пятно на кимоно указывало, что дар материнства на этот раз боги забрали обратно.

В таких случаях простая крестьянка или жена мельника, ничем не отличаясь от великой госпожи, отправлялась в паломничество в один из храмов Мудреца, чтобы оставить там память о ребенке, который покинул их раньше времени. Молитва и скромная оплата гарантировала, что монахи, выслушав жалобы женщины, изготовят Дитя Воды, Мизуко Куйо – деревянную или каменную фигурку малыша.

Такие фигурки, буквально ряды фигурок, целые отряды и легионы, можно было встретить практически при всех храмах Ниппона. Святынях и кладбищах. Тихие и спокойные маленькие дети, часто одетые в маленькие кимоно, шапочки или рубашонки, спали спокойно, оставаясь лишь воспоминанием своих матерей.

Именно на них и смотрел сейчас Кентаро, поднимаясь вверх по засыпанным золотистыми и багряными листьями каменным ступеням – вверх, к воротам монастыря.

Длинный ряд Детей Воды стоял у скалы. Сотни, а может, и тысячи фигурок детей… неужели их всех отдали реке? А может быть, фигурки принесли сюда из разных мест? Этого Дух не знал, но кое-что здесь вызывало у него беспокойство…

Все фигурки были разбиты.

Они не стали жертвой стихии или обычной для скал эрозии… кто-то, наверняка много людей, потому что работы для одного было бы слишком много, пришел сюда с молотками и разбил все фигурки Детей Воды. Одну за другой, отбивал им головки, сбрасывал с постаментов, разбивал ручки и ножки. Всем фигуркам, кроме одной.

Эта фигурка изображала мальчика, и, судя по цвету камня, она появилась тут относительно недавно. Этот Мизуко Куйо был завернут в тщательно вырезанное маленькое кимоно. Маленькое голубое кимоно.

Кентаро стиснул зубы. Он прекрасно знал, кого должна символизировать эта фигурка.

Он вновь двинулся вверх, осторожно ступая по скользким, облепленным листвой ступеням. Ему казалось, до монастыря так высоко, что придется взбираться целую вечность!

Наконец он увидел вдали что-то еще – это были ворота тори, столь же запущенные и покрытые мхом, как и те, что он видел раньше. Однако за этими воротами стояли две статуи.

Некоторые секты поклонников Мудреца верили в то, что хотя первый Бессмертный и был защитником покоя и равновесия, но ценности эти можно гарантировать лишь сталью. Фанатичные монахи-воины вставали на защиту своих братьев по вере, даже если те и не разделяли их убеждений. Святые солдаты считали, что Мудрецу удалось так долго ходить по миру с проповедью своего учения именно потому, что охраняли его невидимые духи, могучие ками, уберегавшие от опасностей как физических, так и духовных.

Именно на этих ками смотрел сейчас Кентаро.

Они больше напоминали демонов, чем духов-покровителей, – вырезанные из камня, человекоподобные, с распущенными длинными волосами, агрессивными чертами лиц, острыми зубищами. Их вытаращенные глаза грозно смотрели на воина, а ладони сжимали оружие.

Руки их и ноги обвивали змеи.

Обе фигуры стояли за оградой, что называлась Бока Шоэки, Барьер Огня. Она символизировала тот факт, что хотя скульптуры и изображают грозных ками, но оба духа укрощены и не представляют опасности для пилигримов, и даже наоборот – должны охранять их во время пребывания здесь. Бока Шоэки утверждала, что даже агрессивная воля ками может быть обуздана смирением и молитвой.

Он миновал статуи.

Поверхность несколько выровнялась, Кентаро уже не ощущал, что поднимается по крутой, почти вертикальной стене. Тропинка вела в лес. Золотые, оранжевые и багряные кроны деревьев не пропускали сюда солнечный свет. Вдали, однако же, уже было видно массивное строение и тяжелые деревянные створки ворот.

Главные врата святыни.

Дух вошел на каменную площадку, прошел деревянные колонны, поддерживающие тяжелую крышу. Встал у ворот и прикоснулся к ним руками. Да, монастырь действительно был закрыт. Нужно было искать другую дорогу внутрь.

Много времени на это ему не потребовалось.

Строение было запущенным. Колонны покрывали пыль и грязь, в углах и под потолком полно было паутины. Но именно среди нее Дух заметил пролом в досках.

Затрещало кёкэцу-сёгэ. Трос подхватил его высоко. Крюк вернулся на место, когда он ухватился за край и вскарабкался, заходя в какое-то длинное помещение.

Если снаружи было много паутины, то здесь располагалась целая паучья империя. Белые и серебряные нити облепляли абсолютно все, словно никто не заходил сюда уже много лет. У одной из стен стоял ряд резных деревянных статуй. Высокие мужчины с лицами, искаженными гримасами бешенства, – Кентаро знал, что статуи изображают древних богов-воинов. То, что они стояли здесь, в зале прямо над воротами, означало, что монахи, по крайней мере когда-то, надеялись на их защиту. Боги стерегли монастырь от нападения, агрессии… У деревянных статуй возлагали пожертвования, самураи и солдаты могли посетить их, чтобы божества благословили их оружие. Что же такое случилось, почему монахи перестали заботиться о воинственных богах? Кому они доверили охрану святынь, если этих могучих святых оставили позабытыми и затянутыми паутиной?

Кентаро буквально продрался через зал, ощущая на себе сверху взгляд старых богов. Отыскал ступени вниз и очутился в очередной молитвенной комнате. Здесь находился алтарь какого-то ками. Тоже забытый. Миски для пожертвований наполняла пыль, подсвечники были холодными, как будто уже сотни лет никто не зажигал здесь огня.

Дух покрутил головой, отошел от алтаря… и тогда заметил что-то в темноте за ним. Сидящий человеческий силуэт.

Он схватился за рукоять катаны.

– Ты не укроешься от меня! – прошипел Дух. – Я тебя вижу! Выходи!

Силуэт даже не дрогнул.

Он чуть выдвинул меч из ножен.

– Довольно насилия! Мы не обязаны сражаться!

Только тогда Кентаро понял, что свалял дурака. Человек, сидящий за алтарем, тоже не собирался вступать в бой.

Да и не мог бы. Он был мертвецом.

Это был монах, догадался Кентаро по выцветшим шафранным одеяниям. Он сидел в позе лотоса, а его тело было настолько исхудавшим, что точнее было его назвать засохшим. Пустые глазницы смотрели в пол, а костлявые пальцы были все еще сложены в последнюю перед смертью мудру.

Дух встал над покойником, вздохнул.

Кем был этот человек? Как он умер и почему его тут оставили? Он хотел протянуть руку, коснуться иссохшего лба… и не сделал этого. Оставил мертвого монаха позади и прошел дальше, в глубь здания.

И встретил там очередные тела.

Они сидели перед деревянной фигурой Мудреца. Статуя вздымала коричневую ладонь в жесте благословения, и сидящие перед ней покойники как один глядели вверх, будто ожидали благословения. Пустые глазницы замерли, уставившись в радостный лик бога.

Однако и это место было неухоженным и заброшенным. Алтарь перед статуей был столь же грязным и забытым, как предыдущий алтарь ками… все выглядело так, словно монахи просто в какой-то момент перестали чтить этих богов, используя помещения лишь для складирования мумий своих братьев.

А может быть, он неверно все понял и у этих залов было какое-то неизвестное ритуальное значение? Может быть, монахов помещали сюда в качестве награды, а не наказания? Может быть, так оказывали честь святым мужам?

Это было совсем не похоже на те обычаи последователей Мудреца, о которых Кентаро слышал. Но, с другой стороны, уже не впервые в своем путешествии ему приходилось признавать, сколь мало он знает о мире.

Однако все это не меняло того факта, что он здесь застрял. Двери, ведущие на выход из здания врат и надвратного святилища, были закрыты точно так же, как и те, которые вели сюда.

Значит, должен был существовать какой-то другой путь…

Он еще раз огляделся, пытаясь обнаружить в запыленном помещении какие-то окна, проходы, секретные двери. Еще пару раз прошелся по залам. Под его ногами заскрипела половица. Кентаро надавил на нее сильнее, потом ударил пяткой. Наконец присел, наклонился лицом к запыленному полу – и почувствовал дуновение холодного воздуха. Усмехнулся. И занес кулак.

* * *

Это была не самая удобная дорога, но лучше такая, чем никакой. Когда он разломал половицы, оказалось, что деревянный пол находится чуть выше твердой каменной поверхности. Под полом было тесно, но Духу, чтобы протиснуться, хватило.

Так что он пополз дальше, в том направлении, где, как полагал, находится остальная часть монастыря. В конце концов он наткнулся на темный провал. Это был грот! Выхода не было, пришлось лезть в него.

Глаза быстро привыкли к темноте, и Кентаро увидел, что коридор ведет прямо, без развилок. Он двинулся в глубь земли, проклиная про себя свою беспомощность. Он не мог выбирать себе маршрут, мог лишь покорно идти туда, куда направили его боги.

А боги направили его в открытую могилу…

У стен сидели очередные трупы, такие же, как и те, что оставались в святыне наверху, – сухие, мумифицированные. Пять… десять… двадцать монахов, погруженных в вечную медитацию.

Он проходил мимо этой странной сцены очень медленно, словно ожидая, что монахи оживут и бросятся на него. И не такие чудеса он видывал по дороге сюда! Но ничего подобного не случилось. Только печальная картина сложенных в темноте и забытых тел.

Лица Духа коснулся холодный ветер. Свежий воздух! Он был на верном пути! Коридор сужался так, что Кентаро пришлось буквально протискиваться, но в конце концов он увидел свет…

Он буквально выкопался наружу и встал среди надгробий. Выход из пещеры привел его прямо на кладбище.

Десятки вертикально стоящих надгробий, статуэтки Мудреца, какие-то дары. О да, это место совершенно точно было посещаемым.

Листья были сметены в аккуратные кучки, проходы приведены в порядок. Вдали Дух заметил крыши очередных зданий, ему даже показалось, что он видит там какое-то движение.

Медленно, прячась за деревьями, он двинулся в ту сторону.

И быстро наткнулся на обитателей монастыря. Они действительно закрылись здесь от внешнего мира, но помимо этого вели обычную монашескую жизнь. Трудно было даже поверить, что монастырь абсолютно отрезан от мира… настолько обычным было открывшееся зрелище.

Люди собирали овощи, подметали дорожки от листьев, занимались каким-то мелким ремонтом. Все это в ритме движущихся в руках четок, шепотом произносимых мантр…

И тут Дух увидел нечто такое, что полностью разрушило это зрелище. Нечто, покачнувшее эту абсолютно идиллическую картину, опрокинувшее ее.

На крыльце одного из зданий сидели мангуты. Смеялись над чем-то, пили кумыс.

Кентаро узнал их сразу. Характерные желто-красные одежды, черные панцири из отвержденной бумаги, кольчуги из крупных железных колец, перешитых кожаными полосками. Закрывающие все лицо серебристые маски, висящие сейчас на груди. Островерхие шлемы. Толстые плащи.

Двуручные кривые мечи, лежащие рядом рефлексные луки. Изящные топорики. Непривычного вида ножи.

Мангуты. Дикие захватчики с западного континента, те, которые многие годы уже были смертельной угрозой для Ниппона, его жителей и культуры, сидели себе спокойно в святыне Мудреца, как будто она им принадлежала.

Он с трудом подавил в себе желание тут же атаковать дикарей. Помнил, как много горя и бед они принесли островам, но сейчас у него было иное задание. Смерть одного или двоих мангутов не приблизит его к освобождению господина Конэко. Ведь тот все еще был где-то рядом и ожидал спасения!

Он осторожно двинулся дальше, стараясь незаметно добраться до дороги, что вела к верхним частям монастыря.

И встал как вкопанный, когда прямо перед ним словно из-под земли выросла группа из пяти монахов. Вот только что их не было – и вдруг они появились из бокового прохода, погруженные в молитву. Когда они остановились перед незнакомым грязным воином – мгновенно пришли в себя. Уставились на Кентаро. И хотя выглядели… отсутствующими, словно бы все еще погруженными в молитвы, Дух понял, что его все же заметили.

Он поднял руки в жесте мира.

– Святые мужи, – сказал он, – я прибыл по приказу моего даймё, Нагаты Фукуро. Разыскиваю его сына.

– Сына? – шепнул идущий впереди монах.

– Господина Конэко.

Они атаковали.

Дух выхватил меч, удивленный тем, что они бросились на него с голыми руками. Это меж тем вовсе не была хаотичная атака – каждый из этих стариков умел сражаться, удары кулаков и пяток были быстрыми и точными… но без всяких шансов против вооруженного Духа!

Кентаро взмахнул Алым Клинком, ударил раз и другой. На землю упала отрубленная ладонь, один из монахов взвыл, когда меч располосовал наискось его грудь. По площади понесся крик. Теперь весь монастырь услыхал, что прибыл незваный гость.

Дух ушел от пинка и в ответ отрубил нападающему ногу. Из обрубка хлестнула кровь. Монах инстинктивно хотел вскочить и атаковать снова, но явно еще не осознал, что ноги у него уже нет, – так что просто упал, скользя в растекающейся луже крови.

Кентаро разрубил горло последнему из пятерки, но тут же заметил откуда-то сбоку блеск нагинаты. Он ушел с линии удара, обнаружив, что в бой вступили прибывшие неведомо откуда фанатичные монахи-воины, закутанные в белые шали.

Кентаро узнал толстые молитвенные цепочки, белизну ткани, закрывающей лица… с одним из них он уже сражался. В ту ночь дождя и огня, когда Змеи атаковали Дом Спокойствия.

Но вспоминать сейчас было некогда.

Он отступил, рассчитывая на то, что противник перейдет к выпаду и уколу. Не ошибся. Когда монах понял, что это ловушка, было уже поздно. Катана разрубила ему горло, когда наконечник нагинаты прошел на волосок от Кентаро.

На площадь сбежалось еще больше монахов, еще больше воинов. В бой вступили также и мангуты.

Один из захватчиков бросился на Кентаро, размашисто нанося удар двуручным кривым мечом. При этом беспрерывно ругался на своем странном и непонятном, совершенно не похожем на ниппонский языке. Дух ушел от одного широкого удара, второго, третьего. Определив ритм ударов, подождал подходящего момента, сократил расстояние.

Крик мангута, кровь, брызжущая из-под черного нагрудника.

Кентаро вырвал катану из раны, за ней последовал настоящий гейзер крови!

Он отражал атаку за атакой, краем глаза успевая заметить, что число противников на площади все растет. Под конец их было уже добрых четыре десятка. Он парировал, отражал удары и проводил жестокие контратаки.

Кровь лилась из ран, люди визжали, хватаясь за обрубки рук, падали, когда Дух отсекал им ноги. Как до этого листья, площадь теперь покрывали тела. Некоторые мертвые и неподвижные, другие еще содрогались в конвульсиях. Были и такие, кто не получил милости мгновенной смерти. Тяжелораненые отползали подальше от этого демона, инстинктивно прижимая руки к ранам, покрытые кровью своей и своих товарищей.

Следующий противник рухнул, когда Дух отрубил ему руку по локоть. Отрубил и приготовился к отражению новой атаки… но ее не было.

Он был окружен! На площади было уже никак не меньше полусотни врагов, но, увидев бойню, которую он устроил их товарищам, никто из них не спешил нападать. Они лишь окружили его, целясь нагинатами и мангутскими саблями, наконечниками стрел и арбалетных болтов… и это все! Никто из них не хотел стать тем, кто попадет под меч демона.

Ибо именно демоном стал теперь в их глазах Кентаро. Воин в потрепанных голубых доспехах, вооруженный тлеющим голодно-алым светом мечом, покрытый кровью с ног до головы – как засохшим напоминанием о прежних схватках, так и свежей, еще теплой кровью перебитых только что.

Если это не был демон, дух уничтожения и гибели, то, значит, таких духов не существовало.

– Атакуйте же! – заорал Кентаро. – Атакуйте, чтоб вас! Я прибыл за господином Конэко! Мое имя Кентаро, я Дух! Ученик Седого Пса Ину, бывший слуга Секай Шоры, Красного Лотоса, а сейчас Нагаты Фукуро, господина Дома Спокойствия. Без мальчика я отсюда не уйду!

Он сделал шаг вперед, оставаясь в идеальной суриаши, позиции абсолютной стабильности торса, позволяющей в каждое мгновение ответить на атаку. Сохранял при этом относительно противников мааи, «идеальное расстояние», как называл это его наставник. Не слишком близко, но и не слишком далеко… так чтобы успеть отреагировать на удар, но и не давать врагам чересчур больших шансов на успех. Один шаг, второй, третий. Окружающие его люди стали расступаться, одновременно смыкая строй за ним.

Еще шаг и еще. Он медленно продвигался вперед, но его никто и не думал выпускать из кольца. Просто шли вместе с ним.

– Ах, так вы проводите меня к нему? – спросил он иронично. – Очень хорошо! Чем больше попутчиков, тем лучше!

– Нет, – ответил ему скрипучий голос откуда-то издалека. – Они не проводят тебя к нему.

Враги расступились, пропуская кого-то.

Худощавый силуэт. Длинные, заплетенные в косу седые волосы, вытянутое худое лицо. Ножи кунай на поясе и на груди. Катана и вакидзаси на боку. Одежда, когда-то бывшая белой, но сейчас грязная, коричнево-серая.

Госпожа Тишина встала перед Духом.

– Это я тебя к нему провожу, – сказала старуха неприятным голосом. Неприятным, но в каком-то роде… спокойным. Словно бы закончилось время для битвы и началось время для разговора. – Это я тебя провожу, – повторила она. – Пойдем со мной, Дух, нам многое надо обсудить.

Однако Дух даже не пошевелился. Он по-прежнему стоял в позиции сэйган-но-камаэ, с мечом перед собой, не оставляя противникам ни одной лазейки. Слышал тяжелое нервное дыхание, лязг мангутских доспехов, шелест монашеских одежд.

– Зачем бы мне с тобой куда-то идти? – спросил Дух. – Отчего бы мне просто не перебить вас всех и не забрать мальчика домой?

Конечно же, он блефовал – Кентаро был окружен врагами, да еще перед ним стояла Госпожа Тишина, женщина, которую в последнем бою он не смог победить. Сколько монахов и мангутов он сумел бы еще убить? Десять, двадцать? Потом все равно был бы побежден, если и не ими, то старухой… нет! Другим Духом! Более опытным, старшим.

«Бойся того, кто, будучи Духом, дожил до седин», – говаривал Седой Пес Ину, сам тогда уже бывший почти стариком.

И был прав.

– Мы можем и дальше сражаться, как глупцы, – сказала Госпожа Тишина. – Мы можем сражаться, показывая нашим врагам, – кивнула на мангутов, – насколько мы слабы и разъединены. И такая демонстрация лишь разбудит в них агрессию… как разбудила уже десятки лет назад, когда впервые они высадились на наших островах. Когда увидели наши усобицы, раздоры и войны – и решили, что мы легкая добыча.

Эти слова задели что-то в душе Кентаро. «Врагам» – именно так сказала старуха. Не союзникам, не друзьям… врагам!

Он забыл, что находится на территории Змей, быть может, в самом гнезде этого клана. Гады могли строить запутанные интриги не только против клана Нагата, но и против западных варваров. Обман в обмане, который скрывает очередной обман. Вот путь Змеи.

Кентаро выполнил мгновенное движение чибуруи, стряхивая кровь с клинка. Враги подались назад в ожидании нападения, однако Дух всего лишь убрал оружие в ножны. Взглянул на женщину.

– Ну хорошо, – сказал он. – Поговорим.

* * *

При виде огромных ухоженных храмов, пагод, памятников воинственным ками, наконец, каменных лампад и усыпанных золотыми и алыми листьями дорожек монастыря в сердце Кентаро проникло нечто, чего он вовсе не ожидал в конце этого путешествия. Спокойствие. Чувство гармонии.

Он оставил позади порубленные, искалеченные тела врагов; оставил также и живых врагов, которые не пошли вслед за ним и своей госпожой.

Старуха повела его к верхним уровням горного монастыря. Они шли прогулочным шагом, словно были давними друзьями, а не смертельными врагами. В очередной раз для Духа мир перевернулся и встал с ног на голову.

– Знаешь, где мы находимся, Кентаро? – спросила наконец мягким голосом Госпожа Тишина.

– В гнезде Змей?

Она усмехнулась.

– Это правда… в гнезде Змей, – признала она, – но не только. Не только, потому что это место существовало задолго до того, как Змеи возникли как клан изгнанников. Однако что-то все же связало эту святыню и клан… похожий жизненный опыт. И те и другие – отступники. И тех и других – изгнали. Кого за непохожесть на других, кого за убеждения. Мы с тобой, Дух, находимся в монастыре Сунбай, на вершине горы Теншин.

Эти названия откуда-то были знакомы Кентаро. Он вдруг вспомнил – Сатобени, безумный слуга Нобунаги Хироши. Тот, что использовал кровь Красного Лотоса для создания целой армии чудовищ своему даймё. Армии, которая должна была победить мангутов.

Армии, которую он, Кентаро, похоронил среди скал, убив также и самого бывшего монаха.

– Я слышал об этом месте, – ответил он. – Представлял его себе…

– Иначе? Как и все мы, до тех пор, пока не попали сюда. Пойдем, Дух.

Они поднялись еще выше, повернули к массивным постройкам, что гнездились на самом верху, словно гиганты, отдыхающие на скале. Кентаро увидел коричневую черепицу, белизну аккуратных стен, наконец почувствовал и дым от кадил или костров где-то совсем высоко.

– Монахи с горы Теншин испокон веку чувствовали особую близость с Мудрецом, – начала Госпожа Тишина. – Эта гора одна из самых высоких в Ниппоне, и одновременно она остается самой загадочной. Настолько, – она мило улыбнулась, – что некоторые даже не верят в ее существование.

– Она укрыта иллюзиями, волшебными туманами, – подсказал ей Кентаро, – могущественным колдовством, которого в других местах не сыскать… демонами! Сами демоны ведь стерегли проход сюда.

– О, демоны, – она махнула рукой. – Забытые, бедные полубезумные ками. Могущественные, да… но до божественности им далеко. Но разве же не завещал Мудрец умиротворять их? Разве не указывал он подчинять их себе, чтобы они не наносили вреда людям?

– Стало быть, вы лишь выполняли волю Мудреца? – ядовито спросил Кентаро.

Старуха остановилась.

– Мудрец, еще до того, как на него снизошел нимб божественности, оставил своим ученикам и последователям много писем. Зачастую со взаимоисключающим содержанием. Тем самым он позволил нам свободно их интерпретировать.

– Свободно? Некоторые из монастырей не согласились бы с тобой.

– И именно поэтому мы сектанты, изгнанники. Нас прокляли за то, что мы используем собственный разум, следуем собственным путем. Но чтим Мудреца с той же самой любовью, как и чтят все другие… не надо нам в этом отказывать.

– Я не говорю, что ваша преданность неискренняя… я говорю, что в этой преданности богу… вы впали в ересь!

– Неужели? – Старуха двинулась дальше. – Когда мы поднимемся на вершину горы, ты увидишь, что Мудрец одарил нас своей милостью более, чем любой другой монастырь!

Кентаро зашагал вслед за женщиной. Задумался над ее словами.

– Он одарил вас великой милостью, – продолжил разговор Дух, – да, в это я верю. Но сейчас вы хотите эту милость отдать мангутам… варвары, возможно, и пользуются сейчас гостеприимством Змей, но потом, когда их армия наконец преодолеет болота юга и войдет на эту землю, их шаманы найдут дорогу в монастырь и сожгут его так же, как сожгли все святилища на своем пути. И я не думаю, чтобы Мудрец требовал от своих последователей заключать пакты с такой истребительной силой.

– Армия мангутов преодолела болота уже несколько месяцев назад, и при желании ее конные отряды уже жгли бы деревни на землях клана Нагата, – сказала Госпожа Тишина.

Эти слова прозвучали как укол в самое сердце.

– Преодолели болота?!

– Да. Но об этом мы поговорим чуть позже, потому что придет время и для этого разговора. Скажи мне, однако, Кентаро, Дух… может быть, этот вопрос и будет банальным, но с него стоит начать… что ты отдал бы за возможность победы над мангутами? За спасение нашей отчизны?

– Все! – ответил без колебания воин, после чего осознал, что ничем реальным не владеет. – Жизнь, – добавил он уже спокойнее.

Госпожа Тишина кивнула.

– Так же, как и я, – ответила она. – Ниппон всегда был и будет наиважнейшим для меня. Я служила великим даймё в качестве Духа много, много лет… все они умерли. Умерли, хочу отметить, с гордостью, потому что пришло их время… или с позором, потому что не хотели видеть того, что их время прошло… но сейчас те роды, которым я служила, угасли. Время смело их с лица земли, словно дуновение ветра сухие осенние листья, – она указала на лежащие на тропке красные и золотые крупицы, – а я осталась одна. Старуха Дух, которой уже некому служить и некого защищать. Обо мне забыли, забыли даже мое имя.

– А как тебя зовут… госпожа? Скажи, пусть хотя бы я буду помнить!

Она улыбнулась.

– Ученик Седого Пса имеет право знать, – ответила неторопливо. – Меня зовут… меня звали Томоэ. Когда-то, давным-давно. Томоэ Гозен. Но теперь я всего лишь Госпожа Тишина и защищаю то последнее, что у меня осталось. Ниппон. Сейчас я инструмент в руках наших островов. Это мое последнее задание, спасти их от уничтожения.

Она взглянула на Кентаро, и взгляд был совершенно непривычным… ласковым, теплым. Она вновь стала той милой старушкой, которую они спасли тогда из разрушенной деревни. Крылся ли за этим обман или на этот раз Госпожа Тишина говорила искренне?

– В этом отношении мы с тобой равны, – продолжала она. – Мы оба Духи. И нам обоим уже больше некому служить… да, я знаю, ты скажешь, что ты слуга и Дух господина Нагаты… но мы оба знаем, что это неправда. Ты Дух, которому некого охранять. Красный Лотос. Ты потерял ее, я знаю… но говорю об этом не для того, чтобы причинить тебе боль… говорю, чтоб ты знал, что я понимаю. Понимаю, что значит подвести. Я жила с этим чувством много лет, когда мангуты напали, а мне уже некого было защищать. Но нас связывает еще кое-что… ты ведь догадываешься, верно?

– Догадываюсь. Седой Пес.

– Твой наставник, мой ученик, – подтвердила она. – Я любила его. Любила его так искренне, как только женщина может любить мужчину. Я обучила его так хорошо, как только могла, чтобы мне не пришлось видеть его страданий. Ину… и все равно рок забрал его быстрей, чем меня. Мой любимый ученик… как он умер?

– Он…

– Нет! – прервала она его резко. – Все-таки нет! Я не хочу знать. Но я вижу в тебе некий след от него. Он хорошо выучил тебя.

Какое-то время они шли в молчании, и Дух все больше чувствовал смущение. Он ожидал ловушки, неожиданного нападения… а тем временем Госпожа Тишина, судя по всему, действительно хотела поговорить. И он, к своему удивлению, тоже желал этого разговора… он буквально ощущал, что после гибели Красного Лотоса ни с кем еще не разговаривал так честно и открыто, ни с кем рядом не чувствовал себя так свободно. Он снова был собой… Духом, инструментом, что служит и защищает.

Отчего судьба противопоставила его этой женщине? Неужели, будучи оба столь близки Седому Псу, они не могли действовать совместно? Если мангуты перешли через болота, это означало, что Ниппон обречен. Кланы не объединятся вовремя, а больше никакие географические препятствия не могли уже остановить триумфального похода армии хана на север. Считаные годы оставались до того момента, когда Ниппон склонится под ярмом дикарей с запада.

Годы… если не месяцы!

Зачем же эта женщина принимала их под своей крышей? Ведь сейчас на счету был каждый меч! Он хотел об этом спросить, но Госпожа Тишина опередила его.

– Ты говоришь, что отдал бы все за то, чтобы спасти Ниппон, – сказала она, – но ведь один раз ты уже подвел нашу отчизну, разве не так?

Кентаро вздрогнул.

– Не понимаю, о чем ты говоришь, – ответил он совершенно искренне.

Она повернулась к нему.

– Был такой момент несколько лет назад, когда убили Красный Лотос. В одной руке ты держал судьбу Ниппона, в другой – собственные желания и потребности. И ты выбрал второе. Почти погубил всю страну, выбрав исполнение собственной мелкой мести, а не служение землякам. Нет… не протестуй, Кентаро, в глубине сердца ты ведь знаешь, что это правда!

– Я защищал близких мне людей!

– Ты защищал себя. Горел ненавистью и позволил ей поглотить себя. А ведь Нобунага Хироши смог бы спасти нашу отчизну. Был буквально в одном шаге от этого!

– Он был чудовищем…

– Чудовищем? А почему? Потому что убил Секай Шору?

– Он предал ее!

– Вовсе нет! Скажи мне, Дух, ты, который сопровождал ее везде и был с ней рядом всегда… неужели Красный Лотос не готова была отдать свою жизнь, свое бессмертие за то, чтобы спасти Ниппон?

– Да, она была готова отдать все… – пришлось признать ему, – жизнь…

– И именно это она и сделала! Нобунага не предал ее, по крайней мере если мы посмотрим на это с другой точки зрения, нежели твоя собственная! Он лишь помог Красному Лотосу в выполнении присяги, которую она приняла. Армия господина Хироши смогла бы отбить мангутов, а сам он заслуженно стал бы новым богом войны. Ох, Кентаро… если бы ваши дороги не пересеклись, сегодня ты сам наверняка чтил бы его как бога!

Дух даже зашипел, настолько неприятной и мерзкой показалась ему эта мысль.

– И все же, – Госпожа Тишина продолжала копаться в незаживающей ране его души, – ты выбрал собственный путь. Выбрал не Ниппон, а себя. Эгоизм, который не достоин воина. Слуги. Ты погубил тогда нас всех… погубил Ниппон… но есть еще надежда, последняя надежда. Пойдем, тут уже близко.

Они поднялись на самую вершину и оказались перед огромными воротами. Их массивные бронзовые створки раскрылись как по команде, и их приветствовали монахи. Монахи, одетые так же, как…

– Сатобени! – прошипел Кентаро, инстинктивно бросая руку на рукоять меча.

Но это был не слуга Нобунаги, а всего лишь люди, одетые так же, как он, – в тогах аналогичной расцветки, с лицами, что скрывали повязанные точно так же платки… Не было никаких сомнений, что безумный монах и лекарь происходил, как сам и признавался, именно отсюда.

– Вот Небесные Братья, – продолжала Госпожа Тишина. – Именно они веками исследуют самые важные, самые малоизвестные, самые неясные писания Мудреца. Те писания, в которых он будто бы раскрыл тайну собственной божественности. По их мнению, первый Бессмертный выдал тайну бессмертия. Он писал непонятно, почти шифром… но они изучают это, изучают веками. И именно за эти исследования их и прокляли.

Они прошли через ворота, миновали шеренгу кланяющихся старушке монахов. Дорожки здесь были выметены идеально – хотя кроны деревьев искрились багряным, оранжевым и золотым, на земле не было ни одного листа. Миновали милый маленький пруд, в котором плескались толстые карпы. Подошли к невысоким красно-белым зданиям, изнутри которых доносились ритуальные мантры.

Госпожа Тишина провела его в самое большое из зданий. Здесь в воздухе вздымался тяжелый дым из кадильниц, а пение слышалось еще громче.

Кентаро увидел ряд сидящих в позе лотоса и облаченных в шафрановые рясы силуэтов… и вздрогнул!

Это были мумии! Мумии, подобные тем, что он видел по дороге, в подземельях и заброшенных храмах! Разве что здешние были в гораздо лучшем состоянии, выглядели почти как живые… лишь мертвенная желтизна кожи, косящие по сторонам, тронутые разложением глазные яблоки да сизые губы выдавали, что люди эти мертвы и жить не должны… но они жили!

И именно они пели безумные мантры.

– Взгляни, Дух, вот благословленные Мудрецом, те, кто был одарен наибольшей из его милостей!

Кентаро нетрудно было догадаться, что именно он здесь видел. Особенно после того, что повстречал в долине по дороге сюда. Безголовый, Многоголовый, слепой ками, магия Алой Дамы… он находился сейчас у самого источника той магии, проявления которой видел до сих пор!

Госпожа Тишина провела его в самый центр зала.

Сверху на них смотрела гигантская золотая фигура Мудреца.

За плечами статуи находился сложной конструкции золотой щит, создающий впечатление, что бога освещает блеск самих небес. Лицо Бессмертного было спокойным, не искаженным гримасой, но и не растянутым в улыбке. Можно было сказать, глубоко медитирующим.

Золотые ладони были сплетены в мудру, а весь силуэт обвивала огромная золотая змея, впивающаяся своими клыками в шею божества. Кентаро не мог отвести взгляд от этой фигуры. Настолько искусно сработанной статуи Мудреца он еще никогда не видел, хотя встречал очень много изображений этого бога.

Эта же скульптура, хоть и находилась она в проклятом месте, и ее оскверняло изображение гада, каким-то непонятным образом была прекрасней всего, с чем он до сих пор сталкивался. Казалось, что мастера, вырезавшего скульптуру, охватила бесконечная и фанатичная вера, она же и водила его резцом и руками.

Госпожа Тишина остановилась у алтаря под скрещенными ногами бога и опустилась на колени перед сидящим там монахом – такой же мумией, как и остальные.

– Великий святой муж, божественный Норои! – воскликнула она. – Дух прибыл, как ты это и предвидел. Желает, чтобы его проводили к мальчику.

Мертвец шевельнулся, его губы дрогнули. Он наклонился к женщине, что-то прошептал.

Та встала, обошла его и преклонила колени у алтаря.

– Пойдем, Дух, божественный Норои согласился, чтобы я отвела тебя к господину Конэко. Через минуту то, что скрыто, станет явным, а тайна станет правдой. Пойдем, Дух. Не бойся. Это уже конец. Пойдем. Почти богов вместе со мной.

Кентаро медленно приблизился к женщине, осторожно обойдя живого мертвеца, брата Норои. Встал на колени справа от старушки – и тогда заметил, что на алтаре нет церемониальных тарелок, инструментов, кадильниц. Что низкий столик прикрыт лишь красной скатертью, на которой установлен единственный молитвенный колокольчик. Колокольчик с рукоятью в виде дерева, оплетенного змеей.

Госпожа Тишина взяла этот инструмент, в последний раз взглянула на Кентаро.

Выставила перед собой левую ладонь и раскрыла ее как для молитвы. Правой же встряхнула колокольчик, извлекая из него звук.

Звук колокольчика понесся по залу, и Кентаро показалось, будто бы все вокруг изменилось… хотя ведь не изменилось ничего! Воздух наэлектризовался и успокоился. Пламя свечей дрогнуло, однако статуя Мудреца продолжала стоять неколебимо.

Госпожа Тишина вернула колокольчик на алтарь. Встала.

– Пойдем со мной. Немертвый близко.

Он тоже встал и, обернувшись, заметил, что мумии монахов куда-то исчезли… зал был тем же самым, куда они вошли… но сейчас был пуст.

Они направились к выходу, и тогда Кентаро осознал, что колокольчик действительно их куда-то перенес… вместе со всем зданием.

Они вышли в сад, прекраснейший сад, равного которому Кентаро не видел в жизни.

Дух был уверен, что они находятся на самой вершине горы Теншин, в месте, куда наверняка нельзя было попасть иначе, чем с помощью магии. Здание, из которого они вышли, было почти точной копией здания внизу. И все же Дух знал, что это другое строение!

Потому что не могло такого быть, даже самые могучие заклятия не могли перенести целый храм.

В саду находилось серебристое озерцо, в середине которого был виден небольшой островок, а на нем – помост, укрытый кроной растущего рядом дерева, цветущей вишни. Розовые лепестки опускались с него на лежащее там, под кровом ветвей, тело.

Господин Конэко!

Мальчик лежал спокойно и размеренно дышал. Его руки и ноги были открыты, из них торчали тонкие, дымящие кадилами иголки. Точно такие же иголки торчали и во лбу ребенка.

Конэко не находился в плену… Змеи, монахи… они лечили его! Лечили на островке, под кроной вечно цветущей святой сакуры!

Дух вошел в воду озерца, взобрался на островок и очень медленно подошел к ребенку. Госпожа Тишина следовала за ним след в след.

Мальчик спал, но это был сон, полный спокойствия. Каждый раз, когда наследник клана Нагата показывался посторонним, он более всего напоминал живого мертвеца. Бледного, еле дышащего. Но здесь благодаря благовониям, травам, ритуалам и секретной магии проклятого монастыря ребенок выглядел как самый здоровый из мальчишек на этом свете. Духу даже показалось, что он поправился, набрал вес.

– Ты ведь уже знаешь, кто такие Бессмертные, правда, Кентаро? – спросила старушка. – Ты ведь служил одной из них. Это мужчины и женщины, испытавшие прикосновение богов, помазанные для вечной жизни, в которой со временем и сами станут богами. Но божества любят равновесие. Лишь равновесие гарантирует существование мира. И если есть вечная жизнь, то должна быть и вечная смерть. Ее символизируют Немертвые. Люди, также отмеченные богами, но иначе. Если предназначением Бессмертного являются вечная жизнь и божественность, то предназначением Немертвого – короткая, полная страданий жизнь и вечная пустота. Душа Немертвого не попадает на небеса, а растворяется в этой пустоте. Исчезает. Вечная слава и вечное страдание. Разве же это не прекрасно?

– Прекрасно? – вздохнул Кентаро, догадываясь, к какому выводу клонит Госпожа Тишина. – Скорее ужасно… боги умеют быть столь же жестокими, сколь милосердными…

– Но и из такой судьбы может возникнуть добро, Дух! Потому что Немертвый может совершить чудо, хотя и одно-единственное. Даром того, кто родился, чтобы страдать, может стать избавление от страданий кого-то другого. Немертвый может пожертвовать своей жизнью для того, чтобы спасти жизнь кого-то другого. Понимаешь, Дух? Понимаешь или мне нужно на самом деле сказать это самой?..

– Нет… не нужно… Господин Конэко, его страдания, болезнь, что мучила мальчика с младенчества. Он – Немертвый. Вот поэтому его и не удавалось вылечить… потому что не болезнь терзала его тело, но воля богов. – Он взглянул на женщину. – А ты желаешь, чтобы он последним дыханием отдал свою жизнь кому-то другому. Кому?

Старушка обошла Кентаро, подошла к краю озерца и жестом велела ему приблизиться. Выполнила ладонью размашистый жест.

Поверхность воды забурлила, потом разгладилась. И показала совершенно неожиданный вид.

Могучий мужчина лежал на ложе, обитом конской шкурой. Лицо его было бледным. Открытые руки и ноги были испещрены дымящимися иглами. Вокруг кружились люди, одетые в странные белые одежды, ухаживали за лежащим, ощупывали его, прикладывали ладони ко лбу и качали головами. Где-то рядом стояли воины.

Мангуты с длинными волосами, в темных панцирях и со щитами на спинах охраняли вход в комнату. С другой стороны на коленях рыдали женщины, старые и молодые, красивые и те, у которых время отняло привлекательность.

Наложницы великого хана.

Потому что на ложе лежал именно он. Великий хан мангутов – Шугис.

Он умирал.

– Это… это…

– Это происходит на наших глазах, хотя и в другом месте, – объяснила старушка. – Вождь мангутов Шугис-хан заболел и умирает. Армия остановила наступление, ожидая прибытия с континента его сына, Котула. Если великий хан умрет, то именно его потомок закончит покорение Ниппона, утопит нас и наши земли в нашей же собственной крови, а потом разобьет юрту в самом сердце островов и будет в ней пить вино из наших черепов… разве что нам удастся не допустить этого. Медики Шугис-хана ищут спасения для своего вождя. В том числе и здесь, в Ниппоне. Они прибыли к нам, о да, нашли дорогу на гору Теншин и предложили договор. Жизнь хана в обмен на спасение Ниппона. Закончится завоевание, кровь и резня. Кланы склонятся перед Шугис-ханом и его потомком… и это все, конец! Ниппон будет платить дань, но мы спасем наши земли, наших друзей, нашу культуру. Нужно всего лишь вернуть хана от врат смерти. И мы это здесь совершим. Ты и я, вместе. Мы спасем Ниппон.

Кентаро покачал головой, не веря собственным ушам. Он понимал, что озерцо волшебное и лишь передает образ из другого места, но все равно у него чесались руки выхватить меч и пришпилить слабеющего палача Ниппона к катафалку, на котором тот лежал.

– И ценой должна стать жизнь этого ребенка, верно? – спросил он беспомощно.

– Немертвый для того и рожден, чтобы отдать свою жизнь за кого-то другого, – ответила Госпожа Тишина. – На первый взгляд кажется, что господин Конэко отдаст жизнь за мучителя нашей отчизны… однако на самом деле он отдает жизнь за каждого жителя наших островов, кто еще не познал мангутского железа, кнута и неволи.

– Господин Конэко…

– Уже согласился, – улыбнулась старуха. – Я говорила с ним об этом, объясняла, растолковывала. Это мудрый ребенок, он понимает, какая ответственность лежит на его плечах. И он не колебался, когда я представила ему последствия того, что произойдет. Он согласился. Согласился отдать жизнь за Шугис-хана. Это его решение. Его собственное.

Кентаро взглянул на спящего ребенка. Он проделал такой долгий и опасный путь лишь для того, чтобы узнать, что в конце его все равно ждет смерть…

– Хорошо, – сказал он. – Пусть будет так, как ты считаешь нужным, госпожа. Но позволь ребенку еще только одно: чтобы он ушел спокойно, а я сохранил бы свою честь. Разбуди его и позволь в последний раз увидеть любимого отца. Надеюсь, я не слишком много прошу?

Она не колебалась ни секунды.

– Нет, не слишком. – Подошла к ребенку. Осторожно вынула из его тела иглы и отложила в сторону, в специальную мисочку. Ребенок мгновенно проснулся, открыл глаза… и застонал!

Его тело вновь побледнело, он стал на глазах худеть, словно шарик, из которого выходит воздух. Действительно, его время уже подходило к концу.

– Господин мой, – старушка опустилась на колени у его постели, – прибыл гость. Слуга твоего отца. Кентаро, Дух.

Конэко с трудом приподнялся на локтях, потом свесил тонкие ножки с помоста, коснулся ими земли островка. Посмотрел на Кентаро. О чудо, не испугался, хотя Дух и представлял собой жалкое зрелище – потрепанные доспехи, засохшая и потемневшая кровь, пятнающая их голубизну; лицо заросшее и суровое.

Воистину великая сила дремала в этом слабеющем теле.

– Я по… помню тебя, господин… хотя почти терял сознание там, в Зале Предков, среди огня… и крови… но я помню тебя.

Кентаро опустился на колени у ног мальчика.

– Господин, – начал он, – меня послал твой отец, великий Нагата Фукуро. Он беспокоится о тебе. Он хотел тебя увидеть… в последний раз. Но сейчас я знаю, – он поднялся и взглянул с жалостью в глаза ребенка, – знаю, что это невозможно. Госпожа Тишина… объяснила мне, что ты должен совершить.

Ребенок погрустнел.

– Да, – ответил он, – она объяснила. Я отдам жизнь за того человека… хана… но мой отец, мой любимый отец… – Он вздохнул. – Мне очень жаль, что он меня не увидит.

– Он тебя нет, господин, – Кентаро взглянул на старушку, – но, возможно, ты бы смог его увидеть. Перед тем, как выполнить свое предназначение.

Конэко глубоко вдохнул. Повернул голову к старушке.

– Госпожа? Это и впрямь возможно? Я мог бы увидеть своего отца в водном зеркале?

Госпожа Тишина низко поклонилась.

– Твоя воля – приказ для меня, о Немертвый!

Она сделала широкий жест ладонью. Поверхность воды задрожала, образ на ней изменился.

Кентаро подошел к мальчику, помог ему удержаться на ногах. Ребенок был худым как скелет, таким легким, что, казалось, самый слабый порыв ветра унесет его в голубую даль. Опершись на сильную руку верного Духа, Немертвый Конэко подошел к берегу островка и взглянул вниз, на поверхность озера.

По его щекам потекли слезы.

Нагата Фукуро тоже умирал. В водном зеркале отражалась его комната, освещенная рядами ламп и свечей. На постели лежал, укрытый голубым кимоно, украшенным тройной волной клана, великий даймё. Его лицо еще более исхудало со дня последней встречи с Кентаро, конечности напоминали просто обтянутые кожей кости. Госпожа Мэйко была рядом с ним, стирая со лба кровавый пот. Рядом на коленях стоял тоже бледный, но гораздо более сильный шомиё Кицунэ Хаяи.

Кентаро присел рядом с плачущим ребенком.

– Твой отец пожелал увидеть тебя в последний раз, – шепнул он на ухо мальчику. – Он так любит тебя, что послал меня и Хаяи на край света, чтобы найти тебя. Я спускался в самые темные долины и взбирался на самые высокие вершины… по его приказу.

Мальчик не отрывал взгляда от поверхности воды и образа на ней. Фукуро едва дышал. Каждый вдох был победой, каждое дрожание ладони – предвестником конца. Но Конэко был уверен, что даже сейчас, в свои последние мгновения, умирая на ложе болезни, великий Нагата Фукуро, даймё некогда могучего клана, думал только об одном.

О своем ребенке.

– Господин Кентаро?

– Да, о Немертвый?

Кровавый пот. Ладонь Мэйко в человеческой ржавчине.

Голубое кимоно с моном клана.

Точно такое же, как на плечах мальчика.

– Я готов отдать жизнь, – сказал он, а потом шепнул несколько слов в самое ухо Кентаро.

Дух встал, все еще сжимая дрожащего ребенка.

– Наш господин готов, – сказал он старушке.

– Пусть же свершится, – ответила она и поклонилась так низко, что ее бледный лоб коснулся земли.

Конэко все смотрел на сцену в пруду. Еще раз взглянул на Кицунэ, на госпожу Мэйко, наконец, на своего отца. Закрыл глаза.

– Я ухожу! – прокричал он с силой.

И упал в объятия Духа. Неживой.

Кто-то мог бы ожидать, что небо прошьют молнии, день станет ночью, а ночь днем. Что гора Теншин задрожит в своих основаниях, тучи расступятся и сами боги обратят свои лица к монастырю Сунбай, в котором только что закончил свой земной путь маленький Немертвый.

Но ничего подобного не произошло. Мальчик просто обмяк в руках Кентаро. Дух поднял его и подошел к помосту. Госпожа Тишина также поднялась с колен и вместе с воином уложила маленькое тельце господина Конэко обратно на помост. Нежно и с любовью погладила волосы ребенка, закрыла ему веки. Потом подошла к озерцу, сделала медленный широкий жест, вызывая образ из комнат хана.

И задрожала.

– Нет! – шепнула она. – Нет!!!

Великий Шугис-хан был мертв.

Она нервно махнула рукой еще раз. Поверхность вскипела, настолько резким был приказ Госпожи Тишины.

И она увидела новую картину.

Господин Фукуро открыл глаза. Был в сознании, смотрел на Мэйко и своего верного шомиё. Задвигались его губы.

– Мой сын? – спросил он. – Мой сын уже вернулся?

Да, он был по-прежнему стариком… но стариком крепким, полным жизни. Минуту назад стоял у врат смерти… теперь же выглядел так, будто готов тут же сесть на коня и завоевать весь Ниппон.

Госпожа Тишина отвернулась от пруда, взглянула на Кентаро. В ее глазах кипела буря, по щекам текли крупные слезы.

– Хан мертв! – зарычала она. – Немертвый отдал жизнь…

– Отдал жизнь… за своего отца, – спокойно ответил Кентаро.

– Это ты! Это все твоя вина!!! – закричала сквозь рыдания старуха. – Ты приносишь вред всем, с кем сталкиваешься, всем! Ты снова это сделал! Мог спасти Ниппон! В одной руке ты держал судьбу островов, в другой – свои собственные приземленные потребности… и, как всегда, ты выбрал себя! Себя!

– Я ничего не выбирал! Я только дал ребенку возможность в последний раз увидеть своего отца! В последний раз! Это была его воля, Немертвого! Его воля и его право!

– Глупец! Мы могли спасти нашу родину!

– Каким образом? Отбирая у того, кто должен был ее спасти, у маленького ребенка, свободу воли?! Разве не так поступают мангуты? Разве не отбирают у нас возможность решать самим за себя? Мы не победим их таким способом… не победим, превращаясь в них!

– Мы не превращаемся в них, Дух! Мы всего лишь сражаемся, сражаемся каждым доступным нам способом! А теперь ты отобрал у нас этот единственный, последний шанс!

– Откуда эта уверенность? Откуда такая уверенность, что наши мучители и палачи исполнили бы свое обещание? Ты считаешь меня наивным… но ведь это ты поставила все на обещание умирающего чудовища! Палача наших земляков! – Он покачал головой. – Хан мертв! Его душа горит в аду! Наконец-то!

– Ты глупец… глупец, Дух! Его сын, Котул! Он прибудет сюда, и когда узнает, что мы не спасли его отца, – его бешенство сожжет нас всех! Ниппон станет страной пепла!

– Пусть прибудет! Мы окажем ему отпор! Желаешь спасти Ниппон? Дорога к спасению единственная… и эта дорога – меч!

Госпожа Тишина с грустью покачала головой. Она плакала, проливала искренние слезы жалости – к себе, к своему погубленному делу. К обреченной на гибель стране.

– Нет, Дух. Спасение не всегда приходит через меч, – сказала она голосом холодным как сталь. – Это именно меч обрек нашу родину на то, что она сейчас испытывает. Но… но я уже не хочу тебе объяснять. Я слишком стара для этого. Слишком стара для очередного ученика, которому нужно объяснять мир.

Кентаро отступил. Его правая рука коснулась рукояти Алого Клинка.

– Слишком стара. Давай с этим закончим.

Она атаковала так стремительно, что Дух не успел даже вынуть оружия. Выхваченный меч промелькнул возле его лица. Кентаро ушел от удара, оттолкнулся от земли и лишь тогда вырвал свой клинок из ножен.

Но Госпожа Тишина была быстрее его, значительно быстрее! Прыгнула за ним следом, размахнувшись катаной. Ее удары были словно молнии – быстрые и мощные. Кентаро чудом уступил дорогу мелькающей стали, даже не пробовал парировать вражеский клинок. Ждал подходящего момента. Контратаковал!

Он не хотел убивать женщину, наставницу его учителя, ту, что была ему так близка, хоть они и были врагами. Не желал ее убивать. Поэтому ударил ее по запястью, чтобы лишить возможности держать оружие.

Но Госпожа Тишина знала эти фокусы. Все же она сама научила им Седого Пса. Выпустила катану, меч упал на землю, а она убрала кисти из-под самого меча Кентаро. И отступила, доставая ножи кунай.

Дух не сбавил темпа, перепрыгнул оставленный меч, замахнулся – но женщина, которую когда-то звали Томоэ, была быстрее. Ударила ножами, в каждой руке сжимая их по два. Молотила ими воздух, словно когтями, с такой скоростью, что Дух лишь чудом избежал попаданий.

Он хотел контратаковать, ударить сам… и не мог! Старушка была живым вихрем стали.

Расстояние – только это могло его спасти… нужно было увеличить дистанцию!

Кентаро оттолкнулся ногами от земли, отпрыгнул в озерцо. С плеском погрузился в него по колени. Знал, что вода будет лишь замедлять его движения. Но замедлит также и противника, а это уже что-то!

Старушка метнула нож, и это была первая атака, которую Кентаро сумел отбить. Прыгнула к нему, размахнулась…

Но у него был свой план.

Застрекотало кёкэцу-сёгэ, трос на волосок миновал женщину. Крюк вонзился в навес под крышей храма. Духа вынесло прямо из-под ножей старушки.

Он приземлился на черепицу не слишком изящно. Просто втянул трос обратно в механизм на рукаве, а на какое-нибудь другое движение времени уже не хватило. Так что приложился спиной о крышу, прокатился по ее скату вниз и лишь в последний момент успел встать на ноги.

Госпожа Тишина все еще была внизу, стояла в озере, и с нее лилась вода. В ладонях же ее уже были новые кунай.

Кентаро выставил меч перед собой. Раздался плеск.

Старушка прыгнула так высоко, что Духу это показалось невозможным! Мелькнула в воздухе и уже через мгновение оказалась за ним, ударила, чтобы столкнуть его с крыши. Он ушел от этой атаки, но ему не удалось сбросить ее вниз. Нанес ответный удар косым секущим в спину. Казалось, лезвие уже вот-вот рассечет тело старушки, но та, как всегда, была быстрее!

Оттолкнулась, взлетела и ударила ногами!

В последний миг Дух смог взмахнуть левой рукой. Складной стальной щит развернулся, но пинок был настолько сильным, что отправил Кентаро вниз. Мужчина прокатился по черепице и в последний момент увернулся от брошенного ножа…

Они сражались на вершине мира. Лишь одна из четырех сторон крыши спускалась к озеру, островку и помосту с телом ребенка, к внутреннему дворику монастыря. Остальные же три обрывались над бесконечной пропастью горы Теншин. Дальше было только небо и окутывающие земли вокруг облака тумана.

Кентаро хотел воззвать к разуму женщины, он хотел прекратить бой. Отчасти потому, что знал: в других обстоятельствах они могли бы, да нет – должны были драться на одной стороне! А отчасти и потому, что этот бой мог стать для него последним.

Госпожа Тишина и он – Духи, лишившиеся хозяев. Инструменты без руки, которая могла бы ими управлять.

Только один из них сойдет с этой горы.

Старуха снова атаковала, ножи кунай блеснули в воздухе подобно молниям. Кентаро уклонился от броска и вдруг понял, что это был лишь отвлекающий маневр! Женщина сократила расстояние, ее ноги выбили на черепице ровный ритм, прыгнула, выхватывая вакидзаси!

Дух взмахнул левой рукой в последней отчаянной попытке заслониться.

Затрещал механизм раздвижного щита. Стальные элементы разошлись в последний момент. Лезвие короткого меча прошло сквозь стальной барьер, проскользнуло в местах стыка пластин… его кончик остановился у самого лица мужчины.

Он дернул рукой, выдергивая из руки старухи пойманный сталью щита меч. Пнул, отталкивая ее, перешел к контратаке, ударил сверху, целясь в открытую ключицу.

Но женщина опять оказалась быстрее! Она ушла от удара гибко, почти танцуя, поворачиваясь и одновременно доставая новые ножи. Одни боги знали, сколько их у нее еще в складках одеяния.

Удар! Кентаро опять еле уклонился, махнул мечом, словно отгоняя муху, одновременно сокращая дистанцию.

Госпожа Тишина не атаковала. Стояла в том же месте, где закончила предыдущий маневр, тяжело дышала. Этот поединок был мучителен не только для него.

Он сбросил с левой руки больше ненужный складной щит – сломанный, пробитый мечом вакидзаси. Сталь зазвенела по черепице, скатилась с покатой поверхности. Он выставил перед собой Алый Клинок, держа его двумя руками за рукоять.

И тогда он понял, что у него еще есть шанс на победу. Один, последний.

Они находились на самой вершине горы Теншин, у истока реки Камисори. Это отсюда бил волшебный поток, который давал столько добра и одновременно отвечал за все происходящее зло.

Магия. Именно она начала все это. И она же закончит эту повесть.

Кентаро смотрел на Госпожу Тишину, одновременно чувствуя, как скрытый за поясом волшебный веер с вороном чуть ли не жжет его. Словно этот веер был разумным существом, которому не терпится вступить в игру.

Дух заметил в лице женщины легкую дрожь, гримасу, которая всегда предвещала одно и то же.

Она атаковала. Прыгнула вправо, потом отскочила, нанося удар все же слева. Кентаро стоял на месте, даже не сменил положения ног, не проявляя никакой реакции на атаку. Стоял неподвижно до последнего мига.

Когда противник был в шаге от него, в левой ладони Духа материализовался веер.

Ножи кунай попали… в пустоту.

Тело Кентаро размылось и появилось вновь прямо за старухой. Она была к этому готова, знала эту магию и узнала артефакт, ведь она сама подарила его своим ведьмам…

Обернулась, ожидая контратаки… но Дух не атаковал. Не мечом.

Захрустело выстреленное кёкэцу-сёгэ. Зазубренное раскладное лезвие попало женщине в живот, импульс отбросил ее хрупкое тело далеко, на самый край крыши.

Но она не упала! Зацепилась ногами за самый край черепицы, уперлась, выпуская ножи кунай и хватаясь за трос, прикрепленный к торчащему в теле крюку. Знала, что должна упасть, и хотела хотя бы утащить Кентаро за собой.

Мужчина уперся обеими ногами, чувствуя, как барабан блокируется, как эластичный шнур натягивается до границ своих возможностей. Он все же поехал, вспахивая ногами черепицу… Вбил Алый Клинок в поверхность крыши, схватился за него крепко, тормозя сумасшедший разгон.

Он застонал, когда его тело растянулось. Левая рука была все еще вытянута вперед, с натянутым тросом; правая держалась за меч, который только и удерживал его на месте.

Старая женщина упиралась ногами над самым краем, вися над пропастью внизу. Лезвие кёкэцу-сёгэ распахало внутренности в ее теле, сжимало в стальных когтях Госпожу Тишину. Темное пятно крови росло на грязно-серых одеждах. Женщина держала шнур железной хваткой левой ладони. В правой блеснул кунай. Пальцы схватили нож как для броска. Госпожа Тишина шевельнула губами, словно желая что-то еще сказать ему. Грустно улыбнулась.

Правая рука дрогнула, взмах!

Дух выдернул Алый Клинок из крыши и ударил по шнуру кёкэцу-сёгэ. Катана без труда прошла через сложную оплетку троса. Шнур лопнул. Кентаро рухнул назад, ударился спиной о черепицу.

Госпожа Тишина взвыла, нож блеснул в воздухе, брошенный неуклюже и неудачно. Щуплое тело старушки с воплем полетело вниз, унося с собой крюк и остаток троса. Летело долго, потом скрылось в пелене облаков. Тогда угас и крик.

Кентаро не знал точно, сколько он лежал на поверхности покатой крыши храма. Лежал и глубоко дышал, а в его разум мало-помалу проникала невообразимая мысль.

Он выжил!

Он не радовался победе над Госпожой Тишиной, наставницей, что учила даже самого Седого Пса.

Смерть такой воительницы никогда не должна радовать.

Он просто выжил. Это было главное.

Наконец, спустя бесконечно долгое время, он встал. Расстегнул зацеп, удерживающий несчастное кёкэцу-сёгэ на левой руке. Отбросил бесполезный механизм, подарок от бывшего хозяина. Подарок, что был с ним так долго и в итоге оказался оружием страшнее меча.

– Спасибо, Хеби, – шепнул он.

Подхватил Алый Клинок и махнул им в жесте чибуруи… вот только на лезвии не было ни капли крови. И хотя раньше оружие горело красным, жаждало напиться крови врага, сейчас выглядело просто как красивый, но обыкновенный меч с серебристым, чистым клинком.

Чибуруи.

Жест, венчающий победу в бою. Стряхивание крови имело целью не только очистку лезвия, но и символизировало окончание боя. Удаляя с катаны кровь врагов, воин очищал также свою душу и свой разум. Мирился с тем, что было, и готовился к тому, что будет.

Но сейчас на клинке не было ни одной алой капли.

А значит, воспоминание об этом бое будет сопровождать его всегда.

«Хорошо, – подумал он. – Я и не хочу забывать. Это – не хочу».

Вставил меч в ножны с легким шипением.

Потом спрыгнул с крыши и внезапно обратил внимание на то, что деревья, окружающие озерцо, сбросили уже все свои листья. Голые изломанные ветви обвиняюще указывали во все стороны, а воду заполнял плавающий ковер в цветах осенних листьев.

Господин Конэко спокойно пребывал на помосте, на который его уложили.

Могучая магия, источник которой находится здесь. Монастырь Мудреца, полный монахов, что предают учение своего наставника. Многолетние, а может, и многовековые поиски ключа к вечной жизни – а в итоге находка лишь вечной смерти.

Что теперь будут делать мангуты? Сожгут ли горный храм, а может быть, недобитые монахи присоединятся к захватчикам? Для Кентаро сейчас это не имело значения. Его господин желал в последний раз увидеть сына.

Он поднял худенькое мертвое тельце господина Конэко и двинулся к храму.

Обвитый змеей золотой Мудрец спокойно смотрел на Духа. Даже если божество и желало что-то передать воину, то сейчас оно этого не сделало.

Кентаро встал на колени у алтаря. Крепко обнял мертвого ребенка. Потянулся за молитвенным колокольчиком, вспоминая Дом Спокойствия, место, откуда он отправился и в которое должен был вернуться. Закрыл глаза.

Колокольчик негромко зазвенел.

Мудрец смотрел на пустое помещение.

Эпилог

Тихий шепот реки

Траурная песня

Вечно длится тоска по ребенку.

Дом Спокойствия до конца так и не отстроился. Много домов попросту разобрали. Черное горелое дерево было никуда не пригодно. Семьи принимали близких и соседей под своей крышей, однако дома трещали по швам, и было ясно, что долго так жить не получится. Нужно было доставить материалы из лесов на западе или на севере, отстроить поместье… или бросить его и двинуться куда-то еще.

Река была спокойной, как всегда, течение тихо журчало, и лишь иногда кто-то утверждал, что замечает в воде золотые пятнышки.

В главной части поместья клана Нагата, за разрушенной Пастью Кита, вовсе не было лучше. Центральная часть усадьбы во время нападения Змей пострадала больше всех. Большой тренировочный плац превратился в руины, то же было и с садом, а о разрушенных подчистую строениях не стоило и говорить. Лишь главный корпус, что принадлежал даймё, несмотря на разрушения, еще кое-как держался и был пригоден для жизни. По приказу господина Фукуро перед входом вбили голубые штандарты сашимоно с моном клана, белой тройной волной. Символ того, что клан ранен, но жив!

Кицунэ Хаяи, верный шомиё своего господина, тренировался на том, что осталось от главной площади. Его уже называли Однорукий Хаяи, но это было не издевательство, а проявление уважения. Ведь все видели, что самурай не собирается складывать оружия, что по-прежнему желает быть рядом со своим господином.

Катана, хоть и в одноруком хвате, свистела, разрезая воздух. Атаки, выпады, уходы и финты – танец однорукого воина.

Клан живет столько, сколько сражаются его солдаты.

И тогда один из них вернулся.

Сперва, когда слуги заметили стоящего у ворот воина, не поверили глазам. Увидев грязного, в пыли и крови, мужчину, одетого в полуразбитые голубые доспехи, с бледным ребенком на руках, решили, что это какое-то проклятое видение, предвестник несчастий и катастроф.

Не видение это было, а Дух.

Но действительно – предвещал несчастье.

Кентаро сделал шаг вперед, очень тяжелый и медленный. Один, а за ним второй, третий и следующие. Перешагнул остатки Пасти Кита и с бледным, словно бы спящим ребенком на руках двинулся к главному зданию.

Слуги подбегали… и с ужасом смотрели на ребенка, которого нес Кентаро. Отступали и с потрясенными лицами отдавали поклон наследнику клана.

Дух медленно шел вперед, проходя мимо все новых погрустневших людей, людей, для которых мир в одну минуту рухнул, кончился. Потому что их миром был клан – а клан только что умер. Подбегали мужчины, женщины, дети… старые и молодые, слуги и воины. Подбегали и кланялись наследнику рода Нагата, а их лица не скрывали слез.

Чем ближе к главному зданию подходил Кентаро, тем труднее становился каждый шаг, а худенькое тельце господина Конэко – тяжелее. Эта дорога была трудней даже пути к скрытой крепости Змей, а потом – к вершине проклятой горы.

Он встал у входа, не в силах переступить порог.

Встал на колени, все еще обнимая ребенка.

– Господин мой! – закричал он в глубь здания. – Это я, твой верный Дух, Кентаро. Я прибыл и принес твоего потомка!

Кто-то растолкал толпу, окружающую усадьбу. Хаяи тут же узнал Кентаро, обрадовался, подбежал… и остановился на полушаге. Встал на колени. Как в знак уважения, так и от беспомощности.

Из темного проема показалась фигурка… госпожа Мэйко тоже выбежала, светясь от радости. И тоже замерла, завидев худенькое бледное тело в покрытых кровью врагов руках Кентаро. Ее лицо приобрело странное выражение. Глаза заслезились, и это были как слезы счастья, так и слезы горя.

Опустилась на колени, дрожа всем телом.

Все ждали даймё.

Владыка клана появился наконец. Нагата Фукуро шагал решительно, с силой, которой не демонстрировал уже долгие годы. Одетый в голубое кимоно, с веером за поясом, худощавый старик вышел на порог здания, готовый приветствовать сына.

Но когда увидел его, то сила, что только что распирала тело, покинула даймё.

Великий воин, военачальник в бесконечном числе битв, победитель сотен сражений оказался сейчас за один миг побежден врагом, которого невозможно повергнуть, – горем.

Губы его задрожали, ладони сжались в кулаки.

Но он был воином до самого конца, поэтому, в отличие от подданных, не уронил ни одной слезы. Лишь подошел к Кентаро, а тот поклонился, одновременно протягивая перед собой тельце господина Конэко, как если бы передавал своему господину меч.

– Сынок… – шепнул Фукуро дрожащим голосом, перехватывая тело, – таким ты ко мне вернулся?

Он обнял мальчика, крепко сжал и зашел внутрь здания, исчезнув в темноте.

Кентаро, все еще на коленях, не знал, что делать. Без приказа своего господина он был ничем. Выполнил задание, вернул наследника клана отцу… и все же потерпел неудачу. Снова неудачу!

– Встань, воин! – шепнул сзади Хаяи. – Мы должны сопровождать нашего даймё.

Кентаро с трудом поднялся, взглянул в исхудавшее лицо друга, потом перевел взгляд на Мэйко. Чувствовал, что заслуживает лишь презрения.

– Я не смог… – прошептал он.

– Ты сделал все, что нужно, – отрезал Кицунэ.

Они вошли внутрь здания, все еще пахнущего гарью, но уже понемногу восстанавливаемого.

Господин Фукуро внес Конэко в свои комнаты, уложил там сына в центре помещения. Зажег траурные желтые свечи, опустился на колени.

Вошел Кицунэ, за ним Мэйко и лишь последним – Дух. По обычаю уселись в углах зала. Горели свечи, неровный свет их дрожал, и казалось, что души предков явились в комнату, чтобы тоже попрощаться, а может быть, и поприветствовать в своем кругу господина Конэко.

– Как… как он погиб? – спросил наконец даймё.

– Умер, спасая твою жизнь, господин, – ответил Дух.

– Мою жизнь?!

– Господин Конэко… его болезни, страдания… он был Немертвым. Боги предназначили его лишь для одного: чтобы он отдал свою жизнь за спасение кого-то другого. Именно этого и хотели от него Змеи. Но он был сильнее их. И умнее. И когда пришел час выбора, он сделал правильный выбор. Выбрал тебя, господин. Выбрал клан.

Эти последние слова, хотя и должны были стать утешением, оказались последней соломинкой, которая сломала шею Фукуро.

– Ты… – его голос дрожал, – ты разговаривал с ним там… прежде чем он ушел?

– Да, господин. Он любил тебя до самого конца. Понимал… знал, что такое долг.

– Долг… долг! Его долгом было возглавить клан! А твоим – привести его сюда… живым!

– Господин… – Слезы покатились по лицу Духа. Чтобы это скрыть, он низко поклонился, коснувшись лбом пола. – Господин… скажи только слово, и я с радостью лишу себя жизни!

Тишина стояла долго, очень долго. Бледное лицо Конэко казалось почти белым в свете свечей. Нагата Фукуро дрожал, как в лихорадке.

– Кицунэ! Принеси мне мой меч и мой танто, – приказал он решительно.

Хаяи заколебался, но лишь на мгновение.

Если такова была воля его господина, он, верный шомиё, обязан был ее выполнить. Даже если она касалась его друга. Он встал и подошел к столику, на котором стояла стойка с мечами, а рядом сине-голубые доспехи даймё. Он поднял стойку и медленно подошел к своему господину. Поклонился, поставив стойку со сложенными на ней клинками по правую руку своего господина. Сам опустился на колени слева.

Мэйко зарыдала. Смотрела то на своего господина, то на склонившегося в глубоком поклоне Кентаро. Но не могла сказать ни единого слова. Не могла противиться воле своего господина, а если бы сделала это – была бы следующей в очереди под сталь.

– Подойди, Дух! – приказал Фукуро.

Кентаро медленно встал. Подошел к даймё, но из его глаз уже не текли слезы. Дух был готов к тому, что должно произойти. Он был даже рад осознавать, что вот и конец трудного пути.

Наконец-то он был в чем-то уверен. Наконец-то цель была ясна.

На этот раз он не мог подвести, даже если бы захотел.

Опустился на колени перед господином Нагатой.

– Я готов, мой даймё, – прошептал он. – Я готов. И благодарен. Служба тебе, мой господин, была честью!

Он потянулся за танто.

Мэйко зажмурилась, Кицунэ же, напротив, широко раскрыл глаза. Вот так и закончится их дружба. Это он закончит жизнь друга. Кентаро вернет себе честь. Потеряет все остальное.

Пальцы Духа тронули рукоять.

Ладонь господина Нагаты выстрелила вперед, сжала запястье мужчины.

– Возьми Клык Акулы, – сказал он твердо. – Хочу, чтобы существование клана Нагата закончил удар меча моих предков!

– Г… господин?!

Фукуро взглянул Духу в глаза.

– Ты служил мне верно, и как простой солдат, и как Дух, – сказал Нагата. – Но судьба моего клана была предрешена задолго до того, как ты встал у ворот моей столицы. Возможно, она была предрешена всегда. Ты сделал все, чтобы изменить течение предначертанного, но реку не повернуть. Мой сын ушел. Позволь мне уйти вместе с ним.

– Мой господин, прошу тебя, – вмешался Кицунэ. – Не оставляй нас! Без тебя клан рухнет!

– Нет, Хаяи… мой верный друг. Клан обречен на гибель с самого моего рождения. Я это ясно вижу сейчас. Это не Кентаро потерпел неудачу, а я. – Он взглянул на друга. – Теперь твоя очередь, Однорукий воин… да, это будет красивая легенда. Мой клан, клан Нагата… то, что от него осталось… люди, солдаты, самураи… теперь принадлежат тебе. Ты вошел в эту комнату как верный шомиё. Выйдешь как даймё нового клана. Клана Кицунэ.

– Господин… – голос Хаяи задрожал.

– Я бы сказал: «Не подведи меня!»… Но я знаю, что ты не подведешь. – Даймё посмотрел на Кентаро. – Дух, возьми Клык Акулы. Хочу, чтобы именно ты был моим кайсяку.

Кентаро заколебался, но приказ оставался приказом, а даймё оставался его господином до самого конца. Он взял родовой меч клана Нагата. Присмотрелся к голубой оплетке рукояти и оформленной в виде бегущих волн цубе. Вынул клинок из ножен и встал над даймё.

Нагата Фукуро взял танто; правой рукой держал рукоять, левой снимал ножны. Медленным торжественным движением развязал пояс кимоно, раздвинул его полы, обнажая живот.

Он вновь был сильным, несмотря на старость. Чувствовал без малого радость при мысли о том, что эти вечные качели силы и бессилия наконец остановятся, а он сможет уже через минуту взглянуть в глаза своим предкам.

Он взглянет им в глаза, стоя рядом с сыном. Приставил холодное острие танто к коже, посмотрел перед собой.

– Отец… сын… я готов!

Клинок вошел в тело без малейшего сопротивления. Фукуро даже не застонал, нанося себе идеальный горизонтальный разрез. Кровь хлестнула из раны, окрашивая голубое кимоно, стекая на пол.

Он разрезал себе брюшную полость, лишь под конец чуть притормозив. Руки его дрожали все сильнее.

Кентаро наблюдал за лицом своего даймё, стараясь уловить тот момент, когда его тело покажет, что больше не выдерживает боли. Что честь была восстановлена и можно нанести удар милосердия, завершающий всю церемонию.

Дрожащие губы, дрожащие руки. Кровь и выскальзывающие из раны разрезанные кишки.

Нагата Фукуро повернул танто, готовясь ко второму, на этот раз вертикальному надрезу. Вонзил острие в свое тело, но не смог уже сделать ничего больше.

Клык Акулы блеснул в тени.

Потом они долго кланялись бренным останкам своего господина. Великого воина, благородного даймё, который до самого конца знал, что такое честь.

И который дал им последнее задание.

* * *

В конечном счете обгорелая древесина домов и хат Дома Спокойствия все же смогла пригодиться клану. Крестьяне, рыбаки, слуги, солдаты – все несли горючий материал на огромный погребальный костер. На костре были уложены бренные останки Нагаты Фукуро и его сына – Конэко.

Огонь разогнал ночь. Оранжевый столб потянулся высоко, к самому небу, затмевая, казалось, и луну, и звезды.

С даймё и его наследником прощались все жители Дома Спокойствия. Стояли вокруг костра, согнувшись в поклоне, словно армия теней. Ближе всех к огню стояли Кентаро, Хаяи и Мэйко. Медичка надела белое траурное кимоно. Шомиё – а теперь даймё нового клана – гордо стоял в великолепном голубом доспехе, еще недавно принадлежавшем его господину. Дух же, чтобы отдать должное началу своего пути на службе ныне вымершего клана, надел скромную форму рядового асигару, точно такую же, в какой много дней назад выступал на войну с таинственным кланом Змеи.

Оранжево-красные языки пламени несли к небу бренные тела последних вождей рода, но также и всю его историю. Решение было уже принято.

Нового начала не могло быть, если не закрыть дверь за прошлым.

Клан – это не казна, земля, деревни, поля, крепости и замки, по крайней мере – не только. Кицунэ за последние дни прекрасно это понял.

Клан – это прежде всего служащие ему люди.

– Мы покидаем Дом Спокойствия, – объявил он собравшимся перед началом церемонии огненного погребения. – Мы не будем ставить надгробия и не будем копать могилу – все это поместье нашего господина будет ему наилучшей из могил, несущей память как его побед, так и поражений. Вы, те, кто сейчас стал людьми клана Кицунэ, нового клана, начнете вместе со мной все заново. Дом Спокойствия мы оставляем прошлому.

Оставляем прошлому. И мангутам, думал Кентаро.

Другого решения принять было уже нельзя. Говорили, что на юге уже видели конные отряды захватчиков. Армия, несмотря на смерть своего хана, упорно шла вперед, вечно жаждая крови, земель, побед. Закрываясь с жалкими остатками крестьян, горсткой солдат и самураев в поместье, они обрекли бы себя на смерть. Покидая его и отправляясь на север, имели шансы на новую жизнь.

Огонь погас лишь под утро. Вскоре после этого крестьяне, собрав нехитрое имущество, медленным потоком стали покидать столицу вымершего клана. Несмотря на то что они оставляли свой дом, на всех их лицах было одно чувство.

Надежда.

* * *

Кентаро похлопал жеребца по шее. Тот, довольный, мотнул головой.

Они стояли на пригорке, Дух, даймё и медичка, глядя на вьющийся ниже поток людей – мужчин, женщин, детей, стариков, которых везли на повозках и двуколках… они шли на север, как приказал им их новый господин. Дом Спокойствия сейчас уже стал лишь воспоминанием. Прекрасным и страшным одновременно. Как и сама жизнь.

Подул ветер, колебля метелки трав. Кто-то внизу крикнул, кто-то засмеялся, когда порыв ветра сорвал с чьей-то головы соломенную шляпу.

Дух поморщился, когда до его обоняния долетел доступный лишь ему запах дыма. И пыли.

Он обернулся.

Далеко-далеко на юге в небо поднимались черные столбы дыма.

Мангуты приближались.

Мэйко и Кицунэ тоже видели это. А вот люди внизу никак не могли видеть черных туманов. И хорошо. Надежда важнее, чем страх.

– В конце концов они встанут у ворот Дома Спокойствия, – сказал Кентаро.

– И увидят развалины. Огромный погребальный костер бывшего клана.

– Да. А потом они двинутся дальше. На север. За нами.

Однорукий даймё кивнул.

– Будем сражаться. Есть еще земли, которые мангуты не покорили. Кланы, которые они не сломили. Да и у нас есть еще остатки армии. Слишком мало, чтобы самим противостоять им… но достаточно, чтобы включиться в битву.

Кентаро посмотрел на него, потом на Мэйко. Улыбнулся девушке.

Есть за что сражаться. Всегда есть за что сражаться. Несмотря ни на что.

С юга повеял ветер, словно боги хотели указать им дорогу.

Подъехал один из самураев.

– Господин, колонна выступает на север.

Кицунэ кивнул ему, веером указал, чтобы воин занял место среди арьергарда. Взглянул еще на своих друзей, дернул поводья и поехал вниз по склону.

Кентаро и Мэйко остались на холме одни. Ветер все еще дул.

Они переглянулись, но поняли, что больше слов не нужно. Отлично знали, что их ждет. И были этому рады. Были рады, хотя знали, что пока не придет конец, будет еще много минут как радости, так и горечи.

Почти одновременно подняли коней в галоп, рванулись вниз, а ветер гнался за ними. Трава волновалась, словно море, а они скакали все вперед, все быстрей и быстрей, покидая пыль, уничтожение, кровь и смерть. За спиной у них были черные тучи, запах пепла и вкус стали. А впереди – все другое.

Конец второго тома

Словарь терминов и понятий

Ниппон – это страна фантастическая, однако она во многом основана на японской истории и культуре. Тем не менее она не является Страной восходящего солнца, дословно переведенной на язык повести, а это значит, что некоторые понятия и термины, хоть и близки своим аналогам в реальности, могут нести для ниппонцев иное значение.

Приведенный словарик предназначен для помощи в интерпретации не всегда понятных и известных терминов. Многие из них уже были объяснены в «Красном Лотосе», предыдущем томе нашей истории, поэтому я не стану их повторять, а позволю себе отправить читателя к упомянутому роману. Здесь же постараюсь объяснить все новые понятия, которые появились в тексте повествования.

Ворота Тори – ниппонцы верят, что реальный мир и мир духов не просто близки друг другу, но регулярно взаимопроникают, являясь без малого единым целым. Именно поэтому столь важным элементом их верований являются ворота тори. Их ставят на дорогах, ведущих к храмам, перед святилищами, входами в дома или даже в абсолютно случайных местах – посреди поляны, на морском пляже или даже в воде. Они символизируют проход из реального мира в мир духов.

Чибуруи – битва является смыслом жизни самурая, но также и удовольствием. Однако же воин не может наслаждаться убийством. Необходимо уважение к противнику, если самурай хочет сохранить честь. Крайне важно, чтобы после завершения схватки воин очистил свой разум. Чибуруи как раз и является элементом этой практики. Быстрое движение мечом нужно не только для того, чтобы стряхнуть с клинка вражескую кровь, оно еще и символически завершает бой, позволяя самураю перейти на следующий этап своего пути. Трудно сказать, что появилось раньше – практическая потребность поддержания стали в чистоте или ритуал. Тем не менее сейчас для ниппонцев завершающее бой движение чибуруи – неотъемлемый элемент любой схватки, и лишь люди без чести – бандиты, ассасины, шпионы шиноби или ронины – не тренируют этого движения и не исполняют его.

Ками – ниппонцы почитают многих богов, но, кроме могучих сущностей, свой дом на островах имеют также и ками. Это малые божества, которые, однако же, могут распоряжаться силой, сравнимой с силой их старших коллег, – и отличаются от последних лишь неразумностью. Если богов сравнивать с людьми, то ками – что-то вроде животных. Они руководствуются инстинктом или простейшим разумом, тем легче бывает снискать их расположение… или обрушить на себя их гнев. Ками выбирают разные формы. Могут быть животным, растением или даже камнем. Поклонение, уважение и несложные пожертвования гарантируют расположение этих духов. Ниппонцы, желающие оказать уважение ками, часто устраивают им святилища в труднодоступных местах – так, чтобы путешествие туда представляло собой серьезное испытание. Тот, кто все же отправится в такое путешествие, в качестве награды может забрать из святилища охранный талисман, который является как вместилищем части силы духа, так и опознавательным знаком религиозного человека.

Нагината – самым популярным оружием Ниппона является яри, однако и нагината в опытных руках может быть не менее смертоносна. Это древковое оружие снабжено крючковатым лезвием, несколько напоминающим плохо выкованную катану. Служит для стягивания всадника с коня либо, напротив, является вооружением конников. Любимое оружие фанатичных монахов и, неожиданно, женщин. Воительницы онна бу-гейши в первую очередь обучаются использованию именно этого оружия.

Одати или О-дачи – по-ниппонски это попросту «большой меч». Точней и назвать нельзя. Одати – это оружие, напоминающее катану, но значительно длиннее и требующее для использования как двуручного хвата, так и огромной силы. Многие из этих мечей столь массивны, что вообще не предназначены для боя. Зачастую они являются просто демонстрацией мастерства кузнеца. Не менее часто их заказывают в качестве церемониального оружия в монастыри Мудреца либо как символ могущества военачальника. Такие мечи носятся в специальных паланкинах во главе армии, чтобы пробуждать страх и ужас в сердцах врагов.

Онна бу-гейша – группа женщин, которые упражняются в искусстве боя, часто своими навыками не уступая самураям. В Ниппоне появление этой специальности было вынужденным, продиктованным потребностью. Сотни лет назад, когда великие кланы лишь формировались, а небольшие роды вели войны между собой, мужчина, уходя на войну из дома, от семьи, оставлял их без защитника. А этим легко могли воспользоваться разного рода бандиты и преступники. Для обеспечения безопасности женщинам пришлось самим защищать свои дома и семьи. Изучая боевые искусства, они со временем становились онна бу-гейшами, женщинами-воительницами, способными противостоять даже самым безжалостным противникам. В настоящее время они все еще существуют, хотя за прошедшее время стали больше элементом моды, чем реальной боевой силой, – молодые девушки из благородных родов обучались боевым искусствам от скуки и из спортивного интереса. Однако нашествие мангутов возвратило потребность охранять дом в отсутствие мужчин, и онна бу-гейши вновь насмерть сражаются с безжалостным врагом.

Ронин – самурай, потерявший честь или лишившийся своего хозяина, становится ронином. В культуре Ниппона существует много романтических рассказов об этих обесчещенных воинах, однако правда значительно более печальна – ронины чаще всего не являются благородными изгнанниками, они просто злодеи, преступники и разбойники. Не имея чести, они стоят на самом дне общественной лестницы, в результате чего любой самурай может убить их абсолютно без всякого повода. Это редко склоняет их к тому, чтобы смыть позор либо найти нового хозяина, чаще они просто уходят в бандиты. Многие ронины в смутные времена сбиваются в группы, банды, нередко и небольшие армии, которые терроризируют целые регионы Ниппона до тех пор, пока самураи не перебьют их либо не прогонят. Реже ронины находят себе работу в качестве охранников для гангстеров, мошенников или боссов преступного мира.

Сеппуку – самурай, потерявший честь, может ее возвратить путем ритуального самоубийства – сеппуку. Сам акт самоубийства состоит во вскрытии себе брюшной полости при помощи танто – сперва горизонтальным, а потом, если самурай выдержит боль, и вертикальным разрезом. Обычно при сеппуку присутствует друг-секундант, кайсяку, прекращающий мучения путем отсечения головы мечом, когда самурай больше не выдерживает боли. Однако смертельное ранение есть лишь финал всего акта. Дело в том, что перед сеппуку традиционно один день отводится на прощание с семьей и друзьями. Самурай проводит время с близкими, пьет чай, составляет также предсмертное стихотворение. Лишь после этого проводится сам ритуал. Часто сеппуку проводится по достаточно практическим причинам – самурай может быстро покончить с собой на поле боя, чтобы не попасть в руки врага и избежать болезненного допроса и возможного при нем разглашения секретов своего господина. Может также совершить сеппуку, чтобы избегнуть попадания в плен и потери семейного состояния – дело в том, что даймё, самурай которого совершил измену или другой бесчестный поступок, может объявить конфискацию земель виновного, что оставляет его семью без средств к существованию. Однако обесчещенный, совершая сеппуку, восстанавливает свою честь и позволяет семье сохранить состояние. В таком случае он не только спасает близких от нищеты, но и становится героем для своего хозяина.

Сокушинбуцу – запрещенная в большинстве монастырей Мудреца практика самомумификации. Монах, который желает стать Мудрецом, может пройти через эту практику. Тысячу дней и тысячу ночей он должен употреблять лишь сухие семена и отравляющие отвары, так чтобы его тело медленно и систематически обезвоживалось. Этот период посвящен также молитвам и медитациям. Сплетая пальцы в ритуальные мудры (форма сохранения энергии в теле), монах погружается в нирвану. Когда процесс достигает конца, тело закапывают в неглубокую могилу, в которую пропускают шнурок, соединенный с колокольчиком. Раз в день ученик должен посетить выполняющего сокушинбуцу, спрашивая, не стал ли еще тот Мудрецом. Если в ответ прозвучит колокольчик, это значит, что монах все еще жив. Если же нет, то тело достают и оценивают его состояние. Если оно мумифицировалось идеально, монаха считают живым воплощением Мудреца. Если же оно носит следы разложения, то это означает, что монаху не удалось стать Мудрецом, но его тело все же на некоторое время выставляется на всеобщее обозрение – чтобы братья могли почтить его и вдохновиться его верой и силой духа.

Примечания

1

Кицунэ (яп.) – лис, Хаяи (яп.) – быстрый.

2

Конэко (яп.) – котенок.

Content

Аркадий Саульский
Госпожа Тишина

Пролог

Омоте 1. Клан Змеи

Омоте 2. Укрытая крепость

Омоте 3. Золотой Монастырь

Эпилог

Словарь терминов и понятий

Примечания