Роман Валерьевич Сенчин

Рок умер – а мы живём

© Сенчин Р., 2017

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

Лёд под ногами

1

Осенью и зимой по утрам в будни он видел за окном одно и то же – колонна белых огней медленно двигалась внизу и уходила почти под дом. Через двойные рамы слышался ровный, размеренный гул; иногда из него выделялся треск трактора или рёв мощного грузовика, случалось, вскрикивал нетерпеливо-обидчиво клаксон оттёртой на край легковушки, ещё реже гул разрезала сирена «Скорой помощи» или кряканье милицейских «Фордов» и «Лад», депутатской «Ауди».

Но что-нибудь особенное происходило редко, и колонна огней напоминала хорошо отрепетированное то ли ритуальное, то ли воинское шествие, где каждый несёт светящийся фонарь… А вечером можно было наблюдать, как бегут прочь из-под дома мелкие красные точки – казалось, что участники утреннего шествия, добравшись куда-то, целый день с кем-то сражаясь или добиваясь увидеть святыню, в итоге оказались разбиты, размётаны, и теперь остатки воинства пытаются спастись, укрыться, чтоб завтра повторить то же самое – снова сплотиться в крепкую, длинную колонну и, освещая путь белыми фонарями, решительно двигаться вперёд. И на стёкла окна снова будет давить гул, беспрерывный, угрожающий, словно в колонне дружно, сжав челюсти, на одной ноте тянут: «М-м-м…»

Он не то чтобы любил по утрам стоять у окна – нет, он даже не замечал, как, умывшись, почистив зубы, побрившись, заварив чашку кофе и закурив первую за день сигарету, подходил к окну и смотрел. И видел в мутном полумраке жёлтые точки окон соседних домов, синеватый свет фонарей, разноцветные гирлянды на магазинах и, главное, жирную колонну тёмных шевелящихся существ, освещающих себе путь белыми огнями. И во сколько бы ни подошёл к окну – в семь часов, в восемь и в половине девятого, – колонна была всё такой же густой, полнокровной, и он не мог определить, когда она возникает и когда редеет, иссякает; он не мог позволить себе дежурить у окна: днём были дела, необходимые и обязательные, а ночью – драгоценный, восстанавливающий силы сон. Но десяток минут, пока курилась сигарета и в чашке был кофе, он наблюдал. И вид плотной двигающейся массы внизу тоже давал силы, заражал желанием поскорее выйти из квартиры и двинуться вместе со всеми.

Времена, когда к скопищу людей и машин он чувствовал неприязнь, враждебность, когда оно приводило его то в бешенство, то в отчаяние, давно прошли. И теперь, стоя перед окном с чашкой кофе, неторопливо затягиваясь лёгким «Винстоном», он был рад, что колонна эта есть и сегодня, от неё исходила уверенность – уверенность в себе и в городе, в котором живёт он – один из многих и в то же время отдельный, особый, – Денис Чащин… В выходные и праздники порой становилось жутковато от того, что улица пуста, – казалось, за ночь все вымерли или ушли навсегда и он остался единственным…

У него была машина – почти напротив подъезда стояла серебристая «девятка» девяносто седьмого года выпуска. На ходу. Нужно только масло сменить, прогреть хорошенько, и можно ехать.

Конечно, на машине, пусть даже и на такой, престижнее, но удобнее всё-таки на метро. Хоть и давка, зато нет пробок. Да и дешевле. Одно дело, если бы жил где-нибудь в Бутове или в Видном, машина была бы необходима, а так… Ему повезло – квартиру нашёл в районе станции «Варшавская»; путь до работы занимал тридцать-сорок минут. Одна пересадка. И, глядя в вагоне на схему метрополитена, он ёжился от мысли, что мог бы обитать на одном из кончиков этих растопыренных разноцветных щупальцев. Ведь это пытка, каждодневная мука ехать, например, от «Битцевского парка» (одиннадцать перегонов до Кольцевой линии), или от «Планерной» (восемь долгих), или от считающегося элитным, чуть ли не санаторным Крылатского – девять перегонов, и поезд почти все время идёт по поверхности, зимой холодина, ветер, в дождь или в снег с потолка вагона летят чёрные, как сажа, капли… Да, с жильём ему повезло.

Уже шесть лет он снимал у одинокой пожилой женщины квартиру, оставшуюся ей от сестры, и хоть цена постепенно росла, но никогда не доходила до тех пугающих цифр, что звучали в обзорах рынка аренды жилья; женщина брала долларов на пятьдесят-сто меньше. Может быть, потому, что привыкла к нему, или, скорее, не была в курсе рыночных скачков…

В девять часов и примерно тридцать минут Чащин входил на «Варшавскую», вставлял в щель турникета магнитную карту. Раздавалось энергичное потрескивание, затем карта выскакивала из другой щели с отметкой о дате прохода и числе оставшихся поездок.

Спускался на платформу, занимал привычное место в районе, где должен был остановиться второй вагон от головы состава – там, по его наблюдениям, обычно бывало свободнее. Тревожно-бодряще звучал в динамиках голос дежурной по станции: «Во избежание несчастных случаев отойдите от края платформы за ограничительную линию!» Но люди толпились на краю – все спешили, всем очень нужно было скорее сесть в поезд. И Чащин, как только двери разъезжались, вминался в тела за ними. Неохотно, неуступчиво, но молча, без возмущений, пассажиры подавались, и Чащина тоже кто-то негрубо и уверенно толкал, вминал; люди утрамбовывались, прижимали к груди сумки и кейсы, подтягивали полы своей верхней одежды; двери захлопывались, и поезд, натужно шикнув, трогался, быстро разгонялся и уже летел по туннелю. Под днищем вагонов что-то звенькало и скрежетало, за окнами завывало, как вьюга. Головы пассажиров покачивались, а туловища оставались неподвижными, словно окаменевшими, – теснота держала крепче самых надёжных тисков.

Когда-то, стоя вот так, зажатым, он не знал куда смотреть, становилось неловко от такой близости с чужими людьми; случалось, нестерпимо возбуждали оказывающиеся рядом симпатичные девушки, и Чащин с трудом сдерживал желание дотронуться, погладить, погрузить лицо в душистые мягкие волосы. Но незаметно, без самовнушений и внутренней борьбы, он перестал обращать внимание на то, что происходит вокруг, кто стоит рядом, даже зрение и слух выключались; он словно бы засыпал, и лишь аромат каких-нибудь необыкновенных духов иногда возвращал в реальность, заставлял вертеть головой. И Чащин злился: зачем побеспокоили, раздразнили, разбудили? А вокруг были сонные, отсутствующие лица.

После прошлогоднего взрыва между «Автозаводской» и «Павелецкой», когда погибло сорок человек, люди на некоторое время оживились – следили друг за другом, оглядывали большие сумки, пытались держаться подальше от кавказцев. Но потом вернулись в обычное состояние – выдерживать дополнительное напряжение было очень сложно.

Чащин работал в самом симпатичном ему районе Москвы – на Пятницкой улице. Вроде бы центр – Кремль видно, – но забытый теми, кто старается всё снести и перестроить, залить бетоном. Дома позапрошлого века стоят плотными шеренгами, трогательно обшарпанные, запылённые; сохранились скверики и дешёвые, простенькие кафешки. Впрочем, и пафосных мест тоже хватает.

Людей здесь никогда не бывает непроходимо много, как на Тверской или на Новом Арбате, и часто, оглядевшись кругом, Чащин вспоминал услышанное в детстве или в какой-то забытой, но страшно интересной книге прочитанное таинственное слово: Замоскворечье. И эта таинственность сохранялась для него до сих пор.

А ещё этот очень московский район был дорог ему тем, что походил на Питер – на Питер улицы Рубинштейна, Загородного проспекта, площади Пяти Углов; и там, и здесь не было столичной парадности, чувствовалась близость воды – в Питере Фонтанки, а в Москве Водоотводного канала; и там, и здесь как-то органично перемежались скученность застройки и пятачки крошечных сквериков, где можно свободно вдохнуть… С Питером у него был связан небольшой, но яркий, наверное, важнейший период жизни – конец юности, а с Москвой – продолжительный, длящийся уже девятый год, сначала трудный, хаотичный, но затем всё более размеренный и надёжный – период взрослости. Здесь у Чащина неплохая работа и спокойный отдых после неё, постепенно пополняющийся счёт в «Альфа-Банке»…

Минуту, когда выходил из метро «Новокузнецкая», оправляя после давки пальто, проверяя, не сбился ли галстук, Чащин тоже ценил. Останавливался на площади перед станцией, облегчённо выдыхал, оглядывался, определяя, всё ли на месте, всё ли так, как было вчера; мысленно здоровался с этими домами, деревцами, ларьками, куполом Климентовской церкви. А потом толкал себя дальше, вперёд, шагал бодро и делово к той арке, за которой, в вечно сумрачном дворе-колодце, была дверь его офиса.

Снаружи дом выглядел как развалины. Облупленные, будто стучали по ним огромными кувалдами, стены, проржавевшие до дыр козырьки над подъездами, оборванные водосточные трубы. Тонированные стёкла в рамах без перегородок кажутся чёрными дырами – впечатление, что дом внутри выгорел. Но двор забит дорогими автомобилями, а под окнами-дырами кондиционеры. И любой, кто более-менее в курсе цен на офисные помещения в Центральном АО, скажет, глядя на этот дом: «Достойная точка». Скажет с уважением, но без азарта, зная, что, не имея связей, соваться сюда смысла нет: никакие деньги не помогут заиметь хотя бы парочку комнат.

«Твой город», где работал Чащин, занимал весь третий этаж – обосновался здесь в девяносто восьмом, когда с недвижимостью было ещё полегче, пережил наезды, дефолты, несколько смен крышевателей и теперь никому ничего не платил, а сам сдавал часть площади бюро переводов…

Открыв неприметную железную дверь, Чащин вошёл в подъезд и попал в знакомую, но каждое утро удивляющую его обстановку. Свежие, с лёгким запахом цветущего сада, струи воздуха из кондиционера, яркие, но не слепящие шишечки ламп. Светло-серый – успокаивающий и в то же время настраивающий на деловой лад – пластик на стенах… Сделав всего пару шагов, Чащин со слякотной и неуютной улицы перенёсся, казалось, на борт огромного космического корабля, и в этот момент невозможно было поверить, что через восемь часов он снова окажется на улице, будет этому рад и, переступая через лужи и сугробики грязного снега, следя, чтоб не столкнуться с прохожими, не попасть под колёса, поспешит к метро, снова вдавится в тугую стену людей за раздвинувшейся дверью вагона…

– Доброе утро, Денис Валерьевич! – бодрое приветствие охранника.

– Доброе утро, – кивнул Чащин в ответ, взбегая по короткой лестнице к лифту.

Поднялся на третий этаж. Дверь из мутного стекла, за ней стойка ресепшен. Там девушка:

– Доброе утро, Денис Валерьевич!

– Доброе!

Тонкими пальцами с длиннющими накладными ногтями она сняла ключ с крючочка. Чащин черкнул роспись в журнале.

– Время прихода сами поставьте.

Кабинет находился в конце коридора – после ремонта в прошлом году он сам выбрал эту комнату, подальше от ресепшена и холла, от секретарской. Там поспокойнее, меньше топают, шум иногда возникающих переполохов почти не долетает. Кабинет только его, отдельный. Наверное, когда-то это была одна из двух десятков конурок коридорной коммуналки, жил здесь, среди антикварных буфетов и этажерок, какой-нибудь помнивший дореволюционные времена старичок, или старушка в источенной молью шали читала толстые, пыльные книги с ятями и твёрдыми знаками в конце слов. Окно было навсегда завешено светонепроницаемыми шторами, а в углу, на всякий случай, стояла буржуйка…

Теперь ничего не напоминало о коммунальном прошлом. Теперь на окне жалюзи, стены и потолок покрыты пластиком, на полу – гасящий звук шагов ламинат. В кабинете два больших стола пепельного цвета. На одном компьютер, бумаги, телефоны – городской и внутренний, на другом – сканер и принтер. Стоит узкий шкаф для документов, возле двери металлическая вешалка. У стены диванчик, телевизор на тумбочке; рядом с диваном круглый стеклянный столик с чайником. Вращающееся кресло с удобной спинкой для Чащина и два кожаных стула для посетителей… Небогатая обстановка, но при необходимости здесь можно и пожить.

Когда-то рабочий день казался ему бесконечным, мучительным; по утрам он не верил, что сможет дотянуть до вечера и не шизануться. То и дело взглядывал на часы, поражаясь, как медленно тянется время, представлял, сколько всего важного, интересного, значительного мог бы сделать вместо сидения за этим столом. Восемь часов в кабинете (не считая похода в столовую) плюс час с лишним в дороге на работу и с работы. В неделю выходит огромный кусок времени. Кусок жизни. И он тратился неизвестно на что, попросту убивался. И так, казалось, уже навсегда. По крайней мере – до пенсии.

Но постепенно Чащин привык, и время увеличивало скорость; появился набор дел, чтобы, вроде как ничем не занимаясь, потратить незаметно как можно больше минут. Не спеша отпираешь дверь, не спеша раздеваешься, тщательно чистишь обувной губкой туфли, включаешь компьютер, готовишь чашку кофе и пьёшь его, сидя на диване, наслаждаясь каждым глотком. Вот полчаса и прошло. Потом смотришь новости в Интернете, кочуешь по сайтам и блогам. А там и дело к обеду. Спускаешься на первый этаж в столовую. Выбираешь блюда. Обедаешь. Куришь в холле, болтаешь с коллегами или, если болтать не хочется, снова садишься за компьютер. То да сё, и вот уже вечер… В шесть ноль-ноль Чащин закрывал кабинет, сдавал ключ и выходил на улицу.

Дни в основном получались похожие один на другой; бывало, он по неделе не видел начальство, сдавая материалы секретарше. Лишь по средам вспыхивала суета – в этот день номер «Твоего города» отправляли в типографию, и нужно было всё окончательно выверить, в последний момент вечно появлялась какая-нибудь обязательная статейка, объявление, интервью, и приходилось разрушать тщательно скомпонованный блок. Правда, и к этим средовским авралам Чащин постепенно привык.

Он спокойно рисовал галочку в том месте вёрстки, куда нужно было вставить поступившую статью, спокойно отмечал, как поджать остальное, кое-что без сожаления вычёркивал, уменьшал размеры фотографий и нёс бумаги секретарше. В двух словах объяснял, как и что, а она передавала дальше… Секретарша, немолодая, но симпатичная женщина, работала у них давно, и Чащин всё больше её ценил – она избавляла его от общения со всеми этими худредами, техредами, верстальщиками, корректорами; львиную долю заморочек секретарша решала сама, решала как-то легко и для окружающих незаметно.

Сегодня была пятница, его блок почти собран, вчерне скомпонован. Из двадцати пяти полос готовы семнадцать. Но основная информация – проплаченные материалы о кинопремьерах, репертуар кинотеатров, рейтинги кинопроката – пойдёт в понедельник, и придётся отсекать маловажное, вжимать в положенный объём или выбивать ещё пару-тройку полос. Но раньше времени об этом лучше не думать. Не забивать голову.

Чащин устроился в кресле, машинально положил правую руку на мышку, рассеянно смотрел, как на экране монитора по короткой шкале бегают синие квадратики, обозначая загрузку системы; уютно, как приласкавшаяся кошка, урчал системный блок возле левой ноги… Сначала глянет новости, потом почитает, что пишут в «Живом Журнале» – там часто встречаются прикольные вещи…

– Привет, труженик! – вошёл в кабинет его начальник, непосредственный и единственный.

Чащин неискренне заулыбался:

– Доброе утро, Игорь. – Привстал, протянул руку.

– Чего прячешься?

– В смысле?

– Тыщу лет не видел. Как дела-то?

– Да как… – пожал Чащин плечами. – Вот сижу работаю…

– А чего сидишь? Ходить надо, Дэн, смотреть. У нас журнал про что, где, когда, а мы в норы позабивались… – Игорь достал из кармана «Зиппо», зажёг огонёк, полюбовался им. – В курсе, «Эксплоитед» опять приезжает?

– Да, слышал.

– Пойдёшь?

– Ну, смотря по билетам…

– Для нас-то билеты, наверно, найдутся. Чего, давай сгоняем? Оторвёмся, как в старые добрые… Когда мы на «Эксплоитед»-то ходили?

– В феврале девяносто восьмого, – нехотя подсказал Чащин, – на Горбушку.

– Ни фига себе – восемь лет прошло! Так и вся жизнь незаметно… Нет, надо сходить обязательно.

– Не знаю. – На концертах Чащин давно уже не бывал, и не хотелось. – Если билет пятисотку – не потяну.

– Все намёки на повышение зарплаты – директору. Я – творческое начало, никаких финансов.

Это была обычная фраза Игоря, и Чащин тоже ответил на неё, как отвечал обычно:

– Жаль. Тебя бы да на финансы – о лучшем и мечтать невозможно.

– М-да, месяц общего кайфа, а потом мне новое место искать с волчьим билетом… Ну так как с «Эксплоитед»? Погнали, Дэнвер, серьёзно. – И напел: – Фак ю юэсэ-эй!.. А?

– Не знаю пока. Ещё ведь нескоро. – И, вспомнив, что Игорь не просто его начальник, а друг и спаситель, поправился: – Скорей всего… Конечно, надо иногда зажигать.

Он говорил это, а сам боялся, что начнутся воспоминания о давних концертах, давно закрытых клубах, о тусовках, сейшенах, посыплются вопросы: жива ли гитара, не разучился ли Дэн аккорды брать… Нет, не надо разговоров, ворошения прошлого. Посидеть в тишине одному…

2

Они были знакомы с тех времён, когда Игорь ещё носил истёртую джинсу и брился раза два в неделю, а Чащин бродил по Москве с «Джипсоном» на плече, ломился в клубы, упрашивал выпустить на сцену… Игорь был музыкальным обозревателем, работал в журнале «Развлечения столицы», а Чащин считал себя рок-музыкантом. Игоря тогда называли Игги, а Чащина – Дэнвер.

Игорю Чащин был обязан устройством нескольких своих выступлений, публикацией анонсов этих выступлений в «Развлечениях…» и даже одной статейкой о нём, «Денисе (Дэнвере) Чащине – ярком представителе сибирского бард-панк-рока». Игорю он был обязан и тем, что стал таким, как сейчас…

День, когда всё изменилось, запомнился подробно, в деталях. После этого пошли почти сплошь ровные, одноцветно-благополучные, среди которых, конечно, случались редкие вспышки, но их уже невозможно было датировать, выстроить по порядку. А тот день получился страшным, переломным, нереально длинным. Утром Денис был уверен, что гибнет, искал спасения и не находил, а днём понял, что начинает жизнь по новой.

Утром его выгнали со вписки – из отличной двухкомнатной квартиры в свежем доме в Братееве. Он жил там уже около месяца – у него была своя кровать с подушкой, простынёй и одеялом, в ванной на полочке лежала его зубная щётка, а на кухне – походная алюминиевая миска. Он привык к хозяину этой квартиры, шестнадцатилетнему пареньку, фанату сибирского панка, у которого даже погоняло было Сиба, так мечтал съездить в Сибирь. И Дениса он поселил, кажется, затем, чтобы в любое время дня и ночи слушать рассказы о героических концертах «Гражданской Обороны» в общагах НГУ, о Янке Дягилевой, панковской коммуне в красноярском Академгородке, радикалах из Иркутска, о крейзерах с Кузбасса… И Денис рассказывал.

Они зажили почти как родственники, размеренно, упорядоченно, без шумных пьянок и многосуточной тусни. Днём читали, смотрели телевизор, Денис учил Сибу играть на гитаре, а ближе к вечеру ехали в один из клубов. Ночью или утром (как получится) возвращались. Частенько вместе зарабатывали сотню-другую в подземном переходе на Новом Арбате. Денис играл и пел, а Сиба протягивал прохожим обувную коробку, просил подать… Да, было нормально. Но в то утро нагрянули из отпуска родители Сибы.

Вообще-то рано или поздно они должны были появиться, но думать об этом не хотелось, грела мечта, что они возьмут и исчезнут… Конечно, родители ужаснулись, увидев в своей уютной квартире чужого, тем более такого – в рваных джинсах, в майке Sex Pistols, с выбритыми висками и зеленоватыми прядями на макушке. Отец Сибы, мощный, почти квадратный мужчина пролетарского вида, молча взял Дениса за шею и вывел на лестничную площадку. Захлопнул дверь.

Кажется, самые страшные минуты Денис испытал тогда, на площадке. Понимал, что вполне – даже наверняка – может больше не увидеть свой рюкзак, где лежали паспорт, записная книжка с необходимыми адресами, деньги в потайном кармане, а главное – лишиться бесценного «Джипсона»…

Он топтался на коврике у порога и вслушивался в бурю за дверью.

– Мы зачем тебя оставили?! Ты ведь готовиться обещал! Тебе в институт надо! – кричали по очереди мать и отец Сибы. – Ведь армия, армия осенью! Ар-ми-я! Что же ты делаешь?! Ты таким стать хочешь?! Оттуда ведь нет пути! Нет, понимаешь ты?! Они дохнут каждый день, как собаки! Там всё – пропасть! Пропасть, Кирилл!.. Ну-ка руки показывай! Показывай руки сейчас же!

Пауза. Тишина. Сиба, наверно, показывал руки без следов от уколов. И потому родители стали ругаться мягче, а у Дениса появилась надежда. Он даже отошёл от двери, присел на ступеньку. Хотел закурить, но сигареты тоже остались в квартире… Думать о том, где проведёт следующую ночь, не было сил. Два года жизни здесь он в основном только об этом и думал. Устал.

Наконец Сиба вынес вещи. За его спиной, как конвоиры, торчали родители.

– Спасибо, – сказал Денис и стал спускаться на улицу.

– Счастливо. Держись.

Да, сейчас вспоминалось, что именно в тот день он почувствовал полную опустошённость, понял бесцельность своего здесь пребывания. В этом городе. Даже идти было трудно; он добрёл до ближайшей скамейки, упал на неё. Рюкзак бросил на землю, гитару прислонил грифом к ноге. Если бы она съехала и упала, он вряд ли бы смог её поднять. Да и зачем? Бесполезно…

Он приехал сюда в июле девяносто шестого, заряженный злостью. Перед тем как купить билет на поезд, несколько дней смотрел по телевизору бесконечные концерты «Голосуй или проиграешь». Выступали его любимые группы, на песнях которых вырос, лет с тринадцати ловил о них любые сведения, собирал записи, выстригал из «Ровесника» и «Студенческого меридиана» фотографии и вешал на стены. И вроде бы, видя их теперь сутками на экране, он должен был радоваться – можно смотреть и слушать сколько угодно, – но вместо этого рычал от злости.

Ему было всё равно, в чью пользу они выступают, кого и что защищают, – было ясно: именно теперь, в эти дни, рок-музыканты меняют протест на присягу. Клеймят одну форму власти, славя другую… Рок окончательно покидал подполье и становился государственной музыкой.

Назлившись, чувствуя, что больше не может оставаться в квартире, побежал к Димке. Димычу… Они учились в одном классе все десять лет, потом уехали в Питер, поступили в строительное училище на годичные курсы; ходили на концерты, а в декабре восемьдесят девятого попали в армию. Правда, в разные части. После дембеля, вернувшись домой, создали свою группу. Записывали на магнитофон «Маяк» жуткого качества альбомы, несколько раз выступали на частых в то время фестивалях, даже два сольных концерта дали. Но группа распалась – барабанщик женился, бас-гитарист уехал, а они с Димычем виделись всё реже. Работа, девушки, дела, взросление. Да и особых поводов встречаться не возникало… Сейчас же стало необходимо увидеться, поговорить.

Димыч лежал на тахте в своей комнате. Письменный стол, где они когда-то делали вместе уроки, а потом сочиняли песни, был завален засохшей закуской, под столом – пустые литрухи «Асланова».

– Третий день уже так, – сказала его мать с безнадёжной горечью. – Даже на работу не ходит. Уволят опять. А-ай… – Вышла.

Телевизор был включён, показывали всё тот же концерт. Огромная сцена, пёстрое разноцветье, в котором преобладали белый, синий и красный. И как раз самый любимый и настоящий из рок-музыкантов Константин Кинчев пел своим демоническим голосом, при каждой фразе вскидывая вверх жилистые, в татуировках, руки:

День встаёт, смотри, как пятится ночь!

Коммунистические звёзды – прочь! [1]

Это был гимн их – Дениса и Димыча – поколения, и сотни раз, то в полный голос за батлом водки, то шёпотом в казарме после отбоя, они пели его, спасались им. Но раньше слова «коммунистические» в нём не было. Оно появилось сейчас, специально для этого «Голосуй или проиграешь». Вписывалось, подходило под ритм. Но гимн стал чужим…

– Димыч, – затормошил Денис, – вставай. Слышишь?

Димыч стонал, словно от ударов, пытался прикрывать руками лицо. Размякший, растёкшийся, ноги поджаты, желтоватые волосы спутались, к футболке прилипли помидорные семена…

Денис выключил телевизор, присел к столу. Собрал из бутылок остатки водки – с полрюмки накапало – и выпил. Огляделся. Стены, как и в его комнате, сверху донизу в фотографиях, постерах. Выделялся огромный плакат с лицом Кинчева крупным планом. Кинчев смотрит пристально, в упор, честно… Тогда его называли Доктор Кинчев, даже на «мелодиевской» пластинке восемьдесят восьмого года написали – «Доктор Кинчев со товарищи»; потом стали называть Константин, а с недавних пор – в духе времени – Костя. «Выступает Костя Кинчев и группа «Алиса»!»

Этот плакат Димыч купил в декабре восемьдесят девятого в киоске у Московского вокзала; в их карманах уже лежали повестки в военкомат, и хотелось что-то оставить на память из питерской жизни. Отослать домой. Денис выбрал плакат с группой «Зоопарк», а Димыч – вот этот. Каждый стоил четыре рубля. Немало… В общажной комнате они аккуратно разрезали плакаты на прямоугольники и отправили в конвертах родителям. Через два года склеили и повесили на стены своих комнат. Издалека разрезов не было видно.

– Дим! Димыч! – снова стал толкать его Денис. – Ну вставай! Вставай.

Не добудился. Хотел вернуться домой, тоже упасть на кровать и отрубиться. Надолго. Забыть… Но вдруг – действительно вдруг – понял, что нужно делать. Как поступить.

Зашёл на работу – работал день через два в магазине «Аудио-видео» напротив городского рынка – и сказал хозяину, что срочно увольняется. По семейным обстоятельствам. Повезло, и ему тут же заплатили за отработанные дни три с лишним миллиона инфляционных рублей. Карман джинсов приятно вспучился.

– Если передумаешь, приходи, – сказал хозяин, – приму.

Повезло и в том, что родители ещё не вернулись с работы. Никто не мешал собираться… Денис достал из темнушки рюкзак, сложил в него кое-какую одежду, тёплые ботинки и куртку, два комплекта струн, тетрадку со своими песнями, ссыпал в кармашек медиаторы. Написал записку, что уезжает, о причине соврал: «В Новосибирске фестиваль, за призовые места обещают деньги»… Был уверен – родители не станут очень уж переживать: лет с четырнадцати он путешествовал автостопом по Сибири, в шестнадцать первый раз добрался до Питера. К тому же в армии побывал, после неё опять много катался с Димычем и ребятами из группы. Лишь последние года полтора постоянно был дома. Работал продавцом кассет…

Билетов на московский поезд не было, и, чтобы не передумать, Денис взял на межобластной. Главным сейчас было выбраться отсюда, куда-нибудь двинуться. Хоть куда-то сбежать из ставшей ненавистной комнаты с плакатами и телевизором, сбежать оттуда, где он узнал, что тот рок погиб…

Да, в нём был тогда мощный заряд. Заряд злости и желания действовать. Доказать, что есть другие люди с другими песнями, что он, рок-музыкант Дэн Чащин, другой – не из «Голосуй или проиграешь».

Два года он жил этим зарядом.

И вот теперь на скамейке в одном из тысяч московских дворов он осознал, что потерпел поражение. Что там было, за эти два года? Несколько малоудачных выходов на сцену, иногда – жалкие гонорарчики, полтора месяца участия в одной полупопсовой группе вместо сломавшего руку ритм-гитариста за право жить в студии, спать на полу. А в основном он пел в подземных переходах, тренькая на неподключенном «Джипсоне» раскрученные песни «Кино», «Чайфа», Чижа – за них лучше бросали мелочь, чем за его, никому не известные и не интересные… В поисках ночлега он по целым дням торчал на Арбате у стены Цоя, надеясь познакомиться с кем-нибудь – вдруг отведут к себе или дадут координаты надёжной вписки… Что ещё? Пьянки на флэтах, долгие и нудные разговоры ни о чём, просьбы «сбацать». И он доставал из чехла гитару и начинал петь свои вещи, но его быстро перебивали: «А «Гражданку» знаешь? Про границы ключ?.. «Электричку» цоевскую? Электричка везёт меня туда, куда я не хочу-у!.. Сбацай – гениальная тема!»

Он бацал, глотал через силу тошнотворный портвейн, спал по два часа в сутки, писал новые песни, упрашивал администраторов клубов дать возможность спеть их публике. И вот запал кончился. Пустота. Он сидел на скамейке, понимая, что больше не сможет искать место, где ночевать, не сможет доказывать, что настоящий рок всё-таки жив.

Что ж, в рюкзаке были спрятаны семьсот рублей – энзэ – на билет в плацкартный вагон и еду в дорогу. Придётся возвращаться. Май девяносто восьмого – это не июль девяносто шестого – другое время. Всё изменилось. Рок больше никого не заводил, кроме немногих подростков и горстки тридцатилетних, которые побоялись стать взрослыми. Остальные стригли свой хайр или заращивали виски, надевали костюмы, устраивались работать. Стало модно работать и зарабатывать, а не торчать на Арбате, аскать мелочь на бухло возле метро «Смоленская», горланить песни протеста в подземных переходах, мешая пиплу спокойно идти по делам.

Появились новые группы, но играли они другую музыку, под которую приятно было гнать в автомобиле, сидеть в кафе, танцевать с любимой, расслабляться… Скребущий душу рок стал не нужен…

Уже с билетом на вечерний поезд Денис приехал на Арбат, попрощаться. Купил возле метро ватрушку и чай, пристроился на бордюре.

Мимо по узкому, зажатому киосками и лотками, щитовыми магазинчиками тротуару бодро шагали люди. Начался обычный для них день. Обычный рабочий день… Было много девушек. Высоких, симпатичных, ухоженных – да, здесь рядом, на Новом Арбате, в похожих на пчелиные соты небоскребиках, сотни фирм, и в них должны сидеть симпатичные, такие вот, девушки.

Впервые он с удивлением подумал о том, что за эти два года у него не появилось подруги, даже мысли не возникало её завести, влюбить в себя девушку. И, может, у неё поселиться… Конечно, девушки бывали, но случайные, на ночь, а то и на полчаса – страшноватые, безбашенные, пьяные панкушки. И имён их не спрашивал… В голове было только главное – играть, сделать так, чтоб услышали.

Иногда он мечтал – мечтал найти надёжную точку для репетиций и проживания, вызвать Димыча, собрать группу. Ведь как-то же группы здесь существуют, и большинство ребят, как и он, приехали издалека, безвестными; как-то же завоёвывают сцену, становятся богатыми, гитары покупают за пять тысяч баксов. А если вслушаться, что играют, – почти всё фуфло. И вон уже – концерт в «Олимпийском», запись нового альбома – в английской студии…

Денис поймал на себе брезгливый взгляд одного, другого прохожего, презрительную ухмылку фигуристой девушки. Будто мерзкое что-то увидели… А что, действительно ведь, достоин ухмылки: парень двадцати шести лет, тёмные волосы с зеленоватыми прядями, бритые полосы над ушами, покрытые щетинкой, щетина и на щеках, подбородке, в левом ухе большая серьга со знаком анархии. Застиранная, выгоревшая до серости майка с полустёршейся надписью «Sex pistols» и кривляющимися рожами Роттена и Вишеза; поверх майки изорванная, вся в клепках и булавках джинсовая жилетка; джинсы – настоящие «Левисы», купленные в комиссионке в восемьдесят восьмом году за сто советских рублей, – тоже давно превратились в лохмотья, а сквозь дыры видны бледные волосатые ноги. И ещё, конечно, высокие китайские кеды, разрисованные шариковой ручкой… Он привык к себе такому, уже и не мог представить другим и потому не замечал, что попросту смешон окружающим. А сейчас увидел… Почти мужик, но в прикиде подростка. Вот он – упорный, многолетний борец с благопристойностью, превратившийся в клоуна.

Захотелось спрятаться, оказаться там, где никого нет, никто не станет колоть этими взглядами и ухмылками… Денис нагнул голову, торопливо доедал ватрушку… Недалеко скверик есть, во дворе дома, где Гоголь умер, там можно пересидеть…

– Дэнвер, здорово! – шлёпнули по плечу. – Ты опять на пост? Опять обездомел?

Это был Игорь. Неожиданно в костюме, выбритый, аккуратно причёсанный. Стоял, бодро перекатываясь с носков на каблуки туфель. Так перекатывались деловые люди… Денис вскочил, заулыбался – обрадовался не встрече именно с Игорем, а тому, что рядом появился тот, кто не кольнёт, не ухмыльнётся. Кому можно пожаловаться.

– Вот, Игги, уезжаю. Всё.

– Куда?

– Да домой. Навоевался.

Игорь сочувствующе качнул головой; казалось, сейчас пожелает счастливого пути и пойдёт дальше. Но он предложил:

– Давай-ка пивка с шаурмой забросим. У меня, можно сказать, праздник сегодня.

Кочевая жизнь приучила не отказываться от еды; Денис подхватил гитару и рюкзак, пошёл за Игорем.

В кафе было душно, но пахло вкусно и сытно – специями, жареным мясом. Молодой азербайджанец энергично срезал с огромного куска золотистой говядины тонкие пластики, измельчал их на противне, грел перед раскалёнными спиралями печки тонкий лаваш… Игорь, попивая из бутылки «Балтику № 3», рассказывал:

– Уволился я из «Развлечений». Свой журнал теперь делаем. Продвинутый. Команда подбирается, деньги обещали. Всякую шнягу не будем ставить, а нормальное – о концертах, о выставках, фильмах. Альтернатива, в общем. Сейчас на радио «Рокс» ходил, обещали информационно поддержать. Надоела, Дэнвер, попса эта вся, макияжи, салоны. Знаешь, как называться будем? «Твой город». Нормально?

Принесли шаурму.

– Мяса-то как? – нахмурился Игорь. – Не в обиду?

Азербайджанец радостно возмутился:

– Как для себя!

Стали есть. Денис ел медленно, смакуя. В их городке шаурму не готовили. Или теперь уже начали… За два года многое могло измениться.

– Ну а ты чего уезжать-то решил? – спросил Игорь; сам он был родом с Урала, остался в Москве после журфака, как-то устроился.

Денис дёрнул плечами:

– Устал.

– Да ладно. Только всё начинается. Такие группы приезжают, клубы открываются. Жизнь кипит…

– Что-то не видно кипения. Попсня кипит. Сам же сказал, что попсня одна.

– Я не сказал, что одна. Но много. Надо бороться.

– Я наборолся… Триста рублей в кармане и билет до дому… за два года борьбы.

– Понятно. А дома чего делать будешь? Ты же совсем издалека откуда-то.

– Из Красноярского края… Ну, что делать? В магазин обратно пойду, если возьмут. Кассетами торговать. А если нет… Хрен его знает пока.

И, жалея себя, ясно поняв, что будущее у него действительно незавидное, Денис отвернулся к окну. Там, за стеклом, по-прежнему плотными потоками двигались люди. Энергично, бодро. Вот какой-то дядька приостановился, разглядывая товары в ларьке, и тут же случился затор…

Впервые Денис попал в Москву в октябре восемьдесят девятого – получив с Димычем первую стипендию в училище, решили сгонять посмотреть столицу. Льготный билет из Питера для учащихся стоил копейки, о том, где остановиться, как-то не думалось. Приехали рано утром в субботу, побродили по центральным улицам, удивляясь стоящим бок о бок разномастным, не из одной эпохи, домам, от вида которых болели глаза; послушали выступающих на митинге в защиту Ельцина у Моссовета. Ближе к вечеру выпили бутылку креплёного возле метро «Серпуховская», закусывая дефицитной в Питере хрустящей картошкой. А вечером отправились назад… Несколько лет о Москве Денис особо не вспоминал, не хотел снова в ней оказаться. Почему же в июле девяносто шестого рванул именно сюда? Здесь ведь и групп настоящих никогда не было – «Крематорий» разве что и «Звуки Му»… Хотя и в Питере ничего интересного давно не появлялось. Всё появилось там, в прошлом. Но как в этом сегодняшнем быть ему, Денису Чащину? Вот гитара, в рюкзаке толстая тетрадь с текстами и аккордами…

И, цепляясь за вдруг возникший шанс как-то ещё удержаться, как-то продлить попытки, Денис попросил. Попросил осторожно, сам не веря, что получится:

– Слушай, Иг, ты вот насчёт журнала… Может, меня возьмёшь? Если это, конечно… Я в музыке разбираюсь, английский знаю более-менее. Правда, с жильём сейчас…

Игорь взял. Поселил у себя в съёмной двухкомнатке. Дал сумму на новые джинсы и парикмахерскую… Через месяц выпустили первый номер; к осени журнал раскрутился, тираж достиг пятидесяти тысяч экземпляров в неделю – такой же, какой был у главного конкурента – «Развлечений столицы».

В октябре Денис снял однушку на «Варшавской», на Новый, девяносто девятый год последний раз съездил домой. Не понравилось – после двух с половиной лет в Москве он не мог представить, как жил в этом крошечном, скучном городишке с тремя свечками-девятиэтажками, пятью автобусными маршрутами…

Родители были рады, что он хорошо устроился, и словно бы постоянно извинялись за свой бедный и скучный быт; Димыч работал звукорежиссёром на местном радио, к рассказу Дениса о двухлетней неудачной попытке оживить рок в столице отнёсся равнодушно. Судя по всему, он с музыкой окончательно завязал, даже стены очистил от плакатов и фотографий.

– Ну, ладно, – Денис протянул ему на прощанье листок с номерами своих телефонов, – звони, если что.

Он тоже сделал у себя небольшой ремонт, выбросил кучу вещей и разрешил родителям распоряжаться комнатой. Через несколько месяцев из письма узнал, что они пустили туда квартирантку – студентку педучилища. «Всё копейка», – объяснила мама. Денис поддержал: «Да, правильно. Деньги – это одно, а главное – вам не так скучно будет».

И вот шесть лет жил почти без воспоминаний, без ностальгии. И, в общем-то, был доволен.

3

В половине шестого Чащин стал потихоньку собираться. Заварил кофейку на дорожку. Как всегда в это время, размышлял, чем бы поужинать. Вариантов было много, но чаще всего выбирал курицу-гриль. И вкусно, и сытно, и экономно. Вместе с лавашем и соусом курица стоила сто тридцать рублей, за раз её одному не съесть, останется на утро или на следующий ужин. К тому же и возни никакой – оторвал окорочок и жуй. Удобно.

Чащин открыл в родном журнале программу ТВ, стал просматривать, что там сегодня вечером. По Первому «Рокки» в ноль тридцать, по «России» – «Аншлаг», а после него – концерт группы «Премьер-министр». О господи, группа… Во! По «Спорту» в двадцать два пятьдесят пять «Лучшие бои Майка Тайсона». Не забыть бы только…

Заглянул Игорь, наигранно удивился:

– Ещё не ушёл?!

– Да нет. Двадцать минут осталось.

– По пять капель будешь?

Эти вечерние пять капель случались нечасто – раза два в месяц, – но почти всегда превращались в мощный гудеж, когда из тумбочки доставался всё новый коньяк или водка, приходилось бежать в ближайшее кафе за закуской. Потом ловили машины и кое-как разъезжались по домам; потом муки похмелья… И Чащин испуганно замотал головой:

– Нет-нет-нет, дел сегодня ещё!..

– А то давай, – по обыкновению мягко, но напористо настаивал Игорь. – Пятничка как-никак, к тому же наш мэтр хочет тебя лицезреть.

– Какой мэтр?

– Ну пойдём, увидишь. Давай, Дэнвер, пошли.

В кабинете Игоря сидел Дегтярёв. Вообще-то невысокий, не слишком полный, он всегда казался Чащину великаном – мощный, монолитный какой-то, словно валун, придавливающий всё вокруг. К тому же носил чёрную одежду – просторная кожаная куртка, чёрные брюки, чёрные большие ботинки; короткая стрижка и подкрученные усики делали Дегтярёва похожим на пожилого, но всё ещё непобедимого борца Ивана Поддубного…

Он появлялся в редакции время от времени, приносил статьи о своих давних путешествиях по Карелии, Мезени, Волге, показывал пожелтевшие, с обломанными углами фотографии: байдарки, мужественные парни несут убитого кабана на шесте, девушки с задорными лицами и страшными коленками стоят над пенящимся горным потоком… Иногда Игорь печатал дегтярёвские материалы в разделе «Туризм и отдых» под рубрикой «Далёкое – близкое».

– О-о, здоров, Дениска! – колыхнуло застоявшийся, с запахом конька, воздух приветствие.

– Добрый вечер, – кивнул Чащин и протянул руку.

Дегтярёв с нажимом, показывая, что ещё в силе, сжал её, тряхнул, отпустил. Кивнул по-хозяйски на соседний стул.

– Присаживайся.

На столе для совещаний – ополовиненная бутылка армянского коньяка с четырьмя звёздочками, разломанная плитка шоколада, грубо порезанный лимон…

– Та-ак. – Дегтярёв деловито наполнил стопки.

Выпили за встречу. Чащин передёрнулся от медленно сползшей вниз по пищеводу маслянистой, жгучей жидкости, скорее соснул ломтик лимона. Привычно подумал про коньяк: «Палёнка».

– Значит, Игорёк, посмотришь? – наверное, завершая беседу один на один, уточнил Дегтярёв. – Материал уникальный. И никто про эти болота не знает всей правды…

– Какой разговор! – перебил Игорь. – Обязательно. Вы ж знаете, Геннадий Борисыч…

Но тот словно не услышал:

– И посреди островка – храм пятиглавый, с двумя приделами. Красота-а! Как камень туда доставили, железо, остальное – уму просто непостижимо. Там вокруг топи страшные…

– Хорошо-хорошо, Геннадий Борисыч, завтра же посмотрю. Наливайте.

– Эт пожалуйста. Фотокарточки только не посей.

Чащину было неуютно рядом с Дегтярёвым, да и вообще тяготило общение с такими вот, считающими себя крепкими, но уже чувствующими близкую немощь и пытающимися доказать, что они ещё не развалины, мужчинами.

В пятидесятые годы Дегтярёв служил в военной авиации на Дальнем Востоке, совершил какой-то подвиг, о котором, правда, не любил рассказывать, но за который был удостоен ордена и получал теперь приличную пенсию. Об авиации, правда, Дегтярёв почти не вспоминал, зато о былых походах, поездках в глухие уголки Союза, которыми увлёкся, перестав летать, – при каждой встрече… Игорю он был чем-то симпатичен, интересен, потому начальник и привечал его, печатал явно нерейтинговые очерки, никогда не отказывался выпить вместе.

– Как Новый год-то отметили? – прожевав кусок шоколада крепкими, наверняка искусственными зубами, спросил гость.

Игорь пожал плечами:

– Я дома, с семьёй.

– И не ездили никуда?

– Нет… Отсыпались.

– Зря, зря. – Дегтярёв повернулся к Чащину: – А ты чего?

– Я? – Чащин попытался вспомнить, что делал в Новый год; ничего особенного не вспомнилось, и казалось, что с новогодней ночи прошло не полмесяца, а полгода. – Тоже так…

– Эх, ребятки, зря вы жизнь свою маринуете. Потом ведь жалеть начнёте. Сели бы в поезд тридцатого – и вперёд. И где-нибудь в Архангельске, в Кандалакше, среди снегов белых…

– Гостиницу надо заказывать, – сказал Чащин.

– Да зачем?! Вот это вас и губит – гостиницы, расчёты, подсчёты. Приключения ведь нужны! Вот я как-то с бутылкой шампанского, один совсем, десять минут до курантов, в Чухломе очутился. Избушки в сугробах, собаки даже не лают… И, думаю, чего? Остановился у домишки одного, а там уже празднуют. Взял и постучался: «Можно с вами, товарищи?» И так встретил год, на всю жизнь память. С такой, кстати, девкой познакомился – до сих пор душа прямо…

– М-да, – сладковато и грустно вздохнул Игорь. – Молодец вы всё-таки, Геннадий Борисыч, ваше поколение. Куда-то ехали, что-то видели.

Чащину захотелось возразить – сказать, что и их поколение тоже поездило, повидало немало. Но Дегтярёв опередил:

– Да тут не от поколений зависит. Везде есть свои тюфяки и свои… такие. Вот Дениска же тоже всю Русь исколесил. Помнишь, рассказывал? Зря, что теперь закис, жиреть даже начал. Смотри, сердце посадишь, на жопе-то сидя!.. Нет, но среди наших, конечно, больше романтиков было. И жизнь, ребятки, живее была.

– Ну, за романтику! – поднял стопку Игорь. – Обещаю, в апреле возьму своих – и… как там? – в Кандалакшу.

– И отлично, – заулыбался Дегтярёв. – Детям полезно. Там такое море, ребятки! После Чупы заливы начинаются, острова, озёр полно. А рыба!..

– Вот мы вас возьмём, Геннадий Борисыч, проводником. Я порыбачить когда-то любил.

– Да нет, Игорёк, я уже – всё. – Дегтярёв помрачнел, постарел мгновенно. Стало видно, что ему за семьдесят и тайком от всех он наверняка принимает какие-нибудь сильнодействующие лекарства… – Я отъездился.

– Что так? Здоровье?

– А, не в одном здоровье дело… Давайте-ка. – Дегтярёв выпил, пожевал лимон и совсем по-стариковски стал жаловаться: – На Новый год-то подарок нам какой сделали. Паразиты. Всё тянут из людей и тянут… Мне ещё терпимо, а обычным-то… Обложили со всех сторон.

– Это вы про отмену льгот? – спросил Чащин – мельком видел на днях по телевизору, как пенсионеры перекрывают дорогу, толкаются с кондукторами, митингуют.

– Ну да, про неё. Отрезали нас – подыхайте. Какие-то гроши пообещали. На них и в метро не проедешь…

Игорь сочувствующе вздохнул, а Чащин глянул на часы:

– Шесть. К сожалению, мне пора. Встреча… – И приподнялся.

– Погоди ты, Дениска! Ты что?.. – Дегтярёв гневно поднял брови. – Сейчас добьём пузырёк-то.

И Игорь поддержал: выпьем и разойдёмся.

Чащин сдался. Честно говоря, лень было возвращаться в свой кабинет, ждать, пока компьютер отключится, потом спускаться на улицу в холод, идти одному до метро… Крошечная порция коньяка быстро дала о себе знать – стало легко и умиротворённо, и ласковый шепоток внутри обещал от этой пустой вообще-то, ненужной посиделки чего-то особенного.

Выпили на этот раз, по предложению Игоря, – за справедливость. Дегтярёв шумно, как после водки, выдохнул, бросил в рот шоколад. Посопел раздумчиво, сказал:

– Да, сейчас разойдёмся, и не знаю, встретимся ещё, нет…

– Генна-адий Борисыч! – просительно перебил Игорь.

– Погоди. Я пожелать хочу… Пожелать вам хочу, чтоб не забывали, что вы – мужики. Сейчас всячески мужиков изводят. Превращают… даже не знаю в кого. Во что. И пресса эта, и телевизор. Вон – сплошь в бабских нарядах, в колготках. Тьфу! А книги… Я у внука беру книги, которые модные, смотрю – и что ни мужик там, то обязательно слизь какая-то, эти, как там их… метросексуалы сплошные. И везде это, это… Согласны, нет?

– Ну, не всегда, – мягко возразил Игорь. – Бывают нормальные. «Бойцовский клуб» я тут читал.

– И чего? Я тоже читал. Взбесившиеся педики там, а не мужики. Да и исключения, как говорят, только правило подтверждают. А правило: мужик – это мутант какой-то безвольный со слабыми признаками самца. Вот такого мужика нам суют.

«Чего он с цепи сорвался?» – подумал Чащин и сам же подлил масла в огонь:

– Но что делать – искусство, как говорится, жизнь отображает.

– А, перестань, Дениска! Это пускай фотографии жизнь отображают, а задача искусства – людей воспитывать. Делать их.

Чащин хмыкнул.

– Что такое?! – возмутился бывший военный лётчик. – Не так, что ли? М?.. А иначе, понимаешь, нельзя. Они-то, которые эталоны лепят, они знают, что делают. Вот они – воспитывают… меньшинства все эти, трансвиков.

– Ладно, – перебил Игорь, – это проблема сложная, голову можно сломать. Мы, по крайней мере, в своём журнале стараемся…

– Мало! Хорошо, что стараетесь, но мало этого.

– Да… Ну, давайте, коньяк выдыхается.

Чащин снова посмотрел на часы. Десять минут седьмого. Нужно вскочить, сделать вид, что торопится. И уйти. Но – что делать дальше? Что делать дома в таком состоянии – слегка, но уже ощутимо, выпившим? Догоняться? В телевизор уставиться?.. Зря начал.

– Нет, всерьё-оз мужиков изводят, обабливают, – завёл по новой Дегтярёв. – А всё это, я считаю, с шестидесятых началось. И в кино появились додики, нытики всякие, и в литературе стали мудаков прославлять. Как им, бедным, трудно живётся, как они себе места не могут найти. Нянькались и донянькались. Теперь по телевизору мужика в юбке чаще увидишь, чем бабу. И всё притирки для них рекламируют, кремы до бритья, после. Гели, муссы. Тьфу, твою мать!

– Да вы уже перебарщиваете, Геннадий Борисыч, – улыбнулся Игорь. – Что плохого в креме?

– А с малого всё, с малого начинается. Сначала попрыскался, потом помазался, а потом – колготки. Я вот тут про Север статью писал, и Казакова решил полистать, чтобы, эт самое… Ну, подзарядиться маленько. В молодости, конечно, читал, очень нравилось. Из-за него, в принципе, и стал путешествовать. Из-за рассказов его… И тут, – Дегтярёв покряхтел, – тут наугад открываю «Осень в дубовых лесах»… Читали?

Чащин с Игорем покивали не очень уверенно… Когда-то, по совету отца, Чащин пытался читать Юрия Казакова, но показалось скучно. Лишь рассказ «Некрасивая» запомнился и увиденное где-то в дневниках слово «башли». Чащин долго удивлялся, что оно, оказывается, такое давнее…

– Да ведь это же жуть настоящая, если вдуматься! Рассказ этот… Шестьдесят первый год, кстати, – показательно. Вот он, первый, считай, представитель современного мудака. Слизняк с мошонкой.

– Геннадий Борисыч, не ругайтесь, – поморщился Игорь, как-то спешно разливая остатки коньяка.

– Да как не ругаться?! Тут взвыть хочется. Не ругайтесь… Я вот, конечно, против цензуры, но подлецов обаятельных запрещать надо без всякого. Вот этого казаковского…

– Почему он подлец-то? Нормальный лирический рассказ. Грустный.

– А ты вспомни, вспомни, Игорёк, в чем там суть. Приезжает к нему женщина с Севера, хорошая женщина, чистая, серьёзная. А он где-то тут на Оке домик снял, к роднику за водой ходит… лебёдушка. И вспоминает, как они в прошлый раз время проводили, когда она приезжала в Москву к нему. Женщина эта, поморка, она считала, что уже жена ему, а он её по холодным улицам таскал, чтоб место найти, где вдуть. К знакомым затащить не получается, с лавочки на Тверском гонят, в лесу за городом тоже не получается. Она в конце концов спрашивает: «А почему нельзя у тебя дома?» А этот герой, так сказать: «Там мама, папа. Нельзя». Хе-хе! Мальчик двенадцатилетний.

– Ну, наверное, действительно нельзя, – сказал Игорь. – В этом и смысл.

– Да брось! Смысл в том, что он мудак. Мудак и подлец. Ему с этой женщиной на Белом море хорошо было, удобно, он её из вежливости в Москву пригласил, а она взяла и приехала. С чемоданом. И вот он вертится… Понятно, почему к себе не ведёт: мама с папой в обморок свалятся – она же не пара ему, столичному… В итоге сажает в поезд и вздыхает – слава богу, отделался. Не подлец, скажи? А, Дениска, как?

– Не знаю. – Чащин пожал плечами; он в самом деле не знал, что ответить. Как следует не мог представить такую ситуацию.

Бывший лётчик горько передразнил:

– Не знаю. Это-то вас всех и губит – не знаю… Знать надо, твёрдым быть. А такие вот рассказики и размягчают: вроде так, а вроде и этак… И вот она снова приехала, он её поматросит, а потом опять отправит. Зачем ему? Поживёт в избушке, а на зиму – домой, в Москву, к батарее. А её – обратно. А она-то – настоящая. И она унижается так, потому что любит, верить хочет, что он хороший. Что и он настоящий. Мужик… Эх-х. – И, не чокаясь, Дегтярёв выпил. – А теперь такие – главные герои у нас. Герои жизни! И дальше стремятся, к полному… Вон сколько их уже ходит…

– В Москве вообще трудно быть настоящим мужчиной, – заметил Игорь. – Мужиком, как вы говорите.

– Мужиком везде трудно быть! За это бороться нужно, как за всё в природе. А если ещё и педиков каждый день рекламировать, то – невозможно. Где, скажите, новый Урбанский, Рыбников, Жжёнов, Ульянов? Нету! Одни слащавые… А ещё удивляемся, почему это столько лесбиянок развелось. Да женщина на одного, другого слащавого напорется, а потом думает: да я лучше с себе подобной, она хоть не предаст и поймёт. И вы, ребята, – Дегтярёв пристукнул кулаком по краю стола, – прошу – требую! – осторожнее будьте. Засосёт эта зараза, и – конец. И не заметите сами, как колготки потянет примерить, глаза подкрасить.

Чащин поёжился. Вспомнилось, как лет в пятнадцать подводил глаза – тогда у неформалов это модно было. Глухонемые продавали на вокзале фотографии группы «Кисс», Элиса Купера, а в «Студенческом меридиане» появились изображения Кинчева, Цоя, Гребенщикова. И у всех – у одних густой, у других осторожный – был на лице грим. А Виктор Цой вообще походил на девушку – длинные волосы, бусы на шее…

– Ну что, Геннадий Борисович, – словно бы с сожалением произнёс Игорь. – Пора выходить. Правильно вы, конечно, всё говорите, но жизнь сложная штука.

– Кто ж спорит… – Дегтярёв взял пустую стопку, покрутил, посжимал в огромном кулаке и поставил обратно. – А слушайте, может, ещё по одной? У меня есть. – Потянулся к сумке. – И шоколад тоже… «Таблерон» настоящий…

– Не стоит, наверно, – для виду стал сопротивляться Игорь, глянул на Чащина. – Ты останешься, Дэн?

Поняв, что если не уйдёт прямо сейчас, то окажется дома поздно вечером, завтра будет болеть, и суббота пойдёт насмарку – стоны, головная боль, литры выпиваемой воды, тупое глядение в телик, Чащин вскочил.

– Нет, пора.

Быстро надел в своём кабинете пальто, выключил компьютер, выдернул из розеток все вилки. Двое суток он здесь не появится.

Пятницкая, как каждый вечер, была празднично оживлена. По тротуарам не быстро, а как-то с ленцой, прогулочно, двигались люди; по проезжей части тоже спокойно катили машины, приятно, аппетитно шурша снежной кашей. Кафешки попроще были забиты, а перед входом в престижные стояли небольшие очереди. Странные очереди из желающих провести пару-тройку часов в переполненном зале, съесть жареное мясо или паровой шашлык, выпить чего-нибудь и отдать за это несколько тысяч рублей. Правда, и Чащин несколько раз бывал составляющей частью этих очередей – торчал у дверей вместе с Игорем или с девушкой, которой было необходимо посетить «Последние деньги» или «Апшу» перед тем, как ехать к нему домой…

Чащин шагал к «Новокузнецкой». Он был приятно взбудоражен выпитым коньяком, предвкушением просмотра лучших боёв Майка Тайсона. Посмотреть и медленно, плавно уснуть… Но праздничное состояние окружающих быстро передалось и ему, и он вспомнил, что позади очередная рабочая неделя, а через два дня выходных снова нужно будет засесть в кабинете. И тоже захотелось как-нибудь отметить этот вечер – вечер пятницы, сделать что-то, чтобы остался в памяти… Позвонить кому-нибудь, встретиться, посидеть?

Отошёл на край тротуара, к кирпичной стене. Раскрыл мобильный, дисплей приветливо осветился… Глянул вверх и отшагнул, опасаясь сосулек. Завернул в ближайшую арку. Стал щёлкать кнопкой на телефоне, листая адресную книгу.

Номеров было множество, правда, почти все не для отдыха – автомойка, автосервис, рекламные агентства, продюсерские центры, телефон хозяйки квартиры, справочная «Альфа-Банка», справочная «Центела»… И в этом ненужном сейчас наборе мелькнула надпись «Виктория». Чащин рефлекторно щёлкнул дальше, появился новый номер очередной фирмы, но он тут же вернул прежнее. Да, Виктория… И, не давая себе времени засомневаться, нажал «ОК».

Слушая длинные гудки, смотрел на идущих мимо. Парни, девушки, женщины, мужчины, редкие дети и старики… Среди всех этих миллионов, двигающихся сейчас по сотням московских улиц, сидящих в сотнях кафе, в тысячах квартир, едущих в тысячах машин, Чащин был более-менее знаком с сотней. Даже девушки, которых время от времени приводил на ночь к себе, как-то быстро терялись в этих миллионах чужих, забывались. А с Викторией он поддерживал отношения не первый год. Специфические, конечно, отношения – примерно два раза в месяц по часу, по два, – зато стабильные.

– Аллё-о? – её тонкий, подчёркнуто-нежный голосок.

– Привет, Виктория. Как дела?

– Хорошо. А кто это?

– Это Денис. Помнишь?

– А-а! Привет-привет!

– С Новым годом прошедшим.

– Ой, спасибо! И тебя.

– Слушай… – Чащин почувствовал знакомое сладковатое волнение, которое появлялось всегда, когда готовился спросить о главном. – Слушай, можно приехать?

– Когда?

– Ну, сейчас. Я на «Новокузнецкой». Через полчаса буду. – Виктория жила у метро «Сокол»: шесть станций по прямой.

– Хорошо. И на сколько?

– Да как… Пока не решил.

– Нет, мне надо знать.

Чащин в уме подсчитал, сколько у него денег, и сказал:

– На два часа.

– Хорошо. Адрес помнишь?

– Конечно. Код – двести девять?

– Ага.

4

Выходные для него разделялись на две совершенно разные половины. Одна – суббота – была заполнена приятными делами, в ней происходили пусть мелкие, но важные события, воскресенье же обычно получалось днём пустым, длинным и скучным. За воскресенье Чащин успевал устать от безделья так, что в понедельник с радостью мчался на работу… Блоки из нескольких выходных, вроде майских праздников, приводили его в ужас, примерно на четвёртый день он готов был сотворить что-нибудь из ряда вон выходящее – или расколотить телевизор, по которому вечно шли не те передачи и фильмы, или напиться в одиночку, или взять гитару, надеть свой старый прикид, выйти на улицу.

Но суббота приносила Чащину радость. Он просыпался, как и в будни – привык, – в начале восьмого, но не вскакивал с дивана, а спокойно лежал, окатываемый лёгкими, тёплыми волнами дрёмы… Особенно приятно было весной, когда шторы постепенно, по одному, прокалывали лучи встающего солнца, наполняя комнату светом. Но и сейчас, зимой, эти субботние утра тоже были хороши – полутьма, тишина за окном, тишина за стенами, и в такие минуты ни о чём не думается, ничего не вспоминается, не представляется. Странное, редкое состояние покоя.

Потом, медленно ожив, но ожив какой-то малой своей частью, Чащин подгребал кучку дистанционок и вяло, смакуя эту вялость, выбирал, что бы включить: телевизор, ди-ви-ди, магнитофон, радио, компьютер; он начинал вспоминать, какая кассета в магнитофоне, какой диск вставлен в ди-ви-ди, пытался определить, что сейчас может идти по телевизору. И наконец, чаще всего наобум, жал на кнопку Play, убивал благодатную, но уже утомившую тишину и под звуки музыки или голос ведущего поднимался.

В холодильнике обычно ждал «Туборг». Несколько холодных, запотевших бутылочек. И ещё не умывшись, не почистив зубы, Чащин сдёргивал жестяную крышку, улыбался бодрому пуку вырвавшегося из бутылки газа и делал первый, самый сладкий глоток пива – заменителя будничного кофе…

В субботу он принимал не торопливый душ, а ванну. С пеной и морской солью, с листанием какого-нибудь забавного журнальчика. Бывало, даже дремал… Лежал в ванне долго, подпуская горячую воду, гоняя, как ватерпольные мячи, куски пены. Так же, часами, он играл в ванне в детстве, а потом был период, когда несколько лет даже не видел её – общага в Питере и армия – или по месяцу не имел возможности мыться – во время своих панковских скитаний. И потому, наверное, он очень ценил возможность без спешки, с удовольствием полежать в воде…

Готовить не любил. Всю неделю ел бутерброды или курицу-гриль, варил пельмени, сосиски. Но в субботу хотелось сделать что-нибудь необычное, замысловатое… По утрам он экспериментировал с омлетом – готовил его то с поджаренной, мелко нарезанной свининой, то с креветками, то с обилием лука и гренками; с зелёным горошком, сладкий, почти сплошь из помидоров.

После завтрака смотрел на часы. Не машинально, не бегло, а пристально, стараясь поделить циферблат на дольки, каждая из которых символизировала одно из предстоящих дел. Весь день ещё был впереди – большой, хороший, долгожданный. Его личный день… И Чащин надевал джинсы, свободный, грубой вязки свитер, доставал из тайника наличные деньги и шёл на рынок.

Рынок располагался рядом, на Фруктовой улице. Огороженная павильонами и тонарами территория размером с футбольное поле. За шесть лет Чащин успел познакомиться со многими торговцами и не боялся, что ему подсунут тухлятину или кусок мякоти, усеянный раскрошенными костями. И почти автоматически он набивал пакеты обычным набором: немного свинины, немного баранины, розовая, аппетитная говядина, немного телячьей печени, филе индейки. В одном из тонаров торговали полуфабрикатами. Недорогими, но качественными. Чащин любил манты, говяжьи рубленые бифштексы, замороженные овощные смеси… Остальные продукты предпочитал покупать в супермаркете «Копеечка».

Возвращался домой медленно, с удовольствием приподнимая и опуская тяжёлые, туго набитые пакеты – ему редко приходилось прикладывать физическую силу, и иногда он начинал понимать тех, кто регулярно посещает тренажёрные залы. Платить деньги за то, чтобы тягать штанги и качать железные блины на тросиках, Чащин был не готов, но об утренних пробежках и зарядке подумывал.

Заносил покупки домой и тут же опять выходил на улицу. На этот раз шёл в винный магазин «Ароматный рай», выбирал пару бутылок чилийского или аргентинского красного сухого вина; в одном ларьке покупал несколько бутылок «Туборга», пакетики с сушёным анчоусом, а в другом – хлеб. Теперь он был готов к автономному существованию в квартире два дня и обеспечен питанием на будущую неделю.

Уже чувствуя лёгкий голод, Чащин резал часть свинины на большие куски, засыпал специями и принимался за уборку. Было приятно знать, что, наведя порядок, он быстро пожарит мясо и откроет вино… Быстро, но тщательно, не халтуря, стирал пыль с телевизора, мебели, подоконников, пылесосил, мыл пол в комнате. Затем перемещался в прихожую, оттуда – на кухню. Заканчивал туалетом и ванной. Часа в три дня готовил обед, приносил его на подносе в комнату, включал телевизор.

Правда, телевизор чаще всего разочаровывал. Не то чтобы на шестнадцати доступных Чащину каналах нечего было смотреть – просто он начинал искать лучшее, наконец находил какой-нибудь интересный фильм, а когда тот прерывался рекламой, щёлкал дистанционкой дальше, находил другой интересный фильм или передачу, потом пытался вернуться обратно, по пути обнаруживал ещё что-нибудь, что увлекало… Эта чехарда утомляла, и в итоге приходилось гасить экран, копаться в дисках или видеокассетах, путешествовать по радиостанциям…

Вечером, внешне через силу, Чащин садился за компьютер, загружал одну из тех игр, в какие обычно играл. И до поздней ночи, изредка отпивая из бутылки выдохшееся пиво, бросая в рот крошечного анчоуса, строил очередную цивилизацию, отбивался от врагов, захватывал соседние острова, укреплял их крепостями или забирался в тыл гитлеровских войск, взрывал мосты, освобождал военнопленных, громил подземные лаборатории… В конце концов, приятно обессилев, переползал на удобный, купленный им самим в «Икее» диван и засыпал.

А воскресенье было длинным, тягостным, пустым днём. Чащин слонялся по своей маленькой квартире – ни смотреть телевизор, ни играть на компьютере, ни читать не хотелось. То и дело попадалась на глаза стоящая в углу гитара, тянуло к окну – посмотреть, что там происходит снаружи, и, может быть, выйти; дисковый, восьмидесятых годов телефонный аппарат, казалось, перемещался вслед за Чащиным, всячески намекая, чтобы снял трубку, кому-нибудь позвонил. И спасением становились спортивные передачи. Теперь даже удивительно было, непонятно и дико, как ТВ существовало без отдельного спортивного канала.

В детстве, наверное, подражая отцу, Чащин увлекался футболом и хоккеем. Смотрел трансляции, играл с пацанами во дворе; ещё не в памяти, а в ощущениях осталось чувство трагедии, когда футбольный «Спартак» рухнул в первую лигу, когда наша сборная по хоккею проиграла чемпионат мира чехословакам. И потом, когда Чащин слышал фамилии Третьяк, Якушев, Михайлов, Черенков, Сулаквелидзе, Эспозито, Платини, приятно теплело в груди, и он на мгновение погружался детство… Но лет в четырнадцать узнал рок-музыку, поэзию, стал читать серьёзные, переворачивающие душу книги и к спорту потерял интерес. На предложения отца посмотреть какой-нибудь матч лишь хмыкал сочувствующе-презрительно и уходил к себе в комнату, слушал злые и честные песни или читал про Мартина Идена, Раскольникова, о семи повешенных…

Опять заинтересовался спортом недавно, когда стал жить так, как сейчас. На работе, во время перекуров, часто завязывались разговоры о футболе, об Олимпийских играх, в их журнале появлялись анонсы самых ярких спортивных событий недели.

Поначалу Чащин смотрел лишь футбол и хоккей, а потом открыл для себя лыжные гонки, биатлон, бег, прыжки с шестом, бокс, теннис. На последней зимней Олимпиаде не мог оторваться от соревнований по кёрлингу – катание камней по льду оказалось в сто раз интересней и сложней бильярда… Но спортивные передачи, хоть и помогая более или менее терпимо пережить воскресенье, не прибавляли сил – скорее иссушали, высасывали энергию. И, несмотря на все ухищрения, этот день оставался для Чащина тяжёлым, неприятным, лишним.

Лучше бы это произошло в воскресенье, а не вечером в субботу. В воскресенье он, наверное, был бы даже рад такому вообще-то малоприятному, но необычному происшествию.

Сидел за компьютером, сжимая в правой руке мышку, а левой осторожно подавливая на клавиши, стараясь провести своего героя мимо сторожевых вышек фашистов, чтобы взорвать склад с боеприпасами. И в этот момент в дверь позвонили.

На площадке стояла невысокая, немолодая женщина в очках и потёртой лисьей шапке, пальто накинуто на плечи, а под ним странная, резиновая, кажется, блуза… Радостно глянула на Чащина, потом на номер квартиры и изобразила удивление:

– Ой, это шестьдесят седьмая! Простите. Нам в шестьдесят девятую… – И тут же сменила тон с извиняющегося на просительный: – Молодой человек, вы бы не могли помочь? Если всё равно так случилось… Соседку вашу спустить.

– В смысле?

– Я из «Скорой помощи». Врач. Соседку вашу госпитализируем. Из шестьдесят девятой. А некому… Её спустить надо вниз. В машину.

– Ну ладно, хорошо. – Чащин стал прикрывать дверь, женщина схватилась за ручку.

– Вы правда поможете?

– Ну да. Оденусь только.

Их дом был зигзагообразной формы. В каждом крыле по четыре квартиры, а в центре этажа-зигзага – лифт. Соседей в своём крыле Чащин знал в лицо, а в другом ни разу не бывал, даже никогда не заглядывал. Конечно, сталкивался с кем-нибудь из его обитателей у лифта, но утверждать, что этот человек живёт в такой-то квартире, а этот – в такой-то, не мог. Шестьдесят девятая находилась не в его отсеке. Чужая, неизвестная территория.

Шагнул – дверь была настежь – в тёмную, забитую коробками, палками, мешками прихожую и тут же попятился обратно. Пахло тяжело, удушливо прелью, лекарствами, чем-то скисшим, гниющим. К тому же увидел часть комнаты, как раз ту, где одевали старуху. Чащин её узнал – раньше постоянно торчала на лавочке возле подъезда. Сейчас над ней, сидящей на табуретке, хлопотал сухощавый, седоватый мужчина, тоже уже почти старик, – пытался вдеть старухины руки в рукава кофты. Рядом – врачиха с ворохом одежды. Оба тихо, зловеще приборматывали, будто читали молитву для мёртвых, старуха же при каждом прикосновении к себе стонала, но стонала не горлом, а как-то утробно, глубинно… Казалось, это из неё растекается удушливый, отравленный, заразный запах.

На площадке Чащин несколько раз с силой хыкнул, стараясь выбить из лёгких воздух квартиры. Прислонился к стене, прикрыл глаза… Может, сбежать? При чём он-то здесь? Вернуться к себе, запереться…

Скрежетнули замки в двери с номером семьдесят два. На пороге появился молодой – хм, тоже молодой – человек в хорошем пальто и тренировочных синих штанах; в кроссовках. Увидел Чащина, приостановился.

– Что, там?.. – кивнул на открытую дверь.

Чащин пожал плечами.

Молодой человек обернулся:

– Я сейчас, зая. Замкнись.

– Побыстрей только. Ладно? – приятный, почти детский голос в ответ.

Чащину представилась миниатюрная девушка в халатике. Слегка припухшее от долгого сна личико, гладкие ноги, тёплая ложбинка между грудей. Коротко, больно кольнуло что-то похожее на тоску. И тут же исчезло: вспомнил жену (или подругу) этого молодого человека – встречал несколько раз возле лифта и у мусоропровода. Ничего хорошего…

Стояли с молодым человеком почти напротив друг друга, стараясь глядеть в разные стороны, друг друга не замечать, и одновременно друг друга изучали, отмечали каждое движение. Как в коридоре поликлиники или в ГАИ.

«А можно познакомиться, – неожиданно пришла Чащину мысль. – Тоже наверняка сидит где-нибудь в офисе. Не грузчик, по крайней мере, из универсама… В гости ходить то ко мне, то к нему… к ним. Футбол вместе смотреть». Он усмехнулся этой идее; молодой человек вздрогнул, метнул на него взгляд и уставился куда-то под потолок. Переступил с ноги на ногу.

Шаги в шестьдесят девятой. Торопливые, сбивчивые. Лицо врачихи.

– Ой, хорошо как! Молодцы, ребята!.. Проходите-проходите, мы готовы.

Квартира была двухкомнатная и когда-то, кажется, неплохо обставленная. Широкая и высокая, от потолка до пола, стенка с остатками сервизов и хрусталя, огромный советский телевизор «Рубин» с фанерными боками, толстоногий обеденный стол, диван, кресло. На полу бесцветный от соринок ковёр… Но всё это было загромождено бесчисленными коробками и мешками, кусками линолеума. И пахло, как и в прихожей, – едко, тошнотворно; так пахнет от бомжей в подземных переходах.

– Спасибо вам, парни, спасибо! – залепетал полустарик и потянул старуху с табурета: – Давай, подымайся. Пошли.

Старуха, белоголовая, с розовыми проплешинами, нетолстая, но оплывшая, охнула. Показалось, осела ещё грузнее.

– Ребята, берите её под руки, – стала руководить врачиха. – Совсем сил у неё нету. До машины бы довести хоть как-нибудь.

Чащин подошёл с правой стороны и взял за предплечье. Молодой человек – слева. Приподняли. Сделали шаг к двери. Старуха не шагнула, а стала валиться вперёд. Чащин сжал её крепче обеими руками, а молодой человек поступил смелее – обхватил старуху за поясницу…

Она сдавленно стонала, подбородок дрожал, но – Чащин с жутью чувствовал это – ни одна жилка в её руке не напрягалась. Там, под кожей, было не по-живому мягко. И, казалось, стоит потянуть сильнее – рука оторвётся, как крыло разваренной курицы.

Кое-как довели до лифта. Полустарик подставил под старуху табурет. Её посадили, но продолжали держать. Врачиха переминалась, прислушиваясь, едет лифт или нет, и какой – грузовой, пассажирский. Потом вдруг встрепенулась, возмущённо сказала полустарику:

– Квартиру-то закройте! И оденьтесь. Вы же с ней поедете. Оформлять.

– А, ну да, ну да! – Он убежал, вернулся в серо-зеленом плаще…

Старуха была совсем не похожа на ту, какой Чащин привык её видеть. Шесть-пять-четыре-три года назад она, крупная, с завивкой на голове, сидела возле подъезда и подозрительно смотрела, как он выходит из дома или входит, что у него в руках. Однажды, после взрывов домов, как-то даже поинтересовалась, что несёт в большой сумке – Чащин как раз шёл с рынка, – и она перегородила ему путь в подъезд; пришлось вынуть кусок мяса и потрясти у неё перед глазами. Тогда только успокоилась… Иногда он видел, как старуха тащит от мусорных контейнеров какие-то свёртки, фанерки, старые плинтусы, стулья, треснувшие цветочные горшки. Был случай – Чащин столкнулся с ней у мусоропровода; соседи делали ремонт и загромоздили подъездный закуток ломаной мебелью, рваным ковролином. Старуха копалась в этом хламе; увидев Чащина, попросила-потребовала переставить коробку с битой плиткой, чтобы пробраться в глубь завала. Он отказался, она обозвала его как-то обидно.

Если бы знал, что это она живёт в шестьдесят девятой, наверняка отказался бы. Хотя… Сейчас она стала совсем другой – бессильной и жалкой, и в лице появилось что-то беззащитно-просительное, как у совсем маленького ребёнка, которого незнакомые люди несут неизвестно куда, и, боясь кричать, он взглядом просит не делать ему плохо, принести обратно к родителям. На улице Чащин натыкался иногда на такие взгляды младенцев и стариков…

Последние года полтора её не было видно; Чащин про неё и забыл. Но, оказывается, она продолжала жить в своей квартире со своим мужем (или кто ей этот полустарик в плаще), продолжала, может быть, копаться в мешках и коробках, перебирая накопленное добро. И вот – окончательно обессилела… А что она делала, какой была десять лет назад? Двадцать? На вид-то ей не так уж и много – слегка, наверно, за семьдесят.

Первой из лифта выбежала врачиха, спустилась по короткой лестнице к стальной двери на улицу. Чем-то её закрепила. Закричала водителю:

– Сергей! Серёжа, открывай приёмник! Носилки выкатывай! – Потом Чащину и его напарнику: – Ведите сюда.

Ступеньки оказались самым трудным участком. Ноги старухи подгибались, она заваливалась то назад, то вперёд. Чащин почувствовал, что сил держать и одновременно передвигать её уже не хватает.

– Блин, – выдохнул давно забытое слово. – Не получится.

Молодой человек тоже заметно устал и с готовностью отозвался:

– Да. И как?..

– Чёрт его знает. – Чащин оглянулся на полустарика в плаще, тот затравленно улыбнулся.

Оставалось ещё пять ступенек (три они кое-как преодолели), а там – прямоугольник дверного проёма, через который в подъезд надувает морозный ветерок. На улице, слева, – та самая лавочка с высокой удобной спинкой, на которой любила сидеть старуха… «За руки бы, за ноги», – пришла мысль, и опять возникло ощущение отрывающегося крыла разваренной курицы…

Вернулась врачиха, с начальницким недоумением воскликнула:

– Ну что вы, ребята?! Ведите…

– Как вести? – неожиданно раздражённо, во весь голос спросил молодой человек. – Уроним. Она не идёт совсем.

– Да?.. – Лицо врачихи стало туповато-растерянным; так они все стояли, не зная, что делать, довольно долго. Чащин не вытерпел:

– Давайте быстрее. Отпустим сейчас…

– А я что могу?! – взвилась врачиха. – Я понесу, что ли?!

– Вы не орите…

Врачиха снова выбежала на улицу:

– Сергей, иди сюда! Быстро! Сере-ожа!

– Ну и попали, – шёпотом проворчал молодой человек. – С какой вообще радости…

И Чащин зачем-то сказал:

– Лет через тридцать, может, и нас так же будут.

Вошёл водитель в синем комбинезоне. Лет сорока пяти, крепкий, хмурый. Коротко и деловито осмотрелся, оценил ситуацию. Стал подниматься.

– Просил же эластичные носилки выдать, – вздохнул устало. – Нет, не хватает у них, видишь ли… А как без них… Ладно. – Не дойдя двух ступенек, повернулся к старухе спиной. – Ложите на спину и с боков держите. Крепко только, а то соскользнёт.

Он согнулся, и на его спину Чащин с напарником опустили старуху. Та издала особенно жуткий стон, вроде бы даже попыталась сопротивляться – под кожей задвигались какие-то живые ниточки. Но тут же снова обмякла.

– Поехали. – Твёрдо ставя ноги, посапывая, водитель стал спускаться.

В дверном проёме возникла новая сложность – идти так, как по лестнице, не было места. Но всё же удержали, миновали благополучно. А там ещё ступенька и стоящие наготове высокие носилки. Чащин с молодым человеком опустили старуху на них.

– Ох-ха-а, – выпрямился водитель, поиграл торсом. – Молодец, бабуля, даже не намочила. – И подмигнул ей: – Ниче, ещё поживём, всех их помучаем. А?

Носилки закатили внутрь белой с красной полосой на боку «Газели».

– Ну вот, – врачиха облегчённо вздохнула. – Слава богу.

– Табуретку там… отнесите, – попросил полустарик. – Оставьте у двери. А то ведь… – Полез вслед за носилками.

Не дожидаясь благодарности и новых просьб, Чащин побежал домой… Позже, вспоминая, с чего началась кутерьма, неразбериха, он определил именно этот вечер: неожиданно, среди, казалось бы, непоколебимой, с запланированными развлечениями, заранее известными тяжёлыми днями, размеренности жизнь вдруг угрожающе вильнула. И пошли заносы, юз, пробуксовки, бешеная тряска, опасность перевернуться и слететь под откос.

5

Проснулся от холода. Нет, телу было тепло, даже жарко под толстым, непривычно мягким одеялом, а лицо окоченело, ноздри щекотал мёртвый, недомашний воздух.

Не открывая глаз, Чащин натянул одеяло на голову, поджал ноги и почувствовал себя защищённей, уютней. Но сон не возвращался, крепла, становилась острее тревога: «Почему холодно? Форточка, что ли, открылась? Отопление отключили?» И он осторожно выпутался из одеяла.

В комнате было не по-московски темно, даже окно не различалось, но в прихожей горел свет, и Чащин услышал доносившийся оттуда негромкий, но звонковатый треск. Так трещит под лезвием топора отщипленная, просохшая лучина. Этот звук он слышал давным-давно, в детстве, и сейчас испугался.

Сел, уже не обращая внимания на холод; под ним пискнула сетка железной кровати. «У меня же диван»… И воздух был необычный – смесь странных, забытых, но родных запахов.

– Что ж это за зима-то такая, – услышал он беззлобное, покорное стариковское ворчание, – морозит и морозит. И угля осталось – не знаю, назавтре наскребу, нет.

– Пускай поморозит… Весна, значит, будет дружней, – так же покорно отозвался другой голос, одышливый, идущий с усилием, но громко. – Затопляй давай, изба промёрзла… вода вот ещё в системе схватится…

– Не дай бог!

Зашуршала сминаемая бумага, что-то скрипнуло, поскребло. Потом, Чащину показалось, оглушительно, чиркнула спичка.

– Заслонку-то отодвинь! Счас задымишь тут всё.

Дрожа, сам не понимая, от страха или от холода, Чащин поднялся, завернулся в огромное и тяжёлое одеяло и по ледяному полу босиком быстро вышел на свет.

Это оказалась не прихожая, а кухня в избе у бабы и деды. И он увидел высокого худого деду, стоящего у белёной печки, и бабу, большую, полную, в бордовом шерстяном платье и зелёном платке с золотыми нитями, сидящую у овального стола. Чащин увидел себя в мутном от старости зеркале над умывальником – там он был низеньким, худеньким, со взъерошенными волосами и пухлыми щеками. Лет девяти. И его страх сразу исчез – наоборот, окатила радость нечаянной и, казалось, несбыточной уже встречи с теми, кого так любил, но с кем навсегда расстался. А вот получилось, не навсегда…

– Дениса, а ты чё проснулся? – забеспокоилась баба. – Сон страшный был?

Чащин, улыбаясь, мотнул головой.

– Замёрз? Иди полежи пока, счас дед натопит.

– Ты, это, на улицу-то не ходи, – серьёзно заговорил деда. – Вон в ведро сходи, не стесняйся. Мороз там, все причиндалы отщёлкнет. Злющ-щий мороз!

И бабушка закивала:

– Сходи, сходи на ведёрко. Сходи и ложися. Счас печку натопим, будем блинчики печь…

Чащин без стеснения сходил в огромное чёрное ведро для помоев, стоящее у порога. Пока журчал струйкой, смотрел, как шевелятся от рвущегося в избу мороза короткие волоски на полоске прибитой вдоль косяка оленьей шкуры.

– Ложися, ложися, Дениса, поспи. – Тяжело переступая на толстых, отёчных ногах, баба проводила его в кровать. – Ещё ночь совсем. Поспи маленько, а потом блинчиков напекём. Дед печку-то нашурует, и хорошо станет у нас, тепло-о. Ложися давай, а то ведь… Чего ж так рано…

Он послушно лёг, дал бабушке подоткнуть одеяло, с удовольствием слушал её, чувствуя, как голос убаюкивает, ласкает… Как когда-то.

– Я к блинам какавы сварю. В буфете-то остался «Золотой ярлык». С блинами вку-усно… Потом будем читать. А почитаешь мне, в лавку сходим. – Баба называла магазин лавкой и ходила туда редко, зато покупала много чего.

Чащин представил-вспомнил их магазин – каменный, с полукруглым фасадом, высоким крыльцом из плитняка, на которое бабушка поднималась медленно, с передышками, а спускалась ещё медленней… Внутри магазина хозяйничал большой весёлый дяденька в синем фартуке. Он стоял за фанерной перегородкой, а в ящиках за его спиной пестрели крупы, сахар, ириски, печенье, пряники с глазурью; дяденька ловко сворачивал из серой бумаги кулёк и полукруглым совком сыпал в него то, что велела бабушка. Чащин всегда с замиранием ждал, что она выберет из сладкого. Бабушка не спрашивала, чего ему хочется, – наверное, понимала, что ему хочется всё – и шоколадных конфет, и печенюшек, и шербета, халвы…

Не заметил, как голос умолк. Но не спал. Находился на грани сна и несна. Ему продолжал видеться магазин, какие-то фантики, коробочки, треск кассы. Потом появился их двор с расчищенной тропинкой среди похожих на стены сугробов, коричневые будылья неубранных подсолнухов в огороде и скелет теплички с обрывками целлофана; он улавливал запах пельменей и горлодёра, слышал журчание воды в плоском баке в стене между комнатой и кухней, чувствовал, как осторожно, мягкими волнами прокатывается по комнате тёплый воздух. И каждая волна была теплее, живее…

Долго не мог прийти в себя. Не верилось, что это был просто сон – таких ярких снов он давно не видел. Что-то, конечно, снилось, но тут же, стоило открыть утром глаза, забывалось, исчезало. А это вот осталось, даже под языком сохранялся вкус горлодёра – смеси перетёртых хрена, помидоров и чеснока, – который Чащин не пробовал с детских лет; в комнате, казалось, попахивало дымом, а кости слегка ломило от того дикого мороза…

Не вылезая из-под одеяла, Чащин подгрёб к себе кучку пультов. Выбрал от музыкального центра. Видеть сейчас людей на экране не хотелось. Включил радио. На уши мягко надавили частоты оживших динамиков, на секунду стало приятно-тяжело, как при торможении скоростного лифта. А потом раздалось до предела, с давних времён надоевшее:

И тот, кто не струсил, кто вёсел не бросил,

Тот землю свою найдёт… [2]

Ругнувшись, Чащин торопливо-нервно несколько раз ткнул кнопку переключения волн; за это, за то, что никогда не знаешь, что тебе предложат в эту секунду, он и не любил необходимые вообще-то телевидение и радио. Касалось это новых фильмов, книг – судя по рекламе, одно, а купишь, начнёшь смотреть или читать, и зачастую тут же тянет выкинуть… Продолжая ворчать, прислушался – приятный женский голос сообщал новости. Но сообщал как-то необычно, новости были невесёлые и странные, а женщина говорила слегка игриво, да ещё фоном – музычка:

– На Солянке задержаны двое неизвестных. Подозрение вызвала пишущая машина в руках у одного из них. При обыске задержанные оказались обмотанными шёлковой материей. Кому принадлежат машина и материя, пока выяснить не удалось… Вчера вечером над Харьковом пролетел большой метеор с крестообразным хвостом. Среди населения такое небесное явление вызвало много толков. Большинство склонны видеть в нём скорые большие события на театре военных действий.

– Да что такое? – Чащин недоуменно посмотрел на пульт. – Что за бред?

А женский голос продолжал:

– В Средней Азии – небывалое падение цен на хлопок вследствие громадного урожая в Америке и полного отсутствия спроса из московского и лодзинского фабричных районов. Положение бухарских хлопкоробов критическое.

– Каких ещё хлопкоробов? – От этого, не слышанного лет пятнадцать слова Чащину стало не по себе. К тому же и сон, блины, которые наверняка по соннику что-то обозначают… Наверняка что-то зловещее…

Слава богу, радио перестало мучить-пугать, дало объяснение своим жутковато-абсурдным новостям – музыка заиграла громче, и сладковатый мужской голос произнёс:

– Московские старости. Сто лет тому назад.

Облегчённо отдуваясь, Чащин пошёл на кухню. Огляделся. Всё как всегда, вещи на своих местах… Достал из холодильника единственную оставшуюся со вчерашнего дня бутылку «Туборга», торопливо открыл, сделал глоток… Вчера выпил немного, но состояние было, как с глубокого похмелья. Из-за этой старухи соседки всё – и самочувствие, и сон… Бабушка с дедом умерли один за другим с разницей в полгода. После бабушкиных похорон дед сразу потерял смысл шевелиться, что-то делать – сутками лежал на кровати, забросил хозяйство. Родня по очереди приходила кормить его, стирать одежду, а когда он умер, начался делёж дома, добра. Родни было много, целая война разгорелась… У родителей Дениса в итоге оказалась только бабушкина шаль, швейная машинка и неподъёмная перина; избу продали чужим людям, а вернувшись из армии, Чащин узнал, что она сгорела. Погибло множество знакомых ему с раннего детства вещей, и само детство, казалось, отрезалось вместе с пожаром – у бабушки с дедушкой он гостил часто и подолгу.

Чащин не был на их могилах и вообще как-то забыл о них и об этих почти деревенских эпизодах своей жизни – свинье в стайке, коромыслах, фанерной лопате для снега, печке, дровах, огороде с крапивой вдоль забора… А тут вдруг приснилось.

И ведь бабушка с дедушкой тоже стали такими, как эта соседка. И тоже страшно быстро это произошло: весной бабушка засадила огород, а осенью уже не могла дойти до него, стояла и плакала от немощи на крыльце; дед всю жизнь что-то мастерил, обувь шил, а потом лёг – и всё. И казалось, глядя на них в последние дни, что ничего интересного у них в жизни не было, а всегда они были такими… И что лучше? На бегу умереть или так – полностью и неизвестно на что – исчерпав все, без остатка, силы?

С бутылкой пива Чащин вернулся в комнату. По радио уже шёл блок нормальных, актуальных новостей. Во Владивостоке подсчитывали число жертв пожара в здании ПромстройНИИПроекта, чеченское село Зумская подверглось ракетно-бомбовому удару федеральных сил, космический зонд «Гюйгенс» работает на поверхности крупнейшего спутника Сатурна…

Позавтракав, пошёл за пивом.

На улице было свежо, небо ясное, на редкость глубокое; не растоптанный ещё снег на тротуаре приятно похрустывал… Чащин остановился возле своей «девятки». Потянуло разблокировать дверь, сесть в салон, включить мотор. Счистить ледяную корку с лобовухи… Вообще, надо как-нибудь в выходные собраться и сгонять за город. Или в одном из ближних городков-музеев побывать. Ростов Великий, Сергиев Посад, Суздаль… Столько лет в Москве прожил, а почти ничего не увидел. Даже в Третьяковку не сходил ни разу. Надо как-то поактивней зажить…

Ларёк возле дома ещё не открылся – воскресенье, девять утра, – и пришлось идти в «Копеечку» на той стороне Варшавки.

В начале длинного подземного перехода стояла, согнувшись, старушка в тёмном одеянии и, глядя в книжку, напевала молитвы жалобной скороговоркой; проходя мимо, Чащин уловил несколько слов:

– …Ты установил все пределы земли, лето и зиму Ты учредил…

«Учредил, хм… Библейское словцо».

У ног старушки стояла пустая консервная банка.

Раньше он часто ссыпал мелочь в консервную банку у ног старушки, сочувствовал ей. Но она стояла каждые выходные (а может, и в будни, но в будни Чащин здесь не бывал), и он решил больше не подавать. Понял: не для просвещения, спасения людей она здесь, а ради заработка. Переход – рабочее место, книжка – орудие труда…

На другом конце перехода высокий парень играл на гитаре знакомую, но подзабытую Чащиным мелодию.

Увидев приближающегося человека, с корточек вскочила девушка. Некрасивая, бесформенная, с цыпками на щеках. Как смогла приветливо заулыбалась, вытянула руку с засаленной бейсболкой, а парень запел, умело попав в нужный аккорд:

Пластмассовый мир победил,

Макет оказался сильней.

Последний кораблик остыл,

Последний фонарик устал…

А в горле сопят комья воспоминаний,

О-о, моя оборона!..

Да, песня была Чащину очень знакома – сам он тоже когда-то пел её в переходах…

…Солнечный зайчик незрячего глаза.

О-о, моя оборона!

Траурный мячик нелепого мира-а… [3]

Может, выгреб бы из кармана пальто мелочь, может, остановился бы и послушал, а потом заговорил бы с ребятами, такими похожими на него самого восьмилетней давности – с немытыми волосами, в грязных толстовках с изображениями Егора Летова и Джонни Роттена; с горящими от голода и решимости изменить мир глазами. Да, заговорил бы, узнал, откуда они, где умудрились найти вписку в сегодняшней негостеприимной Москве, как вообще дела в России с андеграундом… Но парень пел так артистично, почти по-эстрадному, а девушка, сменив приветливую улыбку на жадную, чуть не совала Чащину бейсболку в лицо. И он брезгливо отшатнулся, ускорил шаг… Пение тут же прекратилось, чуть позже умолкла и гитара. Да, холодно попусту горло драть, резать пальцы о ледяные струны…

В «Копеечке» было пусто и тихо. Все, кому надо было набрать продуктов, сделали это или в пятницу вечером, или в субботу, сегодня же отсыпались, смотрели телевизор, наслаждались покоем в своих квартирах…

Загрузив корзину четырьмя бутылками «Туборга», Чащин остановился над огромным, похожим на бассейн горизонтальным холодильником. Из груды пёстрых упаковок выудил полукилограммовый пакет с мидиями. Подержал и тоже положил в корзину… Сейчас вернётся домой, засунет пиво в морозильник, сварит мидий, зарядит ди-ви-ди одним из любимых фильмов и отлично проведёт два часа. А там…

Но, подходя к кассе, решил, что поедет в гости, – сегодня необходимо было поговорить, пообщаться, – и даже выбрал к кому. Впрочем, и выбор был невелик… Сунул руку в карман за мобильным, чтоб предупредить. А что его примут – не сомневался.

6

С Максимом – Максом – они познакомились в Ленинграде, в строительном училище номер девяносто восемь. Макс был местный и слабо походил на пэтэушника – симпатичный, тонкокостный, культурный; матерился неумело и мало, в столовой ел только второе, а суп отдавал кому-нибудь из общажников.

Однажды Чащин попросил у Макса на вечер модные и дорогие очки-лисички, чтобы нормально выглядеть на концерте группы «Авиа». Очки перед концертом отобрали гопники, пришлось отдать Максу за них пятнадцать рублей. Взяв деньги, Макс повёл Чащина, Димыча и ещё двух-трёх одногруппников в пивной павильон у перекрёстка Народной и проспекта Большевиков. Хлебали горькое разливное «Жигулёвское», сосали сухую воблу до закрытия… Вскоре после этого Чащина забрали в армию.

Встретились три года назад – Макс появился у них в редакции, чтоб дать объявление о знакомстве с «милыми барышнями для делового общения с возможностью заработка»… Столкнулись в коридоре и сначала просто мычали, выпучив изумлённо глаза, вспоминая, как друг друга зовут… С тех пор иногда ездили в гости друг к другу.

С училищных времён Макс изменился почти неузнаваемо – полысел, пополнел, стал словно бы ниже ростом, говорил торопливо, всё время куда-то спешил, делал множество резких и лишних движений. И приключений у него за эти почти пятнадцать лет произошло столько, что на целую жизнь обыкновенному человеку хватит. И торговый бизнес в начале девяностых раскручивал, на бандитские стрелки ездил, и машину у него сожгли, чтобы заставить киоски в районе Технологического института по дешёвке продать, и «Мерседесы» из Германии перегонял, однажды в Польше его чуть не убили; и мясом он торговал, и героином, и в Крестах за мошенничество почти два года отсидел, получил четыре года условно; вышел, уехал в Москву, возил плавки и купальники в Сочи, а потом решил толкать девушек в Европу. Дал объявления в газетах и Интернете, и дело, кажется, пошло – недавно снял Макс квартиру в сталинском доме рядом с Белорусским вокзалом. В зале оборудовал студию – фонари на штативах, розовая драпировка, софа на гнутых ножках, в углу – стол с компьютером, какими-то шнурами, пультом. Во второй комнате находилась раздевалка для моделей и одновременно спальня…

И вот у него Чащин оказался сегодня в одиннадцать утра.

– Да-а, квартира ништячная, есть где развернуться, – то и дело повторял Макс и оглядывал зал удивленно-восторженно, будто это не Чащин приехал к нему в гости, а он к Чащину. – Но и плачу зато – штука грина! Каждое первое число по копью наскребаю.

– Ну так – самый центр, считай. «Белорусская». И две комнаты. Ты как король…

– Нужно, нужно, Дэн. Для дела! Наконец-то выхожу на серьёзный уровень. Завязался с немцем одним. Солидный. Артур Саклагорски. Не слышал? У него агентство своё во Франкфурте, журнал. Журнал, прикинь! Вот я с ним завязался – фотки шлю, сейчас насчёт трёх тёлок перетираем… – Макс озабоченно, но с удовольствием покряхтел. – Мне тоже бы надо журнал. Без него по-любому масштабы не те… Классные мидии! Где брал?.. Ведь есть же «Знакомства», «Распутин», «Невская клубничка». Вот это я понимаю!..

– Чем больше масштабы, тем больше риск, – заметил Чащин.

– Риск везде есть, всегда. Даже трусами торговать. На меня так наезжали там: ща в горы увезём, и никто не найдёт… Нет, без риска нельзя – без риска можно только в дерьме торчать. Согласен?

– Да вообще-то.

– Тёлки, правда… – в голосе Макса появилась досада, – геморно с ними. Каждую уговаривай, объясняй, учи. Большинство-то, блин, – коровы просто. Вроде худая, растянутая, а запись посмотришь – корова. Ни движений, ни линий. Кусок мяса шевелится… И ещё претензии, каждый день звонят, на мыло пишут – как, чего, приняли? Да кому вы нужны такие!..

– Может, ещё пивка возьмём? – вставил Чащин; «Туборг» кончился, а мидий оставалось прилично.

– А?.. А, щас, щас сходим… И ещё такое, бля, прямо бесит – ты заметил? – они юбки перестали носить, платья. Все поголовно в штанах.

– Из-за погоды, наверно.

– Да ну! И летом так было. Джинсы сплошные. Одна из ста с голыми ногами. У меня сразу от таких, которые в юбках… Подбежал бы, у ног бы валялся! Пофиг – кривые, прямые, хоть какие, главное, чтоб женщиной выглядела. А джинсы… бесит просто. Я их тут даже спрашивать стал: «Чего вы все в штанах? Вы же женщины, у вас ноги есть!» И знаешь, что говорят? Всё одно и то же, как сговорились!..

– Что? – Чащин уже начинал жалеть, что приехал. Месяца четыре не видел Макса, забыл о главной теме его разговоров – девушках; в семнадцать лет Макс ими, кажется, и не интересовался…

– «В джинсах, – говорят, – себя чувствуешь по-другому. Уверенно. В джинсах я могу с вами на равных»… С нами… Козы, а!

– Давай я за пивом схожу.

– Сходи… Мне много не бери только. Всю ночь работать… Я обычно днём отсыпаюсь, ночью работаем. Ты меня, кстати, разбудил звонком своим.

– Извини.

– Да нет, нормально, что позвонил, что увиделись. Есть что вспомнить… А у тебя, слушай, тёлки есть симпатичные? Заработать можно неслабо.

– Не знаю…

– Ну как? – Макс усмехнулся. – Как не знаешь? Они или есть, или нет.

– Я за пивом схожу, и поговорим.

– Ладно, добро. Тут рядом магазин, с той стороны дома, в подвале. Мне две бутылки седьмой «Балтики». Больше не надо. Работать ещё…

Возвращаться не хотелось. И Чащин долго стоял у подъезда, курил, раздумывал, что делать дальше. Гулять по городу – холодно, на тротуаре уже не сухая корка, а перемешанная с реагентом снежно-ледовая жижа. По ней и до метро мученье дойти, не то что гулять… Ладно, иногда можно послушать. Даже забавно – в пятницу один к мужскому полу претензии предъявлял, сегодня этот – к женскому. Недовольные…

Спустился в магазинчик, купил пива. Себе три «Туборга», Максу «Балтики». Продавщица была симпатичная и явно расположенная к общению. Скучно, наверное, без клиентов… Чащину захотелось пригласить её. Просто так улыбнуться и сказать: «Приходи после смены в квартиру сто двадцать три. В этом же доме. Хорошо будет. Не пожалеешь». Но он отважился только на улыбку, сложил пиво в пакет и вышел.

Макс сидел за компьютером, громко хмыкал, возбуждённо бормотал, яростно стучал по клавишам.

– Давай проходи, – заметил Чащина. – Я щас. Весь ящик забили… Когда, когда… Когда надо, тогда и будет… Гляди, какая тыковка. Ух!

Чащин подошёл, заглянул в экран. На каком-то старом диване сидела голая девушка, широко раскинув ноги. Почти в шпагате. Её снимали чуть снизу, поэтому промежность казалась огромной, была видна во всех подробностях. Даже красные пятнышки раздражения после бритья… Девушка смотрела прямо в объектив, серьёзно, призывно.

– Откуда она?

– Ща-ас, – Макс свернул картинку, прочитал в письме: – Из Долгопрудного. Местная, считай. Оля… «Занимаюсь художественной гимнастикой, мечтаю работать фотомоделью»… Ничё?

– Особенно прыщи между ног.

– Эт не проблема. Хороший крем, и будет гладко, как… – Макс внезапно замолчал, продолжал щёлкать мышкой, жмуриться, глядя в экран, что-то читая, быстро набирал ответы.

Чащин побродил по залу, осмотрел софу с потёртой, поблёскивающей алой обивкой. Включил один из фонарей – в глаза ударил белый, обжигающий свет… Выключил. Смаргивая зайчика, вернулся к столу. Открыл бутылку.

– Щас-щас, – шептал Макс. – Ща-ас…

Сделал глоток, другой. Шелест компьютера и щелчки мышкой раздражали. Это могло продолжаться долго – Чащин знал по себе, что, забравшись в Интернет, блуждаешь там до упора. Или пока в туалет не захочется, или глаза не начнут слезиться, или кто-то не войдёт…

– Ну всё, бросай, – наконец не выдержал. – Потом ответишь. Покажи лучше съёмки.

– А? А, давай… Вчера одна приходила… Садись.

На экране появился этот же самый стол, компьютер. Глубокая тарелка, бутылка вина, стаканы. За столом сидела девушка в распахнутом тонком халате. Солнцезащитные очки в волосах, тонкие черты лица, две большие и, кажется, твёрдые груди с острыми сосками.

– Кушай, киска, посмотри на меня, – сладенько говорил Макс, но не сегодняшний, а тот, что её снимал. – Скинь халатик, кисунь…

Девушка брала что-то из тарелки и клала в рот. Жевала, запивала вином. Поглядывала в объектив камеры, морщилась симпатично. Просила:

– Выключи камеру. Не надо меня такую… Ну выключи. – Она смущённо ёжилась; при каждом движении груди тяжело покачивались.

– Алиной звать, – с улыбкой сказал реальный Макс. – Как, потянет?

Чащин покривил губы – смотреть на жующую девушку не очень хотелось.

– А на софе-то есть?

– Ясен перец! Но меня что-то больше такие прикалывать стали – как в жизни… Щас найду её же. – Макс остановил этот ролик, запустил другой. – Ну вот, ещё не смонтировал…

Очень яркий свет, на софе Алина, уже без халата. Поднимает и опускает ноги, перекатывается с боку на бок, проводит по губам темно-красным ногтем, улыбается, произносит, глядя в камеру:

– Иди сюда… Иди ко мне… Я хочу тебя.

– Ну как? – спросил Макс полушёпотом.

– Да, честно говоря, не очень. – Чащин глотнул пива. – Свет лишком сильный, камера прямо так, в лоб…

– Им так и нужно, немцам. Я видел их альбомы по фотоискусству – как наша порнуха. И лежат в каждом магазине свободно. Там и члены, и пёзды, трах свальный, но в таком оформлении… В общем, изыски. А им хочется настоящего такого, натурального. Чтоб все родинки видно, волоски, целлюлит. Вот от этого они прутся конкретно.

Но Чащину было скучно наблюдать за однообразно изгибающимся телом, и в то же время постепенно росло тяжёлое, неприятное возбуждение.

– Давай так посидим.

– Чего, закипело? Хе-хе… У меня в Крестах вообще глюки были по тёлкам. Там я их и полюбил – без них-то никак… А это, – голос Макса посерьёзнел, – если хочешь, то давай.

– Что?

– Ну, с девчонками. Сегодня после десяти придут две. Я с ними насчёт лесби договорился, но они и традиционно, сказали, любят. Скажем, что ты уже в порно снимался. И – погнали. Бабы, если надо им, без проблем соглашаются. И прутся – по любви так не бывает! Правда, – заметил, – те, кому под тридцатник, внизу предпочитают подмахивать, а молодые – сразу седлают, и хрен скинешь. Не знаю, чем объяснить… Ну чего? Есть желание?

Желание у Чащина было. Ни разу не представлялся случай вот так спонтанно, да ещё с двумя, да ещё с абсолютно незнакомыми.

– А они хоть симпатичные?

– Ну, щас оценишь. Скидывали тут фотки на электронку. – И Макс защёлкал мышкой.

Чащин следил за раздражающе, болезненно быстро для глаз меняющимися на экране фотографиями девушек. В купальниках, без, в трусиках, в сползших на живот кружевных лифчиках, в расстёгнутых джинсах, в задранных юбках, в колготках, чулках, кедах, ботфортах…

– И это всё прямо тебе присылают?

– Ну да. За последние дни. Надо сортировать, ответы писать. Времени не хватает…

Чащин почувствовал, что кровь внутри побежала быстрее, в глубине живота что-то сжималось, щекотало, царапало. И вот захотелось, чтобы прямо сейчас в дверь зазвонили и вошли с холода две высокие, поджарые, с распущенными светло-русыми волосами и тонкими манерными голосками; с такими, наверно, отлично провести час-другой…

– Слушай, – возник вдруг останавливающий, спасительный вопрос, – ты снимать меня, что ли, хочешь?

– Ну да.

– А если увидит кто-то?

– Что увидит?

– Меня… как я с ними… Знакомый кто-нибудь.

– Да вряд ли. Это в Германию уйдёт. – Макс оторвался от экрана, посмотрел на Чащина, повторил как-то задумчиво: – Вряд ли… Ну, вот они – Саша и Лада.

Девушки Чащину не понравились. Коренастенькие фигуры, простоватые лица, волосы так себе – он успел представить их другими. Да к тому же должны прийти только после десяти вечера.

– У меня завтра работа, – вздохнул Чащин, – выспаться надо.

– Успеешь. Давай. – Макс хлопнул его по спине. – Оторвёшься, гарантирую! Я ж говорю – они перед камерой офигеть как прутся. Без презика даже согласны.

– Хм! Ещё заразиться не хватало…

– Ну, как хочешь. Можешь просто тогда поглядеть… Щас покемарим, в себя придём, а там и тёлочки…

Чащин посмотрел на часы. Начало седьмого. Несильно, но плотно давило пивное опьянение – голова почти ясная, а тело отяжелело, мышцы расслабились. Даже в туалет идти было лень.

– Ладно, Макс, выключай. Надоело. Давай поговорим. – Чащин с некоторым усилием глотнул из бутылки; пиво уже не лезло. – Сегодня сон такой приснился, вроде и хороший, а вспоминаю, и мурашки…

– Что за сон-то? – Макс перестал шелестеть клавишами.

Стараясь не пропустить ничего важного, Чащин рассказал.

– Да, – Макс покачал головой, – а они умерли?

– Давно.

– Хреново, значит. Хотя… Они же тебя не приняли.

– В смысле? – От «приняли» Чащину снова сделалось жутко.

– Отправили обратно сюда. Не оставили… А блины… ты про блины говорил… это хреновый знак, когда блины снятся. Что-то, наверно, случится, Дэн… И печь топить.

– Ладно, не пугай. Хорош.

– Ты сонник купи, посмотри, чего опасаться.

– Ну всё… Главное, что ощущение такое странное – что мне там хорошо было очень… Прямо счастье испытал.

Макс усмехнулся:

– Многие говорят, что на том свете лучше.

– Э, кончай!

– Да ладно. – Макс протянул бутылку, предлагая чокнуться. – Мне, когда я в Крестах парился, столько всего наснилось. Каждую ночь. Но, видишь, жив, здоров, даже на зоне не пришлось чалиться… Просто домой хочешь, вот и увидел, что ты там… Ты же давно там не был? Съезди, погляди, как, чего… Сколько там времени? – Вспомнив что-то, Макс глянул в экран монитора. – Без пятнадцати семь. Давай, Дэн, соглашайся на тёлок. Чего? Покемарим счас, в себя придём, а там – оторвёмся.

– Нет, поеду, наверно. Завтра на работу…

– Как хочешь. Варёный ты какой-то в натуре.

Пиво было допито, общение не принесло Чащину облегчения. Наоборот… Стал собираться.

– Да, кстати! – спохватился Макс. – Мы же насчёт этого не договорились. – Снова стал что-то искать, но на этот раз не в дебрях компьютера, а среди бумаг.

– Насчёт чего?

– Щас… Вот они. – Он протянул Чащину какие-то листы. – Это, короче, анкеты. Ну, для тёлок… Мой бизнес. Дай там кому из знакомых. Хрен с ним – страшная, нестрашная. Бывает, и страшные нарасхват идут… Если выгорит, гонорар получишь.

Чащин принял анкеты, пробежал взглядом: «Фамилия… Имя… Адрес… Телефон… Возраст… Имеете ли загранпаспорт… Цвет волос… Объём груди… Типы работы: дамское бельё, топлес, эротика»…

– Если найдёшь подходящую, – шёпотом, словно их подслушивают, говорил Макс, – десять процентов с неё – твои. А это может и охренительная сумма получиться. Как повезёт, но в любом случае не в убытке…

Поезд почти пустой. В вагоне десятка два пассажиров. Дремлют… «Завтра в это время будет не протолкнуться», – лениво думал Чащин, и завтрашняя давка представлялась почти с радостью – без неё становилось уже как-то скучно. Вот сидишь так, спокойно, никто не толкает, и есть опасность уснуть, заехать куда-нибудь. Пропасть.

Встряхнулся, огляделся. Напротив, чуть справа, девушка. Нет, таких принято называть – молодая женщина. Лет чуть за двадцать, а причёска как у пожилой учительницы химии – волосы аккуратно зачёсаны назад и собраны в шишечку, на лице минимум косметики; симпатичная, но неприступно строгая. Серые сапожки, сероватый плащ… Да, после недели с ней наверняка на стену полезешь. Жёсткий распорядок дня, идеальная чистота, посуда моется сразу после приёма пищи, раздельные полотенца, аккуратно уложенное постельное бельё. Секс по расписанию… Хотя ему, тоже любящему порядок, такая, скорее всего, подойдёт… Подошла бы. Влюбись в слишком живую, безбашенную, с которой нескучно, но и не знаешь, чего через минуту ждать, устанешь не через неделю, а через день. Бывали уже случаи – приводил к себе, был чуть ли не счастлив, с умилением слушал безумолчное щебетание, ночь казалась прекраснейшей, ослепительной, а утром кто-то шептал, дёргал внутри: «На фиг, на фиг! Это не жизнь». И Чащин старался поскорее опять оказаться один.

«Зря пивка не купил в дорогу», – взглотнул он сухим горлом.

На «Автозаводской» вошла женщина. Полная, неважно одетая, лицо жалостливое. Перед собой держала фотографию какого-то парня; к фото приклеена бумажка с надписью: «У меня убили сына»… Постояла и медленно пошла по вагону.

Большую часть перегона между «Автозаводской» и «Коломенской» поезд двигался по поверхности. Туннельный грохот колёс превращался в мягкий перестук, и этим отрезком пути часто пользовались торговцы и попрошайки… Вот и теперь послышалось бормотание-причитание:

– Нету тебя, сыночек мой миленький… Нету… Кто вернёт?.. Все, все живые, а тебя нету, сыночек…

Пассажиры отворачивались, опускали глаза. Чащин искоса взглянул на женщину… Нет, на профессиональную нищую не похожа. Одета хоть и бедно, но опрятно всё-таки. По бороздам морщин текут слёзы… Хотя они изобретательны – так иногда играют правдиво, чтобы разжалобить, бабок подзагрести… Но, стараясь убедить себя, что она просто работает и фотография в руках у неё не сына, что деньги сдаст хозяину – какому-нибудь цыгану, – Чащин всё-таки достал полтинник:

– Держите.

– Что? – Женщина мутновато взглянула на него, на купюру и сморщилась: – Да не нужны мне деньги. Сын мне нужен. Кто мне сына вернёт? – Остановилась перед Чащиным. – Вот все вы здесь. Все живые, а он… Он здесь каждый день ездил… Кто мне вернёт?..

Чащин спрятал деньги обратно… Молодая с причёской учительницы строго смотрела в большую, в твёрдом переплёте, книгу.

7

Было время, когда он мало различал календарные будни и выходные: в армии суббота и воскресенье ничем особенным не отличались от среды или пятницы, а в магазине «Аудио-видео» Чащин работал день через два; болтаясь по Москве с гитарой, он совершенно не интересовался календарём – важны были события… Теперь же понедельник Чащин считал чуть ли не лучшим днём недели. Приведя квартиру в порядок, набив холодильник припасами, истомившись бездельем в воскресенье – в понедельник он врывался полным сил и желания что-то делать.

Вскочив с кровати под пунктирный писк, Чащин перещёлкивал штырёк будильника с ON на OFF, несколько раз подпрыгивал на коврике, вскидывая руки, наносил серию ударов в пустоту, а потом шёл в ванную. Поливал себя прохладной водой из душа, смывая остатки сна, одурь пивного похмелья.

Потом – кофе, сигарета, созерцание белых огней за окном… Впереди был большой новый день, день, в котором может случиться необыкновенное, какое-нибудь чудо, а может протечь он ровно, влиться в море подобных бесцветно-благополучных дней… Чудо, конечно, вещь заманчивая, но лучше бы без чудес. Достаточно уже было всякого.

Нет, всё-таки неожиданно хорошего хотелось – вот бы каким-нибудь действительно чудом свалилась приличная сумма. Тысяч семьдесят долларов. И купить квартиру. Тогда можно и влюбляться, жениться. Хотя что такое, в сущности, семьдесят тысяч? Примерно на двушку где-нибудь на дальней окраине. А ребёнок появится, и сразу станет тесно… Чащин хорошо помнил, как, отдав ему одну комнату, родители, будто в западне, сидели во второй, да и Чащину было неудобно – родительская комната была проходной, и лишний раз, особенно ночью, из своей он старался не выходить… Нет, для троих две комнаты мало. Человек должен иметь возможность побыть один…

Люди в метро становились по утрам понедельников особенно торопливы, активны, словно тоже истосковались по суете, толчее, желали поскорее оказаться на своих рабочих уютных местах. И как-то выразительнее в этот день призывала в микрофон дежурная по станции: «Во избежание несчастных случаев отойдите от края платформы!»; и Чащин с удовольствием вминался в упругую стену людей в вагоне и без раздражения принимал давление тех, кто вминался в него… Этот понедельник начался как обычно.

Оказавшись в кабинете, заварил кофе, включил компьютер. С удовольствием устроился за столом. Почувствовал, что соскучился.

Для начала просмотрел новости в Интернете. Почти всё опять про эту несчастную монетизацию: «У здания администрации Пермской области проходит пикет против замены льгот компенсациями. Пикетчики выдвинули требования»…, «Православные христиане Санкт-Петербурга принимают активное участие в массовых митингах протеста против монетизации льгот»…, «Члены национал-большевистской партии и ветераны войны собрались у здания краевой администрации»…

– Тема месяца, – проворчал Чащин, открывая файл с материалами для будущего номера журнала. Покручивая ребристый валик на мышке, мельком прочитал рецензию на комедию «Знакомство с Факерами» с Де Ниро и Стрейзанд в главных ролях, затем – рецензию на «Двенадцать друзей Оушена». Эти материалы пойдут стопроцентно… Рецензия на «Взломщика сердец» под вопросом… На отечественный комедийный боевик «Сматывай удочки» – желательно, а то сплошной Голливуд… Дальше – двадцать две страницы – информация, в каком московском кинотеатре что крутят. Плюс краткие аннотации к ним. Вот с этими аннотациями и придётся возиться – до строчки повысчитывать, поломать голову, что убрать, что оставить…

Вздохнув с наигранной тяжкостью, Чащин поднялся, перешёл на диван. Закурил. Полюбовался синеватыми клубами дыма, которые плавно, как живые, шевелились в невесомости, а потом медленно таяли, растворялись.

– Н-ну-с? – затушил в пепельнице окурок, посмотрел на часы.

Десять минут двенадцатого. Отлично. И до обеда уже недалеко. Что там сегодня? По понедельникам обычно рыбный суп и гороховый (возьмёт гороховый); со вторым выбор сложнее – традиционные свиные отбивные, рагу, пожарские котлеты, отварная рыба (наверное, из супа) и мясной торт, скорее всего. Да, мясной торт… Чащин полюбил это блюдо. Раньше и не знал, что такое бывает, долго ухмылялся, видя его название в меню, иронизировал: «Торт мясной, хм! Мясо вместо муки, соус вместо крема. Оригина-ально». Но однажды попробовал – оказалось вкусно. Этакая запеканка из фарша, рубленого мяса, с какими-то приправами, майонезом. И теперь раза два в неделю он брал на второе кусочек торта… Из гарнира, конечно, предпочтительней всего нежное, как когда-то в школьной столовой, картофельное пюре…

Мысли о еде смелись другой, которую он упорно старался спрятать, – Чащин вспомнил про недавний сон и поёжился. Вернулся за компьютер, стал искать сайт толкования сновидений. Что там было главное? Запомнилось ярче всего? Мороз. Да… Чащин нашёл «мороз». «Мороз – затруднения в личной жизни, охлаждение близкого человека». Ну вот… «Блины». «Блины продавать – остерегаться; блины печь – поминки»… Чащин нахмурился, вспоминая… Нет, во сне блины не пекли, бабушка только обещала. Значит… Что это значит? Наверно, намёк, чтобы он их помянул…

Какая-то сила затягивала Чащина обратно в сон, а сотни слов на экране компьютера, объяснющие любую мелочь, были крючочками, и он цеплялся на них всё крепче… Дедушка растапливал печку… Чащин нашёл про печь. «Печь топить – ссора». Но дедушка только собирался растапливать, лучины щепал. Ещё бабушка его торопила… «Дед родной – благополучие». Это хорошо… А ведро? Ведро тоже что-то важное… Ведро-о… «Ведро пустое – неудача; ведро полное – радость»… Во сне ведро было не полное, но и не пустое. А средний вариант в соннике не предусмотрен…

И эта ничтожная вообще-то деталь помогла сорваться с крючков; и Чащин, кривя победительно губы, закрыл сайт.

Перед самым обедом, стукнув в дверь и дождавшись разрешения, вошла секретарша. Принесла несколько страниц с новой информацией по фильмам.

– Игорь Юрьевич просил посмотреть, – сказала мягко и тихо и в то же время отчётливо произнося каждое слово. – Вот это, помеченное красным, поставить нужно обязательно, а остальное – на ваше усмотрение.

– М-да-а, – подчёркнуто расстроенно вздохнул Чащин, перебирая листки; на самом деле он не расстроился, но стоило показать, что не в восторге от такого известия. – Спасибо, конечно. Блок, правда, переполнен… Что ж, будем работать.

– Я сейчас перешлю материал по сети…

– Хорошо. – Чащин коротко улыбнулся секретарше, давая понять, что больше её не задерживает. Она тоже улыбнулась понимающе, повернулась, пошла из кабинета.

В который раз он удивился её привязанности к форменной секретарской одежде – белая кофточка, чёрная юбка, чёрные колготки и чёрные туфли на невысоком, но выразительном каблуке… Как бы рано он ни приходил на работу, она уже сидела на своём месте, приветливая и внимательная, и уходила позже остальных. Впечатление, что у неё ни семьи, никаких иных дел, кроме работы. А ведь хоть и выглядит неплохо, но уже в возрасте – лет за сорок. Действительно, есть ли у неё муж, дети, или, может, до сих пор живёт с крепкими ещё, считающими её девочкой, родителями?.. А мужчина любимый? Любовник? Если вот так судить, зная её только в роли секретарши, то легко можно решить, что это робот, которому больше ничего и не надо, кроме исполнения установленной программы… Да и не вспомнить даже, как её зовут – сперва Чащин всё путался, называя то Алёной, то Аней, а она ни разу его не поправила; потом он и вовсе перестал в разговорах с ней упоминать её имя – и без имени как-то неплохо получалось. Для делового разговора имена, в сущности, не нужны… Кстати, секретарша тоже не слишком часто называла его по имени, тоже без усилий обходила эту деталь.

Хм, может, дать ей максовскую анкету? Там есть ограничение по возрасту – тридцать пять лет, но вдруг у неё прокатит. Сохранилась-то действительно классно… Дать анкету, предложить попробовать всё изменить. Рассказать про Макса с камерой, софу, возможность работы за границей… Вот, наверно, перепугается… Нет, а если молча протянуть? Она начнёт с серьёзным видом читать, вникать, подумает, что по журналу, а потом… Чащин хохотнул, тут же опомнился, кашлянул, возвращаясь в своё обычное состояние. Сложил в стопку бумаги, взял мобильный и пошёл обедать.

Столовая была закрытая, лишь для сотрудников фирм, располагающихся в этом здании. Потому и блюда дешёвые. Суп – шестнадцать рублей, второе – в среднем полтинник, салатики – в районе двадцати. Компот, кисель из вишни за десятку, слоёные пирожки в ассортименте…

Чащин сидел за квадратным столом на четырёх человек. Остальные три места занимали молодые люди, мало чем от него отличающиеся: деловые костюмы, аккуратные причёски, галстуки традиционно во время обеда засунуты между пуговиц белых рубашек, чтоб не залезли в суп… Этих молодых людей, как и большинство остальных посетителей столовой, Чащин знал в лицо, но где работают, как их зовут, никогда не интересовался. Да и что интересного?..

– Как, Юр, обживаешься? – спрашивал один, лет двадцати пяти, рыжеватый, плотненький и, видимо, очень по жизни энергичный. – Давно тебя что-то не видели…

– Да сложно, сложно пока, – уныло отвечал другой, темноволосый, сухощавый. – Тяжело, если честно.

– М-м! Зато, слышали, и зарплата недетская.

– До неё дотянуть надо…

– Я тут читал, – вступил третий, тоже чернявый, с родинкой над левой ноздрей, – что если за двадцать дней не адаптируешься к новому месту, то это сто процентов уже всё. Дальше сплошные косяки, стрессы, и в итоге…

– А ты сколько там, Юр? – перебил рыжеватый.

– Я… Две недели ровно.

– Это, значит, четырнадцать дней.

– Десять рабочих, – скороговоркой поправил сухощавый.

– Ну, так или иначе – экватор.

– Критический момент, – подтвердил с родинкой. – Не впишешься в систему, в коллектив – и писец.

Сухощавый перестал есть:

– Обживусь, думаю. Притрусь.

– Смотри, Юрий, это всё может плачевно кончиться…

Эти двое – рыжеватый и с родинкой – явно издевались над знакомым, наверняка бывшим своим сослуживцем, мстя за то, что устроился на более денежное место. А тот верил и пугался всё больше. Сидел над полупустой тарелкой рыбного супа и ловил каждое слово про свой кризисный момент. Смотреть на него было больно…

– А как там, – наконец тихо, жалобно поинтересовался, – замену мне подобрали?

– П-ху! – чуть не подавился рыжеватый. – Естественно! Такая девочка теперь сидит!.. МГУ закончила, полтора года в Англии стажировалась. Ас, короче… Нет, Юрка, обратно тебе путь заказан. Сто пудов.

– Палыч на тебя злой, – добавил с родинкой. – Зря ты так свалил, со скандалом.

– Зря, зря, Юрка. Даже не знаю… – Рыжеватый поставил на пустую суповую тарелку тарелку со вторым. – Так вот люди и становятся продавцами на Горбухе. За лучшим рванут, обломаются, а потом – на дно.

– А что делать, ребята? – сухощавый чуть не плакал. – А?.. А?

Ребята не отвечали, уверенно отрезали кусочки от свиной отбивной, отправляли в рот, жевали.

Чувствуя приятную ленивость после сытного обеда, Чащин выкурил сигарету в холле. Заодно полюбовался ровными плиточками колен Наташи из отдела музеев, галерей и экспозиций… Наташа курила в кресле напротив, откровенно тяготилась его молчанием, и Чащину захотелось сказать что-нибудь остроумное, такое, чтобы она посмеялась. Но не нашёл подходящего, бросил окурок в урну, пошёл к себе.

Не стесняясь, громко и смачно порыгивая, включил компьютер. Нужно было позаниматься делом. Вставить необходимое из того, что принесла секретарша, сократить не очень нужное… Да, число кинотеатров растёт, количество фильмов – тоже, всё больше прокатчиков желают полнее прорекламировать продукт и платят за это журналу денежку. Так что, как говорится, это святое.

Решительно, но всё же в глубине души сожалея, Чащин уничтожал краткие аннотации фильмов, за которые не было и не будет заплачено, аккуратно сокращал проплаченные материалы… Постепенно втянулся, забыл о том, что нужно перекуривать, пить чай, поглядывать на часы.

Наконец-то понедельник дал знать о себе…

Когда-то, в самом начале, Игорь поручил ему блок «Концерты». Чащин действительно неплохо знал музыку, исполнителей, клубы, мог и сам при необходимости написать статейку о предстоящем выступлении «Аквариума» или «Крематория»… Но через полгода попросил перевести его в отдел кино, где как раз открылась вакансия. Слишком тяжело было неделю за неделей рекламировать бездарные группы, видеть их вычурные или тарабарские названия – «Ю-Питер», «Ничего хорошего, тем не менее», «Кукрыниксы», «Добраночь», «Карибасы», «Шао? Бао!», «Ухо Ван Гога», «Нож для фрау Мюллер», «Дети Пикассо», «Старик и Моrе», «Паперный Т.А..М»…, «Хоронько-оркестр»… Таких групп были сотни, и когда Чащин пробовал послушать их музыку, начинало ломить уши, настроение портилось окончательно… Клубы росли как грибы, и эти вредные для здоровья группы кочевали из одного в другой; бывало, за неделю давали по десять концертов… Чащин негодовал, досадовал, злился, а может быть, завидовал. Ему подобное в своё время не удалось…

С кино было проще. Особенно когда перестала приходить информация из Музея кино. Там с утра до ночи крутили старые, часто первоклассные фильмы, которые нужно было сопровождать аннотацией, и Игорь следил, чтобы репертуар Музея был представлен полно и вкусно и в то же время коммерческие материалы не страдали. Чащину приходилось тогда всерьёз ломать голову, составляя свой блок, пытаясь всё уместить, всё выделить. Но вот Музей кино закрывали, его дирекции стало не до рекламы киносеансов…

В кармане пиджака запиликало. Морщась, что отрывают от дела, Чащин сохранил в компьютере правку, достал телефон, глянул на дисплей. Номер звонившего не обозначился. Нажал кнопку с зелёной трубкой:

– Да, слушаю.

Сквозь помехи или шум улицы раздались выкрики:

– Алло! Дэн, алло, слышишь меня?.. Алло?

– Кто это?

– Да я, я! Димон!.. Дэн, это ты?.. Алло…

– Привет. – Чащин узнал голос Димыча и слегка обрадовался.

– Алло!.. Не слышу, алло!

Обрадовался именно слегка – Димыч в последнее время звонил раза по два в месяц, частенько нетрезвый, и обещал приехать. Чащин сдержанно отвечал «давай, жду», но что он действительно приедет, верилось слабо – не то уже время, чтобы просто так из далёкой провинции заявиться в Москву: нужно две с лишним тысячи на билет в плацкартном вагоне, ещё сколько-то на питание, сколько-то на всякий пожарный. А ехать на собаках – пересаживаясь с электрички на электричку, когда тебе за тридцать, – малореально. Лично Чащин бы такого путешествия уже не выдержал.

– Я это, я! – крикнул в шум и треск, бьющийся в трубке. – Ты слышишь?

– Да, слышу… Я здесь… На вокзале тут.

– Что?.. На каком?

И Димыч затараторил, что в Москве, на Ярославском вокзале, такая толчея вообще…

– Как мне доехать?

– Погоди… – Чащин опустил руку с телефоном, начиная соображать, что вот-вот произойдёт большой напряг. Но, может… И он снова прижал трубку к уху: – Алло, ты точно в Москве?

– Да ёптель! Ты чего, Дэн, глумишься? Стою тут, возле табло… Магазин «В дорогу»… Людей – охренеть! Посадка, что ли… Как добраться-то? Диктуй!

И Чащин как-то безвольно-механически стал объяснять, потом понял, что бесполезно, к тому же и сам он не дома, и велел Димычу ждать.

– Через полчаса – буду.

8

Ещё в детстве Чащин заметил в себе такое, может быть, спасительное, но непривлекательное качество – когда происходило что-нибудь по-настоящему неожиданное, неприятное, требующее быстрого решения, поиска выхода, он словно бы засыпал. Точнее – что-то в нём отключалось, отмирало… И сейчас он как-то сомнамбулически пошёл к Игорю, отпросился, надел пальто. Без всяких мыслей, даже не запомнив, не отметив, как оказался в метро, садился в вагон, как переходил со станции на станцию, доехал до «Комсомольской». И только тут, увидев Димыча возле огромного расписания движения поездов дальнего следования, не совсем, не полностью, но проснулся.

Друг не замечал его, и Чащин, с интересом и брезгливостью, которую когда-то чувствовал по отношению к себе, наблюдал… Сразу видно, человеку за тридцать. Грузная фигура, взрослое, потрёпанное жизнью и алкоголем лицо, но одежда, причёска… Желтоватые волосы сбриты с висков, а на спину спускается длинный, тощенький хвостик; если намазать волосы муссом и зачесать вверх, получится полуметровый ирокез… Рваный, болотного цвета танкистский бушлат расстёгнут, под ним, конечно, толстовка с портретом Егора Летова и надписью «Гражданская Оборона». На ногах истёртые, с прорехами на коленях, джинсы, увешанные булавками, и обрезанные кирзовые сапоги с самодельной шнуровкой. За спиной, в чехле, словно охотничье ружьё, гитара, а в правой руке – тощий рюкзак…

Чащин стоял, скрытый мельтешащими людьми, и пытался решить, что делать. Отключить телефон и спрятаться дома? Пересидеть (адрес Димычу он, кажется, не давал), а завтра, забыв об этом эпизоде, поехать на работу… Ведь… Чего он приехал-то? И как с таким рядом в метро?..

Но, уговаривая себя развернуться и сбежать, стереть Димыча из памяти, Чащин шагал к нему. Толчками, через силу, туловищем вперёд, как против сильного ветра.

С восьми до тринадцати лет главным их увлечением было изготовление пластилиновых солдатиков. Это не походило на обычную детскую лепку, когда при помощи послушной мягкости фантазируешь, учишься творить, создавая из одного и того же кусочка сначала ракету, потом пушку, затем вазу, крокодила, собаку… Нет, Денис с Димкой редко ломали свои поделки, хранили их аккуратно, подолгу.

Тогда был хороший пластилин – твёрдый, не такой липучий, как нынешний, строгих, без водянистой яркости, цветов. И, изготовив солдатика, одев в красивую форму, налепив полоски-портупеи, аксельбанты, лампасы, приладив бескозырку или папаху и вручив винтовку со штыком – расщеплённой спичкой, – его помещали в морозильник. Полежав там сутки, затем обсохнув в тёмном, прохладном месте, солдатик становился каменным, как расписная глиняная игрушка. После этого его отправляли в строй.

Этим занятием их заразил Владька Кузин, парень на два года старше, сосед Димки по подъезду. У Владьки было много книг с картинками про Гражданскую и всякие другие войны, по ним и лепилась форма. А в воскресенья они втроём собирались у кого-нибудь дома и устраивали сражения… Странно, но правил сражений Чащин совершенно не помнил, не помнил и того, кто обычно выигрывал. Да и, наверное, это было не столь важно – важно было, ликуя и предвкушая, принести свою армию в большой плоской коробке, развернуть пехоту в цепь на полу, оборудовать пулемётные гнёзда, подготовить отряд увешанных гранатами матросов для прорыва вражеской обороны, организовать командный пункт, разместить за ножкой кресла резерв.

Много времени уходило на изучение солдат друг друга, вооружения. Впереди здесь всегда был Владька – он придумывал доты, ввёл конницу, даже сделал несколько броневиков из сувенирных машинок. За ним было не угнаться… Он же первым стал охладевать к этому многолетнему увлечению. И, приходя к нему, Денис и Димка иногда даже не открывали коробки – или болтали, соревнуясь в фантазии, о том, как бы отправиться в путешествие, найти сокровища пиратов, или, чуть позже, слушали музыку на новеньком кассетном магнитофоне «Легенда». «Бони М», «Шокен блю», «Аббу», «Битлз», «Машину времени»… А однажды Владька встретил их особенно загадочно-возбуждённый, с нетерпением дождался, пока Денис с Димкой снимут куртки, ботинки, увёл к себе в комнату. Усадил на диван, вставил в розетку огромную вилку-трансформатор. Сказал:

– Прикидайте, что мне братан прислал. – Его двоюродный брат жил в Челябинске и присылал Владьке кассеты наложенным платежом. – Офигеть.

Денис с Димкой держали на коленях коробки со своими армиями. Ждали.

Владька вдавил клавишу «пуск». Отошёл. По-взрослому сложил на груди руки… Отчётливо зашелестела плёнка, послышалось шуршание магнитного слоя, мягко толкнул диафрагму динамика фон – предвестник скорой музыки. И вот, ожидаемо и всё равно неожиданно, раздалась эта самая музыка – короткая барабанная дробь, которую сменила простенькая игра на гитаре, бухтенье баса. А потом кто-то безголосо, но разборчиво запел. Нет – стал рассказывать:

Меня спросили, что происходит со мной,

И я не знал, что сказать в ответ.

Скорее всего, просто ничего,

Перемен во всяком разе нет.

Мне, право, недурно живётся,

Хотя я живу не как все —

Я удобно обитаю посредине дороги,

Сидя на белой полосе.

– Ансамбль «Зоопарк», – в паузе между куплетами вставил Владька. – Из Питера. Солиста зовут Майк…

Машина обгоняет машину,

И каждый спешит по делам,

Все что-то продают, все что-то покупают,

Постоянно спорят по пустякам.

А я встречаю восход, я провожаю закат,

Я вижу мир во всей его красе,

Я удобно обитаю посредине дороги,

Сидя на белой полосе [4].

Какого именно числа это произошло, Чащин, конечно, не запомнил. Но это была весна восемьдесят пятого года, в школе предстояла четвёртая четверть, родители ругались, что у него сплошные тройки, а он помешался на пластилине… Чащину хотелось верить, и постепенно он убедил себя: альбом группы «Зоопарк» «Белая полоса» – первые для него песни настоящего рока – открылся ему именно в тот самый день, когда, вернувшись домой, он услышал по телевизору звенящий от скорби (или, может, от радости) голос нового Генерального секретаря Горбачёва на похоронах предшественника Черненко:

– Склоняя голову перед тобой, наш дорогой товарищ и соратник, мы обещаем неуклонно следовать курсом нашей ленинской партии. Служить её делу – значит служить делу народа. Этот свой долг мы выполним до конца!

А где-то в Питере какой-то парень, чётко отделяя одно слово от другого, возмутительно-гениально откровенничал:

Если вы меня спросите, где здесь мораль,

Я направлю свой взгляд в туманную даль.

Я скажу вам: «Как мне ни жаль,

Ей-богу, я не знаю, где здесь мораль.

Но вот так мы жили, так и живём,

Так и будем жить, пока не умрём» [5].

И после этого солдатики окончательно стали неинтересны, коробка с ними оказалась в нижнем ящике шкафа, где давно скучали кубики, конструкторы, лопатки; Денис с Димкой за один день шагнули из детства дальше – в осознанность и серьёзность. Важное включилось в мозгу, и там словно бы появилось огромное поле требующих заполнения клеток… Начались поиски странных, но таких близких, ожидаемых, помогающих взрослеть, понимать мир песен и тех, кто эти песни поёт. Ориентиры были даны в той же «Белой полосе»: нужно слушать «Аквариум», «Зоопарк», «Секрет», «Странные игры», «Кино», не нужно – «Землян», «Арабески», «Оттаван», «Эй-си – ди-си», хеви-метал. Этот альбом подарил им и множество незнакомых, но таких притягательных, наверняка с глубоким значением, слов: «флэт», «диск-жокей», «гопники», «урла», «буги-вуги», «Боддисатва»…

Песен было мало, братан Владьки предпочитал красивую музыку вроде «Аббы», а кассету с «Зоопарком» прислал, как сам объяснил в письме, «чтоб прикольнулись…». Да, песен было мало, и взять эти неведомые «Аквариум», «Кино», «Странные игры» было негде, пришлось сочинять самим. Вместо пластилина, подкопив, купили гитары за семь рублей; стали учиться играть, для лёгкости подбирая мелодию под свои слова. Чащин запомнил одну рифму из тех сотен, что у него тогда получились:

Хочу выпить вина,

Целый стакан, до дна.

Казалось, не хуже, чем у «Зоопарка»…

Летом восемьдесят пятого, окончив восьмой класс, Владька уехал в Иркутск учиться на пожарного. Через год вернулся скрюченный, не узнающий знакомых, но с жадными, мечущимися глазами. Димка испуганно сообщил:

– Он маком колется!..

Побродив по городку, Владька исчез окончательно. И мама его куда-то уехала… А Денис и Димка начали совершать вылазки в более крупные города Сибири, нашли соратников, услышали вживую фузовую гитару, гипнотизирующий бой палочек по ударной установке, увидели человека у микрофонного штатива…

Почти пятнадцать лет Чащин жил этим, попадая то в джунгли общаг новосибирского Академгородка, то в питерское ПТУ, то в армию, то, очень редко, на сцену, скитаясь по раздолбанным вшивым сквотам, портя желудок паленкой и китайской лапшой, потеряв время, когда можно было поступить в институт, не научившись нормально общаться с девушками, не научившись жить, как нормальные люди… Чудом каким-то удержался на поверхности, не захлебнулся, не утонул в сладостной трясине протеста, не сгинул, как тысячи так называемых неформалов. Зажил более-менее достойно, спокойно, почувствовал в душе равновесие. И вот вдруг его потащили обратно – в глупое, бесполезное, опасное вчера.

– У нас… У нас же была великая культура! Великая! Согласись… По фигу, как её называли – андеграунд, контр, суб какой-то… Нет, это была настоящая культура. Наша! Один Сашбаш – бездна целая! Он же… А Бэгэ! А Цой, Майк. Вспомни Майка, Дэн! Помнишь его? Это же!.. Согласись… И где?.. Где всё? А?.. Где мы? – отрывисто, но захлёбываясь возбуждением, вскрикивал отдалённо похожий на Димыча грузный, рыхловатый человек. – Где мы все с нашими гитарами? С электричеством? Ведь мы же столько могли! Мы же вселенной были, и – вот… Как и не было. Теперь, х-хе, «Фабрика звёзд». Тёлки тупорылые, удоды с бородками… А вспомни наших, Дэн? Дэнвер, ёлы-палы! Вспомни. Янка… А! Её же надо каждый день крутить по всем каналам. Чтоб все всё поняли. Мутанты… По всем радио, из всех окон! Вот это ведь… – И неприятным, визгливым голосом отдалённо похоже запел: – «Собирайся, нар-род, на бессмысленный сход, на всемирный совет, как обставить нам наш бред. Бред! Бре-ед! Клинить волю свою в идиотском краю. Посидеть, помолчать да кулаком постуча-ать»… [6]

На журнальном столике – классический, но забытый Чащиным набор: уже почти пустая литруха водки, кривыми кусками порезанная варёная колбаса, сыр, банка с маринованными огурцами, бутылка «Колокольчика» для запивки… Чащин неосмотрительно много выпил в самом начале, и то ли от водки, то ли от неожиданного приезда друга детства его очень быстро сморило; он откинулся на спинку кресла и сидел, прикрыв глаза, сквозь дрёму слушал вскрики, вяло, зная, что ответа не будет, спрашивал себя: «И что теперь?» Хотелось, чтобы произошло, как в сказке – уснул, проснулся, а Димыча нет. Тишина.

– Дэн… Дэн, да не спи ты! Дэ-эн! – Чащин приподнял каменно тяжёлые веки, увидел перед собой перекошенное лицо; да, это Димыч, Димыч здесь. – Не спи, давай поговорим. Шесть лет не виделись! Надо решить… Я ведь не просто так приехал. Я ведь… Давай возродимся. Слышишь? Группу по новой, я песен привёз… Надо, Дэн! Мы… У нас же такое поколение было. Первое настоящее! Всё могли перетрясти, всех выкинуть… А где теперь? Где мы, Дэн?.. Дэнвер, не спи! Надо выпить… Держи.

Чащин выпрямился в кресле, принял рюмку, покорно-равнодушно проглотил уже не жгущую, безвкусную водку.

– Ну чё ты сделал?! – рыданул Димыч. – Я же тост хотел!.. Б-бля… Ну чего ты мёртвый такой? Нас же такие дела ждут. Я тут по электронке кое с кем списался… Классные чуваки… У тебя-то есть Интернет? А?

Чащин кивнул и снова прикрыл глаза. Поплыл в сон.

– А как, по карточкам или выделенка? Выделенка? Ништяк… Я говорю, я с такими чуваками списался. Они младше все, но это и хорошо. Классные. Они такого тут натворят! Устроят. Это мы, как эти… Столько сил было, а в итоге… Дэн, скажи, почему с нашим поколением так? Пшик один получился. А?.. Вон эти, на десять лет старше, да даже на семь каких-то, – и смогли. Прогремели, сделали. Цой, Сашбаш, Кинчев, Летов, Янка, Ревякин. Они уже – навсегда… И эти теперь, кому за двадцать только, они уже шатают, грызут. А мы вот… Дэн, давай за нас! Слышишь?.. Эх-х… – Громкий глоток и шумный, протяжный выдох. – Нет, я не хочу соглашаться, что мы беспонтовые… Курьеры, Маленькие Веры, Роковые Ошибки… Нет! Нет, Дэн, мы на такое способны! И надо доказать. И теперь – теперь, Дэн, последний шанс! Ведь нам… Дэн, нам тридцать пять скоро! Ё-олы… Ведь потом уже… И надо дверью хлопнуть. Так хлопнуть, чтоб… Слышишь? Ты готов? А?.. Вспомни, как мы с тобой… У нас ведь такая богатая жизнь была. Настоящая! Вспомни! Смысл… И что… на что променяли? Бля!.. Креативные. Ненавижу!.. Давай, чтобы снова… Мы же оттуда! Это мы страну переделали. Мы! Помнишь? – И рычание-пение: – «Менять, настало время менять!» А давай послушаем! Где у тебя кассеты? А? Дэн, ну не спи! Вставай!.. У тебя есть «Алиса»?.. Ладно, я свою поставлю. Качество только… Ещё та, родная… – Скрипы, щелчки. – Слушай, включаю. Помнишь эскэка, октябрь восемьдесят девятого? Это же… Революцию мы делали, понимаешь?! Слышишь?

В городе старый порядок.

В городе старый порядок!

Осень.

Который день идёт

Дождь!

Время червей и жаб.

Время червей и жаб.

Слизь!

Но это лишь повод

Выпустить когти!

Мы поём.

Мы поём!

Заткните уши,

Если ваша музыка – слякоть.

Солнечный пульс.

Солнечный пульс!

Диктует!

Время менять имена.

Настало время менять! [7]

…У Спортивно-концертного комплекса имени Ленина – людское море. Крики, сирены милицейских машин, свист, гогот. Сегодня концерт «Алисы» в самом большом зале Ленинграда. Праздник для тысяч тех, кого с недавних пор стали называть неформалами.

Денис и Димыч с краю толпы, штурмующей центральный вход. Многие ребята и девчонки в ватниках и тельняшках, в кирзачах, лица разрисованы губной помадой; у некоторых в руках красные флаги. Это алисмены. Но толкутся здесь и цветастые пункера, стиляги в галстуках-шнурках, рокабилли с квадратными причёсками, затянутые в кожу рокеры, металеры, опасливые, тихие хиппаны. Даже гопники есть… Вся эта масса время от времени, словно услышав чью-то команду, яростно зарычав, превращается в таран и ударяет в металлические заграждения, за которыми выстроились плотной цепью милиционеры с дубинками.

Концерт ещё не начался, и те, у кого были билеты, с великим трудом пробивались к узкой прорехе в ограде. Их наспех охлопывали и пропускали дальше, на длинную, широкую лестницу, ведущую к дверям похожего на огромную скороварку СКК.

Толпу же стремящихся прорваться бесплатно ежеминутно разбивал милицейский «уазик». Включив сирену, он медленно ползал взад-вперёд, получая по своим бокам тычки кулаками и древками флагов… Раздался вопль – кому-то, наверно, наехали на ногу. Удары участились, по капоту хлестнули цепью.

– Переворачивай! – раздался крик, и десятки рук стали качать машину; «уазик» взревел, газанул, выскочил из толпы.

Неформалы вновь собрались в таран, ринулись на заграждения, но опять откатились, опробовав дубинок.

– Блин, надо было билеты купить, – в который раз проворчал Димыч. – Вряд ли какие-то шансы…

Вчера на толкучке возле метро «Площадь Мира» они продали талоны на мыло и крупу, но тратиться на билеты не стали, решили, как и раньше, прорваться так. Раньше всегда удавалось.

Денис взобрался на решётку, сел боком, чтобы не получить неожиданный удар по спине. Достал «беломорину», размял табак, дунул внутрь картонного мундштука и, изогнув его, закурил. Продолжал наблюдать за клокочущей массой. Тысячи три, не меньше. Плюс те, что билеты купили… Странно было, что вообще разрешили в СКК концерт самой популярной и скандальной группы города. Недавно лидер «Алисы» Кинчев с ментами чуть не подрался, газета «Смена» фашистом его объявила, фаны боевые… Или просто не представляли, во что это может вылиться?..

– Ну, – снова заговорил Димыч, – чё делать-то будем? Как тут… – И оборвал очередной вопрос, оглянулся.

Из парка, чернеющего на другой стороне проспекта Гагарина, бухнул многоголосый хор орущих подростков:

– М-менять! Настало время менять!

Толпа замерла прислушиваясь, будто ослабевший в драке зверь, почуявший более сильного собрата, который поможет.

– М-меня-ать!..

Показалась длинная, густая колонна, над которой колыхались красные флаги; кто-то дудел в горн… Голова колонны пересекала пустынный проспект, а хвост был ещё в парке.

– Это петроградские! – торжественно сообщил худой малолетний пункер с раскрашенными в разные цвета волосами. – Они обещали пятьсот пиплов привести. – И замахал руками, заорал: – Хэ-эй! Дава-ай!

– Ну чего… – Димыч застегнул куртку, охлопал себя: – Готовься, Дэнвер.

В то время как петроградские двигались к центральному входу, из автобусов, спрятанных за высоким парапетом, выскакивали омоновцы в больших и круглых, как скафандры, шлемах, в бронежилетах, со щитами и дубинками. Денис видел таких впервые…

– Х-хо-о! – загоготала толпа. – Гуманойды! Подари голову!

Быстро, без лишних движений и толкотни омоновцы выстраивались с внутренней стороны ограждений, готовясь к сражению, а за их спинами, сразу став нестрашными, переминались милиционеры в обыкновенной форме… И зазвучал усиленный мегафоном угрожающий и испуганный голос:

– Требую соблюдать порядок! Внимание!.. Иначе мы будем вынуждены применить силу!.. Требую соблюдать порядок!

– Щас начнётся! – Пункер схватил Дениса за рукав.

Колонна была уже в полусотне шагов от ограждений; ребята маршировали, гремели подкованными сапогами, дружно изрыгали:

– Солнечный пульс диктует! Время! Менять! Имена!

Впереди – крепыши с самодельными фанерными щитами, на руки намотаны цепи. Лица размалёваны помадой, словно уже разбиты, волосы – дыбом. На многих шерстяные тельняшки.

Толпа у заграждений раздвинулась, уступая место петроградцам, а те, не сбавляя скорости и накопленной решимости, не сбиваясь с шага, будто шутя, снесли, раскидали металлические оградки, разрезали цепь омоновцев. Началась драка. Крики в мегафон смолкли. Безбилетники лезли в брешь, омоновцы и милиционеры нещадно молотили дубинками, кто-то рычал, выл, кто-то продолжал горланить:

– М-меня-ать! Настало время меня-ать!

Некоторым удалось достичь стеклянных дверей СКК, но там их скручивали дружинники и работники комплекса с голубыми повязками на рукавах. Неформалам заламывали руки к затылку, волокли обратно к ограждениям, наиболее буйных засовывали в воронки-хлебовозки…

Денис с Димычем попытались было влезть к петроградцам, но поздно – эту часть колонны отрезали от бронебойной головы и разогнали…

– Нечего здесь ловить, – сказал Димыч, – погнали в обход. Может, где-то получится.

В окружности комплекс был, наверное, больше километра. Кое-где возникали очаги штурма – пацаны карабкались по стене на козырёк над третьим этажом, пинали запасные двери, ковыряли технические ворота, толкали рамы окон, выискивая незапертую… Возле служебного входа собралось довольно много неформалов, а охраны оказалось негусто. Денис с Димычем подоспели вовремя, ребята как раз поднажали – передние натянули на головы фуфайки и куртки, согнулись, ломанулись – и прорвали оборону, узкой, мощной волной хлынули внутрь.

Денис, быстро потеряв Димыча, вместе со стилягой в плаще и девушкой в обрезанной по пояс шинели, с обесцвеченными волосами, помчался по одному из коридоров с низким потолком, пытаясь найти путь в зал.

Коридор кончился лестницей. Взлетели на второй этаж, побежали дальше, свернули. Увидели на стене чёрную табличку с белой стрелкой.

– Это на выход, – простонал стиляга и кинулся в противоположную стрелке сторону, но оттуда, громко стуча ботинками, шагали двое амбалов в чёрной омоновской форме. Без шлемов. В руках согнутые калачом дубинки.

– У-у! – Стиляга, путаясь в длинном плаще, повернул назад, расшвырял в стороны Дениса и девчонку.

Снова бежали по коридору, кидаясь на двери. Все были заперты.

– Повязали! – орал стиляга. – Гады! Менты! – Замер на секунду и, что-то решив для себя, выдернул из плаща пистолет.

Денис остолбенел. Страх быть задержанным и побитым сменился ужасом. Сейчас пальнёт идиот, и что тогда?.. Денис упёрся взглядом в руку стиляги, и ужас исчез: он узнал стартовый пистолет – на соревнованиях по бегу видел такой, – просто пугач с обоймой в шесть пистонов… Хотя, может, переделанный как-нибудь в настоящий… И, после секунды ужаса, почувствовав небывалую силу и решимость, Денис саданул ногой в ближайшую дверь… Грохнул выстрел, в ушах зазвенело… Саданул ещё раз, дверь подалась.

– Ты чё там, охренел?! – крикнули омоновцы то ли ему, то ли стиляге. – Мы ж тебе яйца вырвем!

Готовясь к новому удару, Денис глянул на девушку. Она показалась очень красивой. Из-за блестящих, расширенных глаз, наверно… Коротко разбежался, врезался ногой рядом с ручкой. Дверь распахнулась, косяк ощетинился щепками…

Заскочили в кабинет. Девчонка без промедлений швырнула стулом в окно и первой выпрыгнула наружу. Денис – за ней. Летя, услышал второй выстрел.

Приземлился на асфальт коленями и ладонями. В запястьях хрустнуло, но обращать внимание на боль было некогда. Выпрямился, не оглядываясь, побежал к парку… Лишь недалеко от станции метро остановился, отдышался. Потёр растянутые ноющие связки, закурил и пошёл не спеша, как гуляющий перед сном. Концерт накрылся.

9

Работа продвигалась туго, мучительно. На то, что вчера ещё делалось механически, сейчас приходилось затрачивать массу усилий. Думать…

Донимал, крутил водочный отходняк, манил диванчик. В мозгу словно бы образовалось выжженное, безжизненное пятно, и теперь Чащин, болезненно морщась, заращивал его новыми клетками, шёпотом, вдумываясь в каждое слово, читал:

– «Пила: Игра на выживание»… Так. «Режиссёр Д. Ван, США, 2004». Так. «Триллер/ужасы»… Так. «Продолжительность»…

Но кроме тяжести похмелья всё острее становилась тревога, что же будет теперь, с приездом Димыча. Как теперь…

Уже начался кавардак и напряги. Собираясь на работу, Чащин стал его инструктировать, как вести себя в квартире. Но первый же пункт возмутил гостя: «С чего это никуда не звонить?! Трубку не поднимать? Я сюда по делам приехал, мне звонить надо срочно!» Чащин попытался объяснить, что квартира не его собственность, если нагрянет хозяйка или услышит в трубке незнакомый голос (а она звонила раза два в месяц, интересовалась, всё ли в порядке), то это может кончиться требованием освободить жильё. Дескать: «Нечего тут притон устраивать». Чащин знал о таких случаях…

Правда, спорить не стал. Почувствовав внутри угрожающую тряску, махнул рукой, отдал Димычу дубликат ключей от квартиры и кодового замка, поехал на работу… Вообще, в последнее время он старался ни с кем не спорить, не выяснять отношений, не торговался – в самой завязке любой щекотливой ситуации его начинало потряхивать, скулы сводила судорога, глаза становились влажными, и хотелось или отойти, или сказать что-то острое, убийственно-грубое – такое, чтобы противник оказался обезоружен, раздавлен. И однажды Чащин чуть было не поплатился, дав волю языку. Ехал в автобусе, купив у водителя билет и пробив его компостером. Пробил в начале салона, а потом постепенно, под давлением входящих, оказался почти в хвосте; билет, немаленького размера прямоугольник из твёрдой бумаги, привычно-машинально свернул в трубку. И тут ввалились контролёры, крепкие, похожие на бандитов. Стали торопливо проверять билеты. Чащин показал свой. «Где компостировал?» – нагло щурясь, спросил один из них. «Там», – Чащин кивнул. «А почему там, если ты здесь? И вообще, – брезгливо покрутил измятый билет контролёр, – он у тебя в кармане-то потомства не успел наделать? Месяц там валялся, а? Ну, чего делать-то будем с тобой?» От этого тона, от «тыканья», от того, что к нему ни с того ни с сего имеют какие-то претензии, предлагают что-то «делать», Чащина затрясло, скулы стали крепкими и тяжёлыми, и он, неожиданно для себя, непроизвольно, громко, тонковатым голосом, с немужской обидой выкрикнул: «Да пошёл ты в жопу!» Выхватил билет.

Это могло кончиться если не дракой, то долгими, изматывающими разборками, быкованием контролёров. Но – обошлось. Парень ошалел на секунду, а потом пообещал: «Я тебя сам туда отправлю» – и полез дальше по забитому людьми салону, принимая протянутые билеты, проверяя проездные документы… А Чащин долго не мог унять нервное дрожание, неловкость, возмущение. И хотелось догнать контролёра и – или, схватив за волосы, долго бить кулаком в круглую наглую морду, или извиняться, объяснять, что он всё сделал правильно, прокомпостировал билет в этом автобусе; что он не заяц…

Нечто похожее чуть было не случилось и во время утреннего общения с Димычем – вспыхнуло желание немедленно взять и выгнать, но и тут же – усадить в кресло, сесть напротив и подробно, обстоятельно объяснить, как живёт здесь, как дорожит этой квартирой, из чего складывается его день. И так далее… Но он побоялся, что, начав объяснять, собьётся на оскорбления, на колкие, обидные слова. Что всё закончится ссорой. И потому махнул рукой. Будь что будет.

Заглянул Игорь.

– Ну как, подготовил?

– Почти. – Чащин, торопливо пожав его руку, продолжал сокращать информацию о фильмах. – Много лишнего.

Игорь, по своему обыкновению, присел на край стола. Достал «Зиппо», поиграл, покрутил колёсико.

– Друга-то встретил?

– Да-а.

– Не хило, вижу, гуднули. Водку пили?

– Её…

– Молодцы. Сибиряки… Он тоже ведь оттуда, земляк твой?

Чащин пересилил желание сказать, что Игорь мешает; наоборот, оторвался от бумаг, вытряхнул из пачки «Винстона» сигарету. Ответил:

– Земляк. – И, опережая дальнейшие вопросы, добавил: – Мы с первого класса знакомы. В Питере вместе учились, в одной группе играли.

– Да ты что! – Игорь громко звенькнул крышкой зажигалки. – Кру-уто. Вот, глядишь, опять соберётесь, дадите угару.

Чащин покривил губы.

– А чего кривишься?! Сейчас снова на панк мода пошла. Конечно, с ирокезом на башке тебе уже поздно, а так… Будете такими интеллектуальными панками. «Люмен» слышал? «Мы никогда не доживём до пенсии, как Сид и Нэнси, как Сид и Нэнси». Нормальные ребята, песни – в самую тему. Да и у тебя тоже, помню, довольно такие были… без мать-перемать.

– Я же акустику играл. А для электричества всякие были…

– Ну! Тем более! – Игорь уже горел идеей вывода Чащина и его земляка на сцену. – Прикинь, у нас в редакции будет своя звезда. Интервью дадим, информационную поддержку окажем по полной. Кстати, в этом номере с «Люменом» интервью идёт. Неплохое. Интеллигентные парни… Нет, Дэн, ты подумай, действительно. Сейчас, говорю, самое время для такой музыки. Снова бурление, недовольство. Можно на этой волне подняться легко и без особых затрат. Подумай… Земляк-то твой как, играет?

– Не знаю… С гитарой приехал.

– Ну видишь! Он кто – гитарист, басист?.. Дадим объявление, что группа ищет барабанщика и кого вам надо ещё, базу для репетиций. И – понеслось. Месяца через два можно где-нибудь отыграть. В «Точке» у меня связи остались…

– Да брось ты! – наконец нашёл силы перебить Чащин. – Какие концерты? Смешно же… Ладно, всё, у меня дел… Пять полос лишних.

– Ну-ка. – Начальник взял со стола листы, пробежал взглядом, уже суховато, по-деловому, дал указание выкинуть полуторастраничную рецензию на фильм «Сматывай удочки», наполовину сократить рецензии на «Корсиканца» и «Взломщиков сердец». («Только «Двенадцать друзей Оушена» не трогай – за него уже по объёму проплачено!»)

– И аннотации подрежь. – Игорь бросил листы обратно. – Ладно, работай, труженик.

В начале восьмого Чащин был возле своего подъезда. Нашёл глазами окна – свет горел и в комнате, и на кухне. Значит, Димыч дома. Может, и хозяйка… Сидит на кухне и ждёт, чтобы всё высказать. «Что это тут за бомж?! Что вы устроили, Денис Валерьевич?! Я думала, вы порядочный человек, а оказались!..»

Оглянулся. Его «девятка» стояла на месте, кузов ровно покрыт снегом. Никто ею не интересовался. И слава богу… Надо собраться, прогреть. Может, прокатиться. Без внимания машины быстро стареют…

Прислонил магнитный ключ к кружку на кодовом замке. Раздался щелчок и мягкий, тихий писк. Чащин дёрнул дверь, вошёл в подъезд. Поднялся к лифту. Нажал кнопку. Створки тут же разъехались. Отлично. Вечером его редко можно застать на первом этаже. Вечером все едут вверх – в свои квартиры, и почти никто не спускается. Зачем? Разве что собаку выгулять, у кого есть. А так – еда в холодильнике, телевизор соскучился без хозяев, душ наготове. Спокойный вечер, все условия, чтобы набраться сил для завтрашнего дня…

Пахло чем-то очень знакомым, но забытым, давним. Чем-то таким, что раньше очень часто ел. Слишком часто.

– Привет! – вышел из комнаты Димыч; он дружелюбно, гостепреимно улыбался. – А я уж хотел позвонить… Ты до скольки вообще работаешь?

– До шести.

– И далёко?

«Далёко». Чащин поморщился.

– Нет, не очень… А чем это несёт?

– Ну как! – радостно возмутился Димыч. – Дэнвер, ты чё? Балабасом же!.. У вас тут, правда, килька дорогущая. Пятнадцать рублей банка… Давай мой руки, похаваем!..

Действительно, это блюдо они «хавали», бывало, каждый день на протяжении целых недель, и в девяносто шестом – девяносто восьмом оно было главным в рационе Чащина. Названия ему давали разные, но рецепт приготовления был практически одинаковый. Да и какой это рецепт: варится рис, лучше круглый, краснодарский, а потом в него вываливается одна-две банки кильки в томате. И хорошенько перемешивается. Быстро, а главное – дёшево и сытно, с голодухи – вполне съедобно. И не особенно надоедает.

Но сейчас Чащина передёрнуло от воспоминаний о «балабасе», о том, как он готовился, как его поедали – десяток похмельных парней вокруг стола таскают из кастрюли ложками и вилками розоватое липкое месиво…

– Присаживайся, – по-хозяйски кивнул Димыч на табуретку. – Есть охота!.. Я без тебя не стал… – Вынул из морозильника заиндевевшую литруху «Ферейна». – С устатку глотнём? – Снял крышку с кастрюли. – Та-ак-с… Остыл уже балабасик. Ну ничего, он и холодный вкусный. Помнишь, как в общаге на Народной его варили? И ведь в столовке же кормили на убой, а жрать всё время хотелось… А как на Москарик за тошнотиками ездили? А?

– Всё, кончай, а то вырвет… Кстати, знаешь, кто здесь живёт? – Чащин обрадовался внезапной идее – поселить Димыча у Макса. У Макса двухкомнатка, бурная жизнь, тусовки. Тем более Димыч действительно с Максом, можно сказать, дружили. – Твой питерский друг.

– Какой ещё друг? – Димыч встревожился.

– Макс. Помнишь? Подкармливал нас рассольниками…

Димыч округлил глаза:

– В натуре?! Он здесь?..

– На «Белорусской» квартиру снимает огромную. В воскресенье только был у него.

– Во, видишь, все в Москву гонят! – Димыч сел за стол, уверенно скрутил крышку с бутылки; наливая водку в рюмки, спросил: – И что он делает?

– Макс? – И, вдохновлённый своим планом переселить внезапного постояльца, Чащин совершил ошибку – честно рассказал о Максовом бизнесе.

– Гадёныш, – отреагировал Димыч. – Девчонок наших… Стрелять таких надо. Очищать страну… Ну, хрен с ним, забыли. – Поднял рюмку: – Давай, Дэн, за успех в нашем деле. У меня к тебе серьёзный есть разговор. Вчера не получилось… Надо спокойно, подробно обсудить.

Без всякой охоты Чащин стукнул своей рюмкой о рюмку Димыча, сделал крошечный глоток. Закусил сыром. Балабас есть не решался.

– В общем, – начал Димыч после второй, – приехал я не просто так. И – не на шару. Долго по электронке переписывался с серьёзными парнями, сегодня им звонил… Я сим-карту купил, потом запишешь мой мобильный… Ну вот. Они рады, что я здесь уже, ждут, когда начнём…

Сейчас Димыч говорил совсем иначе – ни торопливости вчерашней, ни криков… Говорил медленно, почти без выражения, словно бы начал читать длинный и очень сложный доклад.

– Наступает время решительных действий. Это, может, смешно звучит, но это так. Да. Создаётся крупный молодёжный союз. Завтра – выборы руководителя. Его основали творческие ребята – музыканты, писатели, журналисты, политики молодые, художники. Главная цель, – Димыч понизил голос, – революционные перемены путём объединения молодой протестной интеллигенции. Это реально. Всё идёт к этому. И я – с ними. – Быстро, но без суеты наполнил рюмки. – Вон, по всему миру подъём, везде трясёт… Понимаешь, Дэн… Давай выпьем.

Выпили. Зажевали.

– Понимаешь, пришло наше время. Мы как раз с тобой в том возрасте, когда нужно действовать. Потом ведь, если сейчас в стороне останемся, проклинать себя будем, не простим… Ведь нас, наше именно поколение, так объ… так обманули. Не обманули даже, а просто послали… Вспомни восемьдесят седьмой, восемьдесят восьмой, всё это кипение. «Взгляд», «Музыкальный ринг», «Ассу», пластинки… А в итоге кем стали? Кем нас сделали?.. И где мы живём вообще? Ничего у нас нет, даже государства нет. Одно лицемерие: «Мы строим сильное государство»… А на самом деле…

– Погоди-погоди! – перебил Чащин. – С чего это ты о государстве забеспокоился? Ты же вроде бы анархистом был.

– Я и сейчас анархист. Я своим принципам… я от них не отступаю. Но на данном этапе нужно возродить государство. Вернуть, как было до Горбачёва. Ну, как до Ельцина хотя бы. Ведь когда всё рухнуло? В девяносто первом. Согласись. И государство, и рок, и анархизм, и вообще смысл всего… Вспомни, что до этого… Как мы седьмого ноября в восемьдесят девятом шли по Питеру, а? Сколько нас было! Тысячи с чёрными знамёнами. Сила. Армия!.. А драку на Арбате из-за картины? Помнишь, лодка, а в ней Горбачёв, Лигачев, ещё там кто-то… Как на этого художника налетели, и мы за него впряглись. Помнишь, Денис? Блин, как она называлась, картина эта?

– «Коммунистический ковчег». – Чащин, конечно, всё помнил.

– Во, точно! Эх, как тогда всё бушевало, каждый день что-нибудь приносил. А теперь – болото. Последние кочки топят… Я дома на свой «ВЭФ» «Эхо Москвы» ловлю, слушаю, как тогда Севу Новгородцева. Больше и слушать нечего. Всё зачистили…

– Дим, извини, – вздохнул Чащин, – я устал сегодня, ничего не понимаю. Кто зачистил, кого… И, честно говоря, твои пенсионерские стенания слушать не хочется.

– Да это не пенсионерские!.. Ладно, я коротко, по существу. Так, давай по капле…

– Я не буду.

– Символически. Я вот о чём… Заметил, какой сейчас год и месяц?

– Какой?

– Январь две тысячи пятого. Ровно сто лет первой русской революции.

Чащин усмехнулся, и Димыч сразу сорвался с более-менее спокойного тона:

– Да, Дэн, да! Числа – великая вещь! Давай за новую революцию. Давай! Долой гнилую стабилизацию. Она – смерть!

– Слушай, мне надоело…

– Хорошо. Всё. Ладно… – Димыч посмотрел Чащину в глаза, улыбнулся. – Я очень рад, что мы вместе. Не думал вообще, что ещё когда-нибудь с тобой… Думал, навсегда… Я скучал очень… У меня ведь, Денис, ближе тебя никого нет. Честно.

Чувствуя, что душевно размякает, сдаётся, Чащин поджал губы, но не выдержал, тоже улыбнулся.

– Правда, Денис, – продолжал Димыч. – Мы же с тобой с самого детства, всё вместе прошли, жили, считай, одинаково. И вдруг так… десять лет не виделись.

– Ну какие десять. Я в девяносто восьмом приезжал на Новый год. Ты доволен был тогда жизнью, работой. Жениться, кажется, собирался.

– Не надо. Всё в дерьмо превратилось. Всё – блеф. Не жизнь. Знаешь, я понял, наше поколение никогда покоя не найдёт, комфорта. Точно тебе говорю. Вот смотри – кто из нашего поколения успешным стал? А? Ни в политике никого, ни в искусстве. Ни одного рок-музыканта достойного. Все или старше, или младше. Согласись. Да хотя бы из нашего класса… Вообще из тусовки. Никого благополучного. А ведь были же настоящие… Помнишь Ваньку Бурковского, Шнайдера, Владьку? Блин, Владьку жалко! Он же нам рок открыл, я считаю, вообще людьми нас сделал. И что? Сторчался в семнадцать лет. А Ванька… Они жить не хотели как все, по всем этим законам, поэтому и ушли. Поняли просто – или не жить, или продаться. А ведь такие парни! Помнишь?..

– Да помню я, помню! – не выдержал Чащин. – Но толку-то вспоминать? Многое было, прошло, жалко. И что теперь? Жить надо.

– Эх-хе. – Димыч вздохнул с укором, налил себе водки, выпил в одиночку. – Жить… Только я что-то не ощущаю, что мы живём. Да, жили когда-то, а последние годы… Плющит, с кровати встать невозможно. – И снова посмотрел в глаза Чащину, как-то с мольбой посмотрел. Спросил тихо: – У тебя не так? Денис?

И Чащин не посмел соврать:

– Так. – Но тут же спохватился: – Но это не от каких-то поколенческих дел зависит. Это у всех… Взрослая жизнь началась…

– А смысл? Смысл какой?

Чащин усмехнулся; Димыч сделал вид, что не заметил. Торжественно наполнил рюмки, но пить не предложил. Сказал примирительно:

– Не будем философствовать. Это ничего не даст… У меня к тебе предложение. Ради этого я и приехал… Только ты сразу не отвергай. Подумай. Это очень серьёзно всё. Мы, может, и на свет появились, чтоб… – Уловил, что Чащин опять раздражается, заторопился: – В общем, давай группу возобновим. У меня тут ребята, музыканты отличные…

– Да вы сговорились, что ли?!

– Что? С кем сговорились?

– Нет, так… Всё, я спать пошёл. У меня завтра работа… – Чащин поднялся.

– Погоди, Дэн! Ну присядь, пожалуйста! Ещё пять минут… Если б ты видел, что у меня внутри… Там кипит всё. Я горы свернуть готов… Знаешь, дома как? Мрак полнейший. Конец! Нужно что-то сделать, Дэн, доказать, что мы не биомасса, которую… Попробуем, поиграем, вдруг получится. Да?.. Я тут твой «Джипсон» проверил – в идеальном состоянии… Попробуем, ладно? Пожалуйста, я ведь иначе… Понимаешь, я жить не хочу. Как все последние годы эти – не хочу… Давай наших помянем. – Димыч поднял рюмку. – Ваньку Бурковского, Шнайдера, Янку, Эжена… И Владька, скорей всего, там… Тоже ушёл. И надо доказать нам, пока мы живы, что они не напрасно… не зря… Ладно, Дэн? Договорились? Пожалуйста.

10

Это была одна из их последних общих отвязок. Хотя трудно назвать отвязкой то, что происходило тогда в квартире у Серёги Махно. Просто собрались и то пили, что удавалось найти, совершая короткие вылазки на улицу, то курили слабую, неторкающую траву, а если не было ни алкоголя, ни травы, закидывались димедролом и сидели в комнате по углам – убивали время. Причина убивать его была у каждого. От хозяина квартиры, Серёги, ушла жена с маленьким сыном, подала на развод; Димыч разругался с подругой, а Чащин – с владельцем магазина, в котором работал, из-за того, что владелец, до того стойкий приверженец серьёзной музыки – рока, блюза, авангарда, – заказал большую партию кассет с блатняком… Ещё у одного участника этого времяубивания, Олега, которого все называли Шнайдер, умерла от рака мать, и он остался один; а у самого младшего в компании – у Ваньки Бурковского с погонялом Мышь – с жизнью были вечные нелады.

Ванька занимался всем понемногу – красил картинки, писал статьи и рассказы (кое-что даже появлялось в местных газетах), время от времени играл на барабанах в разных группах, как-то в театральной студии пединститута исполнил роль Серёги Гуревича в «Шагах Командора»; работы Ванька менял чуть ли не ежемесячно – продавал книги с лотка, мясо рубил в «Мясной лавке», сторожил ларьки на рынке, монтировал декорации в филармонии, малевал афиши для театра кукол «Сказка»… Но в основном он бродил по городку, искал, с кем бы выпить и поговорить, обсудить новую книгу Лимонова, новый альбом Летова… У него была странная традиция – как сильно ни напивался, какой интересной ни была бы тусовка, обязательно ночевать дома. Добирался туда хоть на карачках, хоть в два часа ночи, но просыпался в своей кровати. Объяснял это тем, что жалеет маму… Чащин пару раз провожал его до дверей квартиры, видел – Ванькиной маме пьяный до бесчувствия сын доставляет не очень-то много радости. Лучше уж, наверное, приходить утром, просить прощения, а не мычать на пороге и срывать одежду с вешалки…

Чащин хорошо помнил ощущение от той осени девяносто пятого – было ужасно скучно. Скучно всё и везде. Скучно было снова искать место для репетиций группы, скучно было искать нормальное место работы, смотреть телевизор, читать, проявлять знаки внимания к девушкам. Скучно было жить. Вдыхать-выдыхать, совать в рот еду, идти в туалет, просыпаться, заправлять, расправлять постель…

А вокруг бурлило. Разрастались рынки, открывались новые, всё дороже и респектабельнее, кафе, чище и богаче становились магазины, множились состоящие из рекламных объявлений газеты, друзья один за другим бросали «маяться дурью» и начинали обустраивать жизнь, становились взрослыми. У людей появился вкус к деньгам, и денег стало катастрофически не хватать, и если ещё недавно даже малознакомому могли дать в долг (а на самом деле – подарить) пачечку розовых двухсоток, вытащив из кармана, как мешающий мусор, то теперь знали, на что их потратить: вкусное пиво, прикольная бейсболка, пакетик горячей картошки фри…

И общаться с ребятами, с этими последними несдавшимися, тоже было скучно. Уже не о чем стало говорить, нечего планировать, не о чем мечтать. Всё то, чем жили последние годы, никак не становилось реальностью, бесконечная цепь обломов лишила сил и веры, что впереди настоящее может всё-таки получиться. Они сидели молча, на полу, положив головы на колени, или же вяло переругивались, стебались, хаяли за глаза вчерашних друзей, ставших примерными, благополучными. Иногда кто-нибудь замечал карты и предлагал сыграть, и несколько часов подряд они яростно рубились в дурака, каждый за себя, а потом так же резко бросали, расползались по своим углам, скрючивались, клали головы на колени и ждали-ждали, что вот сейчас в дверь позвонят и войдёт кто-нибудь с пакетом вина, вкусной закуской. И, случалось, эти ожидания оправдывались, заглядывали даже девушки, осторожно и опасливо садились на диван, сочувствующе-брезгливо наблюдали, как последние в городке неформалы, рок-музыканты, среди которых есть даже те, кто видел живьём Виктора Цоя, жадно распивают принесённую ими бутылку, а потом включают магнитофон, ложатся на пол. И сквозь похмельную дрёму слушают, втягивают, как воздух:

Самое-самое время

Смотреть открытыми глазами на солнце,

Скоро стемнеет совсем,

И нам останутся холодные, колючие стены,

Среди заражённого логикой мира,

Среди заражённого логикой мир-ра-а!..[8]

И теперь, десять лет спустя, Чащин казался себе тогдашний умирающим, разлагающимся стариком. Впереди была тьма, Серегина квартира стала склепом, и если бы не то, что случилось с Ванькой-Мышом, они, наверное, действительно умерли бы все. Кто-то должен был остановить их медленную общую гибель, быстро погибнув сам. Двадцатилетний Ванька оказался самым смелым. И честным.

В то утро он заявился особенно рано – часов в восемь, – хотя накануне удалось прилично напиться. Бодрый, улыбающийся; быстро прошёл на кухню, огляделся, пропел:

– Я вернулся сюда, а здесь уже музей. – Растолкал спящего на полу возле холодильника Чащина: – Дэн, пойдём бутылки сдадим.

Складывали их в большую тряпичную сумку, а когда та заполнилась, стали собирать в футляр от гитары.

– У меня идея мощная появилась, – говорил Мышь по дороге к пункту приёма стеклотары. – Как раз погода нормальная. Сейчас сдадим, купим водочки…

– Оригинально, – кисло хмыкнул болеющий с похмелья Чащин.

– Подожди-и! Выпьем, зарядимся и кое-что сделаем… Я давно собирался.

Сдали бутылки благополучно, купили три поллитровки «цыганки» – разбавленного градусов до тридцати спирта – в кривоватом домике в частном секторе. Потом направились, к удивлению Чащина, не обратно к Серёге Махно, а к Мышу. Его матери дома не было, наверно, ушла на работу; Ванька вынес свои картинки.

– Хватай, сколько сможешь.

Чащин давно не видел его таким деятельным и увлечённым и был рад этому. Но и что-то сумасшедшее появилось в мышовском взгляде, улыбке, в пританцовывающей походке, нетерпеливых движениях…

Подняли Серёгу, Димыча и Шнайдера, выпили почти не хмелящей «цыганки». Ванька стал объяснять:

– У меня такой план на день. Берём эти хреновины, – с показной небрежностью кивнул на картины, – и идём в «Жарки», попытаемся их пристроить.

– Да ну, – отмахнулся Махно. – Ты серьёзно вообще?

«Жарки» были единственным и довольно респектабельным художественным салоном их городка. Местных художников, даже известных, там выставляли очень неохотно. Не говоря уж о таких, как Мышь…

– А что? – искренне удивился он. – Пора действовать. Тем более – это не бессмысленные пейзажи, натюрморты.

– Попробовать можно, под лежачий камень вода не течёт, – поддержал Шнайдер, вечный бездельник, но парень начитанный, любящий поговорить о высоких вещах, непременный участник всяческих рискованных мероприятий, которые он называл акциями; и в итоге во время одной их них, в драке с китайскими торговцами на городском рынке, кто-то разбил ему голову железным прутом…

– Ну! – Мышь, почувствовав поддержку, воспрял. – Допиваем – и двигаем!

И Махно, быстро подавив сомнение, стал подсчитывать:

– Так, полотна больше семидесяти на пятьдесят оценим в лимон… нет, лучше в восемьсот тыщ… лимон – пугающая цифра… А поменьше – в шестьсот. Если будут покупать хотя бы по одной в неделю…

Появление компании встревожило персонал «Жарков». Охранник поднялся со стула. Продавщицы – одна молоденькая, похожая на неопытную экскурсоводшу, другая в годах, но молодящаяся – нахмурились.

– Добрый день! – почти вскричал Мышь, широко улыбаясь.

Молоденькая кивнула в ответ и улыбнулась коротко, заученно-вежливо. А та, что постарше, сдвинула брови ещё сильнее. Спросила:

– Что желаете? – В голосе тревожное удивление, ни грамма любезности; да и какая любезность к пяти как попало одетым молодым алкашам, вдобавок нагруженным непонятными размалёванными фанерками и холстами…

– Что желаем? – переспросил Мышь уже деловитым тоном. – Желаем сдать для выставки-продажи вот эти произведения. – И положил на стекло прилавка те картины, что держал в руках.

Минуты две продавщицы непонимающе смотрели на них. На одной – ряды бетонных, с ржавыми воротами, гаражей, на не убитых колёсами и маслом клочках земли желтеют одуванчики, на другой – полутёмная лестница и наклеенные на холст маски из папье-маше, на третьей полуразрушенная кочегарка в виде руин средневекового замка, на четвёртой натюрморт – роза, вставленная в бутылку из-под «Русской»… И по технике, и по сюжетам совсем не то, что висело на стенах «Жарков». На стенах – прекрасные виды сибирской тайги, задумчивых горных озёр с непугаными гусями, садовые цветы в вазах; самое смелое – фантазии на темы наскальной живописи местных членов Союза художников Капелько и Ковригина или откровенный кубизм Смертенюка.

– Гм, – растерянно взглянула наконец на Мыша молодая. – Вы это серьёзно?

– А как же! Что здесь необычного? Автор принёс свои работы…

Серёга, Шнайдер, Димыч и Чащин стояли позади Мыша и держали картины изображением к женщинам, а за их спинами нервно переступал с ноги на ногу охранник, готовый при первом же признаке скандала вступить в борьбу.

– Ну так как? – теряя терпение и потому наглея, спросил Мышь. – Куда? – Оглядел плотно занятые картинами и гобеленами, всяческой бижутерией стены, заметил полосу, высотой с метр, возле пола. – Вот есть свободное место. Очень удобно. – И улыбнулся неожиданно совсем по-детски, обезоруживающе чисто. – Давайте? Можно? Недели на две…

– Да вы что?! – встрепенулась пожилая продавщица. – Издеваетесь?

Серёга пихнул Чащина углом подрамника:

– Я ж говорил – чушь. Надо было сидеть и пить… Зачем-то выползли.

А Мышь, уверенно и не спеша, оценивающе кривя шею, подошёл к стене и стал расставлять картины вдоль плинтуса.

– Вы их бросаете? – вроде бы даже с сочувствием спросила молодая.

– Я их выставляю. Здесь они будут ждать покупателя. Ребята, давайте.

– Извините, но мы будем вынуждены удалить это за пределы салона!

И тут охранник, поняв, что пора действовать, взял одну из картин, сунул её обратно в руки Мышу:

– Хорэ. Вам ясно сказали. Очистите…

Мышь скакнул в центр зала, постоял, словно выбирая, что делать дальше, и швырнул своё детище на пол.

– Всё! Всё, бля, уезжаю! Не могу больше, всё! В Омск! В Норильск! Заебало…

Выскочил из «Жарков» и исчез. На квартиру Махно больше не приходил, на телефонные звонки не отвечал.

А через два дня пришёл бывший трэшер, а теперь продавец игрушек на рынке, Вовка, когда-то звавшийся Каркасом, сообщил:

– Ванька умер, – полез дрожащей рукой за сигаретами.

…Знакомые Мыша сидели в большой беседке на территории детского сада. Старались вести себя тихо, чтобы сторож не выгнал. Идти больше было некуда, а место удобное – мышовская четырехэтажка через улицу. И не так холодно под какой-никакой, но всё-таки крышей.

В основном парни – Джин, Сид, Мочегон, – девушек в их тусовке никогда не было много, да и те, что отваживались с ними какое-то время дружить, повыходили замуж, одомашнились. Но вот, заметил Чащин, Лена Монолог, некрасивая, но душевная девушка, фанатка «Калинова моста» и Джима Моррисона, обычно неостановимая говорунья; а в стороне от всех скрючилась на скамейке и плакала Юля, которую Мышь долго и почти безответно (с её стороны иногда – то ли симпатия, то ли жалость) любил. Плакала она то тихо, почти неслышно, то завывая, задыхаясь от рыданий.

Пришедшим налили по полстакана портвейна. Выпили молча – любые слова казались не теми, не настоящими. Не знали ещё, как вести себя, когда кто-то умирает, тем более не старый, а кто младше многих из них, с кем совсем недавно разговаривали о важном, звонко чокались, с кем, казалось, они долго-долго будут вместе мучиться в этом родном, но ненавистном городишке. И вот вдруг этого человека не стало.

Сели к остальным, закурили. Вздыхали, горестно покачивали головами, разливали в пластиковые стаканчики дешёвое невкусное вино и глотали его, судорожно двигая кадыками… Иногда прибредал новый, шёпотом спрашивал:

– Что, были там?

И кто-нибудь один за всех отвечал:

– Нет, не можем… Да и… там же мать его. Ещё набросится.

Пока шли сюда, Каркас рассказал, что Мышь задушился телефонным шнуром, сидя в кресле в своей комнате. Не повесился, а задушился… Вот так, среди знакомых с детства вещей, тянуть шнур руками в разные стороны. Десять секунд, двадцать. И не испугаться, не передумать… Похороны завтра… Уже появилась легенда – перед смертью он разговаривал с Юлей. Её и обвиняли: довела, дескать. И прозвище-ярлык успели пришлёпнуть – Мышеловка.

– Из-за неё всё, тварюги, – тихо говорил амбалистого сложения гитарист по кличке Вэй. – Мозги ему петрушила запостой, вот он и сделал.

– Ну откуда ты знаешь? – устало поморщилась Лена Монолог.

– Знаю. И все знают.

– Здесь сложная ситуация, – сказал Димыч, принимая очередной стакан. – Нельзя её одну винить.

– Можно, – настаивал Вэй. – Виновата, что дёргала его: то «да», а через день – бац! – уже «нет». При таком раскладе любой в петлю залезет.

– У него запои какие были, по два месяца, по три. Как ей – «да»? Сами знаете, каким он в запоях был.

– А мозги все равно нечего было петрушить!..

На приставленных один к другому ящиках из-под газировки, заменяющих стол, – несколько бутылок вина, бутылка водки, куски хлеба, солёные огурцы в целлофановом мешочке.

– Ванька бы сейчас порадовался, – кивнул на бутылки Шнайдер. – Столько бухла, закуска. В последнее время туговато стало у нас с этим делом…

Появилась высокая красивая женщина в дорогой длинной шубе. Именно – женщина, не тусовочная герла. Чащин встречал её, но сейчас не мог вспомнить где. В руках держала пачку отксерокопированных фотографий Мыша. Стала раздавать их, словно листовки. Чащин тоже взял, долго разглядывал расплывчатое изображение знакомого лица. Одутловатое, толстогубое, с широкими линиями бровей; волосы на копии стали чёрными густыми волнами, будто нарисованные углём. Лишь глаза вышли более-менее чётко – задумчиво-грустные, трезво, мудро даже, они в упор смотрели на Чащина… Да, как бы Мышь ни напивался, глаза у него не менялись, всегда оставались трезвыми. Или это теперь так вспоминалось?..

– Денис, – позвала Чащина Монолог, – можно тебя?

Отошли в сторону.

– Слушай, вот Юля хочет у Махно картины забрать Ванины. Давай сходим.

Чувствуя, что нужно если и не быть, то хоть казаться равнодушным, иначе взорвётся, Чащин пожал плечами:

– Ну давай. А Махно отдаст?

– Она утверждает, что Ваня ей их… ну завещал. Да и они уже договорились. Сейчас вместе пойдём, унесём к ней домой…

Шли через центр города, пересекали Бродвей – вечно оживлённый, даже днём блещущий разноцветными фонариками отрезок проспекта Ленина, – где сосредоточены кафе, магазины, бары, киоски с модной музыкой и фирменными сигаретами. Люди поглядывали на короткую процессию с усмешкой, их явно забавила пёстрая мазня. Чащин ожидал услышать остренькую фразу и готовился произнести достойный ответ. Вообще хотелось подраться.

– Денис, – обернулась Юля, – я спросить хочу… Их там… их там вскрывают?

– В морге? – У Чащина появилось желание её помучить.

– Да…

– Конечно.

– И череп… тоже?

– А как же! В первую очередь. Экспертиза, причина смерти. Сейчас лежит его мозг где-нибудь в колбе специальной, а потом выбросят. У них там колодец на территории. И всё.

Юля всхлипнула. Выронила одну связку картин, стала её поднимать, но упала вторая. Чащин поймал возмущённый взгляд Лены Монолог, неодобрительный – Серёги.

…В беседку не вернулся. Помог отнести картины, а потом смылся. Пришёл домой. Поздоровался с обрадовавшимися его появлению родителями, есть отказался. Завалился на кровать и быстро, легко уснул.

С тех пор он почти не встречался ни с Серёгой Махно, ни с остальными друзьями – бывшими неформалами. Так если – случайно. Жил спокойно, размеренно, как положено. Музыку слушал больше по работе, чем для души. Словечек сленговых старался не употреблять, да и особенно не с кем стало разговаривать на таком языке. Своих не было. В магазин стали приходить в основном поклонники Анжелики Варум и «Хай-Фай», а не «ДДТ» и «Сепультуры»… И то бегство в Москву в июле девяносто шестого Чащин совершил, как теперь ему всё сильнее казалось, не для того, чтобы продолжать заниматься своим призванием – играть и петь рок, а чтобы скорей повзрослеть. Найти своё место, которого, наверно, в его родном городке тогда не было. И не сразу, с трудом, может быть, с долей везения, но он это место нашёл.

11

Димыч ждал во дворе… Утром, делая вид, что очень спешит, Чащин туманно объяснил, где работает, в глубине души надеясь, что он заблудится, не найдёт, и тогда с лёгким сердцем можно будет ехать домой, а не на какое-то сборище; для верности даже сотовый телефон отключил. Но Димыч оказался там, где договорились. Нетерпеливо дёрнулся, увидев:

– Ну ты чего?! Начало через сорок минут. Давай быстрей! И мобила не отвечает… Лимит, что ли, кончился?

От его возбуждённого голоса, вида Чащин физически ощутил, как тают, испаряются остатки сил.

– Я не поеду, ладно? Устал как собака. Сегодня самый тяжёлый день… аврал.

– Ни фига, потерпишь! – Димыч схватил за рукав, потащил к «Новокузнецкой». – Договорились же. Счас по пивку возьмём…

Мяли снежную кашицу на тротуаре, лавировали меж прохожими. Не отпуская Чащина, Димыч то и дело вырывался вперёд – идти парой было неудобно, – и Чащин плёлся за ним, как слепец за поводырём. И слушал:

– С ребятами познакомимся. Там вообще историческое событие – выборы лидера. Я – за Сергея. Я его книгу читал, статьи в Интернете. Давно таких парней не было. Двадцать пять лет, а уже… Ты-то Сергея читал?

– Нет, не читал. – Чащину было всё равно сейчас, что это за Сергей, что за книга.

– Зря. Я потом дам… Он модный в правильном смысле. Молодёжь читает. Вообще лидер молодёжного протеста. По телевизору иногда выступает…

Остановились перед шеренгой ларьков у метро.

– Какое берём? – Димыч наконец отпустил рукав Чащина и полез за деньгами. – «Старого мельника»?

– Я «Туборг» пью.

Коротко, но цепко Димыч пробежал взглядом по бутылкам за стеклом.

– Оно дорогое.

– Да я сам куплю. – Если уж терять вечер, с кем-то ненужным знакомиться, то лучше быть пьяноватым – легче…

Когда спускались по эскалатору, Димыч достал записную книжку.

– Так, нам сейчас до «Чеховской». А там… улица Большая Дмитровка, дом тридцать два, и где-то на четвёртом этаже. Знаешь, где это?

Чащин пожал плечами:

– Примерно… Недалеко.

– Ништяк. А то ведь опаздываем.

Невольно разглядывая стоящего на две ступеньки ниже Димыча, Чащин содрогнулся от его нелепого и фальшивого вида в этом панковском прикиде и снова почувствовал желание сбежать. Не выдержал:

– Слушай, ты бы переоделся, подстригся.

– Почему это?

– Во-первых, менты тормозить будут на каждом шагу. На штрафы разоришься. Да и вообще… как-то не в тему ты выглядишь. Уже не ходят так.

Димыч обиженно дёрнулся и отвернулся.

Около года назад на Чащина временно возложили обязанность отвозить флешку с вёрсткой журнала в типографию «Известий». Выпускающий редактор тогда уволился, а нового ещё не приняли. И возле типографии он постоянно видел парня лет сорока, одетого по всем канонам хеви-метала, с британским ужасом на голове, который, путаясь в широком, тяжёлом от клепок поясе косухи, покачиваясь на неудобных казаках, увязывал на тележке свежие номера цветастых газет, чтобы, скорей всего, развозить по киоскам… Очень было смешно и в то же время неприятно видеть старого металлера за таким занятием, и Чащин с трудом сдерживал желание подойти и сказать: «Не позорься, чувак. Или надень цивильное, или расшвыряй газетёнки попсовые, сиди дома, слушай «Блэк сэббэт». То же он испытывал и теперь, глядя на Димыча. Поживший уже человек, наверняка умеющий повязывать на своём горле галстук, старавшийся выглядеть благопристойно и вдруг решивший вернуться в юность. Но это – смешно. Правильно говорят: всему своё время.

– Дэн, слушай, – то ли забыл об обиде, то ли проглотил её Димыч, – а у тебя как с пропиской?

– Покупаю на полгода.

– Почём?

– Полторы тысячи.

– Рублей? М-м, всё равно нехило, – Димыч глотнул пива. – А мне можешь купить?

На станцию как раз с воем ворвался поезд, и Чащин сделал вид, что не расслышал.

Долго искали нужный дом. Даже слегка заблудились на узкой, тесной Большой Дмитровке. Повсюду были какие-то стройки, реконструкции, ограждения. Многие здания опутаны пыльно-зелёными ремонтными сетями, номера отсутствовали. Тротуары забиты автомобилями, и откуда-то растекался, перекрывая уличный шум, мощный женский голос, поющий какую-то арию… Димыч чуть не плакал, то и дело взглядывая на часы.

– Ты как на свидание торопишься, – усмехнулся Чащин.

– Можешь понять? Сегодня самый важный день!..

– Да уж.

– Где этот тридцать второй?! Блин, ты ведь здесь десять лет живёшь…

– И что, я каждый дом должен знать? Сбавь скорость, я целый день на работе.

– Прям тётка с сумками – устала, целый день на работе… Во, гляди! – Димыч с ухмылкой уставился куда-то вверх.

– Что опять?

На торце громадного тёмного здания светилась золотом надпись: «Совет Федерации Федерального Собрания Российской Федерации».

– Бред-то какой! – зло заликовал Димыч. – Люди, люди, обратите внимание – из шести слов три «федерации»! Х-ха! Вот одно это уже достойно того, чтоб давить этот маразм!.. Я такого ещё не встречал…

– Ничего нового. Помнишь, как питерское метро называлось?

– Ну… Ну как – Ленинградский метрополитен…

– М-да, память у нас. – Чащин достал сигареты. – Везде было большими буквами: «Ленинградский ордена Ленина метрополитен имени Ленина». Похлеще этого.

– Вообще-то да… Но тот бред мы победили, теперь надо этот… Т-та-ак. – Димыч бросился к очередному прохожему: – Простите, дом тридцать два не скажете?

Не останавливаясь, прохожий что-то буркнул, пряча лицо в воротник пальто.

– Твою мать! Никогда подумать не мог, что в центре Москвы хуже, чем у нас в новой микражке. Хрен что найдёшь…

– Подожди. – Чащин снова повернулся к похожему на скалу Совету Федераций. – Это дом двадцать шесть, тот, к Кремлю, двадцать четыре. Значит, по этой же стороне – туда. – Махнул рукой в сторону метро «Чеховская». Третий дом будет наш.

– Да как тут считать? Они вон все сплошняком…

Ресторан «Фудзи», ресторан «Драго»… Ничего похожего на штаб-квартиру политической организации. Чащин наугад дёрнул массивную деревянную дверь, чудом уцелевшую с каких-нибудь шестидесятых советских годов, слева от которой на кирпичной стене пылилась такая же старинно-чудесная вывеска – «РОСАГРОСНАБ».

– Простите, – нашёл взглядом в сумраке вестибюля пожилого, сухощавого охранника, нет, по виду скорее вахтёра, – вы не знаете, здесь должно как бы молодёжное собрание проходить?

И вахтёр тихо, словно по большому секрету, сообщил:

– Четвёртый этаж, направо.

– Ну наконец-то! – Димыч побежал к железной клетке доисторического лифта.

Четвёртый этаж совсем не походил на вестибюль – ярко освещён современными лампами, стены обшиты светло-серым пластиком, стояли аппараты с горячим кофе, печеньем; в коридоре толклась молодёжь.

– Ништя-ак, – облегчённо выдохнул Димыч, – вроде не началось ещё. Чуваков надо найти…

В поисках этих чуваков оказались в полукруглом, с модным интерьером, зале. В таких, знал Чащин, проводятся утренние настройки персонала на рабочий лад. Корпоративные тренинги. «Мы самые перспективные? Да-а! Мы самые креативные? Да-а!» Но сейчас вместо служащих в деловых костюмах – небрежно или слишком пёстро одетые парни. Свитера, майки с Че Геварой и Егором Летовым, стёганые рубахи, косухи, шарфы с символикой «Спартака», «Локомотива»; было и несколько пиджаков, но совсем не офисных, не строгих. На столах – груды курток и пальто… Среди парней Чащин заметил двух-трёх девушек и ухоженную даму лет тридцати пяти с пышными чёрными волосами и слегка успокоился – их присутствие придавало сборищу не совсем уж маргинальный характер.

– О, здор-рово! – пожимал Димыч кому-то руки. – А я думал, уже вовсю началось.

– Да как всегда, – отвечали ему, – то одного нет, то другого… Сейчас в кабинете закрылись – решают узким составом.

– А Сергей-то здесь?

– Само собой!

– Ну и нормал. Счас голоснем – и вперёд! Кстати, – Димыч оглянулся на Чащина, – вот ещё одного бойца привёл. Денис Чащин, можно – Дэн. Мой земляк, рок-музыкант, песни пишет. В Москве уже десять лет, журналист. А это, – указал на двух молодых, лет чуть за двадцать, ребят, – Андреи. Васильев и Тургенев. Барабанщик и басист. По Интернету познакомились. Активисты движения.

Чащин поздоровался. Одеты прилично – джинсы не рваные, на одном серый свитер, на другом чёрная, без надписей и рисунков, толстовка.

– Ребята наши старые записи слушали, – продолжал Димыч, – им понравилось.

– Да, – подтвердил один из Андреев, – есть сильные темы…

Димыч нетерпеливо перебил, обращаясь к Чащину:

– И вот планируем объединить усилия. От них как раз вокалист-гитарист ушёл, а нам ударник и басист нужны. Но главное, чтоб идеологически всё совпало…

При слове «идеологически» Чащин хотел усмехнуться, но сдержался.

– …И надо насчёт репетиций думать.

– Идут! – тихо воскликнул Андрей в свитере, и лицо его просветлело. – Сергей…

Места за столом на небольшом возвышеньице заняли пятеро молодых людей. По центру – светловолосый, в рыжеватом пиджаке, в очках, напоминающий мультипликационного грызуна; справа от него – высокий, чернобровый, с напряжённым, сосредоточенным лицом, в алой рубашке; слева – бритоголовый, хмурый, угрожающе выложивший на стол сжатые кулаки; ещё двое – обыкновенные, без особых примет, но, наверное, необходимые на любых собраниях, как необходимы неприметные консультанты в магазинах электроники…

С полминуты все пятеро посидели без движения, словно давая возможность желающим себя сфотографировать, разглядеть получше, а потом тот, что в очках, поднялся и не совсем внятно, без воодушевления заговорил:

– Спасибо всем, кто собрался. Рад видеть тех, с кем полгода назад мы начинали. А новые лица рад видеть вдвойне… Что ж, наш Союз – Патриотический союз молодёжи – окреп, число членов растёт с каждым днём, – он опустил глаза на бумажку, – ведётся активная работа, открыт сайт в Интернете, выпускается ежемесячная газета… И поэтому… – Замялся. – М-м… Поэтому… В общем, исполком, – выступающий кивнул на сидящих за столом, – принял решение, что Союз должен возглавить более, в общем, активный человек. Процесс становления завершён, я перехожу на другую работу.

В тесно набитом зале становилось душно. Стеклопакеты были плотно закрыты, и почему-то никто не проявлял желания их открыть; Чащин снял пальто, но класть на груду одежды не решился. Сунул под мышку.

– Я долго искал достойную кандидатуру на этот пост, – продолжал очкастый, – советовался с членами исполкома, со старшими товарищами. Мы спорили… Да, спорили и в итоге пришли к единому мнению – новым руководителем Патриотического союза должен стать известный русский писатель, неистовый оратор, сильный и смелый человек, русский патриот – Сергей…

– У-а-а! – с готовностью взорвалось собрание. – Серге-ей!

Юноша в алой рубашке заулыбался и покивал одобрительно. Это, как понял Чащин, и был тот самый знаменитый Сергей – лидер интеллектуальной молодёжи.

А выступающий, увидев реакцию зала, почему-то окончательно сник.

– Значит, сейчас мы проведём голосование. Члены нашей… м-м… счётной комиссии перепишут ваши фамилии и паспортные данные. Это необходимо по уставу… А потом выступит Сергей…

– А военник подойдёт? – крикнул кто-то.

– Что?.. А, да-да. И военный билет, и студенческий… Любое удостоверение личности… Так. А пока… м-м… пока проводится поимённое голосование, позволю себе зачитать обращение нашего Союза к мастерам культуры. Прошу его заслушать. Это касается каждого! – Выступающий взял со стола листы бумаги, прокашлялся и начал слегка нараспев: – «Вы – соль земли, совесть нации, с кем вы сегодня, когда народ и, главное, молодёжь совершенно не имеет никаких положительных примеров для подражания, кроме наглых бандитов из сериала «Бригада» да сквернословящего на всю страну Филиппа Киркорова?»

В частоколе стоящих людей завозились юноши с папочками и ручками. Послышались шепотки, зашуршала одежда – началось это странное голосование-перепись. Чащин достал бумажник, надеясь найти какое-нибудь удостоверение или хотя бы водительские права. Давать паспорт было рискованно. И с какой стати?..

– «Вы, – повысил выступающий голос, – научные работники, литераторы, музыканты, журналисты, актёры, спортсмены, где ваши мысли, живёте ли вы одной жизнью с народом России или вас нисколько не волнуют его чаяния и надежды?»

Члены исполкома сидели со строгими лицами, новый руководитель в алой рубашке поглядывал направо-налево, словно хищная птица, отыскивающая добычу. Правый угол рта и правая бровь время от времени приподнимались, и казалось, сейчас он сорвётся с места. Начнёт действовать.

– «Лично вы! – раскочегаривался очкастый. – Вы, Виктор Пелевин, Сергей Безруков, Анастасия Мыскина, Егор Титов, что вы сделали для своей страны, своей Родины? Гордитесь ли вы ею или просто отбываете номер?»

– Напишите, пожалуйста, своё имя, фамилию, отчество, – добрался до Чащина один из юношей с папкой и ручкой. – А вот здесь – фамилию того, за кого отдаёте голос, и тут – номер паспорта и где выдан.

– Я, понимаете… – Чащин хотел объяснить, что он здесь случайно, никого из кандидатов не знает, но поймал на себе несколько выжидающих взглядов, увидел, как пышноволосая дама увлечённо переписывает из своего паспорта цифры и буквы, и сдался…

А со стороны исполкомовского стола продолжали лететь гневные вопросы:

– «Почему вы, Сергей Безруков, не читали Пушкина воинам Российской армии на передовой в Чечне? Вам, Сергей Шнуров, отрубили руки, как одному чилийскому музыканту, за исполнение песен протеста? Татьяна Толстая, почему вы в своих книгах»…

– Вот. – Чащин вернул папку с бланком, прозрачную шариковую ручку.

– Сэнкью, – юноша передал их Димычу. – Напишите, пожалуйста…

– Я знаю.

– «Почему вы, Егор Титов, не выиграли чемпионат Европы по футболу, не выполнили свой гражданский долг перед своей страной?»

– О господи, – не выдержал Чащин, – бред-то какой. – Он толкнул Димыча: – Слушай, я пошёл.

– А?

– Я ухожу.

– Да ты что? Погоди, Сергей сейчас…

– Я не хочу ни в какие союзы, не хочу бредятину слушать. Меня пять лет в комсомол тащили, в армии под приказ ставили, чтоб вступал… Да ну, – Чащин махнул рукой, – что тут говорить вообще.

И, грубовато проталкиваясь меж парней, стал выбираться из зала.

– «Доколе? – почти кричал очкастый, видимо, завершая чтение. – Доколе лучшие сыны Отечества будут служить бездумными рабами массмедиа без обозначения своей гражданской позиции?!»

– Зря ты свалил. На фига? Знаешь, Сергей так выступил! Пора скидывать серую тухлятину фамусовых-фрадковых… Теперь-то начнётся. Да!.. Вовремя я приехал. А ты чего?.. Дэн, да взбодрись – новая страница истории открывается.

Опять они сидели на кухне друг напротив друга, но теперь на столе не было водки и закуски; Чащин курил вторую сигарету подряд и еле сдерживался, чтоб не послать Димыча куда подальше.

Вернувшись домой, он залез в ванну, вылил в горячую воду полбутылки пены, насыпал морской соли; долго тёр себя мочалкой, скрёб голову ногтями, но ощущение, что чем-то измазан, куда-то вляпался, не исчезало. Будто по пьяни переспал со страшной, наверняка заразной тёткой… И только, в халате, уселся в кресло, включил телевизор, только увлёкся путешествием по каналам, в замке заскребли. В первый момент не сообразив, кто это, Чащин подскочил, метнулся в поисках чего-нибудь для обороны, и вспомнил про Димыча. Безвольно упал обратно в кресло.

От Димыча пахло свежевыпитым пивом, но с собой он ничего не принёс. Зато сказать имел многое.

– Всю Россию – прикинь! – всю Россию залихорадило, везде митинги, драки, дороги перекрывают. В Питере на Невском – баррикады! Да вон новости посмотри… Депутаты прямо в Думе голодовку объявили. Эх, самое время, Дэн, самое время долбануть. Понимаешь? Может, с девяносто первого такого подъёма не было. Сейчас бы скорее альбом забойный, несколько концертов дать, и мы бы!..

– Музыка – это одно, а ты меня на какое-то сборище… Идиотизм слушать.

– Ну, обращение действительно не очень. Хотя с идеей я на все сто. Правильно. Но это, понимаешь… Понимаешь – с кем-то по-любому надо быть. В одиночку ничего не сделать. Не то время. А эти ребята – это сейчас самая боевая, крепкая организация.

– Хм… А НБП?

– Что? Лимоновцы?.. Да нет. Нет, Дэн, они – шушера. Сидеть в бункере и ждать команды выходить яйца кидать. И потом два года на зоне… Нет, надо по-серьёзному… Зря ты ушёл всё-таки. Вот Сергей – настоящий лидер. Он поставит работу. Прикинь, открыто призвал молодую интеллигенцию к активной борьбе. Погоди… М-гм-м… – Димыч мучительно стал вспоминать. – Нет, блин, дословно не помню, как он сказал. Но – мощно! У меня аж мурашки, прикинь!.. Хотел с ним про наше переговорить, но у него дел полно – только ведь в должность вступил. На днях, думаю, получится.

– Эх, Димка, – Чащин налил себе кипячёной холодной воды из кувшина, – втягиваешь ты меня в херню какую-то. Одно дело действительно поиграть, может, и записаться в нормальной студии. На память. А это… Я тебе говорю ясно и понятно: я не хочу вступать ни в какие союзы, слушать бред. Ещё, дурак, паспортные данные сам написал. Теперь такие геморры могут начаться! Счёт пришлют на сто тысяч…

Димыч отмахнулся:

– Да брось ты! Всё будет нормально.

– Уху…

– Можно подумать, их до этого нигде больше не было. Везде утечки, если надо, в любую базу закачают… А насчёт просто поиграть… – Димыч закурил, бросил зажигалку на стол. – Мы играли просто, для души, и что? И скисли через два года, разбежались. На десять лет разбежались! Нет, ты пойми, идея нужна. Ради идеи надо играть. Как Летов в восьмидесятые, как Цой, Кинчев… Они сыграли, их услышали, а наше поколение…

– Ну, это я уже слышал. Поколение… – Чащин поднялся. – Я – спать.

– Погоди, давай договорим хоть раз! Куда ты опять?

– Ты вот сам можешь понять?! – У Чащина свело челюсти от возмущения. – М-можешь понять, что мне завтра – на работу? Завтра мне надо встать в половине восьмого, привести себя в человеческий вид и ехать. И восемь часов там сидеть…

– Бросай её на фиг, если так напрягает.

– А-ай… – Чащин вышел из кухни. Наскоро почистил зубы… Спать пока совсем не хотелось, но часы показывали уже почти двенадцать – нужно было ложиться, иначе утром встанет варёным и весь день будет мучиться…

Только вышел из ванной, наткнулся на Димыча. В руках – початая вчера бутылка красного.

– Слушай, Дэн, можно я чуть-чуть?

– Пей.

– А ты будешь?

Чащин сморщился и снова хотел объяснить, что завтра ему нужно встать в половине… Но Димыч опередил:

– Ладно-ладно, всё, не мешаю. Извини.

В комнате был не то чтобы беспорядок, но как-то не так. Ощущение, что вещи поднимали со своих мест, крутили-вертели в руках и клали обратно, а мебель на несколько миллиметров, но передвинули. Неуютно стало, неродно…

Чащин раздвинул диван, стал вяло, не так тщательно, как обычно, заправлять постель. Вошёл Димыч, вытащил из своего рюкзака маленький старенький магнитофон Philips, раздражающе скрипя подкассетниками, нашёл нужную кассету. Объяснил:

– Я посижу там, «Гражданку» послушаю. Подзаряжусь.

– Только негромко.

– Конечно. – Димыч направился было на кухню, но тут же остановился. – Эт самое, кстати, мы с парнями на субботу первую репетицию назначили. Попробуем… Слышишь?

– Слышу, – буркнул Чащин, – посмотрим.

Разделся, выключил свет. Лёг. Потянулся к дистанционке, чтоб включить телевизор, но передумал. Не надо. Отвернулся к стене, закутался в одеяло. Закрыл глаза, попытался ни о чём не думать… Из кухни засочилась глухая, плохого качества, запись – бешено-тупая мелодия и рычащая скороговорка. И Чащин скорее не разбирал, а угадывал заученные когда-то наизусть, затверженные слова:

Не вейся шестерёнкой

В механизме государства,

Армейской мясорубке

Не давай себя жевать.

Назло-о! Поперё-ок!

Назло-о! Да поперёк!

Сторонникам порядка

Навреди как можно больше,

В проигранной войне

Сопротивляйся до конца.

Назло-о! Поперё-ок!

Назло-о! Да поперёк!

Шагай на красный свет

И нарушай правопорядок,

Законам и запретам

Поступай наперекор… [9]

12

Старшим пограннаряда его назначили за полтора года службы на заставе один раз. Тогда, выслушав приказ и ответив: «Есть!» – Чащин со своим младшим – шпрото́м Макаром – дошёл лишь до пятого километра. Топтать дальше тропу вдоль контрольно-следовой полосы, видеть спину Макара, бредущего по соседней тропе, бесконечный забор из колючки стало невыносимо, и Чащин велел младшему перескочить КСП по выпирающим из пробороненной земли валунам. Залезли в старый, но сухой, с аккуратными кирпичными стенами финский ДОС и раздавили флакончик «Флорены», запивая водой из фляжки. Помечтали о гражданке, и Чащин уснул, а Макар следил за часами.

Вернулись вовремя, но дежурный выбежал с перепуганной рожей:

– Звиздец вам…

За дежурным появилось и всё шакальё – начальник заставы, замполит, зампобою, прапор. И прямо тут же, у крыльца, началось: допросы, угрозы, стращания губой, прокурорским надзором, заёбами, тактикой в ОЗК… Потом приступили к реализации.

Макару, конечно, досталось меньше – младший пограннаряда человек подчинённый, да и Чащин нашёл в себе смелость сказать, что не дойти до положенного стыка с участком соседней заставы – только его идея. И Макара вскоре отправили чистить бочки из-под протухшей квашенки, а Чащин получил по полному расписанию…

Особенно свирепствовал зампобою старлей Пикшеев. Маленький, узкогрудый, с тонким визгливым голосом, но солдафон, каких поискать. Занятия по строевой, дать ему волю, проводил бы по пять часов в день; в его дежурство чистка оружия становилась общезаставской пыткой, а если Пикшеев был ответственным за уборку, бойцы – и деды, и старики, и шпроты – метались со швабрами и вёдрами с пенкой, как электровеники.

Но самое хреновое – Пикшеев любил следить за нарядами. Уходил тихо, так что даже часовой не замечал, пробирался лесными тропинками к КСП и наблюдал, как наряд выполняет приказ по охране границы, какова дистанция между старшим и младшим, молчат ли сосредоточенно или болтают, а главное – доходят ли до положенного места.

И в тот раз, оказалось, он тоже следил. Даже посидел возле ДОСа, убедился, что Чащин с Макаром дальше идти не собираются, сам сбегал на стык, забросал тропу сучьями – доказательство того, что Чащин на ней не был – и вернулся на заставу. Подготовил остальных офицеров к расправе.

Чащин был плохим солдатом. Ленивым, неиполнительным, а главное – протестующим вообще против армейской службы со всеми её законами и мелочами. Он не гордился личным «АК» и даже не помнил его номер, не испытывал благоговения, набивая боевыми патронами автоматный рожок, не старался выглядеть бодрым, завидев старшего по званию, не готовил на дембель парадку и альбом с фотками и стихами «И вот последний боевой расчёт. Прекрасен он, словно обряд старинный», написанными красивым почерком… На протяжении всех двух лет Чащин не мог смириться с тем, что его взяли и выдернули из нормальной, с концертами, свободным гуляньем по Невскому, с пивными павильонами, жизни, обрили налысо, одели в пятнистые штаны и рубаху и поселили вместе с ещё сотней таких же ошалевших пацанов в одном помещении.

Когда после учебки Чащина отправили на заставу, он немного воодушевился. Но не из сознания, что близка государственная граница, которую ему оказана честь охранять и, если случится война, доведётся стать одним из первых защитников Родины, а – некоторой волей. На заставе можно было спрятаться в горе дров и подремать или помечтать, можно было уйти к забору и попеть вполголоса любимые песни или, прикинувшись больным – медсанчасти на заставе не было, и проверить, действительно ли боец болен, никто не мог, – сутки спокойно пролежать в кровати… Да и вообще жизнь здесь была в смысле дисциплины легче гарнизонной. Пикшеев заступал на дежурство не каждый день, а остальные не буйствовали. Зато изо дня в день приходилось отправляться в наряды. Левый фланг – двадцать два километра вдоль КСП и трехметрового забора из колючей проволоки, правый фланг – восемнадцать, но почти сплошь по болоту; наряд по тылам – километров сорок, наряд по столбам – вдоль самой границы, проверяя, на месте ли полосатые символы, не сбиты ли с них гербы государства; наряд часового – четыре часа брожения по периметру или торчания на вышке… Плюс частые тревоги, когда учебные, когда боевые, по которым нужно в любое время дня и ночи хватать автомат и подсумок, кидаться в кузов шестьдесят шестого «ГАЗа» и ехать ловить возможного нарушителя. Нарушителем чаще всего оказывался сбой в питании «системы» – забора с колючкой вдоль КСП, каждая проволочка которого была сигнализацией. Иногда «систему» рвали лоси, медведи, её пытались штурмовать рыси, росомахи, подкапывались под неё лисы…

Чащин не понимал, зачем тревоги, зачем походы по флангам, одуревший от тоски часовой, который всё равно не предупредит, если что. Зачем эта бесконечная, изматывающая игра? И кто полезет через границу? Тем более – с Финляндией. Повсюду пооткрывались таможенные проходы – в Светлогорске, в Вяртсиле, да возле каждого крупного приграничного поселения. Пропускали любого – хоть с документами, хоть без. Наши погранцы брали за пропуск блок сигарет, финские – три батла водки. А тут отдавай офицеру честь и притворяйся, что ты бравый боец, топчи эти тропы и делай вид, что граница на замке.

И пока Чащин ходил по тылам и флангам младшим, он мог лишь ворчать, но как только назначили старшим – решил забить на приказ. И сразу же поплатился.

На губу не отправили – застава боролась за звание образцовой, – угрозы насчёт прокурорского надзора тем более остались просто угрозами, но попотеть, помучиться, принять несносные для деда унижения Чащину всё же пришлось.

Сначала гонял Пикшеев. ОЗК, противогаз, полный боекомплект плюс пятнадцатикилограммовая рация на спине; окапывание сапёрной лопаткой, отжимание, подтягивание, марш-бросок… Чащин демонстративно не выполнял ни одного норматива, чем доводил зампобою до истерики. Даже побаивался, что от визга у Пикшеева что-нибудь лопнет в голове… И всё-таки победил и около часа ночи был отпущен спать.

За два часа до подъёма его взял в оборот прапор. Для начала велел подмести плац, протереть запылившиеся стенды с марширующими по уставу солдатами. А потом отвёл к летнему сортиру и поставил задачу вычистить выгребную яму… На заставе имелся вполне цивилизованный, с фаянсовыми о́чками и сливом, туалет, но в тёплое время года его запирали, и личный состав справлял нужду в деревянном щелястом строении.

Прапор выдал двенадцатилитровое ведро и верёвку, указал место, куда таскать: болотистый овражек метрах в двухстах от заставы.

– А рукавицы дайте, – попросил Чащин.

– Ничего, без них веселее. – Прапор сел поодаль, на врытую в землю покрышку для физических занятий, закурил. – Приступай, не стесняйся.

Было раннее утро понедельника, кончался август. Чуть больше месяца оставалось до приказа об увольнении – до дембеля. В каптёрке у Чащина стоял наготове «дипломат» с кое-какими вещами, на плечиках висела пусть не забацанная – без аксельбантов, вставок в погоны, ручной работы шеврона, без кованых крабиков на петлицах, – но чистая и отглаженная парадка… Его чуть не каждую ночь донимали сны о доме, часто виделась комната, пластинки, тахта, девчонки в коротких юбках, пальцы во сне чувствовали приятную остроту струн гитары, а наяву…

Спускал ведро в отверстие, зачерпывал желтовато-коричневую, с чёрными клочьями раскисших газетных обрывков жижу, поднимал и, икнув от отвращения, обнимал склизкую дужку ведра пальцами… Если ведро было не совсем полным, прапор возвращал, заставлял зачерпывать по новой – «не скупись». А потом, когда Чащин тащил ведро, бросал пожелания-приказы:

– Не расплёскивай. Аккуратненько.

Поначалу запах был терпимый – Чащин работал с верхним, свежим слоем, – потом началась синева. Вроде бы и не особо вонюче, но так, что в животе сжималось и посылало вверх рвотные спазмы. Хорошо, что желудок был пустой…

– Товарищ прапорщик, – Чащин не выдержал, – разрешите за противогазом сбегать.

– Слушай, боец, может, тебе женщину в целлофане?

– Ясно…

Ещё ведро, минут десять, изо всех сил не спеша, до овражка… А если исчезнуть? Уйти по лесу куда-нибудь, забиться в одном из многочисленных ДОСов? Свернуться на сухом полу, уснуть. Пускай ищут… А что потом?.. Осторожно, чтоб не обрызгаться, Чащин выливал жижу и брёл обратно. Минут пять отдыха.

– Разрешите перекурить?

– Дочистишь – перекуришь, – с издевательским великодушием отозвался прапор. – Перед свинарником.

Но до свинарника не дошло. Даже сортиром не успели по-настоящему загнобить. Часа через полтора на крыльцо выскочил дежурный – сержант Саня Гурьянов, – необычно для себя заполошно крикнул:

– Товарищ прапорщик, срочно в канцелярию! Очень срочно!

Прапор поднялся:

– Продолжай. И без перекуров! – Пошёл и тут же остановился. – Что нужно ответить?

– Есть.

Конечно, как только он скрылся, Чащин забежал за сортир, вытер о траву руки, вытряхнул из мятой пачки «памирину». Несколько раз затянулся, с удовольствием выдохнул едкий, серый дым изо рта и ноздрей. Прокашлялся. Выглянул из-за угла – прапор не появлялся. Ещё покурил. Затушил чинарик, сунул за отворот камуфлированной шапочки-пидорки. Вошёл внутрь сортира, зачерпнул очередное ведро. Поставил рядом с отверстием. Снова посмотрел на дверь заставы. Пусто. Подождал, потом отнёс ведро, вылил в овражек. Вернулся. Прапора не было.

Почувствовав тревогу, Чащин медленно, осторожно стал приближаться к крыльцу. Он был почти уверен – сейчас в канцелярии решают что-то насчёт него. Неужели на губу? Вполне могли сообщить в отряд о его залёте – стукануть-то есть кому… Приоткрыл дверь, сунулся в дежурное помещение. Что-то строго бубнило радио…

– Гурыч, – позвал Чащин, – прапор где?

Дежурный поднял на него глаза, сморщился, словно отвлекли от важного дела какой-то мелочью, махнул рукой, зашептал:

– Иди в баню, послушай. Я транслятор включу.

– Что слушать? Где прапор?

– Иди, говорю!..

В предбаннике на подоконнике стояла колонка, из которой во время помывки звучала музыка, иногда прерывающаяся взвоем сирены – значит, «система» сработала, надо одеваться и бежать за автоматом… Сейчас же вместо музыки и сирены – голос диктора. Не спуская глаз с крыльца заставы, стоя на пороге, Чащин слушал.

– …Воспользовавшись предоставленными свободами, попирая только что появившиеся ростки демократии, возникли экстремистские силы, взявшие курс на ликвидацию Советского Союза, развал государства и захват власти любой ценой…

За последние годы он много чего видел и слышал, с удовольствием наблюдал по телевизору за словесными баталиями на съездах народных депутатов, на партийной конференции, привык ухмыляться многочисленным заявлениям, но сейчас было что-то особенное, что-то из ряда вон.

– В целях преодоления глубокого и всестороннего кризиса, политической, межнациональной и гражданской конфронтации, – чеканил фразы диктор, – хаоса и анархии вводится чрезвычайное положение в отдельных местностях СССР, а для управления страной образуется Государственный комитет по чрезвычайному положению в СССР – ГКЧП СССР.

Стало жутко, тело стянул, съежил страх. Более острый, чем вчера, когда, вернувшись пьяноватым, отдохнувшим, умиротворённым, увидел на крыльце выстроившихся офицеров, их злобно-кровожадные рожи… Но вместе со страхом каким-то обрывом внутри плеснулся и азарт любопытства.

– …Приостановить деятельность политических партий, общественных организаций и массовых движений, препятствующих нормализации обстановки. Временно ограничить перечень выпускаемых центральных, московских и областных общественно-политических изданий следующими газетами: «Труд», «Рабочая трибуна», «Известия», «Правда», «Красная Звезда», «Советская Россия»…

И от этого неслыханного и нереального, уродливого, тупого, как газета «Советская Россия», которую даже офицеры, не раскрывая, передавали личному составу для подтирания, Чащин становился сильнее, с каждым словом диктора наливался твёрдостью. Словно бы рос.

Про него забыли. Офицеры, как осаждённые в крепости, сидели в канцелярии; Гурыч то и дело соединял их со штабом отряда, с начальником участка. Потом прапор и зампобою спустились в оружейный склад, где хранились резервные автоматы, гранатомёты, станковые пулемёты, цинки с патронами. Пробыли там минут двадцать… Чащин, наскоро умывшись, счистив с сапог желтоватые потёки, следил за офицерами с удобной позиции – скрываясь за приоткрытой дверью столовой. Как раз напротив канцелярии…

В половине двенадцатого начзаставы, Пикшеев и прапор ушли в семейный корпус. В канцелярии остался только замполит, тихий, мягкий мужик, никогда не грузивший личный состав многочасовой политподготовкой, зубрёжкой устава. Чащина подмывало поговорить с ним, узнать подробности. Удержала мысль: «И он как всё шакальё. Получше, но такой же»…

Уходя, начзаставы приказал Гурычу:

– В двенадцать ноль-ноль строй заставу на плацу.

– Есть. А кто отдыхает, товарищ капитан?

– Всех. Потом доспят.

Гурыч был одного призыва с Чащиным. То есть – без месяца дембель. Родом из Череповца, всегда подтянутый, относящийся к службе без излишнего рвения, но серьёзно, стойко терпящий все «тяготы и лишения армейской службы». Сейчас он сидел за пультом поблёкший, осунувшийся, будто двое суток не спал. Из радиоточки монотонно звучала музыка – то ли Бетховен какой-нибудь, то ли Шостакович… Чащин вышел из столовой.

– Ну что, Саня, как там? – кивнул на большой чёрный телефон.

– Хреново там, усиленную вводят… хрен знает на сколько… Меня вчера командир обещал с первой попуткой в гарнизон отпустить – зубы все в дырах… Теперь, бля… И с приказом хрен знает как… Его ж Горбач подписывать должен…

– М-да, – вздохнул Чащин. – Может, переменится. Это ведь…

– Да заебали они уже со своими переменами! – громко, не выдержав, перебил Гурыч. – У меня братан в Афгане осколок получил, теперь тут какие-то батальоны погранусиления формируют. Порядок наводить…

– Какие батальоны?

– Ну, такие – погранусиления. Из штаба звонили, я послушал, – по два-три самых надёжных с заставы приказано отправить в отряд, железную дорогу, почту, горком в Сортавале взять под охрану, не допускать дес… дестабилизации… Только, – Гурыч спохватился, – никому ничего. Понял?

– Ну ясен перец!

– Поднимись, разбуди там, кто щемит. Построение будет сейчас.

В двенадцать весь немногочисленный личный состав собрался на плацу перед заставой. Гурыч, как в праздник, поднял на флагштоке вылинявший до розовости красный флаг. Погода была отличная – тепло, но не жарко (солнце за дымкой), сухо; вкусно пахло вызревшими травами, начавшими опадать и преть берёзовыми листьями… Многие из парней ничего о случившемся в Москве не знали и сейчас пытались друг друга расспрашивать.

– У Горбачёва инфаркт или что-то там… Янаев теперь президент.

– Какой Янаев?

– Ну, который вице-президент.

– Ой, твою мать!.. А министр обороны?

– При чём здесь министр обороны?! Мы лично президенту подчиняемся.

– Чё?

– Дебил ты, Терентий. Второй год служишь…

Чащин стоял на своём месте, за широкоплечим Макаром, и улыбался. В отличие от других, он был в курсе, успел оценить, решить, как будет себя вести.

Оглядев строй, Гурыч набрал в лёгкие воздуха и скомандовал:

– Застава! Станвись… р-равняйсь… смир-рна-а! – И ушёл докладывать.

Через пару минут напряжённой тишины и бездвижности появились начзаставы и остальные. Одеты были не в повседневные скучные камуфляжи, а в полевую форму офицеров Пограничных войск КГБ СССР. Стянутые ремнями и портупеями, с наградными колодками на груди; над правой ягодицей у каждого – кобура. Лица торжественные, движения чёткие. Почти по-строевому спустились на плац, расположились согласно порядку: начзаставы по центру, замполит справа, на шаг сзади, зампобою – слева. Прапор метрах в двух от зампобою, напротив хозотделения…

Оглядывая бойцов, начзаставы остановился на Сане Кукавко.

– Ефрейтор Кукавко, – произнёс с гневным изумлением.

– Йя!

– Где ваша медаль?

С полгода назад, будучи часовым, Саня увидел в небе маленький спортивный самолёт. Конечно, доложил дежурному на пульте, дежурный на пульте – дежурному офицеру, а тот – в штаб отряда. Оттуда тоже, наверное, куда-то там доложили. В итоге Сане вручили не какой-нибудь алюминиевый значок или часы, а самую настоящую медаль – «За отличие в охране государственной границы СССР» – в бархатной коробочке и с удостоверением, подписанным Председателем Верховного Совета. Такой медали ни у одного офицера на их заставе не было. Обмывали с шутками: «Побольше бы таких нарушителей», – потом фоткались, цепляя её по очереди на свои парадки.

– В тумбочке лежит, товарищ капитан, – тревожно ответил Кукавко.

– Не дело награду держать в тумбочке. Даю минуту, чтобы надеть и встать в строй.

Саня убежал исполнять почётное приказание, а начзаставы продолжил ощупывать взглядом личный состав. Чащин спрятался за спину Макара, уставился в неокантованный, клочковато заросший затылок с двумя торчащими по бокам ушами… Команды «вольно» всё не было. Видимо, начзаставы хотел придать внезапному построению особую торжественность и значение.

Но, будто издеваясь над армейским порядком и священной тишиной, на одном из ближайших к плацу деревьев на все лады – то басовито, то тут же тенором – заливалась какая-то птичка.

– Тью-тью-тью! Ю-у, ю-у… Тью-тью-тью! Ю-у, ю-у…

Вернулся Кукавко с медалью на груди.

– Команду «смирно» никто не отменял! – вдруг рявкнул начзаставы.

Бойцы напрягли ноги, задрали подбородки, выпятили грудь. Снова пауза, длинная и напряжённая, а потом:

– Здравия желаю, товарищи солдаты!

– Здравия… желаем… товарищ… капитан! – выплеснул волнами строй.

– Воль-но. – Ещё пауза; начзаставы поправил ремень. – Сегодня средства массовой информации нашей страны сообщили, что президент Советского Союза Горбачёв по состоянию здоровья больше не может руководить государством. Вся полнота власти переходит к Комитету по чрезвычайному положению. В него вошло всё руководство: наш непосредственный начальник – Председатель Комитета государственной безопасности Крючков Владимир Алексеевич, министр обороны, Председатель Верховного Совета, Председатель Совета Министров. И Остальные. Повторяю: всё руководство страны. – Начзаставы остановился, выдохнул и продолжил громко, зычно, как на митинге: – И в этот судьбоносный для нашей Родины день, товарищи бойцы, я от имени руководителей государства требовательно прошу вас сохранять спокойствие, не терять бдительность в деле охраны государственной границы! Помнить слова присяги! Именно сейчас возможны любые провокации, беспорядки, попытки дестабилизации. И тому подобные действия. Армия и в первую очередь мы, пограничники, не имеем права ввязываться в политическую борьбу. Наша задача – охранять рубежи Родины! – Лицо капитана покраснело, брови угрожающе сдвинулись. – Приказом командующего Северо-Западным округом вводится усиленная охрана границы. За небрежность, нарушения приказов виновные будут нести строгую ответственность, вплоть до военного трибунала. Курорт кончился! Пора наводить порядок. – Речь стала терять видимость непредвзятости. – Страна наша катилась к анархии, всяческая шулупонь задрала голову. И вовремя нашлись люди, решившие всё это вымести. Остановить распад государства! – Начзаставы увидел Чащина, зло улыбнулся: – Что, рядовой Чащин, расстроился? Ничего-о, мы тебя перевоспитаем. Вылечим. Ты ведь у нас не комсомолец? Нет?

– Нет…

– Не слышу.

– Никак нет, – громче пробурчал Чащин.

– Так, завтра после утренней поверки жду заявления о вступлении. Ясно? И, – начзаставы пробежал взглядом по строю, – это касается других внесоюзных. Терентьев, Малых… Кто ещё?

– Салин, – подсказал замполит.

– Неужели? Так хорошо служит и не комсомолец? Чтоб завтра заявления лежали у меня на столе. Всем ясно?.. Расслабухи теперь не будет. Хватит! Дорасслаблялись.

Но именно в тот день расслабуха и началась. После построения офицеры скрылись в канцелярии; Ленинская комната, где стоял телевизор, была заперта на ключ. Свободные от нарядов торчали в летней курилке – под навесиком в углу заставского двора, – обсуждали последствия случившегося. В основном прогнозы были мрачные – усиленная охрана границы всегда сулила неприятности: у очередников накрывались отпуска, нарядов становилось больше, и восемь положенных на отдых часов растягивались на целые сутки – спали урывками. Но те усиленки вводились на короткое время – государственные праздники, выборы, партийные съезды, побег заключённого, а в этот раз… Да, дембель откатывался куда-то в неопределимую даль.

Один из тех, для кого скорое увольнение со службы грозило стать отдалённым, Лёха Балтин, грустно наборматывал весёлую вообще-то песню. Подыгрывал себе на единственной, без второй струны, растрескавшейся гитаре.

Уезжают в родные края

Молодцы-погранцы, дембеля,

И куда ни взгляни в эти зимние дни,

Всюду пьяные ходят они.

На вокзале карелка в слезах

Скажет тихо: «Останься, солдат»…

– Э, – оборвал Чащин, – не трави душу. Дай мне.

Лёха вздохнул, протянул гитару. И, не проверяя, как она настроена, Чащин тут же забряцал простенькую, колючую мелодию, хрипловато запел:

Они не знают, что такое боль,

Они не знают, что такое смерть,

Они не знают, что такое страх

Стоять одному среди червивых стен.

Майор передушит всех подряд – он идёт,

Он гремит сапогами, но упал – гололёд!

А мы лёд под ногами майора.

Мы лёд под ногами майора! [10]

В девять вечера набились в Ленинской комнате смотреть программу «Время». Мероприятие это было обязательным, и офицеры не решились отменить его сегодня, наоборот – расселись у самого телевизора, положив ногу на ногу. Голенища хромовых сапог ослепительно блестели. Лица суровые и одновременно довольные.

Диктор в очках повторял те же самые обращения и постановления, какие Чащин слышал утром. Потом показывали, как по Москве идут танки, чтоб взять под защиту государственные учреждения, какой-то генерал с лицом боксёра коротко объяснил, что пора навести порядок… И неожиданно на экране появился Ельцин. Стоял на танке с листами исписанной бумаги в руках, окружённый то ли соратниками, то ли телохранителями, и громко, отрывисто читал:

– В ночь с восемнадцатого на девятнадцатое августа отстранён от власти законно избранный президент страны. Какими бы причинами ни оправдывалось это отстранение, мы имеем дело с правым, реакционным, антиконституционным переворотом…

Чащин почувствовал, что грудь расправилась, как надутый горячим воздухом шар, и тут же сжалась в жгучий ком, у глаз появились слёзы. Будто тот, кого все считали погибшим, убитым, вдруг вернулся живым, с мечом в сильных руках… И у него вырвалось короткое, отчётливое:

– Ура!

Начзаставы резко дёрнул шеей, глянул на Чащина белыми от бешенства глазами, но промолчал. Как-то судорожно потянулся…

Нарушая распорядок дня, Чащин вышел из Ленинской комнаты, не досмотрев «Время». Поднялся в спальное помещение, упал на кровать. Вольно, словно на лужайке с мягкой травой, раскинул руки. Глубоко выдохнул:

– Ура-а.

13

В субботу, только проснулись, Димыч принялся крутить ручку настройки радио.

– Слушай, у тебя тут «Эхо Москвы» ловится?

– Ну, наверно… – Чащин был не в настроении; за эту неделю он страшно устал, от любой мелочи готов был взорваться, заорать, швырнуть в стену тарелку, но каким-то чудом в последний момент сдерживался. И почему-то все именно в эти дни были особенно навязчивы – и Димыч, конечно (вчера весь вечер свои песни пел), и Игорь (всё заводил разговор про рок-музыку, спрашивал, нравятся ли Чащину последние песни Земфиры, новый альбом Гребенщикова), даже Виктория сама прислала эсэмэску, пожаловалась, что скучает… Но больше всего донимали и раздражали воспоминания – и откуда это всё всплывало… Оказывается, так это мучительно – вспоминать.

Вскипятив воду, заварил кофе в синей чашке с надписью «Денис». Её подарили ему на работе несколько лет назад. Кажется, на тридцатилетие.

Сел за стол, сделал осторожный глоток. Часы на стене показывали половину десятого… Будь он один, пошёл бы на рынок, в магазины, а так… Ну вот – крик из комнаты:

– Дэн, иди! Дэн!

Встал, пошёл.

– Что?

– Тише! Слушай.

Из колонок звучал ехидный, вроде бы знакомый голос:

– …Оказывается, напряжение, цитирую, «возникло в значительной степени на уровне психологического восприятия и избыточно будируется СМИ». Конец цитаты. Отсюда намечается простой и вполне российский выход из кризиса: насовать по рылу журналистам, а пенсионеров…

– Кто это?

– Да тише, ну! Шендерович, «Плавленый сырок»…

– Тем более речь-то идёт о сущих пустяках, – голос хихикнул. – Вице-премьер Алексей Кудрин, оценивая масштабы недовольства результатами монетизации льгот, заявил о том, что активный протест выражал всего один процент населения. Ну! – Голос хихикнул опять. – Всего один процент населения, каких-то полтора миллиона человек…

Чащин вернулся на кухню. Глотнул кофе. Горький какой-то. Открыл холодильник, взял пакет лианозовского молока… Да, надо продуктов подкупить. Пойти за мясом, потом в «Копеечку»… Но присутствие постороннего обессиливало – ничего не хотелось делать. Забиться в угол, пить кофе, курить бесконечную сигарету.

Отпустил дверцу, и она медленно закрылась. Чмокнула резиновая окантовка… Чащин подошёл к окну. Синеватый свет, солнца не видно. Дворник где-то под домом скребёт фанерной лопатой асфальт, дремлют серые безлистые деревца, помигивают вяло лампочки на пивном киоске на той стороне Варшавки. Редкие-редкие машины, редкие-редкие пешеходы. Москва отдыхает…

Сейчас допьёт кофе, и надо будет натягивать джинсы, совать руки в рукава свитера. А потом ехать чёрт-те куда на «Авиамоторную». Выискивать нужные аккорды, спорить, путаться в шнурах, наверняка ждать, пока хозяин аппарата припаяет, как обычно, отпаявшийся штекер…

– Дэн, телефон! – сообщил криком Димыч. – Взять?

– Я сам! Сам! – Чащин вбежал в комнату. – Алло?

– Денис Валерьевич?

Ну вот, хозяйка…

– Да, здравствуйте, Лариса Константиновна.

– Простите, что беспокою… – Слава богу, в голосе нет претензии, а скорее – жалоба. – Мне вчера платежи принесли. За квартиру, за свет, отопление… Аллё, вы слышите?

– Да, конечно.

– Вы простите, сегодня выходной, но… Понимаете, всё страшно повысилось. Почти в два раза… Вот квартплата… – В трубке зашуршало. – Квартплата теперь шестьсот десять рублей. Отопление и горячая вода…

– Я знаю, – перебил Чащин.

– Знаете? – голос хозяйки оживился. – Откуда?

– Ну как… Новости смотрю, везде сообщают, что повышение…

– Вот-вот, Денис Валерьевич, страшное повышение. И на коммуналку, и уже на продукты, на лекарства, проезд… На всё. И хочу вас предупредить. – Молчание; Чащин ждал: – В общем, я вынуждена повысить стоимость аренды. Вы уж меня простите, Денис…

– На сколько?

– Я думаю… Сто долларов вас устроит?

«Две тысячи восемьсот», – перевёл мысленно Чащин в рубли. И вслух:

– В принципе, да. Но, может быть, с марта?

– С марта? – Хозяйка, видимо, тоже что-то подсчитывала. – С марта… Хорошо. Только в этом случае за январь и февраль уж попрошу вас самому оплатить все коммунальные платежи.

– Да, да… Я согласен, Лариса Константиновна. Да.

Метро «Авиамоторная» это, конечно, не центр, но и совсем, судя по карте Москвы, не окраина. А на самом деле… Вот отошли от станции на пару сотен метров – и будто оказались за городом – пустыри, переходящие в чахлые рощицы, полуповаленные заборы из бетонных плит, железнодорожные пути, ржавые кузова грузовиков…

Димыч шагал впереди, крепко ступал по раскисшему снегу, часто подносил ко рту бутылку «Старого мельника»; за его спиной покачивалась гитара в дерматиновом истёртом чехле. Чащин отставал, обходя лужи и грязь, то и дело поправлял лямки своего чехла и удивлялся неудобству передвижения с гитарой; оглядывался по сторонам, запоминая дорогу, ориентиры.

Улица была кривая, с разбитым асфальтом, какая-то неживая. Словно из компьютерной стрелялки. И название такое, что, кажется, если задумаешься над его происхождением, то очень быстро спятишь, – Пруд Ключики… Увидев первую табличку, Чащин подумал – ошибка, чья-нибудь шутка. Но потом на глаза попалась ещё одна табличка с этим «Пруд Ключики», ещё, ещё…

Шли долго. Пруд Ключики незаметно превратился в Андроновское шоссе. В конце концов Чащин не выдержал:

– Слушай, я уже притомился! Куда ты меня тащишь вообще?

Димыч глянул на бумажку:

– Скоро уже. Андроновское шоссе, восемнадцать.

– И что там?

– База.

– Овощная?

И он почти не ошибся – база для репетиций находилась в закопчённом и потрескавшемся здании на территории какого-то погибшего предприятия. Правда, чем-то здесь ещё всё-таки занимались – то ли холодильники чинили (повсюду валялись грязно-белые эмалированные корпуса), то ли варили ограды для могил (заготовок для них тоже было полно).

По скрипучей деревянной лестнице Димыч с Чащиным поднялись на второй этаж, отыскали дверь с надписью «DOORS». Вошли.

Андреи сидели возле письменного стола без ящиков и пили пиво. Противно пахло креветками.

– Хай! – поздоровался Димыч, оглядываясь. – Норма-альное место!.. А розетки-то есть?

Комната была большая, квадратная. В углу – неполная, без бонгов и с одним альтом, барабанная установка, у окна – стол и стулья, и ещё несколько стульев вразброс. В противоположном от барабанов углу находились допотопный, но когда-то дефицитнейший аппарат Tesla и чёрные громоздкие мониторы без обозначения фирмы… На стенах – несколько постеров, по которым угадывались музыкальные вкусы хозяев базы: «Айрон Мэйден», «Эй-си – ди-си», «Кисс», «Деф леппард», «Блэк сэббэт»… Поклонники хеви-метала, в общем. У таких с сибирским панком совсем мало общего, как не раз когда-то убеждался Чащин. Они даже физически не могут панковские аккорды брать. Пальцы, хм, не так устроены… Да и сам он, честно говоря, вряд ли так, с ходу вспомнит те мелодии, что играл десять лет назад.

– Падайте, парни, – кивнул один из Андреев на стулья, – немного хлебнём. Креветки, жалко, остыли.

– Слышали новость? – разливая из двухлитровой бутыли пиво в пластиковые стаканы, спросил второй Андрей. – Сегодня молодняк из «Единой России» похороны Дмитрия Олеговича устроил. С венками…

– В смысле?

– Ну, прошли по Тверской, прямо под окнами Думы – портрет его в траурной рамке, сырая курица на подушечке. По REN TV показывали.

– Ур-роды, – подключился первый Андрей, – люди голодают без лажи, а они стебаются.

Димыч расстроенно вздохнул:

– Блин, а мы и не знали. Утром слушал «Плавленый сырок», но это вчерашнее повторение…

– Кстати, – перебил второй Андрей, – Сергей договаривается Дмитрия Олеговича навестить, ну и других, кто голодает. Составляет список творческой молодёжи. Мы с Дрюней, – кивнул на первого Андрея, – записались.

– Да ну! – Димыч аж подпрыгнул на стуле. – А ещё можно? Нам тоже надо… – Выхватил телефон. – Парни, дайте сотовый Сергея, я позвоню.

После довольно долгих телефонных переговоров насчёт включения в делегацию, во время которых Чащин попытался было заявить, что он не пойдёт, но Димыч лишь яростно отмахнулся; после пива и креветок, разговоров о музыкальных новинках, которые, по общему мнению, были сплошь провальными, в конце концов достали инструменты, подключили к аппарату, побренькали, регулируя звук. Второй Андрей – Андрей Васильев, – оказавшийся ударником, прошёлся обмотанными изолентой палочками по барабанам.

– Раритетная у тебя гитара, – с уважением сказал Андрей Тургенев, разглядывая Димычев «Фендер». – Теперь таких и не найдёшь. И звук – классный.

– Да-а, – с удовольствием вздохнул Димыч, – помню, два года на неё копил. А первую вообще сам собирал – деку выпиливал, гриф. Звукосниматели от телефона были. Хм! Вот у той гитары звук был – фуса не надо! Дэн, помнишь мой трансформатор?

– Угу…

– А у Дэна, – увлёкся воспоминаниями Димыч, – сразу «Урал» появился. В восемьдесят седьмом году. За сколько ты его прикупил?

– Не помню. – Чащину не хотелось продолжать эту ностальгическую болтовню. – Давайте, наверное, начинать.

Но Димыча несло:

– Мы с Дэнчиком почти всю страну объездили с теми гитарками. Ту ещё – СССР… Где я только не был, – запел, – где не шлялся, где мой шуз на землю не ступал… Даже, блин, в кино засветились. У Соловьёва в «Ассе».

Чащин вздрогнул от этой новости, прислушался.

– Да, летом восемьдесят седьмого. Каникулы как раз, мы с Дэном восьмой класс закончили – не решили ещё, дальше учиться или чего… Рванули сюда, на Москву посмотреть, с чуваками скорешиться системными. – Димыч поднялся, быстро налил себе пивка. – И тут объява по флэтам: Цой зовёт такого-то числа в Зелёный театр в парке Горького на съёмку. Ну, в этот театр… теперь он Стаса Намина, кажется.

– Да, Стаса Намина, – с готовностью подтвердили Андреи, не спуская с Димыча глаз.

– Сошлись тысяч десять… Ну, может, поменьше. Но толпа была мощная. Самых таких колоритных, в косухах, с хайрами в первых рядах поставили. И нас с Дэном. Мы вообще с ним были – под лондонских пункеров косили тогда. Булавки везде, виски выбриты, нашивки самодельные, джинса рваная, клёпки, шипы, напульсники… И тут камера над головой на кране, фонари, и – бац! – Цой на сцену выходит. Вся эта толпень: «В-ва-а!» И он: «Пе-ре-мен требуют наши сердца!» Вообще было!.. Нам велели газеты жечь, зажигалки. Чуть пожар не случился.

Чащин слушал с изумлением. Даже не решился перебить, заспорить. Невольно копался в памяти: неужели забыл про такой эпизод их действительно многочисленных поездок…

– Потом сказали, что Соловьёв накануне съёмок при Цое стал переживать, что массовки нет. Собирался комбинированные дела потом делать… А Цой спрашивает: «Сколько надо?» Соловьёв: «Человек бы пятьдесят, если вот так расставить, то будет ощущение толпы». Цой ему: «Завтра здесь будет три тысячи пиплов». А пришло вообще хрен знает сколько. Соловьёв охренел… И такой, парни, подъёмище был – до сих пор, когда вижу, плакать хочется.

– М-да, повезло вам, – вздохнул Андрей Васильев. – Цоя видели.

– Да не только. С Майком вообще пили даже. Уникальный был человек. Он нас на рок и благословил вообще-то.

– Ладно, – не выдержал Чащин и тут же поймал испуганный, умоляющий взгляд Димыча. – Давайте репетировать. Половина четвёртого.

– Да, надо. – Димыч стал раздавать бумажки с текстами, объяснял: – Тут сверху аккорды расписаны. Ориентировочные. Конечно, будем менять – мы ведь группа… Я думаю, начнём с Усамы. Да?

Андреи перебирали листы, предложение Димыча поддерживать не спешили. Наконец Андрей Тургенев заговорил:

– Хорошая, конечно, песня. Забойная. Только, как бы это… – поднял глаза и тут же опять опустил, – как она с позицией Союза соотносится – вопрос… У Сергея, я знаю, совсем другой взгляд на проблему исламского терроризма. Однозначно негативный. А у тебя вот… – Он зачитал припев песни:

Усама бен Ладен – смелый человек,

Он всех капиталистов в панику поверг.

Усама бен Ладен – хороший террорист,

Америка бессильна, как выдавленный глист.

– И что? – дёрнул плечами Димыч.

– Ну, понимаешь, это же получается откровенная пропаганда терроризма. И если альбом будет записан под знаком Союза, то это ему стопроцентно навредит…

– Нет, Андрюх, это бред, извини. Никакой здесь пропаганды. Антиамериканский, точнее – антикапиталистический смысл, а образ бен Ладена… – Димыч посмотрел на лист с текстом и, видимо, в чем-то усомнился: – Ладно, эту тему пока отложим. Давайте поработаем с «Пора сделать выбор».

Зашелестели листочками, отыскивая эту песню… Чащин вчитался и, заражённый критическим настроем Андрея Тургенева, ляпнул:

– А здесь полная поддержка президента.

– В чём, – осевший голос Димыча, – поддержка?

– В отмене выборов. У тебя получается, что кого бы ни выбрали – все не те. Ну вот: «Даже если счас хороший, станет он плохим и к народным чаяньям будет совсем глухим». И можно понять, что ты одобряешь, что нужно не выбирать кого попало, а – назначать.

– Да, кстати, – кивнул Тургенев.

– Да вы что, чуваки?! – Димыч вскочил. – Вы что, серьёзно?! А?.. Тогда вообще всё моё надо браковать. Давайте!

– Ну почему всё, – отозвался Тургенев. – Вот, например, про вред сериалов – правильная песня. Мат бы только заменить на цензурное. А в целом – отлично.

До музыки в эту первую репетицию так и не добрались. Переругивались, примирялись; Андрей Васильев сбегал за пивом. Занялись планированием состава альбома, но снова начали ругаться. Андреи предлагали свои песни – в духе Игоря Талькова. Про тёмные дни России, про вороньё, воров… В итоге сошлись на пятнадцати текстах. Девять принадлежали Димычу, остальные – Андреям. Чащин свои песни включать отказался: «Если что – во второй альбом».

На это ушёл остаток дня, и уже по темноте вчетвером, но молча и даже на некотором расстоянии, как надоевшие друг другу, побрели к метро. Димыч был явно недоволен и обескуражен забраковкой лучших вещей.

Распрощались на «Третьяковской», без энтузиазма договорились собраться на базе завтра в двенадцать… Чащин с Димычем перешли на «Новокузнецкую», сели в поезд. Ещё пять станций с одной пересадкой – и дома; Чащин зевнул, глянул на часы. Было около десяти.

Людей в вагоне по-субботнему мало, и в основном – молодёжь. Глаза отметили несколько симпатичных девушек. Они отвалились на мягкие спинки сидений, расстегнув куртки и шубки, дразня голыми животами. У одной в пупке ярко светился камушек… Димыч ёрзал, кряхтел, вздыхал; Чащина тоже заливали тоска и желание. И представлялось – будь он без Димыча, то запросто с одной бы из них познакомился.

Понимал, что это говорит в нём раздражение, но и верил ему…

– Столько у вас тут тёлок красивых, – сказал Димыч, когда оказались на улице. – Даже мутит… Слушай, а у тебя подруга-то есть? А то смотрю…

– Есть, – перебил Чащин, морщась; вопросы о подруге злили.

– Классная? Может… Слушай, – Димыч взял его за рукав, – у неё же наверняка подруги есть. Познакомит. Чего, в основном так и знакомятся. Тяжело без женщин всё-таки…

– Переодеться сначала надо.

– Да чего ты привязался к моей одежде?! Кому какое дело?

– Большое дело. Всё, пошли быстрей.

Возле магазина «Копеечка» Димыч предложил:

– Может, батлик возьмём? Всё равно воскресенье завтра, тебе на твою работу не надо…

– Давай. – И, вспомнив, Чащин усмехнулся: – Расскажешь подробней, как мы в «Ассе» снимались, с Майком пили.

– Чего? А, это… Спасибо, что встревать не стал.

– А на фиг ты врал-то?

Димыч пожал плечами:

– Ну, вдохновить хотел великим прошлым и нас так поставить, что не просто мы… Нет, вполне ведь и в натуре сняться могли. Поехали бы в то лето не в Питер, а сюда, и попали бы. И, может, всё бы по-другому дальше было, по-настоящему.

14

– Доброе утро, Денис Валерьевич! – поприветствовал охранник.

– Доброе…

С половины восьмого утра до девяти Чащин отмокал в ванне, поливал голову то горячей, то холодной водой, тёр, массировал мышцы лица, но ощущение, что глаза заплыли, щёки висят дряблыми мешками, оставалось и сейчас, когда входил в офис… Конечно, два дня напряжённого пития пива и водки, постоянного курения, недосыпа за два часа не сотрёшь.

Стараясь ни с кем не встречаться, укрылся в кабинете. Сразу же заварил крепкий, из двух пакетиков, «Липтон». Включил компьютер.

Опять предстояло рекламировать бесконечные премьеры наверняка дерьмовых фильмов, сокращать аннотации, подбирать выигрышные полосы для интервью с кинозвёздами…

Чащин уселся за стол, настроился на рабочий лад, но рука бессмысленно двигала мышку, стрелка на мониторе скакала с иконки на иконку… Ничего не хотелось, и работать не было сил. Запереть дверь, лечь на диванчик, уснуть. На цыпочках подошёл к двери и защёлкнул замок. Лёг. Приподнялся, снял туфли.

Диван был короткий. Чащин положил голову на один подлокотник, ноги – на другой. Зажмурился. Несколько секунд в голове было пусто и хорошо. Легко. Даже тёплое дыхание дрёмы почувствовал… А потом под черепом застучала одна из вчерашних мелодий, пальцы левой руки стали двигаться, беря аккорды, зажимая струны, перебегая с лада на лад… Да, вчера неплохо, с удовольствием поиграли – разучили пять тем, даже запись сделали. Сейчас Димыч наверняка сидит и слушает, изучает… Потом, после репетиции, когда вчетвером пили пиво возле «Авиамоторной», стали придумывать название группы, решать, кто будет вокалистом. О концерте заговорили. У Андреев какие-то связи в клубах, оказывается, да и Чащин сглупил – сказал, что тоже может поговорить кое с кем влиятельным насчёт выступлений.

Живая музыка, тем более когда сам играешь, сам её придумываешь, всё-таки великая вещь. Торкает круче наркотиков. Хочется дальше, ещё, ещё. Откладываешь гитару, будто кусок от себя отдираешь.

Когда-то Чащин представить боялся, что забросит гитару, очень долго и трудно отвыкал от острейшей тяги выйти на сцену, приблизить лицо к микрофону. Точнее – обстоятельства отучали.

…Первый настоящий концерт у них с Димычем случился в сентябре девяносто второго – только-только собрали группу, наиграли десятка два песен, и тут подвернулся случай. Одна знакомая девушка оказалась на их репетиции в Доме пионеров, где им давали аппарат четыре раза в неделю на три часа в вокально-инструментальном кружке. Девушка послушала, понравилось. Она была начинающей журналисткой, взяла интервью и сумела его напечатать в областной газете. Интервью называлось «Панк – значит свобода».

С вырезкой Димыч с Чащиным стали обходить места, где можно было устроить концерт. Филармония, драмтеатр, Дворец культуры «Колос»… Неожиданно согласилась директор ТЮЗа: «А что, давайте, ребята. Мы как раз спектакль про молодёжную жизнь ставим – «Авария» называется. Может, и в спектакле участие примете – там есть сцена на рок-концерте»… А ТЮЗ находился в здании бывшего Дома политпросвещения.

Два дня перед выступлением устанавливали аппаратуру (её взяли в кружке), выводили звук, учились вести себя на сцене, придумывали разные фишки… В огромном, облицованном розовым мрамором фойе лежали стопки книг – произведения Брежнева, Андропова, Черненко, материалы съездов, собрание сочинений Ленина. Чащин узнал, что книги эти списаны и готовятся к утилизации – «машины всё нет вывезти»… С разрешения вахтёра он отобрал несколько краснообложечных кирпичиков, унёс на сцену, положил за монитор.

Потом, во время концерта, пинал их, рвал, осыпал себя страницами, бросался корешками, успевая рычать в микрофон:

Я хочу в парламент,

Поближе к депутатам —

Там тепло и кормят

Получше, чем когда-то.

Дайте мне мандат депутата!

Я хочу в премьеры

Отнюдь не для карьеры,

А для тихой славы

Нажраться до отвала…

А недели через две их пригласили на большой двухдневный фестиваль «Фолк энд рок», где они участвовали даже в гала-концерте.

И понеслось. Много было концертов, гастроли. Самое большое достижение – участие в сборнике в Новосибирском академгородке. «Пищевые отходы» играли, «Путти», Ник Рок-н-ролл, «Чёрный Лукич», «Инструкция по выживанию»… Мощная была акция, кинотеатр чуть не рухнул… Как он назывался?.. «Луч»… Нет, «Луч» – в самом Новосибирске. В «Луче» они ждали концерт «Комитета Охраны Тепла» из Калининграда, но он так и не состоялся. Олди перебухал… Или не Олди?.. Лидера их Олди, кажется, звали… У Димыча уточнить…

Эти вопросы отогнали сон, лежать стало неудобно, и Чащин сел. Пожмурился, позевал. Поднялся на ноги, причесался перед зеркалом, поправил галстук.

Заставил себя сесть за компьютер. Поковырялся со своим блоком, но быстро бросил. Нет, завтра… Вошёл в Интернет, набрал фамилию Сергея, лидера того Союза, в который он то ли вступил, то ли которому, получается, активно сочувствовал.

Ссылок появилось неожиданно много. Статьи самого Сергея, статьи о нём, упоминания, дискуссии в блогах… Чащин стал просматривать сайты, перед глазами запестрели броские словосочетания: «весёлая дерзость», «новые дикари», «достоверный вымысел», «филологическая тухлятина», «кремлёвский присосок», «всероссийский майдан»… Постепенно они разрастались до целых абзацев:

«Радикалить – ни в коем случае не самоцель. Но пробуждение творческого задора должно быть повсеместно, наперекор позднесоветской снотворной липе. И в кино, и в живописи, и в музыке»…

«Сергей призвал не строиться в батальоны заединщиков, а ступать самостоятельным творческим путём»…

«Грядёт великолепная, молодёжная, изгоняющая воров-чиновников, держиморд-ментов и проститутов-клоунов революция!»

«Вопя «ура!», ринуться к воротам, штурмом взять наше священное животное – Кремль. И сбросить нечто серое с зубчатой стены»…

«Словесность – это магия, она иррациональна и берёт не штампами, а новорождённым миром, освежёванным, через чувство пропущенным»…

– М-да, – отвалился Чащин на спинку кресла, – красноречивый. Понятно, чем стольких увлёк. Напора хватает. Что ж, – посмотрел на часы, – надо бы перекусить.

Несмотря на самое начало обеденного перерыва, все места были заняты.

«Утром, что ли, не завтракают», – досадливо подумал Чащин, оправдывая свой ранний приход в столовую похмельем, спящим человеком в квартире, при котором кастрюлями не погремишь. А остальные-то что?

– Денис! – услышал женский голос, увидел взмах обнажённой по локоть руки. – Денис, идите к нам!

Подошёл. За столом сидели завотделом музеев, галерей и экспозиций Наташа и Инна, завотделом красоты и здоровья. Третья девушка была ему незнакома – не из их редакции.

– Спасибо. – Чащин поставил поднос с едой, уселся. – Кошмар сколько народа.

– Холодно, – объяснила Инна, очень похожая на своё имя, но совсем не соответствующая направлению работы – страшненькая, маленькая, плоская, с крашенными в чёрный цвет короткими волосами. – При холоде организм требует усиленного питания.

– М-м.

– Денис, – заговорила Наташа, – спасибо вам.

Чащин удивился:

– За что?

– За рекламу «Корсиканца». Очаровательная комедия. Я – просто!.. И Жан Рено опять супер, и Лавье! Вы смотрели?

Чащин отрицательно мотнул головой.

– Ой, обязательно посмотрите! Я даже ди-ви-ди купила. Принести? Он уже в прокате, кажется, не идёт.

– Ну, если можно… – Осторожно, сдерживая похмельную дрожь в руках, Чащин стал есть салат.

– Скажите, Денис, а вы много фильмов смотрите? – поинтересовалась Инна.

– Да так… – Он понял, что нужно соврать: – Прилично. Работа такая.

– А из отечественных какие можете рекомендовать?

Разговаривать, тем более во время еды, не было никакого желания. Ещё и какие-то фильмы вспоминать.

– Н-ну-у, – протянул Чащин, – «Бумер», конечно…

Инна быстро и глубоко закивала. Чащин ковырнул капустную стружку. «Так, теперь надо что-то интеллектуальное».

– «Возвращение» понравилось…

– Да ну! Я смотрела-смотрела – тягомотина, даже голова заболела. А ещё?

– Ин, – мягко остановила Наташа, – дай покушать человеку. Потом поболтаем.

– Да уж – поболтаем. Забьёмся в свои кабинетики… – Но все же дальнейший допрос она прекратила.

Только с удовольствием выкурил послеобеденную сигарету и почувствовал, что оживает, – звонок на мобильный. Димыч.

– Ну чего, как дела?

– Нормально. Тружусь.

– Не забыл? Вечером идём.

– Куда?

– Как это? Ты же обещал с девушкой познакомить. С подругой своей подруги.

Действительно, вчера по пьянке Чащин согласился поехать с Димычем к Виктории. У неё, он знал, есть напарница Олеся – живут вместе в однокомнатке. Когда кто-то приезжает к Олесе, Виктория уходит погулять, когда к Виктории – уходит подруга.

– Да, обещал, – Чащин включил чайник, тот тут же зашипел. «Пустой». Выключил. – А ты обещал подстричься, переодеться. Джинсы купить нормальные…

– Джинсы я зашил, постирал, сушатся. Так модно, со швами, я видел. В парикмахерскую схожу, самому надоел уже хвост… Свитера только нет.

– Возьми мой. В шкафу. Чёрный, с молнией… – К девушке и самому Чащину очень хотелось, и он решил рискнуть. – Сейчас договорюсь, перезвоню.

– Давай! А я тут по Интернету лазил, смотрел насчёт студий. Есть довольно дешёвые…

Чащин нажал кнопку отбоя; голос Димыча исчез.

Договорился легко. И Виктория, и Олеся сидели дома, вечер у них был не занят. Чащин назначил время – с восьми до одиннадцати. Попросил не говорить Димычу, кто они, за общение он заплатит сам; предупредил, что приятель у него человек странноватый, рок-музыкант. Виктория заинтересовалась: «Известный?» Или просто спросила, ради приличия.

– Более-менее. Но там – у себя в регионе, – уклончиво ответил Чащин. – Он тут проездом.

– Класс, Дэнвер! Спасибо! – говорил Димыч, когда возвращались домой. – Офигительные девчонки. И Олеська! Такая и без всяких ломок дала. Я, в натуре, даже не сразу понял. Только за руку взял, смотрю – раздевается. Эх, Москва-а!..

Остановились возле ларька у метро «Сокол».

– Что, по бутылочке? – Димыч полез за деньгами. – Блин, бабло-то тает. Даже непонятно куда… Тебе какое?

– Я не буду.

– Ты чё, давай!

– Не хочу пить, глаза слипаются… Покупай – и поехали.

Настроение у Чащина было паршивое. Хуже, чем днём. С Викой произошло всё слишком быстро, а потом захотелось спать, и он с трудом выдержал оставшиеся два часа, с раздражением слушая возню Димыча и Олеси на кухне… Вика лежала рядом, поглаживала его грудь. Наверно, ждала, когда Чащин будет готов к следующему сеансу…

Невысокий, ссутулившийся мужчина заходил в метро в положенном месте – там, где на дверях висят синие таблички с надписью «Вход». И в этот момент навстречу вылетела женщина. Столкнулись.

– Да куда ж ты! – вскрикнул мужчина, чуть не потеряв равновесие. – Куда прёшь?!

– Не будет! – в ответ истеричный визг женщины. – Скандала не будет! – И, покачиваясь, подворачивая ноги на высоких каблуках, побежала по заснеженному тротуару.

– Может, тачку возьмём? – спросил Димыч. – Что-то в метро вообще желания нет трястись. Тем более после того, что было…

– У тебя есть четыреста лишних рублей?

– Да нет… в принципе.

– У меня – тоже. – Чащина захлестнуло раздражение. – Я и так за сегодня… – не сдержался, – чтоб было так хорошо и легко, четыреста долларов выложил.

– Как это?

– Ну вот так. Семьдесят долларов час.

Димыч оторопело глядел на Чащина. Поднятая на уровень груди рука с бутылкой казалась деревянной.

– Они что… эти, что ли? А?

– Эти.

– Серьёзно?.. Ни фиг-га! А я ещё спасибо ей говорил, целовал… Блин, чего ты раньше не сказал, я бы её… Ох-х!.. И ты за это баксы?..

– Ладно. – Чащину стало приятно от произведённого впечатления. – Поехали.

– Зачем ты, Дэн? Так бы могли познакомиться… У тебя хата – есть куда привести. Подпоили бы, развели.

– Они бы нас развели. По полной. Клубы, коктейли, «Сбарро», и потом – пока, мальчики, созвонимся. Знаю я это. Всё – спать хочу. Завтра вставать…

15

Перед центральным подъездом Государственной думы топтались человек десять. Сергей выделялся среди остальных, как индюк на птичьем дворе в каком-то мультфильме. Не сутулился, выпячивал грудь, строго и сверху, хотя некоторые были повыше его, оглядывал соратников, ломал бровь, волево задирал подбородок. Остальные же явно мёрзли, ёжились, некоторые как-то украдкой, в кулак, курили.

– Слава богу, – облегчённо выдохнул Димыч, – не опоздали. Ну-ка, Дэн, повеселей как-нибудь.

– Отстань.

Конечно, Чащин ругал себя – опять не смог устоять перед уговорами, поехал, отпросившись с работы на час раньше; но, впрочем, и любопытно было, интересно побывать там, куда девяносто девять процентов простых людей никогда и ни за какие взятки не попадут.

Подошли. Димыч протянул Сергею руку, пока не замечая остальных:

– Здравствуйте!

– Мгм-м, – солидно прогудел тот. – Добрый вечер! Рад видеть.

На той стороне Охотного Ряда стучали длинными очередями отбойные молотки – за высоким забором с висящим на нём плакатом «Мы вместе должны сделать РОССИЮ ЕДИНОЙ, СИЛЬНОЙ. В. В. Путин» строители крошили скелет гостиницы «Москва».

– Здравствуйте!.. Мгм-м, добрый вечер!..

Подходили ещё люди: оба Андрея, миниатюрный юноша, одетый не по погоде в тонкий кожаный пиджак, невысокая плотная девушка, похожая лицом на индианку, пышноволосая дама в сиреневой дублёнке со своим кавалером – сумрачным парнем в чёрной болоньевой куртке…

– Ну что, друзья мои, – посмотрел Сергей на часы, – пора. Опаздывать на такие встречи – непозволительно. За мной!

Гуськом вошли внутрь Думы. Сергей собрал паспорта и в несколько приёмов сгрузил их в металлическую ямку под окошечком бюро пропусков.

Потом паспорта постепенно стали возвращать. В каждом – истёртая от частого употребления пластиковая карта.

– Проходите, кто отсканирован, – заглянул в закуток бюро пропусков милиционер.

«Отсканирован, – повторил про себя Чащин. – Ясно… Такими темпами скоро главным радикалом стану. Хм, вот так и входят в политику».

Посетитель шагал сквозь рамку, которая начинала попискивать, но тихо, миролюбиво; милиционер вставлял карту в какой-то прибор, на экране появлялась страница паспорта с фотографией, и милиционер сравнивал экранное изображение с бумажным оригиналом. Убедившись в идентичности, удовлетворённо объявлял:

– Верно. Возьмите. Гардероб напротив.

Раздевшись, почти все первым делом подходили к большим зеркалам, причёсывались, оправляли одежду; индианистая девушка и пышноволосая дама, пошептавшись, раскрыли сумочки и стали подкрашиваться… Сергей осторожно, кончиками пальцев, пригладил слегка вьющиеся волосы, погримасничал, как актёр перед выходом на сцену.

– Друзья, три секунды внимания, – произнёс он таким тоном, что все обернулись к нему. – Голодовка продолжается восьмой день, поэтому своим поведением вы должны поднимать дух наших старших товарищей. Бодрей, энергичней, смелей! Но без перебора, естественно. Прошу в лифт. Время.

Зал совещаний руководимой Дмитрием Олеговичем фракции был довольно просторный. По центру – круглый стол жёлтого дерева, такие же стулья, шкафы и стены. Стены, как чешуёй, были покрыты листочками телеграмм. Чащин выхватывал взглядом короткие тексты: «Пламенный привет от пенсионеров Орловщины», «Шахтёры Кузбасса с вами!», «Держитесь до конца». Это пожелание развеселило, и Чащин с улыбкой обернулся, ища, кому бы его показать: «Вишь какие добрые – голодающим до конца держаться советуют». Но вовремя сообразил – не стоит. Ещё воспримут как издевательство.

Несмотря на вечер, в зале было многолюдно: кроме делегации Союза – мужчины в костюмах и галстуках, немолодые, но с отличными фигурами женщины в узких юбках чуть выше колен. Как заведённые, они передавали друг другу какие-то бумаги, разговаривали по сотовым, выходили, входили… Сергей подошёл к одному из мужчин, коротко и неслышно что-то сказал. Мужчина скрылся в соседней с залом комнате, над дверью в которую висел оранжевый флаг с названием партии.

– Мощно, да? – кивнул Андрей Васильев на телеграммы. – Со всей страны поддержка.

– М-да, советуют голодать до конца.

– Дмитрий Олегыч не сдастся, – не понял иронии Васильев, – он всю эту банду разгонит скоро.

– Слушай, – неожиданно спросил Чащин, – а ты москвич?

– Конечно. В Братееве живу, а родился на Пресне.

– Ребята, проходите, пожалуйста! – позвал мужчина, выйдя из комнаты.

Проходили по одному, и получилась вереница. Чащин оказался почти в хвосте. Слышал деловитый басок Сергея, представляющего членов делегации:

– Максим Зайко, молодой культуролог… Дмитрий Беляков, молодой музыкант из Сибири… Елизавета Емельянова, молодой кинорежиссёр… Роман Сенчин, молодой прозаик… Анна Козлова, молодой автор ультрашоковых романов…

Чащина он представил как молодого сотрудника молодёжного СМИ. То ли спутал с кем-то, то ли так определил полурекламный журнал «Твой город»… Но всё-таки память у Сергея была завидная – не запинался, не путался в именах и фамилиях, словно заучил их накануне, разложив на столе фотографии и досье.

Голодающие депутаты в спортивных костюмах выглядели довольно земно, почти по-домашнему. Один, сухощавый, с окладистой, но короткой бородой, постоянно держал у глаз фотоаппаратик, выбирая моменты для запечатления. Иногда щёлкал, освещая полумрак комнаты вспышкой.

– Входите, входите, – пожимая руки гостям, говорил Дмитрий Олегович, высокий, большой, сам довольно ещё молодой, знакомый Чащину по выпускам новостей и разным ток-шоу.

Стульев всем не хватило, пришлось принести из зала. Но шума и мельтешения не было – все двигались осторожно, если разговаривали, то шёпотом; голодающие, кроме руководителя партии, вскоре легли на свои лежанки. А он уселся за большим письменным столом, заваленным книгами и бумагами, с батареей полуторалитровых бутылок с минералкой. Гости расположились полукругом напротив. В углу комнаты беззвучно работал телевизор…

– Спасибо, что пришли поддержать нас в этот нелёгкий час, – мягко и устало произнёс Дмитрий Олегович и кашлянул, услышав, видимо, в своих словах рифму. – Кхм… К этому шагу, к голодовке, нас вынудила глухота правительства и наших коллег-депутатов. Мы понимали, на что идём. Вон, – кивнул на телевизор, – как только по нам не проходятся. Дали повод поиздеваться… Орлы из молодёжной «Единой России» мои похороны на днях устроили. Прямо под окнами. Видели этот шабаш?

– Да… Конечно… – закивали гости, а один гневно выдохнул: – Идиоты!

– Нет, они не идиоты, – улыбнулся Дмитрий Олегович. – Они приказ исполняли. Правда, пожалеть им быстро пришлось. Буквально на следующий день после их шутовства стало известно, что депутат от «Единой России» утонул. На снегоходе уехал под лёд. И, что удивительно, – практически мой однофамилец. Только в первом слоге у меня «о», а у него – «а».

– Ничего себе! – отреагировала молодёжь.

– Вот так. Никогда я не верил в мистику, думал, чушь, а вот – пришлось. И это знак, что не глупостью мы здесь занимаемся.

Чащину невольно становился симпатичен этот ухоженный, но и свойский, доступный, кажется, человек. Конечно, он много раз видел его по телевизору, слышал его голос, но никогда не обращал внимания, не выделял из десятков тех, кто регулярно произносил на экране речи о законах, достижениях, провалах, кризисах, экономических прорывах. А сейчас, удивляясь себе, чувствовал, что не тяготится сидением здесь, не торопит время, не хочет скорей оказаться дома, переодеться в лёгкую рубашку и трико, лечь на диван, найти интересный фильм. Сейчас он слушал глуховатый, неторопливый голос и пытался запомнить слова, проникнуться, зарядиться ими.

– Наша партия с момента своего создания никогда не ставила своей задачей бороться с правительством, набирать очки на оппозиционности, как это у нас любят. Нет, мы стремились к диалогу, к сотрудничеству во благо государства. Мы хотели быть по-настоящему парламентской партией. Но то, что произошло за последние месяцы, – Дмитрий Олегович тяжко вздохнул, – особенно введение этой чудовищной монетизации, когда миллионы тех, кто воевал, поднимал из руин страну, кто здоровье отдал, оказались практически выброшенными из общества, без лекарств, без возможности даже на автобусе проехать до больницы, – всё это вынуждает нас уйти в жёсткую оппозицию власти.

– Правильно! – звонко произнёс юноша в кожаном пиджаке. – Эта власть антинародна! Нужна беспощадная борьба!

– Нет, нет, – ещё раз грустно-устало улыбнулся Дмитрий Олегович, – революций нам больше не надо. Но оставлять господ министров в покое тоже нельзя. Противодействие необходимо… Сергей, – он взглянул на юного вождя, – сказал, что среди вас много немосквичей. И это хорошо. Понимаете, очень многое решается в регионах. Необходимо разбудить регионы. Поэтому, ребята, мы предлагаем, призываем вас – создавайте Комитеты национального спасения, проявляйте гражданскую инициативу, протестуйте против несправедливости. Господа министры должны видеть, что русский народ не безмолвствует, что он готов к взрыву. – Дмитрий Олегович обвёл взглядом гостей, определяя, видимо, их отношение к этому предложению, те молча слушали. – Комитеты, по-моему, нужно создавать не на базе нашей партии, не под её лозунгами, потому что ко всем партиям в обществе сегодня огромный процент недоверия, а на базе вашего Союза молодёжи. Активистами комитетов должны стать творческие интеллигенты – публицисты, писатели, художники, музыканты. Я и сам, кстати сказать, – депутат смущённо усмехнулся, – сам в юности занимался литературой. Пробовал опубликоваться в журнале «Юность». Это было в начале восьмидесятых… Конечно, гнилое было время, недаром за Горбачёвым пошли с такой радостью… Но сегодня, – его глаза блеснули, – сегодня для молодёжи время самое благоприятное. Есть множество возможностей для реализации своих планов, для того, чтобы оказывать влияние на сам ход истории. Это не высокие слова, а реальность. И в то же время… – Лицо Дмитрия Олеговича погрустнело. – В то же время есть явные признаки того, что эти двери готовы захлопнуть, и мы снова окажемся в гнилом подвале. Да. И от молодёжи, от вас, ребята, зависит, захлопнутся они, и общество превратится в молчаливую, со всем согласную массу, или же будет инициативным, думающим, активным. Нацией! В-вот… Вот такое у меня к вам предложение. Поймите, всё пока ещё в ваших руках. Через полгода вполне может быть поздно.

Он замолчал. Гости заметно – словно команда «вольно» прозвучала – расслабились. Лишь Сергей, наоборот, напружинился, выпрямил туловище, поднял правую бровь. Начал ответное слово:

– Спасибо, Дмитрий Олегович, за совет. Знайте, что наш Патриотический союз молодёжи всегда с вами. Зовите на митинги, пикеты, привлекайте к реальной работе. Вы правы, молодёжь сегодня очень многое может решить, и наша задача – направить её деятельность, её кипение в нужное русло. Во благо России! Пора, пора подниматься!

– Да, я уверен, мы друг другу будем помогать, – кивнул лидер партии, – дополнять друг друга. Без поддержки молодёжи наша деятельность попросту не имеет смысла. Мы подали уведомление в мэрию на проведение шествия. Это будет в субботу, двенадцатого февраля. Приглашаем вас участвовать. Зовите друзей…

Сергей снова вскинулся:

– Я приведу полторы тысячи человек! Гарантирую!

– Спасибо… Так, у кого какие вопросы? Вы извините, что я не очень-то красноречив, но, сами понимаете, восемь дней голодовки…

– А вот, – подала голос невзрачная, в сером свитерке, но с необычайно притягательными, выразительными глазами девушка, – а если правительство не выполнит ваши требования? Ведь человек же без пищи не может больше пятнадцати суток!

– Бывали случаи, – на лице Дмитрия Олеговича мелькнула грустная ирония, – что и два месяца жили. Но мы… Это, ребята, пока между нами… Мы решили выходить из голодовки. На днях открывается зимняя сессия, пора продолжать законодательную борьбу. Мы всё-таки думская партия, у нас крупная фракция. Надеемся, мы полезнее на заседаниях, чем здесь, на раскладушках. Или в морге.

Покидали огромное, жутковато-пустынное здание Думы притихшими, ошеломлёнными. Как-то неумело застёгивались, неловко закуривали сигареты, удивлённо озирались по сторонам. Будто посмотрели неожиданный фильм в кинотеатре и с трудом возвращались в реальный, с машинами, делами, суетой, мир… Первым оживился Сергей:

– Ну что, друзья, мы ещё успеваем на поэтический слэм в «Пироги» на Никольской. Десять минут бодрым шагом. Я уверен, поэты порадуют нас яркими образами. Идём?

– Идём? – подтолкнул Чащина Димыч.

Не в силах отделиться от группы, Чащин кивнул.

Двинулись вслед за не по-московски широко шагающим Сергеем мимо серой громадины Думы, потом мимо площади Большого театра, на которой возвышалась похожая на тую новогодняя ёлка с разноцветными бумажными пакетами вместо игрушек. По подземному переходу пересекли Охотный Ряд. Справа потянулся «Метрополь».

– Кто ответит, что написано на фасаде сего помпезного здания? – громко спросил Сергей, и юноша в кожаном пиджаке отчеканил:

– «Только диктатура пролетариата освободит мир от гнёта капитала».

– Молодец, Максим! И этот лозунг нам нужно претворить в конце концов в жизнь! – И Сергей ещё ускорил шаг.

Свернули в ярко освещённый, напоминающий дворцовую залу, Третьяковский переулок. С невольным благоговением поглядывали на дорогие (самые дорогие в Москве) бутики, вывешенную в огромных витринах одежду, сверкающие драгоценности. У дверей стояли синтетические ёлочки, повсюду висели плакатики-поздравления с Новым годом…

Когда-то Новый год, о котором Чащину, тогда ребёнку, мечталось чуть ли не каждый день, наступал вдруг, внезапно. Числа двадцать седьмого декабря на центральной площади их городка появлялась высоченная ёлка с железным стволом и живыми ветвями, вокруг неё заливались горки и лабиринты, украшались мишурой магазины, появлялись ёлочные базары. Но до тридцать первого все жили обычно – школьники учились, взрослые работали, и лишь за несколько часов до праздника начиналась радостная суета, из раскрытых форточек текли на улицу ароматы запеченного мяса, мандаринов, хвои… А теперь близость Нового года – с середины осени. Везде появляются напоминания о нём, магазины и фирмы предлагают приобретать подарки, на тротуарах устанавливаются лотки с ёлочными игрушками, гирляндами, и сама ночь с тридцать первого декабря на первое января размывается, преснеет; люди добираются до неё уставшими, перегоревшими. Уже и веселиться нет сил, и тянет спать вскоре после президентского поздравления. По крайней мере – Чащина…

В арке, которой оканчивался переулок, была железная, совсем не гармонирующая с окружающим блеском, дверь. За ней – крутая лестница. По ней стали спускаться навстречу гулу голосов, звону посуды… Здесь Чащин ещё не бывал, да и вообще в последнее время редко ходил в клубы. Посидеть за столом в кафе – это одно, а клубы… После клубов наутро выжат, обессилен, будто обпился палёной водки… И сейчас, увидев огромный, забитый людьми зал, вдохнув прокуренного воздуха, Чащин захотел сбежать – «зря согласился».

– Так, по всей видимости, туда. – Сергей повёл свой отряд в тёмный коридор-туннель. – Вечера обычно там…

За туннелем оказалось ещё одно помещение с пьющими и едящими, а потом – стена из людских спин. Чащин, инстинктивно любопытствуя, потянулся, заглянул. Перед микрофоном стояла высокая, крепкого сложения румяная девушка. Распущенные тёмные волосы, белая кофта с розовыми пуговицами. Тонким, некрепким голосом, но явно не в первый раз, проникновенно читала:

Проснулась обнажённая, к полудню

оделась и хожу в одной рубашке.

Не ем, не пью, смотрю себе в окно,

то чиркну спичкой, то чирикну птичкой.

Зал был забит до отказа – люди, в основном молодые и даже подростки, сидели на стульях, стояли вдоль стен. Почти никто не курил, не глотал пиво; здесь было странно тихо и напряжённо, как во время какого-то тайного обряда.

И мнится мне, —

голос румяной стал крепнуть, —

я Дедушка Мороз,

и среди лета в загородный дом

ко мне приходят дети – сто детей,

и сто мешков им взвалены на плечи.

«Мы, дети, – говорит один из них, —

не верим в Дед Мороза и пришли

затем, чтоб возвратить тебе подарки».

И я, как Дед Мороз, бегу в киоск,

пока светло, за сладостями к чаю.

Спасибо, навестили старика,

а то хожу один в ночной рубашке [11].

Поэтесса отступила от микрофона, и зал ответил рукоплесканиями. Громкими и искренними.

– Ну что ж, – вздохнул Сергей, – нам туда не попасть. Любителей лирики прибывает с каждым днём. Придётся пить пиво. Да, Анна? – обратился к девушке с лицом индианки.

Та зарделась:

– Почему бы и нет!

– И поговорим.

– Охотно.

Чащин не пошёл за ними, снова сунул лицо меж голов стоящих впереди. Микрофон, атмосфера живого выступления, внимание публики притягивали…

На свободный пятачок вышла следующая поэтесса. Тонкая, бледная, с нервным лицом. Приподняла к груди руки, пошевелила пальцами в кольцах.

– Стихотворение называется «Кольцевая», – объявила так громко, что динамики пискнули.

По кольцу едет женщина без кольца,

Я, как с листа, читаю с лица —

Она не верит, а ей тридцать два,

Она в Москве, но где же Москва?!

До́ма – газета, тиви и чай,

Нет детей, чтобы их встречать.

Что-то было – а было ли?!

Все цветы дарили – не выебли…

И она, такая красивая,

Собравшись с последними силами,

Плачет и мастурбирует.

Кажется ей – достигает оргазма.

Ошибается. Это – спазмы [12].

И снова, после секунды-другой тишины, – грохот аплодисментов. Чащин тоже захлопал, но тут же перестал. Сунул руки в карманы пальто. «Нет, на сегодня хватит эмоций». Огляделся. Слава богу, Димыча рядом не было – появился шанс незаметно уехать домой.

16

– Нет, Дэнвер, нет! Здесь ля надо брать. И вообще, попробуй это сыграть на риффах.

Чащин растопырил пальцы левой руки по ладам, проиграл фразу, как просил Димыч. Да, действительно, получилось лучше – жёстче, динамичнее.

– А теперь давайте всю тему целиком пройдёмся. С вокалом.

Барабанщик поправил бочку и тарелки, Димыч отрегулировал микрофон, скомандовал:

– Ну, вперёд!

Андрей Тургенев медленно проехал пальцами по струнам баса и отыграл два такта, создавая корявый каркас мелодии. За ним одновременно вступили барабаны и Чащин на ритм-гитаре. Потом вклинился голос Димыча – тусклый, безысходный, почти неживой:

За весною – лето, за осенью – зима,

А голова пустая, ни капли в ней ума.

Теку я вдоль по жизни, и мне всё равно,

Сажусь на унитаз, валю в него дерьмо.

На припеве дошла очередь до соло-гитары, повторяющей на пятой и шестой струнах три пронзительных, похожих на рыдание, аккорда. И Димыч тоже зарыдал:

А ведь тридцатничек подоспел,

Но я не обалдел.

Пускай тридцатничек приплыл,

Я буду, есть и был.

Соло исчезало, и снова – почти неживой голос поверх такой же сухой, вязковатой мелодии:

Работа как работа, и отдых ничего —

Музон, девчонки, пиво для счастья моего.

Я всем доволен, я всех благодарю,

Я хорошо питаюсь и хорошо сплю.

А ведь, —

и рыдающее соло, и хлёсткий удар по тарелкам, —

тридцатничек подоспел,

Но я не обалдел.

Пускай тридцатничек приплыл,

Я буду, есть и был.

Поскуливая, постанывая, повторяя отрывки припева, голос постепенно становится тише, тише. И вот исчезает, и мелодия распадается на бессвязные звуки, коробится, а потом обрывается. Лишь бас ещё несколько секунд гудит в одиночестве…

Чащину нравилось, как они сделали эту песню. В традициях сибирского панка его юности – строго и откровенно. Без выпендрежных заворотов и мулек, гитарных запилов, которые мешают воспринимать смысл. Здесь же все на месте, всего в меру…

– Хорошо, – первым заговорил басист Андрей Тургенев, – музыку вообще можно в обществе по авторским правам зарегистрировать…

– А что нехорошо? – тревожно перебил Димыч. – А?.. Ну, говори.

Андрей поскучнел лицом, пожевал губы.

– Это так… на уровне бреда пока. Но, может… Ты только спокойно, Дим, отнесись.

– Ну?

– Я бы предложил добавить третий куплет. В том смысле, что герой в итоге стремится жить как-то по-настоящему, а не так… Не как планктон, в общем.

– А в жизни не так, что ли?

– В принципе – так. Но надо же позитив всё-таки… А у тебя буквально во всех песнях, – осмелел Андрей, – или к суициду призыв, или дерьмо, упадок. И герой, получается, полный экзистенциальный нуль.

– Но он же понимает, что нуль, – вступился Чащин, – сам об этом говорит. А это уже немало.

И Димыч пошёл в атаку:

– К тому же панк-рок всегда нёс протестную миссию – обличал, разрушал буржуазные или там коммунистические догмы. Вспомни Летова: «Я подопытный экземпляр, я строительный матерьял»…

– Да я понимаю, – Андрей закивал, – и как просто человек я на все сто за такие вещи, разделяю. Но как… м-м… – замялся, подбирая слово; Димыч подгонял: «Ну, ну?» – В общем, с такими песнями нам вряд ли можно на что-то рассчитывать. На поддержку Союза. Сам пойми – до митинга неделя, и Сергей не против, чтоб мы пару вещей отыграли, но ведь не таких. За такие нас…

– Ну тогда – всё. – Димыч поднялся со стула, подрагивающими руками выдернул из гитары шнур. – Я, короче, отказываюсь. Сначала все лучшие песни убрали, теперь остальные править. Пойте своё, а мы с Дэном сами как-нибудь будем, без цензуры.

– Слушай, не надо так, – то ли успокаивающе, то ли угрожающе заговорил Андрей Васильев. – Дрюня прав – если мы хотим, чтоб нам помогали с записями, с концертами, вообще если мы себя позиционируем как группу Патриотического союза молодёжи, то и песни у нас должны быть соответствующие. Это везде так, во всём.

– Ладно, давайте сейчас закончим, обдумаем. – Димыч, кажется, слегка успокоился. – Соберёмся во вторник. И решим окончательно, как нам быть. Или лучше с Сергеем встретимся, пусть посоветует.

Чащин вспомнил вычитанные в Интернете слова Сергея о свободе творчества, хотел уже процитировать их, но передумал. Во-первых, не помнил дословно, да к тому же – хоть и привык уже почти каждый вечер в будни, а в выходные чуть ли не утром приезжать сюда, подключать гитару, извлекать из своего «Джипсона» музыку, искать новые мелодии, но всё же какая-то часть его была рада, что в группе назрел раскол, и эта небольшая, но здравомыслящая часть убеждала: помолчи, пусть ругаются, тебе это на руку, вернёшься в привычную колею…

Возле лифта столкнулись с полустариком в серо-зеленом плаще.

– Хотел поблагодарить, – осторожно обратился он к Чащину.

– За что?

– Ну, что мать помогли мою… Спасибо.

– А, да. И как она?

– Померла.

– Гм… соболезную.

– Даже в палату не стали класть. В коридоре… Двое суток полежала под капельницей, и всё…

Подошёл лифт, дверцы, поскрипывая, расползлись в стороны. Сосед отступил, пропуская парней, но Димыч неожиданно придержал Чащина.

– Езжайте. Нам тут надо ещё… – И когда дверцы сомкнулись, искренне жалобно предложил: – Давай долбанём сегодня. Я сбегаю. Надо, Дэн, хреновый совсем день получился. Сам же видишь.

Чащин полез за деньгами.

…Первую рюмку выпил, чтоб расслабиться, пригасить неприятное ощущение от сегодняшней, может, последней, репетиции. Потом ещё рюмку-другую за компанию с Димычем, а дальше – уже автоматически. Водка пилась легко, не обжигая горла, и, кажется, не пьянила.

В отличие от предыдущих вечеров, Димыч был молчалив. Сидел сгорбившись, смотрел в стол, какой-то постаревший, бессильный. Типичный мужик тридцати с лишним лет.

Старенький Philips крутил составленные Димычем сборники песен советского рока. Многое у Чащина прочно стёрлось из памяти, но теперь, услышав первые же ноты, он тут же вспоминал и название группы, и слова, обстоятельства, при которых впервые эту песню услышал… «Я самый плохой, я хуже тебя, я самый ненужный, я гадость, я дрянь. Зато я умею лета-ать» [13]. Группа «Звуки Му», услышал весной восемьдесят седьмого года во время их с Димычем поездки в Красноярск… «Настал момент, я на свет появился. Настал момент, на работу пошёл. Настал момент, я семьёй обзавёлся. Настал момент, и что же сказать?.. Всё я сказал» [14]. Группа «Дети». Услышал в начале восемьдесят девятого по телевизору в программе «Взгляд»… «Рубцы не заживают так долго, ещё одно сердце горит в полный рост. Звезда интернационального долга в солнечный день украсит погост» [15]. Группа «Алиса», июль восемьдесят восьмого, акустический концерт в Питере. А в девяносто шестом Чащин очень ждал, мысленно просил эту песню, наблюдая по телевизору за акцией «Голосуй или проиграешь». Она, эта песня, от которой когда-то плакали прошедшие Афган парни, могла оправдать рекламу Кинчевым действующей власти – он мог выразить протест против того, что делалось тогда в Чечне. Но он предпочёл (или ему велели) петь другое; он вообще словно забыл, что такая песня у него есть… А вот – «Нам по двадцать семь лет, и всё, что было, не смыть ни водкой, ни мылом с наших душ»… группы «Крематорий». Казалось, эту песню Чащин знал всегда. Он рос вместе с ней, менялся, как менялись в ней слова – вместо «тупиц» появилось более смелое «мудил», вместо «двадцать семь» – «тридцать уже»… Но навсегда, наверное, остался эпизод: застава, осень девяностого года, второй час строевой подготовки после ужина, и вместо положенной боевой песни Чащин заводит эту, разбивая слова на удары сапог по асфальту:

Безоб-раз-ная Эль-за,

Короле-ва флир-та,

С бан-кой чис-то-го спир-та

Я спешу к те-бе…

Он запел от злости, понимая, что сейчас зампобою Пикшеев начнёт визжать, угрожать нарядами и наверняка ещё продлит строевую, за что ему, Чащину, наверняка попадёт от парней. Но, к его удивлению, несколько голосов в колонне подхватили:

Нам по двад-цать семь лет,

И все, что бы-ло, не смыть… [16]

И Пикшеев, поняв наконец, что песня не та, взвизгнул:

– Отставить! На месте стой! Р-раз, два… – Затем несколько угроз и: – Ш-шагом м-марш. Песню запе-вай!

И тут же другой боец начал глухо басить:

Гоп-стоп, мы по-до-шли

Из-за угла-а,

Гоп-стоп, ты мно-го

На себя взяла-а… [17]

В тот вечер они маршировали часов до двенадцати, никак не желая запевать одну из разрешённых песен про пуговицы в ряд или бдительного пограничника. Их отпустили спать только тогда, когда стало понятно – из-за этой строевой может полететь весь распорядок службы…

– Завтра к Сергею пойду. Поговорю. Что-то совсем не в ту сторону движемся, – горестно говорил Димыч. – Так вообще действительно круче, чем при коммунистах, цензура будет… Если этим Андреям волю дать.

– Сходи, – качал головой Чащин. – Кстати, можешь на его же слова сослаться. Я в Интернете вычитал…

Димыч оживился:

– Какие?

– Что-то вроде, что не надо строиться в колонны… Яркое слово там… Да, заединщиков. Не строиться в колонны заединщиков, а идти своим путём.

– Во, правильно! – Димыч наполнил рюмки. – Конечно, всё подряд нельзя приветствовать и принимать, но и ограничения ставить тоже нельзя. Согласись. Хотят какую-то «Машину времени» из нас состряпать. Чтоб безопасно, правильно, всем симпатично. А я – не хочу. Помнишь, как Троицкий про Макаревича и Майка когда-то сказал: «Легко быть умным и серьёзным. Легко и надёжно. Но трудно быть искренним. Трудно показать самого себя». И Майк показывал, когда было опасно, а Макаревич начал, когда можно. Я хочу показать своё поколение. Оно ведь почти поголовно обывателем стало! А мы совсем для другого историей были предназначены.

– Ты уже говорил об этом, – напомнил Чащин.

– Да… Но не могу я не говорить. Я потому сюда и приехал – сказать, проорать. И меня какие-то мальчики московские будут учить, что можно, а что не надо… Ох, как всё… Давай накатим. Не могу…

Чокнулись, выпили. Отщипнули мяса от остывшей курицы гриль.

– Я, Дэн, понимаешь, только не смейся, – тихо и доверительно заговорил Димыч, – как Майк хочу. Он наш учитель ведь, из-за него мы и рок с тобой полюбили. И тем более пообещали… Помнишь?

Чащин вспомнил и усмехнулся.

– Что? – тут же закипятился Димыч. – Тогда, возле рок-клуба! Он шёл, и мы пошли…

– Ладно, ладно. Помню.

– Ну а чего тогда?.. Поэтому – нельзя бросать. Нельзя его обмануть… Память его… Слушай, – Димыч потянулся к магнитофону, – давай послушаем «Белую полосу». С неё же и началось у нас… Эх, Дэн, разве мы могли тогда подумать… Сколько лет-то прошло?

– В марте двадцать исполнится, – сказал Чащин внешне спокойно, но в душе клокотнуло от этой цифры. Двадцать лет из тридцати двух прожитых…

– Да? – Димыч нахмурившись посмотрел в стену, наверное, проверял, пересчитывал. – Двадцать… И почти всё – как во сне. Только какие-то вспышки. Так вот покопаться – месяца на два, что запомнилось, наберётся. В смысле – дней. И то вряд ли… А ещё через двадцать лет и вообще ничего не вспомнить. Одна муть. Если доживём. Майк вон тридцать шесть прожил – почти как мы сейчас. И столько всего успел, оставил. – В рюмки снова забулькала водка. – А помнишь, каким он нам старым казался? А?.. Да и вообще все они – Башлачёв, Кинчев, Цой, Гаркуша. А на самом-то деле им лет по двадцать пять тогда было… Даже не старые, не то слово… Мудрые. Это вот мы вечные подростки. Ничё не можем, ничё не знаем.

Чащин посмотрел на одутловатое, рыхловатое лицо Димыча с тяжёлыми веками, на поредевшие волосы, густую белёсую щетину, и захотелось обнять его, пожалеть и что-то такое сказать подбадривающее и в то же время объяснить, что не стоит мучиться, надо налаживать реальную, нормальную жизнь…

Димыч вынул из магнитофона кассету с очередным сборником, вставил другую – старую, с полустёртыми фирменными надписями «Soni», «CHF-90», «compact cassette» и от руки – «Зоопарк. Белая полоса’84».

– На начало не буду перематывать. Здесь всё гениально.

Зазвучали рваная мелодия и неспешный речитатив, вбивающий в мозг, словно гвоздь, каждое слово:

Я обычный парень, не лишён простоты,

Я такой же, как он, я такой же, как ты.

Я не вижу смысла говорить со мной,

Это точно то же самое, что говорить с тобой.

Я такой, как все! [18]

– Помнишь, – говорил Димыч, – помнишь, как мы тогда офигели? Это же первые честные слова, которые в жизни услышали. Согласись, Дэн! И я не хочу забывать, не хочу самого себя предавать. Того! Я до конца пойду. Понимаешь?.. Слушай, а поехали в Питер! На могилу к нему. Вообще – туда. Там не так гнило ведь… Если завтра с Сергеем не решу – уезжаем на хрен. Договорились?

В тесном дворике на Рубинштейна, тринадцать, после каждого концерта было угрожающе оживлённо и шумно. Казалось, вот-вот начнётся жуткая массовая драка, где каждый за себя. Здоровенные парни в кожаных куртках, с цепями на поясах, шипованными напульсниками орали друг на друга, толкались, размахивали бутылками с остатками портвейна…

Денис и Димыч выбрались из душного зала и, стараясь никого не задеть, прошмыгнули в арку с исписанными стенами, а оттуда – на тротуар. Остановились, закурили. Мимо медленно ехали машины, шурша покрышками по мокрому асфальту, шли усталые после обычно-трудного рабочего дня люди, а они с ухмылкой поглядывали – они-то знали о бесцельности этого натужного движения, видели нелепость зонтиков, модных польских плащей и полусапожек на шпильках, «Москвичей» и «Жигулей», обладателям которых пришлось повоевать в очередях, поунижаться, не поспать ночей, напсиховаться. Денис и Димыч были другими, и сегодня они в очередной раз в этом убедились – парни в чёрном, похожие на восставших роботов, спели им:

Ночью, грязной дождливой ночью,

Дети покинут ваши смешные квартиры,

Выйдут на улицу, чтобы порвать навсегда

С вашим усталым, вашим убогим миром [19].

– «Телевизор», – произнёс вслух Денис название группы. – Надо плёнку найти. У них же наверняка записи есть.

– Да есть, конечно. Поспрашиваем у чуваков, у Макса. – Димыч достал из кармана часы со сломанным браслетом. – Без пятнадцати восемь. Куда покатим?

Общага закрывалась в десять вечера. Ужин они пропустили из-за концерта. Надо было где-то похавать… В ближайшее дешёвое кафе на углу Невского и Рубинштейна, которое в тусовке называли «Гастрит», идти было рискованно – сейчас туда повалят дикие панки, рокеры и прочие неформалы («Гастрит» как раз по пути из рок-клуба к метро), будут продолжать беситься… Можно было пойти на Московский вокзал, где продавали тошнотики – жирные пирожки с ливером, семь копеек штука; трёх пирожков вполне хватало, чтоб набить живот. Да, съесть тошнотики казалось сейчас самым правильным, но по вечерам на вокзале появляться было опасно – несколько парней, дружелюбно улыбаясь и что-нибудь миролюбиво приговаривая, окружали, а потом приставляли к боку отвёртку и предлагали отдать башли. Если не отдать самому, начинали обшаривать, а тот, кто сопротивлялся, мог получить дыру в боку. В «600 секунд» об этом часто сообщали…

– Давай на Пять Углов, – предложил Димыч. – Помнишь закусочную там, с макаронами. Надо резче, пока не закрылась.

Они пошли вниз по Рубинштейна. Денис на ходу подсчитывал мелочь – большая порция длинных, разваренных макарон со вкусной бордовой подливкой, в которой иногда попадались кусочки мяса, стоила девять копеек. Хлеб в закусочной давали бесплатно, правда, только по два куска в руки…

– Дэн! – пихнул Димыч, и монеты чуть не слетели с ладони. – Дэн, зырь!

– Ну чё опять?! – Но, проследив взгляд друга, Денис осёкся – по противоположной стороне, но тоже в сторону Пяти Углов, слегка прихрамывая, шёл очень знакомый человек. Хотя Денис никогда вот так, в жизни, его не видел… Позже он испытывал похожее чувство, когда на Тверской или на Бронной, среди совершенно незнакомых, односекундных людей натыкался глазами на Янковского, Никулина, Ланового… Но тогда это было впервые, и он оторопел; да и человек этот был не просто известным по каким-нибудь фильмам, а… Денис и не мечтал встретить его вот так на улице – был счастлив тем, что слышал голос, видел на фотографиях, иногда, раза два-три, по телевизору… И, не веря, боясь назвать имя, он обернулся к Димычу:

– Это же… Да?

– Ну вроде. Как, подойдём?

– Давай.

Они перебежали проезжую часть, пошли следом. То в десятке шагов, то почти догоняя, пытаясь заглянуть в лицо, чтоб убедиться.

Внешне человек ничем не выделялся – невысокий, полноватый, с немодной уже причёской – пробором по центру, закрытые уши, в кооперативной варёной куртке, морщинистых штанах; на пол-лица, как у Сталлоне в фильме «Кобра», солнцезащитные очки. Острый нос, рыхлые, тёмные от щетины щеки.

– Ну чего, – шептал Димыч, – подходим?

– Давай…

Но заговорить не решались…

Миновали перекрёсток Рубинштейна и Щербакова, потом оказались на площади Пяти Углов. Слева светились синим стеклянные трубки, образуя надпись «Закусочная»… Человек пересёк Загородный проспект, свернул на Разъезжую. Он шёл не спеша, но уверенно, как ходят по изученной до последней кочечки и вмятинки тропе; не выбирал, как лучше шагнуть, не любовался домами, не обращал внимания на автомобили, светофоры, вывески и в то же время не был чужим им – дополнял пейзаж…

– Всё! – тихо, но решительно сказал Димыч.

– Давай, – снова кивнул Денис, не прибавляя шага.

– А как скажем, Майк или Михаил?

– Не знаю… Все Майк называют…

– Ну! – Димыч рванулся вперёд и как-то снизу, хотя был немного, но выше человека, произнёс: – Привет… Майк?

Тот вздрогнул. Приостановился. Ждал.

– Добрый вечер, – подоспел и Денис. – Мы просто… это… – Дальше слов не было.

Несколько долгих секунд стояли молча. Да, действительно он – тот, кто открыл им рок. Сделавший их взрослыми, настоящими… И, собравшись с духом, Денис выпалил:

– Мы хотели сказать – ваши песни самые классные…

– Мы их давно слушаем, – перебивая, добавил Димыч. – Мы сами тоже играем… Сейчас не играем, – начал путаться, – а дома играли…

– А где ваш дом? – спросил человек.

И голос его – этот голос пел про белую полосу, ненавистных гопников, про простого человека, про старые раны, и теперь этот же голос обращался к ним… Губы Дениса поползли в стороны и вверх, ответить он ничего не мог.

Димыч назвал их родной городок, и за мутно-тёмными стёклами очков Майка появились глаза, складки внизу щёк слегка разгладились:

– Это, по-моему, неподалёку от Абакана?

– Аха, аха! Двести километров!

– Мы в Абакане играли. И в Усть-Абакане…

– Мы знаем! – яростно закивал Димыч. – Но тогда не знали. А так бы – приехали! Мы вас с восемьдесят пятого слушаем! С «Белой полосы».

– Сейчас пластинка вышла, – будто себе самому, сообщил Майк, – на «Мелодии».

– У нас есть! Мы уже купили. Класс!

Денису хотелось спросить, почему изменилось содержание альбома по сравнению с магнитофонной записью, но не стал – нужно было сказать что-то важное, и он искал, молча глядя на Майка.

– А вы с концерта сейчас? – произнёс Димыч.

– Нет… А кто играл?

– Группа «Телевизор». Классные песни! Слышали?

Майк пожал плечами. Потом посмотрел направо, налево…

– Что ж, ребята, мне пора.

– Это… Майк! – Димыч резко переступил с ноги на ногу. – Это…

– Счастливо.

– Мы будем хорошо играть… по-честному!

– Что ж, удачи, – как-то вяло, так, чтобы выйти из этого нелепого, но часто повторяющегося для него разговора, кивнул Майк.

И тут же сказал то, что запомнилось навсегда и даже при огромном желании иногда забыть тлело внутри, вспыхивая, обжигая, заставляя метаться, скрипеть зубами, хватать гитару, лист бумаги, бормотать, казалось, готовые вот-вот превратиться в великое, необходимое людям, слова… Да, после равнодушного, даже обидного «что ж, удачи», он тихо, но искренне, как обессиливший боец молодым, но не знающим, куда приложить свои силы щенкам, пожелал:

– Живите не зря. – И опять быстро огляделся, будто определяя, куда двигаться; сунул руки в карманы куртки, немного вразвалку, еле заметно прихрамывая, пошёл по Разъезжей дальше.

Димыч с Денисом кричали ему вслед слова благодарности, порывались снова догнать, поговорить ещё и тут же останавливались… Потом закурили, топтались на тротуаре, глядя друг на друга и счастливо смеясь… Потом Димыч взглянул на часы, и они побежали к метро. До закрытия общаги оставалось меньше часа, а ехать нужно было на окраину города – улица Народная, дом девяносто три. Строительное училище номер девяносто восемь.

17

И опять не радующее утро, похмелье. В груди что-то скребёт, щиплет. Мозг опять изгрызен воспоминаниями… Чащин перелез через сопящего Димыча, пробрел на кухню. Машинально включил чайник и задумался: что пить? Хочется кофе, но после такой пьянки, как вчера, это опасно. И без того сердце колотится, кровь больно пульсирует в голове… Чай надо, да и то жиденький… Б-бе, как курица гриль воняет!..

Как-то крадучись, словно чужой, Чащин приоткрыл холодильник. Сразу увидел литруху «Флагмана». Взял в руку, болтнул. На дне оставалось граммов сто… С чего они так упились? Значит, палёнка. Не надо больше эту, да и вообще хорош – за полгода столько водки не выпил, сколько за последние три недели… Нет, нет, пора завязывать. Разговоры, страдания, ностальгия… Ничего это не даст, ничего не вернуть. Да и нечего возвращать, если уж честно.

Поставил бутылку обратно. Сел на табуретку. Еле сдерживая тошноту, старательно отводя взгляд, накрыл курицу тарелкой… В чайнике забулькало, кнопка щёлкнула. Бульканье стало стихать. Пакетик «Липтона». Или лучше зелёного?..

Вместо чая пошёл в ванную. Стал умываться. Яростно чистил зубы, задрав лицо, полоскал горло, надсадно отхаркивался. Принять душ не решился – казалось, не сможет в ванну залезть. Голова кружилась. Был бы диван свободен, упал бы, раскинулся и спал, спал…

Морщась, вытерся пахнущим Димычем полотенцем. Вернулся на кухню. Снова включил чайник… Выключил. Нет, понял, чай не поможет… Подошёл к окну. Внизу, на Варшавке, привычная, непременная в будни колонна огней. Но особенно многочисленная сегодня, особенно густая – понедельник. Если вынуть из колонны сотню-другую огней – ничего не изменится. Их много, слишком много, чтобы сосчитать, хотя бы попытаться осмыслить количество. И точно так же сейчас на Рязанке, Волгоградке, Кутузовском проспекте, на Мира, на Ленинградке, Каширке, Дмитровке… Десятки тысяч, сотни тысяч. Каждая улица огромного города набита машинами, в которых люди. Каждый из тысяч вагонов метро набит людьми. Автобусы, троллейбусы, трамваи, маршрутки. Электрички с юга, севера, востока, запада беспрерывно подвозят дивизии из Подмосковья… И наверняка несколько тысяч в эту минуту так же, как Чащин, стоят перед окном, собираясь с силами, чтобы побриться, одеться и ринуться в общий поток.

Да, надо ехать. Нельзя выпадать. Стоит сбиться с темпа – и покатишься. И – всё…

Чащин решительно подошёл к холодильнику, открыл, не глядя в его нутро, достал бутылку. Открутил жестяную крышку, на ощупь – от вида еды и посуды тошнота усиливалась – взял со стола рюмку и налил в неё. Бросил в рот. Проглотил. Ледяной ком водки скатился в желудок, мгновенно согрелся и ринулся обратно. Чащин скорее набрал воды из-под крана, запил. В животе забулькало, заклокотало, будто там соединилась сода с уксусом… Голова похолодела, лоб стал мокрым, ноги совсем ослабли. Он присел.

– Сейчас, – шёпотом успокаивал себя, – сейча-ас…

И постепенно болезненная пульсация утихла, ломота и тяжесть в теле спали. Но организм требовал ещё чуть-чуть лекарства. Чащин вылил в рюмку остатки «Флагмана». Получилось с полрюмки. Выпил и снова быстро, щедро залил водой. Снял тарелку с курицы, содрал подсохшую кожу. Запихнул в рот. Повернулся и включил чайник. Когда вскипел – заварил зеленого чая.

– Нормально, – прислушиваясь к себе, определил. – Пора собираться.

Побрился, надел белую рубашку, галстук, костюм, туфли, пальто. Проверил в карманах документы, сигареты, мобильник. Всё на месте.

Войдя в кабину лифта, глянул на часы. Девять ноль семь. Почти как всегда. Без опозданий.

В киоске у «Новокузнецкой» купил бутылку «Туборга» и пакетик с кальмарами – пока ехал в метро, похмелье начало возвращаться. В кабинете выпьет, закусит… Ну и что, что запах? Игорь иногда еле ноги передвигает, коньяк глотает из фляжки при всех…

– Доброе утро, Денис Валерьевич! – с уважением поздоровался охранник.

– Доброе… – Чащин отвёл взгляд.

Ярко накрашенная, с огромными ресницами девушка на ресепшен, подавая ключ, улыбнулась:

– Доброе утро!

– Доброе утро. – И нестерпимо захотелось взять её за запястье, сунуть руки под узкий рукав фиолетовой блузки, погладить нежную, тёплую кожу. Зайти за стойку, обнять, прижаться. Увести в кабинет… Чащин выхватил ключ, черкнул роспись, быстро пошёл по коридору… Почему после пьянки так сильно тянет к женщинам?..

Защёлкнул замок в двери кабинета, открыл пиво, разорвал пакетик. Не снимая пальто, упал на диван, разбросал по полу ноги. Сделал глоток мягкого, целительного «Туборга», пожевал солено-сладкие кальмарьи волокна. Ф-фу-ф…

Ещё приложился к бутылке, широко, от души, зевнул и поднялся. Включил компьютер – включённый компьютер лучше всего создаёт видимость работы… Дождался, пока система загрузится, развернул рабочие материалы для нового номера журнала… Дел ещё полно… Вернулся на диван. Залпом ополовинил бутылку, доел кальмаров. Закурил.

Нет, всё-таки записать альбом не помешало бы. Такой, итоговый. Вспомнить лучшие из старых песен: две-три из доармейского времени, которые они с Димычем сочинили в родном городке ещё школьниками, а потом в питерской общаге. Была там такая:

Я выхожу из метро на станции «Купчино»,

Ветер метёт по асфальту листву.

Я понимаю – жизнь моя кончена,

В армию я в понедельник пойду.

Наив, конечно, но что-то есть. По крайней мере, для них с Димычем. Да и кто ещё будет слушать?

– Ничего-о, – остановил сомнения Чащин, – найдутся, кто хочет поностальгировать…

Так, дальше несколько классических вещей их группы. Какие пели на концертах в девяносто втором – девяносто пятом. И в конце – троечку нынешних Димычевых… Записаться в нормальной студии – на это можно и денег потратить, – сделать обложку, теперь это полдня работы. И наштамповать штук триста компакт-дисков. Часть попытаться в музыкальные магазины сдать под реализацию (на Сухаревской есть такой магазин для панков и металлистов, в Питере наверняка остались), а часть – раздарить. Может, отзывы где появятся, в Интернете пообсуждают, скачают треки, будут друг другу пересылать, и останется в истории такая сибирско-московская группа «Плохая примета».

Состав худо-бедно есть – с Андреями договориться, что альбом будет независимый, ни для какого Союза. Пускай своё они сами играют, продвигают, а это – для души. Заплатить, в конце концов, как сессионным музыкантам… Бас-гитару в некоторых песнях нужно будет на первый план вывести – всегда усиливает воздействие, когда бас поверх гитар. И через фуз его, чтоб скрежетал…

Чащин увлёкся, мелкими глотками допивая выдохшееся пиво, стал в уме составлять содержание альбома, вспоминать полузабытые тексты старых песен… А лучше всего в Питере студию найти – тогда вообще символично получится: костяк группы из Сибири, сессионные музыканты из Москвы, а записываются на родине русского рока. Да и дешевле, наверное, в Питере. Можно выбраться на неделю. На майские праздники.

Бутылка опустела. Чащин нехотя поднялся, положил её в урну, сверху прикрыл старым журналом. Прошёлся по кабинету. Остановился возле стола, посмотрел на компьютер. Работать не хотелось. Просто невозможно было, и, казалось, ничто сейчас не может заставить сесть в кресло, заняться этими аннотациями и репертуарами.

– Завтра, – привычно за последние недели пообещал себе, – завтра всё сделаю.

А может, взять и свалить? Отпроситься у Игоря, поехать куда-нибудь или просто поболтаться по городу. Бесцельно идти, смотреть по сторонам, Москву почувствовать. Или – в какой-нибудь клуб… Тихо, сумрачно в зале, за столиками сидят грустные красивые девушки. Одинокие. Посасывают через соломинки коктейли, убивая время, ожидая вечера… Или – на концерт.

Взял со стола «Твой город», нашёл блок «Концерты». Что там? Сегодня – понедельник. Седьмое февраля… Уже февраль!.. Та-ак… А как с концертом «Эксплоитед»? Что-то Игорь не напоминает. Или поставил крест на нем? На Дэне Чащине. Дескать, всё – окончательно мутировал парень, офисным агрегатом стал, шестерёнкой в механизме. Хм! А вот Дэн его удивит: принесёт диск, сам вставит в компьютер. «Слухани, чувак!» Если от тех песен в убогом акустическом исполнении восемь лет назад Игги тащился, то от электричества да с хорошим звуком… Сразу насчёт устройства концертов засуетится – это ж его призвание, – концерты устраивать, о настоящем роке писать.

И стало очень нужно увидеть сейчас Игоря, поговорить, пусть не прямо, не открытым текстом, дать понять, что считает его своим другом, товарищем. Ценит, благодарен ему… Чащин достал из ящика освежитель, прыснул в рот раз, другой, машинально проверил, на месте ли узел галстука, а потом ослабил его, распустил. Снял, бросил на диван. Надоело! Отпер дверь.

Секретарша, как и положено, сидела на своём месте, шелестела клавишами. Внимательно смотрела на экран монитора… Аккуратная, зрелая, но свежая женщина. Заметила его, отвлеклась от работы:

– Доброе утро.

– Здравствуйте. Игорь Юрьевич у себя?

– Нет, к сожалению. И сегодня не будет.

– Да? – Чащин растерялся. – А… м… а где он?

– Игорь Юрьевич ещё не вернулся, – секретарша сделала короткую паузу, – с рыбалки. Звонил утром, сообщил, что задерживается до вторника.

– М-да, интересно… Ну, спасибо.

Чащин вышел в коридор. Глянул в сторону курилки. Никого. Вернулся к себе. Постоял на пороге. Стол с компьютером, полупустой шкаф для документов, чайник, тумбочка… На рыбалке.

Закурил, подошёл к окну. Отогнул пластину жалюзи. Кирпичные, окрашенные лет тридцать назад жёлтой и зеленоватой краской дома. Тёмные прямоугольники окон, чёрные потёки под карнизами. Антенны-скелетики на коричневых жестяных крышах. Сыплется мелкий – не снежинками, а крупинками – снег. Такой снег ничего не спрячет, ничего не украсит… Пыльно-серое, как сухой цемент, небо…

Может, к Наташе зайти? Её кабинет в пяти шагах. Ведь явно понять даёт, что не против общаться ближе, чем сейчас: «Добрый день – добрый день»… Ну, войти войдёт, а дальше? «Привет, как дела?» Но какое ему, если честно, дело, как у неё дела? А ей с какой стати ему рассказывать?.. Чёрт, надо бросать пить. Это водка всё, она тянет…

Чащин снова взялся за журнал в надежде найти интересное – то, куда бы захотелось поехать, чем можно развлечься, отвлечься.

Полистал, не в силах сосредоточиться, путаясь взглядом в столбцах клубов, концертов, шоу-программ. Полистал и бросил на стол. Достал мобильник. Потыкал кнопочки. Как-то сам собой появился телефон Макса – Чащин с лёгкостью убедил себя, что сам собой.

– В-во! – обрадовался Макс. – Я дома. Ролики монтирую. Давай приезжай! Пивка захвати.

Через полчаса Чащин с тяжёлым пакетом звонил в его дверь.

– Куда пропал-то? А у меня тут дела закрутились – о-о! Я, Дэнчик, в шоке, понял! Денег, правда, особых нет пока, но уже скоро. Тут никакой нефтянки не надо. Девчонки!..

Они сидели на большой, как комната, кухне, чистили воблу; на плите закипала вода для креветок. Макс сыпал скороговоркой:

– Каталог электронный сделал на полторы тысячи кандидаток. Прикинь! Ну, не всех, ясно, опробовал, многие из регионов фотки шлют, но – каждая ночь забита. И столько москвичек! Я хренею, Дэн! И дур полно – страшная, как мои отходы, тупая, а названивает: когда вызов будет, когда вызов? Достали! Ясно, что в Европе извращенцев полно, которые по уродкам прибиваются, но на красивых, конечно, спрос больше. Да и прямо вот так в Германию всего восьмерых пока что отправил, в основном тут работают. Я со стриптиз-клубами, с саунами завязался – у них текучка приличная, и всё время девчонки нужны. Мне проценты идут. Сейчас документы на загранпаспорт отдал – во Франкфурт приглашают. Погляжу, как там с этим делом. Там ведь, ты в курсе?..

– Подожди, – остановил Чащин этот словесный шквал, – Димыч приехал. У меня живёт.

– Какой Димыч?

Кажется, так же и Димыч отреагировал на сообщение, что Макс в Москве. «Какой ещё Макс?» А ведь пятнадцать лет назад друзьями были… Чащин напомнил, и Макс выпучил глаза:

– Да ты что?! Он жив?

– В смысле?.. Жив, конечно. Вот приехал… А с чего ты взял?..

– Ну, так. Много же чего с тех пор случилось, и ты ни разу о нем не вспоминал. Я и подумал… – Обернулся к плите. – Во, вода закипела! – Поднялся, высыпал в кастрюлю крупные, оранжевые креветки. Помешал ложкой.

Чащин открыл новую бутылку пива.

– Нет, у него всё нормально. Решил снова музыкой заниматься, у молодых патриотов здесь в активистах. Меня таскает… Даже в Думе были на днях…

– А чего он, – в голосе Макса появилась обида, – не позвонил даже?

– Сейчас позвоним. – Чащин достал телефон. – Я ему сказал, но он что-то… Да вообще он какой-то… Алло!

Димыч оказался на связи и тут же стал рассказывать, что только что был в штаб-квартире Союза, но Сергея не застал, ждал полдня…

– Слушай, – перебил Чащин, – я у Макса. Он очень хочет встретиться. Подъезжай, мы пиво пьём. Посидим, старое вспомним…

Без особой радости, но он согласился. Чащин объяснил, как доехать.

– Понимаешь, – обратился к Максу, закрыв мобильник, – я ему сразу сообщил, что ты тоже в Москве. Он обрадовался, стал спрашивать, что делаешь. Я рассказал, он взбесился.

– С чего?

– Н-ну, что ты девушек за границу отправляешь. Он же, я говорю, теперь патриот у нас. К тому же у него с девчонками не очень удачно… Да сам увидишь, как он выглядит… Ну и – обидно ему, наверно.

Макс посидел с кислым лицом, а потом встряхнулся, подмигнул Чащину:

– Всё нормал сделаем! Дежурных тыковок вызовем. Они не супер, конечно, но – потянут. Главное, беспроблемные на все сто. Вылечат нашего Димона. Доставай креветки, я звякну.

…В самое неподходящее время заиграл телефон. Увидев номер Игоря, Чащин похолодел – неужели по поводу того, что ушёл с работы ещё до обеда? Нажал кнопку «YES», глуховато спросил:

– Да?

– Здорово, труженик. Как дела?

– Ничего…

– А я только с рыбалки. На Оке с Дегтярёвым были. Клёво, слушай! Полведра натаскали – щуки, окуни, жерехи!

– М-м, – мыкнул Чащин. – Молодцы.

– Я вот что – тебе принести?

– Что?

– Рыбу. По паре щучек и жерехов могу… Возьмёшь?

Чащин хохотнул.

– Да я не в этом смысле, – понял двузначность слова «возьмёшь» и Игорь. – В смысле – будешь готовить? Пожарить можно или уху. Из свежей-то рыбы…

– Спасибо, Иг, наверно, не надо. Как я с ними?.. У тебя жена, пусть она занимается.

– Ну, как хочешь… Ладно, до завтра тогда. Завтра всё расскажу. Классно съездил…

– Счастливо! За заботу спасибо…

Отложил мобильник, погладил тёплые бёдра сидящей на нём девушки, давая понять, чтоб продолжала. Она задвигалась, задышала, завсхлипывала. Чащин прикрыл глаза.

18

С утра в субботу успел сбегать в магазин «Копеечка» и купить самые необходимые продукты. Холодильник все последние дни был пуст, питались купленными по пути домой пельменями, сосисками… Рассовав по полкам упаковки, бутылки, свёртки, Чащин опустился на табуретку и в туповатом оцепенении старался изучить длиннющий, как свиток, чек.

«Яйцо 1 кат. 10 шт. = 25.20

Мак. изделия = 10.50

Кефир Пастушок 3.2 % = 12.80

Сахар-песок 1.0 кг = 19.30

Морковь мытая весов. = 11.90

Горошек зелёный 6 сот. = 18.50

Цыплята Садия = 113.65

Картофель фри = 25.80» – и так далее.

По отдельности стоит не так уж много, а в итоге получилось полторы тысячи, и всё это съестся, истребится за два-три дня… Димыч прожил здесь почти месяц и ни разу не потратился на необходимую мелочовку. Пивко покупает, водку, запивку, иногда хлеб. Пару раз курицу гриль принёс… Зарплата во вторник, а денег давно уже нет – приходится с карты снимать то по тысяче, то по две. И сколько там заплатят? Если по-старому, то… Нет, в любом случае придётся в накопительный вклад залазить. А это – потеря процентов. С Димыча требовать денег на продукты бесполезно, у него какое-нибудь жалкое энзэ на дне рюкзака да гроши в кармане. На работу так и не устроился. Говорит, сегодня – решающий день. После митинга подойдёт к Сергею и напрямую спросит, как с должностью заместителя по молодёжной культуре. Она до сих пор свободна, и вроде бы один из кандидатов – Димыч. По крайней мере, он сам так считает. Если получится, будет получать тысячу с лишним долларов. Отдельный кабинет выделят…

Вообще, откуда все эти партии, союзы, движения деньги берут? Кто в них вкладывает и зачем? Если верить Шендеровичу с его «Плавленым сырком», который Димыч каждую субботу по утрам слушает (и сейчас вот сидит перед радио), деньги идут из Кремля. Создают там разные объединения, поддерживают, чтоб единой оппозиции не было. Группка недовольных – в КПРФ, группка – в Партии пенсионеров, в «Родине», в СПС. И так далее. Если всех вместе собрать – миллионы, а порознь – тысячи, а то и сотни… Вполне может быть. Да скорее всего… Но, в принципе, если Димыч пробьётся, займёт должность с нормальной зарплатой, то может повториться история самого Чащина: приезд, попытка всерьёз заняться роком, разочарование, помощь друга, а потом – непыльная работа, размеренная жизнь в столице… Да, наверняка так и будет. Обычное дело. В Москве почти все так и цепляются.

Чащин смял чек, бросил в ведро под раковиной. Заварил кофе, посмотрел на часы. Почти одиннадцать. Сейчас вбежит Димыч, полезет в холодильник, выставит на стол то, что можно по-быстрому съесть, торопливо перескажет услышанные от Шендеровича факты маразма и идиотизма в политической жизни, открытого воровства; понегодует, а потом потащит на митинг… Отказываться и упираться нет сил, да и – Чащин испугался этого ощущения – как-то нечего стало делать одному. Привык торопиться, с кем-нибудь общаться, слушать, отвечать, спорить.

Вокруг памятника Пушкину – люди. Много. Тысячи две, может, и больше. В основном молодёжь. Пестрота курток, шапочек, рюкзаков с брелками и катафотами на фоне серых домов, серого неба, грязно-зелёного памятника, корявых деревьев. Оранжевые и малиновые флаги, красно-чёрные лозунги-растяжки с портретом Че Гевары; несколько в стороне от толпы, у будки ДПС, темнеют хоругви. Ветра нет, флаги обвисли вокруг древков, некоторые помахивают ими, но быстро устают, и флаги вновь вянут… Над свободной от машин Тверской, над площадью медленно колышется тяжёлый морозный пар.

Димыч с Чащиным поискали знакомых, но шествие уже началось, и пришлось встать в хвост колонны. Пошли по Тверской в сторону Кремля. Откуда-то спереди зазвучала совсем не строевая, не бравая песня. Марк Бернес грустновато спрашивал: «С чего начинается Родина?..»

– С картинки в моём букваре, – тут же отозвался какой-то парень, и несколько девушек захихикали.

Димыч неодобрительно посмотрел в их сторону, кивнул вперёд:

– Давай, Дэн, туда. Наши там.

Ломать шеренги было неловко, а обтекать их – почти невозможно. Вдоль бордюров тесной цепью стояли милиционеры.

– Выйдете, больше не войдёте, – предупредил один.

Чащин почувствовал беспокойство: «Сейчас заведут в какой-нибудь переулок и отгасят дубинками, чтоб больше не собирались». И одновременно защекотал азарт – вот взять и всей этой массой влиться в Кремль. И устроить. Захватить кабинеты, обезоружить охрану, запереть ворота…

– Нет – дальнейшему обнищанию граждан России! – неожиданно резко закричали в громкоговоритель.

– Не-ет! – дружно поддержала колонна.

– Да – отставке антинародного правительства!

– Да-а!

И снова песня, но на этот раз та, от которой закипает кровь:

Встава-ай, страна огромная,

Встава-ай на смертный бой!..[20]

Димыч громко, не жалея связок на холоде, подпевал. Лицо одухотворённое, помолодевшее, глаза решительные… Чащин огляделся. Многие вокруг были такими же. Настоящая армия, идущая на взлом обороны. Срежет пулемёт первые шеренги, их заменят следующие, следующие, и пусть двадцатая, сороковая, но накатится на врага, задавит, порвёт, втопчет в асфальт…

Всплыло, казалось, совсем забытое: середина восьмидесятых, 1 Мая и 7 Ноября. Парням в школе выдавали кумачовые транспаранты, портреты вождей революции и членов Политбюро на фанерках, а девушкам – связки разноцветных шаров на длинной палке (их надували всем классом до ломоты в висках)… После демонстрации относили инвентарь обратно в школу, сдавали завхозу, а потом пили бражку в скверике. Девушки, разгорячённые алкоголем, а больше праздником, кричанием «ура!», позволяли в этот день себя поглаживать, даже целовать…

В восемьдесят девятом, в день очередной годовщины Великого Октября (это было в Питере), Чащин тоже шагал в колонне, и тогда, единственный раз, шагал всерьёз, с сознанием своей значимости – тогда впервые разрешили провести альтернативную демонстрацию. Собрались и сбились в нестройные, но всё же ряды демократы и диссиденты, анархисты, монархисты, всевозможные неформалы. Несли картонки с надписями «Долой 6-ю статью», «Семьдесят два года в тюрьме. Хватит!», «Что не анархия – то фашизм», тянули вверх трехцветные, чёрные, андреевские флаги.

Живя в Москве, он иногда натыкался на пикеты, какие-то митинги, демонстрации и старался скорее от них удалиться. Те, кто участвовал в этих акциях, казались ему неполноценными, обиженными судьбой, не знающими, чем заняться, людьми. Потерявшие работу, не наработавшие на приличную пенсию, не поступившие в вузы…

Сейчас же он с удивлением наблюдал явно успешных, жизнерадостных девушек и юношей, которые зачем-то (из убеждений, что ли, действительно?) собрались к двенадцати утра, несмотря на холод, неуют улицы, и дружно пошли. А с тротуаров на них безучастно или враждебно поглядывали прохожие, на стенах домов висела разноцветная реклама, вывески – «Сбарро», «Кофе хауз», «Подиум. Ювелирный салон», «Банк Москвы», «Росбанк», «Альфа-Банк»… И Чащин, заражаясь протестными криками в громкоговоритель, многоголосыми «не-ет!», «да-а!», почувствовал злость к этим жующим за окнами «Сбарро», к витринам с безголовыми манекенами в космически дорогой одежде и не отводил взгляд от объективов камер, фотоаппаратов, задирал взглядом милиционеров.

Но возле Тверской площади – у здания мэрии – поведение части демонстрантов неожиданно стало меняться – у одних стали выпадать из рук серые пластиковые древки, и они не нагибались, чтобы их поднять, другие просто покидали шеренги, просачивались сквозь милиционерскую цепь. И таких становилось всё больше. Вместо многоголосых «нет» и «да» раздавались теперь звуки падающей на стылый асфальт пластмассы.

– Ребята! Ребята, куда вы?! – услышал Чащин слёзный девичий вскрик, оглянулся.

Невысокая девушка в малиновом жилете с надписью «ПСМ» поверх зелёного пуховика собирала с асфальта флаги, пыталась остановить, задержать уходящих.

– Ну, ребята!..

– Это же Юлька, – узнал Димыч и рванул к ней. – Юль, что происходит?

– Что, что! Сваливают, уроды. Козлы! – Она сунула Димычу охапку древков с грязными тряпками. – Держи! – Нагнулась за новыми. – Договорились до двух часов, ещё заплатили… Сволочи!

Поредевшая колонна удалялась; девушка, Димыч, а с ними и Чащин, ещё десяток парней в малиновых жилетах медленно брели следом, гружённые, как хворостом, древками… Вместо недавнего воодушевления в Чащине кипели досада и стыд, будто его внаглую, откровенно обманули. И возмущение – непонятно только, кому адресованное, – кололо: с какой радости он должен тащить куда-то ледяные пластмассовые трубки, путаясь в измазанных грязным снегом и реагентом флажках…

– А кому заплатили? – спросил Чащин девушку (в ней узнал ту невзрачную, из делегации, посещавшей голодающих депутатов), спросил скорее не из любопытства, а чтоб распалить, усилить в себе эту досаду и странно-приятное негодование.

– Да им, – кивнула она вслед колонне, – студикам. По триста рублей раздали. До двух часов должны были участвовать.

«Ну, за триста рублей я бы тоже не больше десяти минут мучился», – усмехнулся Чащин, а мозг подсчитывал: триста рублей умножить на тысячу человек – это, получается, триста тысяч. «Не хило!» Вот тебе и массовость, сила, мощь…

После Тверской повернули налево – на Охотный Ряд. Пробрели мимо Госдумы. У входа на площадь Революции были установлены рамки металлоискателей, перед которыми выстроились длинные очереди – люди входили по одному, показывали содержимое сумок. Некоторых, видимо, подозрительных, милиционеры прохлопывали.

– Протест, твою мать! – ядовито воскликнул Димыч. – Скоро на революцию будем разрешение брать.

Со своим грузом соваться в узкие рамки не было смысла. Девушка Юля отыскала глазами одного из старших милиционеров – похожего на пузырь подполковника, – подошла, стала объяснять, просила сгрузить флаги в организаторскую машину. Подполковник подумал, потрогал рацию и решился:

– Соберитесь здесь все и давайте организованно…

В сопровождении нескольких милиционеров, гуськом Юля, Димыч, Чащин и остальные пробрались к стоящей за памятником Карлу Марксу «Газели». Закинули ношу в кузов. Вернулись к рамкам и, как положено, вошли на отведённую для митинга территорию.

На высокой сцене артисты в уродливых масках и затасканных, лоснящихся фраках, изображая министров Кудрина, Грефа и Зурабова, дурными голосами совещались, как ещё обобрать пенсионеров, отнять последнее. Делили пачки награбленных денег. Наконец появился рабочий с картонной кувалдой и надавал министрам-кровопийцам по башке.

После спектакля к микрофонам поднялись Дмитрий Олегович, другие участники недавней голодовки, известный по яростным телевыступлениям писатель-патриот с рыхлым, в старческих пятнах, лицом, Сергей, кто-то ещё. Дмитрий Олегович снял шапку и глубоко вдохнул, готовясь начать выступление…

Внизу переминались с ноги на ногу, курили, глотали коньяк из плоских бутылочек. Несколько парочек боролись с холодом поцелуями… Чащин чувствовал, что замерзает. За спиной, в каких-то ста метрах, был вход в метро. Спуститься, проехать и оказаться дома. Раздеться, упасть на диван, подтянуть к себе дистанционки… Но он продолжал стоять, продолжал слушать гневные речи ораторов, после которых, по логике, нужно идти и что-то делать, что-то менять, кого-то скидывать. На самом же деле в два часа дня, как было условлено с городским начальством, митинг окончился, его участники сдали флаги, транспаранты, жилеты и разошлись. Честно заработавшие свои триста рублей студенты отправились выпить пивка. На три бокала «Клинского» и пару пакетов фисташек трехсот рублей было вполне достаточно.

Активисты Союза отмечали акцию в недавно открывшемся клубе «Жесть» в одном из дворов на Большой Лубянке. Сдавая пальто, Чащин обратил внимание на гардеробщицу – тоненькая, с широко, почти по-лошадиному, расставленными глазами, темноволосая девушка, движения быстрые, но грациозные. Не похожа на грузинку или армянку, но явно какой-то из кавказских национальностей. К таким он чувствовал влечение – они по-особенному носили обыкновенные джинсы, блузки, по-особенному смотрели, улыбались, по-особенному поднимали и опускали руки, поправляли волосы, ходили.

Но в последнее время при их виде у Чащина возникала тревога – такой же внешности были и те женщины, что взрывали себя в прошлом году у «Националя», у «Рижской», в самолётах. Такие же глаза были у шахидок в «Норд-Осте»… Тревога шевельнулась и сейчас – вдруг возьмёт и устроит что-нибудь… И в то же время хотелось смотреть и смотреть, как она взглядывает на очередного посетителя, как принимает холодные куртки и пальто, подаёт номерки, произносит «пожалуйста»… Через силу Чащин ушёл в зал, где за длинным столом расскаживались Сергей и его соратники.

– Сегодняшний день, без сомнения, войдёт в историю сопротивления антинародному режиму! – вдохновенно говорил юный вождь, держа на уровне груди литровую кружку пива. – Впервые мы, Патриотический союз молодёжи, открыто и недвусмысленно заявили о своей позиции. Мы показали себя грозной политической силой! – Официанты в это время расставляли на столе графинчики с водкой и кувшины с вином, тарелки с бутербродами. – А завтра, в этом я убеждён, мы станем единственным в России молодёжным движением, способным не только протестовать, но и созидать. Да здравствует великая Россия! – И, выбрасывая левую, сжатую в кулак руку вперёд, Сергей отчеканил: – Мы разгоним силы мрака! Утро! Родина! Атака! Ура, друзья мои!

– Ура! – дружно выдохнули за столом.

Забулькал в рюмки и бокалы алкоголь, моментально опустели тарелки.

Чащин с удовольствием выпил водки. Закусил бутербродом с сервелатом. В груди потеплело, и тёплые волны стали расходиться в стороны, окатили живот, руки, ноги, толкнулись в голову…

– Главное, момент не пропустить, – зашептал Димыч. – Ты мне тоже подсказывай.

– Что?

– Ну, с Сергеем-то поговорить! Контролируй ситуацию.

Чащин машинально кивнул.

– …Представляешь, – говорила пареньку в кожаном пиджаке сидящая напротив девушка с лицом индианки, – и вот – заявляется.

– Да? И как?

– А что я могла? – Девушка кокетливо-испуганно округлила глаза. – Выслушала его и убежала. Всю ночь не спала, тряслась.

– Ань, а что случилось? – потянулась к индианистой невзрачная Юля.

– Ой, да это очень долгая история.

– Расскажи, пожалуйста, Ань! Расскажи-ы.

– Хорошо… Максим, налейте.

Чащин тоже протянул юноше в пиджаке пустую рюмку. Официанты принесли новые тарелки с бутербродами, мисочки с соленьями.

– Одни говорят, что я погубила человека… – с удовольствием начала Аня.

– Нет, ты правильно поступила, – вставил Максим. – У зэков, я где-то читал, есть священное правило: не крысить. Поэтому с ним там такое и сделали.

– Может быть. – Аня поиграла плечами. – Но, понимаешь, Максим…

– Расскажите по порядку, – захныкала Юля. – Я ничего не понимаю.

– Слышь, – толкнул Чащина Димыч, – как тебе Юля? Ничё?

– Смотря для чего…

– Ну, я с ней замутить хочу. Она, как я заметил, без парня.

Чащин покривил губы:

– Давай. Не самый плохой вариант. – А сам прислушивался к тому, что говорила индианистая:

– Эта история началась давно. В другой моей жизни. Тогда я жила с парнем по имени Лёхан. Он требовал, чтобы я его так называла. Даже в постели. Он был вором-домушником, уже два срока имел. Мне тогда нравились парни такого типа, и я его поселила в своей квартире, отмыла, обогрела. Единственное моё требование было, чтобы краденое в дом не тащил.

– Друзья! Друзь-я! – призывающий к вниманию голос Сергея. – Предлагаю выпить за наших старших товарищей! За Дмитрия Олеговича! Вместе – мы победим!

– …И вот он уходил на сутки-двое, возвращался с деньгами. – Аня говорила, откровенно манерничая, но складно и довольно увлекательно. – Покупал мне кольца, серёжки, шмотки разные.

– Прямо как в «Мурке», – осторожно засмеялась Юля. – Кольца и браслеты, шляпки и жакеты…

Индианистая высокомерно-снисходительно кивнула: да. Достала из пачки тонкую коричневую сигарету.

– Таким образом наша жизнь продолжалась два месяца. А потом Лёхан ушёл в запой – кореша его, что ли, повинтили, не помню, – воровать бросил, целыми днями сидел на кухне с бутылкой. Сначала я с ним тоже пила, потом деньги кончились. Я работала – правила всякий мусор в одном издательстве, – но на двоих денег не хватало. За сутки он выпивал около двух литров водки и ещё что-то жрал. Стал таскать у меня свои подарки. Я терпела – надеялась, запой кончится, он всё вернёт. Но, конечно, любовь гасла. Какая любовь может быть к туше мяса, которая всё время торчит на кухне? Стала подумывать, как его из квартиры убрать. Боялась, что или пожар устроит, или повесится, или меня зарежет. Совершенно невменяемый стал человек. И вот, – Аня в очередной раз округлила глаза, – прихожу однажды с работы, а моего музыкального центра нет. На столе штук десять бутылок. Я – к телефону… Короче говоря, его забрали. Потом все дела вскрылись, он на меня стал валить, что я тоже участвовала. Даже обыск провели, рылись в моих вещах. Ничего, естественно, не нашли. Ему дали шесть лет.

– Мно-ого, – покачала головой Юля.

– Как рецидивисту.

– Жалко было?

– Видишь ли, Юлия, если бы его взяли на деле, я, конечно бы, плакала, передачи носила, просилась на свидания. Может быть, честно ждала. А когда так…

– Да, да, я понимаю.

– Но самое интересное… Максим, налей ещё… Спасибо. Самое интересное произошло буквально на днях. – Аня одним глотком осушила рюмку, закусила ломтиком ветчины. – Я вхожу в подъезд, поднимаюсь на свой этаж, и тут – он. Стоит, ухмыляется. А ему ещё года три сидеть. Я думаю: сбежал. И сразу же, представляете, опять чувства к нему.

– Да-а…

– Спрашиваю: «Лёхан, ты откуда? Ты совершил побег?» – «Я бы, сука, – это он мне, – мог тебя трахнуть сейчас, чтоб потом подыхала, как я. Но я не буду. Живи долго и мучайся». Я говорю: «В чём дело?» Честно если, я бы с ним не отказалась даже так, на площадке – очень колоритно выглядел: волчара такой, глаза горят, мужиком пахнет…

Максим брезгливо поморщился. Юля кивала…

– Хотела намекнуть, что готова. А он мне бумажку суёт: «Вот гляди, справка, что я ВИЧ-инфицированный. Там меня заразили, куда ты, сука, меня сдала. Мне жить полгода. А ты долго живи – живи и знай, что пацана убила. Из-за мафона сраного». И ушёл… Я теперь с ножиком стала ходить. Он наверняка отомстить захочет, а я ведь только по-новому стала жить. Смысл появился…

– Во! – опять шёпот Димыча. – Сергей куда-то пошёл. Как, подойти?

Чащин перевёл взгляд с Ани на спину молодого вождя, сонно пожал плечами:

– Подойди.

– Может, он в туалет…

– Может.

– Тогда подожду… Блин, надо ведь решить в конце концов.

– Надо, надо! – очнулся Чащин, вспомнив свои планы-мечты, что вот Димыч устраивается на денежную должность, сам снимает квартиру. – Давай, поговори, конечно! А то это до бесконечности может тянуться.

– …Нет, ты правильно всё сделала, Ань! – успокаивала Юля. – Я вообще не понимаю, как ты такая… такая яркая женщина, могла с зэком каким-то.

– Знаешь, героя хочется, – кажется, искренне призналась та. – Смелого, настоящего парня. Ты из Долгопрудного, как я помню? – Юля кивнула. – У вас каждый второй там такой. А я всю жизнь на Остоженке, в классе ботаны одни. Я поэтому и в Союз вступила – чтоб что-то настоящее… Настоящим делом заняться.

– Вам тогда к Лимонову надо было, – неожиданно для себя ляпнул Чащин.

Аня посмотрела на него, как учительница на двоечника:

– Я была в НБП, если вам это интересно. Практически жила в бункере. И никому не советую пойти по моему пути.

– Почему? – встревожилась Юля.

– Потому что нет ничего противней, чем старикан, корчащий из себя смелого юношу.

У стола появился Сергей. Приподняв правую бровь, оглядел сидящих:

– Я уверен, друзья, сегодняшний день нужно продолжить зажигательным, бодрым танцем.

И тут же из динамиков на стенах громыхнула музыка Кустурицы. Несколько человек вскочили, выбежали на свободный пятачок между столом и стеной, стали дёргать торсами, вскидывать руки. Аня тоже пружинисто поднялась и, обжигая взглядом Сергея, заизвивалась. Тот ответил своими слегка ленивыми, точнее, солидно-сдержанными, извивами… Слева, через два человека от Чащина, дама с пышными волосами расталкивала своего задремавшего кавалера – тоже, видимо, желала потанцевать.

Чувствуя, что он уже достаточно пьян и дальше будет только хуже, Чащин незаметно выбрался из-за стола, нашёл в заднем кармане джинсов номерок.

– Спасибо, – улыбнулся кавказской девушке, принимая пальто. – Очень уютно у вас.

– Приходите ещё.

– Обязательно…

Поплутав немного в переулках и проходных дворах, Чащин оказался на Большой Лубянке. Сориентировался и пошёл в сторону метро «Кузнецкий Мост».

19

Димыч сидел за компьютером – искал по Интернету музыкантов, желающих играть панк-рок. Чащин лежал на диване, смотрел один из своих любимых фильмов «Четыре комнаты» и наслаждался бездельем. Сегодня впервые за долгие недели никуда не нужно было бежать.

Местами приключения героя фильма – бедолаги портье – захватывали, Чащин забывал про остальное, увлекался, но тут же находился повод вернуться в настоящее. То Димыч начинал злобно ворчать и яростно стучать по клавишам, то старая видеокассета рябила, а главное – в мозгу то и дело взбухал вопрос: сколько это может продолжаться?

Ну и что, что сейчас он вольно лежит на диване, смотрит то, что хочется, зевает, не прикрывая рот ладонью, почёсывается. Но внутри сохраняется изматывающее, сосущее силы напряжение. И полного отдыха нет. Каждую секунду себя контролируешь, ждёшь вскрика со стороны, тормошения, разрушения какого-никакого, но покоя.

Чащин казался самому себе забитым, затюканным мужичком, который во время похода с супругой на рынок, пользуясь тем, что она занялась выбором лучшего куска парной говядины, купил бутылку пива и с величайшим, но пугливым удовольствием, боясь поставить пакеты на землю, стал её опустошать. Глоток, другой, косяк на спину супруги, ещё глоток, другой, счастливый выдох, снова косяк. И вот – рычание: «Эт-то ещё что у меня?! Ну-ка иди сюда быстро, алкаш такой!»

Сколько раз Чащин видел подобные сцены, из-за них во многом, наверное, и боялся всерьёз связываться с женщиной, делать её хозяйкой дома. Ведь в итоге рискует превратиться в такого же. А оказалось, и друг детства может стать мегерой; и, что самое неприятное и противное, безобразную, сварливую тётку Чащин всё сильней ощущал и в себе… Нет, нет – надо что-то делать. Но ведь не гнать…

– Дим, перестань колотить по клавиатуре! – не выдержал. – У меня запасной нет.

– Да блин, они тут вообще! Сплошной авангард, фанк, трэш. Хеви-метал!.. Кому счас метал нужен? Вот есть чувак, который панк играет, но в стиле «Люмен». Шизанулись на этом «Люмене»!

– Что – нормальная группа, – буркнул Чащин, скорее из чувства противоречия.

– Чего? Тебе эта попсня нравится?!

– Ладно, всё. Не хочу я никаких споров. Я только прошу не ломать клавиатуру. – Чащин поставил видак на паузу – на экране застыл Бандерас, схвативший портье за грудки, – кряхтя, сполз с дивана, пошёл на кухню.

В раковине завал грязной посуды, стол тоже загажен, на полу – пустые бутылки. Устоявшийся спиртовый дух… Вот хозяйка нагрянет… Да и вообще – какого чёрта он позволил превратить своё жилище в притон какой-то? Какой тут отдых может быть? И Чащин чуть не крикнул: «Дмитрий, иди мой посуду!» Удержался, едко хмыкнул – так же, с обидой и негодованием кричали иногда его родители, вернувшись с работы.

Закурил, включил чайник… Нет, правильно – тут любой нормальный человек возмутится. Мало ли, что панк, но тарелку-то можно помыть за собой, бутылки к мусоропроводу вынести.

Вместо одной ложки кофе положил две с половиной. Надо взбодриться… Сел между холодильником и столом, смотрел перед собой. Электроплита с коричневатыми потёками, стиральная машина, забитая бельём… Нужно рубашки выстирать, уже на работу не в чем ходить. Порошок, правда, кончился. Пиво есть время покупать, а порошок не получается… Ладно, наденет завтра водолазку под пиджак.

«Вот-вот, сначала водолазку, потом футболку, потом можно вообще на работу не пойти». И вдруг явственно представил, что у него случился запой. Сегодня вечером напивается так, что завтра в восемь утра не может встать. Жестоко болеет, похмеляется, но перебарщивает и напивается снова. И так день, два, три. Сначала пытается врать Игорю по телефону, что болеет, а потом уже просто пьёт. Снимает деньги со счёта, покупает водку, пиво, кой-какую закуску… В итоге приходит на работу и узнает, что его уволили. Пьёт уже от безысходности. Денежные запасы быстро кончаются, за квартиру платить нечем. И – что? Месяца через три он вполне может оказаться на улице. Без денег, без крыши над головой, без друзей. Игорь, конечно, не примет обратно, не поможет. Макс пустит переночевать пару раз, а потом пошлёт; Димыч запросто уедет домой, а он не поедет, не вернётся – взрослый всё-таки человек. Стыдно. Когда-то сбежал от родителей, давал понять, что всё у него отлично, всем доволен, и вот взять, заявиться: принимайте, старики, кормите…

Вошёл Димыч, лицо хмурое; присел напротив, вздохнул, словно подслушал мысли:

– Да, Дэнчик, хреновые дела-а… Прикинь, на Сахалине для жильцов вводят платный проезд в лифтах. Это ж…

– Всё! – защищаясь, Чащин вскинул руки. – Сегодня ни о чём!.. Я устал, я хочу отдохнуть.

Димыч понимающе покивал, достал из пачки свою «Приму» с фильтром, щёлкнул китайской зажигалкой. Выдержал в молчании минуты две, потом признался с оттенком гордости:

– Я вчера с Юлькой трахнулся.

– Да?.. Поздравляю.

– Да не с чем.

Чащин усмехнулся. Он всячески внушал себе, что ему плевать, но любопытство росло, и наконец не выдержал, спросил:

– А когда вы успели-то?

– Ну-у… Да в клубе. Гуляли, потом зашли… В туалете. Мерзко на самом деле. Я всегда мечтал в клубном туалете, думал, кайфово будет, как в фильмах, а оказывается… Да и Юлька, конечно. – Димыч поморщился.

– Что? Она же тебе нравилась.

– Так-то внешне ничё. А так… За собой вообще не следит… в смысле, как женщина. Под мышками волосы, ноги колючие. Запах какой-то… Б-бе… – Он затушил сигарету, глотнул что-то из чашки. – Я даже спросил, почему она так. Ведь симпатичная. У неё сразу истерика, блин. Стала орать, что она не тёлка по вызову, что решила мне сделать приятное за то, что флаги тогда помог тащить, а оказался обычным. Дура, в общем, какая-то… Знаешь, я всё время про Олесю вспоминаю. Вот девчонка! Всю бы жизнь, кажется, с ней прожил, и не надоело бы. Жалко, что проститутка… И эти максовские тоже… Может, к Максу сгоняем?

– Я никуда не поеду. Я тебе уже сказал – мне надо отдохнуть.

– Ну и не поедем, – легко согласился Димыч. – Счас я посуду помою, приготовлю чего-нибудь. Похаваем, выспимся… Можно я магнитофон включу?

– Включай. Только спокойное что-нибудь.

– Спокойное… – Димыч противно заскрипел подкассетниками. – «Кино» пойдёт? У меня тут есть раритетные записи, где Цой на басу играет. По-моему, лучшее, что он сделал. Послушаем?

– Ну давай.

Димыч вставил кассету в свой старенький Philips, вдавил клавишу Play. Зазвучала мелодия песни «Последний герой». Действительно, утяжелённая по сравнению с известной по пластинке фирмы «Мелодия»…

– Следующая тема вообще классная будет, – пообещал Димыч; помолчал и всё-таки заговорил о том, что не давало покоя: – Скорей всего, ничё у нас с этими Андреями не получится. Для группы настоящие единомышленники нужны, а здесь… Это им не подходит, это надо подправить, это слово нежелательно… Как думаешь, окончательно с ними ругаться или ещё попробовать?

Чащин в ответ прикрыл глаза, привалился затылком к стене, пожал плечами. Димыч вздохнул:

– Плохо, что ты равнодушный такой. Ты ведь не был таким никогда, Дениска…

– Всё, хорош. Давай послушаем.

Цой допел последнюю фразу песни про последнего героя.

– Вот, сейчас! – оживился Димыч. – Слова, правда, плохо…

Из маломощного и наверняка порванного динамика послышались щелчки поставленного на бешеную скорость метронома (но, скорей всего, щёлкала драм-машина), затем вступил ударник, ритм-гитара, появились аккорды-крючочки соло-гитары, забубнил чётко прописанный бас. И откуда-то из глубины инструментала всплыл почти неразборчивый, но надрывный голос:

Ты смотришь назад, но что ты можешь вернуть назад?

Друзья один за одним превратились в машины.

И ты уже знаешь, что это судьба поколений,

И если ты можешь бежать, то это твой плюс!

– Разбираешь слова? – тихо, потянувшись к Чащину, спросил Димыч.

– Я эту песню наизусть знал когда-то. Даже на гитаре разучивал…

Ты мог быть героем, но не было повода быть,

Ты мог бы предать, но некого было предать.

Подросток, прочитавший вагон романтических книг.

Ты мог умереть, если б знал, за что умирать… [21]

– Слышишь, да? – Глаза Димыча блестели. – Это ж про нас! Про тех, кто вот… повзрослел. Я её сколько раз тогда слышал, лет в двадцать, и не цепляла, а сейчас – прямо взвыть хочется. Такое…

– Да, сильная тема, – согласился Чащин; но качество записи было ужасное, и он убавил громкость.

Димыч тут же вышел из себя:

– Ну скажи, почему ты такой? Как будто сварили тебя… Москва, что ли, людей такими делает? – И сам же опроверг свою гипотезу: – Да нет, Сергей вон какой – целыми днями выступает, действует.

– Должность дали денежную, вот и отрабатывает.

– Чего?.. Не надо так! Он – настоящий. Он реально хочет изменить…

– Всё, всё, замолчи. Не могу.

Молча Димыч выдержал опять лишь с минуту.

– Денис, – осторожно, слегка виновато позвал, – а помнишь девчонок наших?

– Каких девчонок?

– Ольку с Наташкой. Ну, с прядилки… Вот Наташка бы классной гитаристкой была…

Чащин уставился на Димыча, сморщил лоб. В голове началось движение – словно клетки мозга просеивались через какое-то сито. Слово «прядилка» было очень знакомо, но осталось где-то далеко-далеко в прошлом, почти в другой жизни, – его значение и нечто важное, связанное с ним, были завалены тяжёлыми грудами новых слов, событий, людей, а наверняка очень близкие когда-то ему Олька и Наташка растворились в десятках других Ольг, Оль, Наташ, Наталь, Наташк, встретившихся позже…

– Прядилка… – вытряхнул из пачки сигарету, – прядилка…

– Ну чего-о ты?! В натуре, что ли, забыл? Погоди, счас. – Димыч выключил магнитофон, схватил стоящую за дверью акустическую шестиструнку, которую купил на днях за копейки по объявлению, для репетиций, и заиграл. – А, узнаешь? – Запел: – Под хлопьями пены навеки уснули…

Чащин расслабился, закивал, облегчённо подкурил сигарету – вспомнил.

Шестнадцатого декабря, накануне отправки, решили попрощаться с девчонками. Это нужно было обязательно сделать – за три с половиной месяца жизни здесь они стали их настоящими подругами. Единственными. И именно подругами – в смысле дружбы… Девчонки жили на улице Солдата Корзухина, и добраться до них было целой историей. На метро до станции «Проспект Ветеранов», а потом с полчаса ходьбы дворами, через садовые участки, продуваемые ледяным ветром пустыри. Затем нужно было преодолеть вахту…

Девчонки работали на прядильной фабрике – прядилке, – а в выходные подрабатывали на хладокомбинате. Димка с Денисом там с ними и познакомились – стояли рядом, час за часом снимая с ленты конвейера стаканчики с пломбиром, составляли рядами в коробки. С первой получки вместе зашли в чебуречную и наелись пузатых чебуреков с острым соусом, выпили «Жигулёвского».

Второй зарплаты не было – торчать на конвейере в субботу и воскресенье за сорок восемь рублей в месяц и тем и другим быстро надоело. Уволились. Но время от времени встречались – как только появлялись деньги, парни ехали в общагу на Корзухина, везли вино или билеты на концерт «Миража», Дитера Болена, однажды раздобыли даже на любимое Олькой «Кино» в спорткомплекс «Юбилейный». Но и когда в кармане не было ни копья и надеяться, кроме училищного питания (а есть хотелось постоянно), было не на что, они тоже отправлялись к девчонкам, и те давали взаймы, подкармливали.

Ничего такого между ними не было – мешала неопытность Димки и Дениса в этих делах, да и были девушки старше почти на десять лет. Они жалели их, называли бедными мальчиками, заботились, даже шапки в холода надевать заставляли – наверное, чувствовали, что свои дети у них вряд ли появятся…

Сегодня Димка с Денисом шли особенно торопливо – хотелось побыть у девушек подольше, ведь это, скорей всего, в последний раз. Полдня с купленными на толкучке возле площади Мира талончиками искали выпивку, и наконец получилось – в винно-водочном на Садовой отоварились двумя бутылками «Агдама» и литрухой – «сабонис», как её называли, – «Пшеничной»… Возле дверей общаги засунули бутылки в штаны под ремень. Вошли.

В фанерной будке непременная, будто никогда никуда не отлучалась, – сонная, но и бдительная вахтёрша:

– К-куда?

– В четыреста двадцать третью, – приветливо ответил Димка, незаметно поправляя сползающую в штанину «Пшеничную».

– В четыреста… – Вахтёрша стала листать истрёпанный журнал. – В четыреста какую?

– Двадцать третью.

– И к кому это?

– К Ольке… Ольге Ефремовой.

Вахтёрша поводила по странице ногтем, пощурилась.

– У, е-есть. И чего? – подняла на парней колючие глаза.

Это было обычным её развлечением – перед тем как пустить внутрь женского рабочего общежития, она устраивала подробный и изматывающий допрос: «И чего?», «Родственники?», «А вас ждут?», «Как её соседку звать?..» Но вот – долгожданное:

– Документы давайте.

Димка с Денисом отдали ученические билеты. Вахтёрша прочитала, что там написано, сличила фотографии с переминающимися перед ней оригиналами. Разрешила:

– Проходите. До двадцати трёх! – И в спину уже послала бормоток: – Кобельё ненасытное.

По тёмной узкой лестнице поднялись на четвёртый этаж. Прошли по коридору мимо кухни, где что-то булькало, перекипало в кастрюле, мимо туалета с распахнутой настежь дверью. Постучали в знакомую дверь.

– Да-а, – лениво с той стороны.

Крошечная прихожая, отделённая от комнаты занавесками.

– Привет, русалки! – заглянул Димка за занавески; Денис вытаскивал из-за пояса «Агдам».

– Хо, – голос Ольки, – мальчики заявились! – Скрип кровати. – Вспомнили о нас. Спаси-ибочки…

– Вспомнили, значит, опять что-то стряслось, – отозвалась, как всегда, показно недовольно Наташка. – Ну, заходите уж.

Парни, мешая друг другу, сняли ботинки, куртки.

– Вот, девчата, – Димка выставил на стол бутылки, – пришли к вам отвальную справить. Завтра Дэнчику в армаду, послезавтра – мне.

Олька испугалась:

– Да?!

А Наташка отмахнулась:

– Хорош гнать. Какая армия…

– Такая, советская. Родину защищать будем, отдадим последний долг.

– Нет, вы серьёзно? – Наташка недоверчиво посмотрела на одного, на другого.

– Ну да. Повестки показать?

Олька прикрыла ладонью рот, засуетилась, куда-то убежала. Наташка поднялась с кровати, оправила халат, закурила.

– Да вы садитесь, – сказала серьёзно, с сочувствием, – сейчас… Ну и новость…

Комната была маленькая, узкая, с трудом умещались в ней две панцирные кровати, два стула, квадратный кухонный столик, две тумбочки. На стенах, в целлофановых пакетах, висела одежда. Но эта комната считалась люксовой – таких было всего две на этаже, остальные шестиместные.

Олька приехала в Питер после восьмого класса из Тулы, закончила путягу при прядильной фабрике и десять лет уже на ней работала; в отличие от Наташки, она иногда на выходные сматывалась домой. А Наташка хоть и была из Лодейного Поля – на электричках часа три, – но туда не ездила. Говорила: «Нечего там ловить».

Наташка высокая, сухая, с короткими тёмными волосами, лицо строгое, напряжённое. Когда-то наверняка была симпатичной, но общажная житуха, отупляющая работа измотали, изуродовали, озлобили её. Невозможно было дать ей двадцать восемь – выглядела лет на сорок. Но если вдруг начинала веселиться, улыбалась, мгновенно молодела; правда, это очень редко случалось… Олька была года на два моложе соседки, ещё сохраняла в себе свежесть, женскую уютность. Она и радовалась вовсю, и так же бурно огорчалась. Наводила в комнате порядок, всячески старалась придать ей домашний вид, даже фиалки на подоконнике держала, раз в три дня варила супчик, «чтоб желудок не портился»…

– И куда вас? – спросила Наташка.

– Дэна в погранцы куда-то в Карелию, а меня в мотострелки…

– Да-а. Бедненькие. – Поднялась, сняла с гвоздя юбку, кофточку. – Отвернитесь, надо одеться празднично. То есть…

– Торжественно, – подсказал Денис.

Они уставились в стену. Над Олькиной кроватью висела фотография Виктора Цоя. Ещё не того звёздного героя, каким он стал после альбома «Группа крови», а раннего, мало кому известного. Длинные волосы, нижняя челюсть ещё не так сильно выпячена вперёд, на шее бусы, глаза подкрашены. Этакая восточная девушка. В нижнем левом углу фото виднелся гриф гитары, колки… Год, наверное, восемьдесят третий – восемьдесят четвёртый. Димка с Денисом тогда учились в шестом классе, а девчонки, наверно, уже бегали на концерты в рок-клуб…

Олька вернулась с каким-то свёртком в одной руке и магнитофоном в другой.

– Пельменей Алка отвалила! – объявила довольно. – «Колпинских»!

Димка натужно заулыбался:

– О, вот и закуска. Ну что, садимся?

– Садимся! – возмутилась Олька. – Пельмени ещё отварить надо и вообще стол накрыть. Сейчас Нелька картошки принесёт… Банку надо открыть с огурцами.

И началась подготовка. Тарелки, вилки, разноразмерные рюмки, ломтики засохшего сыра…

Парни сидели, как именинники, на стульях во главе стола. Олька, Наташка и маленькая, с печальными глазами и красными, истёртыми пряжей руками Нелька – на кровати.

– Ну что же сказать, – подняла рюмку с «Агдамом» Наташка, – удачно вам отслужить. И ждём в отпуск. Не забывайте.

– Никогда, – сказал Димка.

Чокнулись, выпили. Заели пельменями.

– Слава богу! – звонким от слёз голосом воскликнула Олька. – Слава богу, что Афган этот кончился. У нас ведь столько парней в цинке привозили. И про всех: погиб в результате несчастного случая…

– Теперь вместо Афгана хватает, – перебила Наташка. – Карабахи, Фергана.

Димка наполнил рюмки:

– Ладно, девчата… В общем, спасибо вам… Оль, врубай музон.

– А что? – подскочила та.

– Пока что-нибудь лёгкое. Давай «Мираж». У нас с Дэнчиком много хорошего под него было… Помните концерт?

Наташка улыбнулась:

– Спасибо, что сводили. Мы-то сами уже давно никуда не вылазим. Работа, сон… Хотя, скажу вам, Овсиенко – это фигня. Вот когда Гулькина с Разиной пели! Восемьдесят седьмой год.

Восемьдесят седьмой… Денис впервые услышал «Мираж» во время поездки в Шушенское. Ехали всем классом смотреть село-заповедник, где отбывал ссылку Ленин. Ехали долго – от их городка до Шушенского было почти триста километров – и всё это время, несколько часов, в «Икарусе» звучали красивые песни с необычными для эстрадного ансамбля словами.

Звёзды нас ждут сегодня,

Видишь их яркий свет?

Люди проснутся завтра,

А нас уже нет… [22]

И взбудораженный ими, Денис не удержался, обнял танцующую в проходе автобуса одноклассницу, Марину Лазунину, посадил себе на колени. Марина обняла его за шею…

– Огурчики, огурчики берите, – заботилась Олька. – У нас в Туле огурцы лучше всех солят!

– Эх, – вздыхал Димыч, – как мы там без водки, без пива? Без огурцов солёных…

– Без музыки, – добавил Денис.

– Уж музыка будет, – усмехнулась Наташка и напела баском: – У солдата выходной, пуговицы – в р-ряд!..[23]

– Не надо, Нат! Не надо. Ещё наслушаемся… Давайте танцевать. А? Девчонки, пожалуйста!

Потушили верхний свет, включили ночник на тумбочке. Димка пригласил Наташку, Денис, конечно, Ольку. Затоптались, обнявшись, на свободных пятачках. То ли Гулькина, то ли Разина, а может, Татьяна Овсиенко нежно пела под аккомпанемент синтезатора и живой гитары:

Я больше не прошу,

И мне не надо много,

Не надо ярких звёзд с небес,

Не надо слёз… Не надо, не лги… [24]

Денис прижался к мягкой тёплой Ольке, сцепил руки на её пояснице, изо всех сил борясь с желанием подвинуть их чуть ниже, вдыхал вкусный, какой-то хлебный, запах её волос и не верил, что завтра в это время он будет другим – будет заключённым. И куда-то под конвоем его повезут, где-то чем-то срежут его волосы, во что-то оденут, будут чем-то кормить, чего-то от него требовать, приказывать. И так два года. Два года… Два года назад он был глупым подростком, впервые потрогавшим девушку, сегодня он в первый раз так, прижавшись, с девушкой танцует. А через два года… Что с ним будет через два года? Каким он станет?.. Нет, не может быть, чтобы завтра он неизвестно за что получил два года заключения. Страшно было об этом думать, представлять завтрашний день – последние сборы вещичек, военкомат, комната номер двадцать четыре, в которую ему велено явиться… Нельзя думать, а то сделает страшное… Один парень из общаги, получив повестку, лёг в туалете на пол, положил ногу на бортик унитаза, а его друган прыгнул на коленку с подоконника…

После танцев пили как-то торопливо, одну за другой. Девушки перешли на водку, а парни чередовали водку с «Агдамом». Короткая стрелка на будильнике подползала к одиннадцати… Денис переборщил и с удивлением и тревогой – напивался ещё нечасто – наблюдал за своим опьянением. Мотал головой, глубоко дышал, но отрезветь не получалось. Комната кружилась вокруг него всё быстрее. Чтоб остановить это кружение, положил голову на стол.

– Эй, – затормошил Димка, – ты чего?

– Погоди!

Денис выскочил в коридор, нашёл умывалку, скрючился над раковиной. Изо рта брызнула густая, колкая жижа… Мимо проходили девушки, одни ворчали, другие сочувствующе охали. А Денис блевал как мог громче, не подавлял, а вызывал спазмы, задыхался, и становилось легче от мысли: так плохо, как сейчас, ему уже не будет.

Проснулся на кровати. Рядом сидела Олька и курила вонючую сигарету. Димка с Наташкой развалились на соседней кровати.

– …А чего она разрыдалась так? – спрашивал Димка.

– Нелька? А-а… – Наташка отмахнулась. – Она вечно ревёт.

Олька не согласилась:

– У неё всё-таки причина, Нат. Её парень, женихом считался, пошёл служить, она ждала, а он потом письмо прислал, что остаётся на эту… Как она там называется?

– На сверхсрочную, – подсказала Наташка.

– А что это?

– Ну-у, Димочка, таких вещей не знать! Это когда после срочной службы ещё продолжают служить. Сверх.

– И кто-то остаётся?!

– Да полно. Им там какую-то зарплату платят…

Денис поёжился – представилось, что и он, отслужив два года, решает остаться…

– Ну вы дадите рассказать? – обиделась Олька. – А она из деревни, Нелька, и с ней никто ходить не хотел – мол, она забита уже, того пацана. Она взяла и сюда приехала, думала здесь…

– Все мы думали! – зло перебила Наташка.

Денис хотел сесть, и тут же под черепом колыхнулась боль, ударила изнутри по глазам.

– Ой, ожил! – заулыбалась Олька. – Бе-едный мальчик!

– Сколько времени? – Через силу, со стоном, он всё-таки сел.

– Третий час.

– Ни фига себе! А как мы?..

– Мы тут жить остаёмся, – весело объявил Димка. – Всё, следы теряются, уходим на нелегалку. Но ты, если хочешь, можешь катить. Слышал про сверхсрочную службу?

– Отстань. Я же серьёзно. – Денис потёр лицо сухими ладонями. – Там ученические…

– Зачем нам ученические? Тебя через двенадцать часов обреют, дадут погоны – и вперёд. Меня…

– Слушайте, а давайте вас подстрижём! – перебила, оживившись, Наташка, и лицо сразу помолодело. – И ножницы есть хорошие. Давайте?

– Похмелимся только. – Димка, наоборот, какой-то повзрослевший за этот вечер, поднялся, деловито налил из неизвестно откуда взявшейся бутылки портвейна.

Дениса передёрнуло, в горле булькнуло маслянисто-горькое, но он пересилил тошноту и выпил. Посидел неподвижно, почувствовал, что стало лучше, и согласился:

– Стригите. Мне терять нечего. Только, Наташ, спой сначала…

– Не-е! Три часа ночи.

– Пожалуйста. Про пиво. Я там буду вспоминать.

Димка поддержал:

– Слово призывника – закон, вообще-то. И песня чёткая.

Со вздохом «Ладно, уломали» Наташка потянулась, достала из-за кровати гитару. Пересела на стул. Денис уставился взглядом на её белые, но уже суховатые, с узелками вен, ноги.

Некоторое время она настраивала инструмент – подтягивала и ослабляла струны, приговаривала, как бы извиняясь:

– Давно не брала… нет желания. – И наконец заиграла наверняка придуманную ей самой или, может, её давним, лодейнопольским, парнем мелодию (у автора, Юрия Лозы, мелодия была совсем другая) и после двух тактов запела:

У прилавка шум и гам, и суета, и толчея,

Всюду грязь и рыбья чешуя.

Попивают пиво свежего разлива

Рядышком такие же, как я.

А на припеве с азартной безысходностью вступили Димка, Денис и Олька:

Облезлые сте-ены,

Опухшие лица, мозги, животы.

Под хлопьями пе-ны

Навеки уснули дела и мечты.

Жизнь повернулась спиной

К пивной!..[25]

– Не забывайте нас. Ладно? – приобняв, попросила Дениса Олька. – Мы вас не забудем. Честное слово. Я… – приблизила губы к его уху, – я буду молиться.

Он вернулся в Питер ранним утром двадцать шестого декабря девяносто первого года. На перроне Финляндского вокзала сопровождающий раздал дембелям военные билеты и исчез, от греха подальше. Парни покурили у входа в метро, попрощались и разошлись. Многие были местные, некоторым до дома – несколько трамвайных остановок, а Денису предстоял путь ещё в четверо суток. Впереди, до поезда Ленинград – Красноярск, был целый день. Огромный и короткий день в этом городе.

Побродил возле вокзала, разглядывая набитые дефицитными два года назад вещами киоски. Кожаные куртки, стальные фляжки на кожаном ремешке, зажигалки «Зиппо», плееры, наушники, водка, копчёная колбаса, ряды кассет с недавно полузапрещёнными «Секс пистолз», «Кисс», «Автоматическими удовлетворителями», «ДК», «Гражданской Обороной»… Денис заглянул в продуктовый магазин на улице Михайлова. Безлюдно, прилавки пустые. Лишь детское питание «Малыш», солёный папоротник, плоские, как противопехотные мины, консервы «Килька в томате» и – неожиданно и нелепо – колонны из ящиков с пепси-колой… Денис достал деньги:

– Бутылку пепси, пожалуйста.

– А тара есть на обмен? – уныло отозвалась продавщица.

– Что, извините? – После полутора лет безвылазного пребывания на заставе Денис старался вести себя как можно вежливей; продавщица повысила голос:

– Бутылка такая же нужна взамен.

Денис удивился, ничего не понял и вышел.

Питер стал каким-то бесцветным, его словно бы окутала серая неподвижная дымка. Люди ходили вяло, опустив голову, машины ездили медленней, чем раньше… Или это Денису так с непривычки казалось, ведь в мечтах-воспоминаниях город представлялся ему ярким, светлым, кипящим движением.

Пошагал к метро – пора было ехать в училище.

– Здравствуйте, – сказал завучу, – я вернулся.

– И что?

– Хочу продолжать учёбу. Я здесь учился.

– А вы откуда к нам прибыли?

Денис назвал город.

– Мы таких больше не принимаем. Общежитие аннулировано, теперь у нас учатся только ленинградские ребята.

– Да? А мои документы? Аттестат…

– Мы всё отправили по месту вашей прописки. Так что, – и завуч развела руки, – прощайте.

Постоял в коридоре, поглазел на красивых, совсем не похожих на пэтэушниц – будущих малярш и штукатурщиц – девчонок.

После училища побывал в военкомате на улице Крупской, из которого его семьсот сорок дней назад увезли служить. Майор осведомился, где Денис будет жить, по какому адресу переслать его личное дело, а потом выдал паспорт с печатью «военнообязанный»… Тут же, на крыльце военкомата, Денис сорвал с шинели зелёные погоны, вытащил из фуражки кокарду. Теперь можно было не отдавать честь каждому встречному офицеру.

– Ну вот и всё, – выдохнул и пошёл не армейской, а свободной походкой, и в метро стал платить, как обычный гражданин.

Погулял по Невскому, из центрального телеграфа позвонил сначала родителям и сообщил, что вечером выезжает домой, потом Максу – что отслужил, но встретиться не может, торопится на поезд. Пообещал:

– Скоро вернусь. – Сейчас же встречаться с Максом, разговаривать, радоваться встрече не было сил.

Зашёл на Московский вокзал и оформил в воинской кассе проездной «до места приписки». Закурил в вокзальном дворике неподалёку от ларька, где два года назад продавали тошнотики. Теперь там продавали бюстики Петра Великого.

До поезда оставалось четыре часа. Куда поехать?.. Конечно, он помнил о девчонках. Сотни раз, прокручивая в воображении тот их танец с Олькой, смачивал семенем казённую простыню; мечта снова вернуться в их комнату давала силы быть несвободным, выполнять идиотские приказы, маршировать, замерзать на посту. Но он не писал им – так получилось, что ни Денис, ни Димка не знали их точного адреса, и в письмах все два года ругали друг друга за это. Один писал из Карелии, другой из-под Челябинска…

Сейчас, убеждал себя Денис, ехать к ним рискованно – расслабится, ошалеет от встречи и не успеть на поезд, да и… Да и мало ли что случилось за эти два года. Может, лучше, чтоб они так и остались там, в воспоминаниях? Наверно… Скорее всего… «И, – вспомнил он, – надо ведь к Цою, Майку!..»

Сел в метро, доехал до станции «Лесная», нашёл Богословское кладбище. Самодельные указатели довели до могилы Виктора Цоя. Медленно выкурив сигарету и выпив бутылку «Бархатного» пива, Денис понаблюдал за девушками, живущими в палатке рядом с увешанной феньками и пацификами оградой. Хотелось спросить, откуда они, как спасаются от холода, но постеснялся. До поезда оставалось чуть больше двух часов – на могилу Майка Науменко на Волковом кладбище уже не успевал.

На перроне его остановил военный патруль.

– Что за вид, боец?! – в бешенстве округляя глаза, налетел старлей.

Денис вытащил из внутреннего кармана шинели паспорт, и офицер поник – задержание злостного нарушителя, а то и дезертира обломалось. Всё же пробормотал про форму одежды… Денис обошёл его, хмыкнул в лицо одному из сопровождавших старлея курсантов-артиллеристов. Нашёл свой вагон.

Тогда он был уверен, что очень быстро вернётся. Отоспится дома, отъестся, встретится с Димычем – и они снова рванут сюда. И тогда уж придут к Ольке с Наташкой, принесут цветы, конфеты, шампанское… Оказалось не так.

20

– Доброе утро, Денис Валерьевич!

– Доброе утро!

Чащин бодро вошёл в блестящую кабину с зеркалом во всю заднюю стену, нажал кнопку «3». Двери сомкнулись, лифт мягко толкнулся и пополз вверх… В зеркало лучше не смотреть. «Да почему?» Обернулся, пристально оглядел себя. Всё нормально. Среднего роста (метр семьдесят восемь), лет тридцати молодой человек в тёмном пальто и тёмном костюме, в руке узкий портфель, тёмные волосы зачёсаны направо и назад, лоб широкий, наметились залысины, но они только придают солидности; выбрит отлично, темно-синяя водолазка идеально сочетается с пиджаком.

Вчерашний трезвый и более-менее спокойный денёк, сидение дома, молчащие телефоны – Чащин отключил и мобильный, и домашний, – долгий глубокий сон, кажется, восстановили силы. Даже работать появилось желание… Прошлый журнал и не открывал, не видел, что получилось. Нельзя так – нужно любить то, что делаешь…

– Доброе утро, Денис Валерьевич! – зацвела девушка на ресепшен. Высокая, тонкая, но с отчётливой грудью. Чёлочка над бровями, выразительные, специально слепленные по две-три, ресницы – от этого взгляд более открытый и изумленно-глуповатый.

– Доброе утро! – Чащин подставил ладонь, на неё мягко опустился ключ. – Можно узнать, как вас зовут? – уступая своему бодрому настроению, спросил. – А то неудобно…

– Елена. – И девушка замолчала, ожидая от Чащина дальнейшего; он с улыбкой кивнул:

– Очень приятно. – Пошёл к своему кабинету.

А что, ведь она готова. Ближе к вечеру договориться провести вечер вместе, где-нибудь посидеть. Потом поехать домой… «А Димыч?» – ехидно напомнило внутри… Ну, сказать ему – пусть пойдёт погуляет, куда хочет. Пусть у Макса переночует… В голове раскручивалось возможное продолжение отношений с этой, с ресепшен. Нужно будет или дружить, точнее – сожительствовать (или как это назвать?), или притворяться, что между ними ничего не было. Делать морду кирпичом, молча и тупо брать ключ, разворачиваться и скорей уходить, пока не спросила: «Что вечером делаешь? Может»… Приходилось наблюдать такое – не позавидуешь.

– Денис… Денис Валерьевич! – непривычно строгий оклик секретарши заставил вздрогнуть.

Чащин остановился, заглянул в приёмную:

– Да?

– Игорь Юрьевич просил зайти, как появитесь. – Лицо хмурое, нет в глазах приятной и мудрой усмешечки, губы поджаты, уголки загнулись книзу. И Чащин, почувствовав нечто похожее на ужас – «неужели в прошлом номере напортачил?!», – чуть не вошёл к Игорю так, в пальто и с портфелем. Опомнился, кивнул секретарше:

– Понял. Спасибо.

Да, было страшно, как когда-то, когда учительница писала в его дневнике: «Родители! Срочно явитесь в школу!»; когда его, в числе полусотни вчера ещё свободных пацанов, вводили в ворота части, а из окон казармы засвистели, заорали с весёлой кровожадностью: «Шпротяры, вешайтесь!»

Подрагивающими пальцами не сразу попал ключом в щёлку замка. Крутанул, открыл дверь. Вошёл. Воздух за два дня выходных стал неживым, каким-то синтетическим, едко пахну´ло кожзаменителем… Чащин включил свет. Бросил портфель в кресло, стащил пальто. Уловил отражение своих шевелений в зеркале. Повернулся, присмотрелся… Жалкий видок. Жалкий. Ничем не замаскируешь несколько сумбурных недель, ежедневные, то крупные, то мелкие вливания алкоголя внутрь; никак не спрячешь этот страх расплаты за сделанную кое-как работу… Потёр туфли обувной щёткой, поправил причёску, вышел из кабинета.

Захотелось спросить секретаршу, зачем вызывают, что стряслось, но сдержался – это уж будет совсем неприлично. Стукнул костяшками в дверь. Приоткрыл.

– Можно?

Не получив ответа, открыл шире.

Игорь сидел в глубоком кресле возле журнального столика. На столике – бутылка коньяка, рюмка, тарелка с лимоном.

– Можно? – повторил Чащин громче. – Вызывал?

Игорь поднял голову:

– Что?.. А, Денис, да… Заходи.

– Что-то случилось?

– Случилось. Случи-илось… – Игорь наклонился, достал из тумбочки ещё одну рюмку, плеснул в неё коньяка. – Падай.

Чащин сел на край соседнего кресла. «Ну вот, сейчас начнётся». Дыхание перехватило, словно он уже хлопнул коньяка и подавился.

– Такие дела… Помянем давай Геннадия Борисыча.

– А что с ним?..

– Выпей сначала.

Чащин выпил и не почувствовал вкуса коньяка. Только тепло. Сначала в груди, потом в животе.

– Утонул. Вчера вечером позвонили… дочь его… Вот так. В том же месте, где мы с ним тогда рыбачили… Я как раз на «Эксплоитед» собирался… пришлось не пойти. Тебе звонил, что-то не дозвонился. У тебя мобила, что ли, сломалась?

– Да нет… так, – Чащин вспомнил, что мобильный у него до сих пор отключён, – разрядился.

– Э-эх-х, – протяжно вздохнул Игорь, – прав он был, не так мы живём. Совсем не так. Вроде и возможности есть, и силы, а… Ведь этот журнал-то я зачем замутил? Чтоб легче было свои группы продвигать, пиарить. И тебя, Дэн… И вот – затянуло, и ничего уже не хочется. Музыку не слушаю практически, ничего не читаю, ни за чем не слежу. Жена, дочки, а тоже… настоящей любви к ним нет. Одноцветность сплошная изо дня в день. И как из неё выбраться… Как у «Зоопарка», помнишь? «Ты видела свет, ты писала стихи. Скажи, куда всё это ушло» [26]. А вот ушло, и хрен знает куда.

В дверь поцарапались.

– Можно? – голос Наташи.

– Да, заходи, – отозвался Игорь. – Садись. – Полез за рюмкой.

Чащин уступил ей кресло; Наталья тут же провалилась, колени взметнулись выше лица.

– Ой! – Уселась на край, торопливо-смущённо стала оправлять юбку, пряча под ней продолговатые, стянутые коричневыми колготками ляжки; Чащину вспомнилось стихотворение про женщину, которой все дарят цветы, но не делают главного. Наталье, наверно, и цветы не особо дарят – просто поглядывают на неё с ленивым, полусонным вожделением…

– Выпьешь, Наташ? Сегодня надо, – говорил Игорь, наполняя рюмки. – Геннадий Борисыч погиб. Поехал на рыбалку, и – лёд провалился… Помянем.

Наталья смотрела на начальника и сочувствующе кивала. Выпила, осторожно соснула дольку лимона. Наконец отважилась спросить:

– Извини, Игорь, а кто это?

– Что?

– Геннадий Борисович?

– Да Дегтярёв! Приходил к нам такой… богатырь. Мы его статьи давали о туристах. Помнишь?

– А, да, да. Ужас какой…

– Да-а. У меня статьи лежат его новые, фото. Надо дать в ближайшем номере… Вообще, – Игорь отвалился на спинку кресла, – посвятить бы ему, по-хорошему, большой материал. Таких людей теперь единицы…

Пришёл верстальщик Егор, и ему Игорь сообщил о гибели Дегтярёва. Помянули. Потом появилась Настя из отдела спецпроектов, потом – Инна из красоты и здоровья… Бутылка опустела, и Чащин вызвался спуститься в ближайший мини-маркет за следующей. Прикупил ещё и лимонов, горького шоколада. На душе было свободно и легко, как бывает после сотни граммов коньяка; Игорь из опасного начальника снова стал другом… Чащин с трудом сохранял на лице траурную маску.

К одиннадцати часам собралась вся редакция. Пятеро парней и восемь девушек. Только секретарша сидела на своём месте, что-то набирала на компьютере… Допили вторую бутылку и решили перебраться в ресторан-погребок на Пятницкой.

– Таких людей, как Геннадий Бо… Борисыч, – уже слегка заплетающимся языком говорил Игорь, надевая куртку, – таких надо провожать по высшему… Они – настоящие.

Подчинённые согласно кивали: «Да, да… Хороший был человек».

– Уникальный! – поправлял Игорь. – Таких уже нет. Он и Высоцкого знал, с Визбором пел на Домбае… Надо про него большой материал пробить.

Как и положено в разгар рабочего дня, в погребке было пусто. Сотрудники «Твоего города» расположилась за длинным столом, их окружили истосковавшиеся от безделья официантки.

Игорь распоряжался:

– Берём горячее! Обязательно горячее! Опьянеть не хватало… И продолжим коньяк. Не смешивать…

«А кто будет платить?» – затревожился Чащин, пытаясь вспомнить, сколько денег у него в бумажнике. Получалось негусто – тысячи две и в кармане брюк мелочовка. «А подвал не дешёвый».

– Денис, вы что будете кушать?

Рядом с ним оказалась страшненькая Инна. Неприятно. Чащин пожал плечами:

– Мясо какое-нибудь.

– А я – долму и хачапури с глазуньей. Здесь очень вкусное хачапури с глазуньей…

– М-м, учту.

– Дэн, наливай на своём краю, – велел Игорь, как только принесли бутылки.

– Знаете, я очень люблю корпоративные посиделки, – тихо призналась Инна. – После них всегда лучше работается. В некоторых компаниях в обязательном порядке проводят такие мероприятия. Для сплочения коллектива. А здесь что-то даже праздники не отмечают. Я вот почти год проработала, и – ни разу… Двадцать третье февраля же не отметили?

Чащин вздохнул с искусственным огорчением:

– Не отметили. Зато по двести долларов мужскому коллективу выдали.

– Да? – встрепенулась Инна. – А на Восьмое марта будут платить? Не знаешь?

– Нет.

Пока не подали горячее, закусывали сыром и мясным ассорти. Оживление первых минут застолья утихло, всех словно бы накрыла тень погибшего Дегтярёва.

– Игорь Юрьевич, – спросила Наташа, – а как это произошло? Где?

– Я уже говорил – на Оке. Это здесь, Подмосковье… Мне вчера к вечеру его дочь позвонила… Провалился под лёд. То ли сброс какой-то произошёл, то ли… Сверху лёд на вид обычный совсем, а снизу – вода тёплая. Подмыла. – Игорь говорил быстро, но рвано. – А я ведь, ребята, должен был с ним ехать. Мы две недели назад там уже посидели, на том же месте, натаскали прилично. Жерехи, щуки… А вчера «Эксплоитед» в «Точке» играл, я и билет купил. Одна из моих любимых групп… Но не пошёл, конечно… Поверить не мог… Был бы рядом, может, помог бы как-нибудь, спас. Или вместе бы…

– Ну что вы, Игорь! – испуганно перебила Катя из отдела спецпроектов. – Не надо так даже думать!

– Ладно, помянем, – поднял рюмку технический редактор Никита. – У всех налито?

Как раз принесли горячее. За столом снова произошло оживление – расставляли тарелки, нюхали ароматный пар… Одна из официанток поинтересовалась:

– Господа, музыку не желаете?

– Нет-нет, вы что!.. – зазвучало чуть не гневное. – Нам не до музыки!

– Подождите. – Игорь остановил официантку. – Это у вас там караоке?

– Совершенно верно.

– А списки песен есть?

– Конечно. Сейчас принесу.

Инна снова затеребила Чащина:

– А где вы живёте? Если, – улыбнулась кокетливо и отвратительно, – не секрет, конечно.

– Да нет. На Варшавке.

– У-у, близко! С родителями?

– Снимаю. Однокомнатку. – Чащин, как за спасательный круг, схватился за бутылку. – Подлить?

– Да, капельку. А правду Игорь говорил, что вы рок-музыкой занимаетесь?

– Когда сказал?

– Когда я устраивалась… Рассказывал о коллективе, вас отметил, сказал, что вы очень хороший человек, рок-музыкант настоящий. Выступаете…

– Это всё было очень давно, по юности. Давайте! – Чащин протянул рюмку.

Инна испугалась:

– Вы что, нельзя чокаться!..

– Что-то у вас тут один попс в репертуаре, – разочарованно сказал Игорь и тут же обрадовался: – А, нет! Высоцкий! «Здесь вам не равнина». Это, надеюсь, с оркестром, как в фильме?

– Я не в курсе, простите, – ответила официантка. – Я могу узнать.

– Узнайте.

– Знаете, Денис, – закусив коньяк долмой, произнесла Инна, – а я давно хотела с вами, ну, как бы поближе познакомиться. У вас есть что-то такое во взгляде.

– Да?

– Не иронизируйте. Нельзя иронизировать… А почему вы всегда в кабинете прячетесь?

– Я не прячусь, – твёрдо, видя, что к их разговору прислушиваются, сказал Чащин.

– Ну как же – совсем вас не видно.

– Так, ребята, – Игорь поднялся, – прошу внимания. Мы с Наташей Ильиной решили спеть песню Владимира Высоцкого «Здесь вам не равнина». Геннадий Борисович Высоцкого очень любил, был с ним знаком, поэтому… Думаю, это будет уместно.

Игорь с Наташей отошли в угол зала, где находилась небольшая эстрада, а на стене висел экранчик; парень в синей майке выдал им микрофон, что-то понажимал на пульте, и зазвучало музыкальное вступление, экранчик осветился радужной пестротой, и неожиданно выскочили слова. Игорь и Наташа с секундным запозданием запели их, глотая окончания:

Здесь вам не равни, здесь климат ино —

Идут лавины одна за одно…

– Правда Наташа милая девушка? – снова привязалась Инна. – Даже не скажешь, что до двадцати трёх лет в Тобольске прожила. Там, говорят, вообще дыра…

– Она из Сибири? – удивился Чащин. – Не знал.

Он поймал себя на том, что тоже любуется Наташей. Светло-русые волосы, крупные, но симпатичные черты лица. Фиолетовая кофточка в обтяжку подчёркивает грудь, коричневая узкая юбка чуть выше колен… Да, нормальная девушка, и характер вроде тоже. Спокойная…

И пусть говоря, да, пусть говоря,

Но – не, никто не гибнет зря!..[27] —

из последних сил пытались нагнать струйку слов певцы; Игорь мотал головой в такт бешеному ритму, как мальчик-солист из давней передачи «Весёлые нотки». Наташа серьёзно смотрела на экран, быстро открывала и закрывала рот, меж губ мелькал мечущийся кончик языка.

В кармане Чащина задрожал телефон. Достал. На дисплее высветился номер Димыча.

– Алло?

– Алло, Дэн? Ты где?

– Погоди. – Чащин встал, пошёл в коридор. – Я слушаю.

– Дэн, ты как, свободен? – сквозь гул и треск пробивался голос Димыча. – Алло, блин! Не слышу!

– Я на работе. Что случилось?

– Я тут с Сергеем всё-таки поговорил. Сейчас иду к метро. Давай встретимся, решить надо кое-что. А?.. Ты когда освободишься?

– Пока не знаю. – От этих вопросов Чащин дурел сильнее, чем от коньяка. – Как всегда, наверно.

– А ты на работе? Что-то голос у тебя…

– Ну всё, – оборвал Чащин.

Постоял. Возвращаться в зал не хотелось. Огляделся. Напротив гардероб, слева дверь, от которой надувает свежий ветерок с улицы. Возле двери ребристая полка, набитая прикольными открытками. Справа – никелированная урна с отверстием в боку, а наверху пепельница с оранжевым песочком… Чащин достал сигарету, щёлкнул зажигалкой… Да, возвращаться не стоит. Что там? И чем закончится? Пить больше – опасно. Вот-вот начнёт вырубать… Поехать домой, завалиться спать.

Но так, не простившись, уйти невозможно. Хватятся, ещё спьяну переполох поднимут, начнут искать. Игорь разозлится… Что бы сделать?.. Прислушался. Пения не слышно. Позвонить, сказать: срочно нужно отойти. Срочное дело… Да, это самое оптимальное… Главное сейчас – выйти. Через минуту-другую вполне может заглянуть Инна или ещё кто-нибудь. Утащат…

Затыкал окурок в песок, взял из гардероба пальто и выскочил за дверь, поднялся по лестнице. Быстро пошёл по тротуару… Так, так… Стал перебирать в памяти, номера чьих мобильников из редакции у него есть. Прямо Игорю лучше не звонить – начнутся расспросы, уговоры вернуться…

Что-то никто не вспоминается. Чащин остановился, достал телефон, раскрыл адресную книгу… Действительно, нет. Несколько служебных, но сейчас они без толку… Надо иметь, хотя бы Натальин. Тем более, оказалось, она почти землячка – из какой-никакой, очень Западной, но всё же Сибири.

Так что? Просто исчезнуть нельзя… Мелькнула мысль вернуться, присоединиться к остальным, сидеть, делать вид, что пьёт; но вовремя нашёл выход. Быстро набрал номер секретарши. Гудок, второй…

– Редакция «Твоего города», – приятный голос.

– Добрый день, это Денис Чащин. Я тут… – На секунду замялся. – В общем, не могли бы вы позвонить Игорю Юрьевичу, сказать, что мне срочно нужно было уйти? По семейным обстоятельствам. Что-то я не могу до него дозвониться. Не ловит… Хорошо?

– Хорошо, я записала, сейчас буду пробовать.

– Спасибо. – Чащин нажал «отбой», потом вовсе отключил телефон. Пошагал к метро.

Не очень-то удачный выход, но всё лучше, чем просто исчезновение. Да. Всё нормально.

Домой… Хоть бы Димыча ещё не было – побыть одному.

Но только переоделся в треники и футболку, попил воды и прилёг на диван, в замке зашурудил ключ. Ну вот…

– О! – удивился Димыч. – А сказал, что на работе.

Чащин поморщился:

– Отпросился, голова болит.

С минуту Димыч помнил о его больной голове – передвигался по комнате тихо, – а потом не выдержал:

– Всё, я решил – уходим мы из Союза. Достала эта волокита вся.

– Кто – мы?

– Ну, я, ты… Или ты хочешь остаться? А?.. Блин, за какой-то месяц в гниль превратились! Не ожидал я от Сергея. Куча замов, секретарши, бумажки. Компьютеры закупили новые… Заросли херней.

Чащин хмыкнул:

– Ты ведь тоже хотел.

– Что хотел?

– Кабинет, бумажки… – Чащин лежал лицом вверх, глаза закрыты; он медленно куда-то плыл. В таком состоянии говорить было даже приятно.

– Я?! – возмущённый вскрик Димыча.

– Только не ори. Спокойно. Ты говорил, что хочешь стать каким-то его заместителем.

– Ну да – по молодёжной культуре. Хотел собирать творческих ребят, газету, может, выпускать, концерты устраивать. Всё такое. Планов куча была. А тут… Шествие провели, и снова – тишь. Какие-то переговоры вечные в узком кругу, мониторинги… Гниль, говорю же.

– Слушай, Дим, – не открывая глаз, Чащин подложил под голову подушку, улёгся удобнее, – слушай, а если бы тебя взяли в этот узкий круг, зарплату дали – тыщу баксов, кабинет, компьютер, ты б возмущался? Только честно.

– Я бы…

– Честно давай, честно.

– Да, возмущался бы, если бы видел такое… Я и сейчас говорю.

– Вот и не берут поэтому.

Димыч фыркнул:

– Ну и хрен на них! Других найду – АКМ есть, НБП…

– Ты же говорил, что НБП – несерьёзно. Яйцами кидаются.

– Хоть яйцами, но действуют. Наговорились уже, надо ломать. Достало!.. Во, кстати! – Димыч вскочил. – Я тут в Интернете нашёл. – Он уверенно, по-хозяйски включил компьютер. – Новая песня Шевчука! Черновая запись, но кто-то выложил… Послушай – актуальная тема.

Зазвучала акустическая гитара, наигрывая невнятную, корявенькую мелодию. А потом послышался такой же невнятный, хмельной голос Юрия Шевчука:

Контрреволюция, наехав на нас,

Довела до больницы, вырос живот.

Рок-н-роллы стёрты, я учусь играть джаз,

Но меня рвёт – полный рот нот.

Старости нет, есть только усталость,

От баррикад ничего не осталось…

Чащин представил, как происходила эта запись: певец сидит за столом, на котором полупустая бутылка водки, стакан, переполненная пепельница и диктофон. И, борясь с опьянением и в то же время благодаря ему, Шевчук нанизывает друг на друга пришедшие на язык фразы, превращая их в какую-никакую, но песню…

– Вот, вот, это! – вскрикнул Димыч. – Слушай!

Есть в демократии что-то такое,

До чего неприятно касаться рукою.

Хрипит перестройка в переполненной кухне,

Ждёт, когда эта стабильность рухнет [28].

– А? Охренительно? В самый точняк! – Продолжение песни Димыча явно не интересовало. – Как?

– Да никак. Обычная его конъюнктурщина. Когда надо, про мальчиков-мажоров запел. Потом про церкви, про Чечню. Теперь – это. Поэтому и держится на плаву. Никогда Шевчука не любил…

– Да какая, блин, конъюнктурщина?! Я к тебе как к человеку… Чё ты уперся-то?

Приятная Чащину вялая пикировка превращалась в яростный спор. Он сорвался:

– Что ты от меня-то хочешь? Объясни, что? Только коротко и ясно.

– Счас. – Димыч выключил звук. – Во-первых, я поставил тебе одну из немногих нормальных сейчас рок-песен. Хотел порадовать… А во-вторых, я ненавижу то, что происходит. Я хочу другого и буду этого добиваться.

– Ты уже говорил.

– Да, говорил. И буду ещё и ещё говорить… И в этих вот четырёх строках – картина моего состояния. Я полностью подписываюсь. Да, демократия – это желе такое, вязкость… Согласись. А?

– Я слушаю.

– И она нас всех отравила. При демократии ничего невозможно делать – только лежать в этом желе и не шевелиться. А то совсем… И мы, мы – дети перестройки, мы хрипим, и задыхаемся, и ждём, когда что-то случится. Настоящее. Когда рухнет эта стабильность. Не так? Неужели не ждёшь? Тебе не противно так жить?

– Всё, Дим. – Чащину стало невыносимо. – Пожалуйста, иди погуляй. Сходи куда-нибудь. Я тебе серьёзно говорю – мне отдохнуть надо. От-дох-нуть.

21

– Ну шевели-ись, опаздываем! – Димыч снова тащил его куда-то.

Было ещё светло, хотя солнце скрылось за многоэтажками, под ногами похрустывал ледок, но дул тёплый, словно бы из метро, ветер. Чувствовалось, что совсем скоро весна.

– Дэн, блин, десять минут осталось…

Чащин не убыстрил шаг, но и не протестовал, не поворачивал назад, хотя идти не хотелось. Рот раздирала то ли нервная, то ли сонливая зевота.

Пересекли забитую машинами Триумфальную площадь, через широкую арку вошли на Первую Брестскую.

– Так, где-то здесь, – забормотал Димыч, допил своё пиво, поставил бутылку на тротуар. – Где-то здесь уже…

– Слушай, тебе не надоело? Ты ведь божился, что больше с ними никаких дел.

– Я и не имею. Я сам по себе. Просто интересно же, как Сергей эту Собачиху раздолбанит. Согласись.

– Или она его…

Возле дверей «Клуба на Брестской» – приличная очередь. Двое парней в чёрной форме охлопывали входящих, проверяли сумки, пакеты, рюкзаки.

– Опять эти шмоны! – сморщился Димыч. – Везде шмонают. Демократия, блин. Вот оно, желе, густеет.

– Какая обстановка, такая и демократия, – сказал Чащин. – Сам же говоришь – всё бурлит, вот-вот взорвётся.

– И что, кто-то сюда бомбу притащит? Да если и притащит, то по-хитрому как-нибудь, а не в сумке.

– Они выпивку ищут, – сообщил стоящий чуть впереди низенький чернявый юноша в ярко-синем пышном пуховике. – Спиртное проносить запрещено, – кивнул на «Туборг» в руке Чащина. – Не нужно видеть политику там, где её нет. Всё проще. Или сложнее.

– М-да? – усмехнулся Чащин, но допил выдохшееся, горьковатое пиво и, сделав шаг в сторону, опустил бутылку в урну.

В центральном зале клуба было битком. Ни одного свободного стула; кое-кто сидел на полу перед сценой, человек семьдесят стояли, опершись о стены. Воздух был выдышанный, тяжёлый, но, несмотря на недостаток кислорода, многие курили. То и дело кто-нибудь поднимался, просил соседа последить за местом и шёл к стойке; возвращались с пластиковыми стаканами пива, чипсами, а то и с большой тарелкой, на которой парил кусок мяса.

Публика собралась молодая, шумная, жизнерадостная. Наверно, студенты первых курсов. Неприятно выделялись люди постарше – мимо Чащина вразвалку прошёл смутно знакомый, виденный как-то по телевизору, толстый, плохо выбритый дядька, тяжёлыми низкими бровями напоминающий пивного алкаша советских времён; быстро лавируя меж тел, как большая рыба среди водорослей, к сцене пробрался тоже полный, тоже с клочками щетины на лице, неопределённого возраста (но – лет под сорок) человек с каре рыжеватых, вьющихся, а может, и завитых волос. «Мистер Паркер», – уважительно зашептали ему вслед… Появилась и растерянно остановилась перед колышущимся людским озером пышноволосая дама из тех, кто ходил в Думу; возле неё, конечно, был её кислолицый кавалер…

Димыч поглядывал на собравшихся, как Наполеон на свою бессильную армию в сражении при Ватерлоо, замечая знакомых, не кивал, а тихо презрительно фыркал. Позавчера ему окончательно дали понять, чтобы на место с зарплатой в Союзе не рассчитывал, предложили ехать на родину и там собирать молодёжь на общественных началах. «Пока на общественных», – дали мизерную надежду. Димыч оскорбился, вчера весь день пил, правда, не сильно, не до отруба, ругал Сергея, а особенно – его окружение. Но сегодня всё-таки пришёл посмотреть, как юный вождь будет словесно состязаться со знаменитой Ксенией Собчак. И Чащина притащил с собой…

Начало задерживалось, в зале становилось всё душнее, накуренней; девушки обмахивались бумажками, ладонями. Наконец кто-то свистнул, этот свист поддержали – захлопали, заулюлюкали, и на сцену выскочил высокий худой паренёк в белой майке с красной надписью «PolitdeB».

– Господа, господа! – мальчишеским голосом выкрикнул он в микрофон. – Просим немного ещё потерпеть. Один из участников задерживается. Пока же предлагаю подкрепиться. – Он кивнул в сторону бара.

– Да уже некуда! – громко, словно тоже в микрофон, отозвались с задних рядов.

Димыч достал сигарету, катая меж пальцами, сказал со злорадством, но и с каким-то сочувствием:

– Неужели Сергей побоялся? Эта Ксения в натуре любого задавит. Я тут глянул этот… как его… где молодняк друг с другом грызётся…

– «Дом два», – подсказал Чащин.

– Угу! Она ж ими там всеми рулит, как хочет, – кому с кем спариться, кому расстаться… Может, пивка возьмём?

Чащин дал денег, прислонился к стене. Расстегнул пиджак. Попытался развлечься, разглядывая публику. Удивляло, как много мучилось в этой парилке девушек, и, судя по одежде, причёскам, по отшлифованным кремами лицам, совсем не бедных. Таким всегда есть куда пойти, как провести вечер. А они зачем-то собрались здесь, дышат ядом, терпеливо ждут какого-то спора. На Собчак поглазеть пришли. Или на Сергея? Он симпатичный юноша, и язык подвешен. Такого раскрутить – запросто станет медиазвездой. Ведущим передачи молодёжной, или в пару Ксении Собчак отправить на «Дом два»…

– Я не могу-у больше, – проныла стоящая рядом тонкая желтоволосая девушка.

Чащин сочувствующе вздохнул, сказать было нечего.

– А можно, я эти копыта сниму? – спросила. – Это не страшно?

– Вы ко мне обращаетесь?

– Да, к вам, конечно. Можно?

– Снимайте, естественно. – Чащин посмотрел на девушку внимательней – симпатичная, на коже соблазнительные капельки пота, и захотелось добавить: «Можете совсем раздеться».

– Поддержите меня, пожалуйста, – девушка подогнула одну ногу, – а то равновесие…

Стянула свои полусапожки на шпильках и сразу стала низенькой и не такой стройной. И словно бы исчезла.

Вернулся Димыч, протянул бокал с пивом. Возбуждённо зашептал:

– Там такие чуваки у бара! Стопудово заморочка будет.

– Какие ещё чуваки?

– Ну, как металлюги, только со звёздами… Типа акаэмовцев. Похожи… Блин, стопудово устроят!

На сцене снова появился юноша в белой майке. Поправил микрофон.

– Итак, очередной вечер политической дискуссии в «Клубе на Брестской» объявляю открытым! Но… но сегодня у нас серьёзная проблема. Увы, Ксения Собчак, по всей видимости, так и не появится. Поэтому…

– А-а! – дружно и совсем неинтеллигентно взревела публика. – Позор! – И тут же стала скандировать: – По-зор! По-зор!

Димыч скривился:

– Ну, как всегда! Только наметилось важное, и сразу – облом.

– Тише, господа, тише! – замахал руками юноша. – Прошу ти-ши-ны! Вместо Ксении… Ну тише, а… Итак, вместо Ксении Собчак прибыл её пресс-секретарь. Он объяснит причины, почему Ксения не смогла принять участие в дискуссии. – Юноша повернул лицо к кулисе: – Прошу вас.

К микрофону прошёл невысокий плотненький мужчина в строгом костюме, при галстуке.

– Добрый вечер!

– Бр-р!.. Позор!

Мужчина, больше похожий на переодетого в цивил военного, чем на пресс-секретаря, натужно кашлянул, пожевал губы. Ему откровенно не хотелось объясняться, но должность обязывала.

– Ксения Анатольевна просила передать, что очень хотела участвовать в сегодняшнем мероприятии. Но семейные обстоятельства сложились так…

– По-зор! По-зор! – дружно, будто по команде, снова забилось скандирование.

Мужчина попытался ещё что-то сказать, потом дёрнул плечами и ушёл. Юноша занял его место у микрофона; в зале постепенно установилась тишина.

– Так, есть два варианта выхода из сложившейся ситуации – либо мы засчитываем техническую победу лидеру Патриотического союза молодёжи Сергею…

– Сер-гей! Сер-гей! – подхватила публика, захлопала, одобрительно засвистела; тут же взметнулись над головами заранее заготовленные транспарантики: «Сергей, мы с тобой!», «УРА, Серёга!», а мимо Чащина прошёл жалкий, в плохих джинсах и поношенном свитерке парень с картонкой, на которой было начертано красным маркером: «Ксюша, я за тебя!»

– …Или мы засчитываем победу и закрываем вечер, – продолжал ведущий в белой майке, – или Сергей сам выберет себе оппонента из числа присутствующих здесь лидеров и активистов молодёжных организаций и объединений.

– Сер-гей! – то многоголосо, то жидковато, но продолжало биться в зале. – Сер-гей!

В окружении соратников, как Кличко перед боем, к сцене направился Сергей. Коричневый пиджак, алая рубашка, козырёк чуба над изогнутой правой бровью.

Бодро взбежал по ступенькам, шоуменски помахал руками, приветствуя собравшихся. И скандирование рассыпалось на восторженное:

– А-а-а!!!

– Вот – будущий президент России, – отчётливо сказал стоящий перед Чащиным молодой человек и крепко обнял подружку. Прижал к себе. – Ура-а!

Даже странно было, что никто из этих сотен не бросается к юному вождю, чтобы дотронуться, поцеловать, оторвать кусочек.

– Как на рок-концерте, блин, – как-то завистливо проговорил Димыч, закуривая новую сигарету.

– Я считаю, – дождавшись, когда публика устала, заговорил Сергей, – что стоит организовать круглый стол лидеров. Здесь, я вижу, присутствует и Маша Гайдар, Илья Яшин. Уверен, они будут не против высказать свои взгляды, поспорить.

– Ну как, согласны? – спросил юноша в майке.

– Дава-ай!..

– Тогда прошу Илью Яшина из молодёжного «Яблока», Машу Гайдар, движение «Да», Илью Пономарёва, «Молодёжный левый фронт», подняться сюда. Сейчас мы принесём ещё один стол… – Юноша всмотрелся в зал. – Юлия Городничева, если не ошибаюсь? – обратился юноша к кому-то в первых рядах. – Прошу и вас.

Со стула встала очень молодая девушка, и ведущий тут же её представил:

– Юлия Городничева, один из лидеров совсем нового, но уже заметного движения под названием «Наши»…

Девушка протестующе подняла руку:

– Я не уполномочена выступать. Позвольте послушать. – И села.

– Жаль, жаль.

До сцены тем временем добрались полненькая, розовощёкая Маша Гайдар в белой блузке и чёрной юбке, Илья Яшин, оказавшийся тем самым пареньком, что объяснил Чащину с Димычем причину проверки на входе. Лидер «Молодёжного левого фронта» Пономарёв выглядел неприметно – обычный парень с улицы.

– Ну, что будем делать? – спросил Чащин; ему надоело стоять, в голове гудело от недостатка воздуха. И холодное пиво не помогало.

Димыч тревожно огляделся:

– Давай немного… Вдруг что…

– Так, для начала, – когда молодые политики расселись, заговорил ведущий, – мы, наверное, послушаем информацию о каждом из представленных движений. Историю создания, программу, цели. Да? Итак, начнём с Сергея. Пожалуйста, Сергей, в микрофон.

Тот приосанился, выдержал небольшую паузу, начал:

– Патриотический союз молодёжи был создан в середине две тысячи четвёртого года. Активной деятельности не наблюдалось, велась в основном организационная работа. В январе этого года руководителем избрали меня, и очень быстро Союз заявил о себе в полной мере. Мы перешли к решительным действиям – молодёжь устала от бездействия, от того, что её не замечают, с ней не считаются. Молодёжь стремится участвовать в политической, экономической, культурной жизни государства, и поэтому она полноводно вливается в наш Союз. Наш лозунг, – Сергей вскинул подбородок, – «Мы разгоним силы мрака! Утро! Родина! Атака!». Это лозунг действия!.. На сегодняшний день численность Союза достигла двух с половиной тысяч человек. И в основном это молодая творческая интеллигенция. Но – и это радостно – всё больше в наших рядах молодых рабочих, особенно в провинции. Отделения открыты в Воронеже, Смоленске…

– Ну, завелась пластинка, – проворчал Димыч. – Что, пошли?

У бара на Чащина налетел бородач в чёрной коже, в берете с белой пятиконечной звездой:

– Дэнвер, ты?!

Чащин отшатнулся.

– Да, Дэн! Ты чего, бляха, не узнаёшь?! Мы ж с тобой целое лето тогда… Дэ-эн!

Оправившись от неожиданного напора, Чащин присмотрелся к бородатому. Нет, не узнавал… Да и мало ли в прошлом было тех, кто сегодня вполне мог стать таким – монстром непонятной группировки.

– Это ж я! Я! Кирилл. – Бородач чуть не ревел. – Сиба! Помнишь?

– Сиба? – И снова, как уже не раз случалось в последние недели, в мозгу Чащина защёлкало, словно бы там открывались створки, замочки, выпуская на волю давно сданное в архив прошлое; да, Сиба… Сиба – тот восторженный парнишка, которому он рассказывал про панк-рок, про Новосибиский академгородок, а в благодарность получил матрас в мае девяносто восьмого…

– Привет. Тебя не узнать.

– Ну дак! – И уже на законных, дружеских основаниях Сиба стиснул Чащина в объятиях. – Надо отме-етить.

…Заняли стол в соседнем с тем, где происходила дискуссия, зале. Чащин с Димычем и восемь парней в беретах и косухах, полупальто со значками Карла Маркса, Сталина, Че Гевары. На шеях – красные платки. Официант принёс литровый графин водки, гранёные стопки, бадейку чёрного хлеба. Сиба представлял товарищей: Льюис, Коба, Нарком…

Нарком разлил водку, с сожалением вздохнул:

– Зря Собчучка не появилась.

– Нич-чё-о, – зло дёрнул нижней челюстью Сиба. – Пуля виноватого найдёт. – Обнял ладонью стопку: – Поехали!

Глотнув водки, занюхав хлебом, Димыч решился заговорить:

– А я, парни, был уверен, что вы тут из-за Собчак. Акцию хотели?.. Вы из какой организации?

– АКМ, – коротко ответил то ли Льюис, то ли Коба.

– Авангард красной молодёжи?! Я давно вас ищу. Ништя-ак!..

Парни хмуро, с подозрением смотрел на него. Чащин объяснил:

– Это мой земляк, Дмитрий. Из Сибири. Мы вместе в группе играли…

– Слушайте, – подхватил Димыч, – а у вас группы есть?

– Ясен дундич! «Эшелон». Самая актуальная команда сегодня. Остальное – попса и погань.

– А «Гражданка»? – усмехнулся Чащин, вспоминая вкусы Сибы. – «Инструкция по выживанию»?

– Прошлое. Сегодня важно только то, что возбуждает массы на борьбу с капитализмом. За нашу победу! – И Сиба поднял стопку.

Парни дружно, по-братски чокнулись. Димыч торопливо плеснул себе из графина и тоже сунул стопку в общую кучу.

– А ты, вижу, устроился, – прищурившись, будто целясь, оглядел Чащина бывший подросток-панк.

– Так… не жалуюсь.

– Молодец. Я тогда думал, что ты загнулся. Когда предаки тебя выгнали. Потом искал, ходил по тусам, все флэты облазил. Никто не видел, не знал, куда ты делся. Ну я и решил, что всё.

– Да нет, нормально.

– Ну что ж, ладно тогда…

От этого снисходительно-презрительного тона Чащина защекотало раздражение… Попрощаться и спокойно уйти? Что ему этот Сиба, в котором ничего от прежнего не осталось?.. Но Димыч уже увлечённо обсуждал с парнями идею организации Рок-фронта, заодно крыл «за месяц успевший скурвиться ПСМ».

– Что ж, молодец, – продолжал ехидно похваливать Сиба. – А я вот решил жизнь за справедливость отдать. Нет больше сил видеть всю эту мразь вокруг. Оргию. – Выжидающе посмотрел на Чащина, но не дождался реакции. – Мы им не дадим спокойно страну курочить. Мы, бляха, их ушатаем! Нарком, наливай… Меня, – Сиба потянул бороду к Чащину, – прикинь, уже восемнадцать раз вязали, два раза так отхерачили – по неделе кровью ссал. Понял? Но мы… – Сиба сжал кулаки. – Слышал про нас? АКМ?

Конечно, Чащин время от времени видел сюжеты в новостях, где эти или подобные им ребята то горланили на митингах, то отбивались от омоновцев, устраивали лежачую забастовку на площади Революции. Но, чтобы показать, что он не с ними, нисколько им не симпатизирует, скривил губы, мотнул головой:

– Да нет. Я политикой не интересуюсь.

– Зря. – Сиба принял стопку. – Зря. Надо интересоваться, чтоб знать, на какую сторону баррикады встать, когда начнётся. Но, учти, мы не каждого на своей стороне принимать будем.

– Хм… Красиво звучит, грозно. Но, понимаешь… – Чащина затрясло, скулы болезненно повело в сторону. – Понимаешь, Кирилл, ничего не начнётся. Зря пыжишься.

– Начнё-отся… Жалко, Серёги сегодня нет, он бы тебе объяснил. Он умеет.

– Ещё один Серёга? Сплошные Серёги.

– А?

– Так, – отмахнулся Чащин. – Пьём?

Выпили, но уже не так дружно. В соседнем зале зазвучал резкий, агрессивный, усиленный динамиками девичий голос:

– Мы молоды и красивы! Мы учимся, работаем, а не глушим водку, чтобы притупить чувство страха, которое испытывает вся нынешняя политическая элита. Они скоро уйдут. Это вопрос трех-пяти лет. И тогда придём мы!

– Кто эт такая горластая? – нахмурился то ли Льюис, то ли Коба.

– Машка. Дочка этого чмокалы.

– М-м! – Лицо то ли Льюиса, то ли Кобы почернело от ненависти. – Подловить бы её где и опустить по полной. Тварь.

– Э, ты чего, – напомнил Нарком, – дочь за отца не отвечает.

Тут встрял Димыч:

– Парни, а кто это, Серёга?

– Серёга – наш вождь! Его дед революционером был, кстати. Член РСДРП большевиков с девятьсот пятого года!

– И сколько лет ему? – спросил Чащин.

– Серёге? – Сиба на секунду задумался. – Ему двадцать шесть. А что?

– Молодой ещё. Молодым коммунистами интересно быть, вы всю эту хрень плохо помните. Ему, значит, в девяносто первом лет двенадцать было. А ты вообще, Кирилл…

– Что – я?

– Да жалко тебя. Ты под дубинки лезешь, судьбу себе портишь, а за что – не представляешь. Ничего там хорошего не было. И скинули ваш коммунизм поэтому за три дня.

– Погоди-и, – зарычал, распушил бороду Сиба, – ты коммунизм не трогай!

– Ха-ха! Драться полезешь?.. Да, молоде-ец – анархия тебе надоела, теперь новую игрушку нашёл? – И Чащин напел: – Параллельно коммунизму речка алая течёт… [29]

– Не надо мне тут «Гражданку» цитировать. Всё – стёрто, забыто… Ты знаешь вообще, что происходит?! Да по всей Руси!.. Везде чудеса!

– Э, Сиб, – пихнул его локтем Нарком, поймав тревожный взгляд официанта, – потише. Соблюдай.

– Да как! Он ведь… – Сиба свирепо, но и с жалостью смотрел на Чащина. – А ты знаешь, что в Балашихе, в доме одном, портрет Ленина замироточил? У старика, ветерана войны, висел в комнатке, и – капли появились у глаз, аромат пошёл… А в городе… забыл название… попа лишили сана и от церкви отлучили…

– Село Конь-Колодезь Липецкой области, – подсказал Нарком.

– Аха!.. И знаешь за что? Что он памятник Ленину приказал снести. Вот так! Сама церковь теперь за Ленина!..

Чащин следил за каждым движением Сибы, внутренне подсобрался – с психами сталкивался редко.

– За ЦДХ, где памятники стоят, вообще происходит… Над головой Дзержинского, Сталина, остальных – свечение. Понял? Как нимбы! Уже тысячи людей видели, могут доказать. Это ведь знаки. Знаки, что нужно опять…

– Так, Кирилл, извини. – Чащин быстро поднялся, отступил на шаг от стола, вынул из бумажника пятьсот рублей. – Извини, мне пора.

– Не, ты чего? Ты послушай…

– Кстати, Кирилл, родители-то как у тебя? Нормально?

– Родители? – На лице Сибы появилось замешательство. – При чем здесь родители? Я их ненавижу. Черви.

– А ты работаешь?

– Да что за вопросы, бляха?! Никогда я не буду работать на антинародный режим! Никем!

Чащин усмехнулся, готовясь припечатать этого революционера:

– А где ты живёшь? А, Кирилл?

– Там же. Ты помнишь… Да ты сядь…

– Минуту. А где питаешься? Одеваешься? Кто тебе деньги даёт? На что ты эту косуху купил? Беретик?

– Чего?

– Молодец, Кирилл. Это ты у нас хорошо устроился. Удобно. Коммунист. – Чащин положил пятисотку рядом со своей рюмкой, хлопнул Сибу по плечу и пошёл к выходу.

– Дэ-эн! – голос Димыча. – Ты куда? Мне договориться надо, слышь! Важное…

22

Тот осенний день оказался на редкость удачным. Мама потом часто вспоминала его со слезами радости. Но Денис осознал удачность позднее, а тогда, увидев маму во дворе школы, сначала испугался: значит, её зачем-то вызывали – из-за его курения на переменах или из-за трёх двоек подряд по английскому?..

Но мама заулыбалась:

– Всё хорошо, сынок? Здравствуй! Пойдём быстрее! – И даже схватила за руку.

– Ма-ам! – Вместо страха нахлынули досада и неловкость, что его, как маленького, встречают, ведут; Денис выдернул руку.

– В магазин нужно быстрей, – мамин голос изменился, – и не фыркай, пожалуйста! Есть надо нам что-то, нет?

Магазины в их квартале находились все рядом, хотя и не очень удобно: хлебный, кулинария, овощной и «Детский мир» с одной стороны широкой улицы Трудовой, а гастроном, молочный, «Дары природы» – с другой. От школы до этого оазиса метров триста.

– У нас сегодня очень важная задача, – по пути говорила мама. – Продукты выбросили. Конец месяца… Поэтому попрошу не брыкаться и не психовать. Договорились? Вот я тут купила булочку с повидлом, поешь.

– Не хочу.

– Давай, давай, неизвестно, когда домой придём. – Мама достала из сумки кулёк, а вслед за ним сетку. – Держи.

Возле кулинарии вяло шевелилась извилистая очередь. Продавали растворимый кофе. Индийский. Шесть рублей банка… Торговали не в самом магазине, а со стола, поставленного возле дверей. Наверно, чтоб в помещении не толпились…

– Так, так, так, – встревоженно зашептала мама, отыскивая кого-то в очереди, – где же он?.. А вы не видели, тут мужчина такой был, в пуловере?

– Не видели, – жёстко, так что сразу расхотелось искать, отвечали ей.

Но мама ещё поискала. Не нашла и, горестно вздыхая, поставила Дениса в хвост.

– Ушёл куда-то. Или уже купил. Вот жалко, я тут полчаса выстояла, потом за тобой побежала. Только стали продавать. – Мама говорила неприятным Денису жалобно-горестным, но и хищным каким-то голосом; так она говорила, оказываясь в магазине, где было что купить. – Ну, стой, сынок. Вот двенадцать рублей. На две банки. И подходи к гастроному. Я в мясном отделе буду. Через улицу осторожно…

– Уху…

Очередь была пугающе, усыпляюще длинная, но двигалась быстро. Да, мужчина в пуловере запросто мог уже купить кофе и уйти… Денис то и дело перекладывал из руки в руку тяжёлый портфель, раза два уронил на асфальт кулёк с булочкой. Есть ещё не хотелось.

Люди со спины казались почти одинаковыми – одеты в плащи, куртки, кофты знаменитого советского цвета, который называли «голубенький» – то ли серовато-синий, то ли зеленовато-розовый…

Иногда у стола возникали короткие стычки – кто-нибудь требовал, чтобы ему продали не три положенные в одни руки банки, а больше. Продавщица привычно вскрикивала:

– Да я вообще счас торговлю закрою! – И очередь, испугавшись, выпихивала возмущающегося прочь.

Денис не пил кофе – горький, колючий, даже если в чашку набухать сахара, – но любил по утрам его запах. Запах этот означал, что у родителей всё хорошо. Правда, достать кофе становилось всё сложнее, и всё чаще родители, морщась, с неприязнью глядя в чашки, пили кофейный напиток «Колос», который делался из ячменя…

Ненавидел Денис, конечно, стоять так, без дела полчаса, час, изредка делая крошечный шаг вслед за шагнувшей спиной стоящего впереди. Да и, самое неприятное, в очередях приходили мысли, которые в другое время, когда чем-нибудь занимаешься, с кем-то играешь, смотришь телевизор, были надёжно заперты, не смели даже мелькнуть. А здесь облепляли, кололи… Вот только учебный год начался – пятый класс, – и сразу нахватал двоек, особенно по английскому. Ничего в нём не понятно. «А» почему-то надо читать как «эй»… И вообще… Учителя говорят, что вытягивать никого не будут, хватит. Да, это не первый класс, не третий, когда была одна учительница, Нина Юрьевна, и уроки были похожи на игру… Ещё и старшаки наезжать стали – бабок требуют, даже по карманам шарят. И угрожают: если стуканешь, отгасим… Курить хочется почти постоянно – как будто внутри, там, куда обычно бьют под дых, завелось какое-то существо и требует себе еды – сигаретного дыма. А ведь только в этом году, в июне, первый раз попробовал и вот уже бегает каждую перемену за школу, вечером под разными предлогами выходит во двор. Родители стали подозревать, мама принюхивается… Новенькая в класс пришла, Таня, симпатичная. В первые дни на него так смотрела, улыбалась, а потом, разобравшись, что он совсем не в числе первых, а дохляк и троечник, потеряла интерес. Его же, наоборот, к ней всё сильнее тянет, хочется смотреть и смотреть. И сидит удобно – в соседнем, справа, ряду, на одну парту впереди него. Но как к ней подойти, что сказать? Да и никто в их классе не дружит – в смысле пацаны с девчонками… И пластилина всё время не хватает. У Димки с Владькой уже целые армии, а у него отрядик, да и солдатики кривые получаются, некрасивые; и уже как-то не очень хочется их лепить, другого чего-то хочется, только непонятно чего…

– Э, пионер, двигай, – подтолкнули Дениса сзади. – Приспал?

Вот и стол, темно-зелёная коробка кассы, продавщица в белом халате, невысокие, шоколадного цвета, банки… Денис торопливо, но бестолково, действительно как со сна, вытащил из кармана брюк три синенькие трёхи и три жёлто-серые рублёвки, протянул продавщице, получил взамен кофе и, путаясь, засунул их в сетку.

– Так, мне, значит, пять штук, – сказал следующий покупатель.

– По три банки в руки.

– Н-ну, это что такое!..

– Я счас вообще закроюсь.

– Ладно, не пугай, хозяйка. Давай три. Закро-оюсь…

В мясном отделе гастронома на первый взгляд – беспорядочная, бессмысленная давка. Сотни две людей, плотно прижавшись друг к другу, переступали с ноги на ногу, колыхались. Слышались надсадные вдохи густого, вонючего воздуха… Вдруг кто-то где-то начинал ругаться, толкаться, колыхание усиливалось, и казалось, сейчас вся эта масса рванётся в одну сторону, собьётся в ком. Но тут крики смолкали, колыхание ослабевало, и минуту-другую толпа молчала, почти не шевелилась, словно бы набираясь сил, копя энергию и агрессивность, чтоб от малейшей вспышки – возгласа или резкого движения одного из людей – взорваться…

Денис остановился в дверях отдела. Влезать в толпу было страшно, да и незачем: маму тут всё равно не найдёшь… Зажал пальцами нос – едко, тошнотворно пахло потом, прокисшей кровью, немытым холодильником, – остался с краю.

Беспорядочность толпящихся людей оказалась обманчивой – это тоже была очередь, но спрессованная, многократно изогнувшаяся, как спутанный шланг. И колыхание означало почти незаметное, как перемещение часовой стрелки, движение очереди вперёд, сложными зигзагами и извивами, ближе и ближе к прилавку. И когда кто-нибудь терял передвигающегося впереди, выпадал из цепочки или же подпихивал стоящего соседа слишком нетерпеливо, возникало волнение, колыхание становилось похоже на цунами… Это происходило и тогда, когда толпу-цепь рвал пробирающийся к выходу от прилавка счастливчик с покупками…

– Да когда же это всё кончится! – закатила глаза женщина неподалёку от Дениса; непонятно, из конца очереди или из середины, но точно не из тех, кто находился вблизи прилавка. – Сколько можно уже…

Одета она была удивительно – не в голубенькое, как другие. Блестящий фиолетовый плащ с большим воротником, чёрные, тоже блестящие, сапоги на высоких каблуках; слишком правильно уложенные, слишком густые волосы напоминали парик.

– Сколько нужно, столько и можно! – зло ухмыльнулся стоящий рядом дяденька.

– Сил никаких нет за всем стоять.

– Мы в войну сутками за хлебом стояли, – сказала крошечная старушка. – За хлебом! А тут за мясом – изноются.

– Да сорок лет с войны прошло!..

– И чего?! – У старушки от возмущения задрожал подбородок. – Чего? Ишь, в-вырядилась и права тут качает. Ты вот с наше попробуй. Проститутка…

– Вы меня оскорбляете?! – женщина дёрнулась, и по толпе тут же пошла волна. – Да?

– Кто тебя оскорбляет-то, – старушка сморщила и без того всё в глубоких морщинах лицо. – Кому ты нужна тебя оскорблять… Только мы таких расфуфыренных!.. Мы луковой кожурой холсты красили и носили, а эти… И ноют! Иди в другом месте ной.

– Добиваетесь, чтоб я ушла? – Женщина уже плакала. – Да? А я не уйду! Я буду стоять! Понятно вам – буду стоять!

Из колышущегося людского частокола выбралась мама. В руке большая сумка, торчат бумажные свёртки с мокрыми розоватыми пятнами. Лицо ожесточенно-радостное.

– Ой, вот ты! – увидела Дениса. – Кофе взял? Молодец, сынок… А я тут языков говяжьих, огузочка, лыток. Лыток наварим, ты же любишь. Рёбра, жалко, кончились… Ну, теперь побежали в молочный. Там сыр обещают…

Да, день получился удачный – вечером, к приходу с работы отца, мама и Денис накрыли в зале большой обеденный стол. В мелкой овальной тарелке лежал тонко порезанный язык, а в глубокой парили куски говяжьей лытки. Вокруг них расположился желтоватый пошехонский сыр, бледно-розовые кружки докторской колбасы. В красивую вазочку переложили из банки консервированные венгерские абрикосы. В углу стола выстроились бутылки – водка для взрослых и болгарский нектар для Дениса.

Пришёл отец, неспешно и торжественно переоделся в домашнее, умылся, сел.

– Ну вот, – оглядел стол, – не зря работаем.

Но потом, ночью, коротко просыпаясь, Денис слышал из зала тихие голоса родителей. Слов было не разобрать, но говорили они о чем-то совсем невесёлом, непраздничном. Денису хотелось подняться, пойти узнать, почему они так разговаривают, ведь всё же было хорошо сегодня – хоть и трудно днём, зато потом так вкусно, так всего много. Но усталость оказывалась сильнее, и он снова засыпал.

Постепенно, взрослея, Денис стал понимать, что так быть не должно – этих привычных давок, метаний из магазина в магазин, задыхающихся шепотков «выбросили!», хищных выражений лиц, пиханий и ругани, неживого какого-то слова «дефицит»… Да и неожиданные праздничные застолья становились совсем редкими, дефицитом называлось больше и больше продуктов. И в конце концов в январе девяносто второго, когда, вернувшись из армии, горел желанием жить на всю катушку, есть что-нибудь необычное после двух лет однообразных каш и щей, брусочков сливочного масла по пятнадцать граммов, Денис часами простаивал за простым хлебом, а потом вывешивал сумки с ним на балконе – замораживал. Неизвестно было, появится ли хлеб в продаже завтра или нет.

Весной продукты появились. Много и даже невиданные или прочно забытые в их городке. Красная рыба, сервелаты, гречка, омуль, спагетти, которые не нужно было промывать после варки; шпроты, икра в стеклянных баночках… Но продукты эти немногим удавалось купить – дефицитом стали деньги.

Площадка на этаже была заставлена мешками, коробками, свёртками какими-то с кусками краски, рейками. Едко пахло прелой шерстью, затхлостью, гнилью… Чащин задышал ртом, торопливо ткнул кнопку лифта. Заскрипели тросы, далеко внизу послышалось гудение. Едет…

– Доброе утро! – появился сосед в серо-зелёном («голубеньком», – вспомнилось Чащину) плаще. – Решил вот ремонт затеять. Пора…

– М…

– Ещё раз спасибо вам, что помогли. Отмучилась мать. Да-а… А я тут… – Сосед смущённо, почти стыдливо улыбнулся, мгновенно превратившись в подростка, сообщил: – Жениться думаю. Что ж… хорошая женщина.

– Поздравляю, – отозвался, задыхаясь, Чащин и ужаснулся при мысли, что сейчас подойдёт грузовой лифт и сосед начнёт затаскивать в него свой тухлый хлам. И тогда придётся бежать по лестнице.

– Что ж… да… Хорошая. Тут в магазине работает, в круглосуточном. Только… – Сосед перестал улыбаться и снова стал полустариком, – одно только – что приезжая. Из Череповца она… Опасаюсь.

Чащин кивнул, лифт гудел уже рядом. Слава богу, маленький.

– И не знаю, как… Много про это сейчас… Даже что убивают. Прописку оформят и это, травят. И живут.

Дверцы раскрылись, Чащин с сочувствующим выдохом: «М-да-а» – шагнул внутрь. Нажал первый этаж. Почмокал сухим ртом, вкус был, словно туда помочилась собака. Хотелось сплюнуть…

Проехав совсем немного, лифт остановился. Вошла женщина, по плечи закутанная в широкий сиреневый платок, и двое мальчиков лет семи-девяти. Их Чащин знал: живут в подъезде две семьи на разных этажах. То ли сирийцы, то ли иранцы. Часто по вечерам ездят друг к другу с кастрюлями, из которых терпко пахнет какой-то их национальной едой. Сейчас бы эта аппетитная терпкость не помешала – перебить псиную вонь.

Тронулись, и женщина сердито заговорила:

– Ви якки харамун, Тарик! Матакбахш! – Поймала неприветливый взгляд Чащина и перешла на посильный ей русский: – Утро некорош играть! Корош надо быть. Агнадэн?.. Та?

Мальчик, который повыше, согласно тряхнул головой:

– На ам…

Весь день Чащин старался не высовываться из кабинета. Видеть никого не хотелось – он соскучился по одиночеству. Игорь, к счастью, не заходил, не грузил своими расспросами, рассказами о покойном Дегтярёве. Да и материала о нём что-то не появлялось. Наверное, наверху дали отворот этой идее. И правильно – тут платные материалы некуда запихивать. Хоть журнал увеличивай.

В половине третьего – позже, чем обычно, чем все, – Чащин сходил в столовую. Съел две порции мясного торта, выпил стакан киселя. Возвращаясь, увидел в курилке Наталью.

– Привет!

Она ответила снисходительно-небрежным кивком и отстранённой улыбкой. Так здороваются всем довольные, ничего больше не желающие в данный момент жизни женщины. Легко отвела от Чащина взгляд, с удовольствием затянулась тонкой сигаретой.

«Самца нашла?.. Гусыня», – с похожим на ревность раздражением бросил мысленно Чащин. Вошёл к себе. Осторожно запер дверь. Развалился на диване. Посмотрел на часы. Четверть четвёртого. Всего-то! Думал, больше…

Просто так сидеть надоело. Перебрался на рабочее место, включил компьютер. Пока тот, урча, потрескивая, загружался, пересчитал деньги в бумажнике. Тысяча семьсот. Мелочь. А до зарплаты две недели, ещё и квитанции за март не оплачены. Вторую неделю лежат…

Набрал в строчке «поиск» слово «порно» и долго, подробно разглядывал голых женщин, сцены секса – «группового», «жёсткого», «орального», «анального»… Не возбуждался – возбуждению мешали злость и тоска. И уверенность: если бы в его квартире не торчал Димыч, у него бы давно появилась хорошая, тихая, домашняя девушка. И он бы сейчас с удовольствием делал свой блок «Кино», а потом с удовольствием ехал домой. К ней.

Без десяти шесть приоткрыл дверь. Выглянул в коридор. Пусто. Отлично. Вышел, вставил ключ в щёлку замка, провернул два раза. Пошагал к ресепшен, на ходу застёгивая пальто. Сунул ключ девушке за стойкой. Та оскалилась в профессионально-обаятельной улыбке:

– До свиданья, Денис Валерьевич!

– Да, до свиданья… – буркнул он, мельком удивляясь: «Она же с утра здесь. Как может целый день?!» Но сделал несколько шагов вниз по лестнице – ждать лифт не было сил, – и забыл про это своё удивление, про девушку, про работу; он куда-то страшно спешил.

Первый этаж, голос охранника, который тоже прощался, дверь на улицу, улица, тёмный двор, арка. Тротуар, прохожие, автомобили, огни, вывески… И Чащин оторопело остановился, замер, поняв, что спешить-то некуда – то есть спешил он не куда-то, а всего лишь с работы. Из надоевшего кабинета с надоевшим компьютером, от надоевших сослуживцев…

«Надоевших! – тут же поймал себя. – А ты их знаешь? С кем-то хоть раз поговорил нормально?» И потянуло войти обратно под арку, дождаться Наталью или Инну, которая представлялась сейчас довольно привлекательной, или Катю из отдела спецпроектов. Дождаться, шагнуть навстречу, предложить провести вместе вечер. Чёрт с ним – снять с карты ещё пару тысяч, заказать столик… Нет, бред, бред!.. Дёрнувшись, Чащин решительно шагнул в сторону «Новокузнецкой»; но тут же представилась давка в метро, небритая, унылая рожа Димыча… Он развернулся и пошёл в противоположную сторону. К «Балчугу», набережным, к Кремлю.

В скверике на острове между Москвой-рекой и Водоотводным каналом, неподалёку от памятника Репину, увидел пустую скамейку. Скамейка была сырая, поэтому пришлось сесть на спинку. Портфельчик зажал между колен.

Посидел, отдышался, достал из кармана пальто купленную в мини-маркете плоскую чекушку «Московского» коньяка. Крышечка открутилась с приятным хрустом.

– Та-ак… – Чащин несколько раз глубоко вдохнул холодный, но уже с привкусом весны воздух и как бы неожиданно для себя сунул горлышко в рот. Глоток, другой, третий. – О-ох-х!..

В самом парке было тихо, почти безлюдно, но вокруг клокотали транспортные артерии. Полянка, Кадашевская набережная, Большой Каменный мост, Фалеевский переулок, Софийская набережная… Да, здешнюю топографию он знает неплохо – несколько раз, было дело, ездил на работу на машине. Но стоять в пробках не хватало сил. Лучше оказалось всё-таки на метро… Хотя пора, пора уже завести свою «девятку», сменить масло, бак заправить. Покататься в выходные.

Ещё раз глотнул. Потом закурил.

Мимо, чавкая раскисшим песком дорожки, проходили редкие люди. Пробежал пенсионер в кроссовках, ветровке, раритетной уже шапочке-петушке. Чащин успел разглядеть в полумраке его серьёзное, представительное лицо. Откуда такой? Вроде бы поблизости и жилых домов не осталось – офисы, бутики, банки… Вон только – Дом на набережной, через дорогу сереет… Какой-нибудь потомственный начальник. И сын у него, наверно, начальник. И внук учится в Англии на начальника…

– Ой, приве-ет, Настюш!

– Алё-онка!..

Слева, метрах в пяти от Чащина встретились две женщины. Одна худая, в короткой куртке и джинсах, другая в пуховике, с коляской.

– Куклёночек-то какой! – худая наклонилась к коляске. – Прямо игрушечка! Мальчик, девочка?

– Артёмка.

– Здравствуй, Артёмка! У-тю-тю-у! – Худая выпрямилась. – Ну, а ты-то сама как, Настюш? Ты прям мать-героиня у нас!

– Да уж, – безнадёжный выдох той, что была в пуховике, – вообще…

– А что? Вы ведь так второго хотели.

– Хотели… Не знаю, что и делать теперь. Вообще, Алён…

– Что? Что такое?

– Да понимаешь… В общем, у меня после родов там… Ну, так там расширилось… Четыре двести Артёмка был.

– Ага, ага! Ну?

– И муж, в общем, психует. Знаешь, как в пустоту, говорит, тыкаю… Да ну! – Мамаша в отчаянье махнула рукой. – Даже стыдно рассказывать.

Чащин хотел выпить, но не шевелился, боясь вспугнуть женщин. Почему-то страшно интересно было слушать. Даже не интересно, а важно.

– Ты чего-о, Настюш?! – изумилась худая. – Давай рассказывай! Мне-то можно.

– Ну и, в общем… В общем, никак не может закончить. Психует… Одно мучение стало, хоть иди в консультацию… Совсем какой-то себя чувствую.

– Ой, да ты прям ребёнок! Могу тебе золотое средство посоветовать – народное.

– Да?.. Какое, Алён?

– Всё просто до гениальности. Так. Не ходи два-три дня в туалет по-большому.

– Что-о?!

– Да подожди! Послушай. Там же рядом прямая кишка расположена. Подопрёт – и как у девочки узенько станет.

– Да ну… Фу, Алён.

– Все так делают! Чего ты?! Как в туалет захочется – сядь на твёрдое, и пройдёт. Ешь риса побольше, а пить старайся меньше. И всё будет чудесно.

– А… м-м… А потом как?

– Что?

– Ну, в туалет сходить?

Худая сочувствующе засмеялась:

– Ты прямо действительно, Насть! А наша главная подружка на что?

– Какая ещё подружка? Я не понимаю… Артёмка замёрз…

– Да клизма!.. Что?

– А ты делала?

– Х-хо! Ты же мою юность знаешь геройскую. Чего спрашивать… А для мужа до сих пор каждый раз как девочка…

После этого активного диалога они дружно и глубокомысленно замолчали. Молчали долго – с минуту.

– Ой, – первой встрепенулась та, что в пуховике, – спасибо тебе, Алён! Я уж думала – всё, кончилась наша с ним жизнь… Или сбежит, или налево…

– Да брось, чуть-чуть хитрости, Настюшка…

Показно закряхтев, Чащин отвинтил крышечку чекушки, запрокинул голову и допил коньяк… Хыкнул, огляделся. Женщины быстро уходили по дорожке… Чащину стало весело, мир словно расширился, осветился, оказавшись перед ним и чуть внизу. Мир сделался огромной примитивной игрой, в которой Чащин запросто может стать победителем. Нужно просто совершить несколько лёгких ходов.

23

Да, коньяк подарил уверенность: стоит приложить совсем немного усилий, сдвинуться с места, и жизнь преобразится. И Чащин пошагал туда, где, казалось, это преображение реализовать легче всего. Ведь там красивая, необычная девушка обратила на него внимание, явно искренне дала понять, что будет рада увидеть снова.

Так, вот этот двор, вот дверь, над которой неподсвеченная самодельная вывеска «Жесть». Дощатая лестница вниз. Просторный вестибюль. Справа дверцы туалетов, слева гардероб, дальше бар, вход в залы. Звучит приятная интерьерная музыка… Ещё спускаясь, Чащин заметил – гардеробщица сегодня не та. Не она. И сразу захотелось уйти, в горле появился неприятный, похмельный привкус, будто коньяк мгновенно перегорел, сменив лёгкость и уверенность дурнотой.

Что ж – облом. Бывает… Но вдруг – зацепила надежда, – вдруг её повысили, вдруг она теперь не гардеробщица, а официантка, ещё кто-нибудь. Ведь вполне может быть…

– Добрый вечер.

– Добрый вечер! – по-юному звонко отозвалась сухощавая, с пёстрой, патлатой головой девушка, взглядом примериваясь к пальто Чащина, определяя, тяжёлое или нет, как лучше принять…

– Видите ли, – осторожно заговорил Чащин, – я тут ищу одну… одну барышню. Она на вашем месте была. Недели две назад.

– У нас здесь несколько девушек.

– Она такая, по виду как бы с Кавказа.

– Аминет?

– Что?

– Вы Аминет в виду имеете? Она аварка. Других таких у нас нет.

– А, да, да! – Чащин сделал вид, что вспомнил это имя. – Да… И когда она работает? По каким дням? Мы с ней договорились…

– Она уехала.

– Да?.. И куда?

– Домой.

– Ясно. А откуда она?

Гардеробщица пожала плечами:

– С Дагестана откуда-то.

Чащин опять сказал это глупое, убийственно-тупое слово:

– Ясно. – Но на самом деле не мог поверить и задал ещё вопрос: – И что – так просто взяла и уехала?

– Ну как? Брат её забрал. Сказал, что замуж пора. Она не хотела, плакала тут…

На лестнице послышались энергичные бухи шагов; Чащин инстинктивно обернулся на них, увидел спускающихся Сергея и парня с кислым лицом. Рывком отвёл глаза, съёжился, стараясь стать незаметным, – с ними общаться сейчас совсем не хотелось. И о чём?

– Понимаешь, Рома, – негромко, без ораторского задора говорил Сергей, – я искренне хочу России величия. Ради этого я влез в политику, пожертвовал статусом творческого человека. Может быть, уже и не смогу ничего настоящего написать. Но теперь – теперь я пойду до конца. Веришь мне?

– Верю, – отозвался кислолицый.

Рядом с Чащиным зашуршала одежда. В руках гардеробщицы оказалась куртка с нелепым карманом на спине и тонкое ворсистое пальто.

– Я пришёл к выводу, что с Дмитрием Олеговичем нам не по пути. Он становится политическим отщепенцем со своим радикализмом, национальными лозунгами. Это тупик. Его очень скоро задавят. Нам же необходимо будущее. Выборы в Мосгордуму скоро… Давай возьмём пива, обсудим, как строить отношения с властью.

– Я не против… Но мне лучше водки.

Они направились к бару. Сергей что-то продолжал объяснять… Чащин выпрямился, кивнул гардеробщице:

– Ладно, спасибо. Если встретите… м-м… Аминет, передайте…

– Да как я её встречу? Она вряд ли вернётся.

– Ну, всякое в жизни бывает.

– Да уж, – гардеробщица кривовато усмехнулась, – бывает.

В продовольственном магазине на углу Большой Лубянки и Фуркасовского переулка купил ещё бутылочку «Московского». Уже у кассы, побоявшись, что слишком опьянеет, добавил к коньяку плитку горького шоколада.

Коротко, чтоб случайно не проглотить всё, приложился прямо у двери магазина. Огляделся. До метро две минуты неспешным шагом. Полчаса езды до дома. «И что? Что там? Там же этот», – в первый раз в жизни с настоящим, похожим на ненависть раздражением Чащин подумал о Димыче; испугался и тут же себя оправдал: «Ну а как он себя ведёт?! С ним невозможно. Два месяца чёрт знает чего».

Вспыхнула наивная, детская надежда: а вдруг его нет, в квартире тихо и просторно – квартира опять только его… «Сейчас нет, через час вернётся, – безжалостно убил её Чащин. – И никуда он не уедет – вчера весь день ныл, что денег уже и на метро нет. Намекал, чтобы дал… Нищеглот».

Подрагивая от сырого, липкого холода и коньячного возбуждения, достал мобильный. С минуту смотрел на тёмный мёртвый дисплей, перебирая в уме тех, кому можно позвонить, с кем встретиться… Виктория? Два часа с ней в обмен на четыре тысячи рублей, а потом всё равно надо будет решать, что дальше. А дальше всё равно туда, где Димыч. Слышать его голос, отвечать на его вопросы, сталкиваться в дверных проёмах, ложиться на один, пусть и широченный, диван… Нет, хорош! Надоело. Ну приехал, ну погостил. И давай – или обратно, или как-то жизнь устраивай. На работу иди… Нет, удобно приспособился!.. Чащин вспомнил где-то услышанное выражение «лестничная философия». Зло усмехнулся. Над собой. Да, за последнее время в этой философии поднаторел: сам с собой дискутирует, возмущается, негодует. Действительно, как выброшенный на лестничную площадку, доказывает закрытой двери свою правоту… Поехать и всё напрямую сказать. И пусть решает. А так это до бесконечности может тянуться!..

Но вместо того чтобы пойти к метро – втайне от себя стараясь найти какой-нибудь выход или хотя бы отсрочить с Димычем разговор, – Чащин нажал на мобильном кнопку с зелёной трубкой – дисплей ожил, осветился.

Глотнул из бутылочки, шумно выдохнул. Нашёл максовский мобильник. Поднёс трубку к уху.

Размеренные, спокойные гудки. Тупо-уверенные. И на смену им – жизнерадостный голос:

– Дэн, ты, что ли?

– Да, я. Привет.

– Здор-рово! Ты как там?

– Да так… Дела всякие, проблемы.

– А-а, ну да. Проблем хватает. Эт точно.

– Слушай, Макс, можно к тебе подъехать?

– Х-хо! – с восторгом перебил тот. – Да ты знаешь, где я?!

– Где?

– Да во Франкфурте! Прикинь? Вчера утром прилетел… Офиг-геть! – Макс замолчал. – Алло?

– Да-да, слышу, – отозвался Чащин, левой рукой скручивая крошечную крышечку, – говори.

– Я тут в шоке вообще! Тут, прикинь, прямо в центре города – целый квартал! Сплошные бордели! В самом центре! Двадцать пять евро за полчаса. И всякие-разные. Одна тут, из Доминиканской Республики, тыковка вообще!..

– Ладно, Максим, – с усилием произнёс Чащин, – рад за тебя. Приедешь – расскажешь. – Нажал отбой.

Допил коньяк. Передёрнулся. Зажевал шоколадкой… Известие, что Макс не за компьютером, не поблизости от изношенной софы, а чёрт знает где, поразило, но не расстроило. Наоборот, стало даже как-то странно-весело. И с этой странной весёлостью Чащин вспомнил о Наташе, её взгляд, полуулыбку счастливой женщины. Очень захотелось ей позвонить. Прямо сейчас, с этой холодной улицы. Что-то такое сказать. Да хоть это: «Привет, что делаешь?»

Хм, да… А действительно, что она делает сейчас, в половине девятого вечера, после рабочего дня?.. Что может делать? Как вообще живёт за пределами офиса?

Полистал адресную книгу и понял, что телефон Наташин так и не записал. Хотел ведь тогда ещё, после поминок, обещал себе… Набрал Игоря. И пока звучали длинные гудки, смотрел вокруг. Ползли по проезжей части машины, мельтешили люди, мигали разноцветные огоньки, переключался светофор. Продолжалась надсадная, но неостановимая жизнь.

– Слушаю! – недовольный голос начальника и – фоном – детский плач.

Чащин поморщился: «Ну вот, нарвался».

– Алло, привет, Игорь, – сказал извиняющимся тоном. – Это я.

– А, привет… Тань, – в сторону, – возьми Ксюху…

– Я на секунду, Игорёк. – Чащин заторопился. – Слушай, у тебя телефон Натальи есть? Я тут флешку забыл забрать, – понёс он первое пришедшее на язык. – Надо сказать, а номер телефона что-то найти не могу… стёрся, что ли…

– Сейчас, погоди, найду. Домашний, сотовый?

– Да лучше оба…

Чащин достал из внутреннего кармана пиджака ручку, а из бокового кармана пальто – сигаретную пачку.

– Вот, диктую, – раздалось в трубке.

– Ага, давай! – И, записав номер, Чащин стал горячо благодарить: – Спасибо, Иг, выручил! А то я уж… флешка…

– Ладно, ладно, я понял, – перебил начальник. – У нас дочка заболела, вирус, что ли, опять какой-то… Температура тридцать девять и три, «Скорую» вызвали. Хотели антибиотики дать, но она маленькая совсем…

– М-м. – Чащину стало скучно. – Лечитесь…

Тут же, не дав себе задуматься, засомневаться, набрал номер Наташиного мобильного. И только когда потянулись гудки – длинные, с большими паузами-провалами, Чащин испугался. Этот шальной звонок может всё изменить. Если поймёт, что он к ней неравнодушен, то ведь…

– Алё!.. Алё!.. – запыхавшийся, досадливый голос, её голос; Чащин молчал. – Алё-о! Ну говорите!

– Чего там? – мужчина. – Брось. Давай…

– Алё, – ещё раз позвала Наталья и отключилась. Тишина в трубке.

– Вот, – удовлетворённо сказал себе Чащин, сунул телефон в карман, застегнул пальто и пошёл. К метро.

– Наконец-то! – встретил на пороге Димыч. – Я тебе звонил-звонил – занято. Где шлялся-то?

– Да так…

Чащин повесил пальто, не нагибаясь, одну о другую, стянул туфли… В метро он подремал и неприятно, тяжело протрезвел; хотел было купить бутыль пива – для разговора, – но не стал. Лучше так. Любой алкоголь предполагает желание сгладить, замириться, а когда без него – получается серьёзнее. Некуда отступать, не за что прятаться.

– В курсе?! – Димыч был страшно оживлён. – Целый день по телику крутят…

– Не в курсе, – перебил Чащин, вошёл в ванную, замкнул дверь.

Долго умывался холодной водой, почистил зубы. Потянулся к висящему на змеевике полотенцу, но почувствовал брезгливость; вышел, достал из шкафа свежее, махровое…

– Дэнчик, я тут мяса пожарил, – голос из кухни. – С жилами, правда, но какое было.

– Я не хочу есть.

– А чё?

– Не хочу. – Чащин прошёл в комнату.

Диван разложен, постель с утра не убрана. В кресле Димычева гитара, на полу провода, педаль фуза; компьютер включён… Задремавшая было решимость поставить точку снова окрепла. Пыхнуло возмущение. Чащин чуть не бросился к Димычу, не закричал, что нельзя, нельзя превращать квартиру в сарай, нужно соблюдать хоть какие-то элементарные нормы…

– Так, так, – остановил себя. – Т-та-ак.

– Слушай, – появился Димыч, – я сегодня такую тему забацал! Как в лучшие времена. Заценишь?

Быстро взял гитару, подключил к музыкальному центру, который служил усилителем, провёл пальцем по струнам, по-хозяйски кивнул на диван:

– Садись.

Пропущенный через фуз звук гитары, как всегда, завораживал, и Чащин послушно сел, вместо того чтобы начать серьёзный разговор, попросил:

– Негромко только… соседи…

Димыч нашёл листок с текстом и аккордами, положил на спинку кресла и, глядя в него, заиграл простенькую, но боевую, энергичную мелодию.

– Помнишь, с акаэмовцами тогда познакомились?.. Ну вот, они вдохновили.

И, немного не в такт, запел:

Мы будем сильными,

Мы будем шагать,

Мы будем огрызаться

И цепи рвать!

Мы будем ненавидеть,

Мы будем любить,

Мы за справедливость,

Мы хотим – жить!

Сыграв короткое соло, Димыч перешёл на припев:

Кромешную ночь

Врагам не вернуть,

Воздух коммунизма

Распирает грудь.

Ты, ты и ты —

Вставай в авангард.

Капиталистам

Мы устроим ад!

– Тебе не стыдно? – негромко, но отчётливо спросил Чащин. – Нет?

Димыч прижал струны к грифу, и звук исчез.

– Что?

– Я говорю: тебе не стыдно такое петь?

– А что?.. По-моему, нормально. Нормальная агитационная вещь. Помнишь? – Димыч наиграл их давнюю песню: – Анархия жива и побеждает, мы надеемся – время настанет…

– Во-первых, это разные вещи. А во-вторых… Нам надо с тобой обсудить одну проблему. Я давно собирался…

Димыч, кажется, понял. Как-то испуганно-медленно снял гитару, лицо осунулось и стало похоже на лицо Димыча-школьника в те моменты, когда учителя писали в его дневнике замечания и требовали срочно привести родителей…

– Пойдём на кухню.

Сели за стол друг напротив друга. Вкусно пахло жаренным со специями мясом… После короткого периода бодрости от умывания холодной водой Чащина снова стала давить тяжесть. И трудно было подобрать первые слова. Хотелось сказать что-то точное, прямое, чтобы Димыч убедился: спорить бесполезно, всё решено. Встал, собрал вещи и ушёл, уехал. Исчез… Лучше бы, конечно, вообще без слов.

– Может, похаваем всё-таки? – тихо, с улыбкой спросил Димыч.

Его голос и это «похаваем» оказались подходящим толчком, Чащин начал:

– Понимаешь, я больше так не могу, в таком состоянии. У меня очень сложная, тяжёлая жизнь… В Москве тяжёлая жизнь… И одно дело – погостить, переночевать, но каждый день, постоянно – нет. Так нельзя. Поэтому, Дим, не обижайся. Ничего личного… то есть…

Чащин говорил, упёршись взглядом в столешницу. Каждое слово произносилось с трудом, и все они казались не теми, какими-то пресными, трусоватыми. А на языке вертелась одна огромная, тяжёлая фраза: «Собирай вещи и за дверь». Но приходилось выдавливать малозначительные, лживые, по сути, объяснения:

– Ты ведь собирался работу найти, устроиться… Уже два месяца прошло… И ничего не сдвинулось. Я… Понимаешь, я сегодня не хотел сюда приходить, ноги не шли. Мне отдых нужен, я работаю… Мне выспаться нормально надо.

Димыч молчал. Сидел тихо, не шевелясь; даже за сигаретой не потянулся. Лучше бы вскочил, стал доказывать, уговаривать подождать, вспоминать старое, их долгую дружбу…

– Я понимаю, Дим, ты с целью приехал. Хочешь играть, записать альбом, что-то делать… Я понимаю всё – я таким же был. Но теперь… Мне неинтересно это, совсем чужое. Митинги эти, призывы, бред всякий про коммунизм. Какой коммунизм, Димка?! Ты вспомни то время!.. В общем, я не хочу. Понимаешь, мне такая жизнь нравится – моя… Нравится утром ехать на работу, вечером возвращаться сюда. Раздеться, поесть спокойно, лечь на диван. Фильм посмотреть, отдохнуть. В субботу я люблю по магазинам ходить, на рынок. В квартире убраться, чтоб все вещи на своих местах… Люблю один побыть… И большинство это любит… Ты вот меня потаскал… и я чувствую, что я заболел, что-то во мне не так стало. Не хочу я так, понимаешь? – Чащин поймал себя на том, что подобно Димычу то и дело произносит «понимаешь», досадливо поморщился. – В общем, не хочу я быть, как они. Они ведь дети ещё, все младше нас на десять лет. Вспомни нас в их возрасте – тоже бегали, пыжились, на весь мир задирались. В двадцать лет это нормально. Игры… Но мы-то взрослые люди с тобой, над нами смеются просто… Да и, – вспомнил о сегодняшней встрече в «Жести», – это сто, тысяча играет, а один – карьеру делает, в депутаты хочет. И остальных использует, которые своё место найти не могут… Вот и бесятся, как неприкаянные, и ты с ними. Но ведь… Я ведь сам долго таким же был – тоже думал: или жить по-настоящему, или вообще не жить. Но получилось, что ни то, ни другое. Третье. Так получилось… И я рад. Был против, ненавидел таких, а сейчас – рад, и мне хорошо. И не хочу менять… Хочу нормально жить. Как большинство. Да! Попрыгали, попытались, поорали – не получилось. Хватит… Ты сам недавно песню ставил Цоя – «Судьба поколений». Вот так и у меня… И я очень устал за это время… Ну, пока ты здесь. Не могу больше. Извини.

Димыч поймал его взгляд. Смотрел то ли с презрением, то ли с сочувствием. Или с мольбой.

– Значит, – хрипнул, – мне уходить?

– Да.

– Что ж, – он встал, – я не мальчик, чтобы упрашивать. Решил, так решил… Думал, что мы, как раньше, что соратники всё-таки. Столько ведь вместе…

– Не надо. Дим, ну не надо меня грузить. Было – да. Я всё помню и ценю. И тебя здесь встретил с радостью. Честно. Но… Два месяца – это много. У меня работа, своя жизнь, девушка…

– Что-то не заметил я девушки. Разве что эта… Виктория, что ли?

– При чём здесь Виктория?

– Ну, других я не видел.

– Её зовут Аминет, – зачем-то сказал Чащин. – Мы с ней давно.

– Как? Как зовут? – Казалось, Димыч забыл, что его выгоняют.

– Всё! Я не хочу об этом. Это – моё личное. И дело в том, что я просто не могу её сюда привести…

– Хм, когда-то мы в одной комнате тёлок дрючили. И ничего, не стеснялись. – Димыч глянул на Чащина и пошёл в комнату. – Ладно, ладно, сейчас соберусь… И – будь счастлив.

Чащину захотелось курить. Вспомнил, что сигареты лежат в кармане пальто. Поднялся, почему-то крадучись направился в прихожую… В комнате Димыч шуршал пакетами, какой-то одеждой, скрипел футлярами кассет.

Найдя пачку «Винстона», Чащин вернулся на кухню, сел туда, где обычно сидел в последнее время, – между столом и холодильником. Какая-никакая защита…

Подташнивало и в то же время очень хотелось есть. Чащин боролся с желанием открыть сковородку, достать кусок мяса… Чтобы притупить голод, глубоко затягивался едким сигаретным дымом. Понимал, сейчас главное – пересидеть, выдержать. Вежливо попрощаться. Запереть дверь. И тогда можно делать что угодно.

Вошёл Димыч, взял с холодильника, с полки какие-то вещи, сполоснул свою эмалированную кружку. Вышел. Включил свет в прихожей. Что-то делал там… Чащин отвалился к стене, прикрыл глаза. Меж пальцев тлела сигарета, но поднести её к губам сил не было. Он чувствовал, что проваливается в сладкий, тёплый похмельный сон…

– Ну всё, Денис Валерьевич, я готов, – голос Димыча.

Чащин открыл глаза, сунул окурок в пепельницу.

– М-да, – вздохнул, словно бы расстроенно. – Ты куда сейчас? – И услышал в своём голосе женские нотки.

Димыч хмыкнул, отвернулся.

– Найду что-нибудь. Может, Макс пустит, а там… Жалко, мобила не работает, деньги кончились…

– У меня есть полторы тысячи… Тыщу возьмёшь?

Димыч опять приготовился хмыкнуть, но сдержался, пожал плечами:

– Ну, если можешь.

Чащин достал бумажник, открыто, чтоб было видно – внутри почти ничего нет, вытащил бело-голубую бумажку.

– Спасибо. Если будет возможность – пришлю перевод.

– Не надо… Ты не обижайся.

– Да ладно, я этого давно уже ждал. И, честно скажу, тяжело мне было с тобой. Как, знаешь… ну, ощущение, что с мёртвым рядом. Как с зомби… Ведь ты другим был совсем. Горел, примером был… А стал… А я – я хоть к коммунистам, хоть к кришнаитам, ещё куда-нибудь, но – только не так. – Димыч в упор посмотрел на Чащина. – Я вам всем буду лёд под ногами.

Чащин улыбнулся как мог мягче:

– Весна уже, Дим.

– Остроумно, молодец. Ла-адно… Может, сдохну где-нибудь на вокзале, но буду знать, что я не такой. Не зомби. Что меня не укусили.

Димыч прошёл в прихожую, надел лямки чехла с гитарой на правое плечо, лямки рюкзака – на левое. Открыл дверь.

– Да, – обернулся, – если что-то забыл…

– Я отложу. Потом заберёшь.

– Вряд ли… Я думаю, мы вряд ли встретимся. У тебя свои маршруты, у меня – свои.

– Жизнь покажет, – вздохнул Чащин. – Кстати, ключи отдай. А то хозяйка…

Димыч достал из бушлата маленькую связку:

– Держи, будь счастлив.

– И ты.

– Хм… Ну вот. – Он пошёл было к лифту, но остановился. – Я вот ещё хотел… Всё ждал, что ты сам спросишь…

– О чём я должен был спрашивать?

– Как твои родители. Не видел, чтоб ты им звонил, письма писал… Или с работы звонишь?

– А что? – Чащина обдало холодком тревоги. – Что-то случилось?

– Да нет. Но я думал, тебе интересно, как они, как выглядят…

– У них что-то случилось?

– Нет, ничего. Живут… Где-то за неделю, как сюда ехать, маму твою встретил…

– Ну вот видишь. Всё нормально… Пока.

Димыч покачал головой:

– Прощай, Дэн. Поменьше душевных волнений.

Оставшись один, Чащин наковырял из формочки в чашку несколько кубиков льда, залил «Аква минерале» из уцелевшей в пустом холодильнике бутылки.

Выключил свет на кухне. Выключил свет в прихожей. Прошёл в комнату, поставил чашку на тумбочку рядом с телевизором. Снял костюм и повесил на плечики. Плечики повесил в шкаф. Снял рубаху, проверил воротничок – грязноват. Отнёс на кухню, сунул в стиральную машинку. Вернулся в комнату. Расправил простыню, встряхнул одеяло. Отпил из чашки холодной, колючей минералки. Снял майку. Потом трусы. Погасил люстру. Лёг, вытянулся, раскинул руки…

От постели пахло чужим человеком. «Завтра перестелю», – пообещал себе. Напряг, натянул все мышцы, сухожилия. От висков до пальцев на ногах. Даже застонал. И – расслабился. Снова напряг, снова расслабил. Выдохнул. Закрыл глаза. И на веки тут же мягко, ласково надавило тёплое, желанное. И Чащин с удовольствием ощутил, что засыпает.

24

Среда, как обычно, получилась нервозной – сдавали вёрстку в типографию; Чащин за последние дни запустил дела, и ему тоже пришлось посуетиться, понервничать.

Сталкивался и с Игорем, и с Наташей, но не заметил, что у них есть какие-то вопросы насчёт вчерашних звонков. Да и Наташа наверняка не знала, какой номер его мобильного – решила, скорей всего, что кто-то ошибся…

Мобильный Чащин держал выключенным, даже сим-карту вынул – боялся, что Димыч снова объявится (Макса ведь дома не нашёл), начнёт проситься обратно, пока «не устроился». Но, с другой стороны, после такого пафосного прощания – «Лучше сдохну на вокзале, но не стану таким, как ты!..» – не должен бы. Прожил два месяца на халяву, ел, бухал, в Интернете торчал, а потом – выдал: «Ты зомби». Урод… Услышав эти слова, Чащин не придал значения – пьяноватый был, да и чувствовал вину, что выставляет человека на ночь глядя, а теперь злился. Сволочь неблагодарная… И не стоит о нём больше думать, не надо корить себя и вспоминать прошлое. Прошлое – в прошлом. Были детские игры, была школа, гитары, группа, три с половиной месяца в одной комнате в общаге питерского ПТУ, письма друг другу из армии, была их общая медленная гибель в середине девяностых, когда, казалось, будущее обрублено и впереди чёрная пропасть; были и эти два месяца, когда он, Чащин, по-честному хотел помочь другу записать альбом… Но нужно запереть окончательно эту дверь, выбросить ключ, чтобы и при желании невозможно было открыть. Всё. Да – всё!

Но приходил в себя медленно. Состояние было, как после долгого, жестокого запоя. Постоянно хотелось спать, но засыпалось трудно, и сон тёк мелко, толчками – то провалы, то тревожные пробуждения; во сне Чащин постоянно сознавал, что рядом есть опасная явь, следил за ней, постоянно чего-то ожидая… На работе казалось, что от него требуют больше, чем обычно, что Игорь ведёт себя как-то не так – не так, как раньше, и даже секретарша относится суше, строже, со скрытой неприязнью… Когда шёл по улице, чаще натыкался на прохожих, дольше топтался на перекрёстках, ожидая зелёного огня светофора; машины ездили быстрее, выскакивали из-за поворотов неожиданней… Квартира была какой-то другой – чужой, неуютной, словно её обшарили, прошмонали воры, ощупали вещи грязными пальцами…

Выздоровление произошло утром в субботу. Чащин проснулся без будильника и, ещё не открыв глаза – специально удержался и не распахнул их, как обычно, – понял: всё хорошо, впереди большой, полный занятий по душе, личный его день.

Бодро поднялся и помахал руками, присел раз-другой, с удовольствием выдохнул. Потёр ладонью грудь, подбросил колени к животу. На кухне выпил стакан апельсинового сока «Я». Подошёл к окну.

Варшавское шоссе пусто, просторно, лишь изредка проносятся легковые машины. Если приглядеться к домам, изучить горизонт, то можно заметить, что вокруг не просто нагромождение каменных громадин, поделённое улочками, разбавленное деревцами и гаражами-ракушками, а некий орнамент, узор. Наверное, город красив и правилен, когда смотришь на него сверху, из спортивного самолёта… Вдалеке, словно марсианские треножники, торчали башенные краны. Кажется, раньше их не было, или Чащин не замечал…

Так, пора начинать… Дел полно. Квартиру запустил, холодильник по-прежнему пуст, квитанции до сих пор не оплачены… Чащин взял их с полки над столом. Телефон – двести сорок рублей, квартирная плата – шестьсот десять, отопление – четыреста восемьдесят, электричество – триста пятьдесят два. И что в целом?.. Подсчитал. Тысяча шестьсот восемьдесят два рубля. Ощутимо. Снова придётся снимать деньги с карты…

Умылся, сделал крепкий – две чайные ложки в любимую кружку вместо одной – кофе. Не спеша, смакуя, выпил. В кухонной тумбочке нашёл большой толстый пакет, с которым обычно ходил по магазинам. На листе бумаги набросал, что нужно купить. Мясо, овощи, крупы, спагетти, кефир, замороженные пельмени, котлеты, колбаса, хлеб, зелёный горошек, пиво на вечер… Моющие средства – «Фейри» для посуды, «Комет» для раковины, унитаза, ванны. Порошок, конечно. «Калгон» обязательно! Хозяйка требует, чтобы при каждой стирке «Калгон» сыпал против накипи… Много чего нужно даже одному, даже одному приходится тратить на самое необходимое кучу денег. А два месяца пришлось и этого содержать. И получил в итоге…

– Всё! Хорош! – приказал себе Чащин. – Забыто.

Во дворе остановился перед своей серебристой «девяткой». Правда, цвет разобрать было сложно – кузов толстым слоем покрывала тяжёлая послезимняя пыль. Лобовое стекло до того мутное – не видно, что там, в салоне; под днищем мусор, пустые пластиковые бутылки. Левое переднее колесо спустило… Но ничего, сегодня отмоет, подкачает, сменит масло, заведёт, проедется, проверит на ходу, что отрегулировать надо, узнает, как вообще перезимовала машинка.

– Потерпи, – прикоснулся к краю капота, – потерпи немножко ещё…

В стену здания «Сбербанка», справа от входа, был вмонтирован банкомат. Чащин достал карту, вставил в щель. Банкомат, урча, проглотил её, на экране высветилось указание: «Выберите язык для операции». Чащин выбрал – «русский». «Введите пин-код и нажмите «ввод» – новое указание… Конечно, жалко снимать деньги со счёта, и до появления Димыча он себе этого не позволял на протяжении нескольких лет – с тех пор, как жизнь вошла в нормальную колею. Пусть не слишком удобную, но надёжную. Теперь нужно снова в неё входить, налаживать размеренность, привыкать к ней.

Несколько секунд раздумывал, сколько снять… Зарплата у них традиционно в третью среду месяца. Значит, через четыре дня. Всего четыре дня, но и траты предстоят. И многие – срочно. Квитанции оплатить… Чащин набрал «четыре тысячи рублей». Плевать: всё восполнится, главное, настроиться и втянуться, потихоньку делать своё дело.

В банкомате зашелестело, словно кто-то стальными пальцами быстро-быстро стал перелистывать толстую пачку новеньких купюр. И Чащину остро, до пощипывания пальцев, захотелось разобрать этот аппарат, вытащить пачку. Так же в детстве появлялось желание открутить болтики кассы в автобусе, набитой мелочью, отковырнуть отвёрткой крышку телефона-автомата с двоячками, залезть в газировочный аппарат, где копились трёхкопеечные монетки…

Под экраном открылась узкая створка, и появились края весёлых голубых бумажек. Чащин вытянул, пересчитал. Четыре. Затем, из другого отверстия, выскочила карта, ещё через несколько мгновений из третьего – чек. Теперь можно было заходить в «Сбербанк»… «И отдать две тысячи из четырёх», – усмехнулся Чащин.

Целый день оказался потраченным на закупку продуктов, оплату квитанций, приведение квартиры в порядок. Только в шесть вечера плюхнулся на диван с бутылкой «Туборга». Возиться с машиной сил уже не было… Включил телевизор. Оказался на REN TV. И тут же, будто дождавшись именно Чащина, зазвучал, как всегда, взволнованный женский голос: «Смотрите «Неделю» с Марианной Максимовской. В программе»… Чащин переключил канал. На ТНТ симпатичная «дежурная по рубрике» из программы «Москва: инструкция по применению» училась чайной церемонии и тут же передавала опыт зрителям… На «Муз-ТВ» голый по пояс, жилистый, напоминающий мультяшного пирата, бывший пацифист и нигилист Костя Кинчев пел мудрым голосом песню с нового альбома:

«Благослови на войну,

Дом сохрани и спаси».

Так собирались в поход

Ратные люди Руси.

Так, от начала времён,

Солдату дана благодать,

С Богом надёжнее жить,

С Богом легко умирать [30].

Тряхнуло отвращение к этому когда-то дорогому человеку, почти учителю, к его голосу. Проколола обида, и Чащин судорожно нажал на дистанционке красную кнопку. Экран погас.

Включать телевизор больше не хотелось. Посидел в тишине, сделал глоток-другой пива, поднялся. Подошёл к чехлу со своим «Джипсоном». Взял в руки, распустил молнию, вынул. С минуту держал гитару на весу, приятно тяжёлую, гладкую, на вид почти новую, хотя ей было, наверное, уже лет тридцать. По крайней мере. Кто на ней играл до него?.. Чащин купил гитару в феврале девяносто второго у одного бывшего музыканта, который в додискотечное время выступал на танцах в парке культуры и отдыха в их городке. Помнится, ликуя, что покупает «Джипсон», Чащин одновременно презирал этого человека, спокойно и вроде даже с облегчением меняющего на пачку ничего не стоящих денег такое чудо. А вот теперь у него самого появилось желание от гитары избавиться; сегодня, когда наводил порядок, она то и дело попадалась под руки, и Чащин переставлял её с места на место…

Обхватив гриф левой рукой, стал правой крутить колки. Струны слабели, обмякали одна за другой. Первая, вторая, третья, четвёртая, пятая, шестая… Ну вот. Теперь, если появится желание поиграть, придётся сначала потратить час на настройку. Это наверняка остановит…

Засунул «Джипсон» обратно в чехол, застегнул молнию. Поискал глазами, куда бы спрятать. За шкаф. Поглубже туда. И забыть.

Снова сел на диван, взял пульт, включил телевизор. Почти не замечая, что там на экране, стал переключать каналы. Заранее знал – ничего, что бы увлекло, не найдёт. Но надеялся. И, как назло, задержался там, где какой-то старик в истёртой каракулевой шапке, гневно дрожа нижней челюстью, читал стихи на митинге таких же, как он, стариков и старух:

…Ведь льгота – символ, знак почёта,

Награда за почётный труд,

И торговать не смейте льготой,

Её заслуженно дают.

И вам не стыдно популизмом

Такие льготы обзывать?

В угоду антисоветизму

На наше прошлое плевать!..

– О-ох… – Палец продолжил давить на кнопку. Что-нибудь такое, какой-нибудь незнакомый, но классный фильм. Чтоб смотреть не отрываясь, погрузиться в него, забыть об остальном. Или взять и сходить в кино? Прямо сейчас. Тут есть недалеко кинотеатр.

Чащин потянулся к пиву и тут же инстинктивно отдёрнул руку – зазвонил телефон. Домашний.

Спина похолодела, волосы словно шевельнуло ветром. И то, что восстанавливал в себе последние три дня, все самонастройки – всё готово было рассыпаться… Кто это? Кто может звонить на домашний? Обычно все звонят на сотовый… Да и вообще редко звонят… Димыч, кто ещё… И опять начнётся…

Чащин сидел и смотрел на старый дисковый телефон. Слушал однообразно резкие звонки… Но если не взять сейчас, он перезвонит ещё. И так весь вечер. Когда ему надо, он не остановится… И Чащин поднял трубку.

– Да? – сказал коротко, сухо, готовясь при первых же звуках голоса Димыча послать его – просто взять и послать подальше.

– Алло, Денис Валерьевич? – услышал в ответ хозяйку и обрадовался так, будто звонила самая прекрасная женщина:

– А-а, добрый вечер!

– Добрый вечер. Я вас не отвлекла?

– Да нет, нет, Лариса Константиновна! Всё отлично! – Чащин не мог сдержаться, хотелось наговорить хозяйке ласковых слов. – Квитанции я оплатил…

– Это ладно пока, – как-то подозрительно легко перебила хозяйка. – Я по другому вопросу, Денис Валерьевич.

– Слушаю… – И мелькнула мысль: «Неужели ещё повышает аренду?..»

– Понимаете. – Вздох. – Я вам как-то уже говорила, у меня племянница, она в Липецке живёт, Ольга. Очень хорошая девушка, муж у неё хороший, дочери три года… И вот тут она в гости приезжала… Очень там тяжёлая жизнь, вы бы знали, Денис Валерьевич!

– Да, да…

– Они хотят с мужем сюда перебраться. В Москву. И работа, тьфу-тьфу-тьфу, появилась, и условия… Во-от… Понимаете?

– М-м, – осторожно произнёс Чащин. От этого «понимаете» стало не по себе.

– И ведь у меня уже возраст такой, что страшно одной оставаться. А я совсем одна в Москве. Ольга хорошая девушка, вообще у них семья хорошая… И она, и муж учителя по образованию. Педагогический окончили… Я поговорила в школе нашей – нужны учителя… Боюсь сглазить, но удачно всё складывается. Во-от… – Хозяйка замолчала и молчала довольно долго; Чащин не вытерпел и позвал:

– Алло, Лариса Константиновна.

– Да… Так вот, Денис Валерьевич, – заторопилась она, словно очнувшись, – я вас хочу поставить в известность, что до первого июня вам нужно квартиру освободить. Вы человек очень хороший, порядочный, и у меня к вам никаких нареканий, но, сами понимаете, обстоятельства так складываются…

Она что-то дальше говорила, успокаивающее и лишнее, но Чащин уже не слышал. В груди сжалось, надавило и лопнуло, как ударившийся об асфальт шарик с водой. И горячая волна изнутри окатила его, залила уши, глаза, заполнила лёгкие. Стало почти невозможно дышать. Чащин сожмурился, с усилием взглотнул.

– Алло! Денис Валерьевич, алло!

– Да, я слушаю… Я понял.

– Вы только не обижайтесь, пожалуйста. Я специально решила заранее, за три месяца, чтобы… Я тоже поспрашиваю насчёт квартиры… Поспрашивать?

– Если не трудно…

– Всё-таки страшно одной. Понимаете? Вот мы и решили… Вы уж меня извините – всё-таки, конечно, привыкли. И я к вам привыкла.

– Хорошо, – еле ворочая языком, произнёс Чащин. – Всё ясно… К первому июня квартиру освободить.

– Да, Денис Валерьевич…

Он аккуратно положил трубку на рычажки. Посидел, глядя на палас. Потом поднял тяжёлые глаза, оглядел комнату. На панелях телевизора, музыкального центра, ди-ви-ди светились жёлтые точки… Представилось, сколько вещей придётся упаковывать, таскать, перевозить – за шесть лет много чем обзавёлся… Этот диван. Как его?.. Его можно оставить – хрен с ним. Копейки стоит, из «Икеи»… А одежда, посуда… «И куда, – вспомнил Чащин о главном, – куда?!» Где, как найти квартиру? Теперь дешевле пятисот долларов в более-менее нормальном районе однокомнаток нет… Пятьсот долларов… По агентствам бегать, ещё агентству платить, а там, говорят, мошенников каждый первый. Деньги возьмут, а квартиру…

Чащин поднял бутылку, сделал глоток пива. Чуть не вырвало. Поставил обратно, с трудом привстал, выключил свет. Лёг, потёр грудь. Грудь чесалась, но чесалась не кожа, а где-то там, под рёбрами. Драло, дёргало… Закрыл глаза, постарался ни о чём не думать. Но мысли, чёрные, склизские, как черви, наползали в голову, копались в мозгах, и Чащин топил их в разноцветных, тёплых бликах. Блики становились всё теплее и ярче…

На этот раз не удивился, увидев бабушку. Сидела на своём любимом месте – возле кухонного стола, слева от печки. В печке звонко трещали дрова. В дымоходе завывал жар.

– Дениса… погляди-ка там, – одышливо попросила бабушка, кивая на дверцу духовки в боковине печки. – Подрумянились, нет?

Денис притронулся к задвижке и тут же отдёрнул руку – обжёгся.

– Да полотенчик-то возьми, – бабушка мягко и укоризненно улыбнулась. – Держи вот, – подала белое вафельное полотенце.

В духовке один над другим стояли два противня со сдобами. Ряды золотистых холмиков. Денис вдохнул их аромат, вспомнил вкус, и рот наполнила сладкая слюна.

– Подрумянились, – сказал.

Бабушка сделала движение подняться, но, видимо, не хватило сил. Спросила:

– Здорово или так?

– Так, не очень.

– А как поднялись?

– На столько где-то, – Денис показал указательными пальцами, насколько поднялись сдобы.

– Пускай ещё постоит. Закрывай. – Бабушка вытерла лицо другим полотенцем, тяжко вздохнула. – Никакого здоровья сёдни нет. Опять снег, что ли, будет…

Денис посмотрел в окно. Стёкла первой, наружной рамы были покрыты толстым слоем льда. Сквозь них виднелось лишь красное, размытое пятно солнца. Солнце висело низко – казалось, прямо в огороде…

– Сядь-ка, Дениса, – Бабушка указала подбородком на табуретку рядом с буфетом. – Подвинь сюда её. Сядь…

– А где деда? – спросил, усаживаясь.

– В лавку пошёл. Молока счас возьмёт. С молочком сдобы-то вкусные.

– Они и так у вас всегда вкусные.

Бабушка грустно улыбнулась. И тут же вздохнула:

– Ох уж… недолго осталось мне стряпаться. Скоро уже…

– Не говорите так, баб! – перебил Денис. – Зачем вы… – В последнее время бабушка часто заводила об этом разговор, и Денис научился её быстро успокаивать, в душе досадуя на эти её вздохи, упоминания о скорой смерти. – Как мы без вас? Не надо.

Бабушка снова утёрла лицо.

– Ну ладно, ладно. Так я… Чего-то совсем сёдни плохо. Ещё вот стряпню завела… Ну-ка глянь-ка там.

Денис взял полотенце, снова открыл духовку. Сдобы на вид были готовы.

– Выдвинь, – велела бабушка, приподнимаясь, и, увидев, обрадовалась, оживилась. – Вот, само вовремя! Неси… Погоди, я доску подставлю… Неси теперь.

Вместо противней с готовыми сдобами Денис засунул в духовку те, что стояли на навесе над плитой печки. Белые колобки на них были рыхлыми, пористыми – тесто расстоялось… Закрыл дверцу, сел. Положил руку на стол и ощутил под клеёнкой неровность. Вспомнил – туда дед с бабушкой складывали письма, поздравительные открытки, разные чеки, квитанции. Много интересного, наверное, там можно найти…

– Совсем мы плохие стали, Дениса, – заговорила бабушка. – Сами себе не радые… Дед-то вот час как ушёл, и всё нет. Не знаю уж, чё и думать. Тут здоровыми ногами туда-обратно десять минут, а он… Хоть иди ищи… Чё ж – восимесят четвёртый ему, тут уж… Ох, плохо нам однем, совсем плохо стало. – Бабушка посмотрела куда-то вперёд, мимо Дениса, обиженно поджала губы. – Вот и кончается жись, и всё… И хочу, внучок родной, тебя попросить… Хочу попросить – останься ты у нас. Можно ведь здесь у нас поучиться. Школа рядышком. Хоть до лета, а летом уж поглядим, как оно будет. Летом-то всяко полегши.

…Чащин нахмурился – он не помнил такого разговора. Помнил точно такое же утро, и красное пятно солнца за заледеневшим окошком, бабушку, большую, красивую, уютную, но почти недвижимую; помнил, как доставал из духовки испёкшиеся сдобы, их запах, от которого кружилась голова и набегала слюна. Помнил жар печки, неровность под клеёнкой, но просьбу бабушки остаться у них посреди учебного года – нет, такого не было. И он встревожился, испугался. Правда, виду не подал и быстро расправил брови. Наоборот, испуг тут же сменила радость – ему нравилось здесь: мягкое, равномерное течение времени, слегка сонливое, но и богатое ощущениями, открытиями; нравились бабушкины рассказы о старом, журчание циркулирующей (таинственное слово) воды в стенном баке, рискованные игры с огнём в затопленной печке… И ещё – захотелось оказаться в новом классе, среди новых, незнакомых пацанов и девчонок, новых учителей и показать себя сильным и умным…

– Я уж и письмо матери с отцом написала, – тихо, с паузами-отдыхом между фразами, говорила бабушка, – попросила тебя отпустить. Ответа жду теперь. Не знаю, как они… А ты ведь большой уже – двенадцатый год. И сам можешь слово сказать… Видишь, не справиться нам. Дед порой и угля-то в ведро набрать не может – лопатой поковыряет труху, а комки поднять силы нету… А я… Видишь, как я…

Денис почувствовал, что вот-вот заплачет. Бабушка вспомнилась ему сильной и быстрой – как тёрла о стиральную доску в бане огромные пододеяльники, дёргала стволья крапивы на огороде голой рукой. Вспомнился деда, качающий колесо «Запорожца» («Запорожец» стоит в гараже возле стаек, замок на воротах уже заржавел); вспомнилось, как ездили они вдвоём за дровами в сосновый бор и деда плечом валил толстые сухостоины. Всё это было каких-то два лета назад, но Денис успел вырасти и окрепнуть, многому научиться, а бабушка с дедой – наоборот – почти ничего не могли…

– Я останусь, останусь, баб! – сказал громко, почти крикнул, стараясь этим не дать себе расплакаться. – Даже если родители не разрешат…

– Да с ими… с ими мы как-нибудь. Спа… спасибо тебе, внучок мой… родной мой… – И бабушка затряслась, лицо сморщилось, и по морщинам потекли капли слёз.

– Ну, ба-аб! – Денис вскочил, сделал шаг, нагнулся и обнял её, прижался лицом к мягкой, тёплой груди.

– Спасибо, Денисонька, спа… спасибо, родненький…

Чащину стало небывало хорошо. Хотелось остаться так, прижавшись к бабушке, навечно. И ничего больше не видеть, ничего не знать, никуда не ходить… Не хватало воздуха, но оторвать лицо, поднять голову он был уже не в силах. И зачем? Ведь согласился. Там, вокруг, дальше – ничего важного, ничего по-настоящему интересного. Наоборот… Он знал это. Узнал. И пусть будет, как сейчас. Тепло, усыпляюще мягко, безмятежно. Не стоит отдёргивать голову, чтоб вдохнуть, больше не стоит двигаться. Так…

Приоткрыл глаза. Уловил беспокойную огнистую полутьму, клубящиеся, словно жирный пар, тени на потолке, стенах, мебели. Услышал глухой, как из-под воды, гул огромного города… В его же груди была мёртвая тишина и бездвижность… Попытался понять, что случилось, но уже не успел.

Один плюс один

1

Взяв пиво, хлеб и вилку, парень в поношенной куртке «пилот» направился к столику у окна. Марина знает – через пару секунд, разложив деньги в ячейках кассы, Алла Георгиевна скажет ей то же, что говорила вчера и множество предыдущих дней: «Двойную пельменей!»

– Мариш, двойную пельменей!

Марина встаёт с просиженного, шаткого стула, идёт на кухню.

– Двойную пельменей, – передаёт слова начальницы поварихе Тае.

Та с готовностью кивает, достаёт из холодильника целлофановый мешочек. Бросает в кастрюлю с кипящим бульоном белые мучные полумесяцы. Считает вслух:

– …семь, восемь… одиннадцать, двенадцать. – И вторую порцию: – Раз, два… семь, восемь… двенадцать.

Марина возвращается в зал, садится, закидывает ногу на ногу. Парень, сгорбившись, не спеша глотает пиво, смотрит за стойку, на полки с бутылками. Половина бутылок пуста давным-давно, они стоят для красоты и глупой солидности. Из-под текилы, французских вин, коньяка, бальзама. По краям полок – искусно вырезанные из пластиковых газировочных полуторалитровок вазочки. Это Тайка иногда мастерит.

В зале десять столов. Два сейчас заняты. Парень в «пилоте» и ещё вот старик, жадно и безобразно рвущий бифштекс своими беззубыми челюстями… Раза три-четыре в неделю он приходит сюда, заказывает бифштекс, минут сорок возится с ним, затем ковыряет во рту спичками, ломая их одну за другой, складывает на пустую тарелку, а уходя, непременно довольно громко ворчит, наверное, рассчитывая на ответ: «Шарлатаны… тоже – бифштекс! Не умеешь, так зачем браться? У, мошенники!» Марина, Алла Георгиевна провожают его равнодушным взглядом, как нечто привычное и неизбежное. Пускай ворчит, зато стабильно является, помогает «Забаве» своим тридцатирублёвым заказом.

– Принимай, готово! – слышит Марина голос из кухни. Сначала поднесла тарелку Алле Георгиевне, та плюхнула на край сметану мерным половничком.

Освобождая место перед собой, парень выпрямился, убрал со стола локти. Марина произнесла заученно-сладким голосом:

– Приятного аппетита!

– Спасибо. – Парень взялся за вилку и уже вслед Марине тихо и жарко спросил: – Простите, вы меня не узнаёте?

Она обернулась, приостановилась:

– Конечно, вы же наш постоянный клиент.

Улыбнулась по возможности ласковей и направилась к своему стулу.

Старик, дотерзав бифштекс, ковырялся во рту, обнажив ярко-красные, раздражённые работой дёсны с несколькими черноватыми осколками зубов. Марина со страхом и любопытством засмотрелась туда, затем, очнувшись, резко перебросила взгляд в окно.

Но в окне ничего не видно – стёкла запотели, покрылись белой холодной испариной. Да там, за окном, и нет ничего интересного. Редкие прохожие, редкие машины, на той стороне улицы – скучная кирпичная пятиэтажка. Между рамами пылится искусственное деревце с голубовато-зелёными листьями.

Парень, снова навалясь локтями на стол, уничтожает пельмени, почти не жуя, плотно заедает их хлебом. Взял, кажется, пять кусков; всегда берёт пять кусков…

– Алла Георгиевна, – зовёт Марина, – включите радио.

С музыкой всё веселей, но целыми днями не послушаешь – голова к вечеру чугунеет. Нет, всё-таки музыка помогает – хоть какое-то движение времени, намёк, что где-то весело и хорошо. Где-то круглые сутки – весело и хорошо.

Начальница не торопится исполнять просьбу, она занята чтением книжки. Сейчас кончит абзац, тогда включит… Марина вздохнула, вытянула из пачки «Союз-Аполлон» сигарету. В это время поднялся старик и, натягивая чёрную спортивную шапочку на высохший череп, начал:

– Накорми-или, шарлатаны… дёсны до крови… бифштекс тоже… брюшины нажарят… у-ух, развели тут…

Шурша коричневой болоньей плаща, доплёлся до двери, с трудом приоткрыл её, вышел на тротуар. Дверь хлопнула, по стеклу окон, по стаканам на подносе пролетел тонкий жалобный звон. Звон заглушила модная песенка из магнитолы: «Ну где же ручки, ну где же наши ручки? Поднимем наши ручки и будем танцевать»…

Приятный, но вообще-то обычный девчоночий голосок. У многих точно такой же, и поют многие, а по радио крутят немногих. И их все знают. Звёзды… Тайка вон мечтала, несколько лет пробивалась, а всё без толку. Голос у неё красивый, петь умеет, слух, говорят, идеальный, зато лицо, фигура… Такая деревенская девка. Круглолицая, крупная, ноги как дубины толстые. Такой не песенки со сцены петь, а коров доить, масло своё вологодское делать, а по вечерам прыгать по сеновалам…

Марина усмехнулась и задумалась о себе. Она симпатичная, тонкая, фигуристая, а голос зато… Тайка и скороговорки заставляла учить, и петь – без толку. Два-три слова ещё получаются более-менее, а если начинает что-то рассказывать – ни фига, сама чувствует, люди не разбирают. Тайка, сестра Вера, Алла Георгиевна, они привыкли, а посторонние… Но нечасто Марине приходится посторонним рассказывать, только по пьянке если…

Дверь открылась, вошли женщина и мужчина с ребёнком лет трёх. Остановились у стойки, смотрят в меню. Алла Георгиевна, подобрав свои мощные телеса, ожидает заказов.

Муж и жена совещаются неслышно, почти равнодушно, ребёнок лениво канючит. Оглядываются на тесный, чистенький зал, на белые пластиковые столы и стулья. На каждом столе набор со специями, искусственные цветы в сделанных Тайкой из бутылок вазочках. Салфетки, пепельницы…

Посовещались и вышли. Дверь хлопнула.

– Слышишь, Марин, – говорит начальница, – появится Виктор, пускай с пружиной что-нибудь сделает. Так ведь хлещет, вот-вот все стёкла повылетают… Не забудешь?

– Постараюсь, – отвечает Марина и в конце концов закуривает.

Из кухни появилась Тайка. В белом свежем халате, белой косынке с розовыми цветочками. Лицо и руки распаренные, красные.

– Никого, – произносит расстроенно.

Марина молчит. Повариха садится с ней рядом.

– Дай сигарету.

– Ты ж бросила.

– Ага. И потолстела сразу на два кило.

– О-ох, бедняжка…

– Тебе хорошо издеваться, – вздыхает Тайка и щупает завистливым взглядом Маринины ноги.

Марина тоже опускает глаза. Да, ножки у неё ничего, но вот колготки… Растянулись до безобразия, постоянно собираются на коленях гармошкой. Больше месяца носит… Марина начинает подтягивать их, прячет лишнее под узкую юбку.

Тут же – шипение Тайки:

– Чего творишь-то?! Вон парень привстал аж!..

Марина о нём и забыла. Торопливо оправила юбку, посмотрела в сторону посетителя.

Он уже съел свои двадцать четыре пельменя и теперь допивает пиво. Бутылку держит перед лицом, словно бы прикрываясь.

Встретились глазами, парень скорей отвернулся, заинтересовался чем-то на стойке. Рывком хлебнул пива. Марина, усмехнувшись, положила ногу на ногу, постучала сигаретой о бортик пепельницы.

– Людей всё меньше и меньше с каждым днём, – произносит Тайка. – Опять оливье придётся самим есть. Третий день стоит.

– Вечером, может, повалят, – без особой надежды отвечает Марина, – съедят.

– Вчера тоже думали, что вечером… Ох, скоро этого, – повариха показала взглядом на парня, – бесплатно, кажется, буду кормить. Хоть кто-то…

– Погоди!

По радио – прогноз погоды на завтра. Марина внимательно слушает, наморщив лоб. Послушав, вздыхает:

– Опять дождь, плюс три-пять всего.

– Что ж, хорошо, что не снег.

– Да-а, и на этом спасибо!

– А чего ты? – тоже заражается раздражением Тайка. – Можно подумать, у вас там жара сейчас, бананы растут.

– У нас, к твоему сведению, доходят ветры тёплых течений и всегда выше температура…

– Я и говорю – Африка.

– Тихо, всё, дай песню послушать!

Некоторое время слушают знаменитую песню на французском. То и дело повторяется имя «Эммануэль». Красивый мужской голос, нежная, грустноватая мелодия бередят душу. Тоскливо как-то становится. И хочется тихонечко заскулить, прижаться к чему-то родному, тёплому; глаза чешутся, в них копятся слёзы. Марина нахмурилась, сердясь неизвестно на кого и на что. А тут ещё Тайка:

– Это ведь Джо Дассен? Да?

– Не знаю. Отстань!

Повариха отстала, зато начальница убавляет громкость на магнитоле.

– Марин, убери за стариком-то. Кто зайдёт – стыдно. И стол протри.

Марина вздыхает.

– Давай, давай, нечего, – подгоняет Алла Георгиевна, – уработалась, гляди-ка!..

Надо бы объяснить, что она уберёт, когда парень у окна кончит свою трапезу; что легче убрать сразу оба места, чем два раза мотаться туда-сюда. Но это значит – спорить, шевелить языком, выпуская на волю поток слов-уродцев… Поднялась, взяла с металлического стола на мойке липкую тряпку, поднос, пошла убирать тарелку с наломанными спичками и обсосанной мясной жилкой, смахивать на поднос хлебные крошки, смятые жирные салфетки.

Прибираясь, Марина чувствует, как по её ногам, по спине бегает взгляд парня. От этого становится одновременно и щекотно, и приятно-противно. Хочется встряхнуться, сбросить с себя что-то чужое, колючее…

– Большое спасибо!

Марина обернулась, привычно и неискренне улыбаясь, ответила:

– Приходите ещё.

– Конечно, само собой. – Парень поправил пошорканный меховой воротник «пилота».

Вот он подходит к двери. Открыл. Секунду стоял на пороге, глядя на улицу, как будто привыкая к ней или же сомневаясь – уходить или остаться. Наконец шагнул прочь, дверь отпустил. Она хлопнула, стекло дрожа зазвенело.

– О-о, – болезненный стон Аллы Георгиевны, – как молотком по мозгам…

Сегодня намного скучней, чем вчера. Вчера хоть полдня пили какие-то крикливые ребята лет восемнадцати, то и дело заказывая по пятьдесят граммов «Пшеничной». Пытались клеиться к Марине и Тайке; скучать особенно не приходилось. Марина негрубо, но решительно отводила хотящие потрогать её руки, отрицательно мотала головой, когда ребята предлагали присесть за их столик, выпить в честь какого-то им самим, кажется, малопонятного события… Они проторчали в кафе часов пять, надоели, и, когда всё же ушли, Марина с удивлением обнаружила, что уже пора закрывать. А сегодня стрелки топчутся на одном месте.

Нет, секундная, она торопится, она нарезает круги под стеклом часиков, зато две другие – стоят. Подмывает отколупнуть стекло и пальцем помочь… Марина усмехнулась дурацкой мысли, опустила руки, пряча часы под рукавом водолазки. Посмотрела по сторонам. Может, попадётся на глаза нечто новое, интересная мелочь, хоть на десяток минут оторвущая от наблюдения за слишком медленным временем.

Всё знакомо, осмотрено чуть не до дыр. Каждая деталь лепного узора под потолком изучена Мариной за три года сидения здесь… Ничегошеньки нового. И кажется – ещё неделя, другая, и можно свихнуться. Запросто.

Да нет, не свихнётся. Алла Георгиевна здесь фиг знает сколько, а держится, следит за кафе, хотя, видно, тоже страшно скучает. От скуки даже книжку читать не может. Поглядит в неё сонно и кисло, бросит на стойку и уставится в противоположную стену, сверлит глазами лишь ей одной видимую точку; лицо становится глуповатым, глаза прозрачными, рот приоткрывается… Сходит, потихоньку сходит с ума и закалённая Алла Георгиевна.

Вот сейчас она оторвалась от точки на дальней стене, дёрнулась, огляделась и открыла кассу. Долго там копалась, что-то считала. Наконец – объявляет громко, расстроенно:

– Гляди-ка, день кончается, а всего-то-навсего двести семьдесят четыре рубля! – И ждёт от Марины ответных слов.

Марина вздыхает, достаёт сигарету. Просит начальницу:

– Прибавьте, пожалуйста, звук. Хоть музыку послушать.

– Музыка вам всё, музыка… голова лопнет скоро… – ворчит та, но всё же крутит на магнитоле ручку громкости.

«Ну и случай, ну и дела – ночь на небе звёзды зажгла, – энергичный женский голос. – Я к тебе на ужин зашла, была не была!»

Из кухни тут как тут – Тайка. Пританцовывая, помахивая полотенцем, подпевает. Смотреть на её прыгающее крупное тело неприятно. Марина морщится и скороговоркой бросает:

– Тебе колыбельные петь сидеть, а не это. Не позорься ты!

Лицо поварихи сперва потускнело, но тут же налилось злобой. Она готовится ответить чем-то сильным, достойно отбрить обидчицу. В этот момент в кафе появляется посетитель. Тайка встряхивает полотенцем и нехотя уходит на кухню. Закрывает за собой дверь со свежей наклейкой: «Объект охраняется вневедомственной охраной. Милиция». Это дядя Витя недавно наклеил – дескать, устрашение разгулявшимся клиентам…

– Н-та-а-ак… – глядя в меню, тянет небритый, в старом драповом пальто посетитель, – мне, значит, сто «Пшеничной» и… и бутерброд. Да, и бутерброд с сыром.

– Всё? – Алла Георгиевна как бы случайно переставляет с места на место салат оливье.

– Да, всё, – твёрдо отвечает посетитель, роясь в карманах. Булькает водка в стакан с делениями, из него – в обычную рюмку. На блюдце плюхнулся тонкий бледноватенький бутерброд.

Мужчина, не отходя от стойки, выпил половину «Пшеничной» и зажал рот рукавом.

– А платить? – Алла Георгиевна изумлена.

– Щас… заплачу!

– Сначала расплачиваться принято, а потом употреблять.

– Поговори-и ещё! – посетитель мгновенно оживляется, и голос его грубеет. – Поговори, тумбочка.

В одной руке он держит рюмку, другой копается в горке вываленной на стойку мелочи, смятых бумажек, раскрошившихся окурков.

– Ишь ты… тумбочка, – оскорблённо бормочет Алла Георгиевна, но ругаться не решается, терпеливо следит, как нахал набирает нужную сумму.

– Держи свои семнадцать пятьдесят. – Монетки из руки посетителя пересыпаются на её ладонь. – И запомни – под руку, когда похмеляется человек, лучше не вякай. Лады?

– Да-к, конечно…

– Поехали! – Мужчина допивает водку, снова зажимает рот рукавом, дышит в пыльную ткань своего пальто, затем уж ест бутерброд. Хлопнула за ним дверь. Алла Георгиевна застонала.

– Как, – выглядывает из кухни Тайка, – опять мимо?

– Да водяры заглотил, обхамил – и всё. Большего, видать, мы уже не достойны…

За окном постепенно темнеет. Грязноватая синева превращается в серую холодную муть. Марина глянула на часы. Без двадцати шесть. Ещё четыре с половиной минутных круга.

– Ой, блин…

– Чего там ещё? – поворачивается на её вздох начальница.

– Скучно.

– Скучно, так иди посуду помой. За день-то скопилось всё-таки…

– Помою перед уходом.

Марина чувствует в руке сигарету, так и не подкуренную. Встаёт, не спеша направляется к двери на улицу.

– Ты куда? – Алла Георгиевна насторожилась.

– Подышать.

В лицо мягко ударил прохладный и сырой, пахнущий прелью палой листвы ветерок. Он шевелит волосы, забегает под подол юбки, щекочет кожу. Губы от этого сами собой растягиваются – то ли хотят улыбнуться, то ли скривиться.

– Только дверью, ради бога, не хлопай! – цепляет Марину сзади голос начальницы.

Широкая, всегда свободная от транспорта и толп пешеходов улица Седова. Когда-то она, наверное, должна была стать важной артерией города, но не стала и теперь своей сонливостью, тишиной наводит тоску… Плотно один к другому вдоль неё – одноцветные, жёлтые семиэтажные здания сталинской архитектуры. Величественные, строгие и обшарпанные, точно и нежилые. (Кирпичная пятиэтажка-хрущевка, затесавшаяся меж ними, не разрушает их монолитности.) У парадного одного из таких домов, как раз по соседству с кафе, – вывеска: «Гостиница «ДИЗАЙН». Переделали коммуналку в гостиницу и сдают койку по пятьдесят рублей в сутки… Однажды Марину туда занесло. Она, какая-то ещё девчонка и двое парней выпивали вначале здесь, в «Забаве», а потом оказались в гостинице. Она перебрала тогда, поддалась на уговоры… В итоге – еле ноги унесла… Вообще, поняла недавно, что лучше всего и безопаснее – стараться с людьми особенно не общаться. Ни с кем не сходиться близко, никому на все сто не доверять. Это, конечно, трудно, зато правильно. И необходимо. Иначе запросто можно погибнуть, погибнуть в прямом смысле слова… Столько всякого случалось за последние годы, несколько раз очень серьёзные были истории – спасало чудо, – и всё из-за доверия, из-за тяги быть ближе к тому, кто красиво заманивает в ловушку.

Каждый человек имеет нескольких близких, родных, ими он дорожит, о них заботится, а остальные – или более сильные хищники, или добыча. Долго Марина этого не понимала, когда же поняла, трудно было привыкнуть и не клевать на приманку симпатичных лиц, таких искренних, чистых улыбок, ласкающих слов; грустно и тяжело знать, что человек, улыбающийся тебе, при первом же удобном случае – кусанёт. Зато привыкнув, Марина почувствовала себя уверенней, нашла возможность себя защищать. И желание появилось тоже куснуть, если будет необходимость… Может, это и глупости всё, просто бред неудачливой провинциалки в огромном городе, а может, взрослая жизнь наконец-то открылась, с её законами, с её ядом и противоядием. Да и пора уж взрослеть – двадцать четыре скоро…

– Чего стоишь на ветру? – Перед ней дядя Витя, пузатый, невысокий человек, опрятненький, ехидно-самолюбивый, с аккуратным «дипломатом» в руке; ничем он не похож на сантехника, скорее – ревизор какой-нибудь. – Хе-хе, смотри не застуди там себе…

– Постараюсь, – без раздражения и неловкости отвечает Марина.

– Что, никаких аварий?

– Да вроде нет. А, дверь вот надо… пружину, что ли, ослабить.

– М-м!.. Поглядим, поглядим.

Дядя Витя хоть и числится сантехником, но делает и другую мужскую работу в «Забаве». Стекло треснувшее как-то менял, плиту починил на кухне, ещё разное. За это получает от Аллы Георгиевны гонорары – когда деньгами, когда (если дело было не такое уж сложное) ста граммами водки.

Вернувшись в кафе, Марина чувствует, что озябла. Поёживается, решает, сесть ли на стул или походить. А дядя Витя уже деловито осматривает пружину.

– Сделай, чтоб не хлестала так, – жалобно, почти ноюще просит его Алла Георгиевна. – Каждый раз как молотком по мозгам. Сил больше нет…

– Попробуем. – Дядя Витя достаёт из «дипломата» отвёртку, заодно бормочет: – Да что, недельку можно и так потерпеть. Всё равно ведь…

– Что – всё равно? – Голос начальницы стал тревожным.

– Н-ну, закрывают ведь вас. Не в курсе?

Это у сантехника непременная тема для шуток последние месяцы. Редкий день не упоминает в разных ситуациях про скорое закрытие «Забавы».

А началось с того, что хозяин, по слухам (у него таких кафе штук тридцать по городу), занёс «Забаву» в разряд убыточных и, опять же по слухам, обдумывает возможность от неё избавиться. Вот дядя Витя и нашёл повод пугать Аллу Георгиевну.

– Перестань ты каркать! – как обычно, кричит она. – Накаркаешь ведь, и тебе хуже будет!..

– Мне-то что? Моя специальность, Алка, сейчас в дефиците. А тут каркай – не каркай, найдут покупателя и сделают из вашей забегаловки какой-нибудь, хм… – Дядя Витя не может придумать, что может здесь быть вместо «Забавы», и только ехидно кряхтит, растягивая пружину.

Марина садится на своё место, из кухни приходит Тайка. Алла Георгиевна выключила магнитолу. Все внимательно наблюдают, как сантехник возится с дверью.

– Тут, кхе-хе, евроремонт нужен, – между делом рассуждает он, – и дверь новую. Знаете, такие есть, медленно так закрываются сами. Её распахнул и пошёл, а она сама за спиной – чи-ик – и закрылась. Хе-хе, вот тогда клиент к вам косяками попрёт.

– Н-да уж, – безнадёжно вздыхает Алла Георгиевна. – Тут бы хоть человек пятьдесят нормальных, чтобы обедали, а то три алкаша в день…

Сантехник хехекает.

Закончив работу, он собрал в «дипломат» инструменты, потёр пухлые, никогда почему-то не пачкающиеся руки.

– Что, Ал, плесканешь? Обмыть надо пружинку. – И, зная, что она, конечно, нальёт, уверенно подходит к стойке.

Алла Георгиевна, не меряя, наполняет пузатую рюмку.

– И зажевать чего.

– Оливье будешь?

– Дава-ай оливье. И хлебца!

В предвкушении водки дядя Витя веселеет пуще прежнего. Перед тем как выпить – снова жалит шуточкой работниц «Забавы»:

– Чтоб, девочки, подольше вам потрепыхаться! Прикроют, куда, хе-хе?.. И женишков-то не видно достойных…

– Да заткнёшься ты, в конце-то концов! – Дверь в порядке, и теперь Алла Георгиевна может рассердиться всерьёз. – Пластинку смени или вылетишь отсюда!

Шутник кривит губы в ехидной ухмылочке, затем опрокидывает содержимое рюмки в себя. Выдыхает мощно, всей грудью, закатывает глаза и, наклонившись к тарелке, торопливо поедает салат. Начальница в это время принимается протирать и без того белоснежный пластик стойки; Марина катает меж ладоней очередную сигарету, размышляет: закурить прямо сейчас или чуть позже…

– Кислятина, – морщится вяло сантехник. – Неделя ему, не меньше.

Тайка испуганно поправляет:

– Три дня! Холодильник что-то плохо морозить стал…

– Заметно. Что ж, холодильщика вызывайте, здесь я вам не помощник, к сожалению. Рубликов триста, хе-хе, придётся вам выложить.

Марина кладёт сигарету в ложбинку на бортике пепельницы, подтягивает рукав водолазки к локтю. На часах пятнадцать минут седьмого.

2

Отчётливо, до мурашек по коже, вспомнилась камера-одиночка тюрьмы в Петропавловской крепости. Серый, узкий пенал со слепым оконцем под потолком. Жёсткая панцирная кровать, табурет, крошечный стол… Одиннадцать? Да, одиннадцать лет назад Игорь побывал в Петропавловке; тогда, в первые недели своего житья здесь, он обошёл почти все музеи, изучил город, а потом остались лишь места, где бывал чуть не ежедневно, маршруты, которыми добирался от одной точки до другой. Общага и ПТУ, станция метро «Проспект Ветеранов», толкучка на площади Мира, Московский вокзал, овощная база на Крыленко… Со временем точки менялись, но их никогда не набиралось слишком много, и город больше не представлялся чем-то единым, как поначалу, а навсегда, наверное, разбился на необходимые для жизни, для жизненных дел островки. Музеи, внутренности дворцов, скамейки на набережной Невы стали нереальными, полузабытыми, словно картинки из давнишнего сна.

И тем удивительней это воспоминание о камере в Петропавловской тюрьме. Стало даже не по себе как-то, тревожно и жутковато, как в детстве одному в тёмной комнате… Игорь огляделся – да, его жилище напоминает тюремную камеру-одиночку. И окно внизу, со стороны улицы, забито фанерным листом – как однажды, видимо, высадили стекло, наскоро заделали тем, что попало под руку, так и осталось. Ещё до Игоря появилась фанера, может, за год, а может, и за десять, за двадцать. Этому дому лет шестьдесят… И сплошь и рядом можно увидеть следы давным-давно остановившейся жизни, оторопевшего времени; какое-нибудь ведро в углу проходного двора – его поставили на полчасика, забыли, так оно и осталось стоять, укрытое от влаги карнизом крыши, никому не нужное. Оно может стоять так бесконечно… Или комната. Существуешь в ней и не замечаешь предметов, этой фанеры в окне, обесцветившихся от древности обоев, лампочки на длинном, обросшем пылью шнуре. Вот когда лампочка перегорает, раз в полгода, удивляешься, бежишь в магазин и, вкручивая новую, мельком подумаешь: надо бы сюда плафон какой-нибудь, чтоб поуютней. Но через десять минут эта мысль забывается на полгода.

Почти все люди – Игорь сделал открытие для себя – пребывают словно бы в дрёме. Ходят на работу, закупают продукты, едят, разговаривают, даже ругаются, а сами дремлют. Время от времени, довольно редко, возникают ситуации, когда приходится очнуться, пошевелить мозгами, решить проблему, мешающую спокойно дремать. Решил, успокоился – и вернулся в узкое, удобное руслице сонного однообразия множества механических дел.

Несколько раз Игорю выпадали полосы в жизни, когда необходимо было напрячь силы, крепко подумать. На что-то решиться и сделать шаг. Вспоминать о таких моментах приятного мало – всегда кажется, что ошибся, шагнул не туда… Одиннадцать лет назад, окончив десятилетку, Игорь и его одноклассник и друг Борька осуществили свою общую мечту – из маленького сибирского городишки уехали в Питер. Тогда с поступлением в строительные училища было проще некуда – всех брали.

Первые недели казались длинными, полными впечатлений, открытий, но вскоре всё как бы потускнело, стало обычным, дни потекли одинаковые. Быстро кончились сто пятьдесят рублей, которые дали родители, приходилось торчать в общаге на окраине города, ожидая бесплатных завтраков, обедов и ужинов в пэтэушной столовой; потом скрутила и стала давить тоска, Игорь забросил занятия, полусонно бродил по чахлой пригородной рощице, ломая сухие ветки.

За полмесяца до Нового года его забрали в армию, тут он снова очнулся, забарахтался, пытаясь не сдохнуть от небывалых испытаний; затем же, привыкнув, притершись, задремал, равнодушно выполняя приказы, обедая тем, что дают, маршируя, «долбя» наряды, чистя свой «АК», пряжку, сапоги… Даже о доме, о гражданке, о девушках думалось не так пронзительно, как бы должно думаться в неволе; даже короткая, но реальная угроза прослужить дольше двух лет, во время путча, не слишком-то его испугала. Прижился в армии – ну и ладно…

Дембель Игоря пришёлся на тяжёлый и смутный период – в конце девяносто первого. Побродив по притихшему, словно бы наполовину вымершему Питеру, не зная, куда здесь приткнуться (в ПТУ больше таких, как он, заведомых бездельников иногородних, не принимали), уехал на родину.

Городок показался ему меньше и убоже, чем два с половиной года назад. Друзья юности стали другими, дружбу возобновить не получилось. Делать Игорю было нечего. Он вяло попытался поступить в единственный в городе институт (педагогический), но завалил сочинение. В итоге устроился на завод ЖБИ – профессию формовщика получил во время трудовой школьной практики, – стал отливать бордюрины для тротуаров.

В декабре девяносто второго вернулся Борька (в армию он попал на год позже Игоря), поогляделся, не нашёл дома никаких для себя перспектив и рванул обратно в Питер. Почти два года о нём не было известий, а потом он прилетел самолётом, богато одетый, с мобильным телефоном в кармане, накачанный силой и энергией, твёрдой уверенностью в себе. Встретился с Игорем (тот по-прежнему лил свои однотипные бордюрины) и предложил ехать с ним. «Я дело открыл, вроде успешно, – рассказывал. – Сам видишь, на пэтэушничка не особо похож. – Потряс за борты свой дорогой пиджак. – Поехали, Игорень, у меня будешь работать. Жильём обеспечу, деньги будут. Ну, как?» Игорь пожал плечами: «А что я умею?» – «Ну, будешь при складе. Коробки с обувью сортировать, проследить, как фуру разгрузят, что другое. Зарплата тебе как однокласснику повышенная. Ха-ха, премиальные! Дав-вай, рви когти отсюда».

Несколько дней Игорь думал и сомневался, а потом уволился с завода, попрощался с родителями, братом и поехал к Борису.

Четыре следующих года вспоминались потом сладким, приятным временем… Он снял однокомнатку в пяти минутах ходьбы от метро «Лесная», к полудню приезжал на склад, до вечера сидел там, попивая пивко, играя в «Варкрафт»; иногда приходилось разгружать или загружать срочный груз, но чаще это делали мужики с улицы за полтинник. Получал же Игорь нормально; после работы они частенько ездили с Борисом куда-нибудь в клуб или вызывали на дом девчонок. Если те не нравились – отсылали обратно, звонили в другую фирму… Игорь научился одеваться со вкусом, привык следить за собой, не боялся тратиться на хорошую еду, не стесняясь ругал продавщицу, бармена, дантиста, если они доставляли ему неудобство, и сам принимал без особой обиды претензии и замечания. Он твёрдо усвоил правила деловой жизни: «Работаешь – работай отлично», «Клиент всегда прав», «Хозяин дрючит, но он и кормит».

Раза два-три Борис предлагал ему заняться своим бизнесом. Игорь, конечно, отказывался, он не был уверен, что способен так же крутиться (а иначе, не крутясь, ничего не получится), считать, рисковать, как его шеф. И желания тоже не было. Нет, одни люди созданы, чтоб делать дело, а другие могут лишь помогать… И мало-помалу он превратился в приживалку при Борисе, полуприятеля-полуслугу. Когда потаскает коробки, когда сбегает в кафе за обедом, когда мотнётся в Москву или Минск сопровождающим груза, а чаще бездельничает, играя на компьютере в маленьком уютном офисе по соседству с огромным обувным складом.

Да, неплохо жилось, и он не загружался проблемами, не считал дни, не задумывался о дальнейшем, даже денежных запасов особых не имел. Просто приятно дремал. И однажды кончилось. Нет, не совсем уж резко оборвалось – судьба как будто давала возможность проснуться и что-то самому предпринять. Игорь не почувствовал этого, продолжал плыть по удобному руслицу… И пробуждение было резким и обжигающим, как ледяной душ.

Дело в том, что Борис решил поставить свой бизнес на международный уровень. Мало разбирающийся в деловых хитростях Игорь понял лишь следующее: Борис и его партнёры (ещё четыре человека) собрали около двухсот тысяч долларов, чтоб открыть своё представительство в Дубае. Что-то с повышением престижности, с уменьшением налогов связано было, с какими-то дополнительными правами, – этого Игорь так как следует и не понял, да и особенно не хотел понимать. И в последний момент араб, который должен был зарегистрировать фирму в Дубае, украл деньги и исчез. Борис и его партнёры подали, конечно, в розыск, им ответили, что на положительный результат рассчитывать не стоит. В итоге остался Борис должен разным людям и фирмам сто двадцать тысяч. Тут ещё вдобавок долбанул в августе девяносто восьмого кризис, и всё окончательно покатилось в тартарары. Шеф наскоро продал двухкомнатную квартиру на «Приморской», новенький «БМВ», разругался со своей девушкой и стал жить в офисе. Игорь тоже перебрался туда.

Однажды он, как обычно в середине дня, вышел за пивом и сосисками, а вернулся – Бориса нет. Ещё через пару дней приехали мясистые, серьёзные парни, долго вышибали из Игоря, где хозяин, но, наверно, поверив, что он сам не знает, отпустили, разрешив забрать вещи. Игорь запихал в сумку свою одежду, заодно прихватил несколько пар итальянских женских полусапог… Брёл по длиннющей Садовой к метро и тогда только проснулся, и безжалостным кулаком ударил вопрос: что делать дальше? У входа на «Сенную» долго курил – идти было некуда. Ни настоящих друзей, ни постоянной девушки, никого, к кому можно постучать в дверь: «Я переночую? Или хотя бы сумку оставлю?» В потайном кармашке бумажника были спрятаны сто пятьдесят долларов, ещё по карманам – рублей семьсот. Вообще-то нормально, но ведь ненадолго.

С неделю Игорь ночевал на Московском вокзале, днём искал дешёвое жильё; продал на толкучке две пары полусапожек за восемьсот рублей в общей сложности, хотя цена им была больше двух тысяч за пару. Да, тогда ему пришлось потрепыхаться, поднапрячь не привыкшие к работе мозги, не поспать, чтобы найти комнату, какую-нибудь работу, не погибнуть в этом ставшем вдруг совсем чужим, равнодушным городе. И почему-то ни разу в эти дни у Игоря не возникло желания сесть в поезд и вернуться домой, к родителям… Примерно раз в месяц он посылал им короткие письма, получал ответы, знал, что младший брат женился и живёт теперь вместе с женой в их бывшей общей комнате, ждут ребёнка. Куда он там ещё?.. Да и что там делать? Родной городок, родная двухкомнатная квартира стали для Игоря чем-то не из этой жизни.

Нет, ясно – создавать свой дом нужно здесь, в прошлое дорога закрыта… Свой дом… Хм, только как? И как устроились все эти миллионы людей в Питере, где каждый третий – бывший студент, бывший лимитчик? Как вообще устраиваются в жизни?

В ответ приходили полудетские, сказочные, совсем не мужские мечты, мечты, какие греют пятнадцатилетних девчушек, садящихся в поезд вроде Рыбинск – Санкт-Петербург с маленьким рюкзачком за плечами и парой тысяч «на первое время»… Случайная встреча, жгучий взгляд, любовь, счастье, прекрасная семейная жизнь в уютном гнёздышке с весёлыми окнами на Неву… От таких мыслей Игорь болезненно морщился и только сильнее чувствовал безвыходность своего положения; бродил по проспектам, празднично оживлённым, прятал лицо от ледяного ветра, завистливо поглядывая на тёплые жёлтые окна из-под воротника негреющего «пилота». Сколько их, тёплых окон, и за каждым сытые, сонные люди… Подолгу стоял на мостах, уставясь в чёрную, морщинистую воду, и снова мечтал, но о другом: закрепить тяжёлую сумку на шее и прыгнуть, жадно вдыхать воду носом и ртом. Это, наверное, быстро…

Повезло. На Московском вокзале ему подвернулась старушка, сдающая комнату на длительный срок. Месяц – полторы тысячи. И Игорь обрёл жильё, вот это, с железной кроватью, кухонным облезлым столом, шифоньером с отвалившейся дверцей, фанерой вместо стекла, а ещё через несколько дней нашёл и работу – дворником возле метро «Ломоносовская», довольно близко от своего нового дома. Уборка утром и вечером, зарплата – около тысячи. И, кое-как устроившись, привыкнув к работе, наладив распорядок дня, Игорь успокоился и постепенно опять погрузился в хоть и не очень приятную, но всё-таки спокойную дрёму.

В половине седьмого пищит будильник. Игорь сползает с кровати, пьёт дешёвенький кофе «Пеле», затем часов до одиннадцати подметает, ломает коробки и ящики на маленьком рынке около метро, набивает контейнеры мусором; частенько его зовут помочь выгрузить из машины фрукты, пиво, мороженую рыбу. За это торговцы дают то продукты, то деньги… Потом, до шести вечера, Игорь свободен. Обыкновенно он лежит в своей комнате, листает журнальчики типа «Вот так!» или «Интим-калейдоскоп». Очень редко выбирается в центр, по извилистой набережной канала Грибоедова доходит до Никольского двора (убогое подобие Гостиного), где некогда был офис и склад Бориса. С сонливой надеждой ожидает, что вот сейчас увидит друга-хозяина, в одно мгновение всё вдруг вернётся, станет как было. И язык вспоминает привычные когда-то слова: кожа-лак, кожа-велюр, нубук, замша, скочевать коробки…

В то, что Бориса могли убить, – не верится. Скорей всего, скрывается просто, может, в таком же сейчас положении, что и Игорь, или, совсем не исключено, это банкротство он сам и устроил и теперь отдыхает в том же Дубае с сотней тысяч баксов в загашнике, потихоньку крутит там незаметные, но прибыльные делишки… Всё может быть.

Перед вечерней работой Игорь обычно обедает в дешёвом кафе поблизости от «Ломоносовской», подкрепляется бутылкой-другой «ЗЕНИТ – чемпион». На ночь жуёт батон, запивая кефиром… В день на еду тратится около сотни, плюс к тому рублей тридцать на пиво. Это ему пока по карману; даже из тех полутора сотен долларов, что были при нём два года назад, когда уходил побитым и обездомевшим из офиса, сотня лежит целенькая. Она – на крайний случай.

По принятым правилам он никогда, даже в детсадичном детстве, общаться как следует не умел. Часами о чем-то болтать, доверять секретики и «военные тайны», безудержно фантазировать, дружить, встречаясь с другом по пять раз на дню. Он просто не чувствовал в этом потребности. В юности, конечно, его тянуло к людям, особенно к девушкам, но тут же Игорь пугался, что у него не получится. Одни напряги… Но чем дальше, тем сильней девушки тянули к себе, раздражали воображение стройными фигурками, голосами, запахом… Вот если б, если б найти такую – встречаться время от времени, раза два в неделю, понаслаждаться, а потом отдохнуть друг от друга, в то же время с нетерпением ожидая новую встречу… Но люди в его городишке если уж соединялись, то крепко, надолго, разводы были редки (хотя ругались мужья и жёны беспрерывно и шумно, случалось, с драками прямо на улице), а походы семейных налево считались сенсацией, о них долго гудел весь околоток.

Женщину Игорь узнал в восемнадцать лет, уже здесь, в Питере. И первый раз – нехорошо, наутро после попойки – потасканная, жирноватая чувиха, учившаяся на третьем курсе ПТУ. Она была ровесницей Игорю, но показалась ему лет на пятнадцать старше… И тяга к девушкам после этого слегка приугасла.

А потом была маленькая погранзастава на сыром островке среди карельских болот. По тревоге поднимались редко, начальство заглядывать не любило – зачем? – ни поохотиться, ни порыбачить; и жизнь текла медленно, сонно, спокойно до отупения. Благо еды хватало и спать разрешали (если от наряда свободен) без ограничений.

Нерадостный, пугающий пропастью будущего дембель. Снова родной городишко, хотящие замуж (именно – замуж) полнотелые девушки, повсюду – глазастые старухи и тётки, ищущие сюжета для сплетни… Одиночество, небывалые тоска и одиночество скрутили Игоря, отрезав от людей, зажав в тесном пространстве своего небогатого, скудного мирка; тяжёлая физическая работа на заводе сжигала силы. И он вскоре перестал замечать, что почти ничем не интересуется.

Прилетел Борька, забрал, спас, и началась совсем другая жизнь. То, чего хотелось Игорю, – сбылось сполна. Девчонки были всё новые и новые, без претензий на длительные и серьёзные отношения, они не требовали, чтоб с ними особенно разговаривали, их развлекали, уговаривали. Всё пошло без напрягов. Симпатичные и страшненькие, но неизменно чистенькие, ухоженные и весёлые. И Игорь отыгрался за прошлое одиночество.

А сейчас… В последние дни стал побаиваться перспективы всю дальнейшую жизнь провести одному.

Сам того не сознавая, он искал ту, что могла бы стать ему по-настоящему близкой. Опершись на черенок метлы, подолгу смотрел на прохожих. Люди текли быстрой рекой, лица сменялись, мельтешили и исчезали навсегда, заслоняемые другими лицами. Чуда не происходило, ни одна симпатичная (и никакая другая) не останавливалась перед ним и не говорила: вот, это я, я – твоя, а ты – мой… Насмотревшись, устав придумывать подходящие для знакомства фразы, Игорь покупал в киоске «Роспечать» семирублевый «Интим-калейдоскоп» и брёл к себе в узкую, сумрачную, похожую на тюремную камеру комнатёнку, чтоб любоваться девушками из тощего дешёвенького журнала…

Мелкий, занудливый дождь. Он почти незаметен, но сеется весь день, и неровный асфальт покрыт пятнами лужиц. Метла размокла, отяжелела, каждый взмах ею требует ощутимых усилий. Окурки, чеки, целлофановые обрывки липнут к асфальту, цепляются за берёзовые ветви метлы. Это раздражает и не даёт думать о чем-то другом – всё внимание на самом процессе подметания.

Да и люди ещё. Шныряют туда-сюда, то и дело приходится сбиваться с ритма, пережидать, пока пройдут, чтоб не задеть метлой, не испачкать их чистой одежды… И вдобавок (но это уж проблема самого Игоря) – промокает левый ботинок. Подошва вот вроде толстая, надёжная, а взяла и треснула до самой стельки… Несколько раз пытался заклеить «Моментом», но бесполезно. Хм, мог ли представить пару лет назад, что будет нуждаться в обуви? Было время, менял её чуть ли не каждый месяц.

– Аккуратнее можно? – выбивает из мыслей сердитый голос.

Перед Игорем высокая, сухая старуха в голубом плаще, синем шерстяном берете. Смотрит так, точно враг перед ней. Смотрит и ждёт, когда он уступит дорогу. А может спокойно обойти хоть с одной стороны, хоть с другой…

Игорь подтягивает метлу, кладёт черенок на плечо. Последнее желание работать пропало.

Старуха плетётся мимо, и теперь ясно, что каждый шаг для неё – подвиг… Какая-нибудь блокадница или покорительница Заполярья. Привыкла быть сильной, активной, бесстрашной, теперь же, став немощной, злится.

Площадь вокруг метро уставлена теремками-ларьками, палатками, забитыми всевозможной едой и цветами. Справа от выхода из метро рыночек – компактный и шумный – несколько прилавков, где до позднего вечера кипит торговля. С этим рыночком у Игоря и его напарника Серёги Шурупа больше всего мороки – следи – не следи, вечно горы мусора… В киоске «Видео-аудио» включён магнитофон, людей целый день развлекают и раздражают модные песенки. Возле пивного ларька толкутся хмурые, возвращающиеся со смены мужички; вливают в себя кружку, другую, пытаясь расслабиться и сбросить с лиц гримасы уныния. Мужички молчат, пьют самоуглублённо, глядя на дно кружек, зато пяток подростков рядом шумят и за себя, и за них, не подозревая, что, скорей всего, каждый лет через семь-десять станет таким же хмурым, измотанным работягой… Нет, наверняка предчувствуют, потому так и шумят, веселятся.

Игорь встряхнул метлу, продолжил гнать мусор к контейнерам. Истёртые прутья швыркают о мокрый асфальт. А мысли снова ищут отвлечения от тупой работы… Что, не так уж он и безвыходно одинок, если подумать. Есть, например, девушка в том кафе, где обедает, вроде официантки. Каждый день её видит, даже здороваться стали… Довольно долго Игорь почти не замечал её, она была словно одно из составляющих обстановки его ежедневных обедов, но постепенно стала превращаться в живую, довольно миловидную и, кажется, одинокую (по крайней мере без постоянного парня) девушку. Хм, а если взять и пойти к десяти часам, к закрытию, встретить её? Как бы случайно. Постоять где-нибудь поблизости, посмотреть… Сразу понятно будет, как она домой направится – если торопливо, бодро, то у неё наверняка есть к кому торопиться, а если равнодушно, не спеша, то… Или просто будет её уже поджидать друг какой-нибудь, тогда это моментом всё объяснит, и не надо больше забивать голову…

– Денис, ты идёшь или нет? – снова отвлекает его женский голос. – Сколько можно?!

На этот раз женщина молодая, утомлённая тяжёлым днём и капризами ребёнка. Она тянет мальчугана за руку, а тот упирается.

– Пойдём, а, сынок, – просит женщина. – Сейчас «Спокойной ночи» начнётся, на кухне конфетки есть. Чего ты?.. Пойдём, Дениса, пойдём скорей!

Игорь невольно, под настроение, прибавляет к матери и ребёнку себя – как бы он подхватил этого Денису, сказал бы ему бодро: «Устал, брат? Ничего-о, сейчас ужин порубаем, силёнок прибавится. Сильным станешь – ух!» И мальчуган закивал бы: «Сильний, сильний!» – «Ну, а как же!» Игорь, смеясь, звонко чмокает сына в пухлую щёку. Жена улыбается счастливо. Идут домой… М-да, двадцать восемь лет – что-то в мозгах смещается. Ещё недавно вид ребёнка вызывал у него брезгливость, презрительную осторожность, будто при встрече с маленьким, не особо опасным, но заразным зверьком. Даже и представить не мог, что у самого вот может появиться потребность иметь сына или дочку… А теперь внутри что-то забеспокоилось, стало тянуть, покалывать: найди, найди женщину, создай свой дом, семью, начни нормальную жизнь… У одних это раньше происходит, у других позже – у него началось в двадцать восемь…

– Игорёк! – позвали из тонара с фруктами. – Игорёк, коробочки вынесешь?

– Сейчас, – закивал он, – только тут закончу.

– И поломай их, а то нас штрафуют.

– Хорошо, хорошо…

Подработать никогда не мешает. Подработки составляют ощутимую добавку к зарплате, да ещё частенько мелковатой картошки дают, не слишком товарного вида яблоки, лук, морковку. Жить можно.

Да, жить можно. Ещё бы в душе покой восстановить, и совсем неплохо. Только вот беда, что человеку периодически чего-нибудь становится надо, до помешательства необходимо, – вроде удобно дремлешь себе, всё хорошо, никаких встрясок, а нет – тянет встать, продрать глаза, что-то искать. Приключений на свою задницу.

Домёл кое-как, загнал мусор на подборную лопату. Сбросил в утробу контейнера. Понёс инструменты в неприметную жестяную будку рядом с вагончиком администрации рынка.

Будка тесная, забита мётлами, лопатами, ломиками, ящиками с гниющими овощами. Игорь в ней почти не бывает. В ней днюет и ночует Серёга Шуруп, маленький, хромой бомж. Ни возраста, ни национальности разобрать невозможно. Рожа в буграх вся, каких-то шишках, голос хриплый, невнятный; выползает из будки изредка, чтоб добыть пойла. Выжрет и снова по полсуток валяется здесь. У Игоря с ним разные участки уборки, так что ему всё равно – датый Шуруп или более-менее соображает, работает, но лучше б его не было. И почему-то его не выгоняют, привыкли, наверно, – он тут, рассказывают, лет пятнадцать как обитает…

Сегодня Шуруп снова в отрубе. Лежит, постанывает, пытаясь устроить на топчане из ящиков правую хромую ногу, она же то и дело съезжает, падает на пол… Специально назло напарнику производя шум, Игорь составил инструменты к стене; старался не вдыхать терпкую вонь превратившихся в гнилую жижу помидоров. Захотелось вывалить их Шурупу на морду.

– Э-э, чего, Игорёк, уже всё? – хрипнул тот, приоткрыв мутные, с выцветшими зрачками глаза.

Игорь, не отвечая, выходит из будки. Ясно представилось, что и сам запросто может стать таким же Шурупом. Ещё год-другой подремлет, иногда сонно тоскуя, а потом сорвётся… Нужна та, что сможет помочь зажить по-другому. Хотя… хотя… Всё, хватит об этом. Все эти мысли о доме, о семье – простая тяга к женщине. Давно её не было, вот он и бесится. Инстинкт, как говорится. А что беситься, на самом-то деле? Неужели он не может позволить себе?.. Как-то, помнится, они запросто звонили по объявлениям из раздела «досуг» и заказывали. Это было с Борисом, но сейчас он может позвонить и один. Пять сотен – час. Сейчас наверняка подороже… У него вот кое-что скоплено – за комнату платить через неделю, а зарплата – через две. Хозяйка может вполне подождать (он до этого всегда платил вовремя, вдобавок и овощами её угощает). Значит, всё нормально, всё очень просто. Немного урежет расходы, а то ведь как разошёлся: обеды в кафе, каждый день пара бутылок пивка… Дома полмешка картошки портится – готовить лень. Вот, попитается ей, ничего страшного.

И, пока не закрылся газетный киоск, Игорь купил «Шанс», заглянул на предпоследнюю страницу. Отлично – сотенка коротких, но заманчивых объявлений, предлагающих отличный досуг. «Недорого», «круглосуточно», «любой район», «выезд», «апартаменты», «тёмные феи». Свернул газету в трубку, сунул в глубокий внутренний карман «пилота» и пошёл рвать коробки.

3

Скоро десять. Наконец-то кончается. Но обычно это самое оживлённое время в кафе. Заваливают компании полупьяных парней, берут водки и устраиваются как на всю ночь. Частенько именно в этот час появляются тихие пары – обычно немолодой мужчина и такая же немолодая женщина, – садятся где-нибудь в уголке, взяв бутылку сухого вина, и медленно пьют, молча и грустно смотрят друг на друга… Марина гадает, кто эти люди. Наверняка – любовники с многолетним стажем. И у него, и у неё семьи, взрослые дети, устоявшаяся жизнь, и вот раза два-три в месяц они встречаются, гуляют подальше от районов, где находятся их дома, а перед расставанием заходят сюда, пьют вино и любуются друг другом, мечтая быть вместе всегда и понимая, что это несбыточно…

У Аллы Георгиевны и Марины давно продуман процесс выпроваживания засидевшихся клиентов. За полчаса до закрытия начальница берётся то и дело напоминать, что кафе кончает обслуживать; водку отпускает неохотно, демонстративно глядя на часы, предупреждая: «Больше прошу не подходить!» Без десяти десять Марина начинает мыть пол, а Алла Георгиевна закрывает кассу и ледяной глыбой встаёт у двери, не пуская хотящих войти, и уже без стеснения подгоняет тянущих с уходом.

Чуть не каждый вечер бывают проблемы, и после них начальница неизменно вздыхает: «Мужика нам надо, вышибалу. – Но сама тут же объясняет нереальность такого желания: – А сколько ему платить тогда? И так прибыли ни черта не даём, в чёрном списке… Ладно, сами как-нибудь»…

Сегодня удалось закрыть кафе почти вовремя. В самом начале одиннадцатого Марина, Тайка и Алла Георгиевна уже шагали по улице. У каждой в руках по пакету с продуктами, непригодными для продажи – сморщенные кусочки селёдки, варёные яйца с потемневшим желтком, подсохший варёный рис, говяжья обрезь… А оливье пришлось выбросить. Долго перед тем определяли, нюхали, сомневались и всё-таки решили – прокис. Тайка расстроилась: «Не буду больше его готовить! Крошила, старалась, а теперь полкастрюли свиньям»… Её не успокаивали.

Седова пуста и безжизненна, не по-городскому тиха. От этого на душе как-то тревожно, любой прохожий представляется кровожадным маньяком… Блестит мокрый асфальт, отражая огни фонарей, окон, светофоров. Вдалеке гул машин, но это на других улицах, там жизнь ещё не замерла.

Дошли до перекрёстка Седова и Полярников. Теперь Тайке к метро. Ей, бедняге, сейчас ехать до «Пролетарки», там ещё надо пешком, а завтра к девяти утра – снова сюда. Да, какая уж тут музыка ей, какие песни…

Марина и Алла Георгиевна живут от «Забавы» неподалёку, но тоже надоедает, шесть раз в неделю. Только что делать – не они одни так. А им кое-кто и завидует, что есть работа, что они рядом с продуктами; у некоторых и в рот, бывает, нечего кинуть. Что ж, надо держаться.

– Ну, до завтра, Мариш, – говорит Алла Георгиевна, пожимая ей локоть, и по своему обыкновению протяжно вздыхает: – О-ох, сейчас дойду как-нибудь и – в кровать. Голова раскалывается.

– Я тоже… спать, – отвечает Марина, с трудом ворочая языком; вот вроде ничего особенного не делала, просидела весь день, а тело ломит, кости не на своём месте. Словно бы какое-то существо в ней наружу выбраться захотело и теперь разрывает её. И голова тоже болит…

Большой восьмиэтажный дом буквой «П». Внутри «П» – уютный дворик с детской площадкой, старыми кривыми клёнами, несколькими скамейками. Если во дворе никого, Марина садится на одну из скамеек, медленно и с удовольствием выкуривает сигарету. На это время как бы отключается, старается освободиться от шлака прожитого дня. Иногда получается, иногда не очень.

Лифт старый, с двумя рядами дверец. Сначала нужно закрыть решётчатые, потом – деревянные, тогда уж можно нажать на кнопку. Медленно, будто из последних сил, лифт ползёт вверх, его трясёт, скрипят и похрустывают тросы. Каждую секунду ожидаешь: сейчас что-нибудь заклинит или, наоборот, оборвётся, и кабина полетит вниз. И испугаться, наверное, не успеешь. И дальше – чёрное ничего…

Толчок, кнопка «6» щёлкнула на панели, лифт остановился. Её этаж. Марина открывает деревянные дверцы, потом решётчатые, вынимая из кармана ключи, направляется к своей квартире.

– Марина? Марин! – полушёпот сверху.

Она невольно поморщилась, рука с ключом опустилась… Это сосед с седьмого этажа, Антон. Шлёпает к ней.

– Добрый вечер, Марина. – Голос у него вкрадчивый, но всегда будто испуганный; ему лет двадцать пять, выглядит взрослым, мускулистым мужчиной, а голос и глаза – как у ребёнка, провинившегося в чём-то.

Марина вяло, совсем без радости кивнула ему:

– Привет. – И снова подняла руку, чтоб вставить ключ в замок.

– Подожди, Марин! Я вот предложить хотел…

– Нет, Антоша, не надо. – Она знает, какое у него предложение. – Устала очень, голова болит.

– Марин, ну пожалуйста! Я два часа здесь, тебя всё ждал, – жалобно рассказывает сосед. – Специально джин с тоником тебе приготовил, конфетки. Джин с тоником хорошо помогает ведь от головы!.. Ну, Мариш, пожалуйста! – Он легонько, боязливо проводит кончиками пальцев ей по руке. – Полчасика? Преды на даче, а я один… А?

– Не могу…

Тут, смягчённый дверью, слышится женский визг и вслед за ним – рычание. Понятно, опять сестра со своим муженьком грызутся. Это у них на полночи… А сосед продолжает ныть-уговаривать.

– Ну пойдём, – соглашается Марина; наблюдать ссору ей совершенно не хочется.

Антон захихикал от радости, он ведёт её наверх, словно кавалер знатную даму по широкой лестнице в бальную залу.

Он вообще-то хороший, Антон, жалко только, что слегка ненормальный (его и от армии из-за этого освободили). А может – наоборот, может, их общая удача, что он такой. С ним легко и неопасно, и он, наверное, способен любить по-настоящему. Но быть с ним каждый день невозможно – достанет ежесекундной заботой, вниманием, своими глазками детскими. Так, иногда, можно.

Дверь распахнул широко, пригласил счастливым голосом:

– Вот, пожалуйста! Я так тебя ждал…

Через коридор, заваленный лишними, давящими со всех сторон вещами, прошли в его комнату. Она просторная, светлая. Антон мирится с захламлением других комнат, коридора, кухни, в своей же не терпит ненужных ему предметов. И это главная и непременная тема, чтоб себя похвалить:

– Всё выкидываю, всё-всё! Мать тут корзину с тряпками приволокла, я их обратно: «Нельзя!» Она орать: «Некуда больше! Пускай хоть до стирки»…

– Перестань, – перебивает Марина и садится на край мягкой тахты.

Антон подрагивающими от волнения руками трогает на журнальном столике тарелку с сыром, мандарины, початую бутылку портвейна, жестянки с джин-тоником, конфеты.

– Хорошо у меня? – спрашивает.

– Так, ничего. – Особо поддерживать Антона не надо, а то снова начнётся бесконечный рассказ о борьбе за чистоту и уют. – Неплохо…

Парень наливает Марине джин-тоник в хрустальный бокальчик. Себе – портвейна. И праздничным голосом объявляет:

– У меня тост!

– Может, лучше так?

– Ну, – его голос мгновенно тускнеет, – давай так…

Марина делает пару глотков из бокальчика, съедает конфету. Антон прямо и слегка удивлённо глядит на неё чистыми, почти прозрачными глазками. Сейчас в них нет виноватости, зато удивление и радость, что она здесь, рядом с ним, эта симпатичная девушка, что он может вдоволь смотреть на неё, может даже дотронуться… И он протягивает руку, кладёт ей на колено. Шепчет:

– Ты такая… такая красивая…

– Да? – Марина коротко улыбается, ещё отпивает джин-тоника. – Включи музыку.

Он вскакивает:

– Какую?

– Да без разницы… Только не тяжёлое.

У Антона маленький магнитофон «Шарп», на стене – аккуратная полочка с кассетами. Их штук двести. Он перечисляет:

– Ветлицкую можно… новый альбом Кузьмина…

– А включи радио.

– Какую станцию?

– Господи, да любую! – Марина начинает раздражаться. Щёлкает рычажок переключателя. Из магнитофона мягко вытолкнулось: «Ты меня не зови, я страдать и плакать не буду»…

– Оставить?

– Оставь.

Антон садится напротив неё и снова жжёт этими радостными, ожидающими глазами.

– Пей.

– А, да! – И, выпив, подождав с полминуты, говорит: – Преды вот на даче, хотели и меня взять, чтоб я там картошку копал… Не могу, сказал, дела. Поругались даже… Я с тобой хочу быть, – он тянет к ней большую белую руку, – с тобой, Марина…

– Не надо. Давай помолчим. Голова болит.

– У-у, – кивает он сочувственно и по-детски искренне.

Молчат. Марина не спеша, по глотку, осушает свой бокальчик. Антон всё смотрит на неё, во взгляде вопрос: «Ещё нельзя?.. Ещё болит?» Он явно тяготится молчанием, страдает. Марину забавляет это, глаза парня словно бы плавят какой-то тяжеленный камень в ней, рассасывают боль… И алкоголь потихоньку начинает действовать; вместо усталости появилась приятная, сладковатая томность. Хочется лечь…

Домой пойти? Но там ругачка сестры с мужем. Да и Антон так просто её теперь не отпустит… Она покачивает пустым бокальчиком.

– Да, да, конечно! – Антон наполняет его джин-тоником, начинает говорить: – Марин, ты всё там же?

– В смысле?

– Н-ну, работаешь?

– А где ж ещё…

– Я бы, – голос парня задрожал, – я бы тебе такой дворец сделал!..

– Хм, с чего это мне дворец?

– Ты – красивая.

– Да уж, принцесса.

– Принцесса, – уверенно подтверждает Антон, – самая настоящая! У тебя в роду наверняка дворяне были, князья.

– Хватит чушь молоть. Какие в Кондопоге князья? Две улицы, один светофор…

– Сослали, может, или в Гражданскую войну там… Нет, Марин, поверь, ты – настоящая!..

На её колене его ладонь, мягкая и горячая.

– Перестань, Антоша, не надо, – она поставила бокальчик, глянула на часы. – Что ж, спасибо. Надо идти.

Говорит это специально, чтобы скорее сделать то, зачем они оказались здесь вдвоём. Когда встретила его в парадном, никакого желания не было, а теперь… То ли алкоголь, то ли сам хозяин уютной комнаты, его крепкое тело под тонким спортивным костюмом, сильные, но нежные руки… Да и знает ведь она – с Антоном это будет приятно…

И Антон верно понял её слова. Шагнул к ней, обнял.

– Не уходи, – шепчет, – будь со мной всегда. Пожалуйста…

Он собирается уговаривать дальше, Марина прикрывает ему рот ладонью и пятится к тахте.

Да, с ним хорошо, только лучше не видеть сейчас эти наивные детские глазки, не слышать глупых, тоже словно бы детских слов… Закрыть глаза и отдаться большому, красивому телу; и Марина готова растворить себя в забытьи блаженства, но острыми крючками вытягивает обратно идиотская мысль: «Колготки!..» Антон торопливо, неловко стягивает их. Вот-вот порвёт.

– Погоди, я сама…

Тогда – в марте прошлого года – Марина сама, первой, захотела быть с ним. Возвращалась с работы в боевом настроении (выпили перед уходом с Тайкой и Аллой Георгиевной – у начальницы был день рождения) и увидела его во дворе. Антон грустно наблюдал, как падают с крыши подтаявшие сосульки. Поздоровались, Марина спросила, отчего он грустит. Ну и… Для самочувствия это неплохо, говорят, даже полезно; главное – чтоб не перешагнуть ту грань, когда приятное перерастает в ежедневность и перестаёт быть приятным… Если бы он был нормальным, можно и о серьёзных отношениях подумать. Большая квартира, родители пожилые и небедные, Антон – единственный их ребёнок. Хотя вряд ли было бы тогда вот так просто и хорошо…

Верка, сестра, сидит на кухне и курит. Курит явно не первую сигарету – от дыма не продохнуть. В комнате, где у неё с муженьком спальня, громыхает музыка.

– Опять погрызлись? – спрашивает Марина, садясь напротив сестры.

– Да пошёл он, идиот несчастный… – Верка морщится и нервно давит в переполненной пепельнице окурок. – Вечно всё испоганит. – А ты что так долго?

– На работе задержали. – Говорить об Антоне, конечно, не стоит. – Опять алкашей выгонять пришлось, потом убирались, о жизни думали.

– Что ж о ней думать?

Марина вытряхивает сигарету из пачки, разминает, катая между ладоней. На этот раз говорит не ложь и не правду:

– Закрывать ведь нас собираются.

– У-у… Ну пойдёшь ко мне в пошивочный. Там люди нужны.

Верка работает на швейной фабрике, халатики шьёт. С понедельника до пятницы по восемь часов строчит на машинке за тысячу двести рублей. И вокруг ещё полсотни таких же со своими машинками…

– Нет, – Марина усмехается. – Поищу другое что-нибудь.

– Что ж, поищи, поищи.

По-хозяйски развалисто вошёл сестрин муж – Андрей – коренастый, щетинистый, в затасканной, штопаной-перештопаной тельняшке. Служил на Ладожском озере в береговой охране, то же самое, что пограничник, только три года. Даже на катере, кажется, как следует не покатался, но моряком себя считает настоящим, без тельника любимого уснуть не может… Моряк не моряк, зато псих он чистой воды. Как Верка с ним сошлась, пять лет почти прожить умудрилась – загадка. Грызутся чуть не каждый вечер, а в выходные просто с утра до ночи. Хотя чему удивляться – люди ещё и не так живут.

– А, совещаемся, – кривится Андрей, оглядывая сестёр. – Давайте, давайте.

– Иди спи, – отзывается Верка.

– Я сам знаю, когда мне спать, а… а когда не спать!

Берёт кружку, наливает из крана воды. С минуту ждёт, когда вода сменит белый цвет на прозрачность, затем, громко глотая, пьёт… Только бы Верка не ляпнула чего-нибудь, а то опять ругачки на два часа.

– Ну, чего молчите-то? – напившись, язвительно подзадоривает Андрей. – Травить собрались? Кади… Как его? Кадилином! У?.. Мать уработали, из больниц не вылазит, теперь можно и за меня…

– Из-за кого она не вылазит?! – послушно завелась Верка. – Из-за твоих же идиотизмов. Лечиться тебе надо, понятно!

– Я тебе полечусь, лимита карельская! В-вот нашёл на свою голову тварь… Говорила мать: надо из своих брать, из питерских, а эти… Вам одно надо – квартиру эту…

– Ты, что ли, питерский?! – перебивает Верка, голос у неё становится визгливым. – Питерец, ха-ха! Лапоть рязанский!

Марина закатила глаза, подула на чёлку. Пойти бы к себе, лечь, но как тут Верку бросишь…

– Заткнись, гадина! – Андрей распаляется всё сильней. – Я здесь, мои родители – все здесь родились. Это вы присосались!

– Да ладно, привезли в скотных вагонах, чтоб на заводах пахали, а теперь тоже – коренные!

Андрей, бледный, щетинистый, сжимает кулаки, трясётся, кричит:

– Заткнись, тебе говорят! Не смей!.. Щ-щас ведь схлопочешь!

– Давай! – вскакивает Верка со стула. – Давай, ударь! На пять лет посажу. Давай, ну! – Она бесстрашно идёт на мужа.

– Паскуда! – тот хватает с холодильника пустую трёхлитровую банку и бабахает об пол; выбегает из кухни, рыча, опрокидывает что-то и в коридоре.

Через минуту снова грохочет музыка.

– Из-за чего вы? – без интереса, но чтоб показать участие, спрашивает Марина.

– Да ну его, кретин… – Сестра бросает крупные стёкла в мусорное ведро, берётся за веник и тут же прислоняет обратно к стене, садится, с отвращением закуривает. – Решила провести вечер по-человечески. Бутылку «Изабеллы» купила, шоколадку, сыра двести граммов. Прихожу, он увидал и давай: «На крупу денег нет, а она – шоколад с вином! Богатенькой стала?» – «Посидим, – говорю, – иногда-то можно». Он что-то начал, начал буровить, и понеслось. Бутылку в стену, скотина, швырнул, полчаса оттирала… А-а, – Верка сморщилась и махнула рукой, – чего с него взять, с идиота… Сам втихушку «Сникерсы» жрёт. Тут под кровать полезла за заколкой – куча этих обёрток от «Сникерса». Хоть бы Димке когда принёс, урод…

– Димка-то спит?

– Я его в садике оставила. Думала, посидим вот спокойно, немножко хоть отдохнём…

Некоторое время молчат, через силу затягиваются сигаретами, жмурясь от дыма… В Марине ничего не осталось от недавней близости с Антоном, от той лёгкости и свободы. И теперь кажется, что это было давно, давным-давно, в другой жизни. Да и то не так, как теперь вспоминается.

Теперь хочется одного – уснуть. Глубоко и надолго уснуть. Верка (ей двадцать семь, на три года старше Марины) выглядит измотанной, слишком рано потерявшей всякую привлекательность тёткой. А ведь как увивались за ней там, дома, эти туристы-романтики из южных краёв, тем более – местные парни: наперебой приглашали на яхтах кататься, на любой дискотеке она была королевой. Нет, нашла себе психопата питерского с квартирой, теперь расплачивается… Но в последнее время стало вроде бы легче, а вот когда Димка был совсем маленьким, болел без конца, и денег на хлеб и рис еле хватало, Андрей из запоев не выбирался, тогда было действительно невыносимо. Теперь же сын в садике, на трёхразовом питании, Верка работает, Андрей тоже, в автомойке за три тысячи, и пьёт реже, зато чаще психует и находит поводы для ссор…

Марина тушит сигарету и поднимается.

– Ладно, пойду спать.

– Погоди! – хватает её руку сестра. – Погоди, давай поговорим.

– О чём?

– Ну, как дальше. Как… Что нам делать вообще? – У Верки в голосе слезы. – Я, Марин, понимаешь, я уже не могу… не могу больше так…

Марине и самой часто кажется, что она тоже больше не может, но дни идут, перетекают в месяцы, и вот за спиной почти пять лет здесь, в этой мрачной квартире, в этом неласковом, вечно насупленном городе… После школы два пустых года дома – маленькая, скучная Кондопога, где единственное развлечение – в озере покупаться, позагорать, на яхте, если пригласят, покататься, да и то это удовольствие только летом, а в основном дожди, холод, скука. А здесь… Здесь тоже не очень-то весело, но греет чувство, что праздник совсем рядом, вот он, за стеклом блестящей машины, за дверью бара, ночного клуба, и он, праздник, в любую секунду может закружить тебя в своём танце. И значит – есть смысл терпеть и ждать. Надеяться.

Да, почти пять лет (через три месяца после того, как Верка вышла замуж за своего Андрея)… Наблюдает ссоры, слушает ворчание Андреевой матери, полумёртвой, озлобленной вечной бедностью и болезнью женщины; она, правда, часто и подолгу лежит в онкологии, зато когда дома – все мозги успевает прогрызть. И чуть не каждое утро кажется, что больше не можешь идти на работу, терпеть приставания пьяных грубых парней, следить за остановившимися в часах стрелками. Но нет, дни идут, перетекают в месяцы, собираются в годы. И сгорают, сгорают безвозвратно там, за спиной.

– Ну давай уедем, – не веря, что это реально, и не хотя этого, предлагает Марина, – вернёмся. Или я одна…

Верка разжала пальцы, слегка оттолкнула её:

– Брось ты-то хоть!.. Куда там? Что? Ничего не переделать. Так… так и будет до какой-нибудь точки… Ладно, пойдём, я с тобой лягу, не могу с этим… да он и всё равно не откроет…

Ночует Марина в большой комнате, где телевизор, овальный обеденный стол, старинный буфет. За шкафом у неё кровать, тумбочка с личными вещичками – почти отдельное гнёздышко. Нормально, в общем-то.

– Блин, подушку надо у этого взять, – морщится Верка, разбирая постель. – Как мы на одной…

– Как-нибудь. Не надо… Опять начнёте.

– Да-а, теперь он долго не успокоится.

«И ты тоже», – про себя добавляет Марина.

В комнате Андрея всё гремит его музыка. Кто-то безголосо тянет под аккомпанемент баяна и гитар: «Грозный, страшный и могучий, ты гоняешь в небе тучи»…

Только легли, прижавшись друг к другу на тесной кровати, – звонок в дверь. Верка устало встаёт, бормоча тащится в коридор. Туда же выходит и Андрей. Они тут же сцепляются.

– К тебе опять твоя алкашня, – первой начинает Верка. «Дура! – посылает ей мысленно Марина. – Зачем?..»

– Это мой дом! – со злой веселинкой вскрикивает Андрей. – И любой желающий может прийти сюда в любое время!

– Ага, если в блевотине своей не валяешься.

– Заткни дуло, тварь!

Скрипит дверь. Чей-то виноватый, невнятный бубнеж.

– Спасибо! – заглушает его Верка. – Заработалась, видно, бедняга. Спасибо!

Марина вспоминает, что забыла у Антона пакет с продуктами, но не чувствует ни волнения, ни досады. Вряд ли Верка может догадаться, да и всё равно…

Снова скрип. Щелчок захлопнувшегося замка.

– Ну чё, манда, съела? – торжествует Андрей.

– Всё, иди спи.

– Сама иди!..

Перепалка стихает. Сестра что-то делает на кухне, кажется, подметает. Звякает стекло… Марина пытается успеть уснуть до её возвращения.

Нет, не успела. Вот вошла Верка, зашуршала халатом, села на кровать. Сказала как-то по-доброму, как в детстве:

– Маряша-растеряша.

– Что там?

– Пакет в подъезде оставила. Антон, ну, сосед, занёс сейчас, увидел. Дверь, наверно, открывала и оставила… Продукты я в холодильник убрала.

– Уху, – специально сонным голосом отзывается Марина, чтоб сестра не продолжала разговор.

И та молча легла, повернулась на бок, замерла. Музыка у Андрея больше не играет, и Марину быстро и заботливо начинает укутывать сон.

– Неплохой, кажется, парень этот Антон, – выталкивает обратно в реальность голос сестры. – Добрый.

– Все они добрые поначалу, – раздражённо, неожиданно обжигаясь ревностью то ли к сестре, то ли к Антону, отвечает Марина. – Добрые, а потом вон готовы прикончить друг друга.

Верка в ответ вздыхает-стонет, ворочается, не находя удобного положения. Марина ожидает от неё каких-то слов, неприятных, но сильных и поучительных – убедительных слов старшей сестры. Но Верка молчит, и вскоре слышится её ровное, уютное посапывание. Уснула.

4

Телефон на кухне, а там почти всё время торчит хозяйка. Заказывать при ней проститутку – даже не опасно, а просто глупо. Услышит и стопроцентно начнёт скандалить, наверняка и съехать потребует. И так брюзжит всё время, по любому поводу жильцам выговоры устраивает. Игорь старается пореже с ней сталкиваться, поэтому отношения у них более-менее. И портить не хочется.

В квартире – бывшей коммуналке – пять комнат, выходящих в длинный и узкий коридор. Каким-то образом все они собственность старухи, и три комнаты она сдаёт. В одной Игорь, по соседству – холостой лейтенант, нервный и смело ругающийся с хозяйкой. (Комнату ему снимает воинская часть, где он служит, и поэтому лейтенант не боится остаться без крыши над головой.) В третьей комнате – Свиридовы – семейная пара, муж и жена, лет тридцати пяти, бездетные. С ними у старухи чаще всего происходят скандалы. Из-за немытой посуды, из-за волос в ванне, стирки не в свой день, а чаще всего вроде бы совсем без повода.

Четвёртую комнату занимает сама хозяйка, а пятая от пола до потолка забита старой, изломанной мебелью, какими-то чемоданами, баулами, короче говоря, всевозможным барахлом, копившимся в квартире с полсотни лет.

Попадая в старые питерские квартиры, Игорь всегда испытывал желание распахнуть окна и выкинуть всё подряд прочь без разбора и сожаления. Всё в них лишнее, всё давит, всё пропахло плесенью и удушливой пылью. Сам, кажется, начинаешь превращаться в пыльный, набитый рваным тряпьём, никому не нужный мешок…

Сейчас Игорь лежит на кровати, прислушиваясь к звукам квартиры. Несколько раз выходил, смотрел, не освободилась ли кухня, и ложился обратно. То старуха что-то там копается, то Свиридова… Нет бы поставить телефон в коридоре… Игорь усмехается, – два года ему было всё равно абсолютно, есть ли вообще телефон, а теперь вот приспичило. Ладно, потерпит. Часов в одиннадцать они угомонятся, тогда и можно.

А пока что валяется поверх покрывала, курит. Томясь до галлюцинаций острым ощущением скорой близости с женщиной, изучает в газете раздел «Досуг». Около сотни объявлений, коротких, в два-три слова, но каждое обещает необыкновенное удовольствие, каждое зовёт, просит, в нетерпении ждёт звонка; даже просто за номером и этим – «досуг» – так много… Игорь отмечает ручкой наиболее заманчивые призывы, чтоб потом, добравшись до телефона, уже не мешкать.

На столе пакет с бутылкой портвейна, яблоками «Голден», шоколадкой. Тянет выпить немного вина. Нет, попозже, когда позвонит.

Будильник неторопливо и мягко отщёлкивает секунды, постепенно начинает давить сонливость, и уже хочется бросить затею с девочкой. Завтра ведь подъём в шесть утра, опять работа. Надо набраться сил, выспаться… Он рывком садится на кровати, впечатывает кулак в углубление подушки, где только что была его голова. Выспаться!.. Поднимает с пола пачку тонких пёстрых журнальчиков «Вот так!», «Интим-калейдоскоп», листает их, с раздражением и надеждой разглядывая голых и полуголых девушек, блестящих глянцем хорошей бумаги. И они в ответ смотрят на него, смотрят приветливо и обещающе… Но они обманут, они обманывали уже столько раз… Игорь бросает журналы, запихивает под кровать. Вынимает из газеты «Шанс» нужный лист, сворачивает его в компактный прямоугольник и идёт на кухню.

Старухи нет, зато есть Свиридова, полная, мясистая женщина в махровом линялом халате. Вращает ложкой в кастрюле. На сковородке жарится что-то. Готовит Свиридова еду на завтрашний день.

– Добрый вечер! – бодро произносит Игорь.

Соседка отвечает невнятным, неприветливым бормотком. Под писк телефонной трубки Игорь выдумывает подходящие слова, такие, чтоб Свиридова не поняла, куда он звонит, о чём договаривается. Неудобно, да и вполне может хозяйке передать при очередной ссоре. «Вы, дескать, лучше на этого посмотрите. Он к вам сюда проституток таскает, а мне за тарелку какую-то жить не даёте». Только какие слова? Как?.. А-а, чёрт с ними со всеми!.. Набирает номер, где обещают «недорого бурный отдых», жадно ловит размеренные гудки. Наконец:

– Алло?

– Здравствуйте! – деловито объявляет Игорь.

– Слушаю вас. – Голос женский, молодой и приятный, тоже деловой.

– М-м, – Игорь взглянул на Свиридову, та как раз дует на макаронину, чтоб попробовать, сварилась или нет, – м-м, в какую цену у вас услуги?

– Час – восемьсот рублей, два – тысяча двести.

– Н-так, ясно. А как вообще… – Сказать «девочки», – значит раскрыться перед соседкой, и Игорь мычит вместо этого слова, – м-м, ничего?

– Девушки у нас на уровне, – как надо понимает мычание диспетчерша.

– Честно?

– Честнее некуда. Ваш адрес, пожалуйста, если желаете сделать заказ.

Хм, это-то самое трудное. Соседка и так навострила уши, а если услышит, что он дал кому-то номер их дома, номер квартиры – всю ночь пробеспокоится, глаз не сомкнёт. Будет ждать бандитов или ещё чего хуже. Здесь не принято принимать гостей… Секунду, другую Игорь колеблется, ждёт чуда – вдруг Свиридова возьмёт и выйдет, а потом внятно, уверенным голосом диктует адрес. Ему же в ответ – убийственное:

– Извините, ваш район мы не обслуживаем. Обратитесь в другое место. – И безжалостно-торопливое, светлящее мозг – пи, пи, пи…

– Йя-асненько, – расстроенно вздыхает в это пиканье Игорь, – н-та-ак…

Кладёт трубку, вычёркивает «недорого бурный отдых». Бормочет как бы самому себе, но чтобы услышала соседка:

– Что ж такое, негде и магнитофон починить.

Пусть думает что угодно… Ремонт магнитофона в одиннадцать вечера – самому смешно… Находит другое объявление, менее привлекательное – «круглосуточно, дёшево», – зато номер начинается с тех же трёх цифр, что и этот, в квартире.

Крутит диск. Свиридова выключила конфорку, сливает кипяток из кастрюли, поругиваясь, что несколько макаронин упали в раковину. В сковородке громко и сухо щёлкает, начинает попахивать подгоревшим.

– Да, да! Говорите пожалуйста! – Снова приятный, даже нежный, ласкающий голосок.

«Ей бы в сексе по телефону работать», – мелькает у Игоря в голове, а вслух он грубовато спрашивает:

– По какой цене услуги?

– Восемьсот час, за два – тысяча двести.

– Отлично. – Игорь уже не обращает внимания на соседку, говорит почти открыто: – А персонал как у вас, на уровне?

– Девочки – замечательные! Гарантируем, что получите прекрасное обслуживание, – поёт в ответ голосок. – Все виды досуга…

– Да? Все виды? – переходит Игорь на игривый тон и думает в тот же момент: «Вот бы тебя мне на пару часиков!» – Ну, если гарантируете, я согласен. Адрес говорить?

– А как же? Хи-хи! Как же мы сможем вас обслужить?

Он называет улицу, дом, квартиру. Свиридова, обернувшись, смотрит на него, в глазах какое-то непонятное выражение; Игорю нет времени разгадывать её взгляд…

– Всё, записала. Ждите! – голосок подвёл итог их беседы.

– Э, а во сколько ждать-то?

Соседка, раздражённо двигая лопатками, продолжает возиться у плиты…

– Сейчас у нас двадцать два тридцать, – голосок в трубке стал ещё милее, когда в нём появилась нотка умственного напряжения, – значит, минут через сорок они будут у вас. Девушек будет две, оцените, кто по вкусу. Или обе.

– Хорошо, – не смог не улыбнуться Игорь. – Жду с нетерпением!

– Счастливого отдыха!

На этот раз гудки радостные, они торопят, гонят секунды, приближая праздник. Конечно, не обе, но одна из них сегодня будет его…

Игорь положил трубку на рычажки, пальцем стёр выступившие под носом капельки пота. Пометил то объявление, по которому сделал заказ (если понравится, будет звонить и в дальнейшем время от времени). Вскочил и пошагал к себе в комнату, бубня какой-то модный мотивчик; за спиной, на кухне, зазвенела, упав на пол, крышка сковороды.

Бельё… бельё не ахти, конечно. Хозяйка обещала менять раз в две недели, но то сама забывает, то Игорю лень перестилать постель. Получается, что спит на одном и том же месяца по полтора-два. В общем-то, не замечает, а сейчас стало как-то неловко перед чужим человеком, перед той, что очень скоро ляжет на эту кровать… Надо было заранее у хозяйки свежее взять… Хе-хе! Нашёл тоже, перед кем стесняться, – она наверняка и не в таких условиях привыкла работать… Завтра, как раз после всего, – сменит.

Прибраться всё-таки надо. Хоть для себя самого… Бросает в шкаф грязные носки, дальше под кровать прячет журналы. Плотнее шторой задёрнул зафанеренное окно… А, всё нормально.

Сел за стол, достал из пакета портвейн. Срезал ножом пластмассовую крышечку. Граммов сто в чашку, для поднятия тонуса. Надо бы бокалы. На кухне стоят такие, не бокалы, а стаканы из тонкого стекла. Свиридова закончит свою готовку – тогда сходит.

Портвейн тёплый, сладко-терпкий аж до мурашек по коже… Да, давно ничего не пил, кроме четырёхградусного «ЗЕНИТ – чемпион». Не то чтобы денег жалко, а почему-то очень быстро и нехорошо пьянеет в последние годы. Ещё с Борисом когда работал, заметил – с полбутылки водки так развозило, что готов уснуть хоть в кабаке, хоть на улице, хоть в гостях. Что говорить – заливал тогда дай бог, с утра начинал потихоньку, а к ночи уже на автопилоте был. Потом и автопилот стал отказывать. Проспиртовался… Борис, помнится, ругал его, сам он пил мало, больше налегал на минералку; когда нужно было повеселиться – глотал экстази, а для расслабления покупал гашиш. Игорь же по-сибирски и на все случаи – водку.

Но скорей всего из-за Шурупа, напарника по дворницкой работе, перестало тянуть. Ничего не стоит в такую же скотину грязную превратиться… Сегодня же, сегодня бутылка портвейна не помешает.

Игорь давит волнение, пытается внушить себе, что впереди ничего особенного не ожидается… Волнение только растёт, глаза то и дело находят будильник, ладони потеют и мёрзнут, сигареты курятся одна за другой, даже и не замечаешь, как куришь… Накатывает непреодолимое, до боли в паху, возбуждение, и хочется по привычке снять его при помощи фотографий из журналов. «Да-а, – укоряет Игорь себя, – как пятнадцатилетний! Дожи-ылся»… Слух напряжён, ждёт, ищет каких-то звуков. Нет, везде тихо, Свиридова, кажется, убралась из кухни. Игорь крадётся туда, берёт стаканы и так же по-звериному тихо возвращается.

Самое начало двенадцатого. Если верить телефонному голоску, то осталось каких-то десять-пятнадцать минут. Скоро, это совсем скоро.

Стаканы мутные, покрыты липковатой кухонной пылью. Зря не сполоснул… Ничего… Наливает в один портвейна, смотрит на свет, любуется рыжеватой жидкостью. Пьёт. Тёплая сладкая струйка упала в живот, оттуда бодрящими токами растеклась по всему телу. Пока достаточно… Закурил. В пачке всего две сигареты. Прячет её в карман «пилота», кладёт на стол новую. Переставляет стаканы, бутылку, обтирает полотенцем яблоки. Снова на глаза попалась сигаретная пачка. Надо открыть. Сдирает прозрачную, хрустящую обёртку, вынимает блестяшку изнутри. Бросил в мусорное ведро. Туда же – окурки из пепельницы. Ведро почти полное. Накрыл его «Шансом» – эта толстенная газета уже ни к чему… Прошёлся по комнате. Восемь минут двенадцатого на часах. Теперь точно – вот-вот. Да нет, как без опозданий? К тому же, если искать просто по адресу, не зная района, можно и вообще не найти. У них тут такой муравейник… Зря не сказал, что рядом большой салон «Автозапчасти», отделение связи… Ч-чёрт!

Игорь наливает ещё на пару глотков. Выпив и не почувствовав вкуса вина, слепо смотрит на циферблат будильника. Красная тонкая стрелка равномерно отщёлкивает секунды. Другая тонкая – жёлтая – замерла на цифре «шесть». В шесть утра будильник заворкует, совсем негромко, но раздражающе, и будет ворковать, пока Игорь не встанет с кровати, не подойдёт к столу, не переключит на off вместо on. Потом оденется, умоет лицо, глотнёт кофе и – подметать площадь вокруг «Ломоносовской». И послезавтра так будет, и дальше…

На его глазах начнёт оживать город, откроются ларьки и тонары, нагрузятся всякой всячиной прилавки рыночка. На станцию потянутся ручьи заспанных, несвежих людей, и из станции наружу ручьи таких же, нет, немного, может, бодрее, успевших проснуться за время поездки в метро, подъёма по эскалатору. А он, Игорь, будет шоркать метлой по асфальту, гнать к контейнерам окурки, обрывки, обёртки, а за спиной тут же появится новый, никогда не иссякающий мусор…

Зачем-то (может быть, чтобы разбить это однообразие невесёлых мыслей) вспомнилось, как в последний раз ехал в метро. Недели три назад, ещё в сентябре… Убрал участок, помялся возле рынка, ожидая, что позовут что-нибудь помочь, и, не дождавшись, зашёл в фойе станции, купил два жетона, один тут же сунул в щель турникета… Долго гулял по центру, прошёл Невский от площади Восстания до Адмиралтейства и повернул обратно, разглядывая рыхлые, обесцветившиеся от пыли, зато щедро украшенные рекламными щитами дворцы. Потом хлынул дождь, Игорь заскочил на «Маяковскую» и поехал домой. Поезд был один из последних, почти без пассажиров. Машинист гнал во всю мочь, вагон трясся, болтался, колёса бешено, оглушительно колотились о рельсы. Напротив Игоря сидел мужчина с девочкой на коленях. Девочке лет пять-шесть, тоненькая, миниатюрная, а лицо по-детски пухлощёкое. Раскрыла книжку и громко, с выражением, перекрывая грохот колёс, стала читать: «Эй, не стойте слишком близко! Я – тигрёнок, а не киска!» А мужчина смотрел ей в макушку, и лицо у него было умиленно-грустное и нежное, словно он вот-вот завсхлипывает, сожмёт девочку в объятиях до хруста костей… Разведённый отец везёт дочку матери, своей бывшей жене, после отведённого на общение с ребёнком дня.

На «Елизаровской» вошла женщина. Полная, немолодая, коротконогая, с жидкими, завитыми в колечки волосами. Очень пьяная, но одета хорошо, и видно, что выпивать не привычна. Отворачивалась от людей, прятала лицо. В руке, головками вниз, букет из трёх розочек, а колготки по внутренним сторонам ног – сырые… Игорь тут же нарисовал и её историю, и тоже не благостную. Вот отмечала день своего рождения в кругу сослуживиц, перепила сухого вина или шампанского, неприятность случилась… не дотерпела до дому. Сейчас ей тошно и стыдно, она противна себе… Какой это у неё такой день рождения? Вряд ли первый и тем более вряд ли последний. И ещё так долго до старости, до горькой, страшной и всё же с нетерпением и непонятной надеждой ожидаемой пенсии.

Пенсия, пенсия… А ведь она реальность. И ему, Игорю, тоже когда-нибудь начислят её, четыре-пять сотенок в месяц. Интересно, её теперь носят по квартирам или где-то надо самому получать?.. Да и начислят ли вообще? Хм, у него и трудовой книжки нет до сих пор. Когда куда-нибудь устраивался работать, даже на завод ЖБИ, её не требовали, а он и не задумывался, чтоб завести. Теперь же вот вдруг испугался – ведь нужен стаж, какая-то непрерывность, ещё разное там… Далеко, далеко, а протечёт жизнь, и будешь у метро сидеть, каждому кланяться, чтоб мелочишки кинул в коробочку… Надо хотя бы у администраторши поинтересоваться, где вот сейчас работает, как завести книжку…

Что, сколько? Двадцать минут двенадцатого. Ох, столько в башку поналазит, когда ждёшь… Двадцать минут, девочки нет… Глаза слипаются, сладкий, тёплый портвейн укачивает сознание, наполняет тело приятной, какой-то густой, вязкой тяжестью. Мозг тоже устал, эти мысли о пенсии, о метро, они были как сны. Ложиться, что ли…

Игорь встряхнулся, наполнил стакан. Резко, словно плохую водку, швырнул портвейн в себя, шумно выдохнул. Несколько раз прошёл по комнате от двери до окна. Остановился над кроватью. Она тянула к себе, обещая отдых. От чего отдых? И не будет ведь никакого отдыха, будет очередное разлепление глаз под воркотню будильника, кряхтенье, зеванье, матюганье шёпотом… Как избитый каждое утро…

Отвернулся от кровати, ткнулся глазами в стол. Надо бутылку закупорить, отнести стаканы. И, чёрт с ним, ложиться. Обманула диспетчерша с ласкающим голоском… Хе-хе, ну а что ты хотел! Или много заказов, или действительно не нашли, а скорей всего – это знак, что и дальше будет вот так, вот так, как всё это последнее время. Одиночество, работа, убогая комнатёнка, а в остальном – обломы.

Но всё же звонок! Игорь кинулся в коридор, не спрашивая «кто?» отпер дверь. Распахнул. На пороге две девушки, за ними – худощавый, с лицом прилежного студента-физматовца, высокий парень. Он спрашивает, глянув в блокнотик:

– Заказ вы делали?

– Да, я. – Игорь не почувствовал ни волнения, ни радости, что наконец-то приехали, скорее, кольнула досада. «Перегорел, что ли?»

– Выбирайте. – Парень качнулся к стоящим перед ним девушкам. Обе невысокие, плотненькие, не скажешь, что симпатичные, зато молодые – лет по восемнадцать-девятнадцать. Справа от Игоря – с короткими, крашенными в жёлтый цвет волосами, слегка прыщеватая, квадратная какая-то, но в глазах весёлый, озорной огонёк, они будто кричат: бери, не соскучишься!.. А слева спокойная, равнодушная даже, волосы каштановые, до плеч, в кожаной коричневой куртке. И странное это её равнодушие: то ли есть в ней что-то нетронутое, запрятанное, то ли наоборот – совсем всё потеряно.

– Что там, а? – заскрипел голос старухи-хозяйки из глубины коридора. – Кто?

– Это ко мне! – не оборачиваясь отвечает Игорь.

– Что по ночам-то? Дня нет…

– Сейчас закончим. – Пытаясь загородить собой девушек и парня, Игорь продолжает переводить глаза с озорной на равнодушную.

– Ну, берёшь? – торопит парень.

– Да. – Игорь обернулся, старухи уже нет. – Да, вот эту. – И про себя добавил: «Каштанку».

Выбранная покривила губы – опять непонятно – расстроенно или презрительно усмехнулась, или с инстинктивным удовлетворением, что она вот лучше второй…

– Ты как, один? – спрашивает парень.

– Один. Это коммуналка… живу один.

– На сколько берёшь?

– На час… на час.

– Значит, – парень смотрит на часы, – в ноль сорок я возвращаюсь.

– Сейчас, погоди. – Игорь заскочил к себе в комнату, сверил время по будильнику. Да, сейчас без двадцати двенадцать… Достал из кармана пятисотку и три сотенных, вышел в коридор.

– Только не раньше. Через час…

– Добро. – Парень пересчитал деньги, кивнул: – Счастливо!

– Угу.

Девушка с каштановыми волосами проходит в квартиру. Игорь захлопнул дверь.

– Вот сюда. – Оказались в комнате. – Снимай куртку, садись.

Сняла куртку, осталась в белой полупрозрачной блузке. Хм, даже с кружевами какими-то. Села на стул.

– Вина будешь?

– Чуть-чуть, если можно…

Игорь плеснул в стаканы. Тоже сел. Взял сигарету.

– Куришь?

– Нет, спасибо.

Проклятое ледяное спокойствие. Даже не чувствуется, что в комнате посторонний человек, девушка. Он неторопливо рассматривает её, она похожа на большую, одетую в человеческую одежду куклу. Лучше бы ту, озорную. Или нет?..

– Пей, – говорит Игорь.

Выпила. Вернула стакан на стол мягко, до странности беззвучно. Подняла глаза на Игоря, ими спросила: «Что, начнём? Время идёт»… Он тоже осушил стакан, взглянул на будильник. Почти десять минут пролетело. И заводя себя, распаляя, он командует:

– Давай раздевайся.

Девушка встаёт и начинает расстёгивать блузку. Спокойно и деловито. Игорь, отвалившись на спинку стула, следит, как обнажаются её плечи, грудь, живот.

– Презервативы у вас есть?

– А? – пугается и мгновенно холодеет Игорь – ведь о них, о самом главном, он совсем забыл.

Опять её непонятная, странная усмешка… Жёлто-розовая рука лезет в карман куртки, выкладывает на стол маленький цветастый пакетик. А глаза подбадривают презрительно и самодовольно, словно какого-то затравленного идиотика: «Не комплексуй, снимай штаны. Всё хорошо будет, я всё пойму, всю твою убогость и недоделанность».

Игорь быстро затыкал окурок в пепельнице, закрыл дверь на ключ. Стал стаскивать с себя одежду.

5

Холодный, злой дождь. Мечется, бьётся о стены ветер; он, как ослеплённый, заблудившийся великан, не знает, куда ему деться, он кружит по улицам, время от времени бросая в окна пригоршни крупных, крепких, будто они не вода, а камни, капель.

– Ох, что делается, – вздыхает Алла Георгиевна, отрываясь от книги, и ждёт, что сейчас капли пробьют стекло, ветер ворвётся в кафе.

Марина пишет на листе картона синим маркером: «Господа! Пожалуйста, закрывайте двери!» Дядя Витя слишком ослабил пружину – лучше б уж хлопала эта чёртова дверь, чем оставалась открытой, пуская холод и сырость.

Пусто, тихо в кафе, даже несмотря на яркий свет ламп, кажется, что здесь сумрак. Магнитофон выключен, не хочется сейчас никакой музыки. Развесёлые песенки только подбавят тоски.

– Написала, – объявляет Марина. – Кнопки-то есть?

– Где-т были. – Алла Георгиевна выдвинула ящик под стойкой. – Где-т были…

Марина тем временем закурила. Хотела взглянуть на часы, но передумала, решила – попозже.

– Уж я этому Витьке! – не находя кнопок, ворчит начальница. – Поработал тоже… Ещё и выпить дала… Тряпкой надо за такую работу. – Ящик с шумом закрылся. – Нет, нету!

Марина пожала плечами: нет – значит нет. Алла Георгиевна вздохнула и взялась за книгу.

Пепел с сигареты упал Марине на фартук, она сбросила его дальше, на пол. Слюнявя палец, уничтожает сероватые пятнышки на малиновом синтетическом шёлке кафешной санодежды.

Из кухни выходит Тайка.

– Никого? – удивляется.

Марина хмыкает в ответ:

– Нет, полный зал!

– Чего ты всё злишься? – повариха спрашивает таким тоном, словно тоже ищет повод позлиться.

– Слышь, Тай, – зовёт начальница, – у тебя там кнопки есть?

– Откуда…

– Ну, что-то, может, пришпилено? Надо вон на дверь объявление повесить, чтоб закрывали. Витька сделал, хуже только…

– Какой-то календарь старый висит, – вспомнила повариха, – сейчас.

Марина тушит окурок, смотрит на часики. Десять минут первого. За всё утро было трое клиентов. Мужички похмелялись. Глотали по сотне граммов «Пшеничной» и убегали. Хороша прибыль…

– Закро-оют нас, – будто отзывается на мысли Марины Алла Георгиевна. – Ох, закроют…

По окнам похлёстывает дождь. Тысячи пулек стучат в стекло. Вот ветер сменился, и капли хлипко замолотили по асфальту.

– О-ё-ё-ёй, – шепчет начальница.

Вернулась Тайка. На ладони несколько чёрных, покрытых запылённым жиром кнопок.

– Отодрала.

– Во, скорей приколите, – Алла Георгиевна слегка оживает. – Сейчас обед, хоть кто-то должен… И закрывай за ними.

Стоя на пороге, ёжась от холода, Марина пытается прикрепить картонку на внешнюю сторону двери. Старые кнопки не входят в дерево, гнутся. Кое-как зацепила одной, остальные пришлось выправлять ножом… Нет, бесполезно – жала кнопок ломаются. Марина бросает нож.

– Ни фига!..

– Давай я попробую, – подгребает кнопки к себе Алла Георгиевна.

У неё не получается тоже.

– Да, новые надо. А лучше – гвоздиками… И гвоздиков нету… Ладно, Витька придёт, пускай делает, обормот.

– Хм, опять сделает, чтоб хлопала.

– Пускай уж лучше хлопает.

Марина заняла своё место на просиженном шатком стуле. Размышляет теперь, закурить ли новую сигарету или же подождать. А чего ждать? Когда куришь, чем-то вроде как занята, и время ползёт немного быстрее. Но курить не хочется, и так во рту – как черёмухи зелёной объелась… Чем бы заняться?..

– Слушай, Марин! – так неожиданно радостен голос начальницы, что Марина вздрагивает. – Слушай, можно ведь жевательной резинкой приклеить! Нажуй вот, а потом приклеишь.

Пожевать – это неплохо. Марина поднялась, подошла к стойке.

– Лучше «Дирол», – сказала, когда начальница протянула «Орбит».

– Ага, он на полтора рубля дороже! Жуй эту.

Снова садится, распечатывает плотную прямоугольную упаковочку, бросает в рот две подушечки. Залежалые, пересохшие. Крошит их зубами. Во рту появился освежающий холодок, язык приятно защипало, слюна стала сладкой, вкусной, даже глотать её жалко… Вот кусочки соединились в мягкий послушный колобок. Марина гоняет его по зубам, то раздавливая, то собирая, жмурится от удовольствия.

Убрав кое-как площадь вокруг «Ломоносовской», по-быстрому перетаскав из «Москвича»-пикапа в тонар ящики с мандаринами и заработав двадцатник, Игорь забежал в ближайший пункт обмена валюты.

Курс вроде бы как и повсюду в округе, а искать, где вдруг повыше, не хочется – пять рублей ничего не решат.

Достал из кармана «пилота» паспорт, из паспорта – сто долларов. Несколько секунд медлил, глядя на лицо длинноволосого человека на бело-чёрно-зелёной бумажке; человек напомнил актёра Борисова в роли пирата Сильвера из «Острова сокровищ». И он тоже вот, кажется, обещает, загадочно так улыбаясь: «Меня-ай! Давай меняй и устроим!..»

– Половину, пожалуйста. – Игорь сунул деньги в лопатку под окошечком.

Молодая, ухоженная женщина с гладко зачёсанными назад, в толстый хвост, волосами, не переспрашивая подтянула лопатку к себе, уверенно отсчитала из пачек по сто и десять рублей нужную сумму, сверху подсыпала мелочи. Отправила лопатку обратно Игорю.

– Спасибо!

Повернулся спиной к окошечку, проверил сумму. Правильно вроде бы… Конечно, жаль разбивать неприкосновенную сотню. Всё утро сомневался, мёл этот дурацкий асфальт и отговаривал себя, вразумлял; потом за несчастный тридцатник разгружал мандарины. А получил его, покрутил в руках мятые бумажки и – решился…

На углу Бабушкина и Матюшко толпятся тётки-домохозяйки. В руках набитые продуктами сумки, пакеты. Им дождь нипочём – разглядывают висящие на дереве фотографии диванов, кресел, стенок, кухонь, громко и возбуждённо спорят, обсуждают, что бы предпочтительнее приобрести для своих квартир. Рядом скучает парень, который должен советовать, объяснять, давать адрес салона, – он не суетится, он знает, что от этих тёток, кроме болтовни, ждать нечего.

Вчерашняя проститутка только раздразнила, разбудила окончательно и исчезла, оставив тоску, непроходящий зуд неудовлетворения. Ну и за это спасибо… И теперь он удивляется, как мог так долго быть один, каждый день выполнять одну и ту же отупляющую работу, терпеть рядом с собой этого скота Серёгу Шурупа и не замечать, точнее – стараться не замечать, как вокруг бурлит сладкая, неповторимая жизнь. Каждая минута может быть счастьем, но он прячется, он торчит в холодном, заплесневелом подвале, зажмурив глаза…

Теперь – очнулся, выполз, решился поймать хоть несколько минут, неповторимых, чудесных минут. Настоящих и ослепительных. Как тогда, с Борисом. А потом, потом пусть сядет в поезд, пусть уедет в маленький, безрадостный городишко. Отвоюет у родителей и брата угол, устроится куда-нибудь. Да хоть в милицию…

Парикмахерская. Здесь два раза в год он подстригается под канадку за шестьдесят рублей. А какую стрижку сделать сегодня?.. Ладно, там разберётся.

Парикмахерская пуста. Лишь две девушки в светло-синих халатах сидят за столиком и курят, листают журналы. На Игоря взглянули без интереса. А он спрашивает весело, заранее снимая «пилот»:

– Как насчёт подстричься?

– Да, конечно…

Одна из девушек, круглоглазая, с сухими рыжими волосами-проволочками, поднялась, потянулась лениво и направилась к креслу перед большим зеркалом. Взяла накидку, встряхнула:

– Садитесь.

Игорь смотрит на своё отражение. Да, эти подметания, прислуживание торгашам отпечатались на лице. Сразу видно, кто он такой, чего от него можно ждать… И снова вспомнился Борис, и сам, и то времечко, когда они жили на всю катушку, когда из каждого дня выжимали радость, веселье. И люди мгновенно признавали в них сильных ребят, девушки сами шли к ним, надеясь, что Борис и Игорь позовут их на праздник. А теперь… Кто он для парикмахерш? Для девушки из «Забавы»? Для вчерашней каштановой проститутки? Грязный, зачуханный дворник, убогий поедатель дешёвых пельменей, нищий квартирант в коммуналке.

– Как будем стричься? – сонно спрашивает парикмахерша.

– Для начала помоем голову, – отвечает Игорь, делая лицо слегка брезгливым и сытым.

– Гм, да?.. Тогда сюда пересядьте.

Девушка грубовато наклоняет его голову над раковиной и мочит волосы из маленького душа. Вода холодноватая.

– Прибавьте горячей, – велит Игорь. – Надо, кстати, самим пробовать, перед тем как на человека лить!

Парикмахерша, крутнув краник с красным кружочком, осведомляется, не скрывая своего раздражения:

– Так?

– Слушай, – Игорь готов вскочить с кресла, – слушай, я деньги плачу не за то, чтоб ты мне тут!.. Давай мой голову, а потом подстригай. Ясно, нет?

Парикмахерша цокнула языком, но движения её стали бережнее, вода потекла в меру тёплая.

Через полчаса Игорь вышел на улицу. На голове причёска за сто семьдесят рублей, от волос густо пахнет дорогим одеколоном… Он шагает бодро, стараясь не сутулиться, смотреть на окружающее открыто и смело. Идёт домой. Сейчас почистит джинсы, ботинки, а потом – в «Забаву».

Красная пластмассовая полоска путешествует по шкале настройки, минует цифры «96», «100», «108» и возвращается на них. Из динамика при каждом движении полоски слышатся разные звуки. То шипение, то обрывок песни, то треск. Шипение и треск, правда, редки – эфир плотно забит радиостанциями. Развлекательными радиостанциями на FM-диапазоне. Станций десятка три, а почему-то послушать нечего – всё не то.

– Вот, вот! – вскрикивает Тайка. – Оставь эту! Оста-авь!

Марина убирает палец с валика, кафе тут же наполнилось густым, словно бы заспанным, слегка хрипловатым женским голосом и очень красивой мелодией. Женщина поёт по-английски; Марине не нравятся песни на иностранном, она не любит не понимать слов. Может, Джо Дассен только, ну и «Модерн токинг» – как воспоминание о детстве… А Тайка, блаженно прикрыв глаза, распустив губы, как может помогает песне из радио. Пританцовывает. Смотреть и смешно и досадно. Обидно за неё, да и за всё вообще… Хочется обнять подругу, зацеловать или – наоборот – больно, со всей силы ударить… Марина гонит красную полоску дальше.

– Ну заче-ем! – повариха очнулась, бросилась к магнитоле. – Это же из фильма про Бонда!..

Марина не даёт ей поправить волну. Рассвирепев, Тайка больно отпихнула Марину.

– Э, вы ещё подеритесь, подеритесь! – встревожилась Алла Георгиевна. – Ещё драки нам не хватало!

Повариха долго выуживает из лабиринта станций потерянную песню. Марина села на свой стул и закурила.

Вошёл высокий, крупный, но стройный молодой человек. (Таких парнями называть язык не поворачивается, именно уважительно – молодой человек.) В тонком, до пят плаще, коротко стриженный, с подковкой густой щетины на подбородке. На запястье левой руки болтается пузатая сумочка… Подобные люди нечастые гости в «Забаве», а этот и вчера заходил.

Вошёл, огляделся. Дверь осталась нараспашку, конечно. Потянуло сырым холодом. Оказавшаяся рядом Тайка закрыла её и скорей убралась к плите и кастрюлям. Алла Георгиевна приглушила громкость магнитолы, преданными глазами впилась в клиента.

– Бутылку светлого «Бочкарёва» и вот эти чипсы, с беконом, – внятно сказал молодой человек, взглянув на полки, и, повернувшись к Марине, открыто оценивающе оглядел её.

– Пиво здесь будете или с собой? – поинтересовалась почтительно Алла Георгиевна.

– Здесь.

Звякнула упавшая на стойку крышка с бутылки. Молодой человек взял пиво, шуршащий пакет с чипсами, опустился за ближайший столик. Отпил «Бочкарёва», чуть поморщившись, точно не доверяя вкусу, посмотрел на этикетку, затем, снова откровенно, с головы до ног, стал изучать Марину. А она ловила его взгляд с непонятной ей самой тревогой и готовностью. Вообще-то она уже догадалась, зачем он сегодня здесь появился. Не пива же выпить… Она сидела на своём шатком стуле, докуривала «Союз-Аполлон», нога закинута на ногу. И ей приятен хозяйский, оценивающий взгляд; он делает её безвольной и доступной этому человеку и вместе с тем поднимает её в собственных глазах, ведь это не простой чувак с улицы, нужно ещё заслужить, чтоб такой человек так смотрел… И она старается выглядеть лучше и соблазнительней, она расправила плечи, напрягла пальцы, держащие сигарету, приподняла голову; она знает, что юбка и фартук слегка загнулись, видно её бедро, «ватерлиния» на колготках, но поправить одежду она не решается, да и не хочет…

Молодой человек порвал фольгу, вынул два золотистых кругляшка-чипса, бросил в рот, похрустел. Запил «Бочкарёвым». Достал сигареты «Парламент», зажигалку. Закурил, с удовольствием выпустил изо рта плотный столбик синеватого дыма. И поманил Марину.

– Присядь, – сказал, когда она подошла. – Пива хочешь?

– Нет, спасибо… не люблю.

– А что любишь?

Марина пожала плечами. Промолчала. Молодой человек усмехнулся, почти приказал:

– Джин-тоник.

– Да…

– Иди возьми.

Алла Георгиевна уже протягивала ей жестяную баночку и бокал. Ободряюще подморгнула… Что предстоящая ночь будет безопасной и праздничной, Марина уверена. И что поедет с ним, если он позовёт, – уверена тоже. А он за этим и явился.

Снова рядом с молодым человеком. Он откупорил баночку, плеснул ей в бокал прозрачную жидкость, и, откинувшись на спинку стула, покуривая, смотрел ей в лицо.

– И до скольких здесь? – спросил как-то слегка насмешливо, когда Марина отпила джин-тоника.

– До десяти вообще-то.

– И как, нравится?

– Работа? Да так, – она старается говорить медленно и раздельно, чтоб её ужасная дикция не резала слух, – нормальная работа…

– Развеяться хочешь?

Марина подняла глаза от бокала, упёрлась в спокойный, уверенный взгляд. Человека с таким взглядом бояться нечего – она нужна ему на несколько часов. Провести время, обновить впечатления. Уже бывало так раза три, и всё заканчивалось хорошо. Сначала в клуб, там танцы, коктейли, бильярд, серые, напоминающие батарейки для электронных часов, маленькие таблетки, после которых становится небывало весело и легко; потом – бешеная гонка по ночным проспектам, яростный, похожий на драку, секс, минуты сна. И – утро, приятная усталость и опустошённость, «деньги на машину», снова помрачневший, посуровевший после короткой улыбки город… А если повезёт… Да нет, и не надо, чтобы везло. Именно так – вечер, ночь, утро. А там пусть снова эта «Забава», Антон, Верка, псих Андрей месяц, другой…

– Ну? – молодой человек хлебнул пива. – В «Клео» была? Неплохой клуб на самом деле. Развеемся слегка, обстановочку сменим.

Марина пожала плечами.

– Нет, ты решай, – подтолкнул начавший терять терпение голос, – да, нет. Заезжать к десяти?

Отказаться – запросто найдёт другую. И другой перепадёт её порция веселья. Марина находит уверенные глаза, спрашивает своими: «Правда, просто развеяться, на ночь?» – получает в ответ усмешку: «А чего ты ещё хочешь?» – и, успокоившись, поверив, соглашается.

Молодой человек кладёт руку ей на плечо, чуть сжимает; во взгляде приятное удивление: «Хм, тонкая, а крепенькая!» Он встаёт:

– Значит, забили – в десять часов.

– Хорошо… да…

Проходя мимо стойки, он небрежно, как бы случайно кинул на блюдце для денег розовую бумажку. Открыл дверь, исчез. Дверь поползла за ним следом, но на полпути остановилась, замерла. Марина скорей закрывает её, а Алла Георгиевна шёпотом радуется:

– Вот бы все такие, господи, все бы, а… И сдачи не взял… сорок два рубля подарил…

В коридоре столкнулся с хозяйкой, та моментально, точно того и ждала всю первую половину дня, принялась ворчать, не пуская Игоря пройти к себе:

– Что там ночью было такое? У меня головные боли, сердце… и не поспать. Звонки, хождения…

Игорь, взвинченный своим настроением, отвечает резко, почти криком:

– Ко мне могут приходить знакомые. Мы не договаривались, что я не должен никого принимать. Так?

– Н-но!.. Но не в два часа ночи! – с готовностью перешла на повышенный тон и старуха. – До одиннадцати положено…

– Можно пройти? У меня дела!

Он двинулся на старуху, та отшатнулась и уже в спину ему стала бросать:

– Если так… Вот как раз срок подходит… Собирайте вещи и после первого!.. Знаю, кто эти знакомые!..

Игорь захлопнул дверь, хозяйка умолкла, и он тут же о ней забыл… Так, надо хорошенько побриться. Лучше б, конечно, станком, но лезвий нет, а электрическая «Агидель» еле работает, и решётки поистёрлись – больше царапает, чем бреет… Да, джинсы почистить как следует, ботинки. Крем где-то должен валяться, щётка… Ногти подстричь, сменить носки… Запустил себя, да, запустил… почти Серёга Шуруп. Ещё «пилот» порвать, бланш под глаз – и вылитый ханыга получится…

Ветер, с утра боровшийся с дождём, всё-таки победил, расколол тяжёлый свинцовый шатёр на небе, и там теперь, как гигантские куски смятой серой бумаги, низкие тучи. Ветер куда-то гонит их, выталкивает за горизонт, приносит на их место другие. Порывы беспорядочны, они колотятся о стены, закручиваются в спираль, мчатся вдоль улицы, взмывают вверх, пробуя на прочность железо крыш, водосточные трубы… Солнце, выскочив из-за тучи, сразу же становится ослепительным и горячим, за минуту успевает согреть воздух, и в эту минуту кажется, что сейчас лето. Но вот очередной серый ком закрывает солнце – и снова холод, сумрак, ледяной, бесящийся ветер…

Игорь шагает по мокрому тротуару, не пряча от ветра лицо, стараясь не обращать внимания, что левый ботинок ещё сильнее расползся и угрожающе чвакает, – ничего, завтра купит что-нибудь. Дешёвое, но добротное… Впервые за долгое время, будто действительно только что проснувшись, он с интересом разглядывает людей, отмечает, где какой магазин, учреждение; он видит деревья, машины, фонари. И деревья сейчас не просто источник палой листвы, которую нужно собирать с асфальта, а люди не те раздражающие существа, из которых постоянно сыплется мусор… Сейчас он свободен, с него свалилась дрёма и тяжесть какого-то одурения, он ничего не боится. Пускай уволят с работы, из комнаты выгонят, но это завтра, сейчас же, сейчас – праздник. Господи, как же он мог так долго не хотеть праздника?!

Вот оно, вот уже и кафе. Через полминуты увидит симпатичную, почти знакомую девушку. Это не вчерашняя затасканная тварь, обманувшая на четыре сотни, эта – не обманет. Но с чего начать, что сказать?.. Ладно, закажет водки, сразу сто пятьдесят граммов, выпьет, и тогда придумается само…

Дверь приоткрыта, невысокий, кругленький дядя с румяным, самодовольным лицом прикручивает пружину.

– Как, работает? – от волнения хрипловато спрашивает Игорь.

– Рабо-отает, пока что работает.

Девушка на том же стуле, что и обычно. В глазах всегдашнее равнодушие и скука. Так же скучно оглядела и его, очередного посетителя, сделающего сейчас убогий заказ.

Игорь кривовато, подчёркнуто свысока улыбнулся ей. Хорош корчить из себя убогого. Повернулся к стойке, стал изучать меню. Сразу нашёл подходящее – тефтели за тридцать рублей.

– Тефтели, значит, с картофелем фри, – сказал вслух, продолжая взглядом бегать по листку. – Салат оливье… сто пятьдесят водки, «Сибирской»…

Полная, немолодая продавщица оживилась, стала бойко стучать по клавишам кассы. Касса с готовностью затрещала.

– Что ещё? – В голосе продавщицы уверенность – клиент заказал не всё, что ему необходимо для полноценного обеда.

– Ещё? – Игорь увидел внизу листка «мороженое». – Вот ещё мороженого.

– С наполнителем?

– Конечно.

Касса потрещала.

– Хлеб?

– Да, три кусочка… Всё.

Расплатившись, взяв рюмку с водкой, салат и хлеб, Игорь сел за столик у окна. Выложил пачку «Бонда» и зажигалку. Расстегнул «пилот». В это время продавщица крикнула:

– Мариш! Порцию тефтелей и фри!

Дразня Игоря своей фигуркой, стройными длинными ногами, девушка прошла к двери с наклейкой «Объект охраняется вневедомственной охраной. Милиция». Скрылась.

Так что ей сказать, когда принесёт эти тефтели? Надо сразу что-то сильное, точное, как-то с первой же фразы расположить к себе… Слишком лихо глотнул водки, подавился до слёз, полез за платком… Не так надо, это не четырехградусный «ЗЕНИТ – чемпион»… Продышался, закусил салатом, огляделся.

За одним столом частенько здесь встречающийся Игорю старик. Пихает в рот плоский кусок жареного мяса, громко, почти со стоном сопит. Кроме старика ещё двое невесёлых парней лет тридцати. Сидят друг напротив друга, приглушённо, короткими фразами переговариваются. Между ними бутылка «Пшеничной» и сок в стакане.

Вернулась девушка, заняла привычное место. Оправила малиновый фартук. Наткнувшись на взгляд Игоря, сделала лицо ещё скучнее. Вот, вот, явно показывает, как ей здесь тошно! Сама вызывается…

Второй глоток – лучше. Водка ворвалась внутрь раскалённой рекой, сразу же начав тормошить душу, звать, тянуть куда-то. Короткий момент, когда всё по плечу… Хм, всё не всё, но уж с девушкой познакомиться… Игорь заёрзал на стуле, преодолевая желание громко спросить, когда ж подадут… когда же она подойдёт…

– Готово, – объявил пузатый дядя и закрыл дверь. – Хлопать особенно не должна – я вот резинку тут прибил. Всё помягче…

– Спасибо, Вить, а то измучились, – отвечает жалобно продавщица. – Что, налить?

– Да уж само бы собой…

Со стороны кухни невнятный, но по интонации зовущий голос. Девушка поднялась и ушла.

«Надо выпить ещё!» – решил Игорь. Вскочил, достал деньги.

– Ещё сто «Сибирской».

Продавщица не торопится реагировать – она занята обслуживанием дяди. Игорь мнётся у стойки, боясь, что сейчас вернётся девушка, поставит на стол тарелку и сядет на свой стул. И как тогда?..

Нет, успел. Успел даже выпить половину, настроиться. Фразу первую вот только никак… Красивые руки опускают перед ним тефтели с брусками жареной картошки, обложенные какой-то травкой. И заученная, неискренняя улыбка:

– Приятного аппетита!

– Спасибо, – отвечает Игорь ласковым голосом. – Извините, вы не могли бы… пять минут…

– Что?

– Присядьте! Вот мороженое – вам.

Заученная улыбка сменилась растерянной. Девушка не села, но и не уходила.

– Ну сядьте, а… Пожалуйста! – ещё раз, вкладывая в голос всю теплоту, попросил Игорь. – Очень-очень важно!..

Положила поднос на соседний стол и присела. Взгляд в окно, потом – короткий – на Игоря и снова в окно… Что сказать? На языке тысячи слов, и все не те, ни одно не склеить с другим…

Дядя, выпив, громко и злорадно доказывает продавщице:

– Не-ет, Алка, сочтены ваши денёчки. Прикроют! Сделают приличный погребок, там вон сценку поставят, стриптиз, хе-хе, все дела.

– Перестанешь ты каркать когда-нибудь? – перебивает продавщица плачущим голосом.

– Ну, тут каркай не каркай…

Старик дёргает зажатый челюстями бифштекс. Парни разливают остатки «Пшеничной»…

– Пойдёмте сегодня куда-нибудь, – каким-то противным себе самому полушёпотом предлагает Игорь. – У меня деньги есть… много… Куда-нибудь, куда хотите.

Девушка удивлённо посмотрела на Игоря, на мороженое.

– Ешьте мороженое, Марина. Не ошибаюсь? Марина? – Он подвинул ей металлическую вазочку с тремя белыми шариками, политыми чем-то бордовым.

– Да забей ты, Юрок! – оглушительно воскликнул один из парней и хлопнул соседа по плечу. – Не грузись, их на каждом углу по сто штук.

– Пойдёмте, а, – тихо и горячо говорил Игорь, – хоть в кино, хоть, в клуб. У? У меня… у меня день рожденья сегодня. И, понимаете, я один. Я… – тут его понесло, – я – скрываюсь. Была фирма, свой торговый дом, всё остальное, но подставили. Пришлось прятаться. – «Тем более не пойдёт, – опомнился, – испугается. Идиот!» Он торопливо стал поправляться: – Нет, нет, теперь это в прошлом! Вчера получил факс: положение наладилось, всё в порядке. Завтра уезжаю обратно в Москву… Эх, пойду первым делом в «Луксор», это где «Метрополь», гостиница, знаешь? – Мелькнул в памяти «Луксор», куда они однажды забрели с Борисом, египтянин-швейцар, полуголые смуглые женщины, вращающие животами, красивые, предупредительные официанты. Игорь плеснул остатки водки в себя и, не закусывая, уверенно и довольно громко продолжил рассказывать: – Надо вот отметить моё, м-м, возвращение. Я, знаешь, давно тебя замечаю… Я тебя не забуду. Когда снова разверну дело, приеду. Понимаешь? А сегодня давай в «Планетарий» поедем, отличный клуб. Бывала?

Лицо у девушки сделалось растерянным и туповатым, словно её заставили решать какое-то сложнейшее, совершенно ей неизвестное уравнение.

Игорь положил руку на её пальцы, чуть-чуть сжал и спросил нетерпеливо, понимая, что надо решать прямо сейчас:

– Да, поедем? Или как?

– Сегодня я занята, – сказала девушка медленно, вытягивая пальцы из-под его ладони. – Не могу.

– Но… но у меня, у меня такой день! Я… ждал! – Вот оно, вот оно, счастье, оно рядом, и оно ускользает. Удержать, надо его удержать. – Я два года ждал этого дня, понимаешь ты, нет?! Два года…

– Ну, если я занята сегодня, у меня дела, – быстро, почти неразборчиво ответила девушка, поднялась. – Приятного аппетита!

Игорь схватил её за руку, потянул обратно на стул. Его пальцы врезались в мягкую, тёплую кожу, почувствовали близкую, какую-то плосковатую кость; девушка взвизгнула и сильно дёрнулась. Игорь, увлекаемый ею, пихнул грудью столик, вазочка с мороженым упала, со звуком консервной банки ударилась о плитки пола. Что-то непонятной скороговоркой закричала девушка, её крик перекрыло мощное, принадлежащее продавщице:

– Эт-то ещё что такое!

Девушка дёргалась и вырывалась, глядя округлившимися глазами на Игоря. А он стоял рядом, пальцы прикипели к её запястью. И весь он оторопел. В голове стучал кровяной молоточек: «Не получилось… дурак, кретин… не получилось»… Потом он увидел идущих на него тех двух парней. Отпустил, толкнул девушку прочь. Парни явно хотели подраться. Игорь повернулся и побежал к двери, на ходу замахиваясь на стоящего у стойки пузатого дядю.

Примечания

1

Константин Кинчев, «Красное на чёрном».

2

Андрей Макаревич, «За тех, кто в море».

3

Егор Летов, «Моя оборона».

4

Майк Науменко, «Сидя на белой полосе».

5

Майк Науменко, «Песня простого человека».

6

Янка Дягилева, «От большого ума».

7

Константин Кинчев, «Время менять имена».

8

Егор Летов, «Логика».

9

Егор Летов, «Поперёк».

10

Егор Летов, «Мы – лёд».

11

Анна Логвинова, «Проснулась обнажённая, к полудню…»

12

Ульяна Заворотинская, «Кольцевая».

13

Пётр Мамонов, «Серый голубь».

14

Пётр Струков, Роман Капорин, «Всё я сказал».

15

Константин Кинчев, «Завтра может быть поздно».

16

Армен Григорян, «Безобразная Эльза».

17

Александр Розенбаум, «Гоп-стоп».

18

Майк Науменко, «Песня простого человека».

19

Михаил Борзыкин, «Дети уходят».

20

Василий Лебедев-Кумач, «Священная война».

21

Виктор Цой, «Судьба поколений».

22

Валерий Соколов, «Звёзды нас ждут».

23

Михаил Танич, «Идёт солдат по городу».

24

Елена Степанова, «Я больше не прошу».

25

Юрий Лоза, «Пиво».

26

Майк Науменко, «Когда я знал тебя совсем другой».

27

Владимир Высоцкий, «Здесь вам не равнина».

28

Юрий Шевчук, «Контрреволюция».

29

Егор Летов, «Заебись!»

30

Константин Кинчев, «Инок, воин и шут».

Content

Роман Валерьевич Сенчин
Рок умер – а мы живём

Лёд под ногами

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

Один плюс один

1

2

3

4

5

Примечания