Габриэл Краузе

Кто они такие

Gabriel Krauze

WHO THEY WAS

Copyright © Gabriel Krauze, 2020

© Gabriel Krauze, 2020

© Шепелев Д., перевод на русский язык, 2021

© Оформление, издание на русском языке. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

* * *

Не смотри на других

И сигаю из коня, и хоп, на асфальт, и в этот момент – когда сигаешь из тачки и назад пути нет – понимаешь, что по-любому сделаешь это, пусть даже тебя так шарашит адреналин, что на секунду тебе хочется быть не здесь. И вот мы крадемся по улице, добыча слишком далеко, мы ошиблись по времени, но не можем за ней бежать, чтобы не спугнуть, так что быстро крадемся. Мое лицо обтягивает клава, а сверху я натянул капюшон и чую, как адреналин взрывается под ложечкой умирающей звездой, и словно весь я – колотящееся сердце.

И я быстро крадусь, подбираясь к ней, и Готти прямо за мной, а она не слышит, как мы движемся, прильнув к земле, в черных хлопковых трениках «Найк», без малейшего шелеста, в кедах «Найк», бесшумных на асфальте. И на пару ударов сердца я отмечаю, как все на улице кажется картиной чьей-то мирной жизни: солнце плывет в небе куском масла в супе, заливая светом улицу и все, что на ней есть: четкие ряды опрятных домиков, гладкие кустики вдоль тротуара, прохладный утренний запах металла; и вот она распахнула калитку, и сворачивает с улицы, и идет по дорожке к крыльцу.

И мы проебали время, но все равно можем взять ее на пороге, так что мы бежим, все еще пытаясь не шуметь, но надо уже реально спешить, пока она не скрылась, и мы затекаем в калитку – она уже почти у двери, ищет в сумочке ключ, – и мы бежим по дорожке, и нагоняем ее, я могу коснуться ее волос, чую их мягкость и шампунь, и еще дорогой парфюм, от которого почти мутит, и в этот момент все, что я знаю, отпадает – память, прошлое, будущее, а затем эта улица, это утро – и все вокруг исчезает, словно я забываю мир, и есть лишь этот Миг, кристально-ясный, на этом пороге. И только я хочу схватить ее за шею, чтобы усыпить, как она засекает меня.

И кричит. Она видит меня – точнее, мои глаза и чуток губ сквозь три дырки в черной клаве, – и словно вдруг сознает, что попала в кошмар, и нам ясно, что все пошло по пизде, поздняк шифроваться, так что я ее хватаю, давлю рукой на горло и крепко прижимаю к себе спиной, а Готти пытается снять «Картье» с ее запястья, но что-то никак, пыжится, как может, а металл режет ей кожу, и она кричит, забирайте, забирайте, и тогда меня больше не шарашит, потому что мы в натуре это делаем, ничего другого нет, все во мне четко и ровно, и я ей в ухо говорю, не дрыгайся, бля, но Готти не может сорвать часы, хотя она, похоже, не выкручивается, и я вижу, он такой, шозахуйня – это первый раз, чтобы он не мог с кого-то снять часы, а эти все по краю усыпаны брюликами, так что мы всерьез нацелились, типа, легко потянут на десять-пятнадцать косых.

И я думаю, ну нахуй, она же орет, усыплять ее поздно, уж лучше помочь Готти. Тут дверь – белый массив с медной колотушкой – открывается, и там парень лет семнадцати, смотрит на нас как вкопанный и говорит, мам, и наши глаза встречаются, и я вижу в его глазах и за плечом жизнь, не похожую на мою, может, лучше моей, без стольких острых углов и разбитых вещей. И мы все возимся с часами, и вдруг Готти отвлекается и вырубает парня ударом в табло, и захлопывает дверь, и мы снова одни. И я вижу у нее здоровый перстень с камнем, на безымянном пальце, и хочу стянуть, но он застрял, кожа морщится, и ей больно, а скрутить никак – перед ним обручальное кольцо, по сути, стопорит его. Так что я фигак, и отгибаю ей палец, прям до конца, до самого запястья, и странно так – я всегда думал, если ломаешь палец, чуешь хруст кости, слышишь даже, а тут ничего, как бумагу согнуть, словно пальцу так положено гнуться – и она орет мне, забирай, да забирай, а я никак, и через пару секунд вижу, палец опухает у основания, и понимаю, что теперь я точно не сниму кольцо. И дверь открывается снова, и там мужик в красном свитере, и нам ясно, что это пиздец, надо делать ноги, но мы еще надеемся урвать хоть что-то, чтобы не зря все это, а мужик хватает жену за талию и тащит к себе, за дверь, и Готти такой, ну нахуй, Снупз, пора рвать когти, разворачивается и чешет от двери, к коню, который ждет нас посреди дороги, а я такой, нихуя, не уйду ни с чем. И мужик втаскивает жену в дом и захлопывает дверь, и я вижу прихожую с бежевым ковром (толстый такой, мягкий, из тех, что держат солнечный свет, так что хоть ложись и спи на нем) и хуяк, суюсь в дверь, пока не закрылась, и хватаю бабу за запястье и тащу к себе, и мужик ебашит дверью ей по руке, и она кричит. Готти чешет по дорожке к калитке, а я вижу в щель, что баба уронила сумочку, так что я ее хватаю, а дверь снова открывается, и мужик машет битой, но я пригибаюсь, и она свистит у меня над башкой. Я руки в ноги и бегу с сумкой по дорожке, из калитки, но коня уже нет, он удаляется по дороге, медленно так, задняя дверца настежь, и Готти кричит мне, залазь, а мужик несется за мной, размахивая битой и ревя, как бешеный – без слов, просто рвет глотку, – и я бегу за конем, вдыхая утро, солнечные иглы пронзают небо и падают кругом, и я не уверен, что добегу, типа, никак не догоню, типа, нефига, меня так штырит, не может быть, чтобы вот так все кончилось, не может… И я-таки ныряю башкой на заднее сиденье, и Готти меня хватает – ноги еще снаружи – тачка дает газу, Готти меня втаскивает, тянется к дверце и захлопывает, и Тайрелл нас увозит.

Мы выруливаем с улицы на шоссе и говорим Тайреллу, типа, шозахуйня, чувак, не мог подобрать кореша, это была жесть, и я стягиваю балаклаву, и Готти свою тоже, и это как выныривать на воздух с огромной глубины, где ты был так долго, что не замечал, как тонешь, и Готти такой, черт, не знаю, шозахуйня, но я не мог снять часы, просто не мог, пытался по-всякому, и никак, а Тайрел такой, зуб даешь? но он говорит это ровным голосом, так как дико старается вытащить нас поскорей с района, аж скривился от натуги, бледный, как поганка, но вообще он молоток; не гонит со всей дури, как подорванный, просто едет, как если опаздывает, типа, на утреннюю встречу. Плюс тачка правильная; не сверкает, но и не слишком коцаная или убитая, когда ясно, что такое корыто не сегодня завтра сожгут.

Когда он едет назад по трассе, мимо магазов и, типа, нормальной утренней жизни, как везде, навстречу нам проносится, завывая, телега, бросая синие отсветы на дома и окна бледными всполохами, еле видными в утреннем свете, и мы с Готти сползаем с сиденья и залегаем на полу, потому что телегу вызвали явно за нами. Мы лежим там, скрючившись, согнув колени, чтобы снаружи никто не подумал, что тут кто-то есть, пригибая бошки к грязному полу, так что видно рисунок коврика, который вдруг становится таким конкретным своей формой, текстурой, цветом, своим…

И телега проносится мимо, в обратную сторону, на улицу, на которой мы были минуту назад, и я немало удивлен – все же говорят, как полицию вечно не дождешься, и всякое такое, но эта оказалась шустрой, то есть весь движ не мог занять больше, типа, трех минут – наверно, сын или муж сразу вызвали федов, пока мы обрабатывали бабу, пытаясь хоть что-то содрать с нее, но сейчас часов десять утра, и движение спокойное, а мы замутили такую ебанину – неудивительно, что они примчались так быстро. Но они даже не заметили Тайрелла, даже ни разу не взглянули в нашу сторону, и мы уже нормально так отъехали от большой дороги. Мы садимся на сиденье. Едем обратно на хазу, можно теперь расслабиться, мы выбрались, теперь они нас не достанут.

И Готти тогда говорит, ты ебанат, братан, ты ебанат, нахваливая меня перед Тайреллом, Снупз ебанат, ты в курсе, грит, не уйду и всё, а глаза расширены, и улыбка шир-шир-ширная. А я такой, ебать, братан, я бы не ушел ни с чем, и Тайрелл говорит, какой улов, братан? И я показываю сумку – это «Прада», сама, наверно, потянет на косарь, – и Тайрелл говорит, лавэ там есть? И я лезу внутрь.

Там побрякушки богатой бабы: парфюм и дорогой крем для рук, и всякие визитки, и прочее дерьмо, на которое я даже не смотрю, поскольку его не продашь. А затем я натыкаюсь на бумажник, пока Готти базарит с Тайреллом, типа, чувак должен всех обзвонить, птушта мы, блядь, не знаем, где они, а я лезу в бумажник, тайком от Тайрелла, и вижу пачку полтинников на семьсот фунтов, быстро вынимаю и сую поглубже в карман, иначе Тайрелл и другие захотят долю, а я думаю, нихуя, это наше с Готти, никто не рисковал свободой и не творил запредельной жести, как мы с ним сейчас – хоть и вышел зашквар, – и раз уж это такая мелочь вместо реальной добычи, я ее возьму, и пусть никого это не парит. Обычно самый куш, типа, по тридцать процентов с каждого скока, берут Большой Д, Готти и я. Большой Д – за подвод и наводку, мы с Готти – за гоп-стоп и самый риск, а остальное получает Тайрелл, так как все, что от него требуется, это подкинуть нас к месту, где будет движ, а потом забрать. И тут Тайрелл говорит, чего в бумажнике, братан, есть лавэ? и я такой, неа, только одни карточки, и вынимаю черную «Американ-экспресс», и мы такие, бляааа, уж это верняк, что часы с кольцом должны были стоить бешеных бабок, это стопудово запредельные богачи, говорит Готти. То есть нам и так было ясно, что она богачка, по прикиду и цацкам, да это еще в будний день, чисто рядовое утро, без всяких таких дел – наверно, шла из кафе или, может, из салона, потому что от волос ее пахло кайфово, – и сам двор, куда она зашла, с большой белой дверью, такой домина, какой никому из нас в жизни не заиметь, хотя приятно помечтать, что когда-нибудь придет такое время. Но карточка «Американ-экспресс» – это кое-что еще, она указывает на иной уровень жизни; я только в песнях о ней слышал, у рэперов, вроде Джей-Зэт и Лил Уэйн, ну и, конечно, Канье, втирающих, как они оттягиваются, птушта у них черные карты – высший признак богатства, принадлежности к реальной элите, мажорам, глядящим свысока на остальных.

Я сую карту в карман, на память об этом дне, понимая, что раз уж мне вряд ли светит заиметь такую, с моим именем, отчеканенным на ней, пусть будет хоть чья-то, хотя я не смогу ее использовать – ее, наверно, уже заблокировали, говорит Тайрелл, и все снова кажется нормальным: солнце, знай себе, светит, погода как погода, люди на улицах – просто люди, занятые, чем положено утром в понедельник, и магазы, и машины, шум и гам. Всякое такое.

Мы проезжаем Голдерс-грин; дети уже в школе, люди завтракают в обжорках, магазы открыты, автобусы привозят-увозят людей, все идут по жизни своими четкими дорожками, каждый в свою сторону. Готти звонит Д, сказать, какой вышел зашквар, так что мы теперь возвращаемся на хазу, в Уиллесден, где зависали утром, и в какой-то момент я вижу впереди другого коня – я даже не уверен, когда он нарисовался, наверно, после Голдерс-грина, – и я просто болтаю с Готти, и мы все еще в ахуе оттого, как он не смог снять часы, птушта я видел, как он это делает раза, типа, четыре, всегда четко, без проблем, но в этот раз, хз почему, не вышло. И мы все это перетираем: как было на пороге и с каким звуком дверь заехала ей по руке, смеемся, как муженек врезал ей дверью, птушта я сумел цапнуть ее за руку и вытащить. И вот какая штука: никаких угрызений, у меня никаких, у Готти никаких, и не потому, что мы злодеи или еще из-за какой моральной хуеты. Штука в том, что я на этот счет вообще ничего не чувствую. Она по-любому ни секунды не думала о персонажах вроде меня, о том, что это значит – быть мной. Я ей до фени, а мне до фени она. И до фени я ей не потому, что я так поступил с ней. Я и так был ей до фени, еще раньше, чем мы пересеклись, потому что мы отрезаны друг от друга в своих мирках. Так что нахуй угрызения. Нет смысла тратить время, пытаясь почувствовать что-то, если это не от сердца. По-любому, так что…

Короче, мы тормозим на парковке у небольшого дома в Уиллесдене, где мы все зависали тем утром. Я сую клаву в карман, где деньги, чтобы карман нарочно чуть выпирал. Мы вылазим из коня, и тут же подкатывает другой конь, «Порш», цвета вороненой стали, в котором всегда рассекает Большой Д со своим племяшом, Призраком, чтобы вычислять людей, которых стоит пощипать, и Тайрелл с Готти закуривают. Тачка идеальная, птушта слишком чумовая – слишком дорогая – для уличной шпаны, так что Д может вплотную втыкать на людей изнутри и прикидывать, кого мы тряхнем. Плюс когда мы едем в конвое – обычно они впереди, поскольку они наводчики, а всю жесть творим мы, – никто не подумает, что мы в паре, ведь их тачка с иголочки, то есть я вас умоляю: то чуваки в «Порше», а то мы, в каком-то бэушном корыте. В нашем коне телочек не покатаешь, ты меня понял.

Хаза что надо, не близко от нашего района, но и недалече от жилых кварталов, никто из нас не живет на этой дороге и никак с ней не связан, а парковка за забором и высокими кустами, так что с дороги нас не видно. Из коня вылазит Большой Д и морщит лоб. Призрак тоже вылазит и задает вопросы, но его все игнорят, и мы с Готти начинаем базарить с Большим Д, пересказывая все по новой, показывая сумку и матеря того мужика, ебать, говорит он, мож, вернемся за ней потом, птушта такие сумки можно нормально загнать, и я иду и нычу сумку под один высокий куст у забора и присыпаю палой листвой. Готти с Большим Д перетирают в стороне от всех, понизив голоса; Д – авторитет, дает нам зачетные наводки, но базар вести умеет, особенно с Готти. Тайрелл и Призрак, если уж так, на подхвате, они же водилы, никакой хуйни не творят, у этих чуваков кишка тонка, не то что у меня и Готти. Но зато над прикидом своим гоношатся, это умора, даже когда выходят на дело. Призрак вечно сверкает золотым зубом с большим камнем, а Тайрелл – белыми штанами с вышивкой, словно едет зажигать. Не то что чувак собрался пострелять номерки у клевых телочек по пути на движ. Реальная маза в том, чтобы водила не казался чуханом, про которого подумаешь, типа, твой конь тебе не по карману.

Короче, Большой Д перетирает с Готти, оба морщат лбы, и я подхожу и слышу, Д говорит, не, Готти, нового коня нужно достать прям щас. Большой Д сутулится, нависая над Готти, а тот засунул руки в карманы треников и воротит нос всякий раз, как Большой Д нависает над ним, словно не хочет, чтобы его касались слова Д, а мне не слышно, о чем речь. Готти такой, да ну, нахуй, старик, я мутить ничего не стану после такого, без вариантов, и говорит, что доверяет только одному, своей чуйке, и он чует, что сейчас не время идти на дело. А Д вовсю бомбит его словами, но Готти идет в отказ, типа, нифига, я не согласен, это полная хуйня. Он делает суровую затяжку и пуляет сигу. Я говорю, что за базар, Д? И он давай втирать, что нам надо купить нового коня, если мы хотим делать больше движей, и он хочет, чтобы кто-то из нас метнулся в магаз шмоток в Голдерс-грине, где одна продавщица вечно сверкает «Дайтона-Ролексом», и снял с нее часы, чтобы толкануть их и купить нового резвого коня. Надо думать, добавляет он быстро, нам всем тоже капнет лавэ, а потом отворачивается и сплевывает в куст. И Готти смотрит на меня, типа, неа, Снупз, ну нахуй, у меня такое чувство, что надо ждать беды – и я слышу, как машины проезжают по дороге, за кустами, но в таком отдалении, словно мир от меня уплывает.

Раньше никогда такой проблемы не было. Большой Д всегда покупал нам резвых коней, как того, в котором мы сюда приехали; то есть начать с того, что он сам сколотил эту группу, так что и вопроса такого стоять не должно. Он знает, мы с Готти реальные едоки, знает, что это наша тема, если уж так, это первый раз, когда движ конкретно пошел по пизде, он должен понимать, что мы возместим убыток с лихвой в другой раз. Но сейчас он хочет, чтобы мы подорвались и устроили конкретную жесть – то есть смотались в Голдерс-грин, откуда мы, по сути, только вернулись, – и лишь затем, чтобы добыть денег на нового коня. Готти прав, там сейчас должно быть жарко, феды по-любому будут рыскать. И потом, трясти магаз при свете дня? Щипать продавщицу в самом магазе? Без шифровки, без прикрытия, без ничего. Вот так, зайти туда дуриком и прижать ее, до усрачки напугав, причем я и клаву не успею натянуть, птушта меня засекут, наверно, раньше, чем я войду в магаз, а я не знаю, где там камеры, и все такое.

Я смотрю на Готти, а Большой Д кладет мне руку на плечо и отводит в сторону, подальше от других, но рука его слишком жмет мне шею, а кожаный рукав шуршит, как змея, когда линяет, и пахнет от него перегаром и лосьоном, и он такой, Снупз, я знаю, ты мастак, это фигня, все, что тебе надо, это зайти в магаз, и как увидишь эту телку, подходи к ней ровным шагом, а потом раз, и снял с нее часы.

Я вечно голоден, хотя лавэ у меня заначено, но я всегда хочу больше, так что даю ему отвести меня в сторону, хотя его рука все больше давит мне на плечи. И я спрашиваю Д, как именно я это сделаю? Он начинает показывать на своем Ролли, как нужно схватить циферблат и дернуть под углом, объясняя, как резкое нажатие сломает зубок, где ремешок крепится к корпусу. Я пытаюсь повторить, как он показал, на его часах, но потом думаю, ну его, если Готти не пойдет, то нахуй, и на этом завяжу соглашаться на всякую жесть. Я убираю руку с его часов и говорю, не, чувак, эта хрень, похоже, слишком стремная, слишком много мутных моментов, я пас.

Я поворачиваюсь, чтобы не видеть лица Большого Д, и иду к Готти. Ненадолго позади меня повисает тишина, а затем мир опять притекает, шумный, быстрый, беспрерывный. Я подхожу к Готти, и он понимает, что я сказал нет, и лицо его спокойно, и черные глаза смягчились, и он говорит, верь мне, Снупз, лучше слушай чуйку и не смотри на других. Не смотри на других. Похуй, что подумает чувак, тебе ничего не надо доказывать, брат, чувак и так знает, ты мастак. Но это дело дрянь, брат, точно говорю, пахнет бедой.

Я толком не замечаю, как мы оттуда уходим. Большой Д говорит насчет того, что наберет нам, и мы стучимся кулаками с Призраком и Тайреллом. Тайрелл шагает в Криклвуд, Большой Д с племяшом отъезжают в «Порше», а мы с Готти идем назад, в Южный Килберн. Я говорю, как по мне, так Большому Д понадобился новый конь, чтобы мы могли туда вернуться и побазарить с этим брателлой. Я думал, говорю, он будет, как босс, рулить по полной, а он мнется, как будто лавэ нанэ, ну нахуй. И Готти такой кивает, в натуре, в натуре, и мы с ним оба понимаем – хотя вслух не говорим, – что это был наш последний движ с Большим Д.

Когда мы подходим к Южному Килберну, небо ерошат серые тучи, словно тесто на опаре, и солнце не смотрит на город. Я отсчитываю Готти половину от семихатки, стыренной из бумажника, и слегка поднимаю ему настроение, и он говорит мне, пока мы идем по Килберн-лейн, избавиться от черной «Американ-экспресс». Я приседаю рядом с водостоком и делаю вид, что бросаю туда карту, а сам сую в рукав. Я хочу оставить что-то на память об этом дне. Нас никак не смогут вычислить по ней, если только не поймают за руку, а я не планирую светить ее. Мы возвращаемся в Южный Килберн, в жилые кварталы, чтобы завалиться к Пучку. Мы теперь можем купить один-два косяка или две восьмушки, хорошенько упороться, заскочить на бровях в метро и вернуться в Восточный Лондон. Как я сказал утром Готти, когда мы выдвинулись творить жесть, мне надо постараться встать завтра пораньше и свежачком, полным сил, к первой паре в универе.

Южный Килберн

В округе, типа, два-три магаза, и всякий раз, как я захожу купить бухла, «Ризлы» или еще чего, в витрине висят белые постеры со словом УБИЙСТВО большими красными буквами поверху, а под ним зернистое фото одного брателлы по имени Блугз, с припиской насчет вознаграждения в двадцать тысяч фунтов за любую инфу и обещанием анонимности, само собой.

Как было дело. Блугз задолжал деньжат лучшему другу, Криперу, – типа, косарь. Вся братва зависала на воздухе, в квартале Д, и там был Блугз, только из тюряги, после полутора лет, за хранение с намерением сбыта, и он задолжал Криперу, поскольку Крипер, пока он сидел, присматривал за его девушкой – давал ей лавэ на магаз, купил мелкому новую коляску, ездил с ней в тюрягу на свиданки – в общем, Крипер считал, Блугз ему должен. Короче, в тот день, когда все были на воздухе, в квартале Д, заявляется Крипер и спрашивает Блугза, когда я получу свои деньги? А Блугз говорит, никаких ты денег не получишь, киса, поступай, как знаешь, и Крипер, державший Блугза на мушке, стреляет в него и уходит. День был жаркий, в июле, все были на районе – у самого парка, который тянется вдоль Вордсворт-хауза, – и Готти там был, и он мне сказал, как Блугз после выстрела схватился за грудь, над самым сердцем, походил кругами секунд, типа, десять, не издав ни звука, и упал. Совсем не как в кино, братан, сказал Готти. Может, Крипер бы не сделал этого, если бы братва не принимала солнечную ванну на районе. Но все там были, и Блугз залупался, не выказывая чуваку никакого уважения, так что Крипер должен был что-то сделать. А теперь в витринах висят постеры об убийстве, так как не нашлось свидетелей, никто не стал давать показания, все, кто был там в тот день, отказались говорить с федами, но все знают, кто это сделал. Даже мать и сестра Блугза.

Потом я слышал что-то насчет того, что Крипер рванул на Ямайку, но попал там в жуткую аварию, и его так распидорасило, что пришлось вернуться на лечение, потому что, останься он в ямайской больнице, ему бы, типа, грозил полный паралич. Короче, он вернулся в Лондон, и его прямо в Хитроу повязали феды. Но все равно никакого дела ему не пришили. Ни один свидетель так и не нашелся, и, насколько я знаю, паралич его в итоге не разбил, ничего такого – я видел его на прошлой неделе в Ледяном дворце Куинс, с какой-то телкой, а мой кореш сказал, что пол-лица у него перекошено, как у Двуликого. Не похоже, чтобы где-нибудь за пределами Южного Килберна нашелся свидетель. То есть прикинь: вышел ты утром из дома, идешь к зданию напротив, где все тусуются, курят, базарят, всякое такое, видишь там своего врага, рамсишь с ним и мочишь на месте, а потом идешь домой, минуту спокойным шагом или двадцать секунд бегом – в общем, ты понял, насколько это место закрыто и отрезано от остального мира.

Это между Мейда-вейл – сплошь краснокирпичные викторианские особняки и здания с колоннами вдоль зеленых аллей – и вокзалом Куинс-парк, где мрачные улицы расползаются массой жизненных укладов, совершенно непохожих друг на друга. Если со стороны Мейда-вейл, надо пройти по Малверн-роуд, мимо букмекера и цыплятины, и двух китайских забегаловок, и зеленого углового магаза слева, и обшарпанных домишек, утыканных спутниковыми тарелками, и почтамта в скверике справа, где всегда опущены жалюзи, разрисованные черной краской, – и ты, по большому счету, на месте, у входа в Южный Килберн. Ты как бы сразу поймешь, что пришел, как только увидишь ряды этих малоэтажек, а дальше высокие бурые кварталы, у которых такой вид, словно они рухнули с неба и впендюрились в землю. Ты поймешь, что попал в особое место, потому что через десять шагов по Малверн-роуд посреди тротуара будет гладкий шест с камерой, а под камерой иисусов венок из железной колючки, на всякий пожарный. И камера на самом деле движется, озирая дорогу, по кругу и вверх-вниз, и я видел, как она следит за мной, медленно поворачиваясь.

Дальше по Малверн-роуд еще одна камера на шесте, а за ней кварталы, начиная с Блейк-корта и Диккенс-хауса, восемнадцатиэтажного. Они возвышаются над округой, отбрасывая синие тени, и, если подойти слишком близко, чуешь холодное дыхание ржавого бетона и напряженную тишину за каждым окном. Пройдешь еще немного мимо кварталов и увидишь маленький парк, точнее, прямоугольник газона, справа от которого торчат бурые башни и очередная камера наблюдения на шесте, управляемая из неведомого центра. Перейдешь парк и окажешься в Карлтон-вейл, растянувшемся вдоль дороги, разрезающей район двусторонним потоком машин, спешащих подальше от этого места. В прежние дни там был бетонный переход, типа моста, соединявший одну часть района с другой, словно бы намекая, что отсюда не выбраться, ведь ты оставался в пределах района, даже перейдя длинную дорогу, по которой проносятся чьи-то жизни.

По другую сторону Карлтон-вейл находится Пил-комплекс, бетонная площадка, окруженная кварталами, облицованными синей и зеленой плиткой, с белыми балконами, а в центре комплекса, перед следующим рядом пыльных магазов и малоэтажек, очередная камера с колючей проволокой под ней и табличкой со словами «Система ТВ-наблюдения. Эта камера активна». Я все время вижу, как она движется, провожая братву, гуляющую по комплексу; эту часть Южного Килберна мы называем Комплекс, а другую – с кварталами ржавого цвета вдоль Малверн-роуд – квартал Д.

Когда я переехал в Южный Килберн, мне было семнадцать. Я жил у дяди Т, в квартале Д, в Блейк-корте, пятиэтажке рядом с Диккенс-хаусом, и перед Блейк-кортом вечно зависали торчки в ожидании толкачей, в запрелой одежде, с влажной, липкой кожей, гнилыми черными ртами и желтыми глазами, а большая часть братвы Южного Килберна зависала на открытой площадке здания под названием Вордсворт-хаус, рядом с Диккенс-хаусом, смотрящей на вытянутый парк, и никто почти не ходил мимо, хотя по дорожке через парк, мимо Вордсворта, можно срезать путь с одного конца района до другого. Но большую часть времени братва зависала на балконах, натянув капюшоны и высматривая торчков и федов, и врагов, и тебе не хотелось стать предметом их внимания. Умом поехать, но, только начав писать диплом по литературе, я осознал, что эти бетонные башни квартала Д в Южном Килберне названы в честь великих английских писателей и поэтов: Блейк-корт в честь Уильяма Блейка, Остин-хаус в честь Джейн Остин, Бронте-хаус в честь сестер Бронте, Диккенс-хаус в честь Чарльза Диккенса, Вордсворт-хаус в честь Уильяма Вордсворта, а квартал, где зависает вся братва, и само здание называют квартал Д.

Как только ты входишь в любое здание, ты под наблюдением. Помимо всех камер на шестах, следящих за прохожими на районе, и большой камеры в центре Комплекса и на детской площадке в центре района – не считая всего этого, когда ты входишь, к примеру, в Блейк-корт, прямо над входом тоже камера. Войдя в подъезд, ты видишь еще одну камеру, в углу чумазого потолка, а табличка из желтого пластика на стене гласит: «Эти помещения находятся под ТВ-наблюдением», и пониже: «ЖИЛИЩНОЕ ПАРТНЕРСТВО БРЕНТ ПОМОГАЕТ ПРЕДОТВРАЩАТЬ ПРЕСТУПЛЕНИЯ И ПОВЫШАЕТ ОБЩЕСТВЕННУЮ БЕЗОПАСНОСТЬ». В лифте тоже камера, а на зеркале нацарапаны имена, так что свое отражение ты видишь изрезанным на мелкие кусочки.

Был такой брателла, звали его Птенчик, и как-то летней ночью он устроил тусу у себя на хате, в Диккенс-хаусе. Птенчик ничем таким не занимался, вообще ни в чем не был замазан, он был просто обычным брателлой из Южного Килберна, но его кузен с парой других чуваков грабанул кое-кого из местных крутых и испарился. Никто не мог найти их в Северо-Западном Лондоне, а те чуваки, которых они грабанули, были под Багзом Банни. Такая проблема. Короче, около двух ночи, в разгар тусы Птенчика, на хату вбегает Багз Банни весь в черном, в маске, с «Глоком-9», и стреляет Птенчику в грудь. Птенчик на адреналине пытается бежать, выбегает на балкон и сигает. Но хата на третьем этаже Диккенс-хауса, и он ломает себе ноги. Кто-то из тусовщиков вырубает музыку, и слышно, как Птенчик просит о помощи. Из здания выбегают люди, сплошь крики и голоса, и теплый ночной воздух дрожит от громкой страшной тишины. Затем выходит Банни, подходит к лежащему Птенчику, стреляет три раза в голову и исчезает в ночи. Птенчик умирает в тени здания, обхватив переломанные ноги, так ничего и не узнав о Чарльзе Диккенсе, и ни луна, ни звезды не взирали на него, потому что ночная засветка от города превращает подбрюшье неба в маслянистое марево.

Никого за это не арестовали. Не нашлось свидетелей. А теперь, если попытаться выяснить что-то об этом, Птенчика словно никогда и не было. Сколько ни гугли его имя, нихрена не найдешь. Когда феды публикуют свои списки нераскрытых убийств в столице, имя «Птенчик» там не фигурирует. Словно ничего и не было. Но я услышал эту историю почти сразу, как переехал сюда; я слышал, как дядя Т сказал, ты об этом квартале, где застрелили пацана, который сиганул с балкона – он просто хотел убедиться, что тот, с кем он говорил, имел в виду Диккенс-хаус, – это стандартная отсылка для людей вроде дяди Т, проживших здесь большую часть жизни. И братва ЮК знает об этом, многие из местных это помнят; то есть большинству из них стоило только к окну подойти, когда их разбудили выстрелы, чтобы увидеть Птенчика и всю эту маету со «Скорыми» и федами, а самые шустрые могли даже застать последние моменты перед тем, как Банни растворился в ночи.

Вроде полный беспредел, но не для местной братвы, для них это в порядке вещей, не говоря о том, что это формирует моральные устои юных ганста, и не секрет, что насилие много кого вдохновляет на лирику, особенно рэперов, чеканящих суровые строки о зачетных стволах и мокрых делах. Потому что здесь нет ничего важнее, чем сохранить репутацию, ты ни в коем случае не можешь проявить слабость, не можешь допустить, чтобы на тебя смотрели как на рохлю, спускающего все на тормозах. Когда без репутации ты – ничто, жестокая месть становится твоим оправданием и спасением. И пусть Банни не замочил никого из тех, кто ограбил его людей, он понимал, что кузен Птенчика со своими корешами – которые и были целью Банни – услышат об этом и, надо думать, никогда больше не сунутся на северо-запад. Если не можешь ударить врага напрямую, ты наносишь удар по родне или друзьям, поскольку тебе надо сделать заявление. Ты не делаешь чего-то однозначно окончательного, того, что положит конец порочному кругу вражды; ты делаешь заявление, что ты беспощаден, чтобы враг тебя боялся, и не надо себя дурачить, что к этому дерьму применимы какие-то правила.

За пределами ЮК – скажем, в Центральном Лондоне или любом другом условно нормальном месте, – никто не слышал об этих нераскрытых убийствах, не видел зернистых фото в магазах в тени кварталов; ты садишься в автобус или метро и внезапно попадаешь в другую реальность, но все равно несешь с собой свое знание. И безумие в том, что эти постеры об убийствах висят в том единственном месте, где люди не станут сотрудничать с федами. Здесь все живут по принципу наеби закон, достань бумажку любыми средствами, грабь, стреляй, мухлюй, спускай деньги на грилзы с брюликами, понтовые «Ролексы» или типа того, натягивай мокрощелок, дуй шмаль до отключки, игнорь торчков, торчащих, словно мумии, на лестничных площадках, живи на скорости сто миль в час и не думай расслабляться, потому что никогда не знаешь, когда настанет твой последний день.

Такие, как Банни, кто просто заточен на разбой, воспитывают пацанов, показывая им, как жить, как быть беспощадными, как ценить только деньги и статус, и пацаны быстро схватывают, что в такой среде никакое насилие, никакое притеснение, как ни назови, не могут быть неправильными, ведь так устроена жизнь.

Жизнь жестока и внезапна. Закон – это лишь одна из форм местной власти. И не только в виде рейдов, которые здесь не редкость, но и как в тот раз, когда какого-то брателлу, переходившего дорогу, сбила полицейская тачка – это был тупо несчастный случай, но раньше всех на место прибыла бригада спецназа в серебристом «мерсе», ребята в бронежилетах, державшие пальцы на курках МП5, и только потом прибыла «Скорая».

И здесь почти никто не обращается в полицию – особенно когда дело касается избиений, похищений или ограблений, – типа, если ты толкаешь крэк или герыч на районе и пара чуваков приходят к тебе и грабят, врезав пушкой по башке, может, даже попытав утюгом или горячим чайником, ты не звонишь в полицию. Они и не почешутся, узнав, кто ты такой, чем занимаешься, потому что в их глазах ты отказался от права на защиту, встав на преступный путь. А кроме того, ты должен дать сдачи, должен отомстить, и даже если не сможешь вернуть лавэ или хавку, хотя бы защитишь свое имя. И, по-любому, не смей стучать. Никто из нас не доверяет федам, и если ты просто заговоришь с ними, ты уже стукач, а стукач – это мишень, и ты волей-неволей становишься жертвой. Сколько раз я видел на районе, как кого-нибудь избивают или пыряют, как его избитого в мясо поднимает с пола пацанва или друган сажает в своего коня и везет в больницу, а если кого не сильно побили, он просто идет в укромное место, приводит себя в порядок, мажет раны антисептиком, лепит пластыри и перевязывает футболкой, если не задеты важные органы или артерии, а затем заглушает боль шмалью и бухлом, копя в себе гнев. И поскольку к федам никто ни ногой, то и дело кого-то отлавливают и требуют выкуп у старших братьев, которых хотят пощипать, скажем, успешных толкачей, которые поднимают лавэ, но не выпендриваются, чтобы их грабили едоки, так что похищают их младших братьев, и приходится платить выкуп, так или иначе, и я знаю нескольких людей, с кем такое было, и ни один не доложил об этом, ни разу.

На автобусной остановке у Южного Килберна одно время висели постеры с рекламой Операции Трезубец, разъяснявшие, как контактировать с полицией анонимно. Был даже один постер с каким-то брателлой в луже крови, тянувшим руку к пушке, а над ним надпись крупными белыми буквами: «Молодой, Талантливый и Мертвый». Таких обращений не увидишь в богатых районах или в Центральном Лондоне, только в трущобах. Представь. Видеть такое дерьмо каждое утро, пока ждешь автобус в школу. До того как я стал жить в башнях, я проезжал мимо них на 31-м автобусе от родителей, рядом с Вестбурн-парком. Мне было интересно, что за жизнь у местных, что творится за этими окнами в массивных зданиях, сколько там разных историй. Чем живут эти люди? Кажется, такое место должно быть шумным и бурлить энергией, но это не так. Снаружи видишь только бетон, похожий на тихий пульс, размеренно стучащий в тишине, и окна, неразличимые между собой, грязные и пустые.

Маска

Возможно, дом – это не место, а просто неизбывное состояние.

Джеймс Болдуин, «Комната Джованни»

В семнадцать лет у меня была такая африканская маска, подарок друга семьи. Он привез ее из Конго, она была вырезана из какого-то темного дерева, с рельефными волосами в виде пальмовых листьев и прорезями рта и узких глаз; я не мог понять, сонные они, или грустные, или еще какие. Я ее поставил на книжную полку у себя в спальне, но всякий раз, как заходила мама, она говорила: мне она не нравится, зачем она тебе, она, наверно, проклята.

Пальцы у мамы вечно испачканы масляной краской. Она обкусывает ногти до самого мяса и пытается навести порядок, срывая лоскуты кожи, пока не пойдет кровь.

Я вырос в квартире, заваленной картинами и рисунками. Они не просто висели на стенах, но и стояли без рам за дверями, за диваном, загромождали мамину спальню и ее сознание. Отец, сколько я его помню, спал на диване, потому что их с мамой спальня была каморкой, хотя когда-то там стояла двуспальная кровать, но в какой-то момент ее сменила односпальная, и там же были шифоньер и комод, общий с отцом, а оставшееся место занимали мамины книги и бумаги, и наши с братом распашонки – она не решалась выбросить их. Я никогда не ласкался к ней в детстве, даже до того, как у нас начались проблемы, поэтому она называла меня «sassolino», что значит «камешек» по-итальянски, словно я был голышом, который она подобрала на берегу и положила в карман. Мама иногда кому-нибудь рассказывает, как она взяла меня шестилетнего в Национальную галерею. Мы провели там несколько часов; фактически мы там слонялись до самого закрытия. Она рассказывает, что я ходил от картины к картине и рассуждал о них, а за мной толпой ходили люди. Думаю, в последней части она преувеличивает, ведь она была так рада, что ее ребенок врубается в искусство. Помню, больше всего мне нравились такие большие батальные сцены, полные рыцарей, увлеченно убивающих друг друга.

Короче, мне было семнадцать. Я пришел домой после колледжа и не увидел маску. Я все перерыл и наконец нашел ее засунутой в раскуроченную вытяжку у себя в спальне. Она была ужасно исцарапана, в дерево въелись белила, а резные волосы забивала грязь и кирпичный порошок. Я пошел к маме в комнату и сказал, это ты засунула мою маску в вытяжку? И она сказала, да, и я сказал, зачем ты это сделала? А она сказала, просто захотела, она мне не нравится, а я сказал, нельзя причинять вред чьим-то вещам, а она сказала, еще как можно, и я сказал, хорошо, лады, взял и выбил ее вытяжку, и всю расхреначил, так что стало видно кирпичи за ней, и тогда я сказал, теперь мы квиты. Мама стала беситься, так что я сказал, ну нахуй, я сегодня перееду в Южный Килберн. Незадолго до того дядя Т сказал мне, у него в квартире освободилась комната, и я мог бы снимать ее, так что я знал, куда податься.

По-любому, мне пора было сваливать. У меня уже было несколько приводов, в том числе за оскорбление полиции прямо у нас под окнами, когда меня стопанули и я попытался смыться, поскольку при мне было перо и дурь. К тому же, хотя с отцом я всегда был ближе, чем с матерью, я отдалился от него, когда он забрал у меня нож-бабочку, едва я наловчился махать и финтить им по-всякому. На тот момент я ощущал себя дома у родаков только в плане воспоминаний и знакомого пространства. Моя кровать была моей, и деревянный стульчик рядом, и мои книги на полках, и диски, и шмотки в шкафу – все это было моим. Но в остальном мне там было некомфортно, хотя бы потому, что в гостиной все время играл на скрипке мой брат, Дэнни, часов по семь-восемь в день, так как он перестал ходить в школу, получив аттестат зрелости, чтобы строить карьеру скрипача, и мама говорила, гостиная должна быть его, но даже если Дэнни не играл по вечерам, нам с ним не разрешали оттягиваться и смотреть телек – мама сразу выключала его и говорила, встав перед экраном, что нам пора спать, даже если было только часов девять вечера или типа того. Повсюду валялись книги и старые газеты, и неоткрытые письма, и поломанные стулья, и старые игрушки, которые мама собирала не пойми зачем, – она это называла своим искусством, и эти груды только разрастались – зуб даю, у нас было, типа, три стола, сплошь заваленных ее бумагами, и их нельзя было трогать. А еще мне нельзя было слушать музыку у себя в комнате, если не в наушниках, потому что родаки терпеть не могли рэп или грайм, да что угодно, во что я врубался. Один раз, после очередной нашей ссоры, мама вошла ко мне в комнату, взяла все мои диски с рэпом, разломала их и бросила в ведро. На следующий день, пока я был в школе, она сорвала со стен у меня в спальне все постеры – Мобба Дипа, и Фокси Браун, и других рэперов, – после чего моя спальня стала, по сути, просто комнатой, где я спал. К тому же моя дверь была поломана – выбита вся верхняя панель, – так что закрывай не закрывай, без разницы. Но панель выбил я сам.

У меня в комнате висело такое баскетбольное мини-кольцо с эмблемой «Шарлотт-хорнетс», которое когда-то мне купила мама в Италии, на каникулах, и как-то раз, после ссоры, она сорвала его со стены, а потом взяла резиновый мячик и проткнула моим перочинным ножиком, так что мячик пшикнул и сдулся, и мама сказала, теперь видишь, видишь, что бывает, когда не слушаешь мать. Я прямо выпал в осадок и стал плакать жгучими сердитыми слезами, как маленький, а мама скорчила жалобную мину и такая, давай, поплачь, бедняжка, тебе должно быть стыдно, и тогда я стал фигачить по двери – бам-бам-бам – и выбил всю панель, от чего мне стало только хуже, ведь отец потратил немало с трудом заработанных денег, чтобы обустроить наше жилье и поставить во все комнаты деревянные двери. Он на самом деле вкалывал как проклятый, практически без выходных, рисуя для разных газет и изданий, и часто бывало, что за все выходные я не видел его, если только не просыпался где-то в час ночи и не спускался в кухню попить воды, и он там сидел за столом со стаканом минералки, притопывая в тишине и чертя по бумаге карандашом, выполняя очередной рисунок, который надо было сдать к утру. Он поднимал на меня взгляд, улыбался и говорил «ночны марек», что значит «сова» или «полуночник» по-польски, и тогда я обнимал его, чувствуя его пот и усталость, и шел спать. Утром он был на ногах с шести и открывал все окна внизу, даже зимой, и часто уходил раньше, чем я начинал собираться. Но дверь я так и не починил. Однажды я собрал сумку и ушел, хлопнув напоследок дверью, сквозь которую было видно мою комнату, и поспешил на выход.

У дяди Т вечно были перебои с горячей водой. Мыться приходилось по старинке, скрючившись в ванне и плеская на спину холодную воду, от которой я весь передергивался. Но в остальном меня там всегда ждал косяк с отборной травой, и тарелка жареных бананов, и яичница с грубым хлебом на завтрак, а на ужин козленок карри с рисом и фасолью и оладьи с соленой рыбой, от которых по двору плыл такой запах теплой соленой жарехи, перебивая сладковатый травяной дух, напоминавший замшелую землю, этот запах доминировал над всем и мягко растекался у тебя по переносице и векам. Не стану врать, что мне хорошо спалось после такой жрачки. У дяди Т был музыкальный центр, на котором он вечно крутил корни и регги, и рок-баллады, и приходили его друганы старой закалки, с пиратскими записями, и вся хата вибрировала от басов, пока они курили и балдели под музыку. Когда лавэ поджимало, обеды и ужины урезались до мясных консервов, которые дядя жарил с луком и белым рисом, но он всегда следил, чтобы я был накормлен. Ешь от пуза, сынок, говорил дядя Т, а если на кухне были его друганы, говорил, гляньте, как пацан наворачивает, не в коня корм, и все смеялись, потому что, сколько бы я ни съел, никогда не толстел, всегда был дрищом.

Здоров, Снупз, восклицал дядя Т всякий раз, как я показывался на хате. Если я заходил на кухню и видел, как он забивает косяк, он и мне отсыпал, говоря, на-ка, сынок, покури, а потом спрашивал, ел ли я с утра. Когда-то он носил дреды, но потом срезал, разуверившись в расте, потому что там, как он сказал, дохера всякой мутной хрени, как почти во всех религиях, и однажды, когда я жил у него, он показал мне срезанные дреды, которые хранил в пакете. Еще у дяди Т был кот Царап, который, наверно, всегда был под кайфом, и когда мы дули шмаль, так что вся комната была в дыму, дядя Т брал его на руки и гладил по спине, и кот выгибал костлявую спину под грубой дядиной рукой без мизинца – он лишился его в молодости, на заводе. Дядя Т носил очочки и отрастил пузо, хотя когда-то был богатырем. Жизнь, она такая, всех меняет. Я еще кому хош пиздюлей навешаю, говорил он, сидя внизу, с кастетом в кармане – он поджидал клиента за дурью, – недавно случился кипеж на районе, и он был на стреме.

Я дружил с двумя сыновьями дяди Т, Тазом и Рубеном, с которыми познакомился в Марианском ДК, буром кирпичном здании в центре Южного Килберна, на музыкальной дуэли под названием «Битва миков» – я ее выиграл. В то время Т-Мобил заключали такие договора, при которых, если покупаешь месячный тариф, можешь бесплатно звонить на любой номер после шести вечера, и я в итоге уделал этого брателлу строчкой: «Твоя мама, старик, как Т-Мобил – после шести свободна гулять, где угодно». После этого толпу прорвало, и все стали так орать, что я уже не мог перекричать их, а потом ко мне подошел Таз и сказал, ты ебанат, братан, слы сюда, чувак сколачивает группу, пилить такой музон, не хочешь вступить? и я такой, я в деле. Это был первый раз, когда я всерьез завис в ЮК – я тогда еще не жил у дяди Т, просто покупал у него траву и оттягивался прямо во дворе, в Блейк-корте.

Короче, через неделю после того, как я выиграл дуэль, мы стояли перед Марианским ДК, болтая о том, как одного участника, по имени Баши, поперли из ЮК в тот самый вечер. Солнце грело кирпичи и нас заодно, и Таз закатал футболку на правом бицепсе и показал мне татуху тасманийского дьявола с двумя дымящимися стволами, пояснив, вот поэтому меня зовут Таз, старик, – со мной лучше не шутить, ага; он процедил эти слова с каменным лицом. Он взялся организовывать рэп-дуэли в Марианском ДК, и мы ждали остальных участников. В то лето мы через день собирались на пару часов и просто чеканили наперебой рэп на новейшие граймовые ритмы – там были Злюка, Хищник, Мэйзи, Пучок, Рэйла, Смузи, Ганджа и я, – и Таз назвал группу «Секретная служба». Он был, по сути, нашим дедом, поскольку почти все мы были еще малолетками и хотели просто чеканить рэп, а Таз имел кое-какие виды на нас в музыкальном плане.

Таз был таким брателлой, с которым ты идешь по району, и он то и дело с кем-нибудь здоровается, его уважают деды, каждый второй кричит ему, йо, Таз, как сам, а он поднимает кулак и отвечает, да все путем. Бывало даже, мы натыкались на его знакомых за пределами района, типа, на Востоке или Севере, и он говорил мне потом, что закорешился с ними в тюряге. Он не раз сидел. А еще ему все время названивали девки, и даже если он говорил с ними, как с грязью, они снова звонили ему, то есть в нем было что-то такое не только в плане внешности, хотя, наверно, мокрощелки не были к ней равнодушны; его кожа имела желтоватый оттенок, но, если он злился на что-то, она начинала гореть, словно кровь его реально закипала.

Один раз я оттягивался на районе с Тазом, курил косяк на балконе дяди Т, в Блейк-корте, и глядел вдаль, на заходившее солнце, плавившее горизонт и растворявшееся в надвигавшейся темноте, и я сказал: вах, братан, гляди, отпадный вид, в кино была бы улетная сцена, скажи? Он едва взглянул на это и сказал, честно, Снупз, я бы за сто лет не заметил в этом ничего такого, просто кварталы и окна, не врубаюсь, о чем ты. Затем он сплюнул с балкона, спустился по лестнице и пошел в магаз, за сигами и «Ризлой». Но, когда мы с ним бухали и бывали на хате у телок или типа того, он ухмылялся с таким прищуром – особенно если мы дули шмаль, что мы, по правде, все время делали, – и говорил всем, что я его брат и никто не может гнать мне лажу. А когда я ему рассказывал что-то интересное, он такой, Хорош Заливать, словно в жизни не слышал ничего интереснее, то есть он умел дать тебе почувствовать себя кем-то, типа, особенным, и ты не сомневался в его словах или намерениях. Потом как-то раз, когда мы зашли к его бате купить дури, я услышал, как дядя Т называет его Тасван, и понял, что Таз – это уменьшительное от Тасвана, а не Тасманийского дьявола.

Рубен был его младшим братом. Все звали его Рэйла, он вечно улыбался, как безумный, а глаза сияли буйным огнем, и весь он кипел энергией, но улыбка скрывала тот факт, что его настроение могло вмиг измениться. Он никого не боялся и, хотя когда-то оттягивался со всей братвой квартала Д, толкал труд на районе и все такое, потом он с ними расплевался, и вот почему: как-то раз один из дедов сказал ему пойти в магаз, купить стружки, чтобы дед мог забить косяк, а Рубен сказал, ну нахуй, сам иди, я не какой-то посыльный, и дед ему такой, ты оборзел, что ли?! Рубен сказал, пососи свою маму, и дед хотел врезать ему, но Рубен схватил пустую пивную бутылку и бросил ему в голову, и все слышали удар, и Рубен убежал, хохоча. Дед не стал его преследовать, потому что понял, что Рубен не боится смерти, так что просто прокричал, смотри, достану ствол, словно собирался пристрелить Рубена. Никто на районе за Рубена не вступился, и он решил, типа, похуй, они все гады, и перестал зависать с ними. Когда же Таз стал мутить музыку, Рубен тут же влился, и хотя на спевках показывался нечасто, рэп чеканил, как угорелый, типа, полчаса без остановки, а затем молча исчезал.

Как-то мы ехали на район в двухэтажном автобусе после спевки и поднялись на верхний этаж, и Таз достал косяк, запалил прямо там и стал передавать по кругу, и дым поплыл над сиденьями, так что люди стали оборачиваться с нервным видом, а потом быстро вскакивали и спускались на нижний этаж, и мы все ощутили такой расслабон, что стали сворачивать и курить свои косяки, и скоро весь верхний этаж торчал в полный рост, все галдели от возбуждения, и глаза наливались кровью под натянутыми капюшонами. Потом водитель прочухал, в чем дело, и остановил автобус, нажав аварийную кнопку, и мы смылись, хохоча, пока металлический голос гудел: ЭТОТ АВТОБУС ПОДВЕРГСЯ НАПАДЕНИЮ, ВЫЗЫВАЙТЕ 999, ЭТОТ АВТОБУС ПОДВЕРГСЯ НАПАДЕНИЮ, ВЫЗЫВАЙТЕ 999.

Рубен съехал от бати, когда дядя Т нашел у него ствол и полную сумку пуль, за панелями в ванной. Таз съехал еще раньше, когда отмотал срок и перебрался в общагу для бывших зэков. Но оба они по-прежнему были близки с отцом, и Таз частенько брал меня к нему, и мы там зависали, курили и слушали музон, а иногда дядя Т угощал нас жареными оладьями с соленой рыбой или своей знаменитой козлятиной с карри. Поскольку сыновья больше с ним не жили, у него освободилась комната, и когда я сказал Тазу, что родаки меня достали и я ищу жилье, он передал это своему бате, и дядя Т сказал мне, Снупз, комната тебя ждет.

Блейк-Корт

Мы живем в этом отблеске –

да не угаснет он,

покуда крутится старушка Земля!

Но еще вчера здесь была тьма.

Джозеф Конрад, «Сердце тьмы»

Дядя Т живет на верхнем этаже Блейк-корта, и это довольно стремное здание. В нем два главных входа, по одному с каждой стороны, а лифты часто не работают, но даже когда работают, в них ссут торчки, так что все равно приходится ходить по лестнице, а там повсюду сидят кошаки на грязных бетонных ступенях, укуренные в хлам или ждущие толкачей, грязные, с обожженными губами, и нужно быть готовым дать отпор в случае чего. Короче, поднимаешься на пятый – этот дом из самых низких – и обычно видишь у лифта толкача, сбывающего кошакам темного и светлого, то есть герыча и крэка, или, как говорят местные, баджа и труда, или бурого и белого, или бренди и шампуня, или Бурку и Белку.

Первое время, когда я стал захаживать к дяде Т, я напрягался, потому что эти типы зырят тебе в глаза немигающим взглядом, как бы бросая вызов, и это не просто кислая мина – такой взгляд вряд ли увидишь в других местах, – и иногда они стоят на верхних ступеньках, поджидая торчков, и не сдвинутся ни на шаг, чтобы дать пройти, так что нужно лавировать между ними, стараясь не задеть, ведь я был один, но пытался показать, что мне они до фени. Хотя мне не нравилось, что на меня так смотрят, прямо в глаза, вынуждая отвести взгляд, что чревато наездом, если они решат, что ты слабак. Но если не отводить взгляда, они решат, что ты берешь их на понт, а это еще более чревато. Жизнь жестока, такие дела. Иногда кто-то из них говорил, это еще кто? – громко и с угрозой, и только услышав, что я иду к дяде Т, меня оставляли в покое.

Короче, поднимаешься на пятый, выходишь через тяжелую магнитную дверь на балкон, слыша сзади лязг замка, и идешь вдоль дверей – некоторые заколочены после полицейских рейдов – под свисающими с потолка проводами, похожими на черные артерии, и постоянно мигающими лампами. С балкона видно слева восемнадцатиэтажный Диккенс-хаус, в котором жил несчастный Птенчик, а справа – Остин-хаус, те же восемнадцать этажей ржавой бетонной тишины и одинаковых окон, и все это подпирает небо, не пуская его на район. Часто на балконе зависает братва, и первое время, когда я сюда приходил, они оборачивались на меня, едва услышав, как открывается дверь, но потом они меня признали и стали, по большей части, игнорить. Среди них есть реальные соседи дяди Т, живущие через пару дверей от него, к примеру, Командир и Рико – братья, ставшие стрелками в семнадцать-восемнадцать лет, – я не раз видел, как они стоят на балконе, беспечно держа на виду волыны. Иногда Командир говорит мне, здоров, Снупз, он меня признает, слышал, как я чеканил рэп на дуэли в Южном Килли, но у брата его такие глаза, в которые не хочется смотреть – в глубине их застыло что-то такое, от чего у тебя холодок по спине, так что я просто говорю ему, здоров, чуя нутром его презрение ко всем чужакам.

Единственное время, когда ты всего этого не видишь, это по утрам, когда кошаки отъезжают на бадже, а толкачи уходят покемарить после ранней смены. Но и тогда не избежать знакомых примет: сломанных лифтов, зассанных лестниц, иногда и засранных, битых закопченных бутылок, из которых торчки дуют труд, и обрывков оберточной пленки, шелестящих вниз по ступенькам.

Все это настолько каждодневные вещи, что я к ним довольно быстро привык. Кислые мины на балконе Блейк-корта, каменные лбы, глаза, налитые черным огнем. Братва толкает крэк на районе, грилзы с брюликами сверкают на черных лицах, словно падшие боги жуют звезды. Толстовки «Найк» и кроссовки «Луи Вюиттон» за пятьсот фунтов, ремни «Гуччи» на джинсах «Тру-релижн», и заточки в карманах, а то и стволы – ты сразу это просекаешь, видя как минимум одну руку в перчатке, чтобы откреститься в случае чего, птушта отпечатки – это единственное, что им могут предъявить, так как здесь не бывает свидетелей, даже если все всё видят.

Я привык к суровому базару, ночами разносящемуся над балконами, когда братва перетирает, как выбили зубы какому-нибудь брателле, или кто-то говорит, он заскулил, когда я пырнул его и провернул перо, прежде чем вынуть. Я привык ко всем кошакам и торчкам, обтирающим лестницы, словно упыри в бетонном склепе.

Прожив у дяди Т несколько месяцев, я стал своим на районе. Я иду и здороваюсь с отдельными головами, которых успел узнать, и с теми, кому я уже примелькался. Я выхожу на балкон Блейк-корта и киваю братве, и она чуть расступается, пропуская меня – в кармане всегда перо, птушта никогда не знаешь, когда вскипит дерьмо, – и бывает, я выхожу от дяди Т подышать воздухом и курю косяк на балконе, пока братва мутит свои дела.

Но все равно здесь тебя не оставляет чувство угрозы и стрема, пульс никогда не замедляется надолго, потому что в груди у тебя всегда отдается напористая и тяжелая поступь опасности, даже когда липкий запах травы давно выветрился из ноздрей. До тебя долетает эхо редких выстрелов, и ты знаешь, что это не петарды, а ночь прорезают синий свет и сирены, но ты уже не обращаешь на это внимания. Умом поехать, как можно жить в городе и никогда не видеть ничего из этого. Или ты просто замечаешь краем глаза отдельные обрывки, но даже тогда по-настоящему в них не веришь, потому что, пусть мы живем в одном городе, мой город и твой могут относиться к двум совершенно отдельным мирам. К примеру, ты слышишь о стрельбе на улице, по которой каждый день ходишь на работу – это отдельный пугающий случай, редкость, тема для разговора, и каждый отдельный акт насилия, о котором ты слышишь или читаешь, остается для тебя единичным случаем или как минимум вызывает удивление, если не шок. Но для других такие случаи не более чем повседневная реальность.

Только в таком месте братва может вставлять брюлики в зубы, чтобы понтоваться чем-то, словно с другой планеты. Это можно назвать королевством принцев и бандитов в бетонных башнях, хотя чаще принцы здесь те же бандиты, и пацаны поклоняются таким, как Багз Банни, поклоняются убийцам и толкачам, да и мой братан Готти был воспитан Банни и стал едоком.

Впервые я увидел Готти во дворе у Пучка, в Комплексе. Вообще-то впервые я его увидел на одном видосе, ходившем по району. Его запилил один рэпер из Южного Килли, снимавший видеоклипы: там была нарезка тверкинга с жопастыми телками в клубе «Грезы» в Харлсдене и сцен с братвой из квартала Д. Снято было ночью, тусклый свет фонарей едва выхватывал людей из темноты. Братва оттопыривалась на камеру, кричала: «Квартал Д, хуем по пизде, свободу братве, феды – говноеды», – сверкая грилзами с брюликами, поднимая средние пальцы и тыча указательными, а камера подскакивала к серебристому граффити «Квартал Д» над входом на балкон.

Я тусил у Пучка после спевки Секретной службы в Марианском ДК, когда увидел этот видос. Мы смотрели его для фона, пока курили во дворе косяки. В нарезке квартала Д был момент, когда один брателла поднялся по лестнице и прошел перед камерой. На нем был черный кожаный бомбер и черная кепка, и он тупо уставился в камеру, словно застигнутый врасплох, сказал здоров оператору и вышел из кадра, совершенно не вдупляющий, что за движуха творится вокруг. И Мэйзи сказал, о черт, это Готти, зуб даю, он только вышел из тюряги после пятерки. Готти? Ну да, кузен мой. За что ему дали пятерку? Думаю, толканул чо-нибудь, братан, Готти без башни, ему все похую, он всегда готов кого хошь грабануть. И Мэйзи рассказал, как Готти ходил по району и объедал торчков на их хавку, а потом им же ее продавал. Он грабил их на выходе из здания, где они получали хавку, и по одному развел каждого кошака, внаглую, и сказал им, если думаешь сюда вернуться, не попадайся мне. Просто жесть. Еще один брателла, зависавший с нами у Пучка, сказал, да, Готти шустрый, помню, как они с Банни тряханули уорикских чуваков. Готти с Багзом Банни нагрянули в Уорик, построили вдоль стенки всю братву, какую встретили, и отжали у них все лавэ, мобилы, хавку, брюлики – и никто не стал выебываться. Банни держал братву в ежовых рукавицах. Конечно, при нем всегда был ствол, и все знали, за ним не заржавеет пустить его в ход, так что какой был выбор у этих чуваков?

Потом, когда я стал себя показывать, Готти услышал обо мне от Мэйзи и Пучка, но я даже не думал, что мы с ним будем творить всю ту жесть, какую творили вместе, и к чему все это приведет.

Муравьи

Когда мы были мелкими, у моего брата, Дэнни, был хомяк, который потом сдох. Мы всегда любили живность: документалки о природе были едва ли не единственными передачами, которые нам разрешала смотреть мама, – ну, не считая «Симпсонов». Когда хомяк сдох, мы были в Италии на каникулах, с родаками. В нашей лондонской квартире жил друг семьи, и он позвонил моему отцу и выложил эту новость. Нам с братом было по семь лет, и я помню, как мы ревели, когда узнали об этом.

Мы играли в таком большом саду, там было полно сосен, и отец вышел из-за дома, сказал, что случилось, и раскинул руки для объятий, а потом прижимал нас к своей груди, пока мы плакали. Когда слезы высохли, мы вернулись к игре с муравьями. Мы срывали с сосны кору, и муравьи, жившие там, выбегали из своих норок, и пока они бежали блестящими черными ручейками по гладкому красному стволу, мы их жгли. Мы придумали огнемет из дезодоранта и зажигалки, которую стырили из маминой сумочки, и поджаренные муравьи корчились и осыпались с дерева тысячами. Когда мы пожгли всех муравьев, мы спустили штаны и поссали на дерево, утопив всех, кто там оставался, и смыв последние следы бойни. Наверно, это и есть пресловутая детская невинность или типа того.

Когда мы стали старше, я перестал ездить с семьей на каникулы, птушта летом мне хотелось только одного – остаться в Лондоне, чтобы попасть на Ноттинг-Хилльский карнавал. Дэнни давно решил, что все, чего он хочет, это играть на скрипке, а я хотел тусить на дороге с чуваками, дуть шмаль и врубаться во всякую жесть. В каком-то смысле он стал маминым любимчиком, поскольку не доставлял ей никаких неприятностей; она, наверно, считала, что с ним легче поладить. То есть они всегда как будто говорили на одном языке, а на меня мама вечно кричала и лепила оплеухи за какие-то проступки, и это меня вымораживало. Это причиняло мне боль где-то глубоко внутри, словно заноза, и чем больше я ее ковырял, тем глубже загонял и в итоге загнал так глубоко, что уже не мог достать. То есть, когда я ругался с Дэнни, это была жесть, реальная жесть, как в тот раз, когда мы сцепились из-за какой-то хуйни, и он стал говорить, что я ни к чему не стремлюсь в жизни, словно повторяя за мамой, и я не мог заткнуть его, так что схватил марокканский клинок, доставшийся маме от ее мамы, и приставил к горлу Дэнни. Но это не возымело эффекта. Он просто уставился на меня и сказал, ну давай, зарежь меня, вишь, ты не станешь, так что я треснул ему по башке, вернул клинок на полку и выкатился из дома, чтобы дуть шмаль на дороге с братвой, а домой вернулся только ночью, когда все спали, и тайком прокрался к себе в комнату.

Дэнни был не прав, когда сказал, что я ни к чему не стремлюсь. Не считая всех моих стараний избежать Нормальной Жизни – одна мысль о ней пугала меня до усрачки, – я намеревался поступить в универ. Мной двигала забота о собственном мозге. Я понимал, что свихнусь, если не смогу читать книг. Ребенком я быстро смекнул, как включать прикроватную лампу, не щелкая кнопкой, чтобы родаки думали, что я сплю, птушта я был повернут на чтении. Книги меня переносили в другие места. И я берег их. Книги ничем не заслужили, чтобы им ломали хребет, то есть я мог прочитать книгу, и она оставалась как новая. В школе я всегда балдел на английском, так что мое желание продолжить изучать его в универе было вполне естественным. На школьных экзаменах мне поставили О по английскому, но маму волновало только то, что я получил Н, то есть неуд, по биологии. Я не набрал даже минимальный балл на У. Результат был реально говенный, я даже не уверен, что ответил правильно хотя бы на три вопроса из всех, но мне было похую, я не собирался становиться биологом, мне не нужно было знать про фотосинтез, чтобы обеспечить свое будущее, – я, типа, считал, если умеешь ебаться, ты достаточно знаешь биологию, а ебаться я умел. Так или иначе, мама вечно меня доставала со своими ожиданиями и претензиями и ни разу не похвалила за О по английскому и Х по истории, а только разорялась про Н, словно ничего важнее быть не могло. Так что это только придало мне решимости переехать к дяде Т, потому что рядом с мамой мне все время приходилось бороться за право быть собой.

У дяди Т я мог быть собой и никого этим не напрягать. Я привел с собой свою девушку, Йинку – полное имя Олайинка, что значит на йорубе, как она сказала, «меня окружает достаток», – мы стали жить вместе, и это позволило ей съехать от предков, тем более что она не ладила с отчимом. Мы с ней познакомились в одной нигерийской евангелической церкви под названием Дом Иисуса. Меня туда позвала знакомая – христианочка, которую я знал по дому творчества, хотевшая, чтобы меня спас Иисус или типа того, – и Йинку тоже привела туда подруга. Когда я ее засек, я подумал, ого, кто эта симпотная тян с янтарной кожей и глазами, словно омытыми солнцем, и мы всю службу переглядывались. Потом мы обменялись номерами и заскочили вместе в поезд до Западного Лондона, а когда я вышел на своей станции, она дала мне пинка под зад, так что я чуть не растянулся на платформе, и она громко рассмеялась. Мы стали встречаться, но в ту церковь больше не заглядывали. Мы то и дело боролись по приколу, и она вечно пыталась завалить меня, а поскольку она не курила, дыхалка у нее работала лучше, и я делал вид, что борюсь вполсилы, хотя на самом деле думал, ого, эта деваха сильна, надо ухватить ее получше, а когда мне удалось завалить ее, мы сразу начали лизаться, и довольно скоро я стянул с нее джинсы и трусики и погрузился в ее влагу. Ей нравилось носить крутые бейсболки и треники «Найк», но они скрывали весьма пышные формы, и я стал без устали мять их, а она смеялась и говорила, что чувствует себя красоткой, а я ей, просто, ты такая Чуда.

Однажды, после траха у дяди Т, когда она сидела с растрепанными волосами и смеялась во весь рот, я впервые обратил внимание на крошечный скол у нее на переднем зубе, и она вдруг посерьезнела и сказала, опустив увлажнившиеся глаза, должна признаться тебе кое в чем, малыш. Она мне рассказала, как в детстве, пока ей не исполнилось двенадцать, ее все время домогался отчим, подкатывая по ночам к ее кровати, и ей приходилось отбиваться от него, а мама ей не верила, по сути, отмахивалась от нее, даже притом, что замазывала синяки у нее на руках и ногах перед школой, так что в тринадцать она убежала из дома и лишилась девственности – или того, что от нее оставалось, – с одним брателлой лет двадцати; ее детство кончилось, не успев толком начаться, и ее секрет ворвался в нашу комнату и вонзился мне в грудь, пока я слушал ее, прижимая к себе. С того дня мне приходилось носить это в себе, понимая невозможность что-то изменить, и это терзало меня вдоль и поперек – я сознавал, что это засело в моем сознании навсегда, но что еще хуже, я не мог избавить ее от этого. Понимаешь, какую бы хрень ты себе ни внушал о том, что прошлое должно остаться в прошлом или типа того, ты не можешь исправить того, кто сломан внутри. Сейчас расскажу…

Как-то раз одна девчонка, жившая дверей через восемь от дяди Т, молоденькая, хорошенькая и вся такая любопытная и шалопутная, как и положено, когда тебе четырнадцать или типа того, зашла одна в лифт, а за ней – три чувака, ждавшие толкача. Когда она вышла на нижнем этаже, какое-то время спустя, она была уже другим человеком, старше и без всей этой мишуры в голове, обычной для четырнадцатилетних девчонок. Она издала один долгий вопль, разнесшийся по кварталу до верхних этажей, а затем словно побежала догонять его по замызганной бетонной лестнице, домой, к маме. Я курил косяк на балконе и помню, как мать открыла ей дверь и молча втянула за волосы, затем выглянула в коридор, а из лифта вышли чуваки, только что поднявшиеся на верхний этаж, и они рассмеялись, а один из них сказал, так и так она шалава, и мать закрыла дверь.

Есть телки, заточенные быть плохими, так что могут и пером махать, поколачивать и обирать других девчонок, а если они хороши собой, тогда спутываются с самым плохим брателлой из всех. Может, дело в чувстве защищенности, надежности или хотя бы в каком-то внимании, в шмотках, брюликах, поскольку здесь все упирается в имидж, то есть такая среда к ним безжалостна, и если у тебя ремень «Гуччи» и новенькие кроссовки, и ухоженные волосы и ногти, ты вроде как хоть что-то собой представляешь. То есть многие из таких телок ценят только крутых, они хотят мутить только с теми, кто барыжит и делает лавэ, и сверкает прикидом от «Гуччи» и «Луи», и часами «Балма». А самое главное, если твой мужик имеет статус – может, его имя на слуху, и его боятся на дороге, или он состоит в банде, или его старшие братья мутят что-то такое, и их репутация переходит на него, или он рэпер, и люди знают его по ю-тюбу или типа того, – тогда никто на районе не станет тебя трогать. Не то что тех девчонок, которых дрючат на лестницах в этих жилкомплексах, где почти все ездят на лифтах; ободранные о бетонный пол колени, вырванные волосы, сдавленные всхлипы в каменной тишине или отсосы на замызганных лестницах – и я даже боюсь представить, сколько такого дерьма братва снимает на мобилы и рассылает повсюду. И в таких ситуациях обычно брателла всегда не один. Он всегда хочет, чтобы она дала и его братанам, и стоит ей оказаться одной в таком месте, у нее практически нет выбора, поскольку она для начала вообще не понимает, какого хера тут забыла, и начинает жалеть, что ее вообще сюда занесло, пусть даже брателла, который ей нравится, говорит, все ништяк, не гляди так, они мои братаны. Но потом ее бросают, братва начинает трепаться, ага, я ей вставлял, каждый чувак на районе дрючил ее. Каждый второй норовит затащить ее в подъезд, и когда до этого доходит, ей не остается ничего другого, кроме как свалить с района.

Опять же, есть насквозь хорошие девчонки, которые не поддаются обстоятельствам, не ведутся на брюлики и «Гуччи», противятся давлению, усваивают опасные знаки, привыкают игнорить братву, свистящую им вслед с балконов, когда они идут домой, учатся избегать ситуаций, из которых не смогут выбраться, и верят, что в жизни есть что-то большее, чем этот район с его статусами.

Йинка действительно хорошая девчонка, но ее жизнь была испоганена раньше, чем она смогла сказать, что жила, и хуже всего было то, что это случилось с ней не на улице, а дома. Если это можно назвать домом.

Иногда я лежу ночью без сна и представляю, как однажды подкачу к ее дому на крутом черном чоппере, с волыной, и когда выйдет ее отчим, я три раза пальну ему в башку и уеду. Я продумываю, как избавлюсь от улик, как обхитрю камеры, где брошу и сожгу чоппер. Когда такие мысли гложут мне сердце и внутренности, так что я не могу спать, я представляю, как в бешенстве врываюсь к ней в дом с тесаком и начинаю рубить ее отчима прямо по роже, пока он не поднялся с дивана, а потом бью по лицу ее мать и кричу, вот тебе за то, что дала ему надругаться над своим ребенком. Я всерьез намерен сделать это, но не говорю никому из братанов, потому что это слишком, я не могу сказать такое, не могу вынести, чтобы кто-то знал такое, ведь тогда они станут всякий раз думать об этом при виде Йинки, а я не хочу, чтобы люди думали так о ней, и при этом знали, что я еще не отомстил за нее. Так что я просто держу это в себе и покрепче прижимаю к себе Йинку, когда она плачет.

Как-то раз я рассказал об этом маме, когда заглянул домой забрать шмотки. Я надеялся, она предложит Йинке жить в моей старой комнате или типа того, тем более что мне не очень-то хотелось, чтобы она жила со мной в этом чумовом квартале в Южном Килли, но вместо этого мама стала тупо забрасывать меня вопросами о матери Йинки, типа, почему эта женщина ничего не сделала с этим, словно вообще не слышала, что я сказал, или думала, что у меня есть ответы. Я сказал, ей нужна твоя помощь, а мама – она сидела в постели с книгой – ехидно рассмеялась и сказала, почему ей родная семья не поможет, и я сказал, чего ты, нахуй, городишь, ты совсем не слышала, что я сказал? А она сказала, не смей говорить так с матерью, я не хочу, чтобы в моем доме жила эта девка, она тебе не ровня, она быдло, и тогда я сказал, ненавижу тебя, сука. Отец был на кухне и все слышал, так что он взлетел по лестнице, громко топая, в такт моему пульсу, схватил меня за голову, вжимая пальцы в глаза, и оторвал от пола, но я вывернулся и убежал в свою комнату, а он стал гоняться за мной, выкрикивая, НУ ВОТ, ВОТ ТАК, потому что его английский особенно сдает, когда он злится. Затем он вернулся в мамину спальню, и они стали говорить обо мне на польском, что мне здесь больше не место. Я достал лавэ из обувной коробки под кроватью и выбежал на улицу.

Зато у дяди Т мы с Йинкой могли быть вместе. Мы могли делать, что хотим, и не обращать внимания на боль, потому что, какая бы хуйня здесь ни творилась, в смысле, в Южном Килберне, стоит тебе принять, что жизнь сурова – Южный Килли не устает напоминать об этом, – и ты сможешь примириться с любой жестью, поскольку уже знаешь, что в жизни такого навалом.

Девка

Я набираю моему корешу, Капо, который пойдет со мной в универ в сентябре, на авиастроение, птушта хочет быть пилотом, и, когда он отвечает, я говорю, йо, братан, мне нужно, чтобы ты достал мне эту детку. Он говорит, в смысле, девку?

Ну нет, я хочу 22-летку, даже если она голосистая.

Как насчет 38-летки? Она тут.

Ну, она мне по душе, но она вообще-то дико громкая, и с ней ничего не сделаешь, так что это не мой вариант.

Ха. У нее большой рот. Я слышал. Но я мог бы достать тебе девку.

Ага, девка – это вещь, она мне нравится, только я вообще-то хочу 22-летку. А 45-летки староваты для меня.

Ага, и у нее большой нос.

Ага, ну нахуй.

Попробую устроить, братан. По-любому, я хочу есть, так что попробую достать маковый рулет.

Вах, маковый рулет. Достанешь, да?

Ага, братан. Ну, по-любому, я в теме.

Лучше молчи. Просто набери мне, когда что-то разрулишь, но первым делом попробуй достать мне 22-летку – она прямо для меня. Если не выйдет, сойдет девка.

Больше ни слова, братан, говорит он.

Я говорю, порядок, братан, и завершаю разговор.

Наступает лето перед моим первым курсом, и я пытаюсь достать пушку. Все, кого я знаю, говорят, что могут достать пушку, или знают кого-то, кто может, но, когда я начинаю прозванивать людей, начинаются отмазки. С этим больше мороки, чем можно подумать. Плюс я хочу годную вещь, не самопал, который по факту реплика или списанная волына, просверленная, чтобы палить настоящими пулями. Такая срань может рвануть в руках. Я знаю одного чувака, лишившегося указательного пальца после того, как он приставил самопал к чьей-то башке и спустил курок, но ствол оказался просверлен неправильно – слишком узким для гильзы. Пуля застряла, и эта хрень фактически рванула, разорвав чуваку палец и ничего не сделав тому брателле, которого тот хотел грохнуть, – разве только заставила поверить в Бога или типа того.

Короче, я на кухне у дяди Т, забиваю косяк, и вдруг звонит Таз и говорит, Снупз, есть на примете годная вещь, одна цыпочка держит для меня, в Криклвуде.

Это годная вещь, братан? Не самопал? Я еду.

И он такой, не, не самопал. Хочешь, поедем, посмотришь.

Я курю косяк и жду, пока Таз приедет в Южный Килли. Я недавно прикупил кокса и начал сбывать понемногу, так что, прежде чем выйти, я принимаю меры, чтобы никто его не стырил. Заворачиваю порядка десяти грамм в конвертики из лотерейных билетов, как показал мне Таз – птушта так принято на рынке, – и закатываю в целлофан, который пихаю себе в межжопье, на всякий пожарный, если станут шмонать по дороге, что всегда возможно. Приятного мало, но я к этому привык, как и ко многим вещам.

Почему я в основном решил достать волыну, это из-за того, что случилось в конце апреля. Таз устроил тусу в ДК на Хэрроу-роуд, и я читал там рэп со своими корешами. Мой братан Злюка, кузен Таза, стоял на входе и не пускал на тусу отдельных чуваков из Южного Килберна. Но главное, как он с ними говорил, словно с посторонними. А туса накрылась, поскольку один рэпер распылил перцовый спрей, так что все стали кашлять, задыхаться и ломиться на выход – и все потому, что кто-то попытался пырнуть его на сцене. Каждая туса на районе, на какой я был, накрывается рано, птушта кого-нибудь пыряют, или фигачат бутылкой, или стреляют. Такого всегда ждешь. Собери в одном месте братву с Хэрроу-роуд и Гроува, с Кенсал-грин и Южного Килберна, и с других районов – и между ними по-любому будут терки, так что… В общем, следующее, что я вижу, это как Злюка пятится в Центр Яаы Асантевы, держась за лицо, пока все высыпают наружу, и кровь течет между пальцев. Один чувак схватил его намертво за шею, а другой хорошенько разукрасил. Тот, кто бил его, носил здоровые перстни с камнями и рассек Злюке лицо. Я был сам не свой, типа, ого, это реальный беспредел. Признаюсь, я дико проникся к Злюке после того, как нас отмудохали феды в мясном фургоне, когда нас стопанули и стали шмонать в Харлсдене. Так что я не мог спустить это на тормозах. Я сказал Тазу, охуеть, эти чуваки вскрыли лицо твоему кузену, нам надо немедля метнуться к ним и что-то сделать. Таз стал очковать, но надо учитывать, что мне было тогда девятнадцать, а Тазу – двадцать пять, и ему, как старшему, было видней.

Мы поехали в Южный Килберн. Чуваки, сделавшие это, жили всего через несколько дверей от дяди Т – это были братья Командир и Рико. Пока мы шли по балкону, Таз сказал, как лучше сделать? У него была пустая бутылка, так что я сказал, просто стучи в дверь и, как откроют, нечего рамсить, хуярь бутылкой по ебалу. Таз постучал в дверь, и нам открыла девочка и сказала, что их нет дома. Тазу явно полегчало. Потом, когда до меня дошло, кто это были – одни из главных чуваков квартала Д, которые запирали свои балконы и не выходили без стволов, – я понял, что нам крупно повезло. Они бы только так нас замочили. Затем мы пошли навестить Злюку в больнице Св. Марии, и хотя пол-лица у него опухло, а под глазом лиловел глубокий шрам, он был спокоен. Не менее чудным было то, что там же, в неотложке, лежали два других рэпера, которых пырнули рядом с той же тусой. Вот тогда я и решил, что мне нужен ствол.

Когда Таз заезжает за мной, чтобы ехать за стволом, солнце вовсю печет, и в воздухе кружатся мошки. Я не поддеваю треники – обычно я это делаю, чтобы удобней нычить товар, – птушта жарища. По пути к лифту я прохожу сквозь рой мошек и думаю, что их буйный танец никак не предвещает их скорой смерти. Пытаются урвать от жизни все, что могут. Воздух прорезает едкий запах от кучи мусора, наваленной под знаком с надписью: СТРОГО ЗАПРЕЩЕНО ОСТАВЛЯТЬ ОТХОДЫ В ЭТОМ МЕСТЕ. Я нажимаю кнопку лифта, а когда раздвигаются дверцы, вижу на полу лужу мочи. Я спускаюсь по лестнице, хоть и понимаю, что наверняка наткнусь на пару торчков, сидящих на ступеньках, дующих шмаль или ждущих труда и баджа.

Я заскакиваю в коня к Тазу, и мы едем в Криклвуд. Я спрашиваю, что за волына, но он не знает, это не самопал, это реальная вещь, верь мне, говорит он. Мы паркуемся вблизи здорового домины, за деревьями, частично закрывающими нас. Таз набирает девчонке и говорит, ну, детка, я на подходе, давай, вынимай его. Повернувшись ко мне, он говорит, посиди здесь, Снупз, вернусь минут через пять, затем вылазит из тачки и идет в здание.

Через пятнадцать минут он выходит со спортивной сумкой «Джей-ди» и, когда садится в коня, ставит ее на пол, мне в ноги, и говорит, открой и проверь, братан.

Я натягиваю перчатки – всегда беру с собой на всякий случай – и открываю сумку. Ствол завернут в старую рубашку. Первое, что я вижу, развернув его, это ржавчину. По всему стволу. По всей рукоятке. Желто-бурые разводы по матово-синему металлу. Шозахуйня, Таз? Он же ржавый, к чертям.

Проверь его, братан, проверь, говорит он, морща лоб и глядя в окно.

Я пытаюсь передернуть ствол, но он так заржавел, что не движется. Затем я замечаю, что часть курка отбита.

Ебать, эта хрень даже не пальнет, братан, говорю я и, завернув обратно, бросаю в сумку и протягиваю Тазу. Таз ничего не говорит, вылазит из тачки и идет в здание, а я думаю о том, как деды втирают лажу младшим, особенно когда пытаются делать вид, что все знают, что у них все связи, что сам ты нихуя без них не сможешь. Но это сплошное гонево. Деды на самом деле боятся, что молодежь обойдется без них. Потому что все, что тут нужно, это немножко наглости; нужно просто быть погрубее, более безбашенным, самоуверенным, и тогда о-па – ты получаешь репутацию без всяких регалий от дедов. Сделай сам свое имя, и они тебе будут не нужны. Ты всегда можешь сам завести свои связи, особенно когда покажешь себя и братва начнет видеть в тебе проблему.

Таз возвращается в тачку и начинает говорить об этой телке, типа, пизда тупая, ствол ей достался от брата, но она его ни разу не смотрела, говорит, не знала, что он ржавый. Очевидно, Таз устроил ей взбучку.

Кто она вообще? – спрашиваю я.

Просто одна телка, которую я окучиваю, говорит Таз.

Не успеваем мы отъехать, Тазу звонит женка; я не слышу, что она говорит, но Таз начинает кричать, да хватит, млять, что вот ты вечно… Не твоя забота, где я, сказал же, я со Снупзом, у нас дела. Она, очевидно, пытается что-то добавить, но Таза прорывает, и он в итоге говорит пока-пока-пока и убирает мобилу. Ненавижу, блядь, когда она меня вызванивает, говорит он.

Что до меня, я блядством не увлекаюсь; не могу окучивать телок, умасливать их, называть детка, зная, что моя женка будет страдать по мне. То есть да, я все время флиртую с разными телками, но в моей постели и в моем сердце есть место только Йинке. Но если по правде, я не знаю, чего на самом деле хочу от женщины. Иногда меня доканывает, как Йинка вечно удивляется на всякую хрень, что я ей рассказываю, вместо того, чтобы сказать мне что-то о мире, чего я не знаю. Ужасная штука, любить кого-то, кто ничему не может научить тебя. Иногда мне просто хочется плохую суку, которая будет класть мой ствол себе под подушку. А иногда – девчонку, которая читает заумные книжки и рубит во всякой прикольной хрени, типа магии или ацтекских жертвоприношений, и не залипает на плохих парней. Я знаю, Йинка не хочет, чтобы меня поглотила улица, но она на это смотрит так, что любая шняга с девяти до пяти будет лучше. Ну нахуй. Я не собираюсь переделывать себя в того, кем не являюсь.

Тазу звонит его брателла, Кейн, и говорит, что у него кокс, который он хочет сбыть мне, и Таз говорит, что мы едем в Уиллесден.

Я пишу Йинке смс «Мысленно с тобой» и выключаю звук в мобиле.

Мы приезжаем в Уиллесден, и Кейн заскакивает в коня, говорит, здоров, и просит Таза забрать его брателлу, Даффи, от парикмахера, и добавляет, как Даффи не терпится показать себя, устроить какую-нибудь жесть. Кейн просто зверь, из тех братанов, кто ничего не боится, кто любит махаться, а он здоровый и качок, что делает его крайне опасным. Он авторитет, притом, что полукровка, глаза у него, как осколки зеркала, и он шепелявит. Вечно бухает, что покрепче. Ему вечно шестерят братаны, ищущие его одобрения. Я столько раз видел, как он посылает кого-нибудь за бутылкой – за чем-нибудь недешевым, типа «Курвуазье» или «Хенни», – и выпивает все в одно горло. Но братан, купивший бутылку, не возникает, только поглядывает на бутылку в руке Кейна, очкуя сказать что-нибудь, чтобы не попасть под раздачу. Когда Кейн услышал, что я решил достать волыну после того, как отпиздили Злюку, и настроен серьезно, он прямо воспылал ко мне.

Мы подъезжаем к парикмахерской. Даффи заскакивает назад, к Кейну, с недовольной рожей. Не сказав нам ни слова, он снимает темные очки и начинает базарить с Кейном.

Я сижу на стрижке, говорит он, и тут заходит черный хрен, типа бразильца, и пытается впарить мне «Ролексы» – липовые, ясен пень. Они даже с виду лажовые, так что я говорю, отваливай, чтобы стричься не мешал, а этот хрен мне рот затыкает. Я тогда ему, может, выйдем, разберемся, а он дает задний ход и на выходе зыркает на меня и говорит, хоть когда, ганста. Истая жиза, я его уебу, типа, видал его в гробу.

Даффи иногда забавно выражается и вечно прибавляет «истая жиза», для большей убедительности.

Йо, Таз, говорит он, рули на Чарч-роуд.

Мы приезжаем на Чарч-роуд, и Даффи говорит, йо, вон тот хрен, мы тормозим, и он выскакивает из коня. Кейн выскакивает следом, и они подбегают к этому долговязому черному брателле со спортивной сумкой, и Кейн бьет ему в табло, чуть не сбивая с ног, но брателла опирается рукой о бордюр и снова встает. Он уклоняется от кулаков Даффи, а Кейн вырывает у него сумку и чешет по дороге, в сторону Уиллесдена. Кругом люди – пара ямайцев постарше и сомалийские брателлы, – и Кейн начинает раздавать им липовые «Ролексы» в упаковках. По-любому, никто не станет звонить федам. Это же Чарч-роуд. Затем Кейн с Даффи заскакивают обратно в коня, и Даффи говорит, давай назад мимо парикмахерской. Таз разворачивает тачку.

У парикмахерской Даффи открывает дверцу со словами, вон он, и Таз притормаживает. Я вылезаю и припускаю за Даффи, птушта не хочу ничего упустить, и раз уж я катаюсь с этим чуваком, я его прикрою. За мной бежит Кейн.

Бразилец идет по другой стороне Уиллесденского большака и видит погоню. Даффи стягивает посреди улицы футболку и перебегает дорогу, крича, истая жиза, истая жиза. Бразилец оглядывается в поисках оружия, подбирает из водостока пустую бутылку и, когда Даффи к нему подбегает, одним махом разбивает ее о бордюр и полосует Даффи. Даффи в последний момент уворачивается, и брателла рассекает ему спину и бросается прочь.

Я подбегаю к Даффи, стягиваю толстовку и прикладываю к рваной ране на его спине. Кровь так и хлещет, и я покрепче прижимаю толстовку к спине, держа братана.

Даффи такой, я в порядке, в порядке. Кейн бежит по улице, пытаясь догнать чувака. Я бегу за ним, и мы замечаем кирпичи, выпавшие из старой стены, и подбираем их, но бразилец успевает скрыться за углом. Подкатывает Таз в коне, и мы с Кейном заскакиваем назад. Даффи обвязывает спину моей толстовкой и садится спереди.

Где ты был, Таз? – говорит Кейн, а Таз уставился перед собой, наморщив лоб, как когда я сказал ему, что ствол ржавый, и говорит, я был на месте, в коне, я был на месте.

Закрой варежку, что ты был на месте, говорит Кейн. Тебя нигде не было. Вот, Снупз был на месте, с чуваком, а ты нихрена не сделал.

Даффи поворачивается ко мне, стучит в кулак и говорит, уважуха, ганста.

Как иначе, брат, говорю я.

Езжай, блядь, мимо сквера, Таз, какого хуя ты творишь? – говорит Кейн.

Таз закусывает губу, и тачка съезжает с Уиллесденского большака на боковую.

Кейн сует свой кирпич под сиденье Даффи, я свой – под Таза. И Кейн расстегивает спортивную сумку. Там машинка на пульте управления в коробке и три липовых «Ролекса» в футлярах с серебряной эмблемой «Ролекс» сверху.

Ё-моё, тут даже ничего серьезного, говорит Кейн, скривившись, словно от вони, и застегивает сумку.

Мы проезжаем мимо обшарпанных кирпичных домишек за поломанным штакетником, с чумазыми окнами и белыми занавесками, словно найденными на помойке. Мы проезжаем через туннель, ведущий к Гриффинскому тупику и скверу, и вдруг Таз бьет по тормозам, птушта перед нами выскакивает телега с синей мигалкой. И тут же сзади подкатывает мясной фургон, блокируя нас, и из фургона вылазят шесть окороков с дубинками, крича, СИДЕТЬ-БЛЯДЬ-В-МАШИНЕ НЕ-ВЫХОДИТЬ РУКИ-НА-ОКНА РУКИ-БЛЯДЬ-НА-ОКНА.

Они окружают коня, и, когда мы кладем руки на окна, они открывают дверцы. Нас по одному вытаскивают. Меня пихают к низкому кирпичному заборчику, лицом в кусты, в глазах мельтешат зеленые точки и пыль, руки мне резко заламывают и надевают браслеты. Слева стоит Таз, тоже лицом в кусты, тоже в браслетах. Фед говорит мне, ноги раздвинул, и я расставляю ступни пошире, а он мне, ноги, блядь, раздвинул, и пинает под левую булку, заставляя до предела отставить ногу. Я с трудом стою, и тут сердце мое падает в змеиную яму, птушта я чую, как шарик с коксом выскочил из жопы и скатился по левой штанине. Ебать-копать, меня загребут, меня загребут, и клянусь, я почувствовал, что куст пахнет бензином, все эти зеленые листочки, царапавшие мне лицо. Словно я вдруг понял, какое все кругом уродское и грязное – даже небо показалось изгвазданным, а солнце точно нарыв, – и мне просто захотелось испариться. Меня начинают обхлопывать, прощупывают вдоль швов джинсов, хватают за яйца, ощупывают грудь и бока – блин, он не нащупал, не нащупал, только не щупай внизу штанов. Я замечаю еще одну телегу рядом с фургоном, с двумя федами, а на заднем сиденье вижу бразильского брателлу. Он указывает на меня и Таза, говорит что-то одному из федов, и фед говорит, те двое не участвовали в ограблении, указывая на меня и Таза. Бразилец указывает на Даффи и Кейна и говорит что-то еще.

В этот момент я понимаю, что мячик с коксом скатился по штанине, зацепился за самую кромку и еле держится, а фед пропустил его, птушта начал от лодыжек и пошел вверх, когда нычка уже выскочила. Мне надо двигать отсюда, двигать-двигать-двигать, но без всякой спешки, без больших шагов, чтобы нычка не выпала, иначе точно загребут.

Фед, который меня шмонал, снимает с меня браслеты, и я вижу, как Даффи и Кейна арестовывают – вам ничего не нужно говорить, но это может повредить вам в суде, – Кейн смотрит на Таза, словно хочет что-то сказать, но что именно, я не знаю. Фед снимает браслеты с Таза, и Таз, стоявший тихо все это время, кривит рожу и начинает залупаться – ебучие феды, вечно доебываетесь, птушта я черный, ага, вам, козлам, только повод дай, – и фед говорит, на арест нарываешься?

Я говорю, Таз, кончай, они нас отпускают, сматываем удочки.

Но Таза несет, и он такой, я знаю, но всякий раз, как они, блядь, завидят кого, они начинают доебываться, всегда одно и то же с этими ебучими легавыми.

Эй! я тебя предупреждаю, говорит полисмен. Еще одно слово, и ты загремишь.

Кейн выглядывает из открытой дверцы фургона и говорит, сбавь обороты, Таз.

Таз говорит, идийотство, блядь, какое-то, глядя себе под ноги и потирая запястья.

Мы идем к коню, я почти ползу, чтобы не выронить мягкий шарик, держащийся между лодыжкой и кромкой левой штанины. Только сев в коня, я могу дышать нормально, и пульс замедляется. Я вынимаю шарик, пахнет он зверски, и нычу обратно.

Через пару дней я сижу в номере «Холидэй-инна» на Килбернской большой дороге. Со мной один чувак с юга, которого зовут Снайпер, окучивающий сестру Грима. Грим – мой братан, и он фактически один из крутейших рэперов северо-запада, а то и во всем Лондоне. Но, как это часто бывает, его жизнь не похожа на его лирику, в которой он вечно при стволах и кого-нибудь мочит. Все равно я его обожаю. Хотел бы я пилить такие тексты. По-любому. Он познакомил меня со Снайпером, когда зависал у сестры в Килберне – набрал мне и сказал, подруливай сюда, я тут с сеструхой и ее парнем. Свояк свояка – так мы со Снайпером и познакомились. Он словно увидел что-то в моем взгляде, услышал в голосе и понял, что я знаю кое-что о жизни. Снайпер настоящий стрелок с юга. Он состоит в ПКД, а это в наше время – одна из крутейших южных команд, одна из крутейших в Лондоне, без базара. Короче, мы познакомились через Грима, выкурили пару косяков и не только, обменялись номерами, и в следующий раз, когда Снайпер приехал в Килберн, он позвонил мне и сказал, йо, брат, заглядывай ко мне в Холидэй-инн, если свободен.

У Снайпера в номере шампунь и бренди на столе. Пока мы курим косяки, а над головами у нас клубятся сизые нимбы, я рассказываю всю эту дикую историю с Даффи и Кейном, и Тазом.

Мой кореш в этом вообще не рубит, говорю я. Не смог даже достать мне годную волыну.

Я это могу, брат, говорит Снайпер.

Богом клянешься?

Жизнью мамы, брат. Хочешь девятку, да?

Ага, братан. Или двадцать второй, на крайняк.

Дай пару деньков, и я тебе звякну.

Через пару дней звонит Снайпер.

Йо, кореш, говорю я, что хорошего?

Ага, кузен, все путем. Слушай, 22-летку я тебе не достану, но другая у меня.

Зуб даешь? Какая?

Девка, кузен. Две с половиной штуки. И она тихоня. При ней, типа, десять карамелек в пенале.

Ни слова больше, брат, говорю я. Бери ее с собой, лавэ у меня при себе.

Вот так в итоге у меня появилась своя волына, свой ствол, свой карабин. Звезда 9-мм с глушителем в комплекте и десятью пулями в обойме. Теперь я готов мстить, если придется, я могу сам диктовать условия, если нужно, я могу сам за себя постоять. И по-любому, не стану врать, одна из главных причин, зачем я хотел пушку, это чтобы просто узнать, каково это, стрелять в человека. Один раз. По-взрослому.

У Тамики

Лучше выну меч;

и, если враг, как я, меча боится,

он тут же одуреет.

Уильям Шекспир, «Цимбелин»

Я засыпаю у Тамики, сидя в кресле, и, хотя джинсы на мне только из химчистки, они уже пропахли шмалью, которой прокурена хата.

Когда я заимел ствол, Кейн познакомил меня со своим братаном, Недобрым. Недобрый услышал, как я чеканю рэп на ритм, гремевший из коня, когда мы стояли на парковке в одном квартале на Чарч-роуд.

Кругом рамсят быки, решая, кто у них пахан,

А я с прибором клал на весь их балаган,

Суровый северо-запад сделает вас на раз-два,

Моя исламская братва сожрет вас даже в рамадан.

Ну, ты ебанат, сказал он. Зачем ты тусишь с этим фуфелом, Тазом?

Недобрый. Волосы зачесаны точно черный костер, а лицо – гордость Древнего Египта. Глаза у него не смеются. На левом бицепсе толстый шрам, след от ножа. Когда перо вошло, говорит он, я такой, ты чего хочешь, старик? Разве не знаешь, так никого не убьешь? Затем я вытащил перо из руки и показал ушлепку, как надо делать.

Первый раз, когда мы затусили вместе, по телеку показывали бокс. Там был белый боксер против черного, и когда черный брателла стал месить противника, Недобрый сказал, молочко никогда не побьет меланин. Затем посмотрел на меня и сказал, Снупз, ты уверен, что не полукровка?

Он из числа дедов северо-запада, вечно на своей волне, что-то мутит, и при нем пара пацанов, которых он посылает творить всякую жесть. Когда он на мели, он набирает кому-нибудь, у кого хавка, и просит принести кусок побольше, а потом посылает пацанов грабить брателлу, чтобы не платить самому. Он знал, что я в деле, тащился от моего рэпа и ценил мою прямоту. И все же я не хотел костерить Таза только потому, что его костерил Недобрый, пусть он и видел, что Таз упал в моих глазах после той хуйни с волыной, к тому же Кейн ему рассказал, как Таз нихуя ни сделал, когда Даффи порезали. В общем, все лето Недобрый то и дело звал меня, и я ехал в Уиллесден оттягиваться с ним и дуть шмаль, и частенько с нами бывал Кейн.

Короче, мы стали оттягиваться на хате между Доллис-хиллом и Уиллесденским большаком, где живут эти три ямайские сестрички: Тамика, Марсия и Стефани, которой тогда было семнадцать.

Мне приходилось прилагать усилия, чтобы понимать их речь. Тамика вся в пирсинге: язык, губы, нос, бровь, левая щека, а на голове у нее такой яркий блондинистый хохолок, словно ему хочется уползти куда-нибудь и тихо умереть. Недобрый, Кейн и я зависаем там, типа, уже неделю: ночью спим, днем дуем шмаль и бухаем. В какие-то ночи Недобрый и Кейн уходят наверх с Марсией и Тамикой. В другие ночи все слишком упарываются, и начинаются терки – Тамика и Недобрый громче всех кроют друг дружку, пока их не разнимут Кейн и Марсия. В итоге Недобрый и Кейн спускаются и просто отрубаются на одном из диванов, пока я сижу в кресле, а младшая сестричка, Стефани, сидит на лестнице, уткнувшись в мобильник.

Что нам здесь на самом деле нужно, так это надежная хаза. Мы стали шмалить не по-детски. У меня лавэ, а Недобрый знает, как достать большую хавку, и знает всех, кто толкает дурь на районе, и хочет быть в доле. Короче, мы замутили схему. Достаем пару коробок – два кило амнезии – и делим на кусочки поменьше. Клиенты паркуются за углом от хаты Тамики, и Недобрый или я выходим, сбываем хавку и получаем лавэ. Выручку делим поровну.

Тамика и Марсия пытаются подсунуть мне младшенькую.

На ж те нрайца, да? – говорит Тамика. Нихота с ней метела, Снупз? Мне ж вида, кой ты латкигаткий, такичо, нихота метела с моя млатла сестра?

Я смеюсь и говорю, ага, я поимею с ней дело, но только по взаимному согласию, а я с самого начала просек, что ничего такого не пробуждаю в Стефани. И дело не в том, что она такая скромница, хотя рядом со старшими сестрами она пипец какая тихоня, все время готовит или играет в мобильник и молча курит косяк. Вечно сама по себе, ни во что не вникает. Затем Тамика заводит свою шарманку о том, что ты ж имеш лишни тенки, что те стоит приклитет за моя млатла сестра, ты же мож купит эй тин-тва чинса и ремень «Гуччи», ведь мож? И я думаю, этим балаболкам только палец дай. И говорю, я лавэ свое ни на кого не трачу. Даже если пойдем в «Макдак», я ни за кого из вас платить не стану, даже бутер не куплю, серьезно. Она говорит, даже бутер? Даже бутер, говорю. Она холодно смотрит на меня, и я замечаю у нее ярко-зеленые контактные линзы, а затем говорит, не нрайца ты мне, Снупз. Она берет со стола пустые бутылки «Хеннеси» и швыряет в ведро, нарочито шумно, а затем топает на кухню и раскуривает косяк. В комнату входит Марсия, типа, что сулчилас? Тамика начинает тараторить своим надтреснутым голосом, и все, что я могу разобрать, это, что его говори, его не купи мы ваще ничо в «Макдоналдс», а затем она снова смотрит на меня, всасывает воздух и идет наверх.

Той же ночью вспыхивает ссора между ней и Недобрым. Он спускается и говорит, ну нахуй, Снупз, надо искать другую хазу, и принимается названивать кому-то, пока я отъезжаю в беспокойный сон, полный всякой хрени.

Утром мы складываем всю оставшуюся хавку в спортивную сумку «Найк», запрыгиваем с Кейном в коня Недоброго и уезжаем. Мы находим хазу на кухне в одном доме на Чарч-роуд – хаза-чумаза, как говорит Недобрый, – и я зависаю с ним и Кейном, и коробкой дури, расфасованной в ожидании клиентов по четвертушкам с половиной, завернутым в пленку. Мы знаем, хавка разойдется быстро, птушта она чистая, почти без сора, а шишки сочно-зеленые и толстые, покрытые оранжевым пушком и перисто-белыми кристаллами, хрустящими при поджоге. Пару шишек мы отложили для примера. Когда Недобрый закуривает косяк, я говорю, вах, нехилый духан, и даже Кейн, который не курит, говорит, ебануться, отпад, и открывает окно.

Хаза принадлежит одной цыпе, знакомой Недоброго, и он говорит, она уехала на пару дней к тете, но кухня выглядит так, словно здесь сто лет никто не живет. Плита заросла темным жиром, а стена за ней изгваздана масляными брызгами. Кейн открывает холодильник и говорит, вах, что курит эта цыпа, поскольку там только два сморщенных перца и початый кусок дешевого рыжего сыра, похожего на пластик. На дверце магнитик из Амстердама, с большим конопляным листом на фоне канала, а под магнитиком меню китайской забегаловки. Пониже магнитная рамка с фоткой пацанчика в школьной форме, с щербатой улыбкой, но фотка перевернута и вся заросла грязью.

Когда мы только вошли, я приметил гостиную, пока Недобрый не успел закрыть ее – там повсюду валялись шмотки и кеды «Найк», туфли и ремни «Гуччи», и фен, и детальки «Лего», и упаковки от еды, – и мне отчетливо представилась эта деваха. Из тех, что говорят, извини за бардак. Из тех, у кого пустой холодильник, простыни не стираны, место работы из профиля Фейсбука штатная мамуля короля хэштег босс сука. Из тех, у кого ребенок не спит хоть всю ночь, но у него в комнате телек, так что он нам мешать не будет. Такой типаж.

Кейн открывает бутылку «Хенни», выливает чуток на пол кухни и говорит, за павших солдат, и я знаю, что каждый из нас представил такую эпитафию на своей могиле.

Недобрый базарит по мобиле и говорит, Снупз, сходи скинь одну четвертушку моему корефану, он уже ждет. Увидишь, в белом «мерсе», у детской площадки. Я беру одну упаковку, сую в передний карман толстовки и выхожу.

Сколько я ни бывал здесь с Недобрым, ни разу не видел, чтобы кто-то играл на площадке. Только ветер покачивает пустые качели над безмолвной щебенкой. Поскольку сейчас лето, кажется, что солнце выжгло здесь все. Я сбываю хавку, беру лавэ и иду назад.

Когда я поднимаюсь по лестнице, навстречу мне спускается брателла в красном кожаном бомбере, на шее цепь из белого золота с Дональдом Даком в брюликах. Мы пересекаемся на лестничной площадке, и он такой, йо, ты к кому, старик? Я останавливаюсь, смотрю на него и говорю, а тебя ебет? Он смотрит на меня с каменной рожей, не моргая, словно зомби со стажем, и говорит, это мой квартал, старик. Я говорю, дальше, блядь, что? Я тебя не знаю, старик. Я иду дальше по лестнице. Он за мной, типа, ну-ка, стой, нахал. Со мной уже было такое в этом квартале. Я дохожу до верхней ступеньки, всасываю воздух и говорю, не отставай. Я иду по балкону к квартире и слышу, как брателла идет за мной. Он говорит, хули ты уходишь? Не строй из себя крутого. Я оборачиваюсь, и он такой, кто ты, блядь, такой? А я ему, а тебе-то, блядь, какое дело? Ты меня не знаешь, старик, я ничего не должен тебе говорить. Но после этих слов он сует в штаны правую руку в черной перчатке «Найк» и вынимает черный ствол, 9-мм, весь такой потертый. И я жопой чую, он уже стрелял в людей. Я ощущаю некую силу, от которой мое сердце хочет вырваться из груди. Когда видишь пушку в кино, это прикольно, это просто вещь, всем известный реквизит. И когда ты представляешь, что бы ты сделал, оказавшись под прицелом, ты всегда упускаешь один важный момент, а именно ощущение того, что ты лицом к лицу с силой, которая может вмиг оборвать твою жизнь. И почему-то именно в тот день я оказался без волыны. Но где же она? Надежно лежит в обувной коробке под моей старой кроватью у мамы на хате. Ебать-копать.

Ну, что теперь скажешь, ганста?

Я слышу, как за спиной у меня открывается дверь квартиры, и выходят Недобрый с Кейном. Недобрый обходит меня, обдавая травяным духом, и говорит, ой, Смек, ладно тебе, он со мной, мой юный ганста, он молоток, и кладет руку мне на плечо, как бы отводя в сторону. Я начинаю двигаться к двери, видя через плечо, как брателла сует волыну за пояс со словами, знаш, не нравится мне, как держится этот хрен. Я оборачиваюсь и говорю, что, блядь, это значит, не нравится, как я держусь, старик? Недобрый такой, ладно тебе, Снупз, просто иди на хату. Кейн кладет руку мне на спину, говорит, давай, ганста, и направляет меня в дверь.

Я сажусь за кухонный стол. Кейн хватает бутылку «Хенни» и доливает себе в стакан, а затем хлопает входная дверь, и в кухню входит Недобрый. Нельзя тебе так держаться, Снупз, говорит он, это Смекман, он тут реальный пахан, мог бы на месте тебя замочить, а я ему, да мне похую, кто это, и Недобрый такой, ш-ш-ш, аж посинел, словно хотел сдуть мои слова, как пыль, и говорит, старик, лучше надейся, что он тебя не слышал. Кейн встает, подходит к окну и закрывает. Недобрый говорит, ты не знаешь, на что этот хрен способен, ему тока девятнадцать, а он уже держит в страхе дедов, в одиночку залазит в хаты, связывает молодых мамочек и насилует, и всякое такое, а потом ждет хозяев и забирает все их лавэ и хавку. Поверь, он, в натуре, безбашенный. Я смотрю на шишку, которую начал мять, чтобы забить очередной косяк, и говорю, откуда мне было все это знать? И вообще, скажешь, пахана этого пули не берут? Я прям щас пойду, братан, и возьму свою «Звезду‐9», как нечего делать. Недобрый говорит, остынь, Снупз, я знаю, ты умнее, просто слуш чувака, шоб не огрести потом. Кейн смеется и говорит, Снупз еще не остыл.

В тот же день мы свалили с хазы-чумазы.

Через неделю Недобрый переехал в собственную квартиру в одном квартале в Уэмбли, со своим маленьким сыном и дочерью. Говорит мне, он выиграл попечительство над ними, но деталей не рассказывает. Я помогаю им переехать, перетаскиваю стулья и картонные коробки с хаты его мамы, разгружаю машину. Летняя жара липнет к коже так, что хочется содрать ее, но боишься, что будет больно. Недобрый говорит, можешь тут ночевать, когда захочешь, Снупз.

Как-то вечером мы оттягиваемся у него в гостиной, дуем шмаль и чеканим рэп под музыку. Перед этим мы говорили о Тупаке и других рэперах, умерших молодыми, и Недобрый говорил, что это списывают на аварию, или передоз, или разборки, но на самом деле это все мутят иллюминаты. Они его убили, говорит Недобрый, принесли, блядь, в жертву, ага, они хотят поставить нас на колени всякий раз, как мы набираем силу. А затем он мне рассказывает, что черные люди – это боги, упавшие на Землю, и от воды в атмосфере Земли их зеленая кожа поржавела, и что все это началось в Древнем Египте, Кемете, где эфирные оптики – эфиопы из учебников истории – построили пирамиды. Затем из своих пещер выползли арийцы и украли все наше дерьмо, говорит он. Я говорю, что в курсе, уже слышал.

Он говорит, хочу тебе кое-что показать. Выходит из комнаты и возвращается, держа в перчатках синий целлофановый пакет с чем-то тяжелым. Надень перчатки, говорит он. И вынимает черный «Узи» МАК‐10 и дает мне. «Узи» такой тяжелый, что оттягивает мне запястье, типа, я даже не могу держать его ровно одной рукой. Это тебе не кино, где он кажется совсем легким, то есть, «Узи» МАК‐10 – это же реальный автомат, сплошь цельнометаллический и с длинной обоймой, торчащей из рукоятки. Скажу честно, едва я взял его в руки, я ощутил мощь, типа, хочу спустить курок и скосить кого-нибудь, чисто чтобы прочувствовать эту силу. Недобрый улыбается, пока я навожу «Узи» по комнате, а затем говорит, что будет рассказывать мне, как правильно ковать железо.

Я отдаю ему «Узи», и он убирает его обратно в пакет. И тут в дверь стучит его дочка и говорит, папа, так что Недобрый сует пакет под стол и подходит к двери, стягивая перчатки. Он говорит, чо те, принцесса, открывая дверь и подхватывая ее на руки. Она трет глаза, смотрит на меня, хмурится и быстро отворачивается, обнимая Недоброго за шею, и розовые заколки-бабочки на концах ее косичек задевают его по зубам, когда он говорит, хочешь попить, принцесса? Девочка качает головой и прячется у него на груди. Он начинает плавно покачивать ее, а сам смотрит на меня и говорит, даже не думай ковать железо в тачке, записанной на тебя или как-то с тобой связанной. Лично я за мотики, птушта на них можно по-всякому вилять по лондонским улицам, переулкам, тротуарам и так далее, а если ты в коне, всегда рискуешь застрять в какой-нибудь пробке. Всегда сжигай рабочую технику, тока в таком месте, где огонь не видно. Погодь, отнесу ее назад, в кровать, говорит он и выходит из комнаты. Я смотрю в окно и вижу, как белый серп луны медленно опускается в дрейфующую темноту.

Недобрый заходит в комнату, натягивая перчатки. Подбирает пакет с «Узи». Когда избавился от рабочей техники, идешь на хазу, где занычены новые шмотки и бензин. Сжигаешь все, что было на тебе, когда ковал железо. Насрать, если даже на тебе любимые мульки. Достанешь новые. Сжигай все, даже носки с трусами. Не, серьезно, старик, слушай, что говорю. До того, как надеть новые шмотки, вымойся бензином, не забудь промыть пальцем все складки в ушах, ноздри тоже и волосы. Надо смыть все следы пороха. Когда будешь дома, клади новую одежду в стирку и прими долгий душ, выскреби несколько раз все тело, и никому ни слова о деле. После этого он уходит из комнаты, и меня обнимает одиночество ночи. Я засыпаю на диване, весь в поту от жары, а руку мне оттягивает призрачный «Узи».

За неделю до того, как мне идти в универ, мы с Недобрым разругались, поскольку он задолжал мне девять сотен с тех пор, как мы толкали дурь. Прошло почти две недели, а он мне не скинул никакой лавэ. В итоге я ему набираю и выхожу из себя, и говорю, каким надо быть понторезом, чтобы не наскрести девять сотен, у тебя же двое мелких, которых ты кормишь и одеваешь, типа, как ты вообще их содержишь? Он заводится и говорит, знаешь что, забудь про деньги, ничего ты не получишь, и лучше мне не попадайся, у меня для тебя большой МАК. Конечно, он знает, что у меня тоже ствол, знает, что ему меня просто так не прижать. Я говорю, значит, у тебя для меня большой МАК? Не забывай, я знаю, где ты живешь, старик, говорю я и слышу момент колебания, словно оглушительную тишину. Затем он говорит, ты спятил, Снупз, я с тебя шкуру спущу.

Значит, у тебя для меня большой МАК, да? Больше ни слова, и я кладу трубку.

Ствол уже был при мне. В один из тех дней я решил забрать его к себе, засунув в тугие джинсы, одетые под свободные треники, чтобы ничего не выпирало. Яйца реально вспотели. Не та погода для такого дерьма. Глушитель я оставил у мамы на хате, завернутый в футболку, в обувной коробке, где держал лавэ. Я набираю своему корефану, Уколу, с которым мы дружбаны с тринадцати лет, когда ходили в дом творчества на Хэрроу-роуд, и он вечно что-то мутит, но так шифруется, что ни его девушка, ни родаки ни за что не прочухают. Укол берет трубку, и я говорю, братан, я хочу скосить одного мракобеса, и рассказываю, что случилось, и он говорит, давай наедем на этого брателлу, ствол у тебя есть? Я говорю, ага, и он говорит, давай пересечемся в Паддингтоне через пятнадцать минут. Когда я туда прихожу, он ждет меня на мотоцикле, с двумя шлемами, и мы начинаем перетирать, как это сделаем.

Но что-то меня останавливает от убийства Недоброго. Я начинаю вспоминать, что он мне рассказывал о том, как ковать железо, чтобы все сошло с рук. Начинаю освежать все правила, которым он меня учил, шаг за шагом и понимаю, что запутался. Укол протягивает мне шлем, но у меня в уме крутится, черт, я не смогу, слишком стремно, что, если одно, что, если другое, или сегодня просто не тот день, и тут же вспыхивает мысль, может, ты не готов к убийству, и вспоминается дочка Недоброго с ее заколками-бабочками, и я тут же ее отгоняю и смотрю в пустоту широко открытыми глазами, а затем слышу, как Укол говорит, эй, Снупз, ты чего, хочешь это сделать или что? И тогда я думаю, ну, нет, не так, не сегодня. Я не готов сесть за убийство за девять сотен, пусть даже очень хочу выпилить Недоброго, особенно после того, как мы с ним так сдружились, а потом за один разговор стали врагами. Мракобес ебучий.

Первогодки

Универ – это показ мод. Особенно для первогодок. У Капо куртка «Айсберг» с Даффи Даком. У меня новенькая куртка «Авирекс», черная кожа. Брателлы подровняли стрижки. Цыпочки пахнут шампунями и увлажнителями. Все, похоже, накупили себе мульки за неделю до универа и ходят таким размеренным шагом, чтобы не морщить обувь. Особенно кроссовки «Найк ВВС». Мусульманочки в чистеньких платочках, глаза с томной подводкой, очень эффектной. Белые люди не из Лондона, которым не терпится съесть свой первый комплексный обед Идеально Жареная Курица в Майл-энде. Какие-то ушлепки тырят книжки из книжного в универе, засунув под длинное мешковатое пальто, а потом впаривают за гроши студентам снаружи. Кузен Капо, Бликс, второкурсник, так что нам уже есть с кем тусить. Он нам показывает, куда можно сходить, выкурить косяк, вдоль канала, за одной студенческой общагой. Знакомство с учебным курсом, с лекциями, со студентами. Капо получает квартиру с Бликсом неподалеку от универа. Иногда я у них ночую. На учебу я настроен серьезно. Не собираюсь прогуливать лекции, забивать на задания. Все на моем курсе покупают полное собрание Шекспира. Все равно как Библию.

По одному из предметов мне задали эссе на три тысячи слов на тему «Искусство и истина в работах Аристотеля и Платона». Я одолеваю эту планку и дописываю эссе у Капо, ночью, накануне последнего дня, куря косяк за косяком и накачиваясь энергетиком, пока небо не светлеет и птицы начинают петь. Поспать мне так и не пришлось. Утром глаза у меня красные от курева и, богом клянусь, руки дрожат от кофеина. Тело холодное. Я иду и сдаю эссе. Через неделю мой профессор раздает проверенные работы, и у меня отлично – более того, это высшая отметка в моем классе. Вот так и проходил у меня первый курс: я флиртовал с цыпочками в библиотеке, встречался с Йинкой, писал эссе, читал книги, обсуждал литературу и всякое такое на семинарах… и делал движи.

После первого большого движа я пошел и купил грилзы на обе челюсти, из белого золота, с камнями сверху по краям. Чтобы как-то отметить то утро, когда я вломился на хату к одному бандосу в районе Гроува и… это была конкретная жесть. Сейчас расскажу.

Я съехал от дяди Т, когда пошел в универ, поскольку мне было нужно оставаться на востоке, чтобы ходить на занятия и передвигаться с места на место, не платя за жилье. Но в первую четверть, всякий раз, как выдавались дни без семинаров и лекций, а таких было немало, я ехал на запад и частенько ночевал у мамы, чтобы рано утром пересечься с Дарио и приглядеть хату, куда можно вломиться, когда хозяева будут на работе, или типа того. Мы выбирали их наугад. Положись на чуйку, улучи момент, когда никто не смотрит, – и вперед: с наскока ебашишь ногой по двери, пока шарашит адреналин.

Мой братан Дарио. Мелкий, четкий и спокойный, точно камень. Часто носит бандану, в ушах крупные гвоздики с цирконами, которые он вечно теряет и покупает новые, хотя мог бы спокойно купить и с брюликами, учитывая, сколько лавэ мы подняли на движах. Клянусь, братан, говорит он, я их только так теряю. Когда он говорит, слова слетают с его губ, словно спасаясь бегством, и ты слышишь их у себя в уме, уже после того, как он их сказал. Вечно мутит с телками выше себя и такими тучными, что его голова утопает в их сиськах, словно он и вправду их малыш.

В то время Дарио мутил с одной телкой, жившей в районе Гроува, и ее батя был, судя по всему, реальный бандос. Она то и дело говорила Дарио о пачках денег у них на хате, а однажды рано утром она увидела на кухне, как папа чистит волыну. Когда она сказала Дарио, что папы на выходных не будет, он позвонил мне и сказал готовиться.

Тем утром, когда мы идем на дело, я на взводе, мышцы дрожат под напором адреналина, пока мы приближаемся к нужному кварталу в клавах-пидорках и перчатках. Мы входим в здание – ждем, пока кто-то выйдет, и придерживаем дверь, – и поднимаемся лифтом на двадцать второй этаж. Дико высоко. Оттуда видать весь Лэдбрук-гроув, раскинувшийся до самого города, теряясь вдалеке. Дарио забыл номер квартиры, но помнил, что она через две двери от 152‐й. Две направо или две налево, сказал он. Мы выбрали ту, что справа. Квартиры выходили в узкий коридор, так что места для разбега почти не было. Мы натянули клавы. Дарио открыл почтовый ящик, прислушался и сказал, там никого. Дальше, как обычно, считаем до трех и ебашим ногами по двери, ближе к замку. Если я говорю, что эта дверь держалась как вкопанная, я не преувеличиваю. Мы долбили по ней снова и снова, то есть нам уже было похую, не услышит ли кто, пока рама не начала отделяться от стены. Но замок все равно не поддавался. Бетон сверху раскрошился и осыпался кусочками, поднимая облако пыли. Еще один удар с наскока – и, как в замедленной съемке, словно крупный зверь, утыканный стрелами, дверь застонала, отделяясь от стены, и рухнула внутрь, на пол квартиры. Едва вбежав туда, мы поняли, что ошиблись.

Там была грязная кухонька, ванная с черной плесенью на потолке и комната, служившая спальней и гостиной. В комнате стоял диван, застеленный белой простыней, а на полу – буддистский алтарчик с китайскими иероглифами по белому пластику и обугленными благовонными палочками. Больше ничего.

Затем раздались голоса – кто-то шел по коридору – черт-черт-черт, так что я метнулся на кухню, схватил два здоровых ножа, дал один Дарио, и мы прижались к стене, ожидая, не сунется ли какой дебилоид в квартиру.

Потом я сказал Дарио, что был готов к реальной мокрухе. Я бы полоснул любого, кто бы ни вошел, а он сказал, я знаю, я видел, как ты двигался, Снупз, ты просто сразу врубил автопилот, а я рассмеялся и сказал, как иначе, братан. Кто бы там ни шел по коридору, они прошли мимо. Я понял, что они увидели дверь и все поняли, поскольку голоса стихли у проема, и один сказал, вах, дверь снесли, а другой сказал, атас, и они удалились.

Так что мы вышли, оглядели коридор, бросили ножи в квартиру, вернулись к двери 152 и отсчитали две в другую сторону. Получалось, что это черная дверь с латунным номером 150 над колотушкой. Я тут же понял, что эту дверь мы вынесем легко. Дарио был уверен, что цыпочка в колледже, а ее родаки уехали на выходные, так что нам никто не помешает. В худшем случае придется связать девчонку, если она будет дома, но это фигня.

Дверь вылетела с первого удара. Квартира оказалась намного больше. Там никого не было. Мы обошли комнаты и нашли нычку в родительской спальне, в обувной коробке: пачки и пачки по пятьдесят фунтов, перетянутые оранжевыми лентами. Мы запрыгнули на кровать, подбросили в воздух деньги и стали обниматься, вопя и смеясь. Наверно, смотрелись мы дико: в черных трениках с бетонной пылью на коленях, в перчатках, с черными клавами на головах, скачем на этом толстом белом одеяле в белой спальне, а кругом валяются розовые пачки полтинников. Мы сосчитали деньги, и вышло тридцать косых. Тридцать штук на двоих. Мне тогда и двадцати не исполнилось.

После того движа Дарио купил билет в Канаду и прожил там месяц у знакомых, поскольку нам надо было залечь на дно. Телкин папа определенно выпилил бы нас – то есть он бы убил нас только так, если б узнал, кто это сделал, – так что я в то время жил в Южном Килли, у Пучка, или на востоке, у Капо.

С тех пор моя жизнь стала другой.

Теперь, когда бы я ни завидел, что рядом со мной тормозит фургон или проезжает мимо, я весь напрягаюсь и сжимаю в кармане перо, ожидая, что кто-то выскочит и попробует схватить меня. Иногда я думаю, почувствую ли пули, когда в меня будут стрелять, или успею нырнуть за тачки на парковке. Теперь многое стало другим. То есть это совершенно другой уровень по сравнению с тем, когда мне было пятнадцать и я отжимал у всяких шкетов мобилы и бумажники. Теперь, когда я ощутил реальное бабло, мне захотелось больше.

Вот почему однажды в пятницу, выйдя с последнего семинара – мы обсуждали поэзию и почему поэты поступают так, а не иначе, – я иду в Хаттон-гарден с моим корешем Капо, к ювелиру по имени Крисмас. Он единственный в Хаттоне, кто еще делает грилзы, и я ему заказываю два отдельных зуба из белого золота с белыми брюликами, и Капо заказывает один зуб – платим за все полтинниками. Еще я прикупаю часы «Аква-мастер» с алмазной крошкой по краю, птушта все на районе сверкают такими, а к ним беру золотую цепь.

Так что на первом курсе я сижу на семинаре по Шекспиру в черном костюме «Найк» и с клевыми грилзами, после лекции по Ромео и Джульетте, и говорю, что месть – это чистейший инстинкт, нравится вам это или нет. Месть – это проявление любви, подлинной чистой любви, как когда Ромео замочил Тибальда, птушта Тибальд замочил его кореша Меркуцио, говорю я классу, и, если кто-то изнасиловал вашу мать, вы ощущаете абсолютную потребность и страсть к убийству, самое естественное побуждение отомстить, даже если через долю секунды включатся ваши моральные установки, и ваши инстинкты притупятся в согласии с общественными нормами – и свет в классе дробится бессчетными гранями на брюликах у меня в зубах.

Свадьба

Мне девятнадцать, сейчас апрель, и я отдыхаю от универа на пасхальных каникулах, а точнее, зависаю у Пучка и хочу достать дурь. Мама Пучка съехала и оставила ему квартиру, так что его кореша зависают там почти круглые сутки, и любой желающий может фактически заторчать и отъехать, там всегда как минимум четверо-пятеро чуваков, чеканят рэп или грайм, дуют шмаль и играют в «Соулкалибур» или «ГТА» на Иксбоксе, смотрят видосы уличных наебок и нарезку с братвой, гоняющей врагов, накачиваясь «Ализе» или «Хенни» и перетирая всякую хрень за полночь. Так что, если я не с Йинкой, которая вернулась жить к маме, я прихожу к Пучку, упарываюсь и сплю на диване или на полу.

Короче, я хочу дурь, и Пучок хочет дурь, а еще Кай и Слай, так что мы выходим с хаты и идем от Комплекса к дяде Т. Пучок говорит, у дяди Т пиф-паф. Стоит такой теплый весенний вечер, когда теряешь бдительность, и мы переходим Карлтон-вейл под камерой слежения у входа в парк и идем к Малверн-роуд. Мы могли бы срезать путь, повернув налево, через парк, вдоль фасада квартала Д, и выйти фактически прямо к Блейк-корту. Но мы на самом деле никогда так не ходим, особенно ближе к ночи, поскольку вся братва квартала Д патрулирует балкон, и нам придется пройти перед ними, и все будут зырить на нас, а эта братва всегда при стволах, все с клевыми грилзами, толкают хавку торчкам всю ночь, и если они нас увидят, кто-то может захотеть нас повоспитывать, как-то докопаться или просто выебнуться в наш адрес, чтобы все слышали, показать, кто тут главный, а мы все хотим избежать такого наезда, птушта никто не хочет знать, что ты под кем-то. Никому не хочется прогибаться.

Мы идем по дорожке через центр парка. Вокруг сгущается темнота, и мы видим, как от Малверн-роуд идут трое белых брателл с женщиной: брателлы в рубашках-поло, женщина на шпильках, в мини-юбке. Они громко базарят, наверно, чуть бухие. Может, они думали срезать путь, откуда они там шли, но они, похоже, в натуре, не врубались, где они. Мы идем – я, Пучок, Типок, Мэйзи, Кай и Слай, – занимая всю дорожку, петляющую к Малверн-роуд. Я приближаюсь к белым брателлам, и один из них идет прямо на меня. Прет вперед, типа, так и надо, так что я выставляю плечо и шибаю его. Я иду дальше, потом раз, и слышу, как он говорит, хер моржовый. Типок тут же крутанулся с перекошенным лицом, типа, чо? Тогда я подскочил к брателле, выхватил перо, раскрыв одним махом, и глубоко всадил ему в руку, которую он поднял на меня – я хотел пырнуть его в грудь, но он заслонился рукой, – и перо вспороло ему руку по всей длине, и я вижу, как на предплечье у него открывается широкий черный разрез, а женщина давай кричать, и я хватаю ее за куртку и швыряю наземь, под забор детской площадки с качелями и лесенкой. Ноги у нее такие бледные, словно в них влили луну, и одна шпилька сломалась, и она прижимает к себе сумку, а чувак держится за порезанную руку, глядя на нее с таким видом, словно это какая-то хрень, которую он только что нашел, а два других брателлы стоят, как громом пораженные, и вынимают мобилы, так что мы поворачиваем к Малверн-роуд.

Мы смеемся, и Мэйзи говорит, Снупз просто в ударе, а я такой, он, что ли, совсем охуел? Прет прямо на меня, как мудак последний. И Типок говорит, как может чувак развернуться и чего-то вякать, когда сам наскочил на тебя? Ебал я таких идийотов. И я говорю, точняк, братан, я видел, как ты крутанулся. И мы смеемся. Пучок говорит, ну, сейчас начнется, это надолго, это надолго – мы понимаем, что они настучат в органы, и, если феды, приехав, увидят нас, всех загребут.

Это первый раз, как они увидели меня в деле. Мэйзи говорит, тебе надо связаться с моим кузеном, Готти, верь мне, вы двое будете несокрушимы, и Пучок говорит, это будет конкретная жесть. Я видел Готти пару раз на хате у Пучка, хотя мы с ним почти не общались, и я слышал, как он обирал чуваков на районе, выйдя из тюряги, тряс братву на хавку и дурь. Пока я был в универе, он захаживал к Пучку, пытаясь подобрать себе напарника, но мы почему-то никак не могли пересечься. Хз.

Я такой, мне сейчас надо сваливать с района, и набираю Капо, поскольку он знает Южный Килли и обычно за рулем. Он берет трубку, и я такой, йо, братан, я только что пырнул одного брателлу, в парке ЮК, умоляю, приезжай и забери меня, мне нужно сваливать, и он говорит, ага, брат, мы с Бликсом тебя вытащим, просто мы на свадьбе брата Мо. Я кладу трубку и говорю братве, что сваливаю. Спокуха, Снупз. Они отчаливают к дяде Т, а я назад, в Комплекс.

Через пять минут Капо звонит мне и говорит, что припарковался за кварталом Пучка. Капо и Бликс в вечерних костюмах, птушта они прямо с этой марокканской свадьбы, и с ними один суданский брателла, которого зовут Омар. Я прыгаю в коня, и Капо говорит, подойдешь к стойке, там еще пьют-едят, и я такой, порядок, братан. Этот брателла Омар начинает спрашивать меня, зачем ты полоснул того чувака, типа, в чем смысл, это глупо, а я говорю, это, блядь, не глупо, не спрашивай, в чем смысл, если не догоняешь, ты просто не рубишь в такой жизни, ганста, и я смотрю ему в глаза, и он отводит взгляд и умолкает с таким видом, словно хочет что-то сказать, но понимает, что нельзя гнать лажу. Я вижу, он из тех, кто критикует тех, кто творит жесть, но не потому, что морально не согласен, а потому, что его пугает насилие, потому что сам не способен на такое, он не толкач и не едок и никогда никого не мочил. Он пытается сократить зазор между нами, поскольку то, что я сделал сейчас, добавит мне звездочек, тогда как он останется никем на большой дороге.

Потом я спрашиваю Капо, шозахуйня с твоим корешем, Омаром? Он задавал мне дебильные вопросы, а Бликс смеется и говорит, я видел, как он сразу заткнулся, когда ты сказал, что он не рубит в такой жизни, а Капо говорит, не бери в голову, он просто ссыкло, Снупз, больше ничего.

Мы заходим в дом культуры в Мейда-вейл, где проходит эта свадьба, и подходим к стойке. Остальные идут на вечерину, но я говорю Капо, я туда не пойду, брат. У меня не тот прикид, птушта на мне спортивный костюм и кроссовки, я тупо не одет для свадьбы, а в кармане у меня перо. Капо отводит меня на кухню в глубине ДК и говорит что-то по-арабски одному чуваку, который жмет мне руку со словами салям алейкум, указывая на стул у пустого столика. Капо возвращается на вечерину. Мне слышно пение, хлопанье и такое пронзительное женское стенание, почти как боевой клич; словно в этом голосе слились радость и боль. Потом раз, и одна марокканка в платке приносит мне тарелку с рисом и ягненком, и я говорю, спасибо альхамдулиллах, потому что Капо сказал мне, что надо добавлять это, когда говоришь спасибо кому-то, и я ем за столиком один, пока женщины неподалеку раскладывают еду и смотрят за расшумевшимися детьми, одетыми все, как один, в вечерние костюмчики с блестящими туфлями.

Я доедаю и жду Капо, чтобы он отвез меня на хату к маме. Я так смекаю, что лучше мне сегодня не показываться в ЮК, на случай, если там рыскают феды, и по-любому мне не терпится проверить, не осталась ли кровь на моем пере.

На поруках

Я в порядке, ма (только кровь течет).

Боб Дилан

Мне дали 220 часов общественных работ, но я намерен забить на эту шнягу. Моя инспекторша по надзору, которая пишет мне письма, не может даже без ошибок написать мою фамилию.

Быть на поруках – это долгая история. Представь. Я ложусь спать на хате у родаков (одно из условий домашнего ареста – это чтобы я спал здесь каждую ночь), а на лодыжке у меня эта серая резиновая шина, достаточно тугая, что нипочем не снимешь, ни при каких обстоятельствах, с большой пластиковой шайбой, держащей выступающий датчик. Если я сплю на боку, он натирает мне другую ногу. Каждую ночь. Просыпаюсь под одеялом, в знакомой мягкой постели, в которой спал столько лет, хранящей воспоминания детства, а правую лодыжку мне оттягивает шина.

Я должен продержаться три месяца на поруках на хате у мамы, а потом буду свободен. Это с июня до середины сентября; практически все летние каникулы перед вторым курсом. Но если серьезно, мне грозил реальный срок, так что я, можно сказать, легко отделался. В суде я упирал на то, что пишу диплом по английской литературе – типа, прошу вас, ваша честь, не похерьте мои перспективы на будущее, посадив за решетку, – но правда и то, что у меня уже было столько приводов, что они не могли просто выписать мне штраф и назначить общественные работы, поэтому теперь я на поруках. Меня обвинили в оскорблении стражей правопорядка, двукратном, но от одного я сумел отмазаться, так что мне в итоге впаяли только одно оскорбление.

Вернувшись к родакам, пусть даже в прошлый раз, когда я к ним заглядывал, я был в контрах с мамой, я увидел, что кровать моя застелена свежим бельем и моим любимым одеялом с подушками (теми, что со светло-зелеными спиралями на темно-зеленом фоне, потому что зеленый цвет – мой любимый), и минуту лежал, вдыхая легкий мучнистый запах маминого моющего средства.

Если я выйду на улицу позже семи вечера или раньше девяти утра, коробка в моей спальне пошлет сигнал тревоги кому-то в Серко, в одно из этих частных охранных предприятий, которые гребут бешеные бабки, перевозя братву в тюрьму и следя за такими, как я. Они звонят тебе по этой коробке – туда вделан телефон – проверить, чем ты занят и где находишься. Если будешь часто запускать тревогу, они могут сказать, что ты нарушаешь правила, и направить легавых арестовывать тебя по новой. Я знаю пару чуваков, разогревших феном шину на лодыжке, чтобы стащить с ноги. Но если что-то пойдет не так или они прочухают, что ты сделал, они приедут, и тогда тебя точно ждет суд и, скорее всего, тюрячка. Ну нахуй. Как я уже сказал, это долгая история.

Я иду в душ и стою там голый, горячая вода смывает остатки сновидений, и вода будит меня, а на лодыжке резиновая шина. Руки у меня свободны – я трогаю свои ребра. Мой член свободен – он касается моих ног. Моя правая лодыжка окольцована – я не свободен.

Я еду к Йинке. Ее мама уехала на выходные с отчимом и их детьми, и она позвала меня. Открывает дверь в розовых трусиках и лифчике, оттеняющих ее сияющую кожу, источающую мягкость, и я ей говорю, я тебя съем, входя к ней, и хватаю ее сзади. В ее изгибах я вижу тающую карамель и красномясые апельсины, и облака на закате. Она маленького роста, и я хочу жевать пальчики у нее на ногах, а волосы у нее темно-каштановые, и это взрывает мне мозг, ведь ее мама темнокожая и с черными волосами, как, вероятно, и отец, которого я никогда не видел. Она мне говорила, что один раз в три поколения в роду ее матери рождается ребенок с каштановыми волосами. Перед ней такой была ее прабабушка в Нигерии, в Ибадане, древнем пристанище йорубских королей-воителей, делавших бронзовые головы, которые, казалось, могли дышать и говорить. Когда дверь за мной закрывается, наши губы сливаются, и стук наших сердец отдается громом у меня в ногах, поднимаясь выше-выше-выше, и мои руки хватают ее, сжимают сзади, и я готов умереть, сжимая ее, мои руки ненасытны, и тут она выкручивается и хихикает, и бежит вверх по лестнице. Я поднимаюсь за ней и хватаю наверху, и она опускается на четвереньки, выставляя свою аппетитную попку, точно спелый сочный абрикос, и я кусаю ее и хочу вскрыть и…

Вот, я уже без одежды, а ее розовые трусики давно куда-то улетели, и все сплошь напряжение и горение, и глубокие запахи жизни, и наша с ней влага, и липкие тела вплавляются друг в друга, и накатывает это грозное чувство, словно падаешь сквозь космос, бесконечно падаешь мимо комет и созвездий, но есть одна вещь, которая все портит, – резиновая шина у меня на лодыжке, неестественная, угнетающая. Такое ощущение, что чем больше я стараюсь о ней не думать, пока наши с Йинкой ноги трутся друг о друга на ковре, тем больше меня это напрягает.

Потом она говорит, давай смотреть «Вкус любви», а я ей, неееет, словно сейчас будет конец света, и я валюсь навзничь и корчусь, а потом сажусь и говорю, я мирюсь с этой хренью только потому, что люблю тебя, ясно? А она мне, закрой рот, Чудо, ты тоже повернут на этом шоу, наверно, уже присмотрел любимую цыпу, просто скрываешь, и я говорю, поооздняя звезда решила, моя любимая цыпа – ты, и кусаю ее за плечо.

Комната Йинки самая маленькая в доме – каморка с односпальной кроватью и комодом, и кусочком свободного места. У нее всегда порядок, не считая горки средств для волос и щеток с тугими рыжими завитками, и кремов с лосьонами, и пачек салфеток, и заколок на белом комоде в изножье кровати. Когда я пришел сюда первый раз, после того, как она поделилась своим секретом, я отметил все эти постеры Ашера и Джа Рула на стене и почувствовал грусть и что-то вроде ревности, словно она лелеяла в сердце надежду, что однажды сам Ашер сойдет с облака, весь в молниях, и споет ей о любви, пританцовывая, а потом заберет с собой в новую жизнь, неважно, куда, лишь бы подальше от этого места, от этой комнаты, в которой к ней приставал отчим, от этой кровати, на которой, как она сказала мне, она однажды сидела с кухонным ножом и пыталась набраться храбрости, чтобы покончить с собой.

На стене висит календарь «От меня – тебе», с голубой рамкой и голубыми плюшевыми мишками по краям, и Йинка написала заметочки черной ручкой о встречах с друзьями, круглым почерком, с улыбками в этих днях – и я вижу в одной клеточке свое имя в окружении чернильных сердечек и бабочек, потому что однажды она вдруг стала называть меня Бабочкой. Один раз Мэйзи услышал, как она меня так называет, и рассмеялся со словами, Бабочка, еще бы, и я сказал, это птушта я финчу ножом-бабочкой, ага, а Йинка рассмеялась – свет при этом блеснул на ее сколотом зубе – и сказала, молчи, Габриэл, хватит понтоваться перед корешами, словно ты какой бандос, а затем сказала Мэйзи, это птушта он моя бабочка. В углу ее спальни, у комода, огромный плюшевый слоник, и как-то раз она мне рассказала, что подростком пыталась заниматься с ним сексом, и я стал хохотать, как ненормальный.

Мы лежим на ее кровати, обложившись подушками, на коленях у нас ее комп, и мы смотрим «Вкус любви», а Йинка положила голову мне на грудь, словно слушая стук сердца при виде каждой цыпы, которые соревнуются за моменты славы в этом телешоу. Но на ночь я остаться не могу, так как должен вернуться на хату к маме до семи вечера.

Как-то утром я пересекаюсь с Дарио. Он вернулся из Канады. Мы высматриваем хату, куда вломиться. Поскольку он мелкий и гибкий, он может залезть через окошко в ванной и открыть мне дверь. Вот так мы и закорешились в первую очередь, через скок. А до того мы виделись на пиратских радиоточках, на станции Ниже травы, с Секретной службой и следующей командой, Жара на районе. Один раз я увидел его на дороге – он был сам по себе, я сам по себе, – и он сказал, какие виды, брат, и я рассказал ему об этой хате, которую присмотрел, с открытым задним окошком, и он сказал, идем на скок. Он зашел домой и вернулся к этой хате в темно-синем комбинезоне, с бейсбольными перчатками «Найк» в кармане и с банданой на лице. Нам ничего не нужно было говорить об этом, мы все понимали без слов, инстинктивно – нам просто этого хотелось.

После того движа на тридцать косых мы стали, в натуре, как братья, и его семья так же стала ко мне относиться, поскольку я все время бываю у них, хотя в основном заглядываю к Дарио, когда мы идем на скок. Его младший брат, Трэвис, и сестренка, Чиник, часто видят, пока собираются в школу, как мы суем клавы в карманы и одеваем пустые рюкзаки. Большая барбадосская семья. Прошлый раз, когда я был у них на семейном барбекю, я сказал, где мне взять тарелку, а дядя Кельвин усмехнулся, показав золотые зубы, и сказал, теперь мне ясно, Снупз, что ты давненько у нас не был, разве не знаешь, в этой семье каждый сам себя обслуживает, и он хлопнул меня по спине. Дарио любит свои бургеры – смальце, как он говорит. На всех фотографиях он косит глаза и втягивает губы, словно хочет спрятать их. Дарио первым ввел меня в курс по Ануннакам, прочитав Эпос о Гильгамеше, и всякий раз, как мы зависаем на хате его мамы и дуем шмаль на чердаке, мы в итоге говорим о шумерских богах, прилетевших с Нибиру на космических кораблях и создавших людей, чтобы добывать золото, которое они хотели забрать на свою планету.

Прошлый раз мы вломились на хату и взяли два ноута, Плэйстэйшн-2, воду «Версаче» и даже несколько банкнот, найденных в комоде. Я вырезал пером на стене гостиной: «Вестсайд 2 Пужки вверх». Мы оба понимаем, что ждем другого большого движа, как тогда, когда мы вмиг разбогатели. Тебе капают на мозг, что ты должен найти честную работу. Но, как я это вижу, как Дарио это видит, суть в том, что тебя хотят подчинить. Паши, как вол, чтобы наполнять чьи-то карманы больше, чем свои, и получай ровно столько, чтобы едва хватило на месяц, а потом повторяй все по новой, снова и снова. Это иссушает твой дух. Превращает тебя в ракушку. Если поднести ракушку к уху, можно услышать отголоски снов. Но это просто иллюзия. Ну нахуй.

На этот раз мы берем подвальную квартиру. Как обычно, считаем до трех и выносим дверь с наскока. Она распахивается влегкую и фигачит о стену. Я вижу четверых марокканских брателл, стоящих в сером свете коридора, уставившись на нас. У меня в руке молоток, но Дарио уже чешет вверх по лестнице. Правильный выбор. Я тоже сматываюсь. Мы бежим по дороге, мимо домов с белыми колоннами и живых изгородей, и в груди у нас разгорается утро. Шина на моей лодыжке скачет вверх-вниз, я ощущаю ее тяжесть, трение о кожу. Но это только на секунду, потому что я об этом думаю. Я все равно делаю, что и всегда. Шина стала частью лодыжки. Я уже привык к ней. Приколись?

Самая досада в том, что меня окольцевали на летних каникулах. Хотя самая досада – это то, что я должен быть на хате у мамы. Я не могу шмалить у себя в комнате, а значит, должен упарываться у Пучка или дяди Т, прежде чем идти домой, и мама вечно докапывается, не под кайфом ли я и все такое, потому что мои шмотки пропахли дурью, а глаза красные, и она мечет икру и не дает мне покоя.

Однажды утром она спрашивает, куда ты идешь, какие планы у тебя на день? Я молча ем яичницу, а она все талдычит, Габриэл, куда ты идешь? Затем говорит, ты продаешь наркотики? Но она произносит это с таким иммигрантским-тщанием-английского-прононса, хорошенько оглушая «р», что получается, ты подаешь на котики? Я начинаю ржать, но потом мне надоедает, и я говорю, хватит молоть чушь, я собираюсь к друзьям в Южный Килберн, а она говорит, к твоим уголовным друзьям, не знающим, куда себя девать. Я уже наслушался этого дерьма, поэтому говорю, закрой рот, чувак, а она говорит, не разговаривай так с матерью, а я говорю, да хоть как, чувак, а она говорит, я не чувак, я твоя мать, и я запрещаю тебе так разговаривать. Но она вообще не вдупляет, что я от нее на расстоянии космоса, на другой планете, я с древними богами и падшими ангелами. Я вообще не тот, кем она меня считает. Я укус росомахи и язык ящерицы. Я агония тысячи изгоев. Скажи, куда ты идешь, говорит она. А я ей, или что? Я уже взрослый, я могу делать, что, блядь, захочу, и по-любому, ты никогда не разрешаешь мне приводить сюда Йинку или кого-то из моих братанов, так какого хуя я должен весь день здесь сидеть? Она говорит, я не разрешаю этой девке приходить сюда, потому что она мне не нравится. Я говорю, как она может тебе не нравиться? Ты ее даже не знаешь. А мама говорит, потому что она тебе не ровня. У меня закипает мозг, и все слова, которые хотели сорваться с языка, разбегаются. Я встаю и подхожу к ее столу в гостиной, где у нее лежат фотографии со мной и братом. Я рву на мелкие кусочки все фотографии с собой и разбрасываю по полу. Надевая кеды «Найк» в прихожей, я поднимаю взгляд и вижу последнюю работу мамы, висящую на стене надо мной: доска, пастозно покрашенная маслом, к ней приклеена пара белых детских ботиков – моих ботиков, когда мне было года два, – и под ними высушенная семянка какого-то растения. И все это вставлено в оконную раму, покрашенную свинцовыми белилами, которую мама нашла на помойке. Я выкатываюсь с хаты.

Прошлый раз, когда у нас была разборка, я пошел гулять и бросил кирпич в окно кухни одного дома чуть дальше по улице, где за столом обедали люди.

На этот раз я набираю дяде Т, и он говорит, что достал лиловый сорт. Я говорю, хочу два косяка, Т, сейчас буду. Он говорит, без проблем, сынок, слушай во чего – и кладет трубку.

Я иду по Хэрроу-роуд, глубоко дыша. Запах выхлопных газов, горячий и сладковатый. Но чувство, которое взбаламутила мама, не проходит, оно все еще выкручивает мне сердце.

На перекрестке с красным супермаркетом на углу, где ночью крутится вся шушера, я перехожу дорогу. Машины стоят. Красный свет. Я прохожу между двумя конями. Конь слева от меня дергается вперед, толкая меня в ногу, от чего я приседаю. Я поворачиваюсь и смотрю на водилу, типа, ты обдолбался, что ли? Он зырит на меня и хмурится. Кислая рожа. Словно жует свои губы. И показывает средний палец. Я подхожу к нему, открываю дверцу и три раза резко бью в табло, пока его глаз не наливается кровью, реальнее любого цвета, что я видел сегодня, и на моей черной перчатке остается темный влажный след. Слух возвращается ко мне. Автобус, который за ним, начинает гудеть. Этот чувак вырывается из ряда на встречную, пересекает ее, выскакивает на тротуар и врезается в фонарный столб. Я иду своей дорогой. Мне нужно к дяде Т, заценить этот лиловый сорт и утопить штуку, пляшущую у меня в груди, хотя прямо сейчас мне как бы хорошо.

Позже, когда я забил большой косяк в гостиной дяди Т и вокруг меня клубятся облака, а по квартире расползается сладковатый землистый запах, пропитывая мне глаза и мозг, я рассказываю дяде Т, что случилось. Я поднимаю взгляд на стену и вижу между портретами Мартина Лютера Кинга и Маркуса Гарви две черно-белые фотографии нагих черных мужчины и женщины, застывших в грациозных позах, словно мраморные статуи, а ниже жирным шрифтом напечатаны слова ПЕРВЫЙ МУЖЧИНА и ПЕРВАЯ ЖЕНЩИНА. Под ними на стене висит свидетельство в золоченой рамке со словами НАГРАДА ОТЕЦ ГОДА рельефными золочеными буквами, а ниже печатный текст: Настоящим удостоверяется, что держатель этого свидетельства был назван Отцом Года, поскольку он душевный, мудрый, щедрый, любящий и очень важный человек в своей семье. Подписано с любовью, и от руки на пунктирной линии: Таз, Рубен и Яссмин. На диване сидит приемная дочь дяди Т, Айеша, и курит косяк, который дал ей какой-то брателла. Она всегда получает за так разные ништяки от мужчин – они, наверно, спят и видят ее, но она с ними не спит. Ее гибкая фигурка опускается на диван. Мы дико близки, практически семья, поскольку я неразлейвода с ее братьями, Злюкой и Ганджей, и с сестрами тоже, так что всякий раз, как ее старшая, Яссмин, устраивает тусу, они обе виснут на мне, сжимая своими прелестями, и кричат сквозь смех, семейный сэндвич. Но Айеша натура глубокая. У нее особый дар. Она, типа, видит разные невидимые штуки. И не только хорошие, птушта один раз она мне рассказала, как проснулась однажды и увидела, что ее прижимают к кровати голые руки, и она не могла закричать, поскольку что-то нависло над ней, закрывая ей рот.

Айеша качает головой, а дядя Т говорит, что ж, ты словил нокаут, Снупз. Они скоро усвоят, как тебе перечить. Айеша кряхтит и принимается петь.

Я говорю, хоть бы скорей поруки кончились, чтобы съехать от мамы.

Дядя Т говорит, ты уже здоровый лоб, Снупз, она не может тебе указывать, как жить. Скажешь, нет?

Я говорю, иногда я ее просто ненавижу, понимаешь?

Айеша затягивается косяком, выдыхает дым, глядя в телек, и говорит, разве не любовь рожай меня, так что я-моя не делай ненависть.

Я и Готти

Выйдя из метро на Килберн-парк, я думаю только о двух вещах: дурь и скок.

Дурь я могу достать где-нибудь в Южном Килли. У дяди Т есть амнезия, а Жермен, живущий во дворе Пучка, достал на днях улетного лимонного инея. Что до скоков, я всегда испытываю этот зуд, тайный и неотступный, как слезы и стук сердца, и беспамятство. Я теперь всегда держу клаву в рюкзаке, вместе с книгами и лекциями из универа. На всякий пожарный.

Я начал второй курс. Сейчас сентябрь, и поруки кончились недели две назад. Я выхожу со станции, и ночь смыкает челюсти на теле дня. Я только вырвался с востока, и все, чего мне хочется, это упороться. Я уже даже не помню, как засыпать без косяка, без того, чтобы заторчать, пока голова не закружится, а глаза застелет тьма. Если я не накурюсь до отключки, разум просто понесется вскачь, и я всю ночь буду за ним гоняться. Когда я дую шмаль, я не помню снов. Диких кровавых снов.

Короче, я иду в Пил-комплекс. Вечер еще теплый, лето пока держится, я в черной толстовке «Найк» и джинсах, и мне нормально. Но еще меня греет эта неведомая энергия, это чувство, что я наконец снова заодно с ночью, словно иду на свиданку с классной девчонкой – своей первой любовью, с которой не виделся слишком долго – поскольку последние три месяца на поруках я всегда возвращался домой к семи.

Когда я вхожу в Комплекс, уже десять, и там пусто, даже магазы опустили жалюзи; только камера на шипастом шесте в самом центре знай себе надзирает. Теплый желтый свет за занавесками трехэтажных кварталов что-то скрывает. Фонари ведут битву с тенями и проигрывают. Наступает ночь. Вдалеке парят в незыблемом одиночестве желтые прямоугольники – окна бетонных башен Южного Килберна.

И тут я вижу, как Готти идет в квартал Пучка. Он с какой-то белой кисой, вдвое мельче его, в понтовом белом пальто с меховой оторочкой по воротнику. Я ему, йо, Готти, и он, здоров, Снупз, как сам?

Готти. Черный, как пчелиное жало, а глаза точно закоулки космоса, в которых теряются звезды. Я вижу оспины у него на щеках, а его девушка пахнет шампунем и сигаретами. Я пару раз зависал с Готти у Пучка, в основном просто делил с ним косяк, когда мы все набивались в спальню и валялись на кровати, пока остальные играли по очереди в «Соулкалибур» на Иксбоксе или типа того. Мэйзи недавно въехал в свободную комнату на хате у Пучка, и он все твердит, что, если я закорешусь с Готти, это будет конкретная жесть, и я всегда отвечаю, в натуре, мне нужен хороший едок. Но я не попрошайка, так что не собираюсь просить, чтобы он взял меня на движ.

Это Челси, говорит Готти, и белая девушка чуть кивает, и я говорю, здоров. А потом – Готти, хочу достать дурь, брат.

Он говорит, Пучок даж не дома. Я уже стучал.

У кого-нить найдется, говорю я.

Он такой, ты сам откуда?

Я говорю, тока из универа, но на этой неделе уже все, так что я снова на районе.

Ни слова, говорит он. Я посмотрю, у кого есть, и вынимает мобилу.

Мы сидим на бетонных ступенях квартала Пучка, ведущих на первый уровень. Белая девушка стоит внизу, жует жвачку, глядя на нас.

Я слышал, ты пытался найти себе едока, говорю я.

Ага, но тока их как-то не густо, говорит Готти. Хотя, я слышал, ты в деле.

Ага, я всегда готов, говорю я, затем встаю, снимаю рюкзак, расстегиваю и вынимаю черную клаву. Она такая плотная, шерстяная, с двумя дырками для глаз и дырочкой для рта.

Да ладно, говорит он и берет ее, и улыбка растягивает ему лицо. Готов поклясться, я вижу искры в его глазах, словно некая запредельная сила поворошила угольки, а может, я начитался книжек, и мое воображение выдает фортели.

Люблю это дерьмо, говорит Готти, держа клаву почти с нежностью, глядя на нее словно на лицо любовницы. На нас накатывает тишина Комплекса, и девушка выплевывает жвачку и кладет в рот новую. Затем голоса.

Мы видим Райдера – из молодой братвы ЮК – со своими братанами и двумя метисочками в коротких маечках, все шатаются и смеются, наталкиваясь друг на друга, цыпочки, можно сказать, поддерживают ребят, которые виснут на них, держа полупустые бутылки «Хеннеси».

Мы все говорим, че, как сам, а Райдер говорит, сегодня моя днюха, и мы говорим, хорошо отметить, ганста, и цыпочки смеются чему-то, а их маечки туго натянуты промеж грудей золотыми цепочками, спутанными с голубыми и розовыми пластиковыми четками, на запястьях у них татушки, нежные прядки на лбу идеально завиты и уложены гелем. Кореш Райдера говорит, я так упоролся, а его девчонка говорит, тебе надо проблеваться, и все они еле держатся на ногах, но все равно тишина Комплекса обтекает нас, точно одинокая река, в которой мы все плещемся. Затем мы идем через Комплекс вдоль магазов и видим азиатского брателлу, и Готти подбегает ко мне и говорит, давай съедим его, а я ему, не вопрос.

Готти натягивает на голову мою клаву, а я надеваю капюшон, затягивая шнурки потуже, чтобы скрыть лицо, и мы бежим через Комплекс. Пантеры на охоте. Чувак останавливается и замирает, словно тени вокруг него ожили, а прямо над нами камера слежения в центре Комплекса. Я хватаю чувака за ворот свитера и тяну к себе, типа, никуда не денешься, старик, а Готти тут же снимает с него часы, и чувак говорит, ладно вам, прошу вас, не надо, и я прохлопываю его карманы и вынимаю бумажник, а Готти хватает его за грудки, и, зуб даю, я вижу, как он улыбается, словно клава приросла к его лицу, и я открываю бумажник, а там всего шестьдесят фунтов, и Готти отталкивает чувака, а я бросаю ему вслед бумажник. Чувак останавливается, подбирает бумажник, смотрит на нас и говорит, ладно тебе, чувак. Но он вообще чудила – идти через Комплекс ночью, как будто не знает, как здесь опасно, наверно, решил срезать до станции Куинс-парк или типа того. Вот что значит пойти не той дорожкой. Я говорю, сдрисни вон, и надвигаюсь на него, словно сейчас что-то будет, и его сдувает, а Готти смеется, и я тоже смеюсь, а затем мы возвращаемся к кварталу Пучка.

Челси все ждет нас, как и Райдер со своими, и все они шатаются, прикладываясь к «Хенни» и глядя на нас. Затем Райдер говорит, ты мужик что надо, ага, и они уходят, куда они шли, потому что ночь для них не окончена, конца-края не видно.

Вот теперь я знаю, что ты в деле, говорит Готти, снимая клаву и отдавая мне. Ты даже не мялся, и он фигачит меня в кулак, как в спарринге, и меня наполняет сила, дикая энергия бежит по моим рукам и ногам. Я думаю о том, как только что стал частью того, что делает этот район опасным. Частью этого ландшафта; самой непредсказуемой его частью, более ему присущей в плане атмосферы, нежели небо над головой.

Я говорю, что за часы? И он показывает. «ТАГ Хоер» из нержавейки. Можешь взять, братан, говорит он, и отдает их мне как легкую добычу. Да ладно, говорю я. Ага, братан, это ты, говорит он. Пойдем, достанем дури, говорю я.

Он хватает Челси за талию сзади, зарывается лицом ей в волосы и говорит мне, можешь остаться у меня, если хочешь, Снупз. Я говорю, клянешься, братан? И он говорит, жизнью мамы.

Я говорю, что хочу по-быстрому метнуться на хату к маме, захватить лавэ и пару вещей, и он говорит, лады, брат, я с тобой.

У меня есть правило: никому не давать знать, где живут мои родители, чтобы ни в коем разе мои проблемы не постучались им в дверь, а главное, чтобы никто не мог тронуть мою семью в отместку мне.

Так что, когда мы идем по Хэрроу-роуд, я говорю Готти, что моя мама живет прямо за этими кварталами, с той стороны Уорик-эстейт. Он говорит, что Челси живет в Уорике и он проводит ее дотуда. Я прохожу через кварталы на дальней стороне и, как только скрываюсь из виду, припускаю к мосту над рельсами, через переулок на той стороне, и выхожу на дорогу рядом с родительским домом.

Зайдя к себе, я собираю сумку. Дом спит. Электронные часы на печке показывают полночь. Я достаю из-под кровати обувную коробку «Найк» и беру из заначки три тысячи. Этого должно хватить на какое-то время, и, по-любому, я уверен, меня ждут серьезные движи, так что я сюда еще добавлю. Беру ствол. Он в той же коробке, под всеми полтинниками: моя «Звезда 9-мм» с глушителем, снятым сейчас, завернутая в промасленную футболку и два синих продуктовых пакета. В обойме восемь пуль, а в обувной коробке валяются еще две. У меня такое чувство, что они когда-нибудь понадобятся мне. Я убираю три косых в карман рюкзака, где лежит пособие по теории литературы, линованная бумага, «Капитал» Маркса на немецком и ручки. Потом беру кое-что из одежды, заворачиваю в нее ствол и кладу в основную часть рюкзака. Я ухожу, не разбудив ни отца, ни мать. Я стал призраком.

Бегу назад тем же путем, через переулок, по мосту, перевожу дыхание и набираю Готти, сказать, что только выхожу с маминой хаты, ганста, ты где? Он говорит ждать его на Хэрроу-роуд у бензоколонки. Мы идем назад, в Южный Килберн.

Ночь сглаживает Южный Килли, оранжевый свет кварталов и черные тени высасывают цвет из этих мест. Мама Готти живет в квартале Д, в Вордсворт-хаусе. Четыре этажа, и всегдашняя темнота разливается над балконами. Это место имеет дурную славу. Мне почти нестерпимо хочется перевести дыхание, прежде чем я вхожу в подъезд за Готти, но поскольку уже третий час ночи, квартал окутан плотной тишиной. Готти рассказывает историю, как два феда под прикрытием – мужик и баба – косили под торчков и вышли на балкон Квартала Д. Братва их раскусила, говорит Готти, так отмудохали, что мама не узнает, содрали всю одежду, забрали наручники и рации и прочее дерьмо. Ты бы видел, брат, как в квартал нагрянули легавые. Два фургона, полных спецназа, совсем озверели, каждую дверь высаживали с ноги, говорит Готти и смеется, гравий в голосе.

Связался с кем-нибудь? – спрашиваю я, до того охота накуриться. Неа, но я знаю одного типа, у кого есть. Просто стучишь ему в дверь и будишь его, говорит Готти.

Зайдя в подъезд, я отмечаю, что камеры внутри закрашены черным спреем. Мы идем по лестнице на второй этаж, пахнет травяным перегаром и мочой. Наверху здесь как в Блейк-корте: длинный балкон, смотрящий на парк, в сторону Комплекса, и ряды дверей. Одна из ламп на площадке мигает, затухает, снова вспыхивает и дальше борется за жизнь. Я думаю о том, как здесь зависает вся братва Квартала Д, высматривая федов, врагов, торчков, смачно базарит во весь голос, незаметно держа пушки под рукой, и кажется, они сорвали звезды с неба и вставили себе в зубы, а кругом грязный бетон, исхлестанный дождем. Готти подходит к двери и пару раз хлопает по почтовому ящику. Никто не отвечает, и он хлопает снова.

Хах, говорю я, может, чувак совсем в отключке, а? Да мне похую, говорит Готти, встанет. Он снимает капюшон и оборачивается, глядя на парк, залитый ночью, и тусклый свет очерчивает его круглую голову. Он наклоняется через край, плюет в парк, оборачивается, подходит к двери и снова трясет ящик.

Дверь открывается, и появляется такой высокий светлокожий брателла с хмурым видом. Говорит, здоров и трет глаза. Готти говорит, дай мне дурь, и чтобы годную. Брателла ничего не говорит о том, что Готти стучится к нему около двух ночи.

Он говорит, что ты хочешь? Готти такой, что ты хочешь, Снупз? Заторчать. Готти такой, постарайся, чтобы это штырило, ага, мелочевка мне не нужна, я же знаю, у тебя лимон.

Брателла уходит и через минуту протягивает мне траву, завернутую в пленку. Я говорю, порядок, и даю ему двадцатку, и Готти говорит, лады, тогда брателла закрывает дверь, и я слышу звук замка.

Я иду за Готти, и мы поднимаемся по лестнице на четвертый этаж. Одна из лампочек с пластиковой крышкой на лестнице почему-то розовая. Все другие желтые. Часть крышки отбита, и я замечаю на остром краю паутину. И там висит толстый бурый паук, но я его не убиваю, потому что Капо как-то сказал мне, что пауки спасли Пророка, когда тот убегал от врагов.

Мы поднимаемся наверх, и когда я иду по площадке, замечаю сверток из белого целлофана, похожий на мусор, засунутый в водосток с краю балконной стены. Готти берет его, кладет в карман толстовки и говорит, чуваки нычут хавку, гальками, как раз для кошаков, и он смеется, но в глазах его холодный космос. Отпад, говорю я, неплохо для одной ночи, и мы оба смеемся. Мы заходим к его маме. Открываем дверь, затекаем и тихо закрываем. Я иду за ним в его спальню.

У него одна койка с тонким матрасом и стеганым одеялом, и он достает из-под нее спальный мешок, раскатывает на полу и говорит, можешь спать на кровати, брат, и я говорю, порядок, братан. Я сажусь на кровать и принимаюсь забивать косяк травой, которая мне перепала, а Готти включает стерео и ставит микс Дяди Убивца. Он сидит на спальном мешке и открывает пакет, найденный на балконе, а там полно баджа и труда – все расфасовано и завернуто в пленку, гальками по десять фунтов. Ага, говорит Готти, мы на этом неплохо сделаем лавэ, наверно, толканем за пару дней, и я говорю, виш, хороший знак.

На батарее написано черным маркером «Бандозы Килберна», и я говорю, ага, так это был ты? Он говорит, ага, и начинает рассказывать, как он и еще пара чуваков ели, кого хотели, они называли себя Бандозами Килберна и держали в страхе всю братву на районе – так безжалостны они были: могли похитить чью-то маму для выкупа, когда не получалось подобраться к нужному брателле, говорит он. А я говорю, мы должны возродить это, брат. Это все Банни, говорит он. Багз Банни. Наш пахан бросал нас на дикие движи, Снупз. Клянусь, один раз он даже поджег тачку на дороге, выхватил ствол и разрядил в воздух для большего эффекта, а потом мы все пошли и взяли одну ювелирку всего через три улицы, птушта все феды на районе собрались вокруг горящей тачки и отвечали на звонки насчет стрельбы на той дороге. Это Банни дал мне первый ствол. Богом клянусь, Снупз, мой пахан не как все. Я говорю, ага, Мэйзи и другие рассказывали мне о нем. Готти говорит, когда я был пацаном, я видел, как он идет с движа с мусорными мешками, набитыми деньгами, и он говорит нам, суйте руки и тащите, сколько сможете. Клянешься? Жизнью мамы, Снупз. Когда мы подросли, Банни натаскал нас, посылая трясти бензоколонку рядом с Комплексом. Поэтому ее и закрыли, птушта грабили так часто.

Мы выходим на балкон, выкурить косяк, который я забил, и Готти говорит, когда ты сразу включился, как только я сказал, идем, съедим того брателлу, я понял, что ты в деле, Снупз, и мое сердце тает, разливая по венам закатное зарево.

Потом я сижу на койке и забиваю еще косяк, а Готти ложится на пол и вытягивает руки.

Десь мал у кого такое сердце, как у тебя, Снупз, говорит он, но они кидают понты, словно рубят в этой жизни, и он смеется. Как этот брателла, Желтый, говорит он, и я такой, а, да, я знаю Желтого, и он говорит, Желтый не рубит в этой жизни, брат. Но я видел его при всех делах, говорю я, с такими дикими цепями и прочим дерьмом – он не толкач, ничего такого? Он идийот, Снупз, говорит Готти. Его бабушка откинулась и оставила ему лавэ, и этот чувак пошел и достал пару крутецких цепей и, типа, три ствола или еще какую жесть, словно он стрелок, но он как был понторезом, так и остался. А я говорю, как можно покупать пушки и прикид на лавэ, полученные по наследству от мертвой бабушки? Это же пыль в глаза. Согласен, говорит Готти. Пусть Желтый со стволами, но он стопудово ни в чем не замазан. А прикол еще в том, что этот чувак теперь на мели, он профукал все эти лавэ – только крутые цепи у него и остались. Я говорю, единственно, когда я так спускаю лавэ, брат, это только после движа, а иначе какой вообще смысл, скажи? И Готти говорит, истинно. Тогда я сажусь и открываю рюкзак. Я роюсь в одежде и вынимаю «Звезду-9», все еще завернутую в пакеты, и протягиваю Готти со словами, зацени, братан.

Готти садится и говорит, да ладно, и я слышу восторг в его голосе, словно волна разбилась о скалу, и он берет ствол, ощупывает сквозь пакет, берет за рукоятку и направляет в окно. В комнате темно, но уличные фонари разливают оранжевый свет по мускулистой руке и краю лица Готти. Черное с оранжевым. Он накачался в тюряге – под кожей перекатываются тугие мышцы, словно его тело перетянуто колючей проволокой.

Нас ждут серьезные движи, Снупз, говорит он и отдает мне ствол. Я сую его в рюкзак, между футболок и носков с трусами, и продолжаю забивать косяк. Готти ложится и закрывает рукой глаза.

Я чувствую, как что-то накатывает на меня, словно лимон, который я мну, пахнет слаще всех, кровать, на которой я лежу, самая мягкая, и слова песни Дяди Убивца, которую мы слушаем, это чистое дерьмо от всей души, и темнота обнимает меня, наполняет мое сердце и держит его, легонько сжимая. Я постукиваю косяк, уплотняя траву для лучшей тяги – тук-тук-тук, – и вдруг сознаю, что не хочу легкой и скучной жизни. Я хочу убегать от закона, чтобы сердце заходилось от страха. Хочу ебаться так, словно сегодня моя последняя ночь на земле. Хочу видеть страх в глазах людей и есть свой собственный страх. Я хочу жить опасной жизнью, на грани бытия.

Я постукиваю косяк, и это тук-тук-тук накладывается на бух-бух-бух моего сердца, которое накладывается на бам-бам-бам музыки, и все вокруг меня пульсирует, типа, вот-вот-вот она, жизнь. Я замечаю, что Готти уже спит, и в кои-то веки на меня нисходит блаженный покой, и я засыпаю под песню Дяди Убивца.

Будни едока

Прошлой ночью грохнули этого брателлу из ЮК, Дэниела Росса, посреди тусы в Скале на Кингс-кроссе.

Вообще-то, как говорит Готти, это случилось сегодня ранним утром, в воскресенье, около четырех утра, в самый разгар веселья, один брателла из Квартала Д подходит к Дэниелу, достает ствол и стреляет ему в голову. Затем стрелок сливается с кричащей толпой и по-тихому линяет. Это фактически первое, что я слышу, проснувшись на койке на хате у мамы Готти: йо, Снупз, ты ж не спишь? Слуш, чего…

Готти встал раньше, и он рассказывает мне об этом в деталях, пока по окну стучит дождь. Это случилось часов, типа, пять назад. Готти говорит, кто это сделал, птушта он его знает, и это не секрет. Говорит об этом так, словно взволнован не сильнее, чем футбольным матчем или сплетней о знаменитости.

Все сегодня говорят об этом на районе. Я захожу за дурью к дяде Т, и он с порога говорит мне об этом, а когда я сижу на кухне и забиваю косяк, он то же самое трындит по телефону разным людям: слыхал, как эйти пацаны с балкона поступили с одним типом вчера на тусе? Я те грю, пацанва озверела, раста, повторяет он. Может, он так об этом говорит потому, что не хочет, чтобы это стало нормой для него, пусть даже это не первый раз, когда кого-то убивают на районе, кого-то, кто жил рядом с тобой, – я сам не раз видел этого брателлу, когда жил у дяди Т. Но весь этот базар о том, что братва озверела… Чушь. Для меня это первый признак старости, когда ты начинаешь выпадать в осадок от того, что происходит, и загоняться об этом, или типа того. Никто не звереет. Просто все как всегда. Это Южный Килли. Таким он был и есть, и будет. Братва у него в крови, а район – в их крови.

Я набираю Готти. Он говорит, я у Пучка, ты придешь? И я ему, ага, затем бычкую косяк в пепельнице, хотя там еще нормально осталось, и ухожу.

Когда я прихожу на хату, дождь кончается, и Пучок говорит, что хочет пойти, достать дивидишек. Мы идем к Килбернскому большаку, а в лужах мелькают перевернутые части неба, деревьев и кварталов. Пучок, Типок, Готти, Мэйзи и я. От шмоток несет травой. Улицы сдобрены городской грязью и дождем. Мэйзи говорит, вах, не верится, что они грохнули этого типа, Дэниела, посреди тусы, прикиньте, а Пучок говорит, эти чуваки шутить не будут. Башку чпок, говорит Типок, и все фыркают и смеются, а Пучок говорит, несерьезные вы люди, и всасывает воздух.

Килбернская большая дорога – это магазы с курятиной, парикмахерские, банки, угловой магаз, на крыльце которого побираются торчки вроде Шейкса с сыном. Два поколения торчков, оба выглядят стариками, такими заморенными, что видно через дорогу, и когда мы проходим мимо, Шейкс говорит, йо, Готти, не будет огоньку? Готти говорит, не сейчас, но я помню. Лотки с дешевыми фруктами перед магазом впитывают дорожную вонь. Феды под прикрытием, в трениках «Нью-баланс», узких джинсах и толстовках «Супердрай» неожиданно хватают кого-то и достают браслеты и рации. Толкачи китайских DVD шифруются, словно просто ждут автобус. «Джей-ди-спортс» и «Фут-локер», где вся братва носит «Эйр-максы» и треники, офис денежных переводов «Вестерн-юнион» с ямайским и польским флагами в витрине. Маникюрные салоны. Мэйзи и Пучок останавливаются у витрины и глазеют на какую-то цыпочку, которой делают ногти, и Мэйзи такой, вах, она ваще огнь, а Пучок говорит, сейчас доделает ногти и выйдет, брат, у нее ХСГ, и он заливается смехом, точно мультяшка. Я говорю, что за ХСГ? Хуесосные губки, старик, а те чо? Аргос, Макдаки, большой Праймарк, где люди смотрят футболки за два фунта, потом бросают на пол, и никто не подбирает их. Уличный рынок, где продают сетчатые майки и солнечные очки, и бананы, хотя лето уже прошло, и снова заряжает дождь, жалящий всем лица, и кругом опять сыро и серо. Мельницы для травы и фальшивые треники «Ральф-лорен», и благовонные палочки, и фальшивые цепочки, от которых зеленеет кожа, если носить их дольше недели.

Мы засекаем толкачей китайских DVD, повторяющих, дивиди, дивиди, прямо перед Аргосом. Мы вырываем у них из рук стопки DVD, срываем наплечные сумки, и я вижу, что Пучок присвоил уже две, а когда один брателла хочет вернуть свою, Пучок нависает над ним, и тот сдувается, а Пучок отчаливает своей вихляющей походкой. Я загоняю одного брателлу с телкой в книжный магаз и прямо там, в отделе письменных принадлежностей, срываю сумку у него с плеча. Телка лезет на рожон, и к нам подходит охранник и говорит, пожалуйста, не здесь. Я беру сумку и ухожу. На улице все толкачи DVD сгрудились у автобусной остановки, прижимая к себе свои сумки и глядя на нас, а сами что-то рамсят вполголоса на языке, которого никто из нас не знает. Каждому досталась стопка DVD или сумка, и мы возвращаемся на район.

Мы идем к Пучку, и они с Типком идут в спальню и принимаются сортировать DVD. Мы с Готти делаем эти скоки просто от скуки, то есть это же сраные DVD, это не серьезный движ, ничего такого. Но Пучок вошел в азарт и давай раскладывать их по темам, поясняя, что у него столько порнушек, что можно купить, самое меньшее, десять доз дури у Криса или дяди Т, поскольку они берут по три порнушки за дурь на десять фунтов. Другая братва на районе тоже будет брать DVD по три шишки за каждый, особенно если это новинки и не экранки, когда картинка скачет и снизу мелькают чьи-то бошки. По-любому, у нас теперь есть что смотреть.

В одной упаковке мы находим «Заплачено по полной» и садимся втроем с Готти смотреть его в комнате Мэйзи. Фильм основан на реальной истории об этих трех гарлемских корешах, Алпо, Рич Портер и Ази, разбогатевших в восьмидесятые, толкая труд. Там такая сцена, когда три друга зависают вместе, после того, как Ази получил пулю в голову и выжил. Ази говорит, что всерьез решил завязать с криминалом, а Алпо ему, да ну, нигеров мочат каждый день, брат. Готти смеется и повторяет это, повернувшись к Мэйзи, йо, Мэйзи, нигеров мочат каждый день, брат, и мы все хохочем, а Мэйзи такой, красава, и протягивает мне косяк.

Завтра понедельник, так что мне надо в универ, на лекцию и два семинара. Мэйзи и Готти еще в отключке, когда я ухожу. На кампусе я выцепляю Капо, и мы говорим о том, как порешили этого типа, Дэниела, а затем я иду на семинар, где никто знать не знает о Южном Килли и не представляет, чтобы кто-то убивал их соседей и прочий беспредел. Тема семинара – «Рождение трагедии из духа музыки». У меня в кармане нож-бабочка. Все, о чем я хочу говорить, это как посреди тусы грохнули чувака, а его убийцам, вероятно, ничего за это не будет, словно стоит мне поговорить об этом здесь – в универе, в классе, – и это станет нормой, а то с тех пор, как влился в студенческую тусовку, где все такие шутники и умники, и все дела, я начал сомневаться в этом. Но я в итоге ничего не говорю, потому что, если по чесноку, мне кажется ненормальным то, что никто в универе не говорит о таких вещах, которые случаются в других кварталах, в других районах, таких как Пекхам, Брики и Хакни, так что я вопреки обыкновению почти не участвую в семинаре, и все, чего мне хочется, это вернуться в ЮК и затусить с братвой.

В последние минуты я вливаюсь в обсуждение – тяну руку – да, Габриэл? И я начинаю громить концепцию дионисийства и аполлонизма, искусства как прекрасного конечного продукта, скрывающего темные и тревожные истоки своего вдохновения. Ведущий семинара, доктор Джерри Броттон, говорит, это дело, это дело, все записали, что сказал Габриэл? Я говорю, кто хочет частные уроки, пишите в личку. Все смеются, а одна девчонка говорит, Сара хочет с тобой частные уроки, и иранская девчонка рядом с ней заливается румянцем и закрывает лицо учебником.

В тот момент, когда на лекции по критическому мышлению Рене начинает шептаться со мной, я понимаю, что вставлю ей. Она хорошенькая, изучает английскую литературу – чего еще желать? После лекции мы меняемся номерами. Говорит, что живет в Кенсал-грине, а я такой, вах, это же по прямой от меня, я живу в Южном Килберне. После семинара мы запрыгиваем в метро. Она приглашает меня домой к маме, продолжить начатый разговор, хотя она на самом деле ничего не говорит, только слушает, как я заполняю тишину. Потом я еду в Комплекс и говорю Мэйзи, йо, у меня нарисовалась одна клевая цыпа из Кенсала, которая ходит со мной в универ, и она запала на меня, и Мэйзи говорит, ну, вперед, Снупз.

На следующий день у меня ни лекций, ни семинаров, так что я иду прямо с хаты Пучка к Рене, и снова мне приходится говорить за двоих, а она, похоже, не хочет ничего рассказывать о себе, и я понимаю, что, если так пойдет дальше, вскоре мне придется раскрываться перед ней. Ну, нахуй. Всякий раз, как я умолкаю, пытаясь придумать, что бы еще сказать, она такая, почему ты молчишь? И наконец меня это доканывает, я уже исчерпал все темы, и мы начинаем лизаться, распаляясь все сильней, словно боимся останавливаться, и вот мы долбимся на диване, а она такая мелкая, что я ее подхватываю и трамбую о стену, а щелка у нее до того тугая, что я никак толком не вставлю, и она меня обхватывает ногами, словно цепляется за жизнь или типа того, а глаза закрыла, аж зажмурилась, и в последний момент я выскальзываю и заливаю всю гостиную ее мамы.

Позже, когда опускается вечер, я оттягиваюсь на районе с Готти и Мэйзи, попивая коньяк «Реми-Мартин». Мы выходим на Килбернский большак, и я хватаю одного брателлу захватом, а Готти чистит его карманы и отжимает мобилу, бумажник, часы – убитые «Сейко», – и, как только я его отпускаю, брателла несется через трассу, словно хочет, чтобы его переехали. Затем мы возвращаемся в Квартал Д, и нам даже не надо никакой дури, птушта нас и так вовсю штырит от жизни. Я валюсь на койку, даже не сняв кеды. Готти лежит на полу и крутит стрелки часов, которые мы отжали у чувака, словно пытаясь приблизить завтра. За окном трепещет рваная ночь, и я слышу, засыпая, как Готти говорит, йо, Снупз, нигеров мочат каждый день, брат, и его смех рассеивается в темноте, заполняющей мои глаза.

Искатели скорой поживы

Эта пословица, относящаяся к последним дням, касается тех, кто ищет скорой поживы… кто презирает Завет и не верит в Бога… Как грабители поджидают они человека… они презрели слова Завета.

Фрагмент Свитков Мертвого моря

В то утро я сказал лекторше захлопнуть варежку. Мне позвонил Готти и сказал, я нашел нам серьезный движ, брат, выцепи меня после универа. Затем я пошел на лекцию, чувствуя, как меня распирает, и сказал лекторше захлопнуть варежку. Весь год все, кто писал диплом по английскому, набивались в лекционный зал слушать, как кто-нибудь рассказывает про Ницше и «Рождение трагедии».

Начинается лекция. Я сижу на галерке, весь в черном – в трениках «Найк» и куртке «Авирекс», – и иногда что-то записываю. Прямо передо мной три цыпы шепчутся и смеются. Лекторша замолкает, поднимает взгляд на задние ряды и говорит, если хотите разговаривать, вас тут никто не держит. Она уставилась в мою сторону, и несколько рядов студентов оборачиваются и смотрят на меня. Лекторша продолжает рассказывать про Ницше, я продолжаю что-то записывать, девчонки продолжают шептаться. Лекторша снова замолкает и говорит, слушайте, если вы намерены и дальше разговаривать, выходите, вам здесь нечего делать, и смотрит мне прямо в глаза. Студенты оборачиваются. Лекторша возвращается к Ницше, а меня начинает колбасить. Я встаю и спрашиваю, вы со мной говорите? Она поднимает взгляд от своих заметок и говорит, да, если вы хотите и дальше разговаривать, можете просто уйти, а я говорю, захлопни варежку, и весь зал в один голос втягивает воздух и замирает, затаив дыхание. Я вообще сидел молча, говорю я, не надо делать произвольных обвинений, которые вам нечем подкрепить, или будете бледно выглядеть, как сейчас, и она говорит, вы можете уйти? А я ей, нет, блядь, не могу, и сажусь, а она остается стоять под прицелом всеобщего внимания, шелестит бумагами, словно пытаясь выровнять стопку, и продолжает лекцию.

Когда лекция кончается, я выхожу из зала, глядя волком на всех, кто смотрит в мою сторону, и они сразу молча отводят взгляд. Я набираю Готти и рассказываю об этом, и он такой, зуб даешь? Те на всех покласть, Снупз, говорит он и смеется, а я ему, зуб даю, брат, я вообще сидел молча, и тогда он говорит, я нашел нам серьезный движ этим вечером, братан, так что свяжись со мной, как буш свободен, и я говорю, само собой, брат, и иду на семинар.

На семинаре я понимаю, что очень немногие читали «Рождение трагедии», «По ту сторону добра и зла» или еще какую хрень Ницше, которую нам задавали, птушта никто нихрена не говорит, а если кто и читал, они помалкивают, словно не хотят делиться своим мнением. Люблю семинары. Можно добраться до самого мяса идеи, разобрать по косточкам и смешать все в кучу. Впрочем, «Рождение трагедии» – это такая тяжелая хрень, трясина слов и идей, и я говорю преподу, мне пришлось заглядывать в гребаный словарь, и кое-кто из студенток смеется и поглядывает на мои клевые грилзы. Но все равно мне не терпится, чтобы кончился семинар, – хочется скорее связаться с Готти. Профессор говорит о том, что человеческое страдание служит подтверждением нашего существования, и я принимаюсь водить пальцем по граням брюликов в одном моем зубе, глядя на лица в комнате – внимательные, равнодушные, – и думаю, вы не знаете про себя того, что знаю я, и тяну руку. Профессор говорит, Габриэл. Один из выводов, которые делает Ницше, говорю я, в том, что нравственный закон – это просто нормы поведения, определяемые уровнем опасности, при котором живут индивиды. Если вы живете в опасные времена, вы не можете позволить себе жить по моральным стандартам тех, кто живет в спокойном мире. Так что это вообще-то не какая-то универсальная естественная штука, вы меня поняли, и профессор говорит, все сейчас поняли это?

После семинара я хватаю хавчик и жую по дороге к наземной станции метро «Майл-энд», под металлическим ноябрьским небом. Ветер вокруг меня пожирает себе подобный воздух. Я вынимаю грилзы и принимаюсь за еду. У меня лоснятся пальцы от жареных куриных крылышек и картошки, залитой оранжевым соусом. Я закрываю куриную коробку, теперь полную жирных костей, и замечаю на крышке веселого мультяшного петуха в радостном возбуждении от того, что люди пожрут его сородичей, а за ним расходятся солнечные лучи, рядом со словами «Вкуснейшая Любимая Курочка», и пониже, «Вкусить значит Поверить». Я выбрасываю коробку и вхожу на станцию.

Выйдя со станции «Килберн-парк», я набираю Готти и говорю, я иду к Пучку, бросить сумку, а он говорит, ты где, братан? Я говорю, только приехал в Килберн, у тебя есть дурь? Готти говорит, неа, какое там, тока скурил последний косяк, но Жермен достал голубой сыр. Клево, тогда я – к Жермену, за дурью, и он говорит, набери мне, когда будешь там, и я выцеплю тебя в Комплексе.

Позже Готти ведет меня в один квартал в Комплексе, за магазами, и знакомит с Малым. Грязно-кремовые кварталы, балконы завалены великами, вешалками с одеждой и прочим дерьмом, и везде одни и те же окна в белых рамах, слишком маленькие, чтобы что-то увидеть за ними или из них.

Малой курит большой косяк, глаза с поволокой налиты кровью, когда мы стучимся кулаками у него во дворе, и Готти говорит, это Снупз, а Малой такой, Снупз, значит? Я слышал, ты умеешь делать движи, а я говорю, как иначе. Мы заходим к нему в дом и сидим на лестнице в тусклом свете, и я закуриваю косяк и делюсь с Готти. Готти говорит, мы думаем сделать зачетный движ этим вечером, но надо дождаться Большого Д, он даст наводку.

Малой мелкого роста, кожа цвета колы Харибо, а мочки ушей оттягивают гвоздики из белого золота с канареечно-желтыми брюликами. Он как бы типичный чувак из ЮК. Вылетел из школы в тринадцать, начал сбывать наркоту, сперва от имени одного из дедов, потом скопил достаточно лавэ и стал сам толкать труд и бадж. Он жил в занюханном квартале, откладывал денежку, тратил на брюлики и дизайнерские шмотки, короче, делал свое дело и неуклонно двигался к цели. Вся его семья тоже этим промышляет. Дяди, кузены, племяши, даже его мама. Шифроваться нечего, просто не шинкуй траву на кухонном столе, потому что на нем едят или типа того.

Позже Малой мне рассказывает, как он замутил с одной милашкой, реальной красоткой, все чуваки запали на нее, говорит он, а она полюбила Малого. Малой накурил ее химией, и когда она подсела, он сделал из нее подстилку для братвы. Все были довольны, ей за так доставался труд, и Малой иногда потрахивал ее, чего ей изначально и хотелось. Но потом она, как и все торчки, стала жуткой образиной с мертвыми глазами, такой худющей, что казалось, можно порезаться о ее бедра, и никто больше ее не хотел, так что ей пришлось покупать кокс у Малого, а иногда он давал ей и герыч, за хороший отсос.

Малой звонит кому-то, и я замечаю «Ролекс» у него на запястье. Как только он кладет трубку и говорит, Большой Д в пути, я такой, йо, ганста, крутые часики. Готти говорит, скажи-ка. Малой протягивает мне руку, чтобы я мог рассмотреть. Это женский «Ролекс» из желтого золота с восемнадцатью каратами, циферблат весь усыпан белыми брюликами, а вместо цифр двенадцать рубинчиков, словно капельки крови. Где достал такие, говорю, а он мне, кое-кто из братвы дернул на одном движе, обошлись мне всего в шесть косых, и я такой, крутяк, мне, в натуре, надо дернуть такие.

Мы выходим из квартала. Подкатывает серый «Порш», оттуда выпрыгивает брателла в кожаном пиджаке и говорит, здорово, братва, и Готти говорит, это Призрак, и передает мне косяк. Малой подходит к Призраку, а мы с Готти стоим и курим, чтоб до самой пяточки. Готти говорит, он мудак на самом деле, движи не делает, ни в чем не замазан, просто строит из себя крутого – и он словно бы рушится в моих глазах под весом слов Готти, – и я говорю, видал таких, глядя на «Порш» Призрака, пока изо рта у меня змеится голубой дым.

Призрак подходит к нам, и Готти говорит, это Снупз. Призрак говорит, собираешься на скок сегодня, да? Откуда грилзы? «Хаттонс», говорю, ага. У него один зуб из белого золота с крупным камнем, но смотрится все равно по-дурацки. Повернувшись к Готти, он говорит, Большой Д будет с минуты на минуту, я тока высадил его у магаза, за бухлом.

В итоге я сижу сзади в «Порше». Это двухместная тачка, так что я скрючился, почти вжимая колени в грудь, а впереди Большой Д и Призрак. Большому Д хорошо за тридцать, скорее, под сорок, в гладких волосах тонкие прожилки седины. Пара мелких шрамов на щеке и лбу – единственные приметы его биографии, в остальном его лицо мертво и холодно, в глазах пустота. Он говорит вполоборота, уже второй раз, ты не обязан это делать, если ты не в деле. Серьезно, без понтов, просто скажи, нет так нет.

Я бы здесь не сидел, не базарил с тобой, говорю ему, если был бы не в деле.

Призрак смотрит прямо перед собой и говорит, но, если нет, не страшно, просто скажи, и мы найдем кого-нить еще, ага.

И я такой, я не любитель говорить, за меня скажут мои дела, и гляжу на Д, который повернулся и смотрит на меня.

Большой Д смеется и говорит, не, он в деле, он в деле, к чертям.

Теперь, после таких слов, назад пути нет. Уж лучше рисковать, лучше бросаться в огонь и чувствовать себя живым, хотя бы на миг, чем совсем толком не жить. У кого-то жизнь – это медленная смерть. Ну нахуй. По-любому, я ни в коем разе не дам подумать этому чуваку, что я слабак, что я не при делах, что бросаю слова на ветер. Я бы тогда потерял имя, не успев заработать его.

Большой Д говорит, смотри, движ такой: мы едем в Централ, Кингсбридж, Челси или в один из энтих богатых районов. Меня с вами не будет, имей в виду, у вас будет отдельный конь с водилой, а я буду давать наводку. Чаще это будет перстень с камнем или котлы, но иногда богатые бабы сверкают серьгами или ожерельями с брюликами. Если это мужик, это чаще всего будет здоровый котел, типа «Ролекса» или «Картье». Как тока я чего засек, я вам набираю и говорю, на кого делать скок. Главное, сделать захват, ты понял.

Ага, так какие мои действия? – спрашиваю я.

Короче, ты подбегаешь к добыче, тока смотри, чтобы тебя не засекли, делаешь захват – не слишком сильно, но достаточно крепко, чтобы они поняли, чем пахнет, – и Готти отожмет у них добро. Он точно знает, как снимать котлы, птушта уже делал это. Все, что тебе нужно, это держать их, пока Готти их обработает. Если станут рыпаться, просто схвати покрепче, и поверь, они поймут, чем пахнет.

Он смотрит на меня в упор и говорит, так как, ты еще в деле, а?

Ага, начальник, в деле.

Мы вылазим из «Порша». Сумерки выжимают день. Я в дикой природе.

Большой Д наклоняется, чтобы стряхнуть что-то, невидимое остальным, со своих треников с монограммой «Луи В», затем вынимает из кармана книжку «Куш» и начинает поглядывать на стоянку, высматривая резвого коня. Призрак звонит нашему водиле, Малой курит очередной косяк, а Готти мне показывает, как правильно делать захват.

Я пробую несколько раз на Готти, и он смеется – я тяну его на себя, захватив левой рукой за горло и держа себя за правый бицепс, чтобы он не вывернулся, – и говорит, ага, братан, ты понял суть.

К дому подходят мальчик с девочкой в школьной форме и глазеют на нас, а Малой говорит, дай кулак, юный ганста, и мальчик стучится кулаками с Малым без всякого выражения на лице. Мальчик открывает дверь подъезда электронным ключом, и они с девочкой заходят, а Малой выдувает им вслед паровоз.

Д подходит и говорит, порядок, я достал вам коня, чуваки, он ждет нас в Мейда-вейл. Где Куинси?

Уже в пути, говорит Призрак.

Я знаю, он все еще курит химию, так что ему можно не давать больше нескольких бумажек, говорит Д.

Наш водила – торчок. Один из тех полуживых торчков, кто не совсем еще сторчался, но одержим неуемным голодом по светлому и темному, а значит, наизнанку вывернется, лишь бы вытащить нас, если за нами увяжется полиция. В конечном счете, торчок есть торчок – на них никогда нельзя положиться, – но, как сказал большой Д, он будет рад нескольким сотням фунтов, чтобы утолить свою жажду. Нам же больше лавэ достанется.

Я поворачиваюсь к Готти и рассказываю ему про Ницше и о том, как мы следуем своим чистейшим инстинктам, и Готти говорит, в натуре, это охуенно, Снупз, ты знаешь, ты не как все, брат, клянусь, ты один из самых реальных людей, кого я знаю. Что-то ярко сверкает в его глазах и тут же гаснет – звезда, проглоченная черной дырой. Я говорю, нравственный закон – это роскошь, непозволительная для человека, ты меня понял. И если ты живешь опасной жизнью, это просто помеха, говно на палочке, скажи? И я вижу, что Готти полностью врубается. Его не страшит падение. Словно бы именно здесь, на самом краю, он и нашел правду. Только это нечто большее. Словно ты открываешь важнейший компонент раствора, цементирующего наш мир.

Я иду и бросаю куртку у Пучка, чтобы тяжелая кожа не сковывала движений. Достаю из рюкзака клаву и резиновые перчатки. Готти уже достал свои из кармана толстовки. Перед домом Малого возникает Куинси, наш водила. Высокий, тощий, одежда висит на нем, как на скелете, хотя когда-то могла быть в самый раз, зубы – желто-черные пеньки от химии, которую он курит, и Большой Д говорит, идем, чувак, достанем коня.

Мы едем в Мейда-вейл, и Большой Д покупает нам коня у белого чувака, платит наличкой – никаких писулек, никаких зацепок. Мы все равно планируем бросить ее после движа, так что нечего морочиться с бумажками и прочим дерьмом. Мы едем назад в Южный Килберн и паркуемся в квартале Малого. Группа готова.

Шесть вечера, и над Южным Килберном раскинулись промозглые ноябрьские сумерки, темнота окутывает все тенями, и бетон синеет. В окнах зажигается свет. Звезды тускнеют. Мы с Готти заскакиваем в резвого коня и направляемся в центр.

Я сижу сзади и слушаю разговор Готти с водилой. Куинси рассказывает Готти, как на прошлом движе у них не было второго едока. Был просто один чумовой брателла по имени Сверкун и Куинси за рулем. Сверкун схватил одну бабу, говорит Куинси, но не смог снять с нее перстень. Палец был слишком толстый. Она стала кричать, и Сверкун попытался выкусить из перстня здоровый камень и выломал себе передние зубы. Прибежал к коню с воплями и оставил кровь на перстне – чистая ДНК. Довольно скоро его прищучили. Впаяли шестерку. Шесть лет в неволе, два сломанных передних зуба, никаких камней.

Ничего себе, говорю я, а Готти, не, охуеть ваще.

Готти посматривает в окошко, ожидая звонка Большого Д, и я замечаю, как оторван весь этот момент от обычной жизни, словно для нас больше нет времени, а мимо едут тачки, полные обычных людей с обычными жизнями, не ведающих о том, что мы вот-вот изменим ритм чьего-то бытия. Мы в видеоигре. Ебать, мы в «Крутом угоне». Правды нет. Все дозволено.

Звонит мобила Готти.

Какую? – говорит он и смотрит в окошко.

Я вижу коня Малого через две тачки от нас. Натягиваю перчатки и надеваю на голову клаву.

Вижу ее, вижу, говорит Готти, всматриваясь в боковое окошко, кладет мобилу на панель и говорит Куинси тормозить. Я чувствую, как сердце стучит в животе, а в груди у меня пусто и гулко, чувство почти такое, словно хочется быть где-то не здесь, когда я вижу, как Готти натягивает резиновые перчатки – флоп-флоп – и клаву, и чернота сливается с его глазами, и я натягиваю свою клаву, и он говорит, идем, Снупз, и открывает дверцу, пока тачка притормаживает посреди дороги.

Через дорогу подворотня с высокой каменной аркой – белый камень поблек в сумерках – и туда заходит женщина: полноватая блондинка, длинные волосы, зеленая дутая куртка с меховым воротником – как раз какие носят богачи, словно только из-за города, после охоты на лис или еще какой хрени, – и я выхожу из коня, и дорога с машинами и капельками света размывается вокруг меня, и есть только этот миг. Каждый миг пожирает предыдущий. Каждое рождение – это смерть. Прямо сейчас кто-то рождается, а кто-то умирает. Случка, жизнь и смерть – это все едино, и все так скоротечно, потому что стирается миг за мигом, исчезая без следа.

Луна погружается в облачную трясину, и мы бежим – черная клава обтягивает мне лицо, – бежим через улицу, пока добыча заходит в подворотню. И вот мы в подворотне, и я чую, что готов ограбить саму ночь. Приближаясь, мы замедляемся, крадемся, словно тени, и клава, похоже, слилась с моим лицом, и кажется, я не дышу с тех пор, как начал бежать, и в следующий миг я позади добычи, и время замирает.

Все позади нас исчезает. Я замечаю красную деревянную дверь с латунным номером 35 и окна рядом с дверью, светящиеся оранжевым, таким теплым, сквозь тонкую белую штору, и горшки на подоконнике с розовыми цветами, а зеленая листва кажется синей в тусклом свете, – и все это за долю секунды, пока я не смекаю, что добыча вот-вот войдет к себе в дом. Над дверью включается свет, и все светлеет, и я понимаю, что она сейчас обернется, птушта почует нашу энергию, затемняющую свет, хотя рука ее со связкой ключей поднимается к двери, и я выпрямляюсь – и вот я уже тень, окутавшая ее.

В тот момент, когда я хватаю ее, я чувствую себя бессмертным. Чувствую ее подбородок над своей рукой и понимаю, что все делаю правильно – как показывал Готти, – и закрываю ей рот правой рукой и слышу свои слова, тихо-блядь-и-не-рыпайся, и ее крик замирает в горле, и мне интересно, какое у нее лицо, пока я ее прижимаю к себе, и думаю, только бы не укусила за руку, так что я давлю ей на рот, словно хочу проломить. Готти снимает с нее часы, и я слышу металлический щелчок. Готти – это дух, призрак, его инстинкты берут свое, и руки добычи тянутся к нему, хватая воздух блестящими пальцами и чуть дрожа, и я снова тяну ее на себя и чую, как она тяжело оседает. Готти срывает золотую цепочку с ее шеи и скручивает перстень с камнем с одного пальца, но не может скрутить самый большой – застрял или типа того, – и он смотрит на меня и делает ноги, утекая из этого момента, и реальность снова врывается волной звуков и цветов, и добыча сползает на землю, когда я отпускаю ее. До меня доходит, что я, наверно, схватил ее слишком сильно и усыпил, она реально храпит у себя на пороге, и меня больше не шарашит давление и пульс, и я все четко слышу и вижу, и наклоняюсь над ней и скручиваю сверкающий камень со среднего пальца, но лица ее все равно не вижу, хотя смотрю прямо на него, а потом поворачиваюсь и иду за Готти со двора.

Прямо в подворотню въехала тачка, так что нам с Готти не протиснуться. Сперва я думаю, кто-то паркуется, но вскоре мы понимаем, что этот чувак все видел и решил нас задержать. Ненадолго. Готти прыгает на капот, я за ним, и мы проскакиваем прямо над ветровым стеклом, успев заметить чувака за рулем с мобилой, вероятно, звонящего 999, пробегаем по крыше тачки – я поднимаю взгляд и первый раз за эту ночь вижу звезды, пронзающие чернильно-черное небо, – и спрыгиваем с крыши, и бежим к резвому коню, ждущему нас посреди дороги, на холостых оборотах, открываем дверцы и сигаем внутрь. Конь срывается с места.

Мы стягиваем клавы, и Готти поворачивается ко мне и говорит, ты ебанат, брат, я видел, как ты снял этот перстень, который я не смог стянуть с ее пальца, я тебя люблю за это, а я говорю, как иначе, братан, я не собирался уходить ни с чем, я должен был что-то взять, и он говорит, у тебя бешеное сердце, Снупз, бешеное сердце. Затем звонит мобила, и Готти говорит Большому Д, как мы взяли добычу, и мы возвращаемся.

Мы едем через город, и мир расплывается. Огни города словно россыпь брюликов, сияют и переливаются в окружающих сумерках. Я думаю, чем занята мать в этот момент, чем занят отец. Уже восьмой час вечера, почти восемь, так что они, наверно, садятся есть – может, вареный рис с куриными бедрами в подливе или холодный оливье и красное вино у него и белое у нее, а мой близнец, Дэниел, вероятно, практикуется где-нибудь на скрипке, – я же сделал то, что должен был сделать. Мне хорошо. Реально хорошо. Нет. Мне охуенно. Если нас поймают, каждому впаяют лет по шесть за такую хрень. Что за способ быть живым; риск этого падения. Но я познал все это. Я ощущаю такое спокойствие, что не выразить словами. Так или иначе. Мы встаем на красный свет на Эджвар-роуд, и Куинси говорит, да, ты – крутой чувак. Ты красиво это сделал, что за котел ты отжал? «Карти» из нержавейки в золотой оправе, говорит Готти. Затем говорит, покаж этот перстень, Снупз, и я даю ему перстень, и он говорит, вах, это как минимум три карата, мы срубим за это хороших лавэ. Ты взял добычу, Снупз, говорит он, а я просто сижу сзади и киваю, типа, о чем разговор.

Позже Большой Д отсчитывает нам с Готти три косых – это наша доля за часы «Картье», так что каждому достается полторы штуки, и он говорит, что пойдет завтра с Готти и загонит кольца в Хаттон-гарден. У меня завтра вечером универ. Не волнуйся, братан, говорит Готти, я все решу. По-любому, кольца пока будут у меня, говорит он Большому Д. Больше ни слова, ни слова; завтра мы свяжемся и отдадим одному еврею в Хаттоне, говорит Большой Д. Я говорю ему, хочу снова это сделать, но я хочу разбогатеть, хочу, типа, срубить не меньше тридцати косых за несколько месяцев, и он такой, верь мне, Снупз, будешь с нами, мы сделаем еще немало скоков, и к февралю, через три-четыре месяца, ты наберешь, к чертям, свои тридцать косых. Призрак говорит, ебать-копать, чувак реально в деле.

Я иду на хату к Пучку, беру свой рюкзак с книжками для универа и куртку «Авирекс», и иду с Готти на хату к его маме, в квартал Д. Когда мы идем сквозь томительную темноту парка, я вспоминаю книжку, которую отец когда-то читал нам с братом на польском перед сном, когда мы были мелкими. Это история про этих двух братьев, решивших украсть луну. Люди говорили, что ничего у них не выйдет, но они отказались вести жизнь, полную тяжких трудов и забот, и твердо решили украсть луну и продать ее, чтобы поскорей разбогатеть. Они убежали из дома и пережили уйму приключений, но в итоге поняли, что никогда не смогут украсть луну и что их алчность тщетна и бесплодна, или еще какую-то хрень, так что решили вернуться домой. Но, вернувшись домой, они узнали, что их мать умерла, потому что работала без роздыха и ждала без конца, когда вернутся ее сыновья. Так что под конец все, что им осталось, это похоронить свою мать.

Воровские наколки

Мы с Готти решаем набить наколки «СЭР ВОР» и идем в Харлсден, в тату-студию «Шалыя Иглы». Мы перед этим хорошенько упоролись, выкурив два косяка амнезии подряд, пока глаза у нас не покраснели, и заточили перед выходом по куриному пирожку. Когда Готти начинают набивать «СЭР ВОР» на шее, он отъезжает прямо в кресле, и кольщику приходится будить его. Должно быть, он отрубился уже второй раз, птушта, открыв глаза, он говорит, когда «С» набьют, считай, худшее позади, но наколка уже почти готова, кольщик прокрашивает завиток второй «Р». Я выбираю место для наколки на левой руке, таким готичным шрифтом, который я сам набросал для примера, а потом смотрю, как моя кровь, черная от краски, стекает по руке, когда игла с жужжанием отходит. После этого мы возвращаемся на хату к Пучку, и Готти говорит, что ему надо заглянуть к маме, что-то забрать, и я говорю, порядок, братан, покеда.

Знаешь, старик, тебе надо сбавить обороты, говорит Пучок. Он сбрызгивает острой приправой «Магги Пикантная» миску риса с нарезанными помидорами и луком. Пучок такой парень, что может взять пачку дешевой лапши и луковицу и сварганить офигенную жрачку, которая насытит тебя на весь день. Лишь бы была под рукой «Магги Пикантная».

Это в смысле? – говорю я, закладывая шишку амнезии в красную пластиковую мельницу.

Знаешь, он прав, говорит Кай, не отводя взгляда от телека, и смеется таким смехом, словно знает, что должно что-то случиться, как бы кто ни старался этого избежать. Он говорит это краем рта, потому что курит косяк и играет с Мэйзи в «Соулкалибур» на Иксбоксе. Мы все сидим по краю кровати Пучка, и комната затянута травяным дымом: вокруг нас расширяется и сжимается живое облако, словно сердце.

Ты слабак. Слабак. СЛАБАК, говорит Мэйзи, когда герой Кая делает его герою девятерное комбо и вырубает.

Говорил тебе, Мэйзи, у тебя ни единого шанса против моего пахана, с этим копьем, говорит Кай, откладывая джойстик и прикуривая косяк. Мы всегда устраиваем турниры в «Соулкалибуре», и у каждого есть свой любимый герой; у меня – Рафаэль, с рапирой. Зуб даю, я собаку съел на этих махачах. Но моя любимая игра, несомненно, «ГТА: Сан-Андреас», птушта ты можешь просто бродить по городу и выбивать дерьмо из людей, взрывать тачки, перестреливаться с федами и бандитами, да с кем угодно. Это как в реальной жизни – реальная ганста-срань – на стероидах, когда ты проживаешь на экране фантазию о плохом парне, где ты, в натуре, можешь творить любой беспредел, а когда умираешь, просто передаешь джойстик другу и ждешь своей очереди.

Я не стану учить тебя жить, чуваки просто сядут тебе на хвост. Помни, ты не Готти, братец, говорит Пучок, поднимая брови с выбритыми полосками; охуенный мачо.

Я смеюсь, выгружая мельницу на футляр «Соулкалибура», и говорю, о чем ты, брат?

Старик, ты знаешь, сколько у Готти врагов? – говорит Пучок. Сколько чуваков хотят что-то сделать ему? Не пойми превратно, Снупз, но братва не забыла, как Готти их грабил, сам понимаешь.

Он отправляет в рот вилку риса.

Я такой, ага, и чего? Эй, у кого синие слимы?

Кай протягивает мне пачку «Ризлы», и я вынимаю бумагу и отрываю немножко картона от пачки, чтобы сделать пяточку.

Пучок прожевывает и продолжает, в общем, если кто-нибудь наедет на Готти и решит убрать его, они позаботятся и о тебе, они не дадут тебе просто так уйти, сам понимаешь.

Ебать, говорю я, не гони волну раньше времени.

Ты красава, говорит Пучок, кисло усмехаясь, и ставит пустую миску на пол. Затем поворачивается к Каю, который приклеился к экрану, щелкая пальцами по джойстику, и говорит, он у нас крутой, я пытаюсь спасти его от себя, а он говорит, не гони волну.

Ага, брат, говорю я, облизывая край бумаги перед тем, как сворачивать. Эти чуваки, по-любому, не готовы к нам с Готти. Со щитом или на щите.

Абсолютно, говорит Мэйзи.

Тока ты меня не слушаешь, говорит Пучок. Я знаю, тебе никто не указ и все такое, но, если кто наедет на тебя и решит наделать дыр, на тебе броня не вырастет, старик, ты меня понял. Делай как знаешь, ага, но чувак тебе помочь пытается, тоись ни к чему тебе подставляться, просто птушта он твой братан.

Жизнь есть жизнь, брат, говорю я, закуривая косяк, и чувствую, как горящая амнезия прогревает мне горло и заполняет глаза.

Эй, отпадный духан, брат, дай-ка мне мельницу, говорит Пучок, вынимая свою дурь и расправляя на коленях лист «Ризлы».

Час спустя я в комнате Мэйзи. Мы успели сходить в магаз в Комплексе. Мэйзи жует «Скиттлс», а я достал банку энергетика «Черный виноград» и принимаюсь забивать новый косяк, и тут возвращается Готти.

Знаешь, Тимми на районе приставил ствол к моей башке, говорит он, входя в комнату, и плюхается на диван рядом со мной.

Мы с Мэйзи такие, шозахуйня?

Готти нам рассказывает, как он пошел к маме, забрать кой-чего. Когда он вышел на лестницу, он увидел там Тимми и еще пару чуваков, вероятно, ждавших торчков. Тимми увидел Готти и сказал, я знаю, ты свистнул мою хавку, старик. Поначалу Готти попытался включить дурака, типа, не догоняет, что Тимми толкует о бадже и труде, которые мы нашли завернутыми в водостоке на площадке, когда я первый раз ночевал на хате у его мамы. Готти толкнул эту хавку, сделав порядка косаря, даже полтора, так что для Тимми это вовсе не было пустяковой пропажей, чтобы забыть о ней. Готти сразу смекнул, что Тимми намерен вытрясти из него эти лавэ, так что он стоял и делал вид, что не догоняет. Тимми сказал, тебе надо возместить мне лавэ, старик. А Готти сказал ему пососать свою маму. Но он не ожидал реакции Тимми. На Тимми давило, что его посылают на глазах у братвы, которая там была на балконе, а репутация… ну, она здесь как твое лицо, и если ты его потеряешь, ты уже не сможешь никому показываться на глаза, ведь на что смотреть людям, если ты без лица? Может, он ничего такого не хотел, но его, должно быть, запарило. Запарило, что Готти просто уставился на него в ответ и спокойно стоял, не проявляя ни малейшего волнения. Запарило видеть в глазах Готти пустоту, явно знавшую, куда девалась хавка. Запарило, что… погоди, этот брателла сказал мне пойти пососать маму, он тупой, что ли? Тимми вытащил ствол из-за пояса, взвел его, подошел к Готти и приставил ему к голове, прямо промеж глаз. Не стану врать, сердце у меня тогда забилось, типа, я подумал, может, мне конец, говорит Готти.

Так что ты сделал? – говорит Мэйзи.

Я развернулся.

Готти развернулся и открыл дверь маминой квартиры, потому что ему было некогда ждать свою смерть. То есть, в конечном счете, это всего лишь жизнь.

Я чуял, что он прямо за мной, тычет волыной мне в голову, говорит Готти. В общем, я открыл дверь, вошел к маме и подумал, чему быть, того не миновать, я даже не почую, если он грохнет меня. Но миновало. Кажется, сестра спустилась и закрыла дверь, пока я был наверху.

Затем он поворачивается ко мне, само спокойствие, и говорит, не волнуйся, Снупз, твои лавэ на месте.

Думаю, мы теперь будем зависать где-то еще. Хорошо, что я отнес ствол обратно, к маме, говорю я и закуриваю косяк.

Обряд посвящения

Перед самым рассветом – жизнь ничком,

несбывшиеся грезы, и некуда их деть,

река жизни, безразличная в своем

безысходном русле.

Эме Сезер, «Возвращение на родину предков»

Должно быть, я маловато выкурил травы прошлой ночью.

Эти брателлы в черных дутиках, лица сплошь под черными шерстяными масками, пытаются почикать меня тесаками на верхнем этаже двухэтажного автобуса, а я не могу ответить ни одним ударом. Словно руки у меня парализованы, и я всеми силами пытаюсь прорвать воздушный барьер. Но все, что мне удается, это медленно – мееедленно – ударить кулаком по голове этого брателлу, который режет меня, и мне реально больно, когда входит лезвие, а затем я просыпаюсь под вибрацию мобилы и вижу номер матери.

Привет, мама.

Габриэл?

Да.

Габриэл, к нам утром приходили следователи из отдела грабежей, искали тебя.

Чо, серьезно? И чего хотели?

Тебя искали, хотели с тобой поговорить.

О чем?

Не знаю, они не сказали. Но они говорят, ты в розыске, ордер выписан на твой арест.

Ты им сказала, где я?

Я даже не знаю, где ты. Где ты?

Я вообще без понятия, о чем они хотят со мной базарить.

Я не знаю, но они уже третий раз за месяц приходят и спрашивают тебя. Так не годится, чтобы полиция приходила к нам в дом в шесть утра и искала тебя, заглядывала в твою старую комнату, когда мы даже не знаем, где ты есть. Тебе надо явиться в отделение Ноттинг-Хилл Гейт. Так они сказали.

Я в Восточном Лондоне, в гостях у друзей по универу.

Пожалуйста, явись к ним.

Хорошо. Я просто собираюсь на лекцию в девять и на семинар потом, а после явлюсь.

Пожалуйста, явись.

Хорошо, обещаю, мама.

Постарайся.

Пока, мама.

Пока, Габриэл, говорит она, и я кладу трубку.

Я сижу как на иголках на диване у Капо, в Майл-энде. Я ночую здесь почти все дни после того, как Тимми приставил ствол к голове Готти в квартале Д. Готти спит на другом диване. Перед тем как уйти на лекцию, я его бужу и говорю, что мне нужно явиться на допрос в Ноттинг-Хиллское отделение полиции.

После семинара я запрыгнул с Готти на Центральную линию на Майл-энде, в сторону запада, но до Ноттинг-Хилл Гейт я так и не доехал. Сейчас расскажу…

Поезд останавливается на Ливерпуль-стрит. Вагон забит людьми, безразличными друг к другу. В метро ты соприкасаешься с незнакомцами, которым нет до тебя дела. Все словно общий фон чужих снов. Я в конце вагона, рядом с Готти, и кругом полным-полно людей.

Открываются двери. Вагон битком набит, но этот чувак в костюме втискивается в толпу, задевая меня рюкзаком по лицу.

Я ему, мог бы, блядь, извиниться.

Он оборачивается, смотрит на меня и говорит, чего?

Ты, блядь, тупой? Мама нихуя манерам не учила?

Он хмурится, придвигается ко мне, лицом к лицу, и говорит, не надо так со мной, пацан.

Я фигачу его башкой. Без толку. Фигачу снова. Все вокруг замерли. Мухи в янтаре. Его левая бровь опухает. Он хватает меня за горло и пытается вытащить из вагона. Я бью его в лицо. Меня штырит, и я словно вижу со стороны, как фигачу его по куполу – буф-буф-буф, – и он оседает, а в отдалении я слышу голоса, типа, ой-ой, тихо-тихо, и его рука отпускает мое горло, и он выходит, шатаясь, на платформу. Пытается схватить меня за пояс, а я ему навешиваю по башке, и он ударяется о вагон и проваливается ногой между поездом и платформой, и пытается выбраться, а я бью его коленом по лицу и вижу, как на нас зырят из всех вагонов.

Чувак выбирается из зазора и кричит, тяните стоп-кран, и кто-то ему отвечает, уже потянули. Затем он прет на меня, и я говорю, ты охуел? Снова бью его в лицо, но тут кто-то прыгает мне на спину, и я сгибаюсь под весом – чуть не падаю, – и чувак в костюме пятится, а я слышу, как за спиной у меня кричит Готти, отъебись от него, и кого-то бьют в голову, и вес с меня сваливается, и я вижу, что Готти вылез из вагона и дал пизды какому-то брателле, пытавшемуся сделать мне захват. Брателла пятится от Готти и убегает по платформе. Готти залазит обратно в забитый вагон, и тут я вижу, как в нашу сторону спешат служащие лондонской подземки в оранжевых блескучих жилетах и синих касках. Чувак в костюме тычет на меня – он напал на меня, он напал на меня. Служащий лондонской подземки вклинивается между нами и говорит мне, спокойно, парень, спокойно, а я кричу чуваку в костюме, ты фуфло паршивое, иди маму пососи, говна фонтан, мудила ебаный – спокойно, парень, спокойно, – он напал на меня, он напал на меня. А затем я вижу полисменов, спешащих к нам по платформе, в белых рубашках и черных бронежилетах.

Никто меня не слушает. Меня окружают феды, а чувак в костюме говорит, он ударил меня головой, он ударил меня кулаком, он напал на меня, и двое федов хватают меня за руки, заводят за спину и защелкивают браслеты, зачитывая мне свою бодягу, которую я слышал столько раз: вы арестованы по подозрению в причинении телесных повреждений, вам ничего не нужно говорить, но это может повредить вам в суде – всю эту хрень, – все, что вы скажете, может быть использовано в качестве свидетельства, вы это понимаете? Я отвожу взгляд и говорю, охуеть, и фед говорит, подозреваемый ничего не сказал, а другой что-то записывает у себя в блокноте.

Меня ведут по платформе, а чувак, которого я уделал, указывает на Готти и говорит, он был с ним, он был с ним, и мы с Готти в один голос, я его, блядь, вообще не знаю, и быстро переглядываемся, понимая, что сейчас нельзя смеяться, и феды уводят меня дальше по платформе, вверх по эскалатору, на меня уставились люди, словно я внезапно впустил их в свою жизнь. Феды выводят меня на улицу и ведут через дорогу в отделение полиции Бишопс-гейт.

И начинается. Я уже столько раз проходил через это, что давно привык: телодвижения, рукоприкладство, перемещения. Первым делом оформление. С меня снимают браслеты перед сержантом, сидящим за столом, – кожа серая, смотрит на тебя так, словно ты пустая клеточка в бланке, который ему нужно заполнить. Карманы наизнанку. Голубые резиновые перчатки щуп-щуп, хват-хват с головы до ног. Туфли снять, все вытрясти. Забирают все личные вещи, описывают и кладут в ящик. Черная кепка с ушами с серой начесной изнанкой и нашивкой с черепом вуду спереди. Ключи, телефон, ручка, список книг, которые мне нужно достать для универа, – «Распад» Чинуа Ачебе, «Сердце тьмы» Джозефа Конрада и другие. Бумажки с записями – стихи, идеи, планы, моменты, которые я не хочу забыть; разве не из этого все мы состоим? Забирают куртку «Авирекс». Мне не нравится, как ее сложили. Шнурки забирают, чтобы я не повесился в камере. Имя, адрес, дата рождения – все печатают на компьютере – щелк. Суицидальные мысли отсутствуют – щелк. Здесь сказано, вы злостный правонарушитель, вы ведь не будете хулиганить у нас, говорит сержант полиции, уставившись в экран компьютера, – не вопрос. Ведут в другое помещение, где другой фед хватает твои руки, как отдельный от тебя предмет, и прокатывает палец за пальцем по сканеру: снимает отпечатки пальцев, ладоней, ребер ладоней. Сажают на стул для фото. Смотри туда – вспышка. Повернись вбок и смотри перед собой – вспышка. Готово. Обратно по коридору с белым пластиковым светом, который, кажется, будет гореть и после того, как здесь умрет все живое. Химический запах. Ведут в камеру номер такой-то. Громко хлопает толстая стальная дверь, отрезая последнюю связь со временем. Никто не скажет, когда тебя поведут на допрос или сколько будут держать. Эхо чьих-то ударов в дверь камеры дальше по коридору, эхо чьих-то криков, воплей, проклятий федам и Богу. Эхо тишины.

Всегда одно и то же. Четыре стены. Без единой щели. В углу стальной толчок. Сбоку койка, вделанная в бетонный пол. Синий синтетический матрас и такая же подушка. Даже своим телом не нагреешь. Тонкое синее покрывало из синтетики, которое практически нереально порвать, чтобы никто не смог сделать веревку и повеситься. Тебе даже не позволено свести счеты с жизнью. Всегда горит свет. Если получится заснуть, проснувшись, ты можешь подумать, что прошел день, тогда как прошло всего полчаса. Представь. Ты начинаешь ощущать вес каждой минуты. Но когда ты проходил через это раз десять, как я, ты уже все знаешь. Это не будет длиться вечно. На потолке вопрос черными трафаретными буквами: «Ты устал быть уставшим? Тогда попросись на прием к фармацевту». Сверху в углу все записывает камера. Мне бы сейчас не повредил косяк.

Я удивлен, когда за мной приходят и уводят на допрос. Хрень в метро случилась около полудня, а перед допросом один фед говорит, сейчас без пяти шесть, двадцать восьмого ноября, и я понимаю, что пробыл в камере всего несколько часов. Свет в таких местах особенный, во всех полицейских отделениях, он надежней растворяет человека, чем темнота. Он режет мне глаза, когда я оглядываю комнату для допроса – сама эта яркость, беспрерывность, сплошная белизна, устраняющая естественное наличие теней, даже твоей собственной, и возникает ощущение, что тебя лишили некой бессмертной части себя. Допрос длится минут двадцать, после чего меня уводят обратно в камеру.

Позже меня ведут к дежурному. Я измотан ничегонеделанием.

Так. Крауце. Хотите сперва хорошую новость или плохую?

Хорошую, говорю я.

Что ж, хорошая новость в том, что за вас внесли залог за ПТП, говорит он, и я спокойно думаю, что худшее позади, скоро меня выпустят.

Плохая новость такова, что, поскольку выписан ордер на ваш арест, мы намерены задержать вас здесь на ночь, а завтра утром вас направят в Фелтемскую исправительную колонию для несовершеннолетних.

Фелтем. Ебать. А затем я думаю, ну, что ж. Наконец-то. Тюрьма Ее Величества Фелтем. Бандитский город и гладиаторские бои. Все знают, Фелтем – грязное место. Готти рассказывал мне, как братве с ходу резали лица, когда он был в Фелтеме. Помню, он говорил, вскрывали. Сказал, что видел, как один шкет вскрыл лицо другому. Недобрый упоминал что-то об оконных разборках. Таз мне рассказывал о драках в душе, когда ему пришлось проломить башку одному чуваку, птушта иначе это бы сделали с ним. Там не убежишь, не скроешься, ты лицом к лицу с судьбой. Если ты лондонский, проще простого наткнуться там на врагов, смотря каким бандам, из каких районов и с какими паханами ты перешел дорогу. Что ж, теперь я смогу узнать это на личном опыте. Ебать. Знание, добытое на грани выживания. Не сорваться бы за эту грань…

Я прошу сделать звонок. Набираю Йинке и рассказываю, что случилось, а дальше я даже, типа, не помню, что говорил дежурный, не помню, что говорила Йинка, не помню никаких вообще деталей, словно все мои мысли разбежались, вырвались на волю. Завтра меня посадят, и этого я не могу изменить. Момент моей жизни, над которым я не властен.

Утром меня сажают в фургон «Серко». Парилка. Тебя суют в этот стакан, где не встанешь в полный рост, так что остается только сидеть на литой пластиковой скамье. Ноги не вытянуть, руки не вытянуть, двигаться некуда, а окошко так затемнено, что и днем как ночью. Даже словам тесно. Негде говорить об этом.

Фургон едет в Уиллесденский мировой суд, забрать еще нескольких зэков. Мы прибываем в полдень, значит, я провел в этом стакане больше двух часов. Моя хэбэшка прилипла к спине. Меня ведут в ИВС в подвале суда. Приходит кто-то из служащих и объясняет, что меня будут держать под стражей две недели в Фелтеме, а потом доставят назад, в Уиллесденский суд, поскольку меня привлекли за невыполнение общественных работ и нарушение условного осуждения в связи с оскорблением полиции. Две недели. Теперь мне реально хочется в Фелтем, после всех этих поедешь туда, вернешься сюда – это так морочит и выматывает. Лицо высыхает, и в животе урчит, но кормежка в ИВС настолько говенная – не пойми что из микроволновки, словно прилипшее к пластиковой формочке, – что я его даже не ем. По-любому, еда не уберет это ощущение. Я слышу, как кого-то сажают в другие ИВС. Опять жду, потом нас выводят, надев браслеты, и сажают по стаканам в фургоне «Серко». Чуть за полдень. Дорога до Фелтема занимает еще час.

В один момент я в Майл-энде, думаю о лекции, застегивая свой «Авирекс», птушта ветер хочет слизнуть меня, думаю о том, что сказал Ницше, думаю о том, чтобы вставить одной сомалийской лапочке, с которой разговорился на автобусной остановке, думаю о том, чтобы сделать очередной скок с Готти и Большим Д, и о том, что хочу жареной курицы, нет, хочу куриный кебаб с чесноком и соусом чили на мясе, и массой бургерного соуса на картошке. А в следующий момент я заперт в этом стакане и гляжу на свои руки, сжимая кулаки, и думаю, как будет в Фелтеме, не схвачусь ли я там с кем-нибудь в первую же ночь? Как только я вижу, что дело дрянь, нахуй разговоры, я сразу бью в табло, даже если потом огребу. Как сказал Готти, ты должен вырулить это, должен выстроить это дерьмо. А иначе неспособность к насилию доконает тебя.

Все мы, по сути, производные всех прожитых моментов, и иногда мы становимся чем-то таким, о чем не могли и подумать. Когда меня посадят, мне придется свернуть все эти части себя и запрятать их подальше в пещеры бытия. Опять же, люди говорят, что в тебе столько сторон, всех этих граней одной личности: грань, играющая на пианино, грань, которая пишет и хочет писать больше, грань, думающая о древних пришельцах, создавших человеческую расу, грань, которой хочется пырять кого-то, грабить богатых и разбойничать, – и на самом деле все это не разные грани, или стороны, или части. Все это составляющие чего-то единого. Одного целого. Представь, к примеру, гигантскую колонну: тебе ни за что не увидеть всю ее окружность сразу, так что люди видят лишь ту грань, которая у них перед глазами.

Так или иначе, я здесь.

В Фелтеме, тюрьме Ее Величества. Грязно-красный кирпич и зарешеченные окна, которые никогда не откроются. После шмона с раздеванием – брюки снять, трусы снять, нагнуться, яйца подобрать, покашлять – после оформления, после того, как забрали мою одежду и я надел тюремные джинсы и рубашку с коротким рукавом в тонкую продольную сине-белую полоску, а сверху – серый свитер, после всего этого я становлюсь заключенным ТФ6677, и меня направляют в приемный корпус к остальным новоприбывшим – сборищу уставших лиц, наждачной кожи, давящих и подавленных взглядов, застывших чувств, вырванных надежд.

Этот корпус называют Зимородок. Я в отдельной камере, вверх по лестнице от площадки. Всех сажают в отдельные камеры, во избежание любых терок первые несколько суток. Синие металлические двери. Желтые стены. Металлические поручни. Нацарапаны простые слова. На металле. На стенах. Имена, даты, почтовые коды. 3 братва, Здэс бил Кофи Реальный Брутальный ’04, Феды говноеды, Пекхам, ТОЛЬКО СЕМЬЯ говна пирога, Младой ходок гуляет ’03, Братва с моста, ЛКД любовь к деньгам, свободу Элке, N15, SW9 Реальный Ридазин – следы жизней, прожитых в моменты неистовства. Хорошая новость и плохая. Ха. Дежурный реально меня подъебал.

В камере. Металлическая койка с зелеными простынями и жесткой подушкой. На стене над койкой кто-то написал БАНДА НЕТ ЛЮБВИ. В углу толчок. Раковина. Стол. Нужна бумага и ручка. Завтрак в коробке, когда нас будят в семь утра: тюремные хлопья и пакет долгоживущего молока. Ставлю на окно, рядом с металлической вытяжкой, чтобы не нагревалось. Дубаки бдят, чтобы ты не спал днем. Если заметят, получишь дисциплинарное взыскание. Обед в полдень. Ужин в пять вечера. Тюремная хавка – даже слов не буду тратить на это дерьмо. Четырнадцать часов от ужина до завтрака без еды. А завтрак просто ни о чем, так что практически девятнадцать часов без нормальной еды. Каждый день. Двадцать три часа я заперт в камере. Во всем этом что-то странное – я как будто даже не могу рассказать об этом – никаких слов не хватит, чтобы описать такое. Можно применять ассоциативные и сложносоставные слова, давать как можно больше подробностей, но это будет только дальше уводить от самой сути, потому что здесь на самом деле применимы только простейшие слова, простейшие ощущения, понятные каждому – холодно, твердо, пусто, никак – как раз эти куцые слова самые верные. Но даже это пустая трата слов. Возникает впечатление чего-то большего, чем оно есть, потому что ты применяешь слова для описания этого, тогда как это просто пиздец, и тысячи людей проходят через это прямо сейчас.

Базарю на прогулке с одним брателлой с Нью-Кросса по имени Лыба. На шее у него наколка: «Живи каждый день как последний». В тот вечер я нахожу в камере отломанную ручку пластиковой зубной щетки, которую кто-то начал затачивать. Ночь я провожу, чиркая ручкой по бетонному полу, пока не получается заточка. Отрываю полоску простыни и туго оборачиваю тупую сторону для лучшей хватки. На другой день, перед выходом на прогулку, я сую заточку между булок. Хожу размеренным шагом и не слишком распрямляю ноги, чтобы не выпала. Пятнадцать минут мы стоим в дворике с гудронным полом, краснокирпичными стенами и колючкой сверху по периметру и смолим сиги. Кто-то чеканит рэп. Я просто стою, смотрю и дышу воздухом. Один дубак читает нам нотацию про притеснения, о том, что, если кто-то чувствует, что его притесняют, он должен доложить дубаку, чтобы этот случай расследовали. Каждый, у кого есть хоть пара извилин, понимает, что это полный дебилизм. Если доложишь, что тебя притесняют, все будут знать, что ты сука, со всеми вытекающими, в любом корпусе. Каждый вечер я стираю в раковине с мылом трусы и носки, а потом вешаю сушиться на эту горячую трубу, проходящую через камеру. Никто ничего не говорит о прачечной или где выдают чистые шмотки.

В душе какие-то типы с юга курят дурь. Ко мне подходит высокий белый брателла и гонит порожняк, вытираясь полотенцем – я выступал за «Арсенал», говорит он, с ходу так, – и я вижу, что он укурен вхлам. Один из южных типов спрашивает, откуда ты, салага? Предлагает мне косяк. Не, я пас, старик. Через двадцать минут до нас доносится животный рев из камеры на первом этаже. Это белый брателла из душа. Затем грохот, словно ломают мебель, и тишина. Из камеры выходит дубак и говорит, хочет дать в очко, но не может вытерпеть, лошара. Больше я белого типа не вижу.

Я получаю ручку и бумагу. Тюремную бумагу. В голубую линейку, как тюремные рубашки. Номер, имя, корпус – нужно указывать это, если пишешь письмо. Я рисую такого брателлу в «Авирексе», держащего 9 мм и «Узи», в мешковатых джинсах и кроссовках «Найк эйр-макс», и в четкой кепке, надвинутой на лицо, с вышитыми на ней злобными глазами. На заднем фоне рисую кварталы Южного Килли, как я их помню, и тачки федов со сверкающими мигалками, и пишу: «Снупз ТФ6677 ТЕВ Фелтем 02/12/06 Родной РАЙон». Показываю рисунок Лыбе, и он говорит, охуенно, братец, нарисуй такое чуваку, оч прошу, хочу послать моей мамуле.

Следующим утром меня переводят из приемного корпуса вместе с Лыбой и еще парой чуваков в корпус под названием Кряква. Когда нас ведут из корпуса в корпус, мы проходим кирпичными коридорами, полными мрачных теней, прошиваемыми светом сквозь решетки, но такое ощущение, что мрак не дает свету приблизиться к нам. Вижу другую братву с парой дубаков, и они все смотрят и отводят, нахуй, взгляд, хотя все равно чуешь, как у тебя напрягается лицо, как шевелятся нервы в руках и ногах. Сразу видно, кого не колышет, птушта им это словно по кайфу. Они зырят и показывают зубы. Открывают ворота. Звенят ключи. Металл о металл. Теперь я в Крякве.

На местной фене провожать птиц значит мотать срок. Кто получает срок, тому дают птицу. Что за шиза – все до последнего корпуса Фелтема названы в честь разных птиц: зимородок, кряква, королек, ворон, скопа, пустельга, цапля – стеб какой-то. Я слышу, что Ворон и Скопа – самые грязные корпуса, где, что ни день, кого-нибудь мочат. Сплошь убийцы и вечники. В энтих корпусах чуваков пыряют тока так, говорит мне один брателла. Он хочет попасть в Ворона, птушта там его кореша, а здесь ему западло сидеть с первоходами. Вокруг тюрьмы полно павлинов. Серьезно. Ты видишь их из окна камеры, как они расправляют перья, нереальных цветов, словно глаза каких-то мифических тварей. Видишь их из окон, когда выводят на прогулку. Иногда слышишь ночью, как они пронзительно каркают, нагоняя тоску. Скажи, шиза?

Как-то ночью слышу голоса между камерами.

Эй, номер 20, подойди к окошку, старик.

Чего?

Что значит, чего? Я тебе лицо, блядь, разобью, не беси меня.

Ладно тебе.

Хаха, мой кореш сказал, ладно тебе, прикинь?

Другие голоса смеются.

Йо, номер 20, ты еще там?

Ага.

Йо, пососи свою маму.

Старик, не надо трогать мою маму. Моя мама умерла, ага.

Тогда пососи мертвую маму.

Ничего себе, ладно тебе.

Заткнись.

Йо, номер 20, спой мне песню.

Чего?

Я сказал, спой мне, блядь, песню, фуфел, а не то увидишь, что завтра будет, когда откроют двери.

Какую песню?

Спой мне «С днем рождения».

Он начинает петь.

По корпусу разносится смех. Братва стучит по дверям камер.

Пой как следует, старик.

Я сижу на лестнице во время прогулки – каждый вечер мы проводим сорок пять минут вне камер, – базарю с Лыбой и еще одним брателлой с юга. А потом сливаюсь, птушта приходят мысли о Готти. Я на самом деле рад, что его не загребли со мной, ведь ему бы впаяли срок побольше, чем мне. Я думаю, какие движи он делает. Надеюсь, что без меня не станет брать жирную.

Что-то не поделили за бильярдным столом. Высокий брателла с мини-дредами вскочил на стол, схватил за голову одного типа и жахнул ее о бетонный дверной косяк. Чувак рухнул как подкошенный. Кто-то говорит, вах, чувака отпиздили. Он соскальзывает по двери, оставляя кровавый след. Кто-то подходит и бьет его ногой по лицу, стаскивает с него штаны и запихивает ему под свитер. Чувак на полу застывает, а потом начинает дрыгаться. Затем набегают дубаки, крича, ВСЕМ ПО КАМЕРАМ, звучит сирена, хлопают двери камер, и прогулка заканчивается.

Вернувшись в камеру, я думаю об универе. Сегодня конец первого семестра, и я бы должен был сдавать свои основные работы, а преподы даже не знают, где я. Я думаю о том, как по-мудацки загремел сюда. Таким, как я, кто быстро поднялся с нуля, всегда грозят последствия. А мне бы так хотелось писать сейчас итоговые эссе, и я понимаю, что это умаляет мои шансы на отличную дипломную оценку. Подстава. Но еще больше хочется вернуться на дорогу. Серьезно, у меня нет пока намерения с чем-то завязать. Легче умереть, чем жить, сожалея о чем-то. Иногда я думаю, что жить с чувством сожаления – это больнее, чем получить нож в ребро или пулю.

Ночь прижимается холодным лбом к моему окну. Я получил письмо от Йинки. Его уже вскрывали и поставили печать ЕВ Исправительная колония для несовершеннолетних, Следственный изолятор, Получено 5 дек. 2006. Только это не письмо, а просто фото нас вдвоем из кабинки. Я невольно улыбаюсь, а затем накатывают чувства, и я откладываю фото.

На следующий день к моей двери подходит дубак и говорит, чтобы я приготовился к свиданию. Это мама и Капо. В комнате для свиданий я не знаю, что сказать, и прошу маму связаться с моим куратором в универе и сказать ей, что случилось. Она оглядывает помещение и говорит, здесь вовсе не плохо, а я говорю, ну, тебе не видно того угла в душевой, где меня могут зарезать, а Капо говорит, спокуха, Снупз, спокуха. Я дико рад видеть его, и от этого еще больше хочу на волю. Вокруг родственники обнимают сыновей, разговаривают полушепотом. Девушки наклоняются над столами и целуют парней. Крепко держатся за руки. Кто-то даже приводит детей.

Когда мама и Капо уходят, вбегают три дубака и хватают одного брателлу и его цыпу, и на пол падает продолговатый предмет, завернутый в целлофан. Наверно, она принесла его в манде и попыталась передать, но спалилась. Ее укладывают на пол, а она орет, как резаная. Чуваку они заламывают руки и уводят. Ебануться. Это место видело все. Любовь, насилие, жертвенность, томление, тоску. Все и ничего. Через несколько дней я отсюда, по-любому, свалю.

Когда меня снова ведут в Уиллесденский мировой суд на слушание, я в каком-то оцепенении, отчуждающем внешний мир, который вроде бы стал ближе. Меня направляют на собеседование по условному освобождению. У инспектора по надзору нет одной руки, и рукав пиджака подколот. Глаза, словно ржавые крюки, и зубы, желтые от чая. Я говорю, что пишу диплом по английскому в университете королевы Мэри, а он мне, и что? У меня два диплома. Возникает мысль дать ему в табло и разнести комнату, но мне надо домой. Суд назначает мне новые условия освобождения, на этот раз без шайбы на ноге. Мне нужно каждую неделю показываться в отделении полиции Паддингтон-грин и выполнить 250 часов общественных работ. Геморрой. По-любому, я свободен. День кажется чужим. Я масло на воде. Нет, я закоченел, и мне нужно оттаять для нормальной жизни.

Иду в родительский дом. Принимаю душ, переодеваюсь. Мать говорит, Габриэл, тебя отчислили из универа, потому что ты не сдал итоговые эссе, а они не знали, где ты.

О черт, я так и знал.

Но я поговорила с твоим куратором, и они сделали для тебя особое исключение, так что ты можешь вернуться на второй курс без доплаты.

Это грандиозно, мама.

Хочешь чего-нибудь поесть?

Не, я пойду по своим делам.

Она смотрит на меня, отводит взгляд. Отец на работе. Она может сказать ему, что я вернулся. Пора повидать ЮК. Обзваниваю ребят. Мэйзи, Готти (Когда тебя выпустили? Давай, выцепи меня в ЮК, братан, как только сможешь), дядю Т, Капо, Пучка. Когда я ухожу, мама говорит, если не можешь быть хорошим, будь хотя бы осторожным. Да, мама. И я иду к дяде Т.

Проходя по балкону четвертого этажа Блейк-корта, я вижу, что отдельные лампы не работают, и те места затенены. Тени. Я вспоминаю резкий свет в отделении полиции. Я вижу тени, и мне нравится проходить через них.

И вот я у дяди Т, и мне уже получше. С возвращением, сынок, я начал готовку, как только услышал, что тебя выпустили. Курево есть у тебя, сынок? Здоров, корешок, говорит его друган, Искра, и мы стучимся кулаками. Из нижней комнаты с музыкальным центром доносятся басы. Квартира живет своей жизнью. Я оттаиваю. Тарелка козленка карри с рисом и бобами, и капустный салат, и жареные бананы. Я подчищаю тарелку, а затем покупаю немного дури.

Потом я иду к Готти, который зависает с Малым перед его домом. Мы обнимаемся, и он говорит, идем, у нас бутылка. Как там? Ничо так, говорю, но на воле лучше. Я пропустил какую жесть? Неа, братан. И то правда, меня не было всего две недели. Готти говорит, жесть была, когда ты стал месить того брателлу в метро, словно заведенный. Я вижу по тебе, ты только из тюряги, такие у тебя глаза, а я говорю, дай-ка я забью косяк. Я отхожу от него и Малого и набираю Йинке и говорю, детка, я так хочу сорвать с тебя трусики и крутануть тебя и засадить, и долбить тебя раком, хочу ебать тебя, пока ты не ослепнешь, и мозг взорвется, и она говорит, ничего себе, я так по тебе соскучилась, Габриэл, я вся мокрая.

Льется кровь

Зубастая зима. Кажется, кости у меня в спине вот-вот треснут от напряга – такая холодрыга, как ни одевайся. Слава Богу, есть куртки «Авирекс». Паршивый снежок, периодически тающий, разводит сырость на балконах и лестницах ЮК, замедляя всем спуск. Слишком холодно для движей. Сидим по домам. Как, наверно, и добыча. Только торчкам не сидится. Они выходят в любую погоду, дрожа под безразмерными куртками и пальто. Упертые. В морозном воздухе видно их слабое дыхание, чуть выходящее изо рта. Толкачи подкатывают на великах, сбывают дурь и спешат назад, в тепло.

Новогодняя ночь в меру чумовая, так что я мало что помню. Туса у Яссмины, у нее на хате, в Комплексе. Танцы в гостиной под Мавадо и Вибза Картела, с выключенным светом, а потом все собираются на лестнице и шмалят. Я заблевываю всю лестницу, и дядя Т кричит, давай, сынок, не держи в нутре, и все смеются. Потом я спускаюсь обратно и говорю, порядок, можно бухать дальше, кому налить «Хенни»? Позже я сижу на коленях Яссмины, у нее на кухне, и она говорит, тебе надо быть любовник, не налетчик. Затем я отключаюсь на ее кровати, один, а когда просыпаюсь, вижу остальных в отключке на кровати и полу: Пучка и Айешу, и других.

Мне не надо в универ. Могу делать, что хочу, до сентября. Йинка говорит, ну, теперь хотя бы ты сможешь больше времени проводить со мной, мы сможем по-настоящему начать планировать будущее.

Ты не понимаешь, говорю я. Я намерен делать серьезные движи с Готти, а когда разбогатею, мы с тобой сможем построить любое будущее, какое захотим.

Мне до этого нет дела, я просто хочу, чтобы ты старался больше времени проводить со мной.

Я с тобой уйму времени провожу, только на прошлой неделе я снял нам номер в отеле.

Я не об этом, Габриэл.

Ну, мне надо быть с братвой, на случай, если что-то наметится.

Братва, братва, и она всасывает воздух. Я охуеваю, Габриэл. Нелегко тебя любить. Иногда я думаю, ты больше любишь братву, чем меня.

Не глупи, говорю я. Я люблю тебя больше всех. Но, едва сказав это, я понимаю, что усилие, которого потребовали эти слова, означают, что они не от сердца. Я понимаю, что когда-нибудь мы расстанемся, но не могу заставить себя сказать ей это.

Я перестаю ходить в отделение полиции Паддингтон-грин каждый вечер, отметиться за условное освобождение. Я уже заебался, и они, похоже, тоже, птушта мама не звонит мне сказать, что снова приходили феды. Пока я зависаю у Пучка, ожидая, что Большой Д подкинет нам очередной движ или что-нибудь само нам свалится, в универе начинается новый семестр. Мне звонит Капо и говорит, что ему дают квартиру на двоих с кузеном Бликсом, на Фиш-айленде. Говорит, что я могу приехать и остаться у них, если будет нужно, и Готти тоже, поскольку Капо знает, чем мы занимаемся, и нам может понадобиться где-то залечь после скока или типа того. Больше ни слова, братан, я по-любому загляну в универ, надо вставить паре девочек, и он смеется и говорит, как иначе.

Как-то утром набираю Готти. Он говорит, ты будешь долго жить, ты знаешь, я только хотел набрать тебе, давай, подтягивайся скорее, я за домом Малого.

Небо ясное, солнце палит, куриные и овощные пирожки пышут жаром, камера в центре Комплекса смотрит вниз. Я вижу Готти перед подъездом. Он говорит, здоров, Снупз, глядя мимо меня, взгляд его где-то блуждает сам по себе. Солнце нависает над ним, быстро вскидывается и идет дальше, и я говорю, чего случилось, братишка? Он начинает рассказывать мне, как какой-то толкач нарисовался в переулке и стал забирать клиентов у него и Малого.

Они встречались с торчками в этом переулке, так как он в укромном месте, и камера слежения туда не достает. Там Готти с Малым сбывали бадж и труд, а этот брателла, говорит Готти, Стефано его звать – он вообще-то сам почти торчок, птушта курит химию, ага – думаю, он из Нисдена или типа того. Но он не из энтих, обдолбаных кошаков, с которыми все ясно, он только начал курить, и весь такой отрешенный, словно, блядь, неуязвимый, знаешь таких? Короче, Снупз, он возник там из ниоткуда, я не знаю, кого он знает в ЮК, шобы приходить сюда вот так, но он переманивает моих кошаков, сбывает им хавку, и я сказал ему, чтобы он двигал оттуда, а он такой, ага, как знаешь, а на другой день этот мудак опять нарисовался. Зуб даю, я видел, как он продал дурь торчку, который звонил мне, типа, за десять минут до того, и спрашивал три светлых и два темных. Короче, я ему, ты не можешь приходить сюда и толкать дурь, а он, как знаешь, старик, что ты мне сделаешь? Готти чуть не задыхается от гнева. Я говорю, и что ты сделал? Ничего, братан, такие дела…

Солнце скрипит по небу. Мы выходим из квартала на Килбернский большак, трусим вдоль магазов, и Готти такой, вах, это Стефано, и указывает на брателлу в блестящем черном дутике «Монклер» с меховым капюшоном, попивающего из бутылки Супермолт. Готти сразу подходит к нему и говорит, йо, ганста, как сам, чего ищешь? Стефано говорит, у тебя есть? А Готти, ну да. Стефано, в натуре, не выглядит конченым торчком. Ему года двадцать три, и он не похож на обдолбаный скелет, как большинство торчков с каким-то стажем, но я вижу надлом в его глазах, словно из них ушла вся жизнь, и осталась одна хмурая злоба, ждущая случая вырваться наружу. Готти он не боится, то есть чувак намерен прямо на месте стрельнуть у него труд. Совсем оборзел. Его, наверно, плющит, птушта он не курил ничего какое-то время. Наверно, решил, что, раз Готти ничего ему не сделал, все ровно. А поскольку чувак толкает дурь и сам же спрашивает Готти, я смекаю, что вся хавка у него кончилась – скорее всего, сам скурил большую часть. Каждый знает, это первая из Десяти Наркозаповедей: свой товар сам не шмаль. То есть нельзя одновременно быть торчком и толкачом, скажи? Так дело не пойдет. Хочу два светлых, говорит он. Это два куска труда по двадцать фунтов. Я знаю, у Готти нет хавки, так что, как только он говорит, хорошо, заходь ко мне, и мы идем назад в ЮК, я понимаю, что к чему, ага.

Короче, фигак, мы снова на районе, идем по этой дорожке, отходящей от большой дороги, в сторону квартала, вдоль длинной стены справа, с отделением Королевской почты на другой стороне, а стена увита плющом, плющ ее поглотил и переваривает. Мы идем по этой дорожке, и плющ шевелится, хотя ветра нет, ничего такого, но плющ шевелится, словно под ним большущая змея, и я смотрю на это как завороженный, типа, шозахуйня, он что, живой? И вдруг под ноги мне выскакивает здоровая крыса, устремляется к мусорному баку, запрыгивает в него, а затем вылазит, держа в зубах какой-то кусок, и снова скрывается за плющом. За ней выбегают другие крысы и тоже несутся к баку, после чего также исчезают за плющом.

Мы подходим к этому зданию, под названием Альфа-хаус, здоровому желтому зданию с темно-красными балконами вдоль всех восьми этажей. Готти говорит, давай зайдем внутрь, и Стефано отпивает из бутылки, а Готти дергает дверь, срывая магнитный замок, и мы заходим в подъезд, птушта слишком стремно сбывать дурь на улице со всеми этими камерами. Заходим в лифт.

Стефано ничего не говорит, только пристально смотрит на нас, переводя взгляд с меня на Готти и обратно. Я отвожу взгляд, типа, моя хата с краю, а Готти сует руку в задний карман треников, как будто реально хочет толкнуть труд Стефано. Лифт трогается. Едет вверх. Я смотрю на Стефано, который допивает бутылку и легким движением перехватывает ее за горлышко. Черт, этот фуфел все понял, надо быть начеку, надо быть начеку. Стены лифта давят на меня.

Щелк. Лифт останавливается. Двери открываются. Стефано фигачит Готти бутылкой. Бутылка задевает Готти по голове, но он вовремя уклоняется. Я пихаю Стефано в бок, и он вываливается из лифта, и я больше не слышу свой пульс, и мир сжимается до текущего момента, и я весь в нем. Готти тоже выскакивает из лифта и бьет Стефано наотмашь по лицу. Чувак хочет снова приложить его бутылкой, но Готти уворачивается со скоростью молнии и снова бьет его в табло. Стефано валится на стену. Мы на лестничной площадке перед лифтом, справа от нас балконы и двери, а слева бетонная лестница, идущая до первого этажа.

Стефано пытается встать, и я бью ногой его в грудь. Он начинает махать ногами, как гигантский ядовитый жук, 10 000 вольт адреналина. Мы ждем, что будет. Он встает, все еще держа бутылку, и я бью его ногой по лицу, так что он – БАЦ – хуярит башкой о бетонную стену сзади, и я слышу костяной звук, но чувак снова пытается встать и дать сдачи.

Он-таки встает. И снова фигачит Готти бутылкой, но тот перехватывает ее, и она падает и разбивается, и тут до Стефано доходит, что, блин, эти чуваки, в натуре, хотят что-то со мной сделать, и он смекает, что надо делать ноги, птушта мы не намерены отпускать его, особенно зная, что у него при себе лавэ, ага.

Готти кричит, гони, блядь, лавэ, старик. Стефано пытается убежать, но Готти хватает его за капюшон и срывает с него куртку вместе с футболкой, так что он остается голый выше пояса и выскакивает мимо меня на балкон, и Готти такой, Снупз, держи его, и я хватаю Стефано сзади за шею, выхватываю перо и с ходу – вжик-вжик-вжик-вжик-вжик – всаживаю пять раз ему в спину, но не чувствую, как оно входит в тело, только вижу, как легко погружается внутрь, и ничего не происходит, хотя перо входит по самую рукоятку, а затем на спине открываются эти пять расщелин, и льется кровь. Длинными красными ручьями, по всей спине.

Стефано пробегает по балкону несколько метров и обхватывает себя, водя руками по телу, словно боится, что оно сейчас развалится и раскатится кусками по всему балкону. Я слышу, как он дышит – вдох-выдох, вдох-выдох, вдох-выдох – громко и натужно, с широко раскрытыми глазами, а его изрезанная спина сочится на балкон, и он бросает мне две мятые бумажки по пятьдесят фунтов, и я беру их и сую в карман. Готти говорит, вот что бывает, когда приходишь на чужой район и толкаешь хавку, ага. Я разворачиваюсь, не глядя под ноги, и поскальзываюсь на крови, чуть не падая, и Готти хватает меня за руку, и мы вдвоем бежим вниз по лестнице к выходу.

Выйдя из подъезда, мы встречаем одного брателлу постарше, тертого калача, которому за сорок, он такой, здорово, как сами, и идет к подъезду. А мы такие, ну, так, все путем. И возвращаемся на хату к Пучку.

Мэйзи только встал. Пучок готовит завтрак. Готти заходит в гостиную и говорит, Снупз сейчас пырнул Стефано пять раз, ага. И все сразу, вах, жесть какая, Снупз зверь. Я иду в ванную, вынимаю перо, раскрываю и принимаюсь смывать кровь, чтобы нигде ничего не осталось, затем складываю и убираю обратно в карман.

Я иду по магазам с Готти, разменять полтинник, купив какой-нибудь жрачки, и, когда мы идем через Комплекс, снова встречаем того брателлу, который тоже идет по магазам, и при виде нас он такой, эй, вы опасные, блядь, люди, вы опасные, и мы смеемся. Мне уже приелось зависать у Пучка, но сейчас обычный день, я – это я, Готти – это Готти, по-любому. Мы возвращаемся на хату к Пучку, и Готти ложится на кровать и спит, а я сажусь курить косяк с Мэйзи, и в кои-то веки мы смотрим телек, то есть никто не рубится в «Соулкалибур» или еще какую хрень, а в новостях сплошные перестрелки и поножовщина, и мать какого-то шкета, которого убили, говорит, Это Надо Прекратить, и я говорю, вот от такого дерьма, Мэйзи, меня с души воротит. Это просто разговоры в пользу бедных для братвы, заточенной кошмарить людей и все такое. Убийцы останутся убийцами, никто не вздрогнет и не скажет, вот же, черт, мы, в натуре, должны прекратить это, раз так сказала мама этого убитого типа. Мэйзи смеется, говорит, ты жжошь, братишка, но вообще ты прав, в натуре, и он обхватывает меня за плечи.

Это наводит меня на мысли о том, сколько же денег тратится впустую на эти кампании живи-без-оружия, то есть они нипочем не изменят настрой тех брателл, которые сверкают пушками и всегда держат перо в кармане, – эти ребята уже все для себя решили, они просто не мыслят другой жизни. Но правительство вечно устраивает это раздутое шоу с проповедями в школах и молодежных центрах, где какой-нибудь отмытый рэпер рассуждает о том, что в жизни есть нечто большее, и несет пургу, словно это все, что нужно подросткам, – слова какого-то чувака, не нашедшего себя на большой дороге и оставшегося ни с чем, так что теперь он готов быть хорошим. Как бы он это ни понимал. Что за беспонтовое гонево. Вы что, забыли, как сами выходили на дорогу и творили жесть? Готов поспорить, вам тогда никто был не указ. Но теперь, когда вы не при делах и больше не нужны братве, когда вы уже не бандосы и, наверно, сидите на пособии, птушта песенка ваша спета или типа того, теперь вы строите из себя кого-то другого. Да половина этих рэперов даже не замазана ни в чем серьезном, кто-то за всю жизнь не толкнул дури и на двадцать фунтов. Но вот правительство находит их и направляет говорить с подростками, внушать миролюбие и всю эту туфту про жизнь без оружия, пока едоки и убийцы, и толкачи смотрят на такого и думают, кто этот мудак, кем он себя возомнил? Пусть лучше не суется к нам на район со своими мульками, птушта у него их быстро отожмут.

Потом ко мне подкатывает Рене, та деваха из универа, с которой я замутил, и говорит, мамы нет дома, хочешь зайти? И я такой, ну да, увидимся. Вечером я иду к ней, и она открывает мне дверь в белых чулках и трусиках, и едва я захожу, она вешается на меня. Я поднимаюсь к ней в спальню, и она забирается на кровать и встает раком, чтобы я трахнул ее сзади. Но, когда я собираюсь засадить ей, я гляжу на ее голую спину и вижу пять колотых ран, мелькающих повсюду, пока я ей вставляю, и это меня обламывает, и я думаю, как бы отмазаться. Притворяюсь, что поранился, что ударился членом о кость, и мне дико больно, типа, ай-ай, черт-черт, ушибся, и быстро закругляюсь, потому что мне в глаза лезут эти кровоточащие раны на ее спине, и я говорю ей, что мне пора. Но после этого, вернувшись на хату к Пучку, я легко засыпаю, все ровно, и больше я об этом особо не думаю.

Как ловят кошек в Гане

Не знаю, зачем он сделал это. То есть мог бы просто подождать, но нет, пахан не может ждать, ему всегда все надо здесь и сейчас.

На прошлой неделе Готти вломился на хату к Пучку, птушта там никого не было, а ему не хотелось зависать на районе и ждать, пока кто-нибудь придет с ключом. Ну, он не то чтобы вломился. Он просто отжал это окошко рядом с входной дверью, окошко ванной, подтянулся и пролез. Когда Пучок пришел домой, Готти курил косяк, развалившись на диване, в комнате Мэйзи, и Пучок такой, как ты попал сюда, старик? Когда Готти рассказал ему, Пучок стал дуться, типа, охуеть, просто красава. Этот чувак ведет себя как взломщик и не выказывает никакого почтения моей хате – это как? сказал он мне, когда я зашел к нему позже. Это твой кореш, Снупз, помнишь, что я тебе говорил? Он как бы порочил Готти. После этого мы стали зависать у Капо, на востоке.

Март. Делать особо нечего, а диваны дико неудобные, чуваку даже не вытянуться, и мы все время просыпаемся от шума по утрам, когда Капо собирается в универ. Мне то и дело снится этот жуткий сон о том, как мы с братом мочим друг друга ножами, и, зуб даю, мне реально больно во сне, когда лезвие входит в меня, и я всегда просыпаюсь с колотящимся сердцем, словно только что творил реальную жесть, и чувствую себя разбитым. Готти говорит, скучища. Ага, говорю я. Пора возвращаться в ЮК, где вечно что-то происходит, и я могу чувствовать себя реальным и нормальным, и живым. Готти говорит, к Пучку я не пойду, ну нахуй – словно бы Пучок задел его за живое. Я только смеюсь. Я буду у Малого, говорит он. Порядок.

Как только мы выходим из метро на Килберн-парк, расходится слух, что пару часов назад кто-то застрелил Рико. У Готти звонит мобила. Йо, брат. Чивооо? Не заливай. Как так? Моя мобила тоже вибрирует. Дядя Т. Йо, это батя, как сам? Снупи, ты слыхал, энтого парнягу, который покоцал Злюку, с балкона, его насмерть застрелили, тока час назад?

Это первое, что Мэйзи говорит мне, едва войдя на хату к Пучку. Все только об этом говорят – слышал, слышал? Рико грохнули. Вах. Скажи, жесть? Рико ведь – был – одним из крутейших брателл в НАХе – так себя называет братва квартала Д. НАХ: Нам Адски Хорошо. Я видел, как они снимают клипы на районе или в сквере в Комплексе, напротив Блейк-корта: все разодеты в «Гуччи» и «Фенди», и «Луи В», сверкают «Ролексами» и «Картье», и грилзами с брюликами, и цепочками белого золота. Один раз они снимались прямо перед магазиком, и кто-то из братвы вешал понтовые цепи на шеи своим детям, которые были там с ними, среди всей этой тусы, с дико неловким видом, на заплетавшихся ножках. Эти видосы были охуительно отвязными, все кричали на камеру НАХ и ЮК и выбрасывали средний палец на одной руке, а другой рукой делали пистолет и соединяли их – короче, НАХ.

Я видел Рико с его братом, Командиром, на прошлой неделе, когда заходил к дяде Т стрельнуть пару косяков. Они были на балконе, и Командир сказал, здоров, Снупз, но Рико никогда мне ничего не говорил, птушта я для него всегда был никем. Не то чтобы у меня с кем-то из них были какие терки. Помню, он смеялся над чем-то с братвой на балконе, а потом смолк на секунду, увидев меня, и посмотрел так жестко. Это он избил Злюку после той тусы. Но теперь его не стало, и Злюка может появляться на районе, птушта после того случая он перестал заглядывать к дяде Т, такие дела…

Несколько дней после этого все говорят о том, как Рико замочили, когда он сидел в своем коне на Скрабс-лейн, рядом с Кенсал-грином. Стекло у него было опущено, и кто-то подъехал и вышиб ему мозги. Все в ЮК – все на Северо-Западе – говорят об этом, поскольку Рико был, в натуре, отшибленным брателлой, много кому внушавшим страх. Так что теперь все говорят, что будет война, типа, не может быть, чтобы ЮК не отомстил, замочив одного-двух чуваков. И мы понимаем, что Рико грохнул кто-то из Кенсал-грина или квартала Моцарта, птушта тамошняя братва давно в контрах с ЮК. Теперь жди серьезной стрельбы, говорит Мэйзи.

История гласит, что вражда между ЮК и Моцартом началась с того, что один брателла из ЮК вышел из магаза на районе, и какие-то цартские брателлы, проходившие мимо, спросили у него «Ризлы», а он им нихуя не дал, и они полоснули его, так что он истек кровью до прибытия «Скорой». Его все любили на районе, и началась затянувшаяся вражда между Южным Килли и Цартом, перешедшая на следующее поколение. Так ли было на самом деле, не знаю – никто точно не скажет. Любой чувак из этих двух районов может рассказать тебе свою версию того, с чего все началось, и с обеих сторон полегло уже немало людей, и не меньше выжили с огнестрельными и ножевыми ранениями, и кислотными ожогами, и немало родни было похищено – выше крыши набралось этой ебанины, подливающей масла в огонь. Безумия добавляет то, что большая часть всей этой братвы ходила в одни и те же школы и колледжи. Мэйзи ходил в школу с тем брателлой, с убийства которого все началось, и туда же ходили Дэниел Росс и Рико, и немало его старших одноклассников уже мертвы из-за этого дерьма. Полная шиза, ведь эти районы совсем рядом. От Малверн-роуд до Моцарта пять-десять минут пешком, однако для обеих сторон это запретные территории – все знают, какие дороги нельзя пересекать, где проходят невидимые границы, где надо смотреть в оба, потому что никогда не знаешь, когда тебя подловит кто-то с другой стороны. Самое меньшее, у тебя отожмут твои мульки и лавэ, намнут бока, а может, и разденут, засняв на мобилы, и разошлют повсюду такой видосик, и тогда тебе придется отомстить, если хочешь и дальше жить здесь, тебе придется сравнять счет, и конца-края этому не видно – вот так и живем, добавил дядя Т, рассказав мне, как замочили Рико. Но эта вражда не ограничивается двумя районами. ЮК дружит со Стоунбриджем в СЗ10, а Царт – с Кенсал-грином, так что бриджевская братва и братва из КГ тоже неровно дышат друг к другу, и все это на самом деле одна гигантская подстава, которой я стараюсь всеми силами избегать, птушта у меня есть друганы из КГ и ЮК, и из Царта, а я не хочу принимать чью-то сторону в этих терках, когда братва начинает доебываться, с какого ты района, какой почтовый код и прочее дерьмо, – я и так все время хожу и оглядываюсь, из-за всех этих движей, что я делаю с Готти.

Потом как-то раз на рассвете, в апреле, в Южный Килберн нагрянули пятьсот федов, в том числе шестьдесят пять спецназовцев с собаками, и давай вышибать двери таранами, а мы с Готти увидели это вечером, в шестичасовых новостях Би-би-си, на хате у Пучка – эй, зуб даю, это вышибли дверь моего кореша, ага, в натуре, я всегда окучивал его сестру, ёкарный бабай, это ж тот самый, как его, в браслетах, ага, – и диктор сказал, что арестованы семнадцать человек и ведется розыск еще как минимум четырех беглых преступников.

Вообще братва из НАХа загоняла стволы федам под прикрытием не один месяц, пока феды не решили, что нарыли достаточно, чтобы закопать братву, – такая была спецоперация. Короче, в Южном Килберне устроили облаву, полно чуваков загребли, а слинявших брателл показали через неделю в «Криминале». Я узнал пару лиц, которых когда-то видел на балконе Блейк-корта, когда они толкали дурь или просто курили косяки.

После этого на районе стало потише. Голов заметно поубавилось. В Комплексе стала чаще промышлять молодежь, птушта всегда кто-то будет толкать торчкам бадж и труд. Теперь, когда многим дедам дали птиц, появилось больше возможностей для молодчиков, жаждущих подняться из низов.

Через несколько недель после рейда мы с Мэйзи идем по Малверн-роуд от дяди Т, и мимо медленно проезжает мясной фургон с широко открытой дверью. Из него выглядывает высокий белый фед без фуражки, словно готовый выпрыгнуть, и смотрит на нас с такой мерзкой рожей и, когда мы смотрим на него, говорит, на что, блядь, уставились? У нас у каждого перо и дурь, так что мы отводим взгляд и шагаем дальше молча, нахуй этого фуфела, надеясь, что фургон не остановится. Когда мы приходим в Пил-комплекс, мы видим, как этот мясной фургон останавливается, оттуда выпрыгивают три феда, подбегают к этим типам, зависавшим на ступенях небольшого дома, сразу хватают за горло, бросают о стену и прессуют, прежде чем шмонать, и нам слышно, как чуваки задыхаются, и один хрипит, мне дышать нечем, дышать нечем, булькая горлом. И зуб даю, здоровый белый фед, который палил нас с Мэйзи, говорит, нам донесли, вы толкали дурь на районе, и я говорю Мэйзи, слышал, чувак сказал, толкали дурь, и Мэйзи всасывает воздух и говорит, идем в дом. А этим шкетам, зуб даю, лет по четырнадцать, от силы пятнадцать, то есть они еще школьники, даже если не ходят в школу, но здесь в порядке вещей, когда легавые стопорят тебя вот так, применяют силу, хватают за горло, стаскивают с тебя штаны с трусами в центре Комплекса или где угодно и осматривают твои причиндалы, как будто думают найти там нычку, но на самом деле они это делают просто чтобы унизить тебя, поскольку им вообще-то не положено вот так шмонать кого попало, но они понимают, что местная братва никогда не станет подавать жалобы.

Через пару дней два мясных фургона заезжают за квартал Пучка, оттуда высыпает куча окороков и срезает все кусты и цветы перед зданием. Они находят там ствол и немного хавки, но цветы с кустами никто не восстанавливает.

Потом я зависаю на хате у Пучка, и нам слышно, как на улице какой-то брателла говорит, я те, блядь, говорил, ты долбоебка, и плачет какая-то цыпа. Пучок открывает дверь, и мы видим, как молодой хрен бьет наотмашь девчонку. Она говорит сквозь слезы, зачем ты так? Он говорит, я тебе, блядь, говорил, и фигачит ее по лицу, так что она отлетает головой о бетонную стену, и тогда он такой, о черт, ты в порядке? Она ревет еще сильнее. Он говорит, заткнись, чувак, и снова бьет ее наотмашь по лицу. Пучок говорит, старик, не надо этих разборок у меня во дворе, чего тут устроил? Брателла говорит, не лезь, блядь, ко мне, старик. Пучок уставился на брателлу, и тот отвел взгляд, птушта у Пучка такая зверская рожа, что кажется, сейчас он уроет тебя, хотя, когда узнаешь его, понимаешь, что у него реально доброе сердце.

Несмотря на то что здесь кругом столько грязи, все, что на самом деле хочет Пучок, это кадрить девок, чеканить рэп, снимать клипы, перешивать шмотки и запускать свой вертолет на пульте управления. Пучок смотрит на брателлу, который прижимает девчонку к стене, всасывает воздух, бормочет, зачем вот так, словно сам себе, и говорит, уйди с моего двора, ганста. Этот тип берет девчонку за руку и уходит с ней в сторону Комплекса. Мы заходим обратно и садимся играть в «Соулкалибур».

Скажу честно, мне было жаль эту девчонку, но вот какое дело: если вмешаешься в чьи-то терки, как если бы мы наехали на этого хрена и отмудохали его, а девчонке сказали идти домой – забудь этого мудака, он чмошник и все такое, – это тут же породит очередной раздор. Чувак вернулся бы и попытался что-то доказать. А это не просто какой-то мелкий мудак – я видел его в Комплексе, как он толкал дурь торчкам, как они в любое время звонили ему на мобилу, и он встречался с ними в квартале Пучка, потому что здесь тебя не видит камера в центре Комплекса. Пучок мог бы приложить этого хрена, но что дальше? Он бы вернулся со всей своей братвой, а ведь он теперь знает, где живет Пучок, знает, где мы все тусуемся, так что… То есть я как будто осуждал эту девчонку, из-за которой начался этот срач на пороге у Пучка, что никому из нас не нравилось, но нам также не хотелось встревать в чужие разборки. Такое уже случалось: чувак уделывает малолеток, которые не могут справиться с ним один на один, но потом они возвращаются и обстреливают его хату, выпускают всю обойму во входную дверь или вообще наливают бензин в почтовый ящик и поджигают, пока ты спишь, или типа того. Такое случилось с одним брателлой по имени Джей-Ди, которого я знал. Он вскрыл лицо одному чуваку самурайским мечом, потому что чувак со своими корешами пытался вломиться на частную тусу, которую Джей-Ди устроил у себя на хате, – пара ребят и девчонок балдели и слушали музон, чисто для души. Джей-Ди решил показать, кто тут главный. Он открыл дверь, которую пытался высадить тот хрен, и рассек ему лицо самурайским мечом. Через несколько дней Джей-Ди вернулся домой после смены на складе ИКЕА и увидел, что дома больше нет – все сгорело. Просто черная пещера, вылизанная огнем, и кругом пожарные и полиция. Так что все серьезно, лучше не суйся. Если тебя не касается, не встревай, говорит Мэйзи, потому что понимает, чем это чревато.

Позже тем вечером мы все сидим в свободной комнате ближе ко входу, ничейной теперь, поскольку Жермен съехал после рейда. В комнате ничего, кроме свернутого ковра на полу, и все мы – я, Мэйзи, Слай, Типок, Кай и Пучок – лежим, облокотившись на него, курим косяки и несем пургу.

Пучок говорит, слушьте, а знаете, как ловят кошек в Гане? И давай смеяться, как он умеет, так что смех наполняет всю комнату и всех заражает, и ты сам начинаешь смеяться еще раньше, чем услышишь что-то смешное.

Кошки там, братушки, это просто бродячие кошки, их там тьма-тьмущая, говорит Пучок. Так что делает местная братва, ага, берет тухлую рыбу и такую здоровую трубу, ну, бытовую, типа, как для вытяжки, и кладет туда эту рыбу с одного конца, и ждет, пока бездомная кошка залезет за ней с другого конца. Братва уже корчится со смеху, богом клянусь, так Пучок рассказывать умеет. Как только кошка залезла, они – хоп – и ставят трубу на попа, и кошка летит на дно, и всё, сидит там с тухлой рыбой на земле и вылезти не может, птушта труба вся гладкая и кривая.

Слай смеется, затягиваясь амнезией, и заходится в кашле.

Старик, это еще не конец, говорит Пучок. Затем братва приносит клетку, и они опускают трубу, и ставят клетку к тому концу, где кошка, а кошке уже лишь бы выбраться, и она забегает в клетку – и хлоп – клетку закрывают. И тогда кошку готовят.

У меня болит бок, и я прижимаю ребра ладонью, чуя, как от смеха трещат кости.

Вот как они ее готовят, братушки, прямо в клетке. Вешают ее над котлом с кипящей водой, и кошка мечется, как полоумная, орет и мечется, пока жар ее изводит, и валится замертво, и тогда ее обдирают и тушат мясо. Богом клянусь, ты думаешь, это шутка, старик, говорит Пучок, натужно смеясь с остальными, так что слезы катятся из глаз.

И тут БАБАХ, перекрывая смех, аж комната вздрогнула, точно Бог отвесил оплеуху бетонному Комплексу, – и мы все понимаем, что это просто фейерверки, обычное дело в наших краях, братва любит пикироваться, но это точно не римская свеча. Раздается еще один выстрел, и мы все бросаемся к окну и раздвигаем занавески, но ничего такого не видим, только тихий вечер, опускающийся на район. Через несколько секунд все отходят от окна и снова рассаживаются, и Слай с Пучком начинают спорить, где лучше готовят рисовый плов – в Нигерии или Гане.

Подбираясь к тайне

У Мэйзи залетает девушка, так что, когда Готти говорит, идем, грабанем этого брателлу, когда он возьмет недельную выручку у букмекера в конце Килбернского большака, я ему, давай позовем Мэйза.

Мэйзи двадцать шесть, он на шесть лет старше меня и на три старше Готти, и он из всех никогда ничего не просил у меня, а сам такой отзывчивый – бешеное сердце, за друзей горой – и любит «Скиттлс». Особенно с тропическими фруктами. А зеленые всегда отдает мне, птушта знает, что зеленый мой любимый цвет. Иногда мы его зовем Пять-футов-пять, птушта он всегда чеканит такие строчки на спевках: «Этот пять-футов-пять может всем пизды дать / Жизнь твоя для меня не значит нихуя»; хотя на самом деле росту в нем пять футов и шесть дюймов – полицейские протоколы не дадут соврать. На одной руке у него наколка Крутого Мыша в трениках «Найк» и кроссовках «Хуарачи» – это я ему нарисовал.

Поначалу он мнется насчет движа, зная нашу с Готти безбашенность, и ему не хочется загреметь за решетку перед рождением ребенка. Но в итоге мы его уламываем: тебе надо это сделать до того, как станешь отцом, братан, последний раз, ради своей женки – это будет, типа, твой мальчишник.

Пучок говорит, Готти может быть на хате только вместе с Мэйзи. Это твой кузен, говорит он Мэйзи. Мы ночуем у него, на двух диванах в комнате Мэйзи, не снимая треников, а утром, около шести, встаем, чтобы загодя устроиться в одном квартале, рядом с большаком, где мы будем следить за прохожими и выжидать нашу добычу. Выходя с хаты Пучка, я смотрю, как розовые когти рассвета вспарывают брюхо неба, и оттуда вытекает солнце.

План такой, что мы ждем, когда этот брателла пойдет в банк с недельной выручкой из будки, и накрываем его. Готти говорит, я знаю этого типа, он нормальный парень, как увидит наши тесаки, сразу зассыт и отдаст нам лавэ. Дальше мы смываемся в Комплекс, и, как только окажемся дома, все будет ровно, никто ничего не пронюхает. Брателла пойдет в банк до открытия будки, так что мы будем просто смотреть и ждать.

Мы зависаем на бетонной лестнице этого здания, откуда хорошо видать Килбернский большак, и я чувствую, как на меня накатывает. Эта знакомая волна, от которой твоя грудь погружается в живот перед самым движем. Мы взяли с собой кухонные ножи, здоровые тесаки, чтобы нагнать страху на чувака. У нас с Готти на головах пидорки-клавы, а Мэйзи аккуратно сложил бандану, чтобы повязать на лицо. Что я всегда замечал за Мэйзом, это что он при любом раскладе выглядит с иголочки. Всегда подстрижен, шмотки выглажены, а кеды чистые, не убитые. Даже сейчас он так тщательно расправляет бандану, а повязав на лицо, протягивает мне мобилу, чтобы я снял его, и смотрит на свою фотку, словно хочет убедиться, что все у него с иголочки или типа того. Готти смотрит на дорогу.

У Мэйзи звонит мобила – это Давина; он говорит, лапа, я тут кое-шо решаю со Снупзом и Готти, давай, я потом тебе звякну? Я говорю, давай, я с ней поболтаю, братишка, и Мэйзи говорит, Снупз хочет что-то сказать тебе, лапа, и дает мне мобилу. Я говорю, йо, а она мне, эй, Снупз, куда вы там втянули моего? Она смеется, потом говорит, нет, серьезно. Я говорю, мы скоро сделаем движ, и, если выгорит, каждый получит по несколько штук, и раз у вас прибавление, ему это тоже не помешает, ага. Ты спятил, Снупз, говорит она, а потом, клянусь, иногда я думаю, у него никакой мотивации, сам видишь, у нас ребенок на подходе, а он даже работать не хочет, ничего вообще. Я говорю, не мечи икру, он с нами, мы здесь, скоро капнет лавэ на ребенка, а она говорит, хоть бы вы его не втянули в неприятности, я не согласна рожать, если он будет в тюрьме. Не бери в голову, никого не заметут, это нам дар свыше, и я говорю, пока, а она говорит, дай мне еще Джерома, и я отдаю мобилу Мэйзи, а он берет и молча выключает ее.

Когда Мэйзи только познакомился с Давиной, он назвался ей Джеромом, хотя он из Сьерра-Леоне и благородных кровей (отец его – вождь племени), и настоящее его имя Саар. Но всякий раз, как мы мутим с телками, мы называем им фальшивые имена, птушта обычно это только ради траха, к тому же телка может оказаться засланной. Это геморно. Ты в результате весь на нервяке, чтобы не сболтнуть настоящее имя, или просто для меня это геморно, а чуваки вроде Пучка и Мэйза кадрят столько телок, что у них не бывает с этим проблем. Короче, когда Мэйзи познакомился с Давиной, он назвался ей Джеромом, и когда они поняли, что у них любовь, ему уже было поздно менять имя. Он успел стать Джеромом для нее и ее семьи: мамы, папы, теток, брата, для всех. Вот такой прикол.

Давина хорошая. Она не из этих трущобных крыс, обожающих опасность, кто сегодня липнет к чуваку, а завтра флиртует с его братанами, кто балдеет, если их чувак махает волыной и толкает крэк или типа того, кто больше всего любит деньги, хвастает ремнями «Гуччи», ботает по фене и берет в рот на тусовке. Это то, что называется оторва. Хороша только для быстрого траха – и пока.

Девушка вроде Давины может быть из трущоб, но она просто хочет себе лучшей жизни, даже если давно уверилась, что мечты сбываются только в снах. Такие телочки умеют быть верными. Даже если тебя посадят, они не ссучатся и дождутся тебя.

Это заставляет меня вспомнить, какой говносрач творился недавно между мной и Йинкой. Мы толком не говорили по телефону несколько месяцев. Единственный раз, когда я увиделся с ней, это просто чтобы трахнуться, а потом мы снова разбежались. Она знала, что на прошлой неделе у меня был день рождения, пятого мая, и просто прислала мне смс. Оно высветилось у меня на экране – С Днем Рождения, Габриэл, пусть исполнятся все твои мечты. Йинка xxx, – когда Пучок разливал бухло нам с братвой, и все пили за меня, типа, расти большой, не будь лапшой, Снупз, пусть жизнь бьет ключом, и я забыл ответить Йинке. Она понимает, что я завяз в этой жизни. Может, она просто ждет от меня перемен. Но я не собираюсь меняться. Я в одной одежде делаю движи и хожу в универ. Я нежно целую мою девушку теми же губами, какими говорю чувакам пососать у мамы. Глажу ее волосы той же рукой, какой держу перо, когда готов кого-то замочить. В общем, я не раз уже задавался вопросом, правда ли это любовь или меня просто влечет ее шикарное тело и губы, от которых у меня учащается пульс и твердеет член. Когда ее нет рядом, я начинаю думать, что люблю ее. Когда же она рядом, я понимаю, что это не так. Когда она пытается добиться от меня любви, я понимаю, что ничего хорошего из этого не выйдет. Большая часть наших отношений – это выяснение отношений и ссоры. Она дуется на меня, когда я говорю, что не могу с ней встретиться, потому что занят с Готти или кем еще. А потом снова-здорово, корешам я говорю, ну ее нахуй, надоела она мне, а вечером пишу ей одиннадцать смс, уверяя ее, что изменюсь наконец ради нее, потому что нет ничего важнее нас. Но на самом деле это оттого, что, когда она не со мной, ее тело обретает у меня в уме почти мифическую значимость, и я жажду ее и начинаю вспоминать всякую душевную хрень. Как она врезалась в меня сзади, когда мы катались на картинге. Наши ночи под электроодеялом. Как она тащилась от моего рэпа на одной дуэли на районе. Даже не знаю. Дошло до того, что мы расстаемся каждые несколько месяцев, и я то и дело трахаю других девчонок.

Была одна такая цыпа, по имени Тива, с которой я встречался в универе, очень недолго. Охуенная красотка. Высокая мулатка с волнистыми волосами и такими формами, что все чуваки на нее оборачивались. А она полюбила меня, и все мне дико завидовали. Когда я пришел к ней в гости и надрачивал ей на кровати, я поднял взгляд и увидел гигантский постер Леонардо Ди Каприо из «Титаника». Вся ее комната была в розовых соплях – повсюду валялись пухлые подушки и плюшевые мишки, словно она собиралась устроить с ними чаепитие после того, как зальет меня своим соком. Когда же я предложил включить джазовый медляк, она сказала, что ненавидит такую музыку, и принялась отсасывать мне, валяя мой член по своей большой смуглой груди. И я подумал, ну ее нахуй, она же идийотка. Я порвал с ней на одной тусе с ночевкой в общаге универа, когда она ходила за мной в слезах, а я кричал, остопиздела ты мне, идийотка хуева, меня достал твой тупизм, ты даже лизаться нормально не умеешь – и это была правда. Она так странно целовалась, почти не разжимая губ, словно боялась, что мы стукнемся зубами. Вся братва в универе думала, я спятил, бросив ее, а я не мог косить под дурака ради какой-то цыпы. Но потом мне стало ее не хватать, и я начал писать ей и звонить, но она мне не отвечала, а потом просто забанила. Ну и кто в итоге идийот?

Иногда я просыпаюсь в безмолвии ночи и понимаю, что жду той самой, с кем всегда был связан, но еще не встретил, и то, что я никак ее не встречу, наполняет меня внезапной тоской. Я отгоняю тоску, выкурив косяк, и снова засыпаю, а когда просыпаюсь с утренним стояком, думаю об ограблении. Такие дела.

Мы прождали часа два, а этот брателла так и не показался из будки. У меня урчит в животе, а Мэйзи говорит, мне нужен завтрак. Готти сплевывает через перила, говорит, где, блядь, этот брателла. Мэйзи складывает и раскладывает свою бандану, а Готти говорит, теперь он уже не придет, слишком поздно, магаз уже должен открыться, а они не носят лавэ в банк, когда он открыт. Это бесит, но адреналин уже давно улегся, и нам хочется есть, так что мы идем назад. Мэйзи зевает и говорит, устал я, а я ему, братан, ты ж не так давно проснулся, что ты хочешь сказать? Но я и сам это чувствую, меня ужасно вымотало это пустое ожидание.

Мы идем в магаз в Комплексе, и я покупаю банку энергетика «Черный виноград». Мэйзи берет газировку «Рибена» и пакетик «Скиттлс». Затем мы заходим в кофейню по соседству, покупаем куриные котлеты и идем на хату к Пучку.

Готти никак не успокоится, словно его мозг работает вхолостую, и втыкает в свою мобилу. Мэйзи с Пучком садятся играть по очереди в «ГТА: Сан-Андреас», просто бегают и стреляют в людей, взрывают коней, набирают как можно больше звезд, пока их не убивают или арестовывают, и тогда передают джойстик другому. Я курю последний косяк. Комнату заполняет пустота дня, подбираясь к нам.

Хотите, идемте со мной за дурью, говорит Готти, и мы с Мэйзи встаем и идем за ним с хаты. Я говорю, я тоже хочу затариться, и Готти говорит, ага, все будет, братан, я знаю одного типа в Крэйк-корте, он ждет нас. И мы идем в этот квартал. Готти набирает код, и мы заходим в подъезд.

Когда мы поднимаемся на второй этаж, я вижу, как Готти нагоняет двух белых торчков, один из них с бутылкой «Белой молнии». Ничего не говоря, Готти подскакивает к ним и бьет одного по затылку. Я вынимаю свое перышко и полосую другого торчка по башке. Перо отскакивает от кости, и он такой, ааа, что я сделал? И падает на колени, схватившись за башку, словно ищет что-то на ступеньках. Готти бьет другого торчка в табло и кричит, ты не достал мне денег, а? Я подскакиваю к этому торчку и полосую сзади по шее. Течет кровь, и торчок такой, ааа, какого хуя, и прижимает к шее обе руки, а потом заваливается вбок, на стену, чуть не падая. Открывается дверь, выглядывает пожилой африканец в очках и говорит, что происходит, а мы ему, ничего, босс. Он смотрит на двух торчков, как на мусор под ногами, и закрывает дверь. Мы идем наверх, и Мэйзи говорит, вах, Снупз полоснул брателлу как нефига делать, а Готти смеется и говорит, этот фуфел задолжал мне за три хавки, наверно, думал, я его больше не увижу или типа того, и смеется в своей манере, АХАХАХА, а затем стучит в одну дверь.

Когда мы спускаемся, торчков уже нет. Остались только следы крови. Я замечаю, что перо у меня сломалось. Когда я полоснул того брателлу по башке, лезвие отскочило от кости, и пластиковая рукоятка треснула. Я показываю Мэйзи, типа, глянь, я сломал перо о башку этого хрена, и Мэйзи такой, не заливай, дай-ка гляну. Я такой, знаешь, брат, это было мое любимое перышко. Мэйзи говорит, большой облом, Снупз, не думаю, что в магазе есть еще такие, и мы возвращаемся на хату к Пучку и шмалим.

Позже мы в комнате Мэйзи, только что поели. Пахнет курятиной с приправами и шмалью. Я пишу смс Тайне. Меня с ней познакомил Таз, когда я занимался музыкой. Она тоже участвовала в спевках, такая четкая пацанка, вечно в трениках и пидорках, но при этом красотка. Я впервые положил на нее глаз, когда получил от нее смс, типа, придешь ко мне рэп писать? Я пришел к ней на хату, и она была в трениках, но без пидорки. Волосы черные и длинные, как у японской ведьмы, кожа кремово-желтая, а глаза – я отметил – такие нежные и блестящие, как конопляное масло. Ей девятнадцать, но выглядит моложе – такая кроха. У нее годовалый сын, но батя его какой-то понторез, который слился. Я зашел к ней вечером, когда она уложила сына спать. Мы успели написать лирику на пару граймовых мотивов и стали ебаться на диване, без резинки. С тех пор я то и дело к ней подкатываю. Она то и дело не против. Знаешь, как это бывает.

Я пишу Тайне: хочиш оттянуца?

Она мне: буду вечирам чисов фшесть или типатаво сына мама взила наночь так шо мож остаца.

Я ей: а падрушка найдеца для маиво кориша?

Она: магу пазвать а он ваще какой?

И я ей описываю Готти и уточняю, что он крутой, и она пишет, пацталом пазаву сваю девачку на вечир x.

Я говорю, йо, Готти, я еду на ночь к одной крошке, в Харлсден, она говорит, у нее для тебя подружка, ты со мной? И он говорит, само собой, братан, я в деле. Мы говорим Мэйзи, покеда, и сваливаем.

Мы заходим в угловой магаз, где висят постеры с убийствами, и Готти покупает коньяк «Реми-Мартин», свое любимое бухло. Мы заскакиваем в метро на Куинс-парк и едем до Харлсдена. Вообще Тайна живет прямо напротив Шалых Игл, где нам с Готти сделали наколки «СЭР ВОР». Тайна открывает дверь и обнимает меня – она встает на цыпочки, а я наклоняюсь, до того она мелкая, – и говорит Готти, здорово, а тот ей, все путем, а? Я говорю, это Готти, и мы заходим в гостиную. На диване сидит подруженция Тайны и курит косяк. Темнокожая, фигуристая, волосы распущены, одета прилично, но без особых ухищрений. Тайна в мешковатых трениках и жилетке, но ей для меня не нужно прихорашиваться. Готти знакомится с подружкой Тайны, и мы устраиваемся на двух диванах и болтаем. Тайна льнет ко мне. Готти открывает бутылку «Реми-Мартина», потом раз, и мы уже бухаем и шмалим, несем пургу, слушаем музон и ловим кайф.

За окнами темно. Мы кайфуем вместе пару часов, потом Тайна идет на кухню, типа, что-то принести, и я иду за ней. Она не включает свет, и только синий отсвет улицы лежит пятнами на полу, стене, холодильнике, ее лице, с глазами нежными и блестящими, как конопляное масло. Я ее целую, чуя траву и коньяк, и еще что-то, чему нет названия, в чем самый вкус поцелуя. Она постанывает и тяжело дышит, а мои руки у нее под трениками, тискают ей попку, а она запускает руку мне в штаны и хватает за член и, богом клянусь, чует рукой пульс, и тогда я ее разворачиваю, нагибаю над столом, стаскиваю треники и вставляю ей, протискиваясь в ее теплую тугую влагу, и она говорит, бляааа, такой большой. Ты всаживаешь слишком глубоко, и я такой, слишком глубоко? Она говорит, ну да, даже страшно, я его чую в животе, и смеется, а я вынимаю его, и она поворачивается ко мне, улыбаясь в темноте. Нежно целует меня, мы лижемся, и она сажает меня на стул. Стаскивает с меня штаны с трусами, поворачивается задом и опускается мне на колени, а щелка у нее сочится влагой, и я думаю, что вода – это богиня, а железо (а еще пушки, ножи и стоячие члены) – это бог. И она раскачивается спиной ко мне, а я, как всегда, заворожен красотой ее попки, двумя идеальными полукружьями, созданными вселенной, и говорю, хочу кусать тебя. И она разрешает. Потом мы выползаем в прихожую, стараясь не помешать Готти с ее подругой, заходим в спальню Тайны и продолжаем начатое, и я в итоге заливаю фонтаном ей спину и засыпаю.

Просыпаюсь я дико рано. Нет еще и восьми. Тишина. Тайна спит. Я встаю с постели. Оглядываю комнату и вижу куски моей жизни, раскиданные повсюду в беспорядке. На полу моя черная толстовка «Найк». Пустой пакетик от травы с зеленой пылью. Черные с белым кроссовки «Найк эйр-макс 90». На прикроватной тумбочке перо со сломанной зеленой рукояткой. Пустая банка от «Черного винограда». Мои зубы с брюликами. Выбритая щелка Тайны словно морская галька.

Я одеваюсь и заглядываю в гостиную, медленно открыв дверь, чтобы не помешать Готти с его цыпой. Готти лежит на одном диване, а она – на другом. Оба они выглядят почти так же, как и прошлым вечером, не считая помятого вида. Готти открывает глаза и говорит, здоров, брат. Здоров, братан, все путем? Он садится и говорит, который час? У меня села батарея. Я говорю, спрошу, может, у Тайны есть зарядка, потом смотрю на спящую деваху и говорю, вставил ей? Не, какое там, говорит Готти, а потом, дури не осталось? Неа, все вчера скурили. Готти тянется к сумке девахи на полу, роется в ней, достает пакетик травы – там еще нормально так – и берет шишку. Я говорю, братан. Он говорит, она и не заметит, и смеется. Я тоже смеюсь и говорю, ну, ты негодяй, братан. Он садится на диван и забивает косяк. Мы молча курим, пока по небу разливается утро. Потом Готти говорит, ебать, подходит к ее сумке и берет еще шишку, так что там теперь только пыльные листики и несколько крошек – даже на косяк не хватит. Он бросает пакет на пол, рядом с ее сумкой, и садится на диван, а я говорю, ты беспредельщик, брат.

Потом раз, просыпается эта деваха и говорит, привет. Готти сидит и курит здоровый косяк, глядя в потолок. Цыпа опускает глаза на свою сумку, видит рядом пакетик, берет двумя пальцами, заглядывает и говорит, ты чо, блядь, прикалываешься? Ты скурил мой запас, говорит она Готти, повышая голос. Готти всасывает воздух и говорит, взял одну шишечку. Одну шишечку? Ошалел, что ли? У меня еще нормально дури оставалось, не надо из меня дуру делать, а Готти ей, уймись и не ори, чувак. Она говорит, поверить не могу, и очень шумно всасывает воздух. Потом встает и выходит из комнаты, и я слышу, что она идет в спальню Тайны и там выпускает пар. Готти знай себе курит, и нам слышно, как цыпа говорит, что за уебок этот брателла, всю мою дурь скурил, пока я спала. Готти докуривает косяк, сует пяточку в пустую бутылку от «Реми-Мартина» – шипит пепел, падая в остатки коньяка, – говорит, ебать, и лезет в сумку девахи. Достает ее бумажник, вынимает все бумажки – две десятки и двадцатку – и сует себе в карман. Ноги в руки, говорит он, а я задыхаюсь от смеха, не, ты ебанат, братан, и его тоже на смех пробивает. В комнату входят Тайна с подругой. Тайна говорит, извини, Снупз, но… А Готти говорит, спокуха, мы уходим. Я говорю Тайне, типа, наберу тебе потом, а ее подруга говорит, ты, блядь, прикалываешься. Мы выходим на улицу, нас заливает солнце, и мы ржем, как кони. Но все же некрасиво вышло, эта цыпа была хоть куда. Я бы ей точно вставил.

Государь

Ничто так не возвышает государя, как великие подвиги и поразительные проявления личных качеств.

Никколо Макиавелли, «Государь»

Сейчас расскажу о моем брате, Рексе. Рекс был в будке Уильям-Хилла, на Уиллесденском большаке. За час до закрытия бритоголовые пытались сорвать в рулетке последний куш этого вечера, теряли деньги и пинали автоматы. Два кассира за стойкой занимались выплатами, проверкой билетов, чем-то еще. Рекс зашел в туалет, там под раковиной был шкафчик, он туда втиснулся и закрыл дверцу. Через час он услышал, как кассиры говорят всем, что они закрываются, и игроки зашаркали на выход, кто-то открыл дверь в туалет, выключил свет, а затем закрыли изнутри дверь будки, и кассиры собрались идти по домам. Рекс вылез из шкафчика под раковиной с пушкой 9 мм, в перчатках и клаве, и выскочил из туалета. Два кассира даже не поняли, что случилось. Они были за стойкой, надевали пиджаки поверх рубашек с логотипом Уильям-Хилла, когда ворвался Рекс, схватил одного из них и огрел пушкой по башке. Другому он сказал открывать сейф, а брателла говорит, они не знают код. Рекс еще раз врезал пушкой по башке первому кассиру, и тот рухнул на пол, еле ворочаясь. Тогда Рекс взвел ствол, схватил второго, который сказал, что не знает кода, приставил ствол ему к подбородку и сказал открыть сейф. Там было восемь штук. Восемь тысяч фунтов. Ключ от входной двери оставался в замке. Прежде чем уйти, Рекс огрел пушкой того брателлу, который все же вспомнил код – я ему рожу расквасил, братан, сказал он мне, – и вышел за дверь, сунул ствол за пояс, накинул на плечо рюкзак с деньгами и вышел в ночь. Водила резвого коня успел сдрейфить и слиться, так что Рексу пришлось бежать по Уиллесденскому большаку в клаве, с холодным стволом, трущимся о член, а на плече болталась сумка, полная лавэшек. Позже, когда он услышал о моем движе на тридцать косых, он сказал мне, это должны были быть мы с тобой, братан, а я сказал, в Уильям-Хилле должны были быть мы, и он сказал, само собой.

Он настолько мне брат, как никто. Это не как с Готти, где все завязано на скоках и диких движах, чтобы все время шарашил адреналин. Мы с Рексом знакомы гораздо дольше. Он всегда тащился с моей лирики, когда я участвовал в рэп-дуэлях, а когда мы познакомились, я сразу признал в нем реального чувака. Он тот, кто покажет тебе реальную силу моральных принципов, глядящую из ствола волыны. Я как-то наткнулся на него на Килбернском большаке, и у него тогда были реально трудные времена; его выпихнула на улицу мать, когда ему было шестнадцать, он жил в каком-то занюханном приюте, полном торчков, а его вещи остались у матери, вместе с лавэ, и он не мог купить ни жратвы, ни травы, ни ночлега. Мне тогда было восемнадцать, я еще не делал больших движей, да и лавэ нормальных не было. Но у меня была дурь, и я только что поел курицы с картошкой. Я отдал ему последнюю двадцатку, и он всегда об этом помнил.

Вся братва уважает Рекса. Его знают, боятся и любят. Но когда он на нуле, никому, типа, нет дела, кроме его верных цыпочек, которые то любят его, то ненавидят, когда узнают друг о друге. Но они никогда подолгу не злятся на него. Ты знаешь, Рекс на латыни значит король, сказал я ему как-то раз, когда мы курили косяки и слушали ремиксы Шика Лауча и Стайлс-Пи у него в комнате, и он сказал, ну да, так и есть, братан, только я не просто Рекс, а Ти-Рекс. Король динозавров. Рекс стал кошмарить людей гораздо раньше меня. Как в тот раз, когда ему было шестнадцать, и какие-то деды смотрели на него через улицу, и он сказал, чего смотришь, старик? Один из них сказал, чего, ты себя бандосом считаешь, а? Рекс перешел дорогу, без базара всадил перо в грудь брателле и пошел дальше, пока друзья брателлы перевязывали ему рану своими шмотками и кто-то звал на крик «Скорую».

Мать с ним говенно обращалась. Он говорил мне, что она наверняка ненавидела его за что-то, потому что перед тем, как вышвырнуть из дома в Харлсдене, она сказала, ты знаешь, что тебя бы не было, если б твой отец меня не изнасиловал, и Рекс пробил стеклянную панель в двери гостиной, и стекло раскроило ему запястье. Напоминанием об этом ему всегда служил шов, наложенный врачами.

Одно его имя внушает силу в квартале Уиллесденского автобусного парка, но его реальный район – это Кенсал-грин. Оттуда вышло немало толкачей и едоков. Это довольно дико, птушта, как я уже говорил, Кенсал-грин в контрах с Южным Килберном, и ты никогда не увидишь кого-то из КГ, кто бы шел через ЮК, и наоборот. Но я, по большому счету, не отношусь к братве ЮК, я там просто свой чувак с кучей друганов и не пытаюсь делать вид, что представляю ЮК или что у меня есть место в его истории, ага. А Рекс – это такой волк-одиночка со всеми вытекающими, он бывает, где хочет, и никто ему не указ, ты меня понял.

У нас с ним такая связь, крепче крепкого. Не знаю, в чем тут дело, но мы можем не общаться месяцами, а потом один звонок, йо, ты где, братан? Больше ни слова, я уже иду. Его лицо напоминает мне эту здоровую гранитную голову Озириса, египетского бога мертвых, которую я как-то видел в Британском музее.

Один раз я иду к нему на новую хату, в Кенсал-райз, а он шинкует труд в спальне. Лезвие – чик-трак, чик-трак – застревает в столе. Я нарываю пленку квадратиками и раскладываю на столе, чтобы он завернул в них дозы. Когда все расфасовано и готово, он берет отвертку, откручивает выключатель на стене и пихает туда все пакетики с дурью, потом прикручивает обратно и садится со мной на диван, ждать звонка от клиента. Говорит, что, возможно, его ждет стрелка с братвой. Он всегда толкал дурь в одном квартале, в Уиллесдене, а потом раз, и засек там других брателл из Харлсдена, явно пытавшихся что-то сбыть. Рексу похую, кто они или сколько их там, готовых забить ему стрелку, он из дома без пера не выходит, за ним не заржавеет замочить кого-нибудь. Мне похую, брат, даже если убьют меня, говорит он, поднимая на меня свой лик фараона, глаза словно «Хеннеси» через донышко бутылки ночью. Я по-любому не умру, мои предки – боги. Если меня убьют, я просто перейду в другое измерение и стану бессмертным.

Я не слышал ничего от Рекса несколько недель, а потом мне звонит его друган, Гэвин, и говорит, его порезали какие-то брателлы, на подходе к Уиллесдену. Как только мы увиделись, где-то через месяц, он показывает мне свежие шрамы, три толстых шрама на спине и животе. Его проткнули здоровым ножом, и я касаюсь одного шрама и говорю, братан, что случилось? Он говорит, я подходил к кварталу, Снупз, и тут позади притормаживает этот конь, и выскакивают трое брателл с синими банданами на лицах, и один из них говорит, что, бандосом себя считаешь, а? И вынимает здоровый нож. Я ж Рекс, я не побегу от этих мудаков, так что бью его в табло, и не успел моргнуть, как они набросились на меня, стараясь почикать. Поверь, я успел вытащить перо и пырнул одного, но в этот момент первый брателла всадил мне нож в спину, и тогда другой вытаскивает здоровенный тесак и пыряет меня в живот, а первый снова всаживает в спину, затем они прыгают обратно, в коня, и смываются. Это была жесть, братан. У меня перед глазами все красным заволокло, знаешь, как в «Золотом глазе» на Нинтендо-64, когда тебя подстрелят, и экран краснеет; я словно смотрел на мир через красные очки или типа того, вся дорога была красной и небо, и деревья, и дома, все красное, и тогда я свалился. Следующее, что я помню, я на каталке в «Скорой», и Гэвин плачет и говорит, чтобы я не умирал, но, братан, все, о чем я мог думать, это как скукожился мой хер – без шуток, Снупз, богом клянусь, с меня срезали брюки и трусы, и все мои шмотки пропитались кровью, и, когда я посмотрел на промежность, я вообще хера не увидел, словно он внутрь втянулся, к чертям. Там был мой дядя Пол, и я такой, дядя, что с моими причиндалами, они когда-нибудь снова отрастут? И тогда медбрат сказал, это просто потому, что вся кровь в теле отлила от всех частей, где она не нужна, чтобы я мог выжить. После этого я лег на койку и отрубился.

Я решаю познакомить его с Готти. Давно уже пора познакомить двух моих братанов, ага. Мне звонит Рекс и сразу ржет и рассказывает, как Гэвин пошел толкануть немного травы этим цыпам в Уиллесдене, а когда пришел туда, они такие, а ты знаешь Снупза? И говорят, что я такой бандос и отжимаю реальные бабки и все дела, и Рекс хохочет и говорит, братан, я знаю, что ты в деле, но приколись, чтобы какая-то домашняя цыпа говорила, ты знаешь Снупза? Я ему рассказываю о движах, которые делал с Готти, обирая богатых чуваков в Централе, и говорю, тебе надо с ним познакомиться, и Рекс говорит, давай, братан, подходи, как буш готов, я сегодня весь день на хате.

Короче, мы с Готти сидим в спальне Рекса. Это единственная приличная комната, и то лишь потому, что за ней следит подружка Рекса, Элисия. Мы курим косяки, и Рекс с Готти болтают про одного старого бандоса, которого оба знают, как бы прощупывая друг друга на знание воровской темы. Я сижу на краю кровати и курю косяк за косяком, так что уже сам не понимаю, кайфую я или что. Потом заходит речь об одном авторитете по имени Маг, и Готти говорит, да, я знаю Мага, и я начинаю думать, как эти имена внушают силу, получают даже большее влияние в сознании людей, чем те, к кому они относятся. Ошизеть можно, насколько мне знаком этот воровской мир, сколько жести я успел натворить и какую репутацию заработать, и в то же время мне знаком мир универа, где я пишу эссе о «Рождении трагедии» на три тысячи слов, а еще мне известен мир, в котором надо рано вставать, ходить на работу, ездить в отпуск, покупать одно, покупать другое, ставить галочку здесь, ставить галочку там, галочку, галочку, галочку. Но люди из мира универа, как и из мира галочек, не знают того мира, в котором я сейчас. Того мира, где трое людей в одной комнате ведут самый обычный разговор о брателле по имени Маг, который стреляет в людей, и ему это сходит с рук, и такой разговор продолжается, пока солнце не садится в сиреневую даль за окном, и наползает ночь.

Через несколько дней я зашел к Рексу один. Обычный летний день, пот течет ручьями, окна открыты, и жар от машин смешивается с клубами травяного дыма. У него щенок стаффордширского терьера, который все время гадит в прихожей, и я вижу, Рекс уже не рад обновке. Он заходит в комнату и говорит, бесит меня эта псина. Он снял футболку из-за жары, и я вижу шрамы, словно канаты, вросшие в тело, опутав его кости или типа того. Я говорю, в сентябре пойду в универ, снова на второй курс, братан. Рекс говорит, это все же хорошо, я тобой горжусь. Затем он смотрит на меня и говорит, ты знаешь, твой кореш, Готти, ни разу не взглянул мне в глаза. Я такой, правда? Почему ты говоришь об этом, братан? Говорю же тебе, Снупз, он не смотрел мне в глаза. Ну, когда я с ним болтал, он, типа, смотрел мимо меня. Может, он просто был бухой, говорю я, а Рекс говорит, я ему почему-то не доверяю, просто смотри в оба, братан, говорю тебе, а я ему, не, братан, Готти за друзей горой, мы столько жести вместе сделали, и он никогда не бросал меня в трудную минуту. Рекс мне, Снупз, он не смотрел мне в глаза. Потом говорит, идем в магаз, мне нужно бухло. Он хочет взять с собой щенка, чтобы тот сам спустился по лестнице. А щенок вообще не врубается, в чем прикол. Пялится с края ступеньки и пятится. Охуеть, давай же, говорит Рекс и пинает его с лестницы. Щенок катится по ступенькам, ломает лапу и скулит, лежа. Чего ты так, братан, говорю я. Рекс говорит, я хотел обучить эту псину, чтобы глотку рвать, ну, знаешь.

Месяц спустя, в августе, Рекса упекают на четыре года. Случилось вот что. На его знакомого наезжает братва перед магазом в Харлсдене. Знакомый набирает Рексу и умоляет прийти на помощь. Рекс показывается, видит брателл у входа в магаз и молча заходит внутрь. Спрашивает у хозяина большую бутылку бренди E&J, берет за горлышко, не заплатив, выходит и разбивает ее о башку одного брателлы. Остальные быстро смываются, пока их друган лежит на тротуаре, головой в луже крови и бренди. Хозяин магаза вызывает легавых, и Рекса в итоге заметают. А тип, позвонивший Рексу, молчит, как рыба об лед. Рекс вносит залог за ТТП, поскольку это ваще его первый привод. Но, пока он под залогом, его девушка, Элисия, выясняет, что Рекс уже не первый месяц дрючит ее подругу. Он даже трахался с ней на той же кровати, на какой спит с Элисией. Элисия не какая-то мокрая курица, которая проглотит такое или будет тихо его ненавидеть. Она его слишком любит. Короче, они устроили разборку и орут друг на друга на улице, перед домом Рекса. Потом раз, подходит какой-то чувак и лезет к ним, решил, наверно, Рекс пристает к Элисии или типа того, так что Рекс звереет и вырубает чувака одним ударом. Но, что еще хуже, Рекс потом хуярит его ногой по ебалу, как в пенальти, и вышибает зубы, а Элисия поворачивает его на бок, чтобы чувак тупо не захлебнулся кровью.

Рекс все это рассказывает мне по телефону из тюрьмы. Четыре года. Если он не ввяжется еще в какую жесть за решеткой, ему скостят до двух. А значит, он выйдет как раз, когда я получу диплом. Он говорит мне, что ему пора класть трубку, и я говорю ему, обещаю, буду писать, братан, а он говорит, прошу, пришли пару кроссовок «Бэйп», девятого размера, и каких-нибудь дисков Солджа Слима, а затем связь обрывается, и я чуть не плачу, хотя уже забыл, когда со мной такое было.

Пасхальные яйца

Я снова иду на второй курс в универе. Глушу энергетики и пишу ночами эссе перед самой сдачей. Цитирую источники. Кадрю девок. Переписываюсь и ссорюсь с Йинкой. Одна цыпа берет у меня в рот в пустом классе и сосет пятнадцать минут; прекращает только потому, что болит челюсть.

Всякий раз, как у меня нет лекций, зависаю на хате у Пучка. У Готти в бороде появляются проплешины. Он себя изматывает. Спрашивает, можно ли ему на день мой ствол. Не вопрос, братан. Он накручивает глушитель и сует ствол в штаны. В Куинс-парке мы видим одного брателлу, сверкающего «Ролексом-дайтоной». Очевидно, толкач. Мы хотим съесть его. Он отбивается, а когда я пытаюсь взять его в захват, кидает меня через плечо. Он здоровее нас обоих. Готти вынимает ствол. Брателла такого не ожидал. Он не уверен, что ствол настоящий. Глядит по сторонам, но на улице пусто, все на работе или типа того. Затем БАБАХ. Ничего себе, глазам своим не верю, Готти выстрелил брателле в грудь. Фильмы врут. Глушитель на самом деле не заглушает выстрел. Ничего похожего на Джеймса, нахуй, Бонда. Может, чуть тише обычного, но, еб твою мать, это ни разу не тихо. После такого мы даже не пытаемся снять часы. Брателла сползает по стене, хватаясь за куст, а на рубашке у него распускается темно-красный цветок. Я бегу, как в жизни еще не бегал. Чуть не наворачиваюсь. Готти на бегу засовывает ствол за пояс. Полная хуйня. Хорошо, ЮК за углом.

Братан. Я перевожу дыхание, когда мы замедляемся у скверика рядом с Комплексом. Знаешь, мы никому не скажем об этом, говорю я. Знаю, но он же не умрет, говорит Готти. Надеюсь, блядь, что нет, говорю я. Зуб даю, у меня в ушах все еще звучит выстрел – хочется прочистить уши. Как этот брателла схватился за куст, словно искал спасения или типа того. Вдалеке завывают сирены. Мы возвращаемся на хату к Пучку и закрываемся в комнате Мэйзи. Откручиваем глушитель. Заворачиваем все в старую футболку и убираем в пакет. Суем под диван в комнате Пучка. Готти выходит и возвращается с целлофановым пакетом. Клади туда перчатки, говорит он, нужно их выбросить. Тебе надо сжечь свои шмотки, говорю я. Я знаю, собираюсь заняться этим за домом Малого, говорит он и уходит. Я не сплю два дня, и Мэйзи спрашивает, в чем дело, старик? У тебя глаза дико измотанные, а я говорю, надо мне вернуться на восток, нужно кучу всего сделать для универа до следующей недели.

Рождество проходит, как и в прошлом году. Заскакиваю к маме на ужин, почти ни с кем не разговариваю, а брат веселит родаков. Я доедаю основное блюдо и отчаливаю к дяде Т. Здоровые косяки, бутылка «Курвуазье» и какие-то жирные, пересоленые объедки. Затем я шмалю, пока глаза не покраснеют, и натыкаюсь на стол, а упоротый дядя Т со своими друганами хихикает, как заведенный.

С тех пор, как я снова пошел в универ, а Рекс попал в тюрягу, я больше фокусируюсь на учебе. В январе я даже пропускаю пару движей, о которых мне говорит Готти. Скажу честно, я бы хотел их сделать, но нужно было писать всякие эссе. Когда я пропускаю еще один движ, в феврале, потому что мне пришлось всю ночь просидеть в библиотеке, Готти говорит, не волнуйся, братан, будут еще. Надеюсь. Поверь мне, Снупз, будут еще.

Когда я пишу эссе в библиотеке, то слушаю в наушниках классику, какие-нибудь концерты для фортепиано Рахманинова или Шопена. Это помогает погрузиться в работу, но еще вызывает ощущение, словно я пытаюсь остаться в чем-то таким, каким меня видела мама. Это напоминает мне о тех временах, когда я играл на пианино. По часу в день. Мне начинает не хватать чего-то, связанного с родителями, но я не знаю, чего именно. Я решаю пойти домой на Пасху, повидать их. Может, остаться на пасхальный обед в воскресенье и постараться рассказать им что-нибудь об универе. Может, у меня получится рассмешить их, как у Дэнни.

Я пересекаюсь с Готти в Пил-комплексе. Мы стоим на балконе дома Пучка, защищая косяки от ветра, налетающего со всех сторон, и я ему рассказываю, как мой отец любит трилогию «Крестный отец», поскольку там все крутится вокруг семейной верности.

Готти говорит, все, что я о своем папе помню, это как он пытался спалить квартиру вместе со мной и мамой.

Клянешься? – говорю я.

Это первое, что я помню, Снупз. Помню, как просыпаюсь, а вся хата в огне.

Ого, так ты спал?

Было, типа, часа три утра, когда я проснулся и почуял гарь, потому что батя поджег квартиру. Даже сейчас бывает, что я просыпаюсь и, зуб даю, чую гарь.

Так как вы выбрались?

Ну, мама меня подняла и вытащила из комнаты, но мы не могли выйти наружу, птушта прихожая была в огне. Бати нет, и мама взяла меня к себе в спальню, вызвала пожарных и выбила окно. Мы жили на втором этаже, так что просто выпрыгнули, а пожарные потом все потушили, но мы уже не могли там жить.

Охуеть.

Вот и все, что я помню о бате. Помню, я спал под таким темно-коричневым покрывалом с узором зигзагами, а его лица не помню.

Я ждешь тебя, говорит мне отец утром в субботу, перед Пасхой. Он на кухне, и я рад, что рядом нет мамы, а то бы она исправила его английский. Она всегда так делает, особенно когда он что-нибудь рассказывает и приближается к ключевому моменту, она его перебивает и требует, чтобы он повторил с правильной грамматикой или произношением, и это убивает весь рассказ. Лично мне больше нравится, когда он говорит по-польски, но мама всегда говорит со мной по-английски, ведь мне положено гордиться, что я знаю этот язык, что я британский подданный и живу в такой прекрасной стране. Хотя сравнивать мне не с чем.

Отец сидит за столом, бесцельно водя пальцами по узорам скатерти, словно чертит план. Он всю жизнь рисует. Руки у него сухие и желтые из-за плохого кровообращения. В разговоре он чаще смеется, чем говорит. Но в данный момент он какой-то хмурый. Может, переживает за меня, может, еще что – мне всегда сложно понять. Я не был в родительском доме с Рождества, но теперь решил остаться на выходные, поскольку сейчас пасхальные каникулы и мне не надо в универ. Я стою у двери, а отец смотрит на меня и говорит, завтра мы красить яйца.

Все мои ребята, кто знает моего отца, уважают его и всегда спрашивают, как он там. Бывает, я на какой-нибудь лондонской окраине, по комнате плывут синие дымные реки, и кто-нибудь говорит, йо, Снупз, как твой батя? А потом, реальный ганста, реальная легенда, он у тебя молоток.

Твой батя истый чел, сказал мне как-то Дарио, и я всегда это помню. Один раз Дарио мне рассказал, как наткнулся на своего батю, совершенно случайно, перед будкой Уильям-Хилла. Это был первый раз, когда Дарио упомянул при мне о нем. Я спросил, как это было, увидеть отца после стольких лет, и Дарио сказал, Снупз, я сознаю, что батя мой был просто шпаной, а теперь остарел – вечно сидит в будке, мочит коры с братанами, канючит дурь, чтобы было чем косяк забить. Младший брат Дарио, Трэвис, сказал, ну его нахуй, Д, тебе не надо даже было с ним болтать. Но в голосе Дарио я слышал только жалость. Не думаю, что Дарио с тех пор виделся с ним.

У Мэйзи отец хоть и вождь в Сьерра-Леоне, он никогда не приезжает в Лондон повидать сына, и я время от времени замечаю, как Мэйзи что-то гложет, а затем он начинает говорить, словно продолжает давний разговор: мой батя никогда не почешется, чтобы узнать, как там чувак; он в Сьерра-Леоне копает алмазы и прочее дерьмо, и рассказывает людям, что его сын в Лондоне, а сам мне даже не звонит. Каждый раз, как пытаюсь с ним связаться по одному из его номеров, мне отвечает хуй знает кто, я даже не знаю, говорит позвонить в какой-нибудь бар в Коно, где зависает мой батя, и к тому времени у меня уже счет на нуле.

Так или иначе.

Мой отец сидит за кухонным столом и смотрит на меня, а со стен на нас смотрят ряды картин и рисунков в рамках. Там же его черно-белая фотография, где он еще молодой, в маске, сдвинутой на голову, корчит рожу на камеру.

Когда начнем, тата? – спрашиваю я, надевая на пороге кухни черные кроссовки «Найк эйр-макс».

Я ждешь тебя, повторяет он, поднимая со стола один из пакетиков.

Завтра Пасхальное воскресенье. Отец блюдет одну традицию, еще со времен своего детства в Польше, и я каждый год в ней участвую: мы красим пасхальные яйца. На Пасху мы устраиваем пир из польской кухни: ржаной хлеб, лосось, соус с хреном, картофельный салат, соленые огурцы и кабаносы – это такие сухие тонкие колбаски с морщинистой красной кожей – и свекольник, и маковый пирог, и польские сырники – и играем в эту игру с вареными яйцами. Один держит яйцо, а другой пытается его разбить своим. И так по очереди, пока чье-нибудь яйцо не разобьется с обоих концов, и тогда кто-нибудь третий шутит.

У нас не религиозная семья, просто мы каждый год соблюдаем какие-то ритуалы, словно чтобы не забывать, откуда мы родом. Перед Пасхой отец покупает такой цветной порошок в пакетиках. Здесь его не делают, так что он находит обычно немецкие или русские, где-нибудь в глубине пыльной полки в иракской бакалейной лавке на Порчестер-роуд. Мы варим вкрутую все яйца, ждем, пока они остынут, потом выстраиваем пустые стаканы, насыпаем в них из пакетиков цветной порошок – красный, оранжевый, желтый, зеленый, голубой, синий, фиолетовый – и доливаем кипяток, чтобы получилась радуга в стаканах. Следующим шагом мы берем вареные яйца и опускаем по очереди минуты на три в каждый стакан, и так со всеми яйцами, чтобы скорлупа впитала краску. Окрашенные яйца мы вынимаем ложкой и кладем в тарелку с салфетками, чтобы высохли. Первое яйцо из каждого стакана всегда самое яркое, а последнее – самое бледное. И наконец, мы полируем яйца. Окунаем пальцы в масло и обмазываем яйца, чтобы они блестели. Вот так мы и делаем пасхальные яйца. Я и тата. Так мы всегда делали пасхальные яйца. Каждый год.

Мне бы надо было помогать ему вчера, но вместо этого я зависал с Готти на хате у Малого и добрался к родителям только в четыре утра. По-любому, я собираюсь остаться только до Пасхи. Я приседаю на пороге кухни и зашнуровываю кеды, пока отец и картинки на стене взирают сверху на меня, а я смотрю на пол в клетку – зеленую, серую и красную – это мама старательно раскрасила много лет назад, когда мы только въехали сюда.

Я еще вернусь вечером, тогда и раскрасим.

О’кей, говорит он, касаясь пальцами пакетиков с краской на столе, и я чувствую дрожь в груди и думаю о клаве в заднем кармане штанов и что нужно достать новые перчатки.

К тому времени, как я добираюсь до ЮК и зависаю с братвой, я забываю о пасхальных яйцах и семейных традициях, и мы весь вечер торчим на лестнице в доме Малого – курим дурь, ловим кайф и проверяем на вшивость Тайрелла, нашего нового водилу, на случай, если легавые сядут на хвост.

И вот мы в коне, пульс скачет – обычное чувство, когда готовишься съесть кого-то, – и направляемся в Слоун-сквер, а перед нами другой конь, с Большим Д и Малым за рулем. Между тем опускается ночь, и кажется, что небо упало на землю и рассыпалось осколками по всему тротуару. Мы катаемся уже два с лишним часа, а я и не заметил, как они пролетели. Большой Д звонит Готти, и тот говорит Тайреллу парковаться. Мы останавливаемся на одной тихой улочке, чуть в стороне от Кингс-роуд, и ждем.

Что-то мне не нравится в этом районе. Помпезные краснокирпичные здания, смотрящие на нас свысока, чистые тротуары, фигурные дверные молоточки, видеоинтеркомы, блестящие черные перила, теплый свет из комнат с высокими потолками, а фасады защищают черные деревья с черными кустами – такими их делает ночь, – и все окутывает тишина, которую так легко нарушить, что даже страшно об этом подумать. Из этих мыслей меня выхватывает голос Готти, резкий, возбужденный, вон тот, вон он, Снупз, с понтовым «Ролекс-президентом».

Я засекаю человека в костюме, идущего по тротуару, в наушниках, с приглаженными гелем волосами, должно быть, с самого утра, и мне подмигивает в темноте циферблат его «Ролекса», и я понимаю, вот оно.

Мы тут же выскакиваем под взглядом полной белой луны, и все, что я слышу, это как бьется сердце, и мне кажется, что я повсюду вижу затаившиеся лица, следящие за каждым моим движением, хотя все за пределами моего тела тихо и спокойно, точно ложь.

Я беру его захватом посреди тротуара, как меня учили: вжимаю предплечье в горло, фиксируя ему шею и перекрывая кислород, так что через несколько секунд его тело обмякает, и он уже не думает сопротивляться. Я чую запах геля. Готти снимает «Ролли», я отпускаю несчастного, и мы чешем к коню. Человек падает на колени и держится за горло.

Мы заскакиваем в коня, Тайрелл нас увозит, и я чувствую полнейшую отстраненность от всего – я на каком-то ином уровне, – пока Готти болтает по мобиле с Большим Д о том, чтобы сегодня же сбыть «Президента».

Мимо проносится город, пятном шума, погружающимся в море ночи, жемчужины света мелькают в его глубинах, и я думаю, что, если мы чья-то карма – должно быть, этот брателла совершил что-то реально плохое, если попался нам с Готти, – и я хочу себе такой «Ролекс», и меня бесит, что с недавних пор я стал лысеть, и я провожу правой рукой по волосам, глядя, как мне на джинсы падают белые пряди и отдельные волоски, прямо с корнями, и вдруг думаю – мы проезжаем по запруженной машинами Эджвар-роуд, с розовым неоном кальянных – чем занимается в этот самый момент моя мама, и слышу у себя в уме, как нож стучит по дереву, когда она срезает корку с буханки – больше всего она любит корки – на разделочной доске в кухне с раскрашенным полом и сине-желтыми стенами, и вижу маму в круглых очках в поддельной черепаховой оправе, придающими ей сходство с совой, и сам от этого шизею, потому что обычно я вообще о ней не думаю, как и в целом о семье, и наконец мне удается выплыть из этих мыслей, и я вижу, что мы почти приехали в Южный Килберн.

Около трех часов, когда одиноко забрезжил рассвет, мы получаем восемь штук за «Ролекс». Нам с Готти достается по две с половиной на брата, Большой Д, как обычно, получает две за наводку, а Тайрелл – одну. Мы говорим Большому Д, Малому и Тайреллу, покеда, паханы, и направляемся в квартал Д, на хату к маме Готти. Уверен, что не палевно остаться у твоей мамы? – говорю я, а Готти говорит, почти всех чуваков загребли тогда, во время рейда, там никого не будет. Мы курим косяк за косяком на балконе и, когда заходим на хату и я ложусь на койку, меня так штырит, что глаза лезут из орбит, и, клянусь, я не чувствую лица.

Когда я просыпаюсь, за каждым углом, по всей улице притаилась ночь, и сегодня Пасха. Не. Охуеть. Как я мог проспать весь, нахуй, день? Мой разум не сразу включается, пробуждается – у меня еще клубится туман в голове, – и единственное, о чем я могу думать, это что я пропустил Пасху, пропустил покраску яиц с татой, и мне, кровь из носу, нужно домой. Прям щас.

Уже почти полночь, когда я подхожу к родительскому дому, глядя на верхние окна, без света. Все уже легли. Поднявшись на крыльцо, я останавливаюсь с ключами в руке, уставившись на латунную букву «E», прибитую к нашей двери. Я вытаскиваю ноги из «Найков», расстегиваю куртку «Авирекс» и накидываю на левую руку. Беру левой рукой кеды и проверяю, что мобила и стопка лавэ у меня в карманах. Медленно открываю дверь, задержав дыхание при повороте ключа, под легкий щелчок замка в тишине. Закрыв за собой дверь, я поднимаюсь по лестнице в носках, окутанный темнотой, ведь я с детства знаю, куда наступать, чтобы деревянные ступеньки не скрипели. Умом поехать, как можно знать свой дом вплоть до скрипов. Я поднимаюсь до верхней ступеньки, тихо дыша, ставлю «Найки» на пол и вешаю ключи и куртку, надеясь, что никого не разбудил. Как обычно, когда я упорот, у меня в уме крутятся дикие мысли, и на этот раз я себе представляюсь призраком, преследующим своих родителей. Под моей ногой скрипит пол. Щелкает колено, разбивая тишину, я застываю и снова задерживаю дыхание. Ночные шумы, ночные шумы.

Кухня в лунном свете. Мне даже не нужно включать свет, чтобы увидеть миску посреди стола, в которой лежат всего четыре яйца, уже покрашенных, уже отполированных, и я подхожу к мусорному ведру, зная, что там лежит, но все равно хочу это увидеть. Там красная, зеленая, фиолетовая, голубая и оранжевая скорлупа в ворохе пустых пакетиков от краски, пищевых отбросов, целлофана и прочего мусора, и я закрываю ведро и присаживаюсь. Я за столом, держу в руках одно из оставшихся яиц – зеленое, моего любимого цвета, – и мягко глажу его, и я не знаю, в чем дело, но чувствую, словно где-то там я потерял часть себя.

В постели с духами

Клятва и обман,

убийство и воровство

и прелюбодейство

крайне распространились,

и кровопролитие следует

за кровопролитием[1].

Осия 4:2

Что я пытаюсь сказать, это что ты никогда не знаешь, что тебя ждет. Все, что тебе остается, это не дрейфить. В то утро, когда я сломал женщине палец, я совершенно не представлял, когда мы вышли на дело, что это случится. Но случилось, и все пошло по пизде, мы так и не сняли перстень, а затем Большой Д захотел, чтобы мы вернулись и сделали еще один движ, чтобы у нас было лавэ на нового коня. Как я сказал, шозахуйня это была?

Через несколько дней после того, как мы с Готти решили прекратить делать движи с Большим Д, мы зависаем на втором этаже дома Пучка – во рту горит от крылышек Баффало – и курим косяки. День скользит на мокром сером пузе, готовый почить в бозе. Хотя мы вслух не говорим, я знаю, что мы оба думаем об этом движе со сломанным пальцем и как нам надо было взять добычу.

Готти говорит, знаешь, нам надо переходить на мокруху. Надо стать киллерами. Я смотрю на него, но он даже не улыбается, просто уставился вдаль, высматривая то, чего там нет. Зубастые у него мысли. Как ты это понимаешь, стать киллерами? Ну, есть люди, которые заплатят тебе бешеных бабок, чтобы ты пошел и сделал кого-то призраком, ага. Особенно в Лондоне. Всегда кто-то хочет кого-то убить. Я такой, но к кому нам вообще пойти с этим? С чего ты вообще начнешь? Он такой, ну, есть способы сделать себе имя, ага. Все, что нужно, это скосить одного чувака, и люди поймут, ты в деле, а как поймут, что тебе это сошло с рук, тогда к тебе и потянутся конкретные головы, предлагая лавэ, чтобы ты позаботился об их проблемах. Я такой, вах, но как ты можешь быть вообще уверен, что тебе такое сойдет с рук?

Готти делает затяжку и пуляет косяк с балкона. Я вгрызаюсь в крылышко баффало. Он поворачивается ко мне и говорит, чувак должен пойти к этому джуджуке и вызвать духа. Духа? Ну да. Ты идешь к джуджуке, который водится с духами и имеет силу, – он делает какие-то вещи, типа, показывает, как провести ритуал, дает тебе каких-нибудь магических порошков, чтобы ты их сжег или насыпал себе в ванну, и тогда фигак – ты получаешь духа. Какого еще духа? Духа, который пристанет к тебе и будет защищать или делать для тебя какие-то вещи. Он может сделать тебя невидимым или чтобы пули не брали. Я говорю, богом клянешься, братан? Жизнью мамы, Снупз, я знаю пару чуваков, которые пошли валить одного типа, они в упор изрешетили его, выпустили всю обойму, а пули пролетели сквозь него, словно его там не было, и брателла убежал от них. Не смогли его убить, ты понимаешь. Есть такие силы. Есть люди с такой силой, что могут стать невидимыми, так что феды их не видят, когда они идут творить жесть, ага. Я такой, вах, это реальная вещь? Готти говорит, ну да, брат, и смотрит на меня, не моргая – полный штиль в озерах его глаз, – и говорит, братан, это сто процентов реально, дай-ка мне крылышко. Я даю ему коробку, и он берет одно. Затем облокачивается на поручень и говорит, но нельзя зашкварить эту силу, нельзя совершить ошибку. Если джуджука скажет, ты должен носить эти бусы, в тот день, как их снимешь, дух отделится от тебя, и тебе крышка. Вся жизнь под откос. Или он может сказать, что ты лишишься сил, если будешь трахать телку в этих бусах. Я облокачиваюсь на облупленный поручень. Голова у меня идет кругом, но я, наверно, просто накурился дури. Готти бросает куриные косточки с балкона и облизывает пальцы.

Если бы кто другой сказал мне такое, я бы ответил, типа, да ладно тебе, ты несешь какой-то порожняк про магию, ты даже не понимаешь, о чем говоришь, мы, блядь, в двадцать первом веке, такие вещи не про нас. Но это Готти. Это крайне серьезный индивид. Мы через такую жесть прошли, и я всегда видел, что он реальный чувак. Это умный человек. Не из тех, кто верят во всякое дерьмо и предрассудки, которых нельзя увидеть или доказать. Чувак даже в Бога не верит. Мы же не знаем, верит ли Бог в нас, так что чего париться? Но Готти говорит со мной об этой джуджуке, как о чем-то реальном, как о воздухе, которым мы дышим, как о гравитации и прочем дерьме. Он указывает на один дом вдалеке и говорит, видишь тот дом, если пойдешь со мной, приведу тебя к джуджуке, который там живет, и пахан наведет на тебя духа за свою цену. Верь мне. А затем он начинает рассказывать про Багза Банни.

Я свесился с балкона и смотрю на небо, выбеленное дождем. Осталось два крылышка. День на последнем издыхании. Готти говорит, ты думаешь, почему это Банни всегда сходит с рук?

А что, Банни много кого завалил?

Готти смеется, словно это само собой разумеется, и говорит, а то, брат, немерено. И ему всегда сходит с рук. Как тогда, с Птенчиком.

Ну да, я как-то слышал про Птенчика. Его ведь мочканули на одной тусе в квартале Д, а потом он сиганул с балкона?

Ну да, это я устроил.

Как это?

И Готти рассказывает:

Птенчик ни в чем не был замазан, вообще не участвовал ни в какой хуйне, просто обычный хрен из ЮК. Как наступит лето, он всегда выносил во двор такой барчик и приторговывал газировкой, ну понял. Но его кузен с парой других чуваков грабанул кое-кого из людей Банни в куриной закусочной. Наехали на них, отжали цепи, дали пушкой по башке. Я там был, бургер покупал, когда это случилось. Потом эти чуваки исчезли, и Банни не мог их найти. А потом раз, Птенчик устраивает тусу у себя на хате. Куча местных приходит. Короче, я там стою, а рядом одна цыпа так и липнет к Птенчику, так что я набираю Багзу Банни и говорю, здесь один из тех, кто грабанул братву. Банни говорит, ты уверен? Я говорю, да, птушта Птенчик, в натуре, кузен главного чувака, кто грабанул братву, так что сойдет. Я говорю Банни, приходи прям щас, я тут стою рядом с ним. Минут через двадцать на хату вбегает Банни, весь в черном, в клаве, в руке «Глок-9» с красным лазером, и мочит Птенчика в грудь, в шаге от меня. Птенчик пытается выбраться, выбегает на балкон и сигает. Но хата на третьем этаже Диккенс-хауса, так что он ломает ноги. Богом клянусь, все слышали, как хрястнули его ноги, и тогда он зовет на помощь. Все выбегают на улицу, и я помню, как одна баба кричала, помогите ему, помогите. Банни выходит и говорит, помочь ему, да? Затем говорит, назад, назад, и отгоняет толпу стволом, словно мух. Он подходит к Птенчику и стреляет пару раз ему в лицо. Затем спокойно поворачивает ногой его голову и стреляет пару раз в другую половину, а потом смывается.

Когда Готти это говорит, глаза у него безучастные, почти сонные, словно он насытился этим воспоминанием, захмелел от прошлого. Я говорю, атас. Я еще ем крылышко, но что-то во мне содрогается, и я прибавляю стандартное брат и смеюсь, но под жирной кожей различаю мертвую птичью плоть и кладу недоеденный кусок с коробкой в целлофановый пакет и бросаю с балкона. Все знают, это сделал Банни, но феды ни за что его не прищучат. У него слишком большая сила. По-любому, Птенчик никогда мне не нравился, мудак потому что, и он смеется.

Затем он мне рассказывает, как Банни заплатили, чтобы он пошел и грохнул одного брателлу для каких-то боссов на северо-западе. Он на заднем сиденье коня, а кого ему заказали сидит на переднем, говорит Готти. Они паркуются где-то в Мейда-вейл, и Банни вынимает ствол и шмаляет в затылок этому чуваку. Но ствол был самопал, дуло просверлено криво, и пуля не убила чувака, а только застряла в башке. Чувак такой хватается за голову, ааа, бляаа. И тогда Банни всаживает ему в башку еще семь-восемь-девять пуль, и это, по ходу, его добило. А на водительском месте сидел кузен чувака, и он подорвался и побежал, а Банни кричит ему вслед, вернись, браток, я тебя не буду убивать. Так что всякий раз, как его сажают, это никогда не за мокруху, всегда за что-то другое – и это все дух. Такую силу Банни наложил на себя, ты меня понял.

Через Комплекс проходит пара школьников в форме, и камера опускается, следя за ними. Они заходят в магазик, где мы всегда покупаем «Скиттлс» и энергетики, сиги и «Ризлу». Я смотрю на Готти и думаю, вах, это, в натуре, правда. Конкретный чувак, в натуре, ходит по Лондону, валит одного за другим и не попадается. О таком не напишут в газетах, не напишут о ком-то, кого нельзя обвинить в убийствах. Это истории с хвостами, их никто не хочет рассказывать. Никто не знает, что рассказывать.

Готти говорит, но в этом есть и обломная сторона, Снупз. Если получаешь духа-защитника, он с тобой пожизненно, ага. Он никогда не оставит тебя. Ты просыпаешься, а дух рядом, в твоей комнате. И не в том смысле, что ты будешь чувствовать его присутствие, ты проснешься и увидишь, как что-то стоит в ногах твоей кровати. Поверь мне, Снупз, я это знаю. Куда бы ты ни пошел, где бы ни лег спать, эта штука всегда будет рядом, она никогда не оставит тебя в покое. Я перевешиваюсь через балкон, птушта у меня свело живот. Наверно, из-за съеденных куриных крылышек.

Помню, когда я был слушатель, говорит Готти, и я такой, что за слушатель? И он говорит, это в тюряге, если хочешь привилегии и показать комиссии, что ты исправляешься и все такое, можно стать слушателем. Тоись соглашаешься слушать братву, если у кого проблемы, но говорить с дубаком не хотят. Заходишь в камеру к такому чуваку, который на измене, и слушаешь его проблемы и пытаешься вправить мозги, такого рода хрень. Последний раз я был слушатель, когда мотал пятерку, говорит Готти. Я заходил в камеры к отдельным пыжам, убийцам, и чуваки рассказывали, что не могут спать. Типа, всякий раз, как закроют глаза, они видят лицо того, кого грохнули. Или ложатся на койку, натягивают одеяло, а под одеялом с ними тот, кого они завалили. Но на самом деле, Снупз, это не жмурик с того света, это дух, которого они привязали к себе, он приклеился к ним и не хочет уходить. Я такой, хах, шозахуйня, это, в натуре, полная срань. И Готти такой, ну да, верь мне, это конкретная шиза, тебе о таком не расскажут, большинство о таком дерьме даже не знает, но это реально, богом клянусь.

Он сплевывает с балкона и говорит, по-любому, братан, я думаю, нам надо стать киллерами, ага. Готти смотрит на меня пустыми глазами, и небо теряет яркость, становится чернично-серым. Если чувак намерен это сделать, говорит он, чувак должен быть серьезно настроен, ты меня понял, птушта как тока мы решим пойти и завалить кого-то, назад пути не будет. Я такой, ага, я тебя услышал, но я еще подумаю. Вода целует меня в лоб. Начинается дождь, так что мы спускаемся и стучимся к Пучку. Он открывает дверь и впускает нас.

Позже я выкуриваю большой косяк амнезии и отъезжаю, думая о том, что такая жизнь будет всегда, что мы с Готти всегда будем мутить какие-то схемы на районе, рассчитывая разбогатеть, и может, когда-нибудь разбогатеем. Но сейчас такое ощущение, что это место будет таким всегда, такая жизнь будет всегда. Пучок и Мэйзи, и Комплекс, и ЮК, и дядя Т, и все остальное, словно огромный смерч, который ничем не унять.

Волки и волки

В этом смысл всякой культуры – вывести ручное и цивилизованное животное… из хищного зверя, человека.

Фридрих Ницше, «Генеалогия морали»

Видения утрат по утрам. Видения по ночам, когда я сплю один. Видения богов и падших ангелов, видения сражений на далеких звездах. Я просыпаюсь и натягиваю простыню на голову, словно я в саване – схоронюсь вот так и скроюсь от мира. Мне не хватает ощущения того, как щелка Йинки обжимает мне член. Она получила квартиру в Чизике, но я редко там остаюсь. Я сижу в ее крови, которая словно ртуть; вверх-вниз, горячо-холодно. Когда ты думаешь переехать, спрашивает она. Скоро, Чудо, скоро. Ты всегда так говоришь. На следующей неделе, обещаю. Но на следующей неделе я даже не ночую у нее. Я игнорю ее звонки. Девятнадцать неотвеченных звонков. На следующий день я отвечаю. Почему ты, блядь, всегда играешь с моим сердцем, Габриэл? Что значит, блядь, играю? Ты знаешь, через что я прошла, знаешь, как мне важно построить жизнь с тобой. Ну, это же не моя жизнь, говорю я, а твоя, и я тебе не цемент. Йинка начинает плакать, точнее, выть, как от нестерпимой боли. Словно она для себя решила, что я ее уничтожу. Она говорит, ты всегда так, блядь, со мной, заставляешь думать, что хочешь жить со мной, но нет, ты застрял на дороге с братвой, а я просто слушаю ее плач, потому что не знаю, что еще сказать. У меня больше нет слов, и вообще я ничего не чувствую, хотя хочу почувствовать. Сердце сбежало у меня из груди и сидит на плече, болтая ножками, и окружающий мир превращается в стон. Йинка говорит, я этого больше не вынесу, и раздаются гудки – бип-бип-бип, – она меня сбросила, а я иду по дороге, с пустотой внутри. Назад в Южный Килли. Любовная песня спета.

Не могу поверить, что она порвала со мной. На этот раз, похоже, всерьез. Смешно, как теперь я хочу ее больше, чем когда-либо раньше. Только проснусь и вижу, как она стоит раком, прогнув спину и отставив зад, и я… Словно память, как история, состоит из одних мучений и жертвоприношений.

Снова в универе. Третий семестр второго курса, по второму разу, и, как обычно, я то и дело с кем-нибудь ебусь. Прошлой ночью была жесть – Лекси лишилась со мной девственности. Я это понял только потом. У меня ушла целая серия «Симпсонов», чтобы вставить ей, а когда я спросил, почему он не входит, она сказала, не знаю. Мелкая, темнокожая, длинноволосая, всегда безупречно выглядит, волосок к волоску. Язык с пирсингом, на щеках румяна, словно розовый крем на шоколаде, всегда в ботфортах и джинсах. Просто бери и пользуй. Я не сразу понял, что она всерьез запала на меня и ей никто больше не нужен. Ее близкая подруга, Кейша, сказала мне однажды, ты знаешь, Лекси ждет не дождется, чтобы ты переехал к ней, и я такой, фигак, и мы уже вдвоем обживаем ее комнату. Она живет в кампусе, так что ехать далеко не надо, и я не стал тянуть резину, отчаянно цепляясь за свободу, как раньше, словно меня завтра заметут или убьют.

Я пришел к ней в комнату около шести вечера. Мы стали лизаться, и пирсинг у нее в языке лязгал о мои грилзы с брюликами, а затем она легла на кровать и притянула меня сверху. Я накинул на нас одеяло, и мы стали стаскивать друг с друга джинсы, продолжая лизаться, словно боялись нарушить наш транс. У меня ушло двадцать минут, чтобы вставить ей, и я не мог понять, в чем дело. Я точно знаю, сколько это заняло, птушта «Симпсоны» начались как раз, когда я начал ей вставлять, и я чувствовал ее влагу, но не мог проникнуть, и только когда пошли финальные титры, я ей засадил, и мне было дико тесно. Потом она села на кровати, подоткнув одеяло со всех сторон, а я такой, йо, мне надо отчаливать, птушта меня ждут Капо с братвой на Роман-роуд. Я написал Готти, ты хде, и он ответил, я нахате, и я ушел.

С начала третьего семестра я живу у Капо с Бликсом на Фиш-айленде. Периодически заглядывает Готти, и Бликс с Капо сказали, он тоже может оставаться на ночь, на свободном диване. Это хорошая перемена сценария. Особенно после рейдов в ЮК, после того, как мы перестали делать движи с Большим Д, после того, как Готти услышал, что феды приходили за ним на хату к маме. Я принес сюда свои туалетные принадлежности и книги для универа, и кое-что из шмоток. Готти принес немного шмоток, но большая часть его барахла осталась у мамы, в квартале Д. Принес я и свою «Звезду-9». Распаковав, я завернул ее в чистое полотенце и засунул под одну из диванных секций, на которой сплю. Ни Капо, ни Бликсу я об этом не сказал, поскольку это касается только нас с Готти, и я не хочу, чтобы ребята что-то прочухали. Капо теперь толкает дурь в универе, по двадцать фунтов, то здесь, то там, и это, надо думать, помогает с оплатой жилья. Ни я, ни Готти ни шиша ему не платим, и сам он об этом не заикался. Капо для меня находка.

Я встаю и собираюсь в универ. В девять лекция, затем семинар. После я свяжусь с Готти и поеду на северо-запад, так как сегодня среда, и до конца недели у меня больше нет занятий. Капо и Бликс спят – у них занятия будут после полудня. Готти свернулся на своем диване. Хотел бы я знать, что ему снится.

Мы снова проходим Ницше, и после лекции я сижу на семинаре, спокойный, как слон, поскольку прочитал «Генеалогию морали». Мы говорим о справедливости и ее истоках, и я тяну руку, и, когда профессор говорит, да, Габриэл, я говорю, ну, в «Генеалогии морали» Ницше утверждает, что справедливость – это средство социального ограничения, типа, не просто в плане управления, а фактически, чтобы сдерживать человеческую природу. В общем, если я захочу следовать своим инстинктам, говорящим мне разграбить и занять чей-то город или просто убить врагов, мне этого нельзя. Потому что меня накажет закон, и правосудие отомстит мне за то, что я поддался инстинктам и нарушил общественные нормы, типа того. Препод говорит, именно. И это нехорошо, говорю я, птушта это вынуждает меня подавлять то, что мне нужно для счастья, или как минимум – если говорить о мести, – чтобы, типа, закрыть гештальт.

Один брателла из класса говорит, но, отталкиваясь от твоих слов, если бы мы жили в обществе, где все могли бы просто следовать своим инстинктам, педофилам разрешалось бы домогаться детей, потому что у них такой инстинкт. Мы что, должны просто сказать, о, им надо делать то, что для них естественно?

Я говорю, что ж, ты прав в каком-то плане, но тогда бы я, по крайней мере, мог следовать инстинкту мести и убивать всех педофилов, любых насильников по факту. И не просто убивать, а делать это медленно, чтобы они не сразу умирали, а хорошенько помучились, резать их по кусочку и выбивать все дерьмо, извиняюсь, то есть не хочу показаться здесь присутствующим чересчур жестоким, но я реально говорю.

Кто-то в классе кивает. Кто-то смотрит в книгу и хмурится. Другие уставились на меня. Кто-то шумно дышит. Я продолжаю. Люди могли бы как следует мстить за такие вещи, а не так, чтобы эти насильники просто получали какие-то пять лет в тюрьме, где их же еще защищают, а потом могли вернуться в общество и жить нормальной жизнью, тогда как изнасилованный ребенок останется покореженным на всю жизнь, вы же понимаете. И это полная хрень, птушта в этом обществе люди, продающие наркотики – тем, кто уже их хочет, – получают намного большие сроки. Сразу видно, что на самом деле заботит законодателей, скажите? Некоторые в классе говорят, так и есть, так и есть, а профессор говорит, о’кей, давайте все успокоимся.

После семинара я пересекаюсь с Готти на станции метро «Майл-энд», и он говорит, Снупз, идем, нагрянем в Уиллесден, я так думаю, мы можем устроить движ или типа того. Я говорю, я в деле, по-любому. На платформе он придвигается ко мне и говорит, знаешь, братан, у меня при себе ствол. Я такой, богом клянешься? Богом клянусь, говорит. На мне двое трусов и двое треников. Я ему, я хотел сказать, брат, никто нипочем не сможет сказать, что ты что-то держишь, а он говорит, я единственно, что не могу, – нормально садиться, птушта будет выглядеть, как будто у меня стояк, и он начинает смеяться. Ты чудила, говорю я, тебе не жарко? Маленько, говорит он, когда поезд трогается. Вах, Готти, в натуре, без башни. Только я подумаю, что уже видел все, он мне показывает новый уровень похуизма. Чувак в метро вооружен, к чертям. Ну, поехали. На «Бонд-стрит» мы переходим на ветку Джубили и едем до «Уиллесден-грин».

Мы идем к этому кварталу в Уиллесдене, чуть в стороне от большака, и зависаем за домами, к нам подходит один чувак и говорит, здорово, и Готти нас знакомит. Красный кирпич и узкие окна, газоны перед домом усыпаны мусором, а солнце в небе тяжелое и горелое. Пара мокрощелок с прилизанными гелем волосами – детский пушок по краям лба, словно нимбы, – зырят на нас с лестницы, ведущей к заднему входу в дом. Одна из них замечает меня и жует золотую цепочку. Я смотрю на них: дутые курточки, из-под узких закатанных джинсов выглядывают пепельные лодыжки, и девчонка с цепочкой во рту говорит, эй, смотри, тот парень такой клевый, и я ей улыбаюсь и снова поворачиваюсь к Готти. К нам подходит один брателла, сверкающий грилзами из желтого золота на двух челюстях, говорит Готти, как сам, а Готти говорит, это Снупз, он автор, и брателла стучит мне в кулак, говорит, вах, так ты тот самый Снупз, братан? И кивает с таким видом, словно что-то у него в уме сложилось, затем говорит, так какая твоя тема, чувак?

Готти назвал меня автором. Типа, я авторитет. Чувакбандос чувакзлодей чувакавторитет. Но он гораздо больший автор, чем я. Готти на районе с 9 мм в трениках, с полной обоймой. Вот это автор. Как по мне, так я для него автор просто потому, что мы с ним так давно идем бок о бок по одной дороге. Во тьму. Кто реальный авторитет, так это такой чувак, как Багз Банни. Валить чуваков без малейшего сожаления. Жить с демонами, пока сам не станешь демоном. Ни тени страха у тебя в глазах, только в глазах тех, кто смотрит на тебя. Быть автором значит иметь бешеное сердце, делать бешеные вещи, никогда не отступать – это как вообще не иметь сердца. Быть таким порочным, что злодейства у тебя выходят так, словно у тебя нет сердца, и ты ничего не чувствуешь. Но я себя автором не считаю. Я не знаю, кто я. Но врать не стану, мне дико польстило, когда Готти сказал это. Словно бы наделил меня некой силой.

Потом мы идем по дороге, и Готти говорит, что не может идти быстро, птушта тогда девятка будет выпирать из треников, а чуваку нельзя спалиться на дороге со стволом. Мы на СЗ10, и феды под прикрытием здесь смотрят в оба, так что нужно ходить ровно. Все равно я не против идти помедленней, птушта я в новеньких «Джордансах» и не хочу наделать складок.

Мы берем курицу с картошкой у Сэма, а затем идем повидать братву, знакомых Готти, недалече от Уиллесденского большака. Снаружи двор смахивает на притон, но это просто обычный краснокирпичный дом, которых немало в Бренте, потрепанный и запущенный. Мы садимся на стену и курим косяки. Когда Готти хочет косяк, он говорит одному брателле, с кем мы зависаем, эй, дай-ка забить косяк, и когда брателла протягивает ему пакет с дурью, Готти берет две самые большие шишки, оставляя одну завалящую шишечку. Но брателла не возникает. Я вижу поражение в его глазах. Затем Готти говорит, мы ищем, где бы разжиться двушкой с четвертью или даже четвертушкой с половиной, если панки живы – знаешь, у кого тут самый крупняк? А я на это думаю, у нас же с собой лавэ нанэ, чтобы так спрашивать про крупняк, но полагаюсь на Готти, он, наверно, знает, что мутит. Брателла, услышав такое, загорается и говорит, да, я, это, наберу паре чуваков, я кое-кого знаю.

Улица расцветает вечерними огнями. Брателла дает Готти номер и говорит, у чувака, это, голубой сыр, я сказал, ты хочешь прикупить. Набери ему, как будешь рядом с Уиллесденской станцией, и он скажет, куда подойти. На подходе к станции Готти заходит в телефонную будку, набирает этот номер и говорит, йо, мой кореш дал мне твой номер, сказал, у тебя крупняк для чувака, как еще раз?.. Куда подходить? Затем он вешает трубку. Мы надеваем капюшоны и перчатки. Дом на боковой дороге, в двух шагах от станции. Тоже рядовой застройки, но не такой запущенный. Фонарей не много, дом угловой, на правой стороне дороги, дверь под деревянным навесом. Мы угнездились в тенях, нажали звонок и ждем.

Дверь открывает ямайский брателла в белом жилете, волосы уложены косичками. Смотрит на нас обоих и говорит Готти, ти друган Нино? Готти говорит, ну, он самый. Чувак хочет крупняк, но я, это, хочу увидеть, с чем ты работаешь. Чо ти хош? Неси мне двушку с четвертью, ага. Он смотрит на Готти, потом на меня и говорит, я, э, неси вам, скоро выйду, затем заходит и закрывает дверь. Через панель с матовым стеклом нам видно, как он поднимается к себе по лестнице на второй этаж. Я поворачиваюсь к Готти и говорю, надо взять как минимум девятку, братан, а он мне, само собой, прикинем, что почем, когда принесет хавку чуваку. Девять зедов, девять унций – четверть кило – это меньшее, на что надо рассчитывать, так как пара зедов не потянут больше, чем на четыре сотни, от силы. Ямаец спускается по лестнице, открывает дверь и дает Готти двушку с четвертью, завернутую в пленку. Готти оттягивает пленку и смотрит, а брателла говорит, голубой сыр, командир. Готти нюхает, дает мне и говорит, что скажешь, брат? Я нюхаю и говорю, да, бомба. У тебя еще есть такая хавка, да? Ямаец говорит, скока ти, э, хошь купи? Готти говорит, неси чуваку четвертушку с половиной такого. Брателла закрывает дверь и где-то через полминуты приносит и дает Готти два шарика в пленке, как первый. Моя все завернуть в двушка с четверть, говорит он Готти, и тот дает мне четвертушку с половиной и говорит, неси тогда еще одну. Травник смотрит на меня, затем опять на Готти и говорит, слуш, братан, скока ти, э, хош, тушта моя не делай для… Я говорю, меня напрягает твоя манера, ты, наверно, решил развести чувака или типа того. Брателла таращится на меня. Глаза красные с перекура. Развести? А, та шо ти бамбакларт, ты, э, казал развести, моя не развести, а я говорю, не, старик, ты какой-то стремный, а потом говорю Готти, братан, что-то тут не так, пахнет каким-то разводом, и Готти говорит, ага, в натуре.

Я рассовываю зеды, которые уже у нас, по карманам «Авирекса», достаточно глубоким для хавки, а травник смотрит на мои руки и, похоже, впервые замечает перчатки. Готти вмиг вынимает ствол, а я хватаю брателлу за горло. Готти тычет девяткой ему в живот, сильно, а другой рукой хватает его за ремень, натягивая на ствол. Травник вылупился на нас – две черные луны вышли из-за туч – и поднял руки к голове. Руки дрожат. Командир, у мне моя бабушка наверху. Ебал я твою бабушку, говорит Готти, богом клянусь, пристрелю, если не зайдешь. Брателла отходит назад, и мы входим в дом. Я отпускаю его горло и закрываю дверь. Щелк.

Прихожая и лестница окутаны тенями, а сверху из-за двери со стеклянной панелью гудит оранжевый свет. Бабуле невдомек, что творится внизу. Мне слышен гомон телепередачи. Готти убирает руку с ремня брателлы, взводит ствол – клик-клак – и приставляет травнику промеж глаз, вдавливая так, что тот морщится, съеживается и смотрит, глаза в кучку, на волыну. Я тебе дам один шанс, а не то мы заходим на твою хату, и если там твоя бабуля, я тока так врежу ей пушкой, говорит Готти. Я говорю, сколько у тебя хавки наверху? Только полкоробки было, командир, и он молитвенно складывает ладони. Неси, что есть, быстро, говорит Готти. Даю одну минуту, старик, если не спустишься через минуту, я вбегаю к тебе на хату. Брателла медленно пятится, в полуприседе, а Готти держит его на мушке. Он взбегает по лестнице, спотыкается наверху, падает на колени и поднимается на нетвердых ногах, открывает дверь и входит в гудящий оранжевый свет. Полкоробки. Это полкило – восемнадцать унций, или две девятки. Наркоманская арифметика. Это легко потянет на три косаря.

Думаешь, он что-нить выкинет, брат? – говорю я, а Готти, не, братан, это любитель, по нему же видно – идийот, устроил точку на хате у бабушки, типа, шоб не спалиться. По-любому, не спустится через полминуты, бежим наверх. Я говорю, заметано, а он, места хватит в куртке? Не на полкоробки, говорю, но, если по отдельности, можем рассовать по треникам и просто идти еле-еле, ну а чо. В натуре, говорит Готти.

Дверь сверху открывается со скрипом, травник спускается с очередным шариком в пленке и чем-то, похожим на буханку, завернутую в пленку. Тута двушка с четверть и девятка, командир, говорит он, протягивая мне буханку. Я сую девятку в передний карман толстовки. Готти хватает брателлу за жилет и хорошенько вдавливает ствол ему в голову, прямо в его косички. На стволе блестит гель с волос. Я поворачиваюсь и открываю входную дверь. Готти уже поставил брателлу на колени, а тот повторяет, лана те, командир, лана те, прошу, а Готти говорит, не смотри. Брателла опускает лицо в пол, и Готти поворачивается, сует ствол в треники и выходит за дверь. Мы молча припускаем по дороге к станции. Ночь щерится на нас, и на полпути мы начинаем ржать. Заскакиваем в поезд, переводя дыхание, и едем на восток, воняя голубым сыром.

Вернувшись к Капо, мы ему рассказываем, как все было, выпустив про ствол, и он говорит, вы, чуваки, коварные. Мы даем ему девять зедов и говорим, дай чувакам косарь за все, остальное тебе за постой. Он говорит, о, по рукам, чувак, я сам хотел пополнить запасы – только что загнал последний план. Я говорю, не парься, братан, ты же нас пускаешь, все дела. Другую девятку мы оставляем себе, чтобы загнать как-нибудь потом и срубить лавэ. Когда Капо уходит к себе, Готти вынимает волыну и отдает мне. Я заворачиваю ее в футболку и убираю обратно, под секцию дивана, где я сплю. Идем, забьем косяк. Готти уже разворачивает буханку и отщипывает нам шишки, и в комнату врывается запах спелого голубого сыра, сладкий дух Матери-Земли.

Я выкуриваю три косяка и упарываюсь, голова идет кругом, меня колбасит, мозг выплывает из лица и сползает в живот. Я закрываю глаза и вижу розовые и зеленые галактики, а затем все звезды взрываются, и наступает космическая чернота, мозг летит обратно, мне в голову. Готти уже в отключке, а я думаю об этом дне. Умом поехать, как люди говорят о добре и зле, и я понимаю, что общество в целом должно считать нас злом. Но взять брателлу, которого мы грабанули. Он не думает, что мы зло. Как и мы не считаем его злом. А с чего бы? Есть просто волки посильней и послабей. Что там Ницше говорил о волках? Что-то насчет абсурдности – ага, он использовал это слово, абсурдность, – того, чтобы овцы называли волков злыми, когда все, что они делают, – это следуют своим инстинктам. Единственное, что плохо, – это бессилие. Так или иначе, в другой день тот толкач может подловить чувака и взять меня на мушку, чтобы я плясал под его дудку. И что тогда? Тогда это он будет авторитет, а я – жертва. От этих мыслей мне не по себе, и я начинаю думать, не, он не мог приметить мое лицо, слишком темно в этой прихожей. Ебать, придется обождать показываться в Уиллесдене – надеюсь, те типы, что подогнали нам эту тему, не будут болтать про нас, птушта кто его знает, что этот травник захочет с нами сделать…

Голова снова идет кругом, дым лижет потолок, и тут вибрирует моя мобила. Это смс от Йинки: я все еще люблю тебя. Я смотрю на эти слова несколько секунд, затем удаляю и не помню, как засыпаю.

Знаки

Я возвращаюсь из универа, и Готти лежит на диване у Капо, курит косяк и играется часами «Картье».

Откуда «Карти», братан? – говорю я.

Приложил одного братана пушкой, пока ты был в универе, говорит он.

Зуб даешь? – говорю я. Где?

Да прямо за мостом, где магазы, говорит он. Смотрю, чувак идет к мосту с «Карти» на запястье, так я к нему подбегаю и тычу ствол в лицо.

А он что? – говорю я.

В осадок выпал и сказал, я вам отдам все, что хотите, только не стреляйте, и Готти начинает смеяться. Я сказал ему отдать часы, и он снял их для меня и дал деру, а я вернулся на хату. Ну, ладно, что там в универе?

На следующий день я прихожу из универа дико поздно, и Готти уже спит, зарывшись в диван и обхватив себя рукой.

Я собираюсь забить косяк и замечаю, что Готти, должно быть, шмалил по-черному, поскольку осталось всего порядка шести зедов из тех девяти, что мы отжали у того толкача в Уиллесден-грине. Я бы по-любому не успел столько скурить, так как надо было писать хренову тучу эссе для универа. К тому же лавэ у меня на исходе, птушта я постоянно заказываю еду с доставкой и покупаю новые кеды. Мне скоро придется сбыть эту дурь, а поскольку Готти скурил львиную долю, лучше пусть не ждет, что мы поделим выручку поровну. Я забиваю косяк, стараясь не думать.

Я прихожу из универа, и Готти говорит мне, что на Малого только что наехали. Он сидит на диване, поглаживая голову, курит косяк и смотрит в мобилу. Оспины у него стали заметно хуже.

Что случилось? – говорю я, ставя рюкзак на пол, и сажусь на диван напротив Готти.

Малой пошел с Харлсден, толкнуть немного хавки, заходит в один дом, а клиента, который ему позвонил, там нет, но откуда ни возьмись налетает братва в клавах и с банданами на лицах, они его окружают, и один вынимает перо и хочет пырнуть его. Еще один хрен вырвал гвоздик у него из уха.

Это с канареечным брюликом, да? – говорю я.

Да, тот самый. Короче, Малой попытался, типа, прорваться сквозь них к двери, но их там было, похоже, дохуя, и один брателла пырнул его в живот.

Вах, глубоко?

Не знаю. Он сказал, что почуял, как вошло перо, а когда приложил руку к животу, один хрен отжал у него «Ролли», говорит Готти.

Не тот, который с рубинчиками? – говорю я.

Да, брат, тот самый, говорит Готти.

Люблю эти часы, говорю я.

Ага, часы были зачетные. Затем другой хрен вырывает у него гвоздик из второго уха и рвет нахуй мочку. А потом, птушта из живота кровища, братва застремалась, что он откинется, и свалила оттуда, но он не откинулся. Его увидела какая-то тетка и вызвала «Скорую», птушта он уже не мог стоять.

Но он ничо? – говорю я.

Ага, брат, тока злой, как черт, говорит Готти.

Жесть ваще, говорю я.

Но ваще он подставлялся, говорит Готти. Толкать что-то в Харлсдене, когда там дохуя таких толкачей, к тому же типы с Чарч-роуд давно в контрах с ЮК, он должен был это учитывать, особенно после того, как Брандзино повязали в парикмахерской. По-любому, он же ствол с собой не носит, ничего такого, так что какой у него выбор, так?

Я прихожу из универа, а Готти нет.

Он оставил свои кроссовки «Бэйп», блестящие синие, почти новые, коричневую кожаную куртку и джинсы D&G. Наверно, ушел на движ. Я ему набираю, но он не отвечает. Я сажусь забить косяк, беру пакетик с дурью – и шозахуйня – там осталось, типа, три зеда, не больше. Готти не мог все скурить. Я вынимаю шишку и начинаю забивать косяк.

Перед сном я снова ему набираю, но он опять не отвечает.

Я прихожу из универа, а Готти нет.

Его «Бэйпы» с кожаной курткой и D&G все там же, а значит, его нет уже второй день. Я пытаюсь дозвониться ему, но он не отвечает. Что, если его замели? Но, если бы его мобилу забрали феды, они бы ее выключили. Либо он ее оставил где-то, либо он еще на дороге. Названивать ему, словно я, блядь, его цыпа или типа того – что этот брателла затеял? Попробовать загнать остатки дури – не вариант, мне ведь самому надо что-то курить, к тому же Капо собирается дать мне косарь за ту девятку, что мы ему с Готти скинули. Но мне нужны лавэ, а что осталось после всех движей – порядка трех косых, – все еще на хате у мамы Готти, в квартале Д. Я как бы не могу просто так заявиться туда без него в любое время. Я забиваю косяк и отъезжаю.

Я прихожу из универа, а Готти по-прежнему нет.

Говорю Капо с Бликсом, знаете, я с Готти не могу связаться, богом клянусь, пахан во что-то вляпался.

Бликс говорит, у меня было двести пятьдесят, под футболками лежали, в ящике комода, у меня в комнате – теперь их нет.

Капо говорит, ну да, это Готти, железно.

Я такой, да шозахуйня, зачем ему это?

Капо говорит, помнишь, ты мне хавку дал, я сегодня проверил, когда пришел с универа, – вся двушка с четвертью пропала. Я еще даже не разворачивал.

Ну да, он как нечего делать взял это, говорит Бликс. А кто еще? И он ставит чайник и говорит, ты как, чай буш?

Я набираю Готти одиннадцать раз, но он не отвечает.

Я прихожу из универа, набираю Готти, но он все так же не отвечает. Я не был какое-то время в ЮК, птушта был занят в универе, но послезавтра собираюсь.

Не могу найти свои часы из нержавейки «Аква-мастер», которые у меня уже года три, и вдруг понимаю, что нигде не вижу золотого кольца с печаткой. Это кольцо подарила мне Йинка на девятнадцатый день рождения. Не помню, когда я его надевал последний раз. Зуб даю, я оставлял его на раковине, и я спрашиваю Бликса с Капо, вы, ребят, не видели мои часы и кольцо?

Брат, это пахан, наверно, забрал, сразу говорит Капо.

Ну да, Готти как нечего делать взял это, Снупз, говорит Бликс и ставит чайник. Ты как, чай буш?

Я прихожу из универа, ставлю сумку и проверяю догадку, терзавшую меня весь день, – поднимаю секции дивана, где я сплю. Ствола нет. Поднимаю секции дивана, где спал Готти, и там пусто, не считая фунтовой монетки, крошек и пыли.

Меня мутит. Я набираю Мэйзи и спрашиваю, не видел ли он или слышал Готти, и Мэйзи говорит, неа, братец, какое там. А что такое?

Я рассказываю о последних днях, и Мэйзи с трудом мне верит.

Зачем бы ему так шифроваться, да еще брать чужие вещи, если вы там на востоке заботитесь о нем? – говорит он.

Я знаю, братан, о том и речь. И спрашиваю, какие планы на завтра?

Никаких, братан, говорит Мэйзи. Наверно, схожу как-нибудь попинаю мяч в Грандж-парке, подтягивайся, если будешь рядом.

Больше ни слова, брат, говорю я, увидимся завтра.

Руки у меня как плети. Слабые. Пустые. Я набираю Готти, но он тупо не отвечает.

Я курю один за другим шесть косяков, пока не чувствую, что небо где-то подо мной. Проснувшись, я вижу, что пепел прожег мне футболку и жжет кожу. Должно быть, я отрубился, пока курил, и уронил косяк на грудь.

Я в футбольной коробке на искусственном газоне, в Грандж-парке, рядом с Килбернским большаком, смотрю, как Мэйзи гоняет мяч с чуваками, и курю косяк с Акином и Биггзом. Я рассказываю им, как исчез Готти. Они слушают молча, не перебивая до конца, а затем Биггз говорит, Готти курил химию, серьезно.

Не, чувак, ни за что, говорю я.

Слушай, бля буду, пахан курил труд, говорит Биггз.

Биггз и Акин – два деда из Южного Килли, на пару лет старше Готти, и они его знают смолоду. Это в доме Акина я почикал Стефано.

Акин передает мне косяк, но мне даже не хочется. Все вокруг кажется фальшивым и безжизненным. Все так разыгрывают жизнь здесь и сейчас – братва пинает мяч, люди гуляют в парке с детьми, звук дорожного движения накатывает с большака, текстура кожаной куртки Авирекс Акина, дыхание Биггза, клубящееся в воздухе облаком травяного дыма, – словно каждый играет роль, а кругом сплошная бутафория, декорации фильма, имитирующие реальность. Я начинаю представлять, что случится, если я прямо сейчас, посреди разговора, упаду лицом вниз, даже не пытаясь помешать падению. Что тогда случится? Но в тот же момент я понимаю, что это не сон, и я никуда не проснусь, и думаю о том, что даже не помню, когда последний раз я видел настоящий сон.

Говорю тебе, старик. Братва знает, он подсел уже, самое меньшее, несколько месяцев как, говорит Биггз.

Биггз поворачивается к Акину. Готти был с нами в коне пару недель назад. Спелый сбывал с чуваками товар, и у них с собой был бренди и шампунь. Потом раз, чувак подруливает к магазу, и Готти говорит, дай-ка мне пять белых, толкану одному знакомому кошаку, который работает в этом магазе. Спелый, значит, дает ему пять галек, и Готти заходит в магаз. Старик, чуваки прождали Готти, типа, полчаса. Братва набирает ему на мобилу, а он не берет, тогда один из них идет в магаз, расчухать, в чем затык. Хозяин говорит, твой друг зашел ко мне и спросил, где черный ход. Старик, чувак зашел в магаз только затем, чтобы выскочить с черного хода на Уиллесден-лейн и смыться с хавкой. Биггз смеется, кашляет. Акин затягивается и кивает. Биггз прокашлялся и сплевывает. Поверь мне, Снупз, Готти давно уже курит химию. Такому чуваку доверять нельзя.

Поверить не могу, говорю я, качая головой. Готти курит труд? Но он не был таким зомбаком, чтобы кожа да кости, говорю я.

Старик, ты разве не видел, что у него с лицом? – говорит Биггз.

Биггз с Акином стучат мне в кулак – давай, ганста, береги себя, чувак, – и уходят из парка. Я жду, пока Мэйзи доиграет в футбол. Увидев меня, он не улыбается, просто подходит, и мы хлопаем по ладоням и стучимся плечами, а затем он всасывает воздух.

Готти, такие дела, говорит он.

На хате у Пучка я спрашиваю мобилу у одного брателлы, Чужака, и набираю Готти, думая, что он не узнает номер и, может, ответит.

Йо, говорит Готти.

Старик, это Снупз.

О, здоров, братан. Я собирался тебе набрать, но я тут, это, решаю одну жестенькую ситуацию.

Какую? В чем дело?

Скажу, когда увижу, брат, не особо хочу обсуждать по мобиле, ты понимаешь.

Старик, мне нужны те три штуки, что на хате у твоей мамы, и дура тоже.

Знаю, знаю, знаю. Слушай, я потом тебе наберу, птушта я тут решаю одну тему с Малым. Это твой номер, да?

Нет, старик, мой номер ты знаешь, я тебе не первый день звоню.

Я знаю, Снупз, знаю. Слушай, я тебе перезвоню, сто процентов.

Смотри, не забудь, старик, говорю я, и он кладет трубку.

Я набираю ему позже, тем же вечером, но он выключен.

Я набираю Готти на следующий день, но он все так же выключен. Я решаю набрать Элис, девчонке, которая гуляла с ним когда-то и до сих пор, типа, любит его такой удаленной и скорбной любовью. Элис сама из хорошей, правильной семьи, хотя ей нравится уснащать речь словечками, которых она нахваталась от Готти, заигрывая с его миром. Богатые родители, живут в большом доме, в хорошей части Уиллесдена. Помню, ковер у них на хате был такой толстый и чистый, что мне почти хотелось лечь на него, и повсюду семейные фото в серебряных рамках. Я был там с Готти один раз, и мне стало ясно, что бы их ни связывало, это не исчезло бесследно. Когда мы вышли от нее, Готти повернулся ко мне и рассказал, как ей нравилось трахаться с ним с завязанными глазами. Она врубалась в Готти, птушта признавала уникальное сочетание его мозга и бешеного сердца, и тьма, живущая в нем, засасывала ее.

Короче, я набираю Элис. Она отвечает и, похоже, рада слышать меня. Я сразу к делу, рассказываю, как Готти испарился, как забрал мой ствол и все вещи с хаты Капо, а затем говорю, чуваки мне говорят, Готти курит труд, но мне не верится, то есть он же мне как брат.

Она молчит секунду, а потом говорит, это правда, Снупз. И рассказывает, как такое было с ним раньше. Еще до того, как он отмотал пятерку. Они еще были в отношениях, когда он начал курить труд. Она это поняла, когда он вломился на хату к ее родителям и прикарманил мамины драгоценности. Тогда-то она наконец и решила, что с нее хватит. Они встретились на узловой станции Уиллесден, чтобы она могла смотреть ему в глаза, пытаясь найти ответы.

Знаешь, он заплакал, когда сознался, говорит она. Сказал, что уже месяца три как подсел на крэк и не может без него, и не знает, что делать.

Я говорю, но, Элис, он ведь не выглядел так, будто курит химию. Он жил со мной на востоке и был, типа, огурцом, то есть у него побольше мускулов, чем у меня, он точно не выглядел, как торчок.

Это да, но разве ты не видел его оспины? Как его лицо покрывается жуткой сыпью? – говорит Элис. У него всегда это обострялось, когда он курил крэк.

Затем она говорит, знаешь, почему я влюбилась в Готти? Из-за его безбашенности. Ему было похую, кто что подумает. На нашем первом свидании мы шли по дороге в Уиллесдене. Он сказал, ему нужно отлить, и вдруг остановился, достал член и стал ссать посреди улицы, словно ему все было по барабану, – и я еще сильней запала на него.

Вот как это случается. Предательство. Без всякого драматизма, без всяких сложностей, так что даже и рассказать, типа, нечего. Конец дружбе. Это как сказал один поэт о конце мира – не с громом, а со всхлипом. Мне холодно внутри, и сводит живот, и я иду и покупаю бутылку «Курвуазье» и косяк. Я выпиваю один всю бутылку у Капо и выкуриваю два-три косяка, и отрубаюсь на диване.

Мы играем в «ГТА» в спальне Пучка, и подходит моя очередь. Мы играем по очереди в режиме «война банд» и болтаем о том, как Готти меня наебал, как забрал все мое добро, три косаря с хаты его мамы, волыну, за которую я отдал два с половиной косаря, и Пучок говорит, старик, я тебе говорил, этот чувак, типа, не как все.

Мэйзи говорит, ну да, даже с самого начала, помнишь, Пучок, тот раз, когда мы все здесь были, и Снупз был с конвертом и…

Пучок перебивает: и пахан начинает говорить, давай его ограбим, ничего себе. Он замолкает и затягивается косяком.

Мэйзи говорит, ты расскажи, у меня так хорошо не выйдет.

Я говорю, чего? О чем вы вообще? Я ставлю игру на паузу.

Мэйзи говорит, дай-ка затянуться, и Пучок передает ему косяк.

Старик, имей в виду, пахан хотел тебя ограбить, когда вы только познакомились, ну понял, говорит Пучок, и он так произносит это, словно у него забитый нос, птушта он держит дым в легких, пытаясь не выдыхать.

Шозахуйня?

Пучок говорит, помнишь, когда ты здесь был с таким конвертом с тремя косарями?

В память ко мне вползает сцена в спальне.

Пучок говорит, ты как раз познакомился с Готти и показывал нам лавэ, которые сделал на каком-то движе. Когда ты ушел, Готти нас спросил, можно, он тебя ограбит, и мы ему сказали, старик, если попробуешь, это будет Третья мировая, с паханом такое не прокатит.

Я говорю, что же вы мне не сказали?

Пучок говорит, так вы ж потом раз, и замутили вдвоем, есть людей и творить жесть, так шо я не собирался читать тебе мораль. Брат, я никогда еще не видел такой дружбы.

Я откидываюсь на кровати и говорю, пахан хотел наебать меня с самого начала?

Мэйзи говорит, не пойми превратно, Снупз, он был за тебя горой, когда вы вместе мутили, ага, но, когда он первый раз тебя увидел, он так сказал, птушта он тебя не знал.

Мэйзи затягивается и говорит, это, в натуре, была бы Третья мировая, клянусь, Снупз, глядя на тебя, братва не подумает, на что ты способен. Но это, э, даже хорошо, птушта чуваки не готовы.

Пучок смеется своим высоким стебным смехом и говорит, чуваки, в натуре, не готовы. Затем он всасывает воздух и говорит совсем тихо, эй, давай-ка назад, старик, тебе уже нормально, и Мэйзи отдает ему косяк. Я кладу джойстик на кровать и говорю, йо, даже играть расхотелось – хочешь, играй за меня, Мэйз, и тру глаза, словно меня клонит в сон.

Где-то в начале июня до меня доходит слух от братвы ЮК, что Готти замели за грабеж и он в СИЗО под следствием. Не знаю, может, это за один из наших общих движей, но я знаю, пусть он даже наебал меня, он никогда не ссучится и не заложит чувака. Малого замели за сбычу хавки, он сидит в Фелтеме, птушта еще слишком молод для малолетних преступников. Затем я слышу, что Тайрелл пошел и сдался федам по тем движам, где он был у нас водилой. Он даже не был в розыске. Вот ушлепок. Тайреллу всегда хотелось чувствовать себя таким бандосом, хотя у него кишка тонка. Думаю, отмотав приличный срок, он наконец почувствует себя крутым чуваком. Идийот. Чего только не сделает чувак ради репутации, когда на деле она ему не светит – просто не по зубам. По-любому. Что так, что эдак, всех их ждут годы за решеткой. Годы.

Я беру шмотки Готти, блестящие «Бэйпы» и коричневую кожаную куртку, и джинсы D&G, и иду сбывать их в один магаз в Ноттинг-Хилл-гейт. Брателла за кассой дает мне двадцатку за все. Двадцать ебаных фунтов. Ты охуел? Мне хочется перегнуться через стойку, встряхнуть брателлу и сказать, ты, блядь, сознаешь, кто носил эти шмотки? Ты сознаешь, что тот, кто рассекал в этих кедах, не просто обычный смертный? Ты сам-то смог бы сделать то, что делал он? Но я просто опускаю взгляд на шмотки, лежащие на стойке, и говорю, отдам джинсы и «Бэйпы» за тринадцать. Чувак говорит, по рукам, и я ухожу с курткой, хотя не готов носить ее, и не уверен, что когда-нибудь смогу.

Позже я вижу Аккурата в Комплексе, одного из подающих надежды пацанов ЮК. Он подходит и говорит, как сам, и я ему рассказываю про Готти.

Он говорит, помнишь, как тогда Готти пырнул Стефано пять раз, да?

Я такой, чего? Готти пырнул Стефано? Готти?

Ну да, знаешь того брателлу, который пытался толкать хавку на районе, все дела, говорит он.

Да, я знаю, кто такой Стефано. Но погоди, ты говоришь, Готти пырнул Стефано, да?

Ну да, так мне Готти сказал.

Я качаю головой и смеюсь, разбитое стекло у меня во рту, и говорю, Готти ни разу не пырнул Стефано. Это сделал я. Больше я ничего не говорю и иду к Пучку, пока Аккурат стоит посреди Комплекса.

Курица с картошкой

Каждый день нужно выполнять медитацию

о неизбежной смерти…

каждый день, без исключений,

нужно представлять себя мертвым.

Ямамото Цунэтомо, «Хагакурэ: Книга самурая»

Богом клянусь, я еще раньше видел, как это случается со мной, до того, как оно случилось, – в видениях, во снах, в воображении.

Я все больше начинаю параноить и пытаюсь заглушить мысли дурью – шмалю амнезию без остановки с утра до ночи, – хочу мощнейшего прихода, чтобы напрочь отъехать и уснуть. Но на самом деле это не работает, я только теряюсь в лабиринтах мыслей, пока время незаметно пролетает, и я возвращаюсь к тому, с чего начал. Полная шиза.

Если я иду один по дороге, и мимо проходят люди, мне начинает казаться, что они болтают про меня, я слышу обрывки разговоров, и у меня в уме они складываются во что-то, относящееся ко мне. Иногда, зуб даю, я слышу, как за спиной у меня болтают люди, и я оборачиваюсь на них, а там никого. Когда кто-то перехватывает мой взгляд – в метро или на улице, – я тут же вскидываюсь и говорю, на что, блядь, уставился? Или, к примеру, меня засекает кто-нибудь из братвы, и я делаю рожу кирпичом и сую руку в карман, где у меня выкидушка – я купил новую пару недель назад, с металлической ручкой, которая не сломается, как предыдущая, – и раскрываю ее, готовый раскроить чуваку рожу. Жду, когда рванет. Но всегда впустую.

Словно бы я готовлюсь к чему-то неизбежному и необходимому. Я теперь один на дороге, не то что раньше – Готти меня наебал, а Рекса посадили, и мне одиноко, как никогда. Периодически ловлю себя на ожидании того, что Готти позвонит мне, и окажется, что это все какое-то глобальное недопонимание, но я тут же понимаю, что вру себе, и тогда сердце наполняет гнев, горящий, раскаленный, так что кажется, единственный способ унять его – вырвать себе сердце. Я больше не могу пить «Реми-ред», птушта это напоминает мне о Готти, а еще мне теперь приходится проходить в одиночку долгий путь от Комплекса до дяди Т, обходя квартал Д, чтобы никто не окликнул меня, но больше даже из-за мыслей о том, что сказал Пучок, когда предупреждал насчет дружбы с Готти – что, если теперь, когда ему дали птицу, кто-нибудь решит отыграться на мне за то, что Готти перешел им когда-то дорогу?

В последний семестр второго курса я иду с Капо на склад в Восточном Лондоне и покупаю бронежилет. Но, поносив его пару недель, я передумываю, птушта футболка вечно мокрая от пота, и от жилета идет духан, что мне ни разу не надо, особенно если я кадрю цыпочек.

Окончив второй курс, я возвращаюсь на хату к родителям и вижу, что отец никак не решится мне что-то сказать. Как-то раз, ближе к ночи, когда я сижу с мобилой за кухонным столом, он останавливается у двери и говорит, знаешь, Габриэл, меня больше всего тревожит, что однажды кто-нибудь придет сюда и попробует убить тебя. Или придет полиция и скажет, что ты мертв. Или что ты кого-нибудь убьешь.

Я поднимаю на него взгляд и говорю, тата, никто не знает, что здесь мой родительский дом, никто, не волнуйся. И он так пристально смотрит на меня, словно на рентгеновский снимок, выискивая что-то, о чем его предупреждал врач, а затем говорит «доброй ночи» и идет спать.

Я никогда не думал, что отец так волнуется за меня. Теперь же я понял, что взрослые – это просто выросшие дети. Пока ты мелкий, ты думаешь, твои родители неуязвимы. Типа, им никогда не бывает страшно, или грустно, или еще как-то не по себе. И что они никогда не врут и не хотят больше, чем имеют. Но на самом деле это не так. Родители – это выросшие дети, со своими страхами и грустью, которые они все время несут с собой, просто, повзрослев, они научились скрывать это. А у себя в душе они все те же, только их тела и лица меняются, и они чуть больше понимают окружающий мир. Мне интересно, какими мои родители были в детстве, в каком клубке страхов и надежд они росли. Если бы я смог перенестись назад во времени, когда меня еще и в проекте не было, даже раньше, чем родители узнали о существовании друг друга, я бы сказал им, будьте сильными, соберитесь с духом, все только начинается.

Теперь, когда я окончил второй курс универа, мне приходится убивать уйму времени, и я иду в Гроув, к Дарио, который вернулся в Лондон. Я недавно прикупил шокер и захожу с ним в этот массивный двадцатичетырехэтажный дом на Латимер-роуд, где Дарио зависает с местными дедами. Я показываю им шокер, и один из них хочет купить его. Мне хочется курицу с картошкой, птушта в животе урчит, но у меня лавэ нанэ, и я такой, загоню тебе шокер за наличку. Один филиппинский брателла дает мне полтинник и тут же начинает шарахать себя шокером в гостиной, прикладывая к руке и роняя после разряда. Затем все начинают шарахать себя, чтобы проверить выдержку.

Мы с Дарио уходим с хаты и трусим к куриной закусочной рядом со станцией «Лэдбрук-гроув». Мы выходим на шоссе, по которому братва отмечает границу Гроува, – здесь они толкают труд и бадж торчкам, выползающим по ночам, словно призраки из иного измерения. На мне черная «Ава» с кожаными рукавами и воротником, а во рту грилзы с брюликами, на руке новые часы «Аква-мастер», какие я ни у кого больше не видел, дикий эксклюзив, с золотым ободком и циферблатом в крохотных белых брюликах. К нам подкатывает один брателла на мотоцикле и говорит, йо, что за часы, ганста? Я такой, да это «Аква», а он, вах, никогда таких не видел, просто бомба, и я такой, как иначе. Мы проходим мимо метро и заходим в закусочную.

Я подхожу к стойке – йо, хозяин, прими-ка двойной заказ, хочу полгрудки (и не жалей бургерного соуса на картошку) и банку «Миринды», ага – и тут заходит этот брателла, Токсик, подходит к Дарио и говорит, йо, Дарио, где мои лавэ, ты мне должен восемьдесят фунтов. Дарио говорит с улыбочкой, старик, я все тебе отдам, когда отдам, а сам вынимает стопку полтинников и платит за курицу. Токсик смотрит на Дарио и качает головой, так что дреды из-под пидорки рассыпаются по плечам. Он давно знает Дарио, поэтому разборки не предвидится, хотя становится напряжно. Токсик говорит, старик, как это ты вынимаешь полтосы и говоришь, ты мне все отдашь, когда отдашь? Не высаживай. Дарио с ним выходит на улицу, и мне видно через витрину, как они базарят, пока я ожидаю свой заказ, подпирая стену в углу.

Я смотрю влево и вижу, как в закусочную заходит этот брателла, Крутой Флюид. На его заостренных золотых грилзах на верхней челюсти играет свет, но глаза под кепкой в тени, и с ним заходит орава, человек десять, все в капюшонах, и все идут на меня. Я понимаю, что к чему. Я ждал этого дня.

За несколько месяцев до того этот Крутой Флюид увидел, как мы с Дарио идем к метро «Вестбурн-парк». Он подкатил к нам на мотоцикле и сказал Дарио, как сам, а потом наклонился к нему и спросил что-то на ухо. Дарио нахмурился, шагнул назад и сказал, не, старик, не прокатит, не пойми превратно, но тебе это не понравится, поверь. Тогда брателла развернулся и укатил. Я сказал Дарио, шозахуйня это была?

Снупз, тебе лучше не знать.

Браток, ты должен сказать мне, что он сказал.

Тебе не понравится, Снупз.

Что он сказал?

Он спросил, можно тебя съесть?

По сути, он спрашивал Дарио, можно ли меня ограбить. Дарио знал, что я взбешусь, птушта это показатель полного неуважения. Меня заколбасило, я высел на измену, не разговаривал, только и думал, что мне нужно пойти, въебать этому брателле, и сделать это раньше, чем расползется слух, что он спрашивал, можно ли меня съесть – стандартное начало травли, – а я ничего с этим не сделал. Позже в тот же день я был в парке с двумя чуваками из Гроува и рассказал, как на меня наехал Крутой Флюид, и один из них сказал, блин, как увидишь его, нужно, чтобы прилюдно, сразу подходи и бей. Но он мне больше не попадался.

Итак, прошло четыре месяца. Когда я вижу, как пахан заходит в закусочную с этой оравой, все словно встает на свои места, словно я вдруг проснулся, птушта перед этим к нам подрулил тот брателла, заценивший мои часы, и он откровенно растрезвонил всем на районе, йо, там этот белый хрен сверкает клевой «Аквой» и грилзами с брюликами, а Крутой Флюид должен был помнить меня и сразу завестись, типа, вах, идем, съедим его. Я знаю, как думают эти чуваки: если это белый хрен, он, наверно, рохля, ага, зассыт к чертям, если мы наедем на него. Короче, когда я вижу, как они заходят в закусочную, я понимаю, что к чему, понимаю, что от судьбы не уйдешь.

Закусочная окутана теплым запахом дешевого жира и залита светом от всех этих световых меню с курицей и картошкой, и свежими, сочащимися бургерами (совсем не как в реальности), а над кассой сияют особые предложения, выделенные цветом, и тут с улицы врывается этот ебучий циклон, громыхая издалека, – все идут на меня, натянув капюшоны, даже не взглянув в сторону меню.

Они обступают меня в углу, так что деваться некуда. Я все так же подпираю стену, словно мне по барабану, а сам думаю, кто ударит первым. Крутой Флюид подходит ко мне и говорит, бомбические часики, старик, пялясь на мое запястье. Как только он это сказал, один шкет в толпе говорит, съешь его, съешь его, не глядя на меня, хотя стоит прямо передо мной. И я такой, кого это съесть, старик? Кого ты, блядь, собрался есть? Шкет молча сливается с толпой, напирающей на меня. Крутой Флюид снова говорит, бомбические часики, старик, и грабастает их за края, словно хочет рассмотреть циферблат. Я убираю руку и говорю, не трогай, блядь, мои часы, старик, и он сразу, что, не хочешь по-хорошему, а? Я ему, что по-хорошему, старик? Что тут, блядь, хорошего, если ты грабастаешь мои часы, словно хочешь снять их? Я всасываю воздух, а он придвигается ко мне вплотную, так что козырек его кепки задевает мне лоб, и говорит, ты откеда, старик?

Я понимаю, что сейчас будет. Понимаю, что меня будут пиздить. Что через несколько секунд я буду драться за свою жизнь и имя, и все, чем мы сейчас занимаемся, оттягивает неизбежное. Представь. Реальный момент, когда ты видишь будущее и понимаешь, что не можешь его изменить. И я такой, да ебись оно конем – Гроув в контрах с Южным Килли, они все равно не любят ЮК, так что я говорю, я из Южного Килберна, старик, зная, что это только обострит конфликт. Брателлы, окружившие меня, такие, хах, ЮК, в натуре? И тогда Крутой Флюид такой, где живет твоя мама? Как только он это сказал, я думаю, не, ты тронул мою маму, за это ты получишь, я Снупз, я делаю движи и творю жесть, на которую у этих чуваков кишка тонка, я для всех для них чувакбандос, ну нахуй – и БАЦ, бью его по роже со всей дури. Он летит кубарем. Толпа пятится. Застывает. Крутой Флюид ковыляет к выходу, типа, сам пришел, сам ушел. Я хватаю его за капюшон, тяну к себе и начинаю мутузить его по башке – жах-жах-жах. Тогда множество рук хватают меня за воротник и тянут вниз. Я теряю равновесие и падаю на грязный кафельный пол закусочной, а братва ебашит мне пенальти по спине и голове, и куда попало. Искры из глаз. Я инстинктивно сжимаюсь в комок, защищаясь, но тут же понимаю, не, вот так людей избивают до отключки, когда они сжались в комок, и все выбивают из них дерьмо, пока чей-нибудь удар не отправит тебя в нокаут. Ну нахуй. Я вскакиваю и бью руками наотмашь, и на секунду они отступают, словно волна от берега. Но потом кто-то внезапно бьет меня сбоку в голову, и я пытаюсь отойти к стене, чтобы никто не мог ударить меня сзади. Секунды тянутся, как в замедленной съемке, и каждая становится отдельным и важным моментом. Единственное, что существует, это галактика здесь-и-сейчас, в этой закусочной. С улицы вбегает Дарио, хватает одного хрена и отбрасывает, крича, ладно вам, чуваки, ладно вам, защищая меня от града ударов, и я понимаю, что они стараются не ударить его, птушта большинство из них знают его, так что они пытаются обойти его, чтобы достать меня. Я в углу, стою на одном колене, спиной к стене, чтобы им было трудней попасть в меня и никто не мог подкосить меня, и закрываюсь кулаками. По полу скрипят кроссовки, все орут, как бешеные, хотя я не могу разобрать ни слова, я закрываю голову и уклоняюсь, а по рукам мне сыплются удары руками и ногами, и я словно тону, словно не могу вынырнуть, а затем сбоку один пацан сует мне палец в правый глаз. Я хватаю его за палец, птушта он конкретно засунул его – правый глаз у меня вдавился вглубь глазницы, – и, когда я его вынимаю, глаз становится на место, но все чернеет, и текут слезы. Я пытаюсь сломать ему палец, но он выкручивается и отступает.

И после этого все словно схлынуло. Я поднимаюсь с колена и встаю, а все тянутся к выходу, и, богом клянусь, это какие-то ушлепки, птушта они бросают на ходу, а, ему вставили, вставили. А я кричу, да нихуя, вы все фуфло, не можете даже вырубить чувака? Но они все равно выметаются, а я смотрю на пол закусочной и вижу длинный ручей крови на грязных плитках и думаю, бля, зацепили меня. И начинаю ощупывать себя насчет порезов, трогаю спину и бока, куда пришлась большая часть ударов, птушта я знаю, когда тебя пыряют, можно спутать это с сильным ударом. Ощупываю жопу, птушта чуваки любят пырнуть в жопу, птушта знают, это тебя не убьет, но вызовет дикую боль, ага. Но на мне нигде нет крови – остается только лицо. На стене небольшое зеркало, и я подхожу к нему и вижу, что на лице у меня ни единой отметины ниже лба, ни даже синячка или царапины. Но прямо надо лбом лиловый след чьей-то блядской подметки и след от печатки, и в волосах лиловые россыпи синяков. Но без порезов. На полу кровь Крутого Флюида – это я врезал ему по зубам, когда он хотел снять с меня часы, – это все кровь из его рта.

И тут он заходит в закусочную и начинает, за что ты врезал мне, старик, за что ты врезал мне? Рот у него в крови, наверно, я рассек ему губу о его острые золотые грилзы, и я такой, за что я тебе врезал? Ты чо, бля, охуел? Зачем ты пытался ограбить меня, мудила? Он пятится на улицу и говорит, смотри, старик, смотри, что будет, и тогда заходит еще один брателла, берет знак «Влажный пол», стоящий у двери – знаешь такие желтые пластиковые штуки, которые ставят, когда пол скользкий, – и бросает в меня. Но знак сильно недолетает. Все они столпились в дверях и кричат, выходи, мудак, посмотришь, что будет, так что я беру этот знак и иду к витрине, хотя на самом деле не намерен драться с ними на улице, птушта там они смогут наброситься со спины. Дарио говорит, не выходи, Снупз, но я иду на них, словно собираюсь что-то сделать, и все они вываливают из закусочной.

Возникает «Скорая». В закусочную входят санитары со словами, вы в порядке, хотите в больницу? Я такой, не. Они такие, что с вами случилось? Я, типа, упал, ага, я в порядке, в порядке. Они такие, но на вас явно напали, у вас может быть сотрясение. Я такой, не, у меня нет сотрясения, я на самом деле просто поскользнулся и ударился о стойку головой, это фигня, и они такие, так вы не хотите получить медицинскую помощь? Я такой, медицинскую помощь в чем? Отъебитесь, чуваки. Они выходят из закусочной, садятся в «Скорую» и уезжают. Буквально через двадцать секунд возникают феды. Заходят трое, говорят, мы слышали, на кого-то напала банда, это на вас напали? Я говорю, понятия не имею, о чем вы, я просто покупаю курицу с картошкой. Они говорят, почему тогда у вас голова в синяках? Я говорю, птушта навернулся, и они такие, а кровь на полу чья? Я такой, а я ебу, я тут ваще ни при чем. И они такие, так вы не хотите предъявлять обвинения? И я такой, накоси-выкуси. Они оставляют меня в покое и обращаются к другим посетителям, но все отмалчиваются, и они уходят.

Я проверяю запястье и вижу, что часов нет, а проведя языком по зубам, понимаю, что и грилзы пропали – наверно, выпали изо рта во время драки, и кто-то их тоже забрал, – и меня реально колбасит. Больше всего угнетает именно потеря грилзов. Я опираюсь о стойку и говорю, эй, хозяин, дай-ка мне другую курицу с картошкой – первая, что я заказал, рассыпалась по полу. Мне делают свежую порцию за счет заведения. В закусочных такое дерьмо случается все время – они просто вытирают с пола кровь и дальше обслуживают посетителей.

Я выхожу на улицу с Дарио, а там никого, все попрятались. Мы идем назад, к дому на Латимер-роуд, и все, о чем я могу думать, это как отомщу им, невзирая ни на что. Моя жажда мести – это темнейший угол ночи.

Позже мы с Дарио зависаем на лестнице в этом доме, курим косяк, и я отъезжаю, чувствуя, как гнев корежит меня. Дарио такой, братан, ты ответил им, как ганста, ты пиздился, как бешеный, поверь мне, ты им ответил. Я ему, зуб даю, на меня набросились чуваков десять, а Дарио, какое десять – двенадцать минимум. Дарио говорит, Снупз, я-то рамсил на улице с Токсиком и вдруг вижу, из двери вылетает Крутой Флюид с разбитой губой, плюет кровью на асфальт, сам еле на ногах стоит, тогда я смотрю в витрину, а там они прессуют тебя, ага, а я ему, не надо было мне загонять шокер этому филиппинцу, надо было оставить, но так есть хотелось, курицы захотел с картошкой.

Все, о чем я могу думать, это месть. Это узел у меня в груди, и мои мысли затягивают его все туже. Готти пошел бы со мной, но он наебал меня. Мракобес ебучий. Не, чувак, это дерьмо реально гложет мне сердце. Я набираю своему корешу, Флипзу, типа, йо, братан, на меня только что наехала целая орава в Гроуве, и он такой, вах, браток, я с тобой, дай знать, как будешь готов, но этой ночью он не на районе, а подъехать не на чем. Я набираю еще паре голов, но все они недоступны. Шов отдыхает с семьей в Доминике до конца лета, так что ему и звонить бесполезно. Рекс точно прикатил бы на мотике со стволом и уложил бы как минимум одного из них за меня, но он в тюрьме. И Себ в тюрьме. Еще пара чуваков, моих знакомых, тоже за решеткой. Я возвращаюсь в Южный Килли.

Все на хате у Пучка сочувствуют мне, типа, хлопают по спине и все такое, дают мне шишки забить косяк, спрашивают, не сходить зачем в магаз, но никто не говорит, идем сейчас же в Гроув. Я нихуя не хочу из магаза. Я хочу, чтобы братва пошла со мной и уделала этих фуфелов, наехавших на меня. Я ухожу в комнату Мэйзи и не показываюсь оттуда весь вечер, так как не хочу видеть ничьих лиц, типа, ну вас нахуй со своими шишками и прочим дерьмом, хотя от шишек я не отказываюсь, птушта иначе не засну. Я знаю, Мэйзи пойдет со мной, если я достану коня и волыну, так что, закурив косяк, я обзваниваю всех, кого могу, чтобы достать ствол. Как же мне хочется, чтобы у меня была «Звезда-9». Я завалю этого Крутого Флюида, без вопросов, спущу с него шкуру – сделаю все в точности, как учил Недобрый, – и ничего мне за это не будет.

Я набираю Йинке. Она отвечает, и я сразу ей рассказываю, что случилось. Я понимаю, что ей еще не все равно, но в ее голосе такая отстраненность, грозящая равнодушием. Она начинает задавать вопросы, типа, хочет знать все подробности, и я ей все рассказываю, но потом останавливаюсь и говорю, Чудо, поедем в отель на ночь, а она мне, Габриэл – даже не называет меня Чудо или еще как, а мое имя произносит так жестко и неестественно, что мне неприятно его звучание у нее во рту, – мы даже уже не вместе, я не поеду с тобой в отель. Я говорю, шозахуйня, меня только что отделали, как ты можешь быть такой бесчувственной? Она говорит, я не бесчувственная, я защищаю себя. Молчание, словно шарф, уносимый ветром. А затем, ты можешь заглянуть ко мне в следующий четверг, когда я приду с работы, если хочешь поговорить. Я кладу трубку.

У меня стучит в голове, и я замечаю, что почти докурил косяк, так что начинаю забивать новый, но руки так дрожат, что я просыпаю дурь на пол комнаты Мэйзи и кричу, какого хуя, и Мэйзи заходит и говорит, что такое, Снупи, а я говорю, братан, меня пиздец как колбасит, и он говорит, чувствуй себя как дома, братец, моя комната – твоя комната, и я говорю, за это я люблю тебя, брат. Я опускаю взгляд на грудь и, клянусь, вижу, как ребра над самым сердцем реально приподнимаются с каждым ударом сердца – бум-бум-бум – и, клянусь, оно не должно биться так быстро, и я чую, словно что-то ворочается у меня в животе, и хочу избавиться от этого.

Я просыпаюсь дико рано, на диване в комнате Мэйзи, и смотрю, как за окном восходит солнце, снимая шелуху вчерашнего дня. Плечи болят, и заснуть не получается. Я сажусь, поднимаю с пола свою «Аву» и замечаю хренову тучу затиров и царапин на кожаных рукавах и воротнике. Словно только что она была новой и вдруг стала старой. Нужно завалить того брателлу. Мне нужно… Йо, Мэйз, я сваливаю, говорю я, и Мэйзи бормочет с кровати в другом конце комнаты, порядок, Снупз, и перекатывается на другой бок.

Я иду в родительский дом, взять чистых шмоток. Когда я прихожу туда, тата уже ушел на работу, а мама в ванной, складывает одежду на плетеном стуле. Я захожу в ванную и говорю, привет, мама. Я ее не обнимаю, ничего такого. Я так давно не делал этого, что это кажется чем-то неестественным, трудным – легче сохранять дистанцию между нами, чем пытаться ее преодолеть. Она смотрит на мой лоб. Что с тобой случилось? – говорит она. На меня напали десять человек в куриной закусочной в Лэдбрук-гроув, говорю ей. Она все смотрит на мой лоб, ничего не говоря, держа в правой руке черную футболку. Пальцы у нее рыжие – от краски для волос. Затем она начинает складывать футболку и говорит, почему ты не убежал? Я готов сказать ей, что нельзя убегать, когда кто-то хочет унизить тебя, но вместо этого говорю другую правду, а именно, что меня окружили, и деваться было некуда. Она заканчивает складывать футболку, кладет ее на стопку одежды и берет очередную тряпку. Я жду, чтобы она сказала что-то еще – я хочу, чтобы она сказала что-то еще, – и не дожидаюсь, так что говорю, я возьму вещи из своей комнаты, а она продолжает складывать одежду, не глядя на меня. Я смотрю в зеркало в ванной, на мамино отражение. Она выглядит сутулой и маленькой, и тогда я чувствую, как внешний мир исчезает, и быстро поднимаюсь к себе в комнату, забрать одежду и последние лавэ. Когда я готов идти, я стою в прихожей, омытый тенью, птушта лампочка в коридоре перегорела, а окон там нет. Я говорю, я пойду, мама, и она говорит, о’кей, пока, плоским голосом, не выходя из ванной, и мне слышно, как скрипит плетеный стул, когда мама кладет очередную одежду поверх стопки. Я направляюсь назад, в ЮК.

Я днями сижу у Пучка, курю дурь с братвой, пока у меня сходят синяки, и одержимо проверяю мобилу на случай, если кто-нибудь ответил мне насчет ствола, чтобы я мог пойти и устроить жесть. Но мне никто не пишет и не звонит. Я просто сижу на диване в комнате Мэйзи, под грузом мыслей, упарываюсь, ем куриные пирожки и «Скиттлс».

Через пару дней на мобилу Дарио начинает названивать один брателла из тех, что наехали на меня, и говорит, йо, скажи своему братану, нам жаль, мы не хотели трогать его, – наверно, обосрались последствий, решив, что я могу прийти со всей братвой ЮК и уделать их, и этот брателла, Малёк, один из главных, кто наехал на меня, все твердит Дарио, хочу сказать твоему братану, мне, в натуре, жаль, я не хотел, чтобы так вышло, я не знал – видать, в натуре, обосрался. А самый прикол в том, что Дарио мне рассказывает, как он потом раз, и пошел в Гроув, на хату к одному белому брателле, достать дури, и только заходит, видит там Крутого Флюида, и тот фактически сразу говорит, йо, скажи своему братану, все решено, рамсы замяты, конец. А белый брателла, который шинкует зед светлого для Крутого Флюида, говорит, хааа, тебя уделал этот брателла, Снупз, я слышал, пахан тебе челюсть свернул, а Крутой Флюид твердит Дарио, скажи своему братану, все замято, скажи своему братану, все замято. Когда Дарио мне это рассказывает, я смеюсь. Конечно, он будет говорить, все замято. Если я махался с ними в одиночку, что будет, когда я поймаю его одного? Дарио говорит мне, поверь, Снупз, они не хотят разборок. Я говорю, замято будет, когда я скажу замято, и он говорит, как иначе, брат мой.

Июль. Летнее солнце обдирает небо до синевы, так что аж бетон гудит. Синяки у меня на голове прошли, но мне не хочется в парк с чуваками, кадрить девок, хочется просто сидеть дома. Чуваки поговаривают о поездке на карнавал, но я вообще не думаю об этом. Прошел почти месяц с тех пор, как на меня наехали, и могу сказать, что я стал каким-то другим. Теперь мысль о стычке с одним-двумя чуваками ничего для меня не значит. Чтобы убить меня, понадобится целая банда.

Зависаю на лестнице в доме Пучка, просиживаю там весь день, вокруг запах шмали и пота с какао-маслом, и голоса, новые рубашки-поло, солнечный свет на цепочках братвы, и глаза под темными очками. Мимо проходят две цыпочки в жилетах и платьицах в обтяжку, и я слышу, йо, зацени эту штучку, ничего себе задница. Пучок ей, извини, привет – весь такой любезный, донельзя довольный, птушта волосы только что уложили косичками, – можно тебя на пару слов? Братва смеется, когда он трусит назад, не получив номерок, потом всасывает воздух и говорит, она уже занята, и Мэйзи говорит, зуб даю, это кузина Риса, а Типок говорит, ну да, я вставлял ей прошлым летом, ага. Кто-то спрашивает, как насчет подружки? Не, подружка вообще никакая, говорит Пучок, совсем без жопы, а чуваку, знаешь, нельзя, когда без жопы – мультяшный смех, – он садится и закуривает косяк. Бутылочки «Черри-Би» и «Ализе» на грязных бетонных ступенях. Мэйзи включает бит на своей мобиле, и я начинаю чеканить:

Я и мои ниндзя в черном

Воровские чтим законы,

Моя лирика струится,

Точно героин из шприца.

И чуваки такие, йо, ты уделал этот бит. Слай говорит, Снупз такой чувак. Потом я выпиваю бутылку в одно рыло, меня дико штырит, кажется, я могу навалять целому району. Я даже не помню, как отрубился, но просыпаюсь на диване Мэйзи, с ломотой в спине и наковальней в голове, кровь молотом стучит в висках, и я думаю, что мне надо как следует выспаться.

Учитывая все дерьмо, что я наделал людям, я легко отделался; меня ведь даже не почикали – это меня реально удивило. То есть это же давно назревало, это было фактически неизбежно. Просто такова реальность: как только ты стал творить всю эту ебанину на дороге, дело не в том, что ты получишь кармическим бумерангом за что-то конкретное, типа, если ты пырнешь какого-нибудь типа, его брат или друганы придут и рассчитаются с тобой – то есть такое тоже бывает, но я о другом, – если ты ходишь и трясешь людей, ешь их и все такое, ты создаешь вокруг себя негативную энергию, которая притягивает к тебе всякую жесть. Такое случалось со всеми, кого я знаю, кто живет такой жизнью. Типа, если ты, к примеру, состоишь в банде и все время носишь ствол, в какой-то момент тебя ждут рамсы со случайным чуваком, который наставит ствол на тебя, захочет тебя грохнуть, случайный чувак – и все потому, что ты породил эту силу, которая сильнее всего, магнит, притягивающий к тебе всю эту тьму, отражающую твой собственный образ жизни. Так что, в конечном счете, я считаю, что легко отделался. Я легко отделался – со мной не случилось ничего такого серьезного. Но, сказать по правде, меня ужасно угнетала потеря моих клевых грилзов.

Спать на диване у Мэйзи уже невмоготу. Мне нужно по-нормальному вытянуться, а не лежать, скрючившись, и я решаю опять пойти в Вестбурн, к родителям. Я уверен, что мама разрешит мне остаться на несколько дней, если я скажу ей, что в сентябре намерен продолжать учебу в универе. Я беру с собой перо, птушта знаю, что, проходя мимо станции «Вестбурн-парк», я буду думать о том, как первый раз пересекся с Крутым Флюидом, и меня захлестнет жажда мести, и снова скрутит живот, как всякий раз, когда я думаю об этом, и я буду высматривать любого из тех чуваков, кто наехал на меня. И если увижу их – это должно быть прилюдно, без разговоров, без мыслей, – сразу порву в клочья. Я заранее скручиваю пару косяков, чтобы спокойно выкурить перед сном, не привлекая внимание родителей. Поскольку синяки уже прошли, не придется отвечать на дурацкие вопросы. Так или иначе, домой я прихожу после полуночи, когда отец с мамой уже спят.

Я сплю на своей старой кровати, на свежих простынях, пахнущих другим временем, в пространстве, достаточном, чтобы вытянуть ноги. Но на следующий день я решаю уйти, птушта утром мама говорит мне, что ночью я орал, как бешеный, кричал черт знает что и ругался. Ты такое говорил, что я не могу повторить, говорит она, казалось, ты дерешься с кем-то. Она говорит, что прибежала ко мне в комнату и увидела, что я лежу в постели и ору. И она не смогла разбудить меня.

Красный великан

Когда убиваешь осу, она выпускает феромон, посылающий послание другим осам, что одну из них убили. Это сигнал другим осам, чтобы они атаковали врага. Это нам говорит дубак перед тем, как запирает наши камеры на день, так что, если мы убьем осу, нужно постараться выбросить ее в окно или смыть в толчке. Иначе налетят осы и будут вас жалить, говорит он и захлопывает дверь.

Сейчас август, и мои летние каникулы перед последним годом в универе проходят за решеткой. Лето для меня – это просто кусочек выжженного солнцем неба за окном камеры. Единственное, что нам достается от лета по полной программе, это осы и жара.

В июле меня наконец вызвали в суд по той драке в метро полтора с лишним года назад. Я встретил своего адвоката в первый день в Королевском суде Саутворка. Он был таким, типа, типичным персонажем английской судебной драмы: средних лет, холеный, румяный, полноватый, потеющий под париком. Он спросил, почему я просто не признал вину, сказал, свидетельств против меня предостаточно и что присяжные не будут на моей стороне, когда обвинение озвучит мои прошлые приводы. Он сказал, мне повезло, что меня еще не посадили, как положено. Мы стояли в коридоре, у зала суда, и он сказал, как жаль, что меня не могут просто выпороть.

Я рассмеялся.

То есть вы уже знаете, на что это похоже, вы были в Фелтеме, это вас не убило. Ума вам явно не занимать, но вам, возможно, придется париться на нарах. Читайте хорошие книги, добавил он.

«Преступление и наказание», сказал я.

Да, очень к месту, сказал он со смешком.

Или «Процесс», сказал я – мы незадолго до того читали его в универе.

Да, Кафку. Или, пожалуй, что-нибудь более покаянное, вроде «Путешествия пилигрима».

Или «Похождения повесы», сказал я, и он снова рассмеялся.

Я на самом деле слабо представлял, о чем «Похождения повесы», но знал, что это какая-то кондовая история про одного брателлу, жившего на широкую ногу, а в итоге все потерявшего и попавшего в тюрьму.

Мама с отцом были в отпуске в Италии, так что даже не узнали о моем процессе. Но Йинке я сообщил. Просто чувства – это такая паутина, в которую залетает твое сердце и не может выбраться. А затем приближается что-то большое и начинает медленно выедать тебя изнутри. После нескольких месяцев и нескольких писем мы снова стали встречаться. Когда я первый раз ее увидел через столько времени, мы пошли гулять в эту рощу в Хаунслоу. Я подарил ей розу, а потом пялил раком за деревом.

Каждый день я приходил в суд, одетый с иголочки. Надо понимать, как это работает, сейчас расскажу…

Весь твой вид должен говорить, что тебе не место на скамье подсудимых, что ты здесь по какому-то недоразумению. Первым делом ты должен быть в костюме и при галстуке. Я знаю массу чуваков, приходивших на суд в костюме с галстуком, но при этом на них была модная кепка или солнечные очки, или золотая цепочка поверх рубашки. Я даже видел братву, сверкавшую понтовыми браслетами и «Ролексами», и шелковыми рубашками от «Версаче», когда им вменяли сбыт наркотиков, и они намеревались возражать, что живут совсем по-другому, что им даже алименты платить нечем, да они и сами на пособие живут. У таких чуваков просто отсутствует здравый смысл. Они словно думают, что это кино. Нужно следить, чтобы не ляпнуть ничего на фене, когда отвечаешь со скамьи подсудимых, следить за своим произношением, говорить, как… понимаешь, о чем я. Не выглядеть таким бандитом, не внушать страх, ведь, в конечном счете, люди увидят то, что хотят увидеть. Так что я слегка отпускаю волосы и надеваю строгую синюю рубашку и черные брюки. Но врать не стану, я был в моих любимых черных с белым кедах «Эйр-макс», птушта решил, никто все равно не увидит моих ступней.

Я прихожу в суд с моим адвокатом около одиннадцати утра. Начинаются всевозможные обсуждения между ним и обвинением, все расхаживают в париках и черных мантиях, а мой юрисконсульт стоит в сторонке и молчит в тряпочку. Зуб даю, получить хорошего юрисконсульта – это миф. Взять моего первого консульта по этому делу, ПТП. Она ни разу даже не потрудилась прочитать материалы. Когда она меня спросила, не хочу ли я что-нибудь обсудить, я ей, а вы не заметили лажи в показаниях свидетеля, где меня называют светлокожим вест-индийцем с темными афроволосами? Для начала, я в той драке вообще не снимал ушастую кепку, так что каким, блядь, образом кто-то мог разглядеть мои волосы? Но еще более нелепо то, что меня описывают, как светлокожего вест-индийца. Типично расистская тема. Стоит им увидеть проявление агрессии и услышать феню, они сразу думают, что это черномазый. Я сталкиваюсь с таким дерьмом со стороны белых, сколько себя помню на дороге: наверно, я полукровка, наверно, я мулат, феды говорят, ты с Ямайки, что ли? Всякий раз при задержании стебутся над моим говором. А по сути, это отражает их инстинктивное неприятие всего, не похожего на них – на их поведение, быт, мышление. Так или иначе. Как такое, блядь, возможно, чтобы мой юрисконсульт имела под рукой свидетельские показания несколько месяцев и не обратила внимание на такую лажу? Полная хуйня. Вскоре после того заседания я сменил юрисконсульта.

Короче, входит судья, все встают, и тут оказывается, что потерпевший даже не явился для дачи показаний. Судья говорит, это просто смешно, это дело тянется уже больше полутора лет и никуда не движется, в интересах суда я больше не стану переносить заседание. Королевская уголовная прокуратура располагает еще каким-нибудь свидетельством? Адвокат обвинения говорит, больше никаких свидетельств, и судья говорит, я выношу оправдательный приговор, занесите в протокол, пусть обвиняемый встанет. Я такой, вах, быстро вы. Тогда встают две женщины в костюмах с кислыми физиономиями и говорят, мы из Службы пробации. Мистер Крауце постоянно нарушал порядок отбывания условного осуждения, не отмечался в инспекции и не выполнял общественных работ. Судья говорит, это крайне серьезные заявления, а затем объявляет обеденный перерыв в заседании.

Мне всегда было западло выполнять общественные работы. Тратить часы впустую с другими лохами – скажем прямо, если ты попался или облажался и получил общественные работы, ты, по большому счету, лох. Я не говорю, что это полная срань, но будем честны: серьезных преступников изолируют потому, что считают опасными для общества, угрозой существующему порядку. Но общественные работы – это пощечина. Ты – вредное насекомое. Ты не ходишь по струнке, как другие, так что вот тебе сто восемьдесят часов неоплачиваемой работы. Вот что я получаю за то, что ни разу не попался ни на чем серьезном. Я попадался чисто по глупости: ношение холодного оружия, хранение марихуаны или сопротивление при задержании.

Была, правда, одна работа, о которой вспоминать приятно, – у нас там был инспектором бывший полисмен. Он разрешал нам курить с утра косяки, пока читал газету, а потом вел нас в кино, птушта был накоротке с хозяином, и нас пускали бесплатно. Фильм заканчивался к обеду, и инспектор отпускал нас по домам, записывая всем по семь часов работы. Нам ни разу не пришлось красить перила или заниматься еще какой хренью.

Короче, я возвращаюсь после обеда в зал суда, инспекторы начинают зачитывать все мои нарушения, и судья говорит, суду ясно, что вы серьезно нарушили порядок отбывания условного осуждения, особенно с учетом шестимесячного условного срока, но сегодня уже поздно выносить вам приговор, так что я возвращаю вас под стражу, чтобы завтра вас доставили в суд.

Потом раз, и я в парилке, еду в ТЕВ Уондсворт. Затемненные окошки превращают летний вечер в пламенеющий сумрак, словно солнце превратилось в красного великана, которого я помню из книжки с картинками, читаной в детстве. Такое случается, когда умирает звезда – она расширяется и поглощает ближайшие планеты.

ТЕВ Уондсворт – Уонно – это старая викторианская тюрьма, темная, мрачная, монолитная; есть что-то суровое и грустное в этих краснокирпичных стенах и глухих окнах. Меня оформляют на стойке регистратуры.

Меня фотографируют, печатают фото и крепят на зеленую карточку: мой личный номер и что я собой представляю для них, а именно ХФ9367. Потом один здоровый дубак в фиолетовых резиновых перчатках проводит подсудимому ХФ9367 шмон с раздеванием за занавеской. Я раздеваюсь перед ним, и он говорит мне развернуться, подобрать яйца, присесть и покашлять, птушта, если ты что-то занычил, от кашля это обычно выпадает или высовывается. Мне хотя бы разрешают оставить мои шмотки, поскольку я еще под следствием. Один из дубаков дает мне постельную скатку, и меня ведут с другими новичками в корпус E, корпус первой ночевки.

За последние двенадцать часов я съел только один сэндвич. Живот словно присох к спине. Нам говорят идти в столовую и получить еду. Пюре. Солонина. Кружка воды. Все рассаживаются за стол в середине корпуса – литые металлические стулья приделаны к столу – и принимаются за еду. Напротив меня сидит торчок с влажными глазами и шелушащейся восковой кожей на лице-черепе, он ест пюре грязными руками. Через пару мест от него сидят три черных муслима – мусульманских гангстера – в серой тюремной форме, у одного из них здоровый розовый шрам сбоку лица, совсем свежий – это полиция врезала пушкой. Один его глаз налился кровью. Всем троим дали по восемь лет за похищение. А еще тут сидит глухой парень, который от всех шарахается, даже от тех немногих, кто пытается ему объяснить происходящее.

Как только мы поели, нас разбивают на пары и распределяют по одиночным камерам с двухъярусными нарами – тюрьма переполнена. Меня сажают с одним белым типом из Эссекса. Весь вечер мы смотрим телек и смолим сиги. Он рассказывает мне о своей цыпе, с которой у него двое детей, и как он ждет не дождется, когда их увидит. Еще у него дочь от прошлой цыпы, и он набил ее имя на спине, а на шее – имя новой подружки.

В окно давит ночь, заполняя пустоты между прутьями. До меня доходит, что завтра мои условные полгода могут стать реальными, так что я беру бумагу и карандаш и пишу письмо судье, на самом велеречивом английском, объясняя, что я учусь в универе и лишение свободы похоронит мои шансы на будущее, что я сожалею о содеянном, чистосердечно раскаиваюсь и прочее дерьмо в таком же духе.

На следующий день меня доставляют в суд. Не успел я и глазом моргнуть, как судья готов вынести мне приговор. Мой юрисконсульт не сказал нихуя, не заикнулся даже, что у меня третий курс в универе меньше чем через два месяца. Я прошу его передать судье мое письмо. Судья его читает и говорит, вы, очевидно, отлично владеете словом, молодой человек, но вы нарушали условное освобождение не по халатности, вы намеренно делали это. И он приговаривает меня к трем месяцам. Спокойно. Мне придется отсидеть всего полтора, и я выйду вовремя к третьему курсу – письмо сработало, – и судья говорит, уведите его. Мне надевают браслеты и передают судебному приставу, который проводит меня по лестнице и сажает в парилку.

Уондсворт переполнен, так что первую ночь моего заключения я провожу в отделении полиции Кэтфорда, где мне не остается ничего, кроме как спать. Утром мне сообщают, что меня переводят в ТЕВ Буллингдон, в Оксфордшире.

Скажу откровенно, поездка туда – это какой-то медленный способ сдохнуть от жары. Нас накормили завтраком из картошки с бобами, посадили в фургон «Серко» и отвезли в Майл-энд, чтобы подобрать еще нескольких осужденных из мирового суда в Боу. Мы просидели в этих стаканах час, потея, костенея, ожидая, когда же мы поедем. Я прочитал все имена, нацарапанные на окошке. С самого утра мы сидели взаперти уже часа три. Затем еще несколько часов по лондонским дорогам, без всякой кормежки, только баночки с водой просунули под двери стаканов. Ноги вытянуть негде, по радио без остановки гремит новый трек Выжиги Диззи, «Танцуй самной» – что за отстой. Город за темными окошками сменяют сельские просторы.

К тому времени, как фургон прибывает в ТЕВ Буллингдон, мы паримся часов, наверно, шесть. Уже вечереет, и я могу поклясться, что это нарушение прав человека или еще какой хрени, но мне некогда жалеть себя. Я никак не могу изменить ситуацию, не могу вернуться в прошлое, не могу внезапно решить, что для меня это слишком, что я хочу домой, что мне тут не место или как-то еще распускать сопли. Так что вместо того чтобы нервничать – типа, как же так, чувака упекли за решетку, что мне делать, что со мной будет, что, если одно, что, если другое, вдруг меня изнасилуют в душе или раскроят лицо за ужином, – вместо всего этого я просто принимаю реальность. Если ты в силах сделать это, ты преодолеешь что угодно. Даже жизнь.

Выйдя из фургона, я испытываю такое облегчение от того, что могу вытянуть руки и ноги и встать в полный рост, что я даже рад оказаться в тюрьме. Буллингдон – это большая, современная тюрьма в глубине сельских просторов Оксфордшира. Песочный бетон с коричневыми рифлеными крышами, высокие стены, повсюду колючка. Сразу оформляют. Одежду забирают, кроме трусов и носков. Как и личные вещи. Полный досмотр. Раздеться. Попрыгать. Присесть. Покашлять. Синяя футболка и серый костюм. Постельная скатка. Паек курильщика. Завтрак с двумя пакетиками чая, поскольку чай – это неотъемлемое право каждого англичанина. И вперед, в СИЗО, где на нарах сидит братва.

На входе меня приветствует матерый зэк, отвечающий за прописку новичков, здоровый брателла с золотыми зубами по всему верхнему ряду; я пожимаю ему руку, и мы оба говорим, я Габриэл…

Не заливай, говорит он.

Богом клянусь, говорю.

Это меня зовут Габриэл, говорит он.

И меня, говорю я и показываю мою тюремную карточку из Уондсворта.

Иисус дристос. Ну-ка, садись, говорит он, ухмыляясь золотом, и мы садимся на койку и разговариваем. Он сидит пожизненно, за убийство. Я не суеверный, ничего такого, но, богом клянусь, это должно что-то значить. Это знак, понимаешь, о чем я? Типа, скольких чуваков ты знаешь по имени Габриэл? Готов спорить, ни одного, не то что двух, сидящих в одной каталажке.

Точнее, в СИЗО. Входит бирмингемский брателла выше шести футов, в желтом костюме, переведенный из другой тюрьмы. Глаза бегают, словно не доверяют своему лицу. Говорит, он из банды Перцы из бара, тех чуваков, что вечно устраивают перестрелки в Браме. Говорит, ищет другана, который здесь за убийство сестры. Говорит, сестра другана попыталась настучать на брата, за стрельбу, и чувак такого не стерпел. Другой молодой брателла напротив меня сверкает исламскими четками, и, судя по его говору, он из Южного Лондона. Всех зовет кузями. Я спрашиваю, как его зовут, и он говорит, Голливуд. Говорит, он из Луишема. Я говорю, я Снупз. Из Килберна. Мы смолим сиги и ждем.

К нам приходит еще пара чуваков. Мусульманские аки, знакомые Голливуда. Среди них белый брателла, он садится рядом с нами. Голливуд говорит, за что тебя, ак? Белый брателла говорит, что ограбил одну азиатку в Слау, снял с нее котел, и пока он его снимал, женщина стала говорить шахаду, молитву, какой мусульмане молятся перед смертью. Богом клянусь, ак, я подумал, она сикх, но было уже поздно, если б я понял, что она сестра, я бы никогда, а Голливуд смеется и говорит, не, хуйня, ак.

Заходит пожилой брателла и подметает пол. На обеих руках у него набита смерть с косой. Ребят, ноги подымите, говорит он, подметая под нарами. Охуеть, я говорю, как моя мама. Из меня бы мировая вышла мать, говорит он и выходит, держа швабру на плече.

Называют мое имя – ХФ9367 Крауце, – и я беру скатку и табачный паек, потом называют того Перца из бара, и за нами приходят два дубака. Нас переводят в корпус Б. Уже почти девять вечера, и корпус растворяется в темноте. По обеим сторонам тянутся синие металлические двери, и белые металлические лестницы поднимаются на два таких же уровня. Между балконами на каждом уровне я вижу сетку, на случай, если кого-нибудь бросят через перила или кто-то попробует сигануть оттуда. Черт. Теперь я, в натуре, во взрослой тюрьме, это будет что-то новое. Все равно. Чувак по-любому вырулит.

За закрытыми дверями

Даже просто писать о тюрьме обломно, типа, она этого не заслуживает. Ты не понимаешь, сколько жизни в каждой травинке, в обычном магазе, на тротуаре, в выхлопных газах и грязных улицах, пока не окажешься в каталажке, где нет ничего, кроме этих безжизненных поверхностей, на которые даже не стоит тратить слова, и столько жизней стоят на паузе, изъятые из внешнего мира.

Меня ведут на верхний балкон, который тут называют тройки, и дубак открывает дверь и говорит, сюда. За мной захлопывается дверь в камеру Б333.

Все, что я вижу, это экран телека, светящийся голубым в темноте. Это нормальная двухместная камера с двумя койками, одна слева, другая справа. С правой раздается голос, включи свет, напарник. И я знакомлюсь с Брутусом. Белый брателла, бритоголовый, под глазом шрам в виде месяца, бульдожьи плечи. Брутус мотает восьмерку, по статье в интересах защиты общества (ИЗО), за вооруженный разбой. Ему тридцать два, он уже сидел несколько раз, и у него здесь целая семья. Он рассказывает мне истории, как заказывал обеды из трех блюд с бутылками «Кристала» в дорогих ресторанах, а затем смывался, не заплатив, махая мачете официантам, бежавшим за ним. Я ему рассказываю истории, как я делал движи в Лондоне, и пародирую дерьмовых знаменитостей, от чего он хохочет, как чокнутый. Через пару дней мы с ним уже старые друзья. Увидев один мой рисунок, он говорит, Снупз, нарисуй меня тоже, а сверху напиши, Брутус, вооружен и опасен.

Отжимания на бетонном полу камеры. Я показываю Брутусу трюк с отбеливателем, который нам дают под видом чая. Открываешь пакетик, начинаешь трясти над раковиной, чиркаешь зажигалкой, и отбеливатель – фух – вспыхивает, и Брутус говорит, охуеть, они дают нам это вместо чая? В камеру залетают осы. Мы гоняемся за ними и убиваем, но прилетает еще больше. Завтрак состоит из горсточки кукурузных хлопьев и ультрапастеризованного молока, которое все время теплое, поскольку сейчас лето, и еще пакетика джема, вот и все. Обед полдвенадцатого, и это реальный облом. Один раз дали просто тарелку супа и два ломтика хлеба. Ужин полпятого: курица с рисом или что-то вроде тушенки и яблоко, если повезет не оказаться в конце очереди, так как фруктов на всех не хватает. При первой возможности я начинаю выменивать на курево чипсы, батончики «Марс» и рыбные консервы у здешней братвы.

Я взаперти двадцать три часа, у меня есть только пятнадцать минут утром на спортивной площадке, где я гуляю с Брутусом, и сорок пять минут после полудня, и тогда я могу принять душ. Когда я возвращаюсь в камеру и дубак закрывает за мной дверь, там снова осы, и я их убиваю.

Я крепко сдружился с одним белым брателлой из того же корпуса, по имени Соло. Ему всего двадцать один, он моложе всех в корпусе, переведен из КДН, потому что пырнул сокамерника в шею куриной костью. Дубаки там смотрели на братву, как на гладиаторов. Однажды Соло посадили в камеру с брателлой, с которым у него были терки. Я проснулся ночью, брат, а этот брателла залез на меня и душит струной из котла, говорит Соло. Хорошо, что я за несколько дней до того заточил куриную кость. Когда меня перевели к нему, я пронес ее в жопе, а перед сном положил под подушку. Когда он стал душить меня, я вытащил куриную кость и восемь раз пырнул его в лицо и шею. Брат, я весь был в кровище, и вся кровать, и весь потолок, и стены, и меня обвинили в покушении на убийство. Брателла еле выжил, но я нажал звонок, и пришли дубаки, и забрали его в больницу, птушта я не хотел вышку за это дерьмо. Если бы не эта куриная кость, мне бы конец пришел, говорит Соло, пока мы зависаем на балконе перед нашими камерами на прогулке. К Соло никого не подселяют.

Соло говорит мне, что его спрашивал бирмингемский брателла, нет ли у него лавэ на счете, чтобы покупать в столовке раз в неделю добавку еды и другие вещи. Брат, нахуй этого брателлу, говорю я. Он большая шишка, мы можем просто наехать на него в душе и пырнуть или типа того, чтобы не хозяйничал внаглую, и Соло говорит, я готов, брат, когда скажешь.

На другое утро Соло выходит из камеры и показывает мне, что под футболкой он обложился со всех сторон газетами, сложив их поплотнее. Он говорит, это хотя бы не даст перу глубоко войти в тело, ебал я этого барного перца, если попробует мне указывать, скажу ему пососать у мамы.

В корпус приходит кузен Соло, ирландский бродяга. Он под следствием за двойное убийство и всем рассказывает, что скоро его выпустят. Мы все понимаем, что он ошибается. Его сажают в камеру к бирмингемскому брателле. На следующий день бирмингемский брателла не выходит из камеры, и Соло говорит мне, что проблема решена, чуваку не пришлось напрягаться. Он стучит мне в кулак. На руке у него набито имя брата, разбившегося на мотоцикле. Быстрая жизнь.

В корпусе есть дубак, которого зовут С. О. Сурок. Громила, из бывших военных, его никто терпеть не может. Как-то раз этот брателла, Кейпл, шел к себе в камеру после прогулки, поговорив по телефону, и смеялся. Сурок сказал ему прекратить. А Кейпл ему, закрой варежку. Сурок зашел за ним в камеру, схватил Кейпла за лицо и врезал башкой. Вырубил напрочь. Потом мы услышали, как Кейпл орет, но не знали, в чем дело. На другой день его сокамерник рассказал, что, когда Кейпл оклемался, в камеру ворвались трое дубаков, включая Сурка, и схватили его. Сокамерник говорит, все дубаки знают, что у Кейпла гнойный карман в одном зубе, он уже несколько месяцев не может попасть к дантисту. Два дубака держали Кейпла, а Сурок раскрыл ему рот, засунул руку, схватил за больной зуб и так потащил Кейпла из камеры. Это прекратилось только потому, что Кейпл отключился от боли, и эти мудилы его унесли, говорит сокамерник, пока мы стоим на балконе во время прогулки. Кейпла отослали в другой блок на две недели, а дантист его так и не принял. Хуй знает что.

И так все время. За закрытыми дверями. Дни без воздуха. Ночи без тишины. Жизнь, как бредовый сон. Шрамы на лицах и головах, и кулаках. В груди узел, от которого сводит живот, напряжение за напряжением и ожидание за ожиданием, но чего? Кто скажет? Тебе хочется звонить людям и говорить, я за решеткой, чтобы напомнить им, что ты есть. Ты там, где нет неба, где нечем дышать. Ты выглядываешь в окно, надеясь уловить кусочек внешнего мира, но там такие же стены, зарешеченные окна и камеры слежения. Внешний мир существует только в твоей памяти. Зэки что-то кричат друг другу. Пластиковые молитвенные четки. Черные, белые, голубые, люминесцентные четки. Две рыбные консервы за рисунок. Консервы с тунцом охуительно хороши. Курятина сырая. Болит живот. Лапша быстрого приготовления – почти деликатес. Не носи тюремную одежду, братва называет ее робой и смотрит свысока на тех, кто ее носит, так как это значит, у тебя никого нет на воле. Твердокаменные подушки. Шея ноет, как проснешься. Наркоши на метадоне. Мокрушники на бадже. Прогулки на спортивной площадке против часовой стрелки. Небо кажется таким нереально далеким, что, если пойдет дождь, он досюда даже не достанет. Кому-то опять режут заточкой лицо, и корпус изолируют на сутки. В душевой пар столбом, обжигает кожу. Наколки на спинах и грудях с названиями банд, именами подружек, сыновей, дочерей, мертвых друзей. Никогда не снимай трусов в душевой, если только ты не гомосек и не хочешь, чтобы тебя отымели. Дубаки шмонают твою камеру, ощупывают прутья на окнах, разбрасывают твое барахло. Если не приберешь, в другой раз тебе влетит. Кто-то вешается, пока сокамерник спит, тело обнаруживают утром, и нас не выпускают на пятнадцатиминутную разминку. Кто-то кричит, а он обоссанный-обосранный? А другой кричит, у него стоит? И все хохочут, и снова тот же голос, я читал в книжке, так бывает, когда вешаешься, у тебя такой стояк, словно в жизни так не возбуждался, и кто-то еще кричит, да заглохни уже, гомосятина озабоченная. По телеку Олимпийские игры. Все за закрытыми дверями залипли на одном канале. Усэйн Болт ставит мировой рекорд на стометровке, и корпус разражается овациями, грохот по дверям камер – блям-блям-блям, братва изображает пальбу – бдыжь-бдыжь-бдыжь. Бильярд и настольный теннис на прогулке. Скрип кроссовок, матч по пинг-понгу – п-тик, п-ток, п-тик, п-ток. Звенят ключи. Кто-то врубает у себя альбом Гиггса, «Прогулка папарку». Из рук в руки переходят книги, вроде «Сорока восьми законов власти» и «Искусства войны». Стукачей переводят из корпуса в корпус для их же блага. Брутус мне рассказывает, как кого-то засахарили, когда он был тут в прошлый раз, – ты кипятишь воду, насыпаешь сахар в кипяток и выплескиваешь в лицо, кому надо. Сахар липнет к коже, и когда трогаешь лицо, кожа слазит, говорит Брутус. Женщины в нашем корпусе не работают. Один зэк говорит, последнюю поймали, когда она сосала моему соседу. Я смеюсь, богом клянешься? Жизнью мамы, ганста. Она ему даже любовные письма писала, когда ее вышибли. Ароматические палочки вместо туалетного освежителя. Ты срешь, пока сокамерник смотрит телек. Чуваки нычут в жопе мобилы. Нычут гашиш. Нычут шмаль. Нычут труд. Нычут бадж. Нычут лезвия и самодельные заточки. На нарах клопы. Звенят ключи. Открываются двери. Закрываются с лязгом. Этот вечный лязг, точно таймер. Голоса разносятся эхом. Одна реальность на всех. За закрытыми дверями.

Никогда не знаешь, чем убить время. Небытие вещь тягучая. День растягивается. Сочится тонкой струйкой, но не капает, как мед или сироп, а тянется и тянется, и ты ждешь, когда же наконец упадет на пол капля. Но тщетно.

Мне удается достать несколько одноразовых бритвенных станков. Брутус объясняет, как надо. Я отламываю головки с лезвиями от двух станков и выбрасываю пластиковые ручки из окна, чтобы дубаки не нашли у меня в камере ничего, намекающего на оружие. Я беру старую зубную щетку и расплавляю головку зажигалкой. Когда она размягчается – чернеет, кривится, пузырится – я вминаю бок о бок бритвенные лезвия и жду, пока пластик снова застынет. Я отрываю полоску ткани от наволочки и туго обматываю рукоятку, чтобы, если мне придется фигачить кого-то, рука не соскользнула и я не порезался. Этим никого не пырнешь, но можно раскроить лицо. Если вплавить два или больше лезвий рядом, такой шрам не удастся зашить, от него останется рваный след. Пожизненная метка.

После двух с половиной недель нас с Соло переводят в корпус В. Нам не хочется переходить. Мы собираем все свое барахло в целлофановые пакеты с надписью «Тюремная служба ЕВ». Нас ведет один мелкий дубак, и перед самыми воротами, за которыми другой корпус, Соло поворачивается ко мне, сжимает в кулак руку, висящую вдоль тела, и говорит, может, упремся? Если я скажу, да, Соло врежет дубаку в табло. Дубак это понимает. Он смотрит на меня, ожидая, что я решу. Я говорю, не, братан, идем. Соло говорит, давай упремся, а я ему, не, брат, идем, пусть ведет нас. У дубака добрые глаза. Соло не нравится, что он не знает нового корпуса. Как и мне, но мне осталось всего несколько недель, и я не хочу провести их в карцере с голыми стенами и бетонной плитой вместо койки, ни с кем не общаясь, фактически никого не видя, кроме дубаков, когда они поведут тебя в душ. Ну нахуй такой лабиринт. Чуваки там делаются Минотаврами.

В моей новой камере осы, они не знают, как выбраться, и я их убиваю. Камера одиночная, с нарами на двоих. Такая теснота, что, пока один что-то делает, другому лучше лежать. Толчок в ногах нар, за узкой занавеской. Мой новый сокамерник из «Тамильских тигров», тех повернутых ланкийцев, из Уэмбли и окрестностей, что рубятся секирами и самурайскими мечами. Он меня спрашивает, какой мой срок. Я говорю, мне осталось три недели, а тебе? Он говорит, ты заплачешь, если я тебе скажу. Звать его Рагул.

Тем же вечером он мне рассказывает, как участвовал в войне банд в Уэмбли. Говорит, что банда, с которой его сторона была в контрах, похитила одного его кореша в Восточном Лондоне и отрубила ему голову самурайским мечом. Тогда они обстреляли из тачки одного из тех брателл. На Уэмблийском большаке, среди бела дня, и ни разу не попали. Потом они пошли на хату к этому брателле и высадили дверь. Но его там не было, так что Рагул замочил его кузена. Он хотел казнить и его отца, поставив на колени в прихожей, но, когда он нажал на курок, пушку заело. Рагул мотает шестой год из тридцати двух. Каждый вечер он садится у себя на верхней шконке и полчаса читает Библию, монотонно бубня на тамильском наречии, пока я смотрю телек.

Однажды ночью, когда я лежу, уставившись в потолок, меня осеняет. Эта жизнь словно океан, мы словно в океане. Кто-то идет ко дну. Кто-то касается дна одной ногой или даже двумя, а затем отталкивается и всплывает, чтобы дышать. Другие опускаются на дно и решают, что хотят там остаться. Я не хочу опуститься на дно, хотя уже тону.

На другой день, на прогулке, мы с Соло стрижемся. Потом идем к нему в камеру и вдвоем пишем рэп. Мне приходят письма. Одно – от Йинки, и она говорит, что дико скучает по мне и что роза, которую я подарил ей пару месяцев назад, уже умерла. Она говорит, что будет ждать меня. Я читаю и перечитываю последний абзац:

У тебя всегда были проблемы с полицией, сколько я тебя знаю. Даже когда ты со мной познакомился, это не могло удержать тебя. Стыдно вспоминать, но я думала, что смогу изменить эту твою сторону, правда, как глупо. Ты мой наркотик, я на тебя подсела, но для меня это нехорошо. Пусть мы не можем быть вместе, ты всегда будешь моей Бабочкой… эта щелка твоя xxx

Мне хочется выбросить ее письмо, потому что меня тяготит, что меня кто-то любит такой любовью. Мне снова стали сниться сны с тех пор, как меня посадили, и я перестал дуть шмаль, но у женщин в моих снах не бывает ее лица.

Мать с отцом тоже мне написали. Марки итальянские. Я читаю письмо отца, пока за окном темнеет, и между прутьев заглядывает ночь.

Дорогой Габриэл,

Я совсем коротко поскольку на самом деле не знаю что сказать тебе в такой ситуации. Ты в тюрьме, а я в роскошном месте, как парадиз из поэмы Мильтона.

От моей природы я птица так что клетки и коропки мои враги. Мне надо мои крылья прямыми и двигать ими все время. Мне надо быть свободным… Я уже говорил тебе но хочу повторить. Жизнь слишком прекрасна и слишком коротка. Я вижу это теперь каждый день когда мне остается все меньше, мои силы слабее, мои друзья и места какие я знаю в прошлом. Я хочу говорить с тобой – надеюсь мы найдем для этого время дома.

В нашем саду плачет сова – пора охотиться.

Обнимаю и целую

Тата

P. S. Надеюсь ты там в порядке и жизнь добра к тебе, и скоро ты будешь свободным…

Ниже он нарисовал птицу, летящую сквозь облака, но ее крылья застряли в клетке, которая держит ее, птицу. Я откладываю письмо к остальным моим бумагам и засовываю под отчеты о пробации, словно хороню его.

Затем вдруг дубаки мне говорят, меня выпускают раньше срока, поскольку тюрьма переполнена. В четверг – моя последняя прогулка за решеткой. Все сорок пять минут я зависаю с Соло, и напоследок он обнимает меня и говорит, братья до гроба. Я обещаю ему писать.

Меня выпускают в последний день августа. Когда я выхожу из тюремных ворот, небо словно опускается, касаясь земли, и я клянусь, все здесь пахнет по-другому. Я чувствую, как движутся атомы, вибрируя, свободно. Словно у тебя отложило уши после долгого перелета. Пока братва оттопыривается на карнавале в Лондоне, я запрыгиваю в поезд на станции Бистер и еду до Мэрилибоун.

На станции меня встречает Йинка, и скажу откровенно, выглядит она шикарно. Белые джеггинсы в обтяжку на ее попке, кожа свежая и шелковистая, губы блестят, словно клубничное желе на булочке. Я крепко ее обнимаю. У нее карамельно-розовые ногти, и она пахнет сахаром. Мы идем в дом моих родителей, поскольку они вернутся из Италии только послезавтра. Йинка вся такая из себя, словно не хочет давать волю чувствам, даже не берет меня за руку, когда мы идем от метро к дому. Мы поднимаемся ко мне наверх и боремся на моей кровати, и она говорит, что, Габриэл, думаешь, ты крутой, раз в тюряге отсидел? Я забираюсь ей между ног, и она дышит вслух, постанывая, когда я прижимаю ее руки и целую, а затем стягиваю с нее джинсы, и ее мощные ляжки точно холодный мед, и она говорит, выеби меня, и мы в итоге ебемся почти час, пока у нас все не плывет перед глазами. Потом она уходит к себе, птушта утром ей на работу. Я иду к дяде Т. Добро пожаловать домой, сынок, говорит он и крепко меня обнимает. Тарелка еды. Затем я покупаю амнезию. И выцепляю Мэйзи.

Мы курим косяк под окном моей мамы, и после пяти затяжек у меня уже кружится голова. Все плывет, а когда Мэйзи говорит, он словно актер в кино, и меня пробивает на смех. Я говорю, вах, нехуевый косячок. Зуб даю, щас отъеду, и Мэйзи такой, богом клянешься? Клянусь, Мэйз, и я отдаю ему косяк со словами, он твой, брат, можешь докуривать, мне надо спать. Вах, порядок, братец. Я иду в дом и карабкаюсь по ступенькам. Просыпаюсь в три часа ночи, распростертый на крыльце, на первом этаже. Я даже не добрался до входной двери. Надо мной висит луна, молча глядя на меня.

Через несколько дней я ужинаю с родителями. Мы сидим за кухонным столом, в круге мягкого света от люстры, за границами которого притаилась темнота. В рамке на стене рисунок крокодила с распахнутой пастью, он острозубо улыбается, поджидая кролика. На ужин тушеные баклажаны в оливковом масле с чесноком, по новому рецепту, который дал отцу один из его итальянских друзей, и грибная лапша тальятелле. Я жую фокаччу – это такой дико соленый белый хлеб из Италии, и он напоминает мне детство, когда я каждое лето летал с родителями в Тоскану. Я вспоминаю пляж в Форте-деи-Марми. Соленый вкус моря. Я прыгаю в волнах, делаю сальто, смеюсь, когда они сшибают меня с ног.

Над столом висит тишина. Мы говорим о всякой ерунде. Как ваш отпуск? Хорошо долетели? Я толком не знаю, что сказать. Для меня, похоже, стали в порядке вещей разговоры о том, кто кого подстрелил, зарезал или ограбил, кто за что сел, что я не могу обсуждать другую хрень. Я не в состоянии говорить с родителями о Тоскане и фигах, которые они рвали на улицах, о лимонах и томатах, о пляже и их итальянских друзьях, о море и соснах, и… Зуб даю, у меня такое чувство, словно я уже забыл, как говорить о подобных вещах. Затем мама спрашивает меня, Гэбри, как ты? Ты о’кей? Ага, порядок, я в порядке, говорю я. Мы так далеки друг от друга, почти незнакомцы – каждый, похоже, ищет, что сказать. Все равно как встретить людей, с которыми когда-то ты отлично отдыхал, но после тех золотых деньков прошло столько времени, что при новой встрече все просто выжимают из себя дружелюбие, скрывая свои подлинные мысли.

Меня бесит неловкое молчание, от которого закипает воздух вокруг меня, и я говорю, что вы, в самом деле, как будто не знаете, с какого боку зайти? Я отсидел всего месяц, со мной не случилось ничего такого, чтобы я стал другим человеком.

Что ж, по-моему, случилось, говорит мама.

Да ладно тебе, брось, говорю я, стараясь поскорее доесть все, что лежит на тарелке.

Отец на меня не смотрит, только хлопает маму по руке и мягко называет ее по имени, как бы прося успокоиться.

Мы продолжаем есть, слышно, как звякают столовые приборы о тарелки, и я думаю о Готти и Рексе, и Соло, и Йинке, и маме с татой, и тут меня осеняет: только любовь может причинить мне боль.

О морали убийства в «Гамлете»

Орун ни иле, ойя ни иле айе.

Рай – это дом, а Земля – это просто базар.

Йорубская пословица

За неделю до начала универа я заваливаюсь на одну студенческую тусу, с Капо, где хватаю и кручу по-всякому одну жопастую нигерийскую цыпу. От нее пахнет потом с маслом ши и оливковым маслом, а кожа отливает серебром, и она говорит, ты такой плохой, у меня есть парень, знаешь. Затем она дает мне номерок, говорит, что первокурсница, с биологии и медицины, и чтобы я ее выцепил, когда начнется учеба. В остальном клубная туса довольно пресная. Не то что на районе.

Через несколько дней я на тусе с Дарио. Это в Уиллесдене, в одной точке под названием Теорема. Мокрощелки с иголочки, прически волосок к волоску, тугие косы, танцуют, выгибая спины, отставляя задницы, а кругом полно братвы, обвешанной цепями, в капюшонах, один круче крутого. Затем какого-то брателлу начинают дубасить бутылкой от бренди E&J – знаешь, такой, из толстого стекла с острыми углами, – и она не бьется. Всякий раз, как она отскакивает от головы, слышно КОНК. Музыку вырубают, и мы с Дарио проталкиваемся сквозь толпу, посмотреть, не знаем ли мы его. Все стоят по кругу, глядя, как пиздят чувака, снимают на мобилы, приговаривая, чеооорт, чувака пиздят. Мы его не знаем, так что продолжаем смотреть. Несчастный брателла пытается убраться. Толпа высыпает на улицу. Там брателла валится на тротуар, вся голова в шишках и крови. Но эта бутылка от E&J так и не разбилась. Такой бутылкой можно пришибить, скажи? – говорит Дарио. Затем братаны избитого чувака видят, что случилось, прыгают в коня и газуют за теми, кто сделал это. Тем временем брателла встает и ковыляет через дорогу, и его сшибают свои же. От удара его подбрасывает в воздух, словно он делает сальто. Прикинь?

На последний курс мне удается снять комнату в большой квартире в районе Плэйстоу, где живут еще четверо студентов из Королевы Мэри. Поскольку это не ближний свет до Килли, я могу сосредоточиться на учебе и закончить диплом. Но я все равно толкаю студентам, а также кое-кому из братвы, кокс и экстази, чтобы срубить немного лавэ и покупать, что захочу, не парясь.

Мне еще надо закрыть кое-что по судебному делу, для чего периодически приходится бывать в суде, и в итоге я не успеваю сдать проект диссертации. Мой куратор знает мою историю, так что пишет, что я уже сдал проект, и говорит, мы знаем, что качество будет на высоте. Такие, как он, реально дают мне надежду. Так совпало, что он был у меня профессором, когда я писал первое эссе по «Рождению трагедии» и врубался в Ницше.

Я получаю письмо от Рекса. Мы переписываемся с тех пор, как его посадили.

Здоров, Снупз,

Старик рад твоему письму брат все же хорошо что ты про меня не забыл потому что все другие забыли богом клянусь. Старик нигеры хорошо живут зашибают деньгу забыв о Рексе словно я умер брат, хотя это фигня тк когда я вернусь на дорогу я буду мутить одну грязную тему.

Снупз даже моя сука кинула чувака старик можешь блядь поверить старик, даже ты думал она настоящая скажи брат, хотя это фигня тк я уже не чувствую любви мое серце холодно как Антарктика. Снупз я никогда не забуду нашу дружбу и никогда низачто не забуду как эти язычники ебучие из Гроува поступили с тобой брат чувак достанет этих типов верь мне.

Старик ты умеешь насмешить помнишь сколько лядей у меня было, помнишь ту малютку когда чувак у нее дома съел того типа на купоны смешная была хрень.

Брат я хочу сквозные Бэйпы или возможно сквозные ВВС мне не важно лишь бы сквозные брат.

Полюбому чувак тут скучает мне узасно не хватает дорог богом клянусь старик мне зверски нужна телка. Старик мне нужно встать на дорогу брат тк коекто корчит из себя гангстера и чмырит меня тк я тут застрял. Не дождусь когда увижу его, я не называю имен тк не хочу чтобы ты чтото делал ты меня понял старик.

Полюбому ты не знаеш

Гангстер до гроба

от Рекса ТЕВ Гангстер #1

Умом поехать, что никто больше не пишет бумажных писем. Только смс, электронные письма и т. п. – слова, составленные из тех же всем знакомых цифровых букв. Но, когда ты в тюрьме, ты в итоге пишешь письма людям, которые тебе дороги, и они пишут тебе в ответ, и это раскрывает в вас нечто тайное. Словно письмо от руки выявляет в человеке самую правду или еще какую хрень. И самая шиза в том, ты можешь узнать все о своем братане – его привычки, жизнь, даже его надежды, – но не узнаешь, какой у него почерк, пока его не загребут и он не напишет тебе письмо. Не уверен, что именно это выявляет, но точно что-то важное. Мы созваниваемся, поскольку Рекс пронес мобилу вначале, но именно буквы на бумаге объединяют нас глубже всего.

Рекс присылает мне З/П – заявку на посещение, – и я еду поездом в Кент, поскольку ему дали птицу в ТЕВ Рочестер. Когда я вижу его в комнате для свиданий, я счастлив, как слон. Он шагает ко мне в блескучих разноцветных «Бэйпах» и выглядит зверским крепышом. Мы одновременно говорим, братан, затем садимся и болтаем, и я ему рассказываю, что наконец порвал с Йинкой. Если совсем честно, говорю я, это она порвала со мной, птушта не смогла принять, что я не хочу с ней жить, а он говорит, она не была той самой, Снупз, она не была той самой, ну ее нахуй по-любому, и я говорю, это теперь сто процентов в прошлом. Тогда он смотрит на меня и говорит, я говорил тебе про Готти, разве нет? Говорил, что он не мог смотреть мне в глаза, когда мы болтали у меня на хате. Я говорю, знаю, братан, знаю, и провожу рукой по лицу, словно пытаюсь стереть память. Через час посещение заканчивается, и он говорит, чуваку осталось всего пять месяцев, Снупз, скоро встану на дорогу, братан, и я говорю, жду не дождусь, брат, мы наедем на этих самозванцев. Рекс говорит, конечно, брат, нам только нужна пара волын и мотик, и это будут Рекс и Снупз, реальные перцы, но сперва, смотри, окончи универ, не делай ничего ни с кем, пока я не встану на дорогу.

В общем, сейчас пятница, и у меня остается ровно неделя до того, как я должен сдать диссертацию, финальную большую работу перед получением диплома. Я еще даже не садился писать, но решаю отправиться за город на выходные, толкануть труда и баджа. Чуваки валом валят за город толкать хавку, птушта там полно торчков, феды бдят не так, как в Лондоне, и меньше конкуренции. Найди уютное местечко на природе, прошарь тему и в итоге сможешь пинать балду в Лондоне, пока сбытом будут заниматься твои кореша. Или можешь направлять трудяг, которые будут у тебя на зарплате. Так что сбычу хавки во всех этих приморских английских городках, вроде Борнмута, Гастингса и прочих, обычно контролирует братва из больших городов. Южное побережье Англии все под лондонскими чуваками, а чем дальше забираешься на север, тем чаще встречаешь братву из Брама, Мэнни и Ливерпуля и т. д. Когда в одном из этих мест, с галечными пляжами и пирсом с аттракционами, аркадами и прочей хренью, случается перестрелка, это почти наверняка разные группы из Лондона решают, кто тут рулит. Птушта, если слишком много групп мутят в одном месте, каждой достается меньше торчков, меньше гешефта и медленней оборот. Так что иногда вспыхивают войнушки, чтобы решить, кто тут на самом деле главный, и все местные шарахаются в ужасе – у нас такого сроду не бывало, говорят они в один голос.

Я решил, что моя диссертация будет называться «О морали убийства в “Гамлете”», птушта Гамлет – это сплошь честь и верность, и мука, вызванная долгом мести. Я еще не начинал писать, но успел сделать хренову тучу заметок и цитат из Ницше. Мне осталось всего семь дней, чтобы написать десять тысяч слов, но я всегда так делаю, всегда жду до последней минуты, когда давление заставит меня действовать. Это самая важная часть моего диплома, и я, надо думать, не хочу облажаться. Но затем мне звонит Чужак и говорит, что его кореша в Хакни ищут кого-нибудь, предпочтительно белого брателлу (если ты белый, ты меньше выделяешься в таких местах, где предел экзотики – это китайские забегаловки), чтобы смотаться за город с двумя пачками баджа и труда по косарю и сбыть за выходные. Вернемся в воскресенье, говорит Чужак, птушта место проверенное, и вся хавка должна разойтись к утру воскресенья. Они предлагают приличные лавэ, и Чужак говорит, мне бы чисто на бухло, то есть он будет доволен малой частью того, что заплатят мне. Для нас уже оплачен номер в отеле, так что почему бы нет? Мне не помешает отдохнуть от Лондона, подышать морским воздухом и все такое, и по-любому этот год у меня не было особой движухи, так что я в деле, брат, и он говорит, клево, я захвачу тебя, и мы поедем за хавкой к чуваку в Хакни.

Мы встречаем людей Чужака в прихожей одного обветшалого дома в Хакни. Тусклый желтый свет выхватывает из полумрака кореша Чужого и еще пару гопников в пуховиках с поднятыми капюшонами, все напряженно смотрят на меня. Брателла, который тут за главного, дает мне кнопочную Nokia и говорит, я буду набирать тебе, когда клиенты подтянутся. Все, что тебе нужно, это толкнуть им, что я скажу, и я говорю, порядок. Тебя туда подкинет Скитзо, говорит он и кивает на своего кореша. Затем дает Чужаку две пачки дури, каждая по косарю – там героин и крэк, расфасованный по галькам в десять и двадцать фунтов. Скитзо дает Чужаку двести пятьдесят фунтов и говорит, это на отель твоему чуваку, и мы идем за Скитзо к коню.

Мы приезжаем в Фолкстон почти вечером, чайки пищат, скользя в воздухе, напоминая ораву детей, кричащих «мне-мне-мне». Мы заказываем номер в отеле, Скитзо уезжает, и мобила начинает звонить.

Мы с Чужаком в доме клиентки в Фолкстоне, сидим в гостиной. Пол завален поломанными игрушками. Буквально некуда ступить. Как будто Санта-Клаус рухнул тут в прошлом году и смылся, говорю я Чужаку, и он ржет. Клиентка – женщина по имени Дэбби. Она заходит в гостиную, держа лавэ, и говорит, дайте-ка мне три светлого, два темного. Зависимость еще не выжала все соки из нее. У нее все еще большой дом приличного вида, не в гетто, и она, очевидно, покупает ребенку кучи игрушек. Но она уже начинает сдавать. Блондинка, в черном платьице, с морщинистой грудью, стиснутой лифчиком, и тоннами золотых побрякушек между сиськами. На ней черные чулки до бедер, и, пока она отсчитывает лавэ, один чулок сползает к щиколотке, и я вижу синие вены на бледной коже. Она говорит что-то насчет того, что собирается устроить в саду джакузи. Перед тем как мы уходим, в гостиную заглядывает маленькая девочка, пробирается между игрушками к комоду, выдвигает ящик, в котором лежит подушка и покрывала, словно на кроватке. Девочка берет одну из сломанных кукол, Базза Лайтера, без крыльев, и улыбается нам, а потом залазит в ящик и задвигает его изнутри.

Днем я сижу на скамейке на набережной, с книжкой «Для Эсме, с любовью и скверной» – это мой любимый сборник Дж. Д. Сэлинджера – и пачкой «Скиттлс». Между страницами книги я рассовал тридцать галек труда, а бадж насыпал в пачку «Скиттлс», съев почти все конфеты. Когда подходят торчки, я им говорю, возьми конфетку, и вытряхиваю им столько галек баджа, сколько они хотят, или открываю книгу на какой-то странице, где засунут труд, и говорю, берите, за что заплатили. Когда кончаются запасы, я иду в отель, где зависает Чужак, и затариваюсь по новой. После чего возвращаюсь на скамейку, ждать новых клиентов, глядя, как солнце дробится на тысячи осколков, танцуя на морских волнах.

Потом мне нужно попасть в другую часть городка, и я даю одному торчку с подружкой два герыча, чтобы они подбросили меня. Мы паркуемся на одной убогой улочке, и вдруг к водительской дверце подбегает брателла с голым торсом, кричит, ты мне, блядь, должен, пиздюк, и бьет торчка по лицу. На ветровое стекло брызжет кровь. Затем он вынимает ключ зажигания и убегает в дом. У торчка сломан нос, а его подружка кричит, что за мудак, он не имеет права, но они настолько не в себе, что не могут толком объяснить, в чем дело. Я выхожу из тачки. Ебать, мне придется войти в этот дом и вернуть ключи от машины. Дверь не заперта. Брателла с голым торсом сидит за столом в гостиной, держа в руке ключи и куря самокрутку. При виде меня он говорит, этот пиздюк свистнул у меня бурого. Ну, я тут ни при чем, браток, говорю я. Я пытаюсь делать бизнес. Если ты заберешь ключи, мой бизнес пострадает. Так что, если не хочешь огрести по полной, тебе надо отдать ключи. Он не смотрит на меня. Затем меня озаряет. Я говорю, дам тебе два бурого за беспокойство. Он смотрит на меня и говорит, а три нельзя? Я вынимаю два баджа и говорю, нельзя. Он отдает мне ключи, я отдаю ему бадж, выхожу из дома и сажусь в коня. Потом водила паркуется на тихой жилой улице и начинает раскуривать труд со своей цыпой. Я выхожу и вижу, как салон затягивает белый дым.

К утру воскресенья все сделано, и мы с Чужаком прыгаем в поезд до Лондона. Приехав в тот дом в Хакни, мы отдаем пахану лавэ и мобилу, и он говорит, вах, ты все четко сделал. Я также слышал, как ты вернул ключи от тачки, ты знаешь свое дело. Он дает мне мою долю и говорит, ну, что, готов выйти в понедельник, а? Я говорю, не, ганста, надо писать работу для универа, я и так уже затянул из-за этой хрени. Скитзо такой, чего? Ты хочешь сказать, у тебя есть планы получше, чем делать по три сотни в день? Он смотрит на меня и облизывает свой золотой зуб, а я говорю, слушай, у меня есть дела поважнее этой хрени. Нужно диссертацию писать на десять, нахуй, тысяч слов, и эта хрень у меня на первом месте. Пахан смеется и говорит, не, он реальный чувак, уважуха, ганста, и стучит мне в кулак, а Скитзо хмуро смотрит в пол. Затем пахан говорит, как захочешь поработать с чуваком, в любое время, просто звякни мне. Уже пять вечера, и я иду в Вестфилд и успеваю купить до закрытия пару фирменных кожаных «Прада».

Утро понедельника. У меня осталось ровно пять дней до сдачи диссертации. Я сижу за обеденным столом в Плэйстоу и вымучиваю из себя слова. Я все пишу от руки и только потом перепечатываю. Кругом валяются листы, словно опавшая листва, покрытая чернильными следами улиток. Одолев очередные две тысячи слов, я награждаю себя косяком. Иногда я теряю нить рассуждений. Иногда приходится не давать себе слишком распыляться. Я решаю ссылаться еще на одну книгу: «Убийство как одно из изящных искусств». Это к месту. Если подумать обо всех гангстерских фильмах – Тарантино, Скорсезе и т. п., – людям нравится, когда их развлекают убийствами. Тут нужно правильное сочетание хладнокровия и жажды мести у героя – и не забыть про освещение. Спецэффекты. Правильная игра теней. Можешь смотреть это, сидя на диване или в кинотеатре, жуя попкорн. Но когда ты видишь реальные новости, ну нахуй, когда видишь это в реальной жизни, у тебя трясутся поджилки, и ты закрываешь лицо, словно пытаясь стереть то, что увидел сейчас своими глазами. А затем ты захочешь увидеть это снова, зачарованный уродливой красотой реальности.

Мысли закручиваются спиралями, птушта я дую шмаль, пью энергетики и толком не сплю, все пишу и пишу. И вот, мне уже осталось добрать всего две тысячи слов, и я почти на финишной прямой, нужно только написать заключение. В итоге я умудряюсь сдать готовую и напечатанную диссертацию в последний момент. Я чувствую, что она меня опустошила на слова и идеи, оставив одно дыхание и движение. Мне нужно выспаться. Ебать, нужно выбросить все заметки.

Пока я этим занимаюсь, на волю выходит Рекс.

Я иду к нему, в Финсбери-парк, поскольку он на УДО, и тюремная служба поместила его в общагу для бывших зэков, набитую братвой только что из тюрячки. Я вижу, как он идет по дороге мне навстречу, и что-то во мне взлетает до небес, и я начинаю лыбиться. Я подхожу и стучу ему в кулак, и он говорит, давай, братан, обнимемся, как сам? Мы обнимаемся на улице, пока солнце полирует небо, и я смотрю наверх, и мир на секунду кажется новым. Я чувствую бугры мышц у него под толстовкой и говорю, вах, братан, ты окреп, а он такой, поверь, Снупз, чувак теперь мощен, я могу качать тебя, как штангу. Я смеюсь и говорю, как знаешь, чувак, и он меня подхватывает, как нефиг делать, прямо среди улицы, пока мимо едут тачки, берет все мои шесть футов поперек и давай качать, как угорелый. Я начинаю хохотать, а он говорит, я же говорил, братан, они не готовы для Рекса, я вернулся. И тогда я жалею, что сделал столько движей с Готти, а не с Рексом, и накатывает печаль, так что я говорю, идем, выкурим косяк, братан.

Тюремная общага – это полный срач. Полно торчков. Мы спускаемся в его комнату, и я чую запах труда и баджа, и пота. Рекс говорит, богом клянусь, Снупз, не могу дождаться, как свалю отсюда, чтобы не отмечаться при входе, а просто открывать свою дверь ключом, когда захочу. Мы закуриваем косяки, но он отрубается и засыпает после, типа, пяти затяжек, птушта привык к тощим тюремным косячкам, не то что эти жирные сардельки с отборной дурью, какие я всегда забиваю. Я накрываю его покрывалом и ухожу из общаги.

Первое, что он делает, выйдя на волю, это идет на движ с одним чумовым типом из Тоттенема по имени Демон, с которым мотал срок в Рочестере. Они берут и грабят один притон у станции «Мэнор-хаус», и Рекс потом приходит и дает мне наручные часы с пауком из белого золота в черных брюликах на циферблате, а по краю крохотные белые брюлики, и я такой, братан, ты не можешь дарить мне такое, ты же только вышел, оставь себе, или толкани, или я не знаю. Рекс говорит, не, Снупз, это тебе, ты никогда не забывал чувака, пока я сидел, ты мой братан до гроба. Он рассказывает мне, как в притоне было три чувака. Как они с Демоном высадили дверь и вбежали туда в клавах и при стволах. Как один хрен сразу утек через окошко ванной, пока они не схватили его. Как они уложили двух оставшихся лицом вниз и забрали их мобилы и часы, и хавку, и все лавэ, какие нашли. А перед тем, как уйти, Демон повернулся, взвел ствол и медленно приставил к голове одного типа на полу, и Рекс схватил его за руку и сказал, да что с тобой, брат, не терпится грохнуть кого-то, мы ж только отсидели. Я говорю, братан, ты бы мне набрал, я бы пошел с тобой, а Рекс говорит, я набрал, но ты сказал, что работаешь над диссертацией, и я подумал, не стоит тебе говорить, раз ты занят.

А затем я защищаю диплом. После всей этой жести. Бакалавр английской литературы. Прикинь? Чуть не добрал до «отлично» за диссертацию. На церемонию вручения дипломов приходит Рекс. На шее у него свежая наколка, ВОРОН: Вор, Он Рожден Одной Ненавистью. Он стоит рядом с моими родителями и болтает с ними и Дэнни, а потом мы все фотографируемся – я в мантии и академической шапочке. Все улыбаются, скалят зубы.

После рождества

Через год после получения диплома я начинаю толкать дурь. Как и Капо. Как еще я заплачу за лицензию пилота? – говорит он.

На другой день после Рождества мама с Дэнни играют в шахматы в гостиной, греясь у камина, который отец вырубил из стены. Он сообразил, где проходит дымоход – идея была не его, это мама всегда хотела камин, – и за неделю разломал стену кувалдой и открыл старый камин. Мама часто приносит со свалки деревяшки, старые стулья и доски для топки.

Капо подключил меня к наркобизнесу, и я наладил сбыт шмали крупными объемами. Но только когда Рекс свел меня с Клином, у меня реально поперло. Я говорю Рексу, я тебе выделю часть, само собой, сколько хочешь за это? А он мне, не тупи, Снупз, я ничего не хочу, просто хочу, чтобы ты поднялся – ты мне брат. У Клина притон в Хаунслоу и целый дом под замком – небольшое здание, всего около шести квартир, – и он так рассчитал, что все жильцы работают на него в той или иной форме. Каждые две недели я скидываю Клину коробку шмали. Всякий раз, как я с ним вижусь, я могу сказать, фасовал ли он шмаль, птушта у него сенная лихорадка, и пыль от шмали вызывает у него чох и опухание глаз. Он расфасовывает коробку по пакетикам и в таком виде сбывает. Вся коробка – килограмм в пакетиках по 1,8 грамма, по двадцатке за пакетик, – расходится меньше чем за две недели. Это весьма, блядь, впечатляет, брат, говорю я ему, а Клин мне, как иначе, братец, чувак крутится день и ночь, я не сплю.

Я стал чаще оставаться у родителей, ночь-другую в неделю, а если они начинают задавать лишние вопросы или мне нужно заняться чем-то таким, я еду к кому-нибудь из друганов. Дела идут хорошо, я всем купил подарки на Рождество, а остальные лавэ копятся в глубине комода в моей старой спальне.

Отец на кухне, читает что-то. Все наелись до отвала. В квартире пахнет хвоей и гусиным жиром. Я никогда еще не ел гуся, но мама сказала, что на это Рождество хочет что-то особенное.

Я незаметно выхожу из квартиры и спускаюсь. Клин вернул мне девятку, которую я дал ему на прошлой неделе. Вообще-то я дал ему полкоробки, но он вернул мне оставшуюся половину, чтобы я от нее избавился. Дурь оказалась негодной. Прежде всего сыр – это не амнезия, шишки влажные, плотные и тяжелые, и в пачке много веточек. Не того качества, что я обычно ему скидываю, от этого сбыт стопорится, говорит он, клиентам такого не надо. Скажу как есть, я банально облажался. Будет мне урок на будущее. Никогда не бери говенную хавку, даже если голоден, ага.

Я встречаю Клина у крыльца. Он подъехал в кебе. Выглядишь неважно, брат, говорю я, когда мы заходим в холл перетереть. Клин невысокий и плотный, у него молодежный разряд по дзюдо, но мама так и не оформила ему гражданство, когда привезла из Ганы в четыре года. Она подосрала чуваку, сказал мне Клин, когда я спросил его, почему он не попробует попасть в олимпийскую сборную Великобритании по дзюдо. Так что теперь он не дзюдока (он мне сказал, что их так называют), а толкач. Он рассказывает мне, как эта паршивая шмаль портит ему бизнес. Я часто машу рукой, чтобы он говорил потише, птушта не хочу, чтобы нас услышали соседи. От него пахнет сыром, который я скинул ему. Вах, духан будь здоров, говорю я, принимая от него девятку, завернутую в целлофановые пакеты, и он говорит, ага, духан приличный, но поверь, Снупз, хавка, в натуре, не але. Я сую пачку под толстовку и открываю ему дверь. Звякни, как достанешь чего получше, говорит он, садясь в кеб.

Я иду наверх, надеясь, что сыр в исходной непахучей обертке, в какой я дал его Клину. Войдя на хату, я снимаю кеды и сразу прохожу к себе. Сажусь на кровать и достаю упаковочную пленку, собираясь расфасовать сыр по унциям и замотать в целлофан. Потом отнесу дяде Т. Он наверняка найдет способ избавиться от этого.

Заглянув в пакет, я понимаю, что непахучая упаковка вскрыта. Шмаль кое-как завернута в пленку, и по комнате расходится духан, дико крепкий, словно из всех щелей проросли сочащиеся соком темно-зеленые бутоны. Я прыгаю на кровать и открываю окна. Слышу, как внизу брат говорит, о боже, что за запах, словно кто-то принес собачий корм, и я смеюсь, стоя на кровати. Слышу, как мама говорит, какой ужасный запах, что это? Затем звук открываемых окон внизу.

Поднимается брат, сразу заходит ко мне, и я говорю, не выдавай меня, Дэнни, черт.

Я понял, говорит он, поэтому и сказал, что пахнет собачьим кормом. Но это кошмар, я думал, ты бросил курить.

Я бросил, просто, мой кореш принес пачку шмали на продажу, и мне пришлось взять ее в квартиру.

Габриэл, вся квартира воняет, и он шепотом повторяет это, выпучив глаза, и улыбается.

Я на самом деле не знаю, что он об этом думает. Он опять спускается. Я все заворачиваю назад, думая, как я так распоясался?

В комнату входит отец, встает у двери, морщит лоб и говорит, Гэбри, весь дом пропах марихуяной, и я стараюсь не смеяться на его прононс. В детстве меня всегда тревожили эти его морщинки. Глубокие рубцы, один над другим. Я думал, они появляются оттого, что отец грустит, и гладил его по лбу, надеясь, что разглажу кожу, и тревоги отступят.

Я говорю, прости, тата, серьезно, я ничего не курил, клянусь, просто зашел друг и вернул мою куртку, которую я у него оставил, а он курит траву, вот и воняет.

Отец выходит из комнаты и говорит, ну хорошо, хорошо, я просто говорю, вся квартира запахла теперь и очень трудно перестать, и он спускается. А я повторяю, виноват, виноват, слыша скрип ступеней.

Я спускаюсь, вхожу в кухню и снова повторяю историю, сочиненную для отца. Я не уверен, зачем делаю это. Наверно, хочу, чтобы ему полегчало. Рождество-то было хорошее. Его беспокоит запах, но он все так же читает газету. Я иду в гостиную и пересказываю свою байку маме. Это не действует. Она на ногах, шахматы забыты, глаза холодные и злые.

Где эта куртка? – говорит она. Я хочу ее увидеть, где она?

Я говорю, наверху, мама, я убрал ее в гардероб.

Позже, когда я рассказываю об этом Рексу, он говорит, что в этот момент мне нужно было подняться к себе, взять горсть шмали из пачки и растереть по какой-нибудь куртке у себя в гардеробе. Братан, о чем ты думал? Ну, правда, ты ж не тупой, Снупз, ты видел, что засыпался. Я говорю ему, но, братан, она шла за мной и не собиралась отвязываться.

Покажи мне эту куртку, Габриэл, твердит она, я хочу увидеть эту куртку.

Я говорю, я не стану показывать тебе куртку, мама, и иду наверх, но она идет за мной и говорит, покажи мне куртку, я хочу ее понюхать.

Я останавливаюсь на середине лестницы и говорю, какого хуя, у тебя неадекватное поведение. Я не стану показывать тебе куртку, хватит ходить за мной. Из кухни выходит отец и спрашивает ее по-польски, что она делает, и Дэнни говорит, спускайся и хватит чудить. Почему она не отъебется от меня? Хотя бы раз. Но мать вся в колючках. Может, так ей легче выносить мир? Или меня? Я, блядь, не знаю.

Я у себя в комнате, снова заходит Дэнни и говорит, ты же понимаешь, у тебя нет права так беситься, поскольку то, что ты говоришь, это явная ложь, и это твоя вина, что квартира провоняла этим. Я говорю, ну и что ты хочешь от меня, сказать им правду? Он говорит, ну, типа того. Я не знаю. Но это ты облажался, мама не виновата.

Я убираю завернутую в целлофан девятку в дорожную сумку. Набираю дяде Т и объясняю ситуацию, и он говорит, подходи, как соберешься, сынок, я избавлюсь от этого, без проблем. Я беру сумку и спускаюсь. Захожу в кухню и объявляю родителям, что причина этого запаха в доме в том, что ко мне заехал друг и скинул девять унций травки, и я принес их к себе, думая, что они не будут пахнуть. Ну да, все верно, я продаю травку, так я зарабатываю, то есть как, по-вашему я мог жить в квартире на свои средства до Рождества? Вы же знаете, у меня нет работы, на что, по-вашему, я покупаю всю эту новую одежду и рождественские подарки для всех? Я выдаю все это на одном дыхании.

Мама съежилась, но лицо осталось застывшим, и так посмотрела на меня, что мне стало как-то не похую на все это. Отец, похоже, просто раздражен, что мама вынудила меня сказать правду. Мама объявляет семейный совет в гостиной.

Происходит это так: мы с Дэниелом садимся на потертый кожаный диван перед столиком с забытыми шахматами. По другую сторону столика мама ведет своего рода допрос. Брат говорит ей, что тот или иной вопрос не относится к делу и я могу не отвечать. Рядом с мамой молча сидит отец, глядя в сторону, на стену, беззвучно шевеля губами, словно прожевывает слова. Я указываю на то, что, если бы мы жили в Голландии, у нас бы вообще не возникло этого разговора, птушто я бы по закону считался предпринимателем, а не наркодилером.

Откуда ты это взял? Кому ты собираешься это продавать? Где ты собираешься это продавать? И дальше в том же духе – ни на один из этих вопросов я отвечать не собираюсь. Брат раз за разом поясняет ей это. Мне это напоминает случаи из детства, когда у нас с братом были всякие секретные приколы и мы смешили друг друга, если нам случалось выбесить маму, и она нас наказывала.

В какой-то момент она мне говорит, что этим я гроблю чужие жизни. Чьи жизни? – спрашиваю я. Молодых людей, отвечает она, и мы с Дэнни смеемся. В итоге мне все это надоедает, мама меня раздражает, как может раздражать только пожилая мама, исполненная любви и нелепых убеждений. Я перебиваю ее и говорю, извини, но к чему все это?

Мама поворачивается к отцу и говорит, я нахожу это очень досадным и неправильным, что мне приходится заниматься этим единолично. Неужели тебе нечего сказать своему сыну? Она говорит это в своей обычной, агрессивной манере, совершенно забывая о том, что это ей понадобился этот драматичный цирк.

Отец поворачивается в мою сторону. Я очень огорчаю, начинает он, но мама его перебивает. Огорчен или огорчаю? Мы с Дэнни такие, ну, зачем ты так? Она говорит, но я не понимаю, что он имеет в виду. Я говорю, тата, продолжай, пожалуйста. Я не могу принять, что кто-то в моей семье вовлечен в криминал, особенно мой сын, кто талантливей всех, кого я знаю, кто может делать столько вещей в искусстве, а тебе выбирать продавать наркотики. Я знаю, как тебя трудно найти работа – найти работу, говорит мама и принимается объяснять ему по-польски, что не так с его грамматикой.

Сказав все, что хотел, он смотрит на меня и говорит легким, добрым голосом, теперь все, тебе надо идти куда-то, да? Я киваю и встаю. Время позднее, ночь набивает брюхо улицами и крышами, мамино лицо – зубчатый камень, и мне не хочется оставаться здесь.

Я иду в прихожую, надеваю кеды «Найк» и куртку, и беру спортивную сумку с девятью зедами сыра в пленке. Когда я спускаюсь по лестнице к выходу, из кухни показывается отец и быстро зовет меня, Гэбри, и я поворачиваюсь. Он протягивает мне коробку сладких пирожков. Тебе и твоим друзьям, говорит он с улыбкой, а глаза словно капли серебра под бровями, подкрученными по краям, словно у мультяшного злого колдуна. Спасибо, тата, говорю я и улыбаюсь. Я расстегиваю сумку и кладу коробку с пирожками на завернутую в пленку дурь, прижимая поплотнее.

Я выхожу на улицу и начинаю тихо плакать – лицо кривится, все плывет, – и не могу понять, то ли мне грустно, то ли я просто заметил, как безгранична любовь отца ко мне, пусть даже она наталкивается на что-то ужасное. Я подхожу к автобусной остановке и никак не могу успокоиться, дыхание дрожит во рту, и я медленно выдыхаю, утирая лицо рукавом и злясь на себя, типа, хватит сопли на кулак наматывать, что с тобой, соберись – автобус уже на подходе, и мне нужно ехать в ЮК и избавиться от хавки.

Добравшись до Блейк-корта, я вижу новые сиреневые фонари, взбегающие до самой крыши, словно в каком-то бредовом трипе, весь этот мрачный бетон подсвечен сиреневым, с глубокими тенями. Шозахуйня, думаю я, нажимая звонок дяди Т, и он впускает меня.

Дверь на защелке, и я закрываю ее за собой и кричу, йо-йо-йо, поднимаясь по лестнице. Здоров, Снупз, кричит дядя Т, и я вхожу в кухню. С ним его давний друган, Генерал Искра. Они сидят за стеклянным кухонным столом: дядя Т в этом старом офисном кресле, которое он подобрал за домом, так что может кататься по кухне, когда неохота вставать к раковине или холодильнику – артрит в обоих коленях от многолетней работы штукатуром без защитного снаряжения, – и напротив сидит Искра, под выцветшим постером Боба Марли, на который все время палит солнце из окна. Они курят большие косяки без пяток, скрученные из королевской «Ризлы» на ямайский манер. На пальцах Искры толстые золотые перстни с печатками, от косяка отлетают пепелинки, сливаясь с ночью в его густой шевелюре.

Ты меня спасаешь, говорю я дяде Т, расстегивая сумку. Снупз, в любое время, как нужно будет сплавить хавку, сразу иди ко мне, говорит дядя Т. Я даю ему коробку сладких пирожков, и он спрашивает, мне? Я говорю, ну да, батя, с Рождеством, и он говорит, ну спасибо, сын, я прям щас один съем, и открывает коробку. Я достаю из сумки девятку и начинаю разворачивать.

На столе раскрыта «Килберн-Таймс», кое-где присыпанная пеплом, и Искра говорит, какую поебень не напишут, видал эту бабу, Джеки Сэдек, а дядя Т ему, кого? Я сейчас тебе читал, говорит Искра, она глава муниципальной службы в Бренте, которая решила навести тут порядок. Послушай, что говорит: «Южный Килберн должен быть чудесным местом, отсюда ужас как удобно добираться до Центрального Лондона и столько зелени – здесь есть все, что только можно», и Искра начинает смеяться – ха-ха-ха, – и смех переходит в гортанный кашель. Дядя Т говорит, Южный Килберн? Она говорит про Южный Килберн? Она-то говорит. Я говорю, ага, раз где-то много зелени, тебя точно не пристрелят и не почикают, и торчков тут быть не может, верно же? Но ты послушай, говорит Искра. Когда ее спрашивают, куда ушли пятьдесят миллионов фунтов, которые правительство выделило муниципалитету на благоустройство района – дядя Т восклицает, пятьдесят миллионов? Пятьдесят миллионов? Искра продолжает – когда ее спрашивают, куда ушли деньги, она говорит, что не уверена, но чувствует, что теперь «единственный путь – это наверх». Шо за поебень, говорит Искра, откладывая газету. Ну, им придется что-то предъявить на это, так жеж? говорит дядя Т. Для этого они, наверно, и повесили на дом эту сраную гирлянду. Я говорю, ага, я видел, когда подходил, за каким это хуем? Я слышал, муниципалитет сымет их через неделю, говорит дядя Т.

Я стучу в кулак дяде Т и Искре и отчаливаю. Увидимся, Снупз. Выйдя из подъезда, я попадаю под дождь и вижу в черных лужах сиреневые отсветы. Я натягиваю капюшон и иду домой.

Больше всего

Мы с Капо на хазе, считаем деньги. Пальцы Капо двигаются механически, раз за разом, словно он подвис, и этот момент повторяется снова и снова. Весь в деле. Говорит, смотри, чтобы каждая бумажка была королевой вверх, складывай все в одну сторону. У тебя должны быть стандарты, говорит он. Большая часть лавэ все равно уйдет к поставщику, поскольку Капо получил всю свою хавку в кредит. Думаю, хочет произвести впечатление. Мы отделяем полтинники от двадцаток и десяток, чтобы каждая стопка в тысячу фунтов была из одинаковых банкнот. Пьем только воду из бутылок, так как кухня засрана, кишит тараканами, и каждые полчаса кто-то из нас распыляет «Фебриз» в прихожей и на входную дверь. Коробки с амнезией закатаны в пленку, чтобы не пахнуть, но некоторые мы вскрываем для малых заказов – по полкоробки и по девятке – и снова заворачиваем в пленку. Каждый раз, как мы вскрываем коробку, оттуда шибает духан, оккупируя весь воздух в комнате. К тому же мы и сами дуем шмаль, затыкая щель под дверью скатанным полотенцем и открывая настежь окна – ухищряемся, как можем – на всякий пожарный. На диване, где сидит Капо, самурайский меч.

За все время, что я в наркобизнесе, я впервые вижу столько дури. Двенадцать пачек – двенадцать кило – словно плотные целлофановые подушки, набитые темно-зелеными шишками. Это на сегодня самая большая партия – бизнес Капо цветет и пахнет, и поставщик знает, что получит свои деньги. В этом фишка Капо. Все знают, на него в этом деле можно положиться. Мы подсчитали весь хлеб, и вышло сто двадцать пять косарей. Сто двадцать пять тысяч фунтов наличкой. Я думаю, во скольких местах, в каких моментах и руках побывали эти бумажки. Теперь же они сложены в пачки, перетянутые зелеными, синими, желтыми и красными резинками, и убраны в хозяйственную сумку Сэлфриджес. А если прибавить стоимость дури, выйдет больше двухсот косарей. Мой семья никогда не знала таких денег. У меня голова идет кругом. Когда мы брали хавку у дилера в Восточном Лондоне, мы увидели большой рекламный щит на одном здании перед самым Стрэтфордом. На щите не было рекламы, только надпись большими черными буквами на белом фоне: «Извините! Стиль жизни, который вы заказали, в настоящее время недоступен». Капо говорит, что хочет достать квартиру в Хакни, чтобы устроить там хазу, но Хакни ужасно облагородили. Я говорю, братве в Хакни нужно почаще палить, чтобы не поднимали цены на жилье, и мы смеемся. Но я это серьезно.

Я иду в туалет, и меня так прет от этого богатства, что я набираю Рексу. Я говорю, братан, я с Капо только что закончил считать сто двадцать пять косарей, и мы набрали, типа, двенадцать коробок амнезии. Рекс говорит, чего? Ты где сейчас? Я наберу Шреддеру и скажу подруливать с фургоном и волыной, и мы устроим на вас налет. Я говорю, чего? Нет, братан. Не на Капо. Капо свой. Ты не будешь грабить Капо. Рекс говорит, шозахуйня с тобой, Снупз? Такие деньги раз в жизни бывают. От тебя все, что требуется, это получить пушкой по роже, я не собираюсь там бойню устраивать. Обещаю, нос тебе не сломаю и зубы не выбью, просто засвечу в лобешник для правдоподобия. Капо даже не узнает. Я говорю, братан, дело не в этом, с кем угодно я был бы за, но Капо свой. Я не могу так крысятничать. Рекс давай передергивать – это я свой, я твой брат, как ты можешь отказывать брату после всего, – и я такой, да, ты мой брат, но у меня должны быть принципы, так не годится, не в этот раз. На любого другого я с тобой наеду. Рекс сникает и говорит, ну ясно, и кладет трубку, не дав мне больше ничего сказать.

Он сейчас так зарится на деньги, птушта не так давно замочили его другана, Джима Джонса. Какие-то брателлы похитили его, чтобы ограбить, и пырнули в сердце. Джим Джонс был у Рекса дилером по баджу. Рекс всегда мне говорил, что к нему кошаки железно приходят по часам. Но на самом деле Джим Джонс был Рексу другом, не просто поставщиком, хотя проще делать вид, что тебя обламывает потеря дилера на хороший бадж, чем искренне признать, что не находишь себе места оттого, что замочили твоего друга. А еще сильнее Рекса нахлобучило то, что мать Джима Джонса не разрешила прийти на похороны его друганам. Сказала что-то в духе того, что не хочет видеть у могилы сына уголовников.

На другой день я иду к Рексу. Обычно он звонит мне каждое утро, но на этот раз я ему набираю, и, когда говорю, я к тебе загляну, он говорит, ага, как знаешь, я на хазе, и кладет трубку. Но я знаю, где его искать. Он же мне брат. Я иду в Стэмфорд-хилл, надеясь найти его там. По улице мимо меня идут евреи-ортодоксы, в длинных черных пальто и широкополых шляпах. Рекс устроил хазу дома у одной цыпы. Это в буром многоквартирном доме, каких немало в том квартале, и, сколько бы раз я ни бывал здесь, все время забываю, какой из этих домов мне нужен. Я набираю Рексу, и он выглядывает из окна и говорит, нажимай шестую квартиру.

Дверь мне открывает цыпа. На ней шорты в обтяжку и футболка, а на бедре наколота пушка и почтовый код N16. На хате парилка, обогрев вывернут на максимум. Рекс шинкует труд на столе и заворачивает в пленку. По телеку идет документалка «Пособники Гитлера». Он любит документалки о Второй мировой. Иногда мы дуем шмаль, и он начинает читать мне лекции о какой-нибудь мутной хрени, о какой я сроду не слышал, типа, о бойцах Сопротивления или о немецкой военной тактике. Я сажусь рядом с ним на диван и забиваю косяк. Через какое-то время я говорю, ты знаешь, я люблю тебя, брат, но я просто не мог позволить тебе ограбить Капо. Он смеется, глядя на щепотку труда на весах, и говорит, я тебя тоже люблю, поэтому ты меня и напряг вчера, я просто прощупывал почву, Снупз, я вообще-то не думаю есть его, Капо клевый. И вот так мы закрываем тему. Курим косяки и смотрим документалку про СС.

Когда начинают звонить клиенты, он говорит, ты со мной? Конечно, братан. Тогда идем. Мы садимся в его коня, и он говорит, этот брателла принесет мне нормальные деньги, птушта ему вчера капнуло пособие. Ты знаешь даты, да? – говорю я. Еще бы, братан, я знаю про всех моих толкачей, у кого когда капает пособие, говорит он. Затем он врубает Гуччи Мэйна, сплошь наркоманскую телегу, и я откидываюсь на спинку, пока мы едем в Финсбери-парк.

Рекс паркуется на обочине, у замызганного белого здания, в котором полно разбитых окон и рваных занавесок. Вывеска над входом сообщает: «Отель “Солнечная долина”». Мы заходим туда, Снупз, но ты будь на стреме, птушта это конкретно отшибленные торчки. Он ведет меня в крэковую нору. Его облепляют торчки, держа в руках мятые бумажки – мне три светлого, нет, лучше четыре, – и некоторые зырят на меня. Рекс говорит, это мой брат, если что случится, он вернется и всех вас перестреляет. Я сдерживаю смех, а сам думаю, правда? Я это сделаю? Я не знаю, какой у них расклад, но думаю, что сделаю. Рекс обслуживает кошаков, и мы уходим. Куда думаешь идти? – спрашивает он. Мне надо в Криклвуд, говорю я. Надо помочь Капо с упаковкой шмали. Могу подбросить до Килберна, если хочешь, говорит Рекс. Давай, братан.

Позже я зависаю на хазе у Капо, в Криклвуде. Мы только закончили фасовать коробку по четвертушкам с половиной. Я читаю статью из «Дэйли-мэйл» на мобиле, и через каждые несколько строчек я такой, шозахуйня, гонево конкретное. Капо говорит, чо такое? Чо читаешь?

Я скажу тебе, что тут такое, Капо, со всем этим ебаным обществом – это его лживость, ага. Ты только глянь на это, старик. Типичное гонево белых писак о дорожных делах, о которых они ничего не знают. Не, чувак, богом клянусь, они столько треплют языком, и их публикуют, и люди принимают их ложь за правду. Но эти же люди нихуя не знают, что есть районы, вроде Южного Килли, и не верят, что чуваки видят, как кого-то мочат каждый день, слышат ночью выстрелы, видят всякое безумное дерьмо. Вот, как эта коза, какая-то английская блондинка, которая пишет для «Дэйли-мэйл» – и что мы читаем? «Устрашающий рассказ одной женщины о том, почему ее район среднего класса внезапно перестал казаться таким уж безопасным». Короче, в чем тут дело: эта баба идет домой со своими мелкими мимо ЮК, и случается какая-то хрень. По сути, она пишет, как банда подростков преследовала одну телку с другого района, и они все кидали бутылки, и чуть не попали в эту бабу с ее мелкими, и она заслонила коляску и все такое, так что ее всю трясет, – и знаешь, старик, что пишет эта сука? Она пишет: «Работая журналистом, я посвятила годы проникновению в жестокие молодежные банды Лондона…» Проникновению в банды? Ты, блядь, ебанулась? Хуй ты куда проникнешь. Это феды под прикрытием проникают в банды, а не какая-то белая баба из «Дэйли-мэйл». Настоящие ганста никогда не станут говорить с тобой или хоть что-то рассказывать о своей жизни. В лучшем случае все, что ты сделала, это зашла в какой-то случайный квартал в Лондоне и пообщалась с каким-то понторезом, которому охота показать свою важность, вот он и наплел тебе всякой хуйни, и ты такая, а ведь из этого можно слепить статью. Не смейся, братан, я серьезно. Ну, в натуре, как еще она проникла к ним? Она что, прикинулась ебаным торчком, стала дурь курить или типа того? Или вышла на панель, типа торговать пиздой? А тогда нехуя языком трепать. Старик, ты видел ее фото? Ты видишь это ее фото?

Я протягиваю мобилу Капо, который только закончил паковать в пленку очередную четвертушку с половиной. Он поднимает взгляд, смотрит на экран и качает головой. Затем встает, открывает окно, берет «Фебриз» и начинает распылять в воздух вокруг нас.

Только глянь на нее перед своим ебаным загородным домом – полная лажа, браток, это реальные, блядь, богатеи, старик, из высшего общества. Да они обоссутся при виде любого черного хрена в капюшоне и решат, что он бандос или типа того. Охуеть, вот такого, Капо, я не выношу, всей этой лживости. Эти журналюги понапишут всякой хуйни о дорожных делах для газеты вроде «Дэйли-мэйл», и все боятся, все трясутся. А дальше, старик, это ваще пиздец, она такое выдает. Послушай это гонево: «Я побежала, схватив моих перепуганных детей. Этого делать, конечно, не следовало. Я привлекла внимание к своей семье, спасающейся бегством, и за нами бросилась отдельная группа, крича: хватайте белочек». Ты совсем там ебанулась?

Капо смеется, откинувшись на спинку дивана, и закуривает сигарету.

Хватайте белочек, старик? Это ж ежу, блядь, понятно, что во всем Лондоне ни один хрен с дороги не станет кричать, хватайте белочек. Может, они кричали, эй, грабанем ту белую бабу, ага, но ни один сраный хрен на дороге не станет бежать за белой женщиной и кричать, хватай белочек, хватай белочек. Типичное для «Дэйли-мэйл» расистское гонево – ковыряют говно, нагнетают страх, хотят, чтобы люди тряслись при виде черных типов, вообще любых типов на дороге, любой братвы в капюшонах и кедах «Найк», типа, все они такие – черная собака, белая собака, – ты меня понял, то есть что за гонево? Поверить не могу, старик. Чего гнать лажу? Реальная жизнь, тебя просто зацепила реальная жизнь, ага, и лопнула тот пузырек, в котором ты живешь, и вот, нате вам. Терпеть не могу такого дерьма, выбешивает просто.

Вот поэтому, брат, я газет не читаю, говорит Капо. И тебе не советую, чтобы портить нервы, когда все знают, там полно вранья.

Но, Капз, я видел такое дерьмо в книгах, брат. Эти журналисты, эти наблюдатели, которые не жили на дороге, ни дня в своей жизни не занимались грязью, пишут о братве, месящей грязь, выдумывая, додумывая, создавая всевозможных демонов, чтобы читатели в них верили. Но мы-то знаем правду. Мы знаем, что на самом деле происходит, а потом ты читаешь такое дерьмо, а ведь кто-то реально делает деньги, сочиняя всю эту ложь. Прикинь?

Охуеть, ты от них камня на камне не оставил, говорит Капо, тебе надо покурить, и дает мне шишку амнезии.

Кто они ваще

Я снова дома, у родителей. Все спят, темнота мягко разлилась кругом. Я в прихожей. Выдыхаю и закрываю рот, но каким-то образом нижний ряд зубов налезает на верхний и защелкивает челюсти. Верхний ряд скрипит от такого давления. Я в панике от того, что не могу открыть рот. Нижний ряд дико давит-давит-давит на верхний, и я понимаю, что должен как-то сдвинуть челюсть в естественное положение. Я давлю на челюсть, не в силах больше это выносить и не зная, как еще открыть рот. Челюсть встает на место, но сила давления выбивает весь верхний ряд зубов. Выбитые зубы сыплются мне на язык. Я чувствую их во рту. Отдельные зубы еще держатся на десне, но непрочно. Я провожу по ним языком и чувствую, как они качаются.

У меня уходит полминуты, чтобы проверить каждый зуб в верхнем ряду, надавливая на него большим пальцем, прежде чем я понимаю, что мне снова это приснилось. Каждый раз одно и то же. И никаких странностей, по которым можно понять, что это сон. Никакого искажения реальности. Всякий раз, как я чувствую, что зубы шатаются, я понимаю, что они вот-вот выпадут, и придется довольствоваться протезами, и на меня накатывает страшное чувство потери. Проснувшись, я проверяю зубы и испытываю огромное облегчение, не проходящее почти все утро. Я не знаю, что значит такой сон, но он тревожит меня гораздо сильнее, чем сны с насилием. После тех я хотя бы просыпаюсь и понимаю, что вернулся в реальность. А после сломанных зубов я просыпаюсь и думаю, что вчера на самом деле выломал себе верхние зубы, и сокрушаюсь, как я мог допустить такое, и только потом понимаю, что это был сон. Наверно, меня в жизни ничто так не угнетало.

До каких-то пор мне не снился этот сон. До всех этих движей и скоков, и всей этой жести. До того, как я узнал, что направленный в живот ствол – это страшно, страшнее даже, чем в голову. До движей с отжатием мулек, «Ролли» и «Картье». До всех этих выбитых дверей и забегов на хаты, где я никогда не был. До воровских наколок и грилзов с брюликами. До того, как узнал, что нужно вымывать следы пороха из ушей бензином. До того, как узнал, что, если пыряют или стреляют в живот, может завонять дерьмом, если задеты кишки. До того, как узнал настоящих друзей и предателей, и того, что это может быть один человек. До того, как понял, что Никто Не Застрахован. До того, как появилась плотная, шерстяная клава на зиму и тонкая, хлопковая, на лето. До того, как погрузился на дно и понял, что мне нечем дышать. До этих снов о выбитых зубах. До всего этого был самый первый движ, самый первый скок, самый первый раз.

Мне было тринадцать, шла середина учебного года, и я пошел в гости к этому брателле, Генри, с которым сдружился в частной школе. Его родители были дико богаты, они жили в таком здоровом доме в Барнсе, где наверху была комната, которую мы называли игровой, с большим телеком и приставкой Плэйстэйшн, и мы могли весь день играть там в игры. Внизу был холодильник, забитый банками «Доктора Пеппера» и бутылками «Снэппла», – Генри называл его питьевым холодильником, потому что был еще другой, забитый едой, – я сроду ничего подобного не видел. Для меня это было форменное шоу в духе «МТВ, По домам», где рэперы показывают свои кухни, бассейны и все такое. Я выдул пять банок «Доктора Пеппера», слопал полную миску M&M’s и несколько пачек кукурузных чипсов, так что меня вырвало. Затем мы заказали пиццу «Домино», я объелся и не хотел идти домой.

Был почти вечер, когда я вернулся на станцию Ройал-оук. Я перешел ржавый зеленый мост, размалеванный из баллончиков, и, перейдя дорогу за мостом, увидел, что навстречу мне идут пацаны, примерно моих лет – их было шестеро. Мне оставалось пройти всего улицу до дома. Когда мы с ними поравнялись, они преградили мне путь – все в капюшонах – и прижали к стене на углу, со словами, эй, нахал, слышь, чего. Они достали ножи, и один из них приставил перо мне к горлу – я почувствовал, как острие натянуло мне кожу, – и один из них сказал, видишь это лезвие, старик? Оно прошьет тебе глотку, если станешь врать, ясно? Я скосил глаза на лезвие. Они стали спрашивать меня, откуда ты, старик? А когда я замялся, они сказали, гони лавэ, сколько при тебе? Есть мобила? Я не знал, что говорить. Мне хотелось соврать, что у меня ничего нет, но врать по трусости я не хотел. Меньше всего мне хотелось, чтобы меня зарезали, и я сбивчиво что-то говорил. Я злился на себя за то, что мой голос дрожал, и только повторял, ладно вам, пока они щупали мои карманы. У меня было порядка двенадцати фунтов, которые отец мне дал, зная, что я пойду в гости к школьному другу, чтобы я не выглядел бледно, если мы будем что-то покупать. Хотя обычно у меня не бывало карманных денег. Короче, они забрали у меня все монеты, и в этот момент мимо нас пошла группа младшеклассников с четырьмя училками. Училки видели, что происходит. Эти пацаны даже не убрали ножи и не попытались прикрыть их. Я посмотрел на училок, проходивших мимо. Мне хотелось позвать на помощь, но я подумал, раз они видят нож, приставленный к моему горлу, они вмешаются и что-то сделают. Но напрасно. Они взглянули на меня, затем отвели взгляд и прошли мимо, суетясь над детворой в светоотражающих жилетах. Пацаны, прессовавшие меня, отвели взгляд на секунду. Я дернулся в сторону и припустил за угол. Я помню, что на мне были белые джинсы, и мои ноги казались длинными и тонкими, как палки, которые могли сломаться в любую секунду, и я сиганул через стенку во двор первого попавшегося дома и скрючился в кустах, слыша, как бешено колотится у меня сердце, ненавидя себя за испытанный страх, за то, что был слабаком, за то, что не дал по роже тому пацану.

Когда я вернулся домой, отец спросил, не осталось ли у меня мелочи от денег, что он дал мне. Сперва я сказал, что ходил в пиццерию и все потратил. Но потом признался ему и маме, что меня ограбили, угрожая ножами и все такое. Отец зацокал языком и ничего не сказал, а мама сказала, почему ты не убежал? Ты всегда должен убегать. И это задело меня больше всего. Это был предел унижения. Словно они говорили мне, что я из семьи слабаков, семьи тех, кто убегает. Я понял, что никто мне не скажет, как стоять за себя, и мне придется усвоить это самому. Может, они так повели себя потому, что приехали в эту страну в поисках лучшей жизни. Но моя проблема была в том, что никакой другой реальности я не знал. Поэтому я пообещал себе, что больше никогда не буду слабаком, никогда никому не позволю отжать мое добро, никогда не убегу, как ссыкло, никогда ни перед кем не стану дрейфить, словно я ничтожество, с которым можно делать что угодно. Я понял кое-что о жизни, как и то, что никто мне не скажет об этом: в этом мире я один, и никто за меня не заступится, так что, если меня это не устраивает, мне надо стать жестким. Надо стать хладнокровным. Надо никогда не выходить из дома без пера, птушта в следующий раз я порежу чувака. Надо стать… Я пошел к себе в комнату, а потом снизу позвал отец, сказав, что ужин будет через пять минут. Когда я спустился, мама спросила, вымыл ли я руки, и я сказал, да, кипя злобой на нее, а когда сел за стол, у меня возникло чувство, что мы толком не знаем друг друга, и я ничего не сказал за весь ужин.

Затем я сделал первый скок. Мне было четырнадцать. Время шло к часу ночи. Все спали, и я надел черные джинсы, черную толстовку «Найк-атлетик» и прошел на цыпочках мимо родительской спальни, слыша храп и молясь, чтобы он продолжался. Спустившись, я зашел на кухню и взял из ящика рядом с раковиной разделочный нож. Помню, как в кухню заглянула луна, но она не пошла за мной в прихожую, где я натянул кеды и выскользнул из дома. Я оставил дверь на защелке, спустился на крыльцо и остановился. У входа валялись рекламки еды, и я напихал их в зазор, чтобы дверь за мной не закрылась. От двери к улице тянулась высокая стена, так что прохожим было не видно крыльца, пока они не поравняются с ним. Я затаился.

Мимо прошла пара, и я выскочил из тени, натянув капюшон, и наставил на них нож. Давай, бля, бумажник, быстро. Женщина завизжала и выбежала на дорогу, а мужчина побежал за ней, зовя на помощь. По другой стороне дороги шел еще один мужчина. Он остановился и выкрикнул, ублюдок ты, а затем вышел на дорогу, к этой паре – женщина держалась за мужчину, словно боялась, что ее сдует ветром, – и я отступил в тень и вернулся в дом, выпихнув рекламки из дверного зазора. Я взлетел наверх, закрыл за собой дверь, прокрался в кухню, положил на место нож и вернулся к себе в комнату. Тихо открыв окно, я вылез на балкон и увидел внизу две полицейские машины и фургон, прямо посреди дороги, синие мигалки бросали отсветы на дома и машины, танцуя с тенями. На дороге стояли несколько федов, разговаривая с парой, которой я угрожал, а другие проверяли подвалы нашего и соседнего домов.

Следующим утром я оделся в школу, взял с кухни нож поменьше, чем тот, что прошлой ночью, и вышел на улицу. Но я пошел не налево, к метро, а направо, вдоль дороги. На углу мне встретилась женщина. Я подошел к ней, достал нож и приставил ей к горлу. Утро было солнечное, поблизости никого, и она прошептала, пожалуйста, и отдала свой мобильник. Я развернулся и припустил к метро, запрыгнул в поезд и поехал в школу. Школа была частная, и ходил я туда только благодаря финансовой помощи за мою успеваемость и музыкальные способности, а также благодаря родителям, которые во всем себе отказывали, тогда как большинство ребят там были из дико богатых семей, так что все они сверкали новейшими мобилами. Когда я пришел в школу, один из моих друзей сказал, да ты, никак, телефон заимел наконец?

Первый раз я увидел, как кого-то пыряют, когда мне было тринадцать. Это случилось в молодежном клубе «Стоу», куда я всегда ходил после школы читать рэп. Мы только закончили репетировать, и тут эти брателлы из «Хладнокровной братвы» попытались отжать у диджея его пластинки. Когда он стал упираться, его дважды пырнули, в жопу и ногу, и забрали сумку с пластинками. После того, как я увидел там поножовщину в третий раз, меня перестал шарашить адреналин, и я смотрел, как работнки клуба оттаскивают пострадавшего в безопасное место, оставляя на полу кровавый след.

В какой-то момент меня выперли из частной школы за всякую ебанину даже раньше, чем я успел сдать аттестат об окончании средней школы. В итоге я стал ходить в этот особый колледж для подростков, которых отовсюду исключили и отчислили. Первый раз я взял в руки ствол, когда мне еще не было шестнадцати. Я пошел в Гайд-парк со своим корешем из колледжа, который достал мне ствол, птушта у меня были терки с другими чуваками, и мы проверили его в одной из этих аллей, обсаженных кустами и деревьями, у мемориала принца Альберта. Выстрел ничуть не походил на киношное бдыжь, это было грозное БАУуу, разнесшееся по округе, так что все эти птицы взмыли с деревьев в небо. Я понятия не имел, что там прячется столько птиц.

В таких местах, как Южный Килли, все начинается с того, что деды посылают тебя за хавкой. Я про обычную хавку, которую хавают, а не курят или пускают по вене, или типа того. Тебя посылают в Харлсден, за курицей по-ямайски или рисом с бобами, да еще выстебывают. Но пацаны это делают потому, что не видят других вариантов. Все дело в давлении и ожиданиях, в желании приблизиться к тому уровню, на котором ты видишь дедов. И тебе от этого никуда не деться. Ты идешь из школы и видишь все это. И чем больше тебе говорят держаться подальше, тем больше оно тебя манит. Так что пацаны делают то, что велят им деды, а потом начинают доставлять свертки и хранить у себя под кроватью ствол какого-нибудь чувака, и это дает им чувство своей значимости, они уже не чувствуют себя такими же, как все, птушта давайте по чесноку, кому охота чувствовать себя таким, как все? Через какое-то время деды тебя посылают палить в кого-то и все такое, а потом наступает день, когда ты просыпаешься и решаешь, что раз ты уже делаешь это за деда, в следующий раз, как он скажет тебе пойти, сделать что-то за него, ты его пошлешь. У тебя есть ствол, ты умеешь с ним обращаться, а главное, тебе уже обрыдло месить чужую грязь. И ты сам не заметишь, как от тебя прежнего не останется и следа, так что будешь готов засветить любому, кто попробует относиться к тебе, как к какому-то мелкому идийоту.

Это мне рассказывает мой друган, Смурф – племяш дяди Т, – пока мы сидим и дуем шмаль в дядиной гостиной, после того, как я рассказал ему про свой первый скок, когда мне было четырнадцать. Он выдувает дым, а по телеку трындит игровое шоу. Вы можете добавить к вашему счету шесть тысяч фунтов, говорит ведущий. Публика ликует. Хотите на этом закончить или примете более серьезное предложение?

Смурф рассказывает дальше, размеренно и тихо, но весомость его слов перекрывает звуковые эффекты, ликующую толпу и голос ведущего.

А потом они доходят до того, что настолько увязают во всем этом, что вообще теряют тормоза, и вот эти брателлы уже столько всего натворили, что у них кукуха едет. То есть у них уже нет сил жить вечно на стреме, когда каждый день ходишь и оглядываешься, и каждый день мутишь новую жесть, и они уже не могут спать, пока не укурятся или упьются в хлам, и чтобы ничего не снилось, птушта они не знают, что их ждет во сне. Вот поэтому почти все мокрушники курят бадж. Единственный способ не видеть лица того, кого они замочили, это накуриться баджа, брат. Или хотя бы, пока они под баджем, они не чувствуют страха, когда тот, кого они убили, спрашивает их, за что? А дальше заметить не успеешь, как этот брателла, который был крутейшим бандосом на районе – все мокрощелки виснут на нем, и никто ему слова поперек не скажет, а он сверкает брюликами и «Гуччи», и кони у него последней модели, – не успеешь заметить, как этот брателла становится торчком и курит дурь, как все торчки. И когда до этого доходит, пацаны даже не помнят, кто они ваще. Никому и дела нет. Говорю тебе, брат. Поэтому здесь и нельзя победить.

Я говорю, но, брат, я знаю пару чуваков, кто победил, конкретных чуваков, кто сделал бешеные бабки, толкая дурь, и смог избежать всего этого, и все у них ровно.

Братан, ты думаешь, что они победили, но они не победили. Говорю тебе, они проиграют. Неважно, как. Я столько раз слышал, как кто-нибудь говорит, нахуй этого Смурфа, что он гонит? Вот мой пахан. Он вышел из игры, у него своя хата, свой бизнес, он больше вообще не касается ни хавки, ни стволов. Клево. Год спустя пахана не стало. Затем кто-то назовет еще кого-то. То же самое. Он все разрулил. Вышел из игры. А потом его сажают за что-то еще. Птушта, в конечном счете, хуй ты победишь. Я сумел осознать это, брат. Это путь в никуда.

Я тебя услышал, говорю я, и кроме прочего, всех колбасит от этого дерьма. Полно чуваков, кого реально колбасит от этих дорожных дел.

Смурф кивает и затягивается косяком так, словно не хочет лишний раз переводить дыхание. Он маленького роста, и диван, на котором он сидит, кажется слишком большим для него. Он медленно выдувает дым и смотрит на него, прищурившись, сосредоточившись на его движении, словно этот дым – его послание кому-то.

Даже я, брат, говорю я и смолкаю, сдерживая кашель от шмали, обжигающей мне легкие. Бывает, мне трудно дается нормальная хрень, типа, общение с семьей и просто с людьми, птушта у них, типа, нет той системы координат, что есть у меня, понимаешь, о чем я, братан? Или когда я иду, скажем, по Централу или Слоун-скверу, или типа того. Я иду мимо какого-нибудь богатого дома и вижу в окно, как на кровати сидит пара, смотрит телек. Иду дальше и вижу другую комнату, и там открыто окно – это соседняя комната, рядом с той, где сидят те двое, – и я такой, вах, здесь нет камеры поблизости, я могу перемахнуть через перила, залезть в окно – само собой, в клаве и перчатках, – и можно устроить скок, шугануть их, забрать их добро, заставить открыть сейф или что там у них. Это, как бы, чисто инстинктивно… То есть это не просто фантазии. Всякий может фантазировать о любой хуйне. Я могу фантазировать, что я миллионер, и у меня какой-нибудь балдежный дом, или что я знаменитость, или еще хуй знает, о чем. Да я, блядь, могу фантазировать, что умею летать. Но здесь я не фантазирую, а в натуре прикидываю, как это сделать. Шаг за шагом. Типа, обязательно врезать пушкой этому чуваку прежде, чем сказать, чего я хочу, или, если я без ствола, я прикидываю, куда его пырнуть, чтобы он не истек кровью до смерти, но понял, что я серьезно настроен. Или всякий раз, как я прохожу мимо ювелирки, я думаю, какой толщины стекло в витрине? Где камеры? Сколько там людей? Сколько охранников?

Смурф говорит, это пиздец, брат. Словно психическая интоксикация. И дело не только в братве. У вас и девки такие, кому все равно, что вы живете на грани, что вы заняты какой-то ненормальной ебаниной. Скажем, идешь ты на движ, а такая цыпа говорит, постарайся достать мне брюликов или постарайся принести мне что-нибудь. Но хуже всего в этом дерьме, Снупз, это то, что даже после всей этой жести чуваку все равно будет мало. Ему все время мало, словно тебе кажется, что ты недостаточно крут. Неважно, что ты замочил кого-то или ограбил уйму людей, или еще что. Тебе всегда надо больше, но ты даже не сознаешь, что тебе ничто не приносит радости, птушта ты все время пуст, и в тебе эта бездонная дыра.

О чем мы со Смурфом не говорим, это о постоянном напряге, когда твое тело все время ждет схватки, когда ты все время ждешь, что чья-то хмурая рожа – это сигнал к нападению. А если ты решишь оставить такую жизнь, тебе же будет хуже. То есть как только ты решишь, что дальше уже некуда, сразу, как ты расслабишься, ослабишь бдительность и, скажем, пойдешь с подружкой прошвырнуться по магазам на Оксфорд-стрит или типа того, и наткнешься на каких-нибудь недругов, которые тебя узнают, птушта ты зависал с тем-то и тем-то или состоял в такой-то банде, тебе тут же предъявят. Прямо на месте, в толпе покупателей и туристов, чуваки достанут ножи, как у Рэмбо, чтобы почикать тебя. Никого не колышет, что ты уже другой, что ты больше не участвуешь в этом, что уже завязал. А если ты настолько тупой, что выложишь им что-то подобное, единственное, что они поймут, это что ты теперь слабак, что им нечего опасаться в плане обратки, и это только подтолкнет их что-то сделать с тобой, здесь и сейчас. Легкий способ набрать очков.

Или бывает, ты оказался один в такой части города, где не чувствуешь себя вполне надежно, и видишь братву, идущую тебе навстречу или тусящую на углу впереди, и не можешь развернуться или перейти на другую сторону дороги, птушта это просто покажет, что ты зассал, а ты не зассал, не зассал (говоришь ты себе) и должен заставить себя пройти через них. И уже на подходе ты готовишься к худшему, тело захлестывает адреналин, ноги сзади так и горят, живот перетекает в грудь, и ты думаешь, что будешь делать. Начинаешь искать глазами, что бы такое схватить вместо оружия – если при тебе ничего нет, – и ожидаешь внезапного наезда.

И такое каждый день – прикинь? Большую часть времени ничего не происходит, но твои тело и разум постоянно крутятся в этом экстремальном цикле боеготовности, и это тебя дико изматывает, дико нагружает, и ты все больше куришь дури, чтобы успокоиться, но на деле ты от этого только больше параноишь, и воображение слетает с катушек.

Время – странная материя, сквозь которую мы живем. Несколько месяцев такой безумной жизни – год, два – могут показаться вечностью. Словно ничто никогда не изменится. Словно не вырастет новое поколение, которое подомнет нас, словно после нас ничего не будет. Словно мы – последняя глава в истории мира. Мы сменили прошлое поколение бандосов, и теперь все всегда будет по-нашему. Но это всегда – просто миг во тьме, о котором все забудут, едва наступит новый день.

Иногда я уже не уверен, кто я. Мы носим столько всяких масок, сбивающих нас с толку. Словно ты так давно носишь маску, что смотришь в зеркало и убеждаешь себя, что это и есть твое лицо. А потом ты уже вообще себя не узнаешь. Даже самое чистое, что в тебе есть, может утонуть во лжи. Это как с моралью и убеждениями: ты думаешь, что это нечто, заложенное в тебе самой природой, а на самом деле тебе внушили – внушают с самого рождения, – что такое хорошо и что такое плохо.

Я выплываю из этих мыслей и смотрю на Смурфа, который уставился в телек невидящим взглядом. Экран в наступивших сумерках дрожит синим светом в гостиной. По телеку продолжается викторина, и ведущий задает участнику шутливые вопросы: мультфильмы «Уорнер Бразерс» всегда завершаются фразой: вот и всё, кто? А: ребята, Б: друзья, или В: детки?

Но это не перекрывает тишину, висящую ватным шаром между мной и Смурфом, словно мы копнули слишком глубоко, слишком многое открыли друг другу, да и самим себе – и нам пришлось затронуть вещи, которых мы стараемся не трогать. Пока не выразишь что-то в словах, оно не станет реальностью, но теперь уже поздно. Я смотрю на Смурфа. Одним из его ближайших друзей был Рико. За день до того Смурф мне сказал, что видел брателлу, замочившего Рико на Хэрроу-роуд. Мы все знаем, кто это сделал, но никто не стучит. Прикинь? Натыкаться на убийцу своего друга и ничего не делать. Я видел, что Смурфа подмывает взять и устроить жесть.

С недавних пор он стал вести этот тренинг личностного роста, несмотря на то, что был одним из тех брателл, кто не выходит из дома без оружия. Был, в натуре, универсальным солдатом. Он запросто мог выхватить ствол и пойти вразнос, как реальный ганста. Но теперь он старается мыслить позитивно, старается быть примером своим мелким и молодому поколению – что бы это ни значило. Но в этот момент я вижу только три золотые цепочки у него на шее, а когда он выпускает дым из ноздрей, у него во рту сверкает брюлик. Зуб даю, он теперь носит больше цепочек, чем когда был на дороге. Он сказал мне, что с тех пор, как он стал вести этот тренинг, всякий раз, как клиент платит ему картой, он сразу после сеанса идет к банкомату, снимает деньги, несет домой и кладет в коробку от обуви. Теперь хотя бы он врубается в здоровое питание, покупает свежие кокосы, капусту и брокколи и готовит смузи.

Однажды утром я иду с Дарио в ЮК, достать дури у Криса с Принцесс-роуд, птушта у дяди Т по нулям и он хочет пополнить запасы. У стены, напротив дорожного знака, стоит грязный матрас. Я вижу пару чуваков, зависающих в дверях – я их не знаю, они меня тоже, – и иду дальше. Кажется, целая жизнь прошла с тех пор, как мы все зависали у Пучка, проводя дни напролет у него на хате. Я вижу впереди одного брателлу смешанных кровей, он стоит посередине тротуара и разговаривает с двумя женщинами. Бросив взгляд на меня, он снова поворачивается к ним, не думая уступать дорогу нам с Дарио. Он стоит посередине, а женщины – по краям. Я думаю, не, этот брателла хочет нагнуть чуваков, типа, мы должны сойти с тротуара или сказать, извините, как какие-то фуфелы. Я иду, не сворачивая, и задеваю его плечом, но не останавливаюсь. Когда я поднимаюсь на крыльцо к Крису, я поворачиваюсь и вижу, как этот брателла смотрит на меня и улыбается. Взгляд не отводит.

Достав дури, я говорю Дарио, старик, ты видел, как держался этот брателла? Внаглую – увидел чуваков и нисколько даже не посторонился, чтобы мы прошли?

Дарио говорит, я знаю, Снупз, я знаю, это какой-то идийот, по-любому, ну его.

Мы выходим с хаты Криса. Тот брателла снова меня замечает и на этот раз поворачивается и встает посреди тротуара, сложив руки и расставив ноги. Я думаю, ну и фуфел. Чувак, в натуре, меня задирает. Посмотрим, из какого он теста. Пройти мне негде, так что на этот раз я его прямо отпихиваю, и он кричит мне вслед, хер моржовый.

Я оборачиваюсь. Чо? Ты чо, бля, сказал, старик?

Он говорит, чего ты, бля, такой? Зачем пихнул меня? Не видел, чувак тут стоит, или что?

Я иду к нему, и, когда я уже близко, он начинает улыбаться и толкает меня в грудь. В следующий миг я слышу его крик, в глазах у меня сплошное красное марево, как если смотришь на солнце, закрыв глаза, и я понимаю, что схватил его зубами за ухо. Готов оторвать ему ухо. Но, услышав, как он кричит, я его отпускаю, птушта понимаю, он не того замеса. Для начала, я вообще не помню, чтобы кусал его за ухо. Я хватаю его, а другой рукой достаю из кармана ключи, зажимаю в пальцах и начинаю фигачить его по башке. Он заваливается через заборчик в чей-то палисадник и тянет меня за собой. Подходит Дарио и разнимает нас, и я встаю на ноги. Он тоже встает, снимает футболку и прикладывает к голове, а по волосам текут черные кровавые ручьи. Он тяжело дышит, уставившись на меня. Зуб даю, он все еще лыбится.

Я ухожу с Дарио, и он говорит, можно было без этого, Снупз, никакой необходимости.

А я ему, но я уебал его?

Дарио всасывает воздух и говорит, однозначно, браток, но можно было без этого.

И я такой, но я его реально уебал?

Весь остаток дня меня плющит, птушта я все время думаю, что обошелся с этим типом слишком мягко.

Восстановление

Годы спустя я еду в Южный Килберн, купить дури у дяди Т и посмотреть, как сносят кварталы.

Сейчас апрель. Уже три года, как я переехал в Южный Лондон и стал толкать кокс по выходным, чтобы держаться на плаву, пока не решил, что делать с жизнью, так что я с тех пор нечасто бывал в ЮК.

Прибыв в Южный Килберн, я смотрю на то, что осталось от Бронте-хауса и Филдинг-хауса, двух восемнадцатиэтажек, когда-то возвышавшихся над районом, а теперь угодивших под снос. Они огорожены рифленым металлическим забором с рекламой строительной фирмы: «Новые дома не за горами», гласят крупные черные буквы, а жизнерадостная компьютерная графика изображает жилкомплексы в окружении деревьев и людей, гуляющих солнечным днем за руку с детьми (на этих компьютерных панорамах всегда светит солнце), а за рифленым забором видны порушенные здания с вывороченными внутренностями, вырванными сердцами, переломанными ребрами. На фоне ясного неба. Район истерт временем и тишиной, а по краям выпускает ростки новых зданий. Стекло и металл, гладкие и чистые скучной новизной; опрятные дворики, недавно обсаженные деревьями и кустами, которые кажутся пластиковыми.

Я поднимаю взгляд и вижу внутренние помещения, исчезающие под ударами башенных кранов, квартира за квартирой, этаж за этажом. Возникает мысль, что теперь все, произошедшее в этих домах, останется только в далеких воспоминаниях и рассказах людей. Скоро места, где ты жил или зависал, будут стерты с лица земли, и ты не сможешь взглянуть и сказать, что в этом доме жил такой-то и такой-то или там случилось то-то и то-то, а пока здание стоит, кажется, те люди и события продолжают каким-то образом жить, пока есть твердый остов, монумент. Но здесь словно стирают следы жизней и событий, превращают в пыль и бетонные обломки, подлежащие утилизации. В будущем никто не узнает, что в Южном Килберне высились Бронте-хаус и Филдинг-хаус. Словно бы и не было этих башен, и кому какое дело до жизней и историй, происходивших в их квартирах, коридорах, в лифтах и на лестницах?

Какое-то время спустя я читаю в метро «Ивнинг стандард» и вижу это обращение полиции, гласящее: «Полиция публикует изоражение мужчины, подозреваемого в совершении ряда вооруженных ограблений в Южном Лондоне. Служащие букмекерских контор и банков, ограбленных за прошедший месяц, полагают, что за всеми 13 налетами стоит один и тот же человек. В каждом случае он подходит к стойке и наводит на кассира нечто, напоминающее черный полуавтоматический пистолет, требуя денег, а в некоторых случаях угрожает расстрелом сотрудников. Любого, обладающего информацией, просят анонимно обращаться в Антикриминал». Ниже напечатан снимок камеры слежения с одного из мест преступлений. Это Готти. Он как будто даже не изменился. Камера подловила его на выходе из будки, когда он раньше времени снял бандану, закрывавшую лицо. Должно быть, он и сам понял, что спалился, птушта уставился прямо в камеру глазами, полными той далекой тьмы, в которой ты рискуешь затеряться, если попробуешь разглядеть там что-то.

Это первый раз, что я увидел его за семь лет, и на меня накатывает тоска по нашим голодным дням и сытным ночам. Но теперь меня поражает догадка, что в то время, как я искал способ выкарабкаться из этого мира, Готти шел ко дну, ни разу не всплывая глотнуть воздуха, даже не пытаясь. Может, чем глубже он опускался, тем надежней забывал о том, чтобы найти выход. Никто тебе не скажет, что репутация, полученная в определенных кругах, не только подавляет тебя, но и дает силы соответствовать ей, питает тебя, чтобы ты укреплял и расширял ее, пока ты сам не станешь своим главным препятствием на пути к новой жизни.

Я опускаю газету и обвожу взглядом вагон, цепенея при мысли о том, сколько нас здесь, человеческих существ, занимающих одно пространство, ничего не зная друг о друге, – так было, есть и будет. Мы просто тела, просто мышцы и кровь, так же, как дома – это просто бетон и окна, однако то, чего мы не видим, и есть жизнь, все, происходящее внутри. И когда мы смотрим на других людей, никак не связанных с нашей жизнью, их души ничего нам не говорят. Взять этих людей, сидящих рядом со мной: они никогда не узнают, как я когда-то был едоком людей, как пырял их, творил всякую жесть, как я люблю слушать блатной хип-хоп и вальсы Шопена, как я толкаю кокс и пишу любовные письма девушке, которую встретил недавно, называя ее моим смерчем. На миг мне хочется снова надеть клаву и перчатки, достать ствол и устроить пару-тройку скоков, чтобы сердце колотилось в зубах с такой силой, что нужно его прикусывать, а иначе не сглотнешь. Но мне теперь не с кем, и я загоняю это чувство поглубже, как когда ты готов проблеваться, но всеми силами, телесными и психическими, заталкиваешь рвоту обратно, чтобы никто ничего не заметил.

Когда я выхожу из метро на станции «Килберн-парк», мне звонит Мэйзи и говорит, старик, ты видел сегодняшний «Ивнинг стандард», и я говорю, Готти, и он говорит, я понимаю, полная шиза, ага, тринадцать движей, брат. И тогда я говорю, хотел бы я быть с ним, братан, и Мэйзи смеется и говорит, вы были бы несокрушимы.

Через пару лет, когда Капо заметают, я перестаю толкать кокс. Капо регулярно скидывал мне бомбические хавки белого, а другим поставщикам я не доверял. В общем, когда феды берут его однажды вечером, пока он фасует шмаль у себя на хате, и находят крупные объемы дури и сумку пуль, я понимаю, что пора завязывать. Или хотя бы взять паузу. К тому же мама недавно нашла кучу капсул с коксом и пачки десяток и двадцаток у меня в ящике с носками: я знаю, Габриэл, чем ты занимаешься, я постирала твои носки и пошла положить тебе. Немигающий взгляд. Но уже без прежнего напряга. Словно моя жизнь за все эти годы обтесала рамки ее понятий и уже не так шокирует ее, хотя я вижу, что она старается выглядеть шокированной. Я говорю, ну, я же без работы, а кушать что-то надо, а она говорит, сделай что-то путное со своей жизнью, пока не поздно.

Штука в том, что моя жизнь открыла ей определенные реалии, которых она изменить не в силах, и ей пришлось смириться с ними. Примерно как для меня стало нормой, что большинство моих друганов мотали срок и все, без исключения, имеют приводы. И также для нас норма, что каждый видел хотя бы две-три поножовщины и кто-то из наших знакомых умер молодым и насильственной смертью. Такая наша жизнь. Все равно глупо было с моей стороны нычить хавку и лавэ на хате у родителей. Я уже не живу на юге, птушта поругался с моей девушкой – любовь, в натуре, дело темное, – она жжет шалфей и молится духам предков. Всегда говорит мне, что не теряет надежды. Но жить у мамы, как какой-то фуфел, я тоже не могу, особенно учитывая, сколько лавэ я поднял, толкая дурь. Нужно найти где-то жилье, и я вспоминаю, что у дяди Т все еще не занята комната. Вскоре после того, как Капо дают пятерку, я снова перебираюсь в свою старую комнату в Блейк-корте.

Я пакую кое-какие шмотки и несколько книг, а потом иду завтракать с мамой и татой. После еды мама заводит разговор о том, что одна ее подруга ни к чему не может отнестись серьезно и что она не переносит таких людей, а отец смеется, и она говорит, смейся-смейся, это ты умеешь, только я не вижу, что тут для тебя смешного, а я говорю, не вижу, что тут для тебя грустного. Она говорит, тебя никто не спрашивает, а в глазах лед. Тебя тоже, говорю я. А она мне, не разговаривай, пока не доел завтрак. Хочу и разговариваю, говорю я, а она мне, поговори мне еще, тогда я говорю, ты мне не указывай, я сам знаю, что говорить и как жить. Она говорит, один звонок, всего один звонок, и узнаешь, и я думаю, ну вот, снова-здорово, что ей втемяшилось? Единственный звонок, на который она может намекать, это звонок федам. Я говорю, подумаешь, ты меня не запугаешь, буду делать, что хочу, как всегда делал, а она мне, нет, не будешь, придет время, я тебе покажу, где раки зимуют, а я говорю, ошибаешься, ты мне гулькин хуй не покажешь, ты всю жизнь пытаешься вертеть мной, как хочешь, только зря стараешься. Она говорит, ты мне угрожаешь? Я говорю, угрожаю? Как это я тебе угрожаю? Я просто говорю, что ты никогда не помешаешь мне делать то, что я хочу. Она поворачивается к отцу и говорит, он мне угрожает, и отец говорит мне, просто хватит кричать.

Я их не понимаю, почему, если я кричу, это для них что-то неестественное, что-то дикое, безумное, как будто люди не кричат и не злятся, как будто это не нормальная человеческая эмоция. Я всегда был таким – неужели они до сих пор не поняли, что никто и никогда ничего не мог бы сделать, чтобы всего этого, хоть чего-то из этого не случилось? Они никогда не могли и помыслить, что их сын будет таким. Но это ничего не меняет.

Потом, уже собрав все сумки, я сажусь за кухонный стол выпить стакан воды. На стене в рамке все тот же рисунок крокодила, готового съесть кролика, и все мы понимаем, что он его съест, и никто ему не помешает, художник нарисовал так, как есть, как в жизни – вот, так и живем, как скажет дядя Т, – и в кухню заходит отец и садится за стол напротив. За последние пять лет он пережил четверное коронарное шунтирование и рак, он уже не такой здоровяк, как раньше, и двигается мягче, словно боится уронить что-то хрупкое, птушта, если оно разобьется, уже не склеишь.

Он подается вперед и говорит, я должен сказать тебе, Габриэл. Реальная жизнь – это только контакт между людьми, и мы должны найти способ, потому что жизнь непростая. Ты злишься на всех своих любовниц, злишься на всех своих друзей, злишься на свою мать, на брата, сестер… конечно, ты не имей сестер, но ты… злость – это часть человечности.

Ага, точно, говорю я.

Но найти способ не кричать, быть более… конечно, это нужна тренировка. Я теперь умный человек, потому что был пять лет в депрессии, так что делал, в общем, ничего. Нет, правда, потому что я был вне жизни, я чувствую себя немного как этот, как звать этого, ты знаешь, человек, которого Иисус Хрисос взял его от смерти?

Лазарь, говорю я.

О, точно, Лазарь. Я слегка как Лазарь, конечно, если ты читал Лазарь, ты знаешь, когда Иисус Христос возвращает его в жизнь, Лазарь слегка вонял, его тело было начало разлагайся, так что я в лучшей ситуации, но ты понимаешь, жизнь слишком коротка для всей этой злобы, все время эти злые чувства. Ты знаешь, жизнь сурова.

Мама спускается к нам. Я ничего не говорю, просто обнимаю ее, и она льнет ко мне, тихо посмеиваясь, почти грустно, и говорит, я знаю, ты хочешь быть хорошим.

Я люблю тебя, мама, говорю я.

Она отстраняется, смотрит на меня и говорит, о, это новость.

Затем снова обнимает меня и говорит, что когда я родился, то был таким маленьким, что умещался у нее на ладони. Она подходит к холодильнику, достает коробку конфет «Ферреро Роше» и говорит, они тебе нравятся?

Я говорю, ну да, почему нет?

Она говорит, ну, тогда дам тебе одну, чтобы последнее, что ты помнил о матери, было чем-то сладким, чтобы ты не мог сказать, что я нехорошая мать.

Я смеюсь и говорю, ты всегда была хорошей матерью. Я беру у нее конфету, и она дает мне еще три.

Меньше чем за неделю до того, как я вернулся в Южный Килберн, там застрелили насмерть двадцатилетнюю девушку по имени Моханна Абду, совсем рядом с домом дяди Т. Был теплый вечер пятницы в мае, она стояла с друзьями перед Диккенс-хаусом, рядом с детской площадкой, на которой резвилось полно мелких в преддверии лета. В квартал въехали на великах два типа, и первое, на что, наверно, все обратили внимание, это что они в черных дутиках с поднятыми капюшонами, в клавах и перчатках, несмотря на теплую погоду, когда все в хэбэшках и футболках. Может, Моханна просто шла с работы в магазине и перешучивалась с друзьями по пути домой, к семье, а может, болтала с каким-нибудь местным брателлой, который ей нравился, или какой-нибудь брателла клеился к ней, выпрашивая номер, и говорил ее подругам, надо же, какая клевая у вас подруга, что-что она сказала? Смех и солнце, и дыхание лета в воздухе, так что даже бетонные башни смотрятся ничего, когда солнце заливает их золотом. Но затем перед этой компанией, зависавшей рядом с Диккенс-хаузом, притормозили типы на великах, и один из них выхватил ствол и выстрелил. Вечер разбился вдребезги. Все бросились врассыпную. Прозвучали еще три выстрела, после чего два типа на великах укатили по Малверн-роуд, снимаемые камерами, а Моханна повалилась на землю у стены дома, и игравшие дети с визгом разбежались, как вся братва, птушта они дали деру, едва завидев, как брателла в клаве потянулся за стволом – можно не сомневаться, что стреляли в кого-то из них, но они оказались проворней, давно привычные к подобному дерьму, – и только Моханна осталась лежать в луже крови, с пулей в животе. Через полчаса она умерла, в окружении санитаров, вооруженной полиции и нескольких вернувшихся друзей. Умом поехать, но это случилось практически там же, где Багз Банни застрелил в голову Птенчика после того, как тот спрыгнул с балкона.

Когда я въезжаю к дяде Т, я вижу кучку увядших цветов в том месте, где умерла Моханна, а на двери магазина, где она работала, прямо напротив дома дяди Т, постер об убийстве с ее фотографией. Потому что здесь какие-то вещи никогда-никогда-никогда не меняются.

Вероятно, это были какие-то типы из Моцарта или КГ, решившие сравнять счет, скосив пару брателл из ЮК, поскольку вражда между ними не утихает, хотя раньше было даже хуже. Раньше здесь стреляли чаще и с размахом, так что все балконы бывали увешаны постерами с братвой, зато в те времена эти два типа не смогли бы так спокойно заехать на район. А если бы заехали, здесь бы их и замочили. Так что как сейчас ни стремно, раньше было хуже.

Я иду по району и никого не узнаю, и меня – никто. Прохожу мимо людей по Малверн-роуд, и почти никто не обращает на меня внимания. Да и некому, на самом деле, обращать. Кажется, все попрятались по домам, и единственный признак жизни – это мусор, неуклонно набирающийся перед мусоропроводами, прямо под табличкой с надписью: СТРОГО ЗАПРЕЩЕНО ОСТАВЛЯТЬ ОТХОДЫ В ЭТОМ МЕСТЕ. Черные мусорные мешки, набитые гниющими отходами, подгузниками, целлофановыми обертками и хуй знает, чем еще, а рядом навалены сломанные стулья, старые телеки, металлические шесты и деревянные панели – сплав невидимой жизни этих кварталов. Единственное, что говорит тебе, кроме этого мусора, что здесь живут люди, семьи, что в этих домах бьются чьи-то сердца, это свет, зажигающийся в окнах после того, как опустятся сумерки, раскрыв свой зев над этими зданиями, и все окутает тьма. Но что странно, это что я ни разу не видел, сколько бы ни выглядывал из окна по вечерам, как зажигается свет, словно бы все здесь делается втайне. Ничто не вызывало у меня такого чувства одиночества, как эти окна, глядя на которые кажется, что люди включили свет и ушли.

Иногда я вижу на одном из балконов новую братву, курящую косяки, перетирая о чем-то, но в основном кварталы теперь во власти тишины, тишина развешана на балконах и мелькает на грязных лестничных площадках и зассанных пролетах. Лифт в Блейк-корте по-прежнему не работает, и часть лампочек на лестнице разбита, а стены еще больше изгвазданы и облупились. Но я уже не наталкиваюсь на торчков или братву, мелькающую на лестницах со стволами, выпирающими из джинсов, хотя как-то раз, спускаясь по лестнице утром, я замечаю мачете, лежащий на уступчике прямо над мусоропроводом, словно его положили, чтобы в случае чего сразу пустить в дело. Стены потрескались, краска слазит лоскутами, открывая розовый бетон, а лампочки на лестницах то и дело не светят, оставляя темные провалы. Кто-то написал синим маркером на потолке лестничной площадки: «Феды говноеды». А в квартале Д больше никого, даже постеры не висят, ничего такого, и все, что можно видеть вечерами, это пустые балконы и ряды дверей, и тусклые желтые фонари, заливающие бетон одиночеством. Отдельные квартиры даже заколочены, так как вскоре все кварталы будут сносить, весь район будут перестраивать.

Короче, я вернулся к дяде Т, в ту же комнату, куда я въехал, когда мне было восемнадцать, и прожил два года. С горячей водой по-прежнему каждый день перебои, но есть такой пластиковый шланг, чтобы надевать на кран в ванной, так что вместо обливаний из ведра, как раньше, у меня теперь душ из шланга. Дядя Т уже редко когда готовит что-то вроде козленка карри или тушеной курицы, и обычно по коридорам расходится запах масла и подгоревшего жира от яичницы с беконом. Он всегда говорит, щас прилягу, дам коленями роздых, а затем я слышу, как он храпит, кашляет и сопит во сне. Когда он встает, то идет на кухню и садится в пыльное черное офисное кресло и курит сигу за сигой, препираясь с телеком, который никогда не отвечает ему. Затем вечереет, и он снова ложится и вскоре засыпает. Иногда я просыпаюсь в два-три часа ночи и слышу, как он елозит по кухне в этом кресле, и телек что-то бормочет, и ко мне в комнату проникает горьковатый сигаретный дым. На хате теперь заметно тише, чем раньше. Часто единственный шум в квартире – от телеков: в кухне и в спальне дяди Т, и внизу, в музыкальной комнате. Они всегда работают, хотя никто, кроме дяди Т, их не смотрит. Даже по ночам, когда он спит, телеки работают, наполняя пространство звуками викторины, аплодисментами, взрывами и бьющимися тачками и фоновым смехом из американских ситкомов в предрассветные часы. Его домофон уже не трезвонит, как раньше. Бизнес уже не тот. Иногда кто-то стучит в дверь, и дядя медленно спускается по лестнице, с трудом переставляя ноги. Спустившись, он присаживается, стараясь перевести дыхание, и выкуривает сигарету перед тем, как подниматься. Иногда заглядывают его старые кореша, но стереосистему они редко включают, в основном просто сидят в кухне с дядей Т и курят косяки, а потом расходятся по домам.

Как-то ночью я просыпаюсь от того, что снизу гремят басы. Это один из первых раз, что я слышу систему за целую вечность. Стены дрожат. Я смотрю время на мобиле: 1.45. Сажусь на кровати, слышу, как лестницу и стены сотрясают корни, и надеюсь, что никто из соседей не станет стучать в дверь со словами, шозахуйню он устроил, врубил музыку во втором часу ночи среди недели. Я слушаю весь альбом. В 2.30 музыка смолкает, и мои уши наполняет прохладный бриз тишины. Затем я слышу, как дядя Т шаркает вверх по лестнице, тяжело дыша мимо моей двери, по пути к себе в спальню. Он включает телек, голоса тараторят через стену, и через несколько минут я слышу его храп. Но я совсем не чувствую усталости и засыпаю, когда сквозь занавески начинает пробиваться бледный рассвет, разливаясь синим по потолку.

Таз, его старший сын, с которым я делал движи, угодил в пансионат, под аппарат ИВЛ, полностью парализованный после того, как потерял сознание и впал в кому, чего никто не может объяснить, птушта только ему одному известно, что он натворил. Единственное, что он теперь может, это моргать. Чувак даже дышать сам не может. В какой-то день ему назначают операцию из-за проблем с пищеварительным трактом – из желудка у него торчит трубка, – и при помощи морганий вместо да и нет он сообщает врачам, что отказывается от реанимации в случае остановки сердца во время операции. Он выживает, и я иду навестить его. Все лицо его опухло и выглядит влажным, из носа тянется трубочка, и трубка потолще торчит из горла, а под ней белая салфетка, и к его желудку и ногам тоже тянутся трубки, и пикают аппараты, а рот его открыт и перекошен, сухие губы потрескались, а волосы заметно отросли, этакая шевелюра. Я наклоняюсь к нему, приобнимаю двумя руками и шепчу ему в ухо, все нормально, Таз, все нормально, просто забудь все, вообще все, и я слышу, как хрипит его дыхание через трубку в горле, и вижу, что все его лицо налилось красным, и он плачет. Я выхожу в коридор и вижу его сводную сестру, Айешу, и она вздыхает и говорит, все тот же старый Таз, и улыбается, словно вспоминает что-то давнее. Я говорю, как бы не так, это не тот же Таз. Он больше никогда не будет тем же Тазом, и я разворачиваюсь и выхожу на улицу, и жду, пока подойдут дядя Т и остальные, потому что понимаю, что больше никогда не хочу видеть Таза.

Другой сын дяди Т, Рубен, угодил за решетку на десять лет, семь из них в Бродмуре, и никто не знает, когда он выйдет. По квартире раскинулась усталыми членами тишина, дядя Т сидит в кухне, курит косяк и играет во что-то на айпаде, а по телеку мелькают десятичасовые новости. В гостиной все так же висит свидетельство Отца года, но солнечный свет за много лет высветлил подписи его детей и его самого, так что теперь свидетельство кажется пустым бланком, ожидающим кого-то. Как будто эти сведения стерло солнце, действуя заодно со временем, словно бы отец года был повержен, лишившись двух сыновей – оба затерялись в сумеречной зоне, недоступной для него.

Как-то утром я решаю прогуляться в магаз в Комплексе, прямо напротив дома, где жил Пучок, где Мэйзи покупал «Скиттлс», а я – энергетик «Черный виноград», и все мы отоваривались сигами и «Ризлой». Но на подходе к Комплексу я вижу, что он весь заколочен. То есть буквально заколочено каждое окно в каждом доме, и нет никаких магазов. Те места, где они были, огорожены рифленым металлом, и кругом ни души. Я подхожу к дому Пучка, высматривая что-то, иду мимо заколоченных квартир и карабкаюсь по лестницам, на которых мы сидели десять лет назад. И нахожу, что искал, на площадке второго этажа. На деревянной двери кладовки, рядом с дверями квартир, нацарапано имя: СНУПЗ. Я касаюсь букв, и на миг мне хочется сорвать дверь с петель и взять с собой. А потом я думаю, шозахуйня на меня нашла, спускаюсь по лестнице и иду назад, к дяде Т.

Теперь весь Блейк-корт затянут лесами. Под ними содрогается гигантская грудная клетка с рассыпающимися бетонными легкими и отказавшими электрическими венами в резиновой коже. Прямо впереди меня идет к подъезду брателла в оранжевом светоотражающем комбинезоне, с маленькой девочкой. Он говорит ей подождать, пока ищет в кармане ключи. Я достаю свои, с магнитным ключом, и встряхиваю, чтобы брателла услышал, и он оборачивается и смотрит на меня, лицо складывается в улыбку, перетекающую в его глаза. Я подаюсь вперед, прикладываю магнитный ключ, и дверь издает пронзительный писк и открывается, а мы смотрим друг на друга, и я улыбаюсь в ответ, хотя не узнаю лицо.

Здоров, корефан, давно не видал, говорит он и стучит мне в кулак. Я вспоминаю его лицо. На секунду я вижу тьму в его глазах, гораздо глубже этой улыбки узнавания. Я уже видел такую тьму. В Готти. И не только. Это одно из лиц с балкона, из прежних дней. Здоров, ганста, говорю я. Мы заходим в дом и ждем лифт. У него целлофановый пакет из магаза, полный товаров, а комбинезон завязан выше пояса; один из этих оранжевых комбинезонов, которые носят работники железной дороги в ночную смену. Девочка, которая с ним, смотрит вверх, на красные электронные цифры, отмечающие приближение лифта, и нажимает на кнопку, словно надеясь ускорить его прибытие. Брателла говорит, я понял, что узнал тебя, где ты был, брат, я тебя сто лет не видел. Ну да, я давно не живу на районе, ага, говорю я, пытаясь вспомнить имя, разговор, хоть что-то. Может, он меня с кем-то путает, но это неважно. Где ты теперь? – спрашивает он. Брикстон, нахуй, говорю я и словно бы хочу проглотить слова, заметив девочку, качающую свой рюкзачок, словно бы не замечая нас. Но в то же время я помню, как сам был ребенком, помню, как взрослые говорили при мне всякое, думая, что я от них не нахватаюсь, когда на самом деле мои уши, словно локаторы, ловили любые слова, за которые я мог ухватиться и найти какую-то интригу, какую-то тайну, смутно понятную, что-то новое, вроде плохого слова или события, о котором мне не положено знать. Брателла говорит, к чертям, Брики, значит? Так ты терь вернулся? Я говорю, ну да, брат, я просто решаю свои дела, пишу книгу и живу в ЮК, но не уверен, насколько задержусь. Без балды? – говорит он. Рад слышать, корефан. Я говорю, помнишь Мэйзи и чуваков? Он говорит, врать не стану, брат, с памятью хуйня какая-то. Когда я был в бегах и меня показали в «Криминале», я потом отсидел четверку и просто дофига стал забывать. Как кого звали из братвы, кого я знал, полная хуйня. Я говорю, понимаю, братан, а сам пытаюсь вспомнить, кто он такой, и смотрю на девочку. У нее прекрасное золотистое личико, словно загадка, и африканские косички безупречными рядами.

Двери лифта открываются. Мы заходим в лифт, и девочка отводит руку отца от кнопок и говорит, нет, я нажму, и нажимает 4. Так чем ты занимаешься? – говорю я, а он говорит, просто работаю, больше не толкаю дурь, и берет один рукав комбинезона, обернутый вокруг пояса, словно подтверждая сказанное. Ты бы все же оставил мне номер, говорит он. Я даю ему мой мобильник и говорю, впиши свой номер, добавлю в Вацапе, увидишь меня. Он вводит номер и сохраняет под именем Кот ЮК. Я все никак не могу его вспомнить. Говорю, сохрани мой номер, и он говорит, значит, ты – и я говорю, Снупз, – и он такой, а, да, в натуре, чуваку нравится Снупз, и его улыбка неожиданно ширится, теплеет, и он снова стучит мне в кулак.

Мы выходим из лифта на верхнем этаже, проходим через магнитную дверь на площадку, и брателла говорит, так ты заглянешь к дяде Т, да? А я ему, я у него и живу, ганста. Без балды? Тогда мы соседи, говорит он, пока мы идем по коридору, и с потолка свисает черная проводка, а отдельные лампочки на балконе все так же мигают, как в ужастике. Я говорю, так ты живешь здесь с тех пор, как на волю вышел? И он говорит, не, ганста, когда вышел, три года не мог вернуться в Южный Килли. Феды впаяли мне гребаную антисоциалку, ага, но теперь живу здесь, у мамы, с дочкой и близнецами. Когда меня показали в «Криминале» из-за стволов, я был в бегах, типа, полгода, жесть вообще. Я слушаю его и словно ныряю в глубоком конце бассейна, и все вокруг заглушается, и до меня доходит, кто это. Он из группы НАХ, продавал стволы федам под прикрытием. Один из тех, кого не загребли во время того рейда. Я вспоминаю, что видел его в «Криминале», его назвали беглым преступником, и я думаю, откуда он меня знает – и слышу, как он говорит, но теперь я с этим завязал, просто работаю и пытаюсь растить детей. Я говорю, а помнишь Готти? И он говорит, ну да, Готти помню, он шмальнул Кертису в голову, ага, и я такой, чо, серьезно? И он говорит, ага, ганста, пару лет назад, но Готти даже не убил его, и Кертис пытался найти его. Но этот брателла шустрый, и я говорю, ага, я знаю, мы же вместе движи делали, а теперь пахан мотает десятку за ограбление хреновой тучи будок и банков на юге, и он говорит, вах, и его голос стихает.

Он достает ключи от двери, и я замечаю поблекшие наколки у него на бицепсе. Затем он говорит, если ты пишешь книгу, чувак, может, такого тебе расказать, не поверишь, ну понял. Мне пришлось снимать своих близняшек с героина, когда они родились, птушта их мать курила бадж всю беременность, и пришлось тащить ее в гребаный суд, чтобы ее лишили прав. Она была чокнутой, ебалась с кучей чуваков, нюхала кокс, курила бадж, четыре года ебалась с мужем сестры – и всякий раз, как он говорит, ебалась, он как бы проглатывает это слово, приглушая его, словно думает спрятать от дочери. Словно она не поймет. Она отвернулась от нас, смотрит с балкона на маленький парк в центре квартала, затененный с обеих сторон двумя здоровыми зданиями, и я говорю, ты дофига вытерпел, брат, сочувствую. Он говорит, верь мне, брат, я такое могу рассказать, не поверишь. По-любому, звякни мне, ганста, говорит он, открывая дверь, и я стучу ему в кулак и говорю, рад был увидеть, ганста, после стольких лет, хотя я даже не помню, когда мы последний раз говорили, и иду к двери дяди Т.

Йо-йо-йо, окликает он меня, срочно, и я оборачиваюсь, и сосед говорит, йо, она тебе говорит, пока, и указывает на дочку, и я вижу, как она выглядывает из-за двери, первый раз вижу ее улыбку, в нижнем ряду недостает пары молочных зубов, а глаза ясные, словно кусочки солнца, и она мне машет. Я сперва торможу от неожиданности, а потом говорю, пока-пока, и тоже машу ей, прежде чем открыть дверь к дяде Т. Я захожу, и меня охватывает жуткая тоска, и я иду наверх и говорю дяде Т, йо, батя, нужно забить косяк.

Ночь раскидывается в небе. Я иду в магаз, за пакетом M&M’s и бутылкой «Магнума». На обратном пути я поднимаю взгляд и вижу луну, такую большую и белую, льющую свет на Блейк-корт, словно омывая бетонные стены, и у меня мелькает мысль, что это та же луна, на которую смотрели наши предки, та же луна, что и всегда, на которую когда-либо смотрел человек, думая о жизни и окружающем мире. Входя в дом, я вижу силуэты на балконе, словно там зависает братва, как в прежние дни, а луна теперь кажется припухшей и грузной, словно давит на облачную сеть, держащую ее в небе, и меня мутит от этого места. Когда я поднимаюсь на балкон, там никого, только один из соседей курит перед сном.

Я прохожу по балкону и вижу, как под лампочкой порхает ночная бабочка, не мечется, тараня лампочку, как обычно, а просто порхает под ней. Когда-то я слышал такую тему про ночных бабочек, что на самом деле они пытаются попасть на луну, а лампочки вечно дурачат их, так что они бьются о них, сжигая крылья, изматывая себя, пока не погрузятся в бестолковый сон, присев на стену или потолок, поближе к свету, или пока не умрут. Но эта бабочка не такая, как все. Словно бы она поняла, что до луны ей не достать и что этого света, вот прямо здесь, на балконе Блейк-корта, вполне хватит – пока есть хоть какой-то свет, этого хватит. Когда я открываю дверь, собираясь заходить, до меня доносится чья-то перепалка с улицы, и, закрыв за собой дверь, я слышу пронзительный крик, разносящийся по пустому кварталу, заткнисьфуфелтыниктобезпушки. Я иду наверх, чувствуя тяжесть на плечах, словно призраки всех воспоминаний и всех, кто был здесь, закричали разом и

Благодарности

Маме и тате, надеюсь, теперь уже не так больно. Моим братьям, которые всегда были за меня: Крэйгу Нарциссу, Себастьяну Беннетту, Тайроуну Уокер-Доукинсу, Дарио Картеру, Трэвису Картеру, Сару Каймакинде, Абимболе Махони, Айлеки Скарлетту, Эллиотту Балогану, Бенджамину Олуонье, Халиду Аллейне, Ахмеду Элфатиху Элмарди. Наши истории будут жить вечно.

Ричарду Адамсу за то, что верил в меня с самого начала. Моему старшому брату, Коле Крауце, моему близнецу, Дэниелу Пиоро. Моим кузенам Дэниелу и Майклу Славински. Моим крестным отцам Адаму Лоу и Патрику Райту. Джанет и Клифф. Джей-Би, W&N.

Джоелу Голби за то, что дал голос моим первым рассказам. Джейкоб Пресс, Клэйр Спаркс, Джамиле Уиздом-Баако и Шани Гордон за все обсуждения. Николасу Кею за все. Харри Грейсону, за то, что не раз отпускал на поруки.

Бездна любви Энтони Брайану и Яссмине Фостер. Семейное древо.

Моему издателю, Хелен Гарнонс-Уильямс, и публицисту, Мишель Кейн, в 4th Estate, и моему агенту, Джо Анвин, за бесстрашие. Южному Килли и всем призракам. Это эхо, пойманное на странице, пока оно не развеялось.

Покойтесь с миром, Зевс, Танк, Джим Джонс, Энтони Крауце, Матеуш Крауце. Свободу Рэйле. Свободу братве.

Сноски

1

Книга пророка Осии, глава 4, стих 2, синодальный перевод (прим. пер.).

Content

Габриэл Краузе
Кто они такие

Не смотри на других

Южный Килберн

Маска

Блейк-Корт

Муравьи

Девка

У Тамики

Первогодки

Свадьба

На поруках

Я и Готти

Будни едока

Искатели скорой поживы

Воровские наколки

Обряд посвящения

Льется кровь

Как ловят кошек в Гане

Подбираясь к тайне

Государь

Пасхальные яйца

В постели с духами

Волки и волки

Знаки

Курица с картошкой

Красный великан

За закрытыми дверями

О морали убийства в «Гамлете»

После рождества

Больше всего

Кто они ваще

Восстановление

Благодарности

Сноски