Мария Ивановна Арбатова

Вышивка по ворованной ткани

Посвящается Олегу Вите

Никогда не жалуйся на время, ибо ты для того и рождён, чтобы сделать его лучше.

Иван Ильин

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Арбатова М., текст, 2021

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2021

* * *

Часть первая

Вышивка по ворованной ткани

Перед 23 февраля, 8 марта, 1 мая, 7 ноября и Новым годом мать покрывала клеёнку на столе льняной скатертью, расшитой райскими птицами, и выводила на открытках дефицитной шариковой ручкой: «Паздравляю от всего сердца и всей нашей дружнай семьи». Скатерть была из ворованной с фабрики ткани, но вышивала мать так, что вся Каменоломная улица умирала от зависти.

Это было единственным предназначением скатерти, поскольку гостей у Алексеевых не бывало. Но маленькой Вале казалось, что, когда мать пишет открытки, мрачная комната наполняется светящимся воздухом праздника, смехом и звоном тарелок, а райские птицы со скатерти разносят открытки адресатам в своих маленьких алых клювах.

Когда исполнилось одиннадцать, Валя спросила:

– Ма, зачем ты им пишешь? Ты ж их на работе видишь!

– Так у нас, кроме них, никого, – ответила мать.

– А бабушка Поля?

– Буду я на неграмотную свекруху открытку тратить? – буркнула мать.

И Валя подумала, больно ты грамотная, за такую открытку в школе бы влепили двойку. Мать приехала из дальней деревни Прялкино, где родни не осталось. В первый класс пошла после войны, и больше времени проводила на огороде и скотном дворе, чем за учебниками.

Отец родился в ближней деревне Берёзовая Роща, где в большом доме с резными наличниками жила бабушка Поля. Учился хорошо, писал грамотно, знал наизусть стихи Есенина, но это ему вовсе не помогло.

Значимыми объектами городка, где встретились мать с отцом и появилась на свет Валя Алексеева, были ткацкая фабрика и щебёночный завод. На щебёночном заводе с адским грохотом размалывали грубые камни, а на ткацкой фабрике в мягком монотонном гуле собирали из ниток ткани с богатым рисунком.

Эти единство и борьба противоположностей городка настойчиво подсказывали маленькой Вале, что мужчины в принципе связаны с разрушением, грязью и насилием, а женщины с созиданием, чистотой и порядком.

Валина мать работала на фабрике в сказочном старинном здании из красного кирпича, а отца давно погнали с завода за пьянку, и он подтаскивал ящики к магазинчику, подсоблял в мелких конторках, возвращался пьяным и безобразничал.

Алексеевы жили в бараке на двенадцать комнат, матери как ткачихе-ударнице обещали квартиру, но очередь топталась на месте, а квартиры давали по блату. В барак на улице Каменоломная, по-местному «на Каменоломке», вело покосившееся крыльцо, за ним сени с тусклой лампочкой, от сеней в обе стороны коридорчики – каждый на шесть комнат. В каждой комнате по семье.

В четырнадцати метрах, принадлежащих Алексеевым, тесно стояли печечка с чугунной плитой сверху, буфет с цветными стёклышками в дверцах, никелированная кровать с горкой подушек, маленький Валин диванчик, шифоньер, круглый стол и старинный сундук из материного приданого. У двери железный умывальник, под ним тумбочка с ведром.

Пока отец и Валя спали, мать успевала растопить печечку и приготовить завтрак: жареную картоху, залитую яйцами, кашу с сосисками или тонкие кружевные блины. А в выходные чистила печечку, намочив золу, так, чтоб в комнате не осело ни одной угольной пылинки.

Уборная находилась во дворе, туда стояла очередь, зато она была «полутёплой» – одной стеной примыкала к дому. По дороге к ней зимой надо было отбиваться от закостеневших на морозе постиранных вещей и постельного белья.

Рубашки нападали на детей вместе с ветром, лупили по лицу рукавами, хрустящие простыни и пододеяльники сбивали с ног. Но всё равно это было легче, чем в школе, где уличная уборная обмерзала так, что приходилось терпеть все уроки.

На гвоздик домашней полутёплой уборной были нанизаны аккуратно нарезанные газетные прямоугольники. Газеты родители не читали, но фабричный профком заставлял их выписывать. И в выходные мать с хрустом нарезала и раскладывала их в стопки: на сортир, на обёртки и на синяки.

Туалетную бумагу Валя впервые увидела восемнадцатилетней девушкой и тогда же осознала прямое назначение газет. Позже услышала по телевизору, что в СССР много рака прямой кишки, потому что люди экономят на туалетной бумаге. Но туалетной бумаги в городке не было ни в магазинах, ни у спекулянтов.

А намыленными хозяйственным мылом газетами «на синяки» Валя оклеивала материно тело, излупцованное отцом, – так бабы с Каменоломки лечили синяки и гематомы. А потом, как учила бабушка Поля, клала на травмированное место руки, пропускала через них солнечный свет, и боль уходила.

– Вся в бабку Полю, чистая колдовка! – восхищалась мать, а утром перед работой приговаривала: – Баба не квашня, встала да пошла.

– Ма, зачем он нам нужен? – спрашивала Валя, когда они с матерью волокли на кровать отвратительно храпящего отца, погромившего комнату и надававшего им тумаков.

– Без мужа жена кругом сирота, – машинально отвечала мать, ловко подстилая под мужа оранжевую аптечную клеёнку.

Под утро он начинал к ней лезть, и Валя с омерзением наблюдала это советское порно в щёлочку из-под одеяла.

– Зачем ты опять ему дала? – строго спрашивала она мать днём.

– Сыночку рожу, заступником вырастет, да на четверых квартиру дадут. Бабы показывали в журнале квартиру с кухней. Шкафы белые, как в больнице, плита на газу! Расти, доча, в Москву поедешь, будет у тебя такая кухня!

– Не надо нам сыночку, – мотала головой Валя. – Вырасту, сама заступлюсь.

Перспектива появления братика означала, что она, как соседские девчонки, станет нянькой вместо делания уроков и прогулок.

– Ма, а давай сбежим от него к бабе Поле в Берёзовую Рощу! – предлагала Валя.

– У свекрухи не спрячешься. Она ж болтает, что из-за меня пьёт.

– А сядем в поезд, уедем и спрячемся, чтоб не нашёл, – настаивала Валя и представляла, как они заживут вдвоём в маленьком домике, посадят возле него берёзки и заведут лохматую собаку.

– Так он без нас пропадёт, – откликалась мать, потирая ушибленное мужем плечо.

После отцовых дебошей Валя не могла уснуть, сидела на уроках угрюмая, отсутствующая, словно спала с открытыми глазами, и учительница окликала её:

– Алексеева, проснись! Ты ночами что делаешь? На метле летаешь?

И класс хохотал, потому что Валю звали ведьмой с Каменоломки, хотя уважали и боялись. Ведь она умела снять руками хоть головную боль, хоть боль в животе при месячных. Не понимала, как это делает, но и не понимала, почему этого не умеют другие.

Бабушка Поля учила её на каникулах:

– Гляди, Валюшка, внутрь человека, где болит, там тёмное пятно. Как пятно нашла, покрестись, да пропускай сквозь него луч, пока не посветлеет да не позолотится!

Валя, конечно, не крестилась, но луч пропускала запросто.

Тумбочку, шифоньер и табуретки в барачной комнате Алексеевых по трезвому делу смастерил отец. А необыкновенные занавески, скатерти и покрывала вышила мать, но как ни старалась приукрасить комнату, всё здесь казалось серым и больным.

– Плохо живёте, Валюшку губите! Отдай в Берёзовую Рощу, сама выращу, – просила бабушка Поля.

– Куда ж её от родных родителев? – качала головой мать.

И Валя понимала, матери просто страшно с отцом одной и нужен «живой укор». Утром за завтраком отец боялся смотреть в Валину сторону, но вечером всё повторялось по новой.

Бабы выносили с фабрики ткань, а мужики щебёнку, которой латали жалобный фундамент барака. Кучи щебёнки высились по дворам Каменоломки, мальчишки кидались ею, а девчонки выкладывали из неё на утоптанной глине узоры. Валя в этом не участвовала, щебёнка казалась ей грязной и похоронной, ею была выложена насыпь у старого кладбища.

Валя была равнодушна и к школьной эстетике: не заплетала косу цветными атласными лентами, не носила после уроков самодельные колечки из цветной проволоки, не просила побыстрее проколоть уши, не надевала яркие пластмассовые заколки и ободки. И никогда не кокетничала с мальчишками.

Зимой вода в трубах уличной колонки замерзала «на кость», и мужики оттаивали её, ставили рядом вёдра и разводили в них костры. Дети радовались и скакали вокруг огня, ведь им было строго-настрого запрещено прикасаться к спичкам – пожар считался самой страшной бедой.

Печки топились зимой так, что стены высыхали до звона, и бараки вспыхивали от любой искры. Люди едва успевали выпрыгнуть и выбросить в окна что-то из пожитков. Соседка, продавщица Клавка, твердила, коли собака воет книзу – к покойнику, кверху – к пожару. И Валя изо всех сил прислушивалась по ночам к собакам.

Бабушка Поля считала, что, если вокруг пожара стать по углам с иконами, огонь остановится, но мать на это смеялась. А документы на случай пожара держала в старой сумке поближе к двери и инструктировала Валю, как хватать со стены фотографии в фанерных рамочках, с которых смотрели суровые лица её покойной родни.

– Мор, доча, по нашей линии, – вздыхала мать. – В Прялкино церкву ломали, батя опоры уволок, сарай справил. И как пошло, как поехало… Сам на вилы напоролся, маманя от жабы померла, брат Витюша спился, младшая Катя утопла. Одна я от смерти в город сбежала!

Курить в бараках Каменоломки запрещалось, мужики выходили для этого на крылечко, а заодно спорили, перекрикивая друг друга, о каких-то нерудных ископаемых, бутовом камне, фракциях щебня и вскрышных отходах.

Иногда дальний сосед, бывший моряк Наумыч, садился в коридоре поиграть на балалайке, жильцы подтягивались с табуретками и пели хором. Потом другой сосед, заводской мастер Кузейкин, привёз из города проигрыватель и две большие чёрные пластинки – Муслима Магомаева и Майи Кристалинской.

А когда у продавщицы Клавки появился телевизор «КВН» с линзой, началась новая эра. Телевизор стал для Вали окном в красивую справедливую жизнь. И ей ужасно хотелось разбить линзу и экран, нырнуть в «КВН» и вынырнуть на «Голубом огоньке» среди улыбающихся нарядных мужчин и женщин за столиками, оставив за собой дырку и ошмётки стекла.

Правда, там, среди абсолютно счастливых людей, она бы скучала по бабушке Поле и её большому надёжному дому в Берёзовой Роще. Скучала бы по огромному саду, по лохматой дворняге Дашке, по козе Правде, по кошке Василисе и даже по гусям.

Бабушка Поля была неграмотной, а партийный сосед, фронтовик Ефим, выписывал газету «Правда». Он заходил, скрипя костылём, хлюпая галошами и хрустя свежей газетой, садился на крылечке и «делал политинформацию».

– Брехать не цепом мотать, – отмахивалась бабушка Поля.

– Брехней много, «Правда» одна, – обижался Ефим. – Слушай сюда про Хрущёва.

– Больно надо, твой Хрущёв мне все яблони погубил, – она не могла простить хрущёвского указа, увеличившего сталинский налог на плодовые деревья. – Какая была грушовка, антоновка, белый налив, жёлтый аркад? Жри теперь, Фимка, пироги не с яблоками, а с правдой своей!

– Сельскохозяйственной политики страны, Полина, не понимаешь, – оборонялся Ефим. – Тебе Никита Сергеич пачпорт скоро выдаст!

– И чё теперь с им делать? Поди, и без пачпорта на кладбище снесут!

Она вставала руки в боки и голосила частушку:

– Вышла б замуж за Хрущёва,

да боюся одного,

говорят, что вместо…

кукуруза у него!

– Не ори, дура! Тебя посодят и меня за недоносительство! – стращал Ефим.

– А мамка Хрущёва любит, – сказала как-то подросшая Валя бабушке. – Он ей два выходных дал.

– То в городе выходные-проходные, у нас-то всегда работа, – напомнила бабушка. – В моё-то время матеря на третий день опосля родов хлеба месили, да печь топили. А коли лето, в поле с дитём, потом им живот срывало, да золотник опускался!

– Где у них золотник?

– Кузовок, где дитя в животе.

– Бабушка, это называется матка, – поправляла образованная соседскими девчонками Валя.

– Да хоть матка, хоть батька! Все ко мне шли!

Лечиться к ней ходили со всех окрестных деревень. Сосед Ефим вернулся с войны доходягой, боролись с его чахоткой грамотные врачи в госпитале, да без толку. Таял на глазах так, что жена договорилась втихаря с колхозным плотником про гроб. Но бабушка Поля упрямо топила на печке берёзовые почки в свином несолёном сале и заставляла Ефима мазать это на хлеб. И ведь выправился!

По праздникам накрывали стол в горнице или у Ефима, шутили, смеялись, выпивали. И бабушка Поля после пары рюмок облепиховой настойки затягивала красивым низким голосом любимую песню:

Напилася я пьяна,

Не дойду я до дому…

Довела меня тропка дальняя

До вишнёвого сада.

Там кукушка кукует,

Моё сердце волнует.

Ты скажи-ка мне, расскажи-ка мне,

Где мой милый ночует…

Бабушка была высокая, статная, одевалась строго, но умела выглядеть нарядной. В праздники белый воротничок её блузки перекликался с седой косой, заколотой на затылке, а в будни коса пряталась под платком. Козу Белку бабушка, подсмеиваясь над Ефимом, перекрестила в Правду. И стоило ему зайти с политинформацией, демонстративно звала козу:

– Правда, Правда, Правда! Где ж ты, окаянная? Все-то коз на мясо порубали, а я за Правду Никитке налог плачу!

На самом деле козу она не зарубила, чтоб поить Валю козьим молоком. Ведь у бабушки Поли тоже не было никого, кроме внучки и её непутёвого отца. Кто на войне погиб, кто ушёл по болезни.

Валина мать так и не родила сыночку, беременела каждые полгода, но скидывала и скидывала, теряя уйму крови и сил. А через много лет Валя услышала, что работницы ткацких цехов и стюардессы из-за вибрации рабочего помещения страдают невынашиваемостью. О том, что к этому добавлялись побои отца, она не задумывалась.

Отдельную квартиру дали, когда Валя училась в седьмом классе. Мать была броская, красивая, фигуристая, и маленький жирный чиновник из городского начальства не давал ей проходу. Мать воспитали в деревенской строгости, но соседка, продавщица Клавка, давила ей на совесть.

Валя слышала, как Клавка хвастала, что достала матери для этого дела иностранный лифчик и трусы с кружавчиками, а потом стояла на стрёме в ответственные часы и минуты. И не прогадала.

Когда Валина семья выехала из Каменоломки в хрущёвку с двумя отдельными комнатами, Клавка прибрала освободившуюся комнату в бараке для свёкра и свекрови, потому что жить впятером в одной комнате было невыносимо, а на её прелести городское начальство не зарилось.

Отдельная квартира означала переход в другой слой общества, и мать тут же записалась в месткоме на холодильник и телевизор. Раньше их и ставить было некуда. А после этого деловито подала заявление в кассу взаимопомощи и подсчитала, что расплатится за несколько лет.

С холодильником началась царская жизнь, ведь раньше даже сливочное масло стояло в буфете в банке с подсоленной водой, а почти всё, что мать приносила из магазина, полагалось в тот же день съесть или выбросить. Не было смысла и вывешивать в холода еду за окно, потому что там умело орудовали вороны.

Бабы в цеху завистливо прозвали мать Галкой-подстилкой, хотя ни одна из них и сама бы не упустила такой возможности. Ведь квартиры от фабрики давали только родне начальства и сексоткам, стучавшим, кто, сколько ткани вынес с фабрики.

Все выносили примерно одинаково, но задабривали сексоток гостинчиками, хотя только слепой не видел, во что одеты, на чём спят и чем занавешивают окна работницы ткацкой фабрики, как, впрочем, и их родня по всему Советскому Союзу.

Мать, как все, выносила с работы под платьем и ткань, и нитки, чтобы создавать из них дома прекрасные параллельные миры. В этих мирах овечки паслись возле причудливых замков, медведи встречали утро в сосновом бору, а счастливые девушки танцевали на Красной площади в юбках солнце-клеш.

– Золотые руки! – ахали соседки.

А Валин прекрасный параллельный мир находился в деревне Берёзовая Роща, где бабушка Поля копалась в огороде, крутилась у печки, принимала больных или бродила с Валей по лесу, собирая грибы и целебные травы.

Берёзовая Роща была неперспективной деревней – сельпо, колхозная контора и школа находились в перспективной деревне в пяти километрах. Там в клубе крутили кино, устраивали танцы, а в побелённой комнате сельсовета посреди стеклянных шкафов сидел фельдшер в очках.

Но его вызывали, только если телилась корова, а у ветеринара запой, лечиться всё равно ходили к бабушке Поле.

– Потому ко мне ходют, что в Берёзовой Роще вся сила, – объясняла бабушка Поля. – Как листики на берёзе распустются, собирай серёжки. Две трети серёжек на одну треть водки, да на две недели в погреб. Через тряпочку цедишь и по чайной ложке три раза в день до еды – сердце вылечишь! А когда желтуха или тоска, суши листочки, как распустились. По две чайные ложечки кипятком завариваешь и кажный день полтора месяца подряд! А коли суставы пухлые, набей листьями наволочку и на два часа туда руки-ноги. Но тока до половины лета, потом из листьев сила уходит… Берёза, что корыто, любую хворь отстирает.

– Откуда всё знаешь?

– Мне бабка рассказала, бабке её бабка, а ты внучке расскажешь. Раньше-то в Семик дома убирали берёзками, посыпали пол травою. Праздновали в роще у реки. Пирогов, куличиков напечём, мёду, квасу, варёных яиц в роще под берёзой сложим, ветки ей лентами заплетём, а потом две берёзки макушками свяжем!

– Зачем?

– А под связанными берёзками сила. Под ними через венки кумовались да целовались, говорили «здравствуй, кум, здравствуй, кума»! Хороводы водили, в горелки бегали. Венки на берёзу вешали, по ним на женихов гадали.

– А как на женихов гадали? – спрашивала Валя.

– В Троицын день смотрели венки, что на Семик на берёзе завили. Как венок высох, бросали в речку. Где пристанет, с той стороны и жених. Чей венок водою первый прибьёт, та первой замуж пойдёт. А потонет – то к смерти, – говорила бабушка Поля, прищурившись, и вокруг её синих глаз набегало кружево чудесных морщинок.

В восьмом классе Валя резко вытянулась, а фигура стала красивой, как у матери. Мальчишки из класса начали приставать, а взрослые парни нагло свистели вслед. Мать это беспокоило, и она наставляла:

– Запомни, доча, мужики – скоты! Блюди себя для мужа, не то всю жизнь будет попрекать, что порченая! Поедешь в Москву, ищи богатого, доброго, в очках, и чтоб бил не сильно. Примерно, как артист Баталов… Будет и мне заступник.

Но ситуация с «заступником», к сожалению, решилась раньше. Перед последней четвертью восьмого Валя побежала за контурными картами в домашнем платье и тапках к однокласснице Ленке, живущей через подъезд.

Открыл отец Ленки, местный участковый дядя Коля, безликий мужик шириной и высотой с полутораспальный матрас, одетый в майку и линялые треники.

– Заходи, – как всегда, сказал он бесцветным голосом.

Валя разула тапки и босиком пошла в большую комнату, где орал телевизор, и Ленка, видимо, не могла от него оторваться. Но ни Ленки, ни её матери там не было. Был только зашедший сзади дядя Коля, швырнувший Валю на разложенную софу, предупредив тем же бесцветным голосом:

– Заорёшь, убью!

Но она и так не могла орать, словно голос украли, и задыхалась под потной тушей, буквально размазывающей её по софе. Валя видела, как это бывает у матери с отцом, но от боли, бессилия и унижения не могла даже плакать, только искусала в кровь губы.

Мать сто раз предупреждала, но не предупреждала, что это может быть отец подруги. Да ещё и милиционер. И когда он отвалился, как пиявка, насосавшаяся крови, Валя спрыгнула с софы, хотя до этого казалось, что не может встать.

На жирной туше дяди Коли над спущенными трениками краснел причудливый шрам от вырезанного аппендицита. Девчонки показывали друг другу на физкультуре подобный шов, но у них была аккуратная полосочка. А у него – длинный шрам, причудливо загибающийся на конце. Валя уставилась на этот шрам, как загипнотизированная, и не могла сдвинуться с места.

– Что смотришь, подстилкина дочка? Понравилось? – бесцветно спросил дядя Коля.

От его слов Валя очнулась, подняла с пола и натянула трусики с застиранными узорчиками. Она была уничтожена и раздавлена каждой клеточкой тела и каждой частичкой души. Подумалось, что, видимо, хирург, вырезавший аппендицит, испытывал такое отвращение к этой туше, что никак не мог вынуть из неё нож.

И ей бы сейчас этот нож. Или любой другой. Она бы нашла силы! Но неожиданно для себя самой посмотрела на дядю Колю тяжёлым взглядом и произнесла:

– Теперь, если моего папашу на перевоспитанье не возьмёте, директору школы расскажу!

Дядя Коля мгновенно сел, натянул треники и закурил:

– Да кто тебе поверит?

– Директор со мной в милицию пойдёт, а я им нарисую, какой у вас шов на животе!

Дядя Коля словно протрезвел, хотя и до этого был трезвым, и Валя впервые увидела в его глазах хоть какую-то эмоцию. Он посмотрел растерянными глазами и зачем-то добавил:

– А Ленка с матерью… это… к тётке поехали…

Валя доплелась до дома на ватных ногах, несколько часов отмывала себя под душем и беззвучно плакала. Болело не только внизу живота, но всё тело. Она несколько раз постирала одежду, в которой была, и поняла, что не может остановиться, хочет продолжать её стирать и стирать до дыр.

Крови было немного, но трусы всё равно потихоньку выбросила. Жаловаться было некому, хотелось зарыться, закопаться под одеяло и больше никогда оттуда не вылезать. Сто раз прокрутила в голове, что, если бы не зашла в квартиру, а попросила позвать Ленку, ничего бы не было…

Но ведь она всегда заходила за Ленкой и сто раз слышала его бесцветное «Заходи!». Может, она виновата за мать, получившую квартиру и прозвище «Галка-подстилка»? Или не так одета? Но платье домашнее, не короткое, почти мешком, и она не красит глаза, как девчонки, которые уже обжимаются с парнями в кустах.

Совсем не хотелось жить, и она знала, как самоубийцы вешаются в заброшенных сараях на краю города, а потом их через полгода случайно находят. Но как же мать? А главное, бабушка Поля? Валя не понимала, что теперь делать с собой, но чувствовала, как её сжигает ненависть ко всем мужикам планеты, и она готова мстить.

Назавтра отец снова напился, начал драться, и Валя побежала в отделение милиции, а насильник дядя Коля как миленький приехал на мотоцикле с коляской. Они с напарником технично дали Валиному отцу в морду и забрали на ночь в отделение, приговаривая про моральный облик советского человека.

Мать рыдала и билась на такую несправедливость, порывалась вызволять мужа за взятку, но Валя сурово предупредила:

– Вытащишь его из милиции – повешусь!

Мать притихла и прошептала:

– Ну, вся в бабку характером!

Утром отец вернулся с разбухшим от побоев лицом и без переднего зуба. Ночь в милиции произвела на него глубокое впечатление.

– Я ж не вор, не убийца! – орал он неслушающимся разбитым ртом. – Я ж работяга!

– Прости меня, Володенька… – бросилась ему в ноги мать, словно была виновата.

– Ах ты, подстилка недобитая! Теперь под Кольку легла? – и он врезал матери изо всех оставшихся сил по лицу.

Та упала, плача и размазывая кровь по губам, но Валя встала перед ним и тем же голосом, что ставила условия насильнику, сказала:

– Ещё раз тронешь, дядя Коля тебя в тюрьму посадит!

– Доча, ты что, доча? – залепетал отец. – Я ж тебя маленькую… Я ж тебе… Ты что, всё забыла?

– Ничего не забыла! Ни как мы с матерью по снегу в ночнушках от тебя бегали! Ни как ты мне руку сломал! Ни как у соседей до утра прятались! Всё помню! – вдруг закричала Валя и долго кричала, будто выплёвывая из горла с этим криком накопленный жестяной налёт.

И не могла остановиться, всё припоминала и припоминала, пока мать не утащила её в кухню, приговаривая про траву пустырник и про то, что надо ей успокоиться у бабушки Поли в деревне.

После этого всё изменилось. Отец не бросил пить, но когда пытался поднять руку, осмелевшая мать скручивала его и зашвыривала в Валину комнату на диванчик, заранее покрытый оранжевой аптечной клеёнкой. Оттуда отец не вякал до утра.

А Валя укладывалась на его место в кровати, и они в двух одинаковых, расшитых матерью ночнушках поворачивались друг к другу спиной, потому что им нечего было сказать друг другу даже перед сном.

Во сне Валю теперь преследовали не побои отца, а изнасилование. Домашний страх, в клейком месиве которого она росла, словно потускнел и съёжился на этом фоне. Ведь Валя взрослела, постоянно придумывая вместе с матерью, как заговаривать пьяному зубы, как отбиваться, куда прятаться…

Росла не как человек, а как дичь в сезон охоты. Но теперь почувствовала себя дичью новых охотников, дичью, которой надо быстрее отсюда бежать. Стала бояться выходить вечером, долго находиться среди людей, страдала даже в школе.

Она всегда была замкнутой, но теперь, казалось, все видят, что она «такая», и девчонки презирают, а парни считают, что с ней теперь можно всем. Постоянно хотелось плакать, она еле сдерживалась. И в конце концов договорилась с собой, что она как мать. Та пожертвовала собой за квартиру, а она, став заступницей матери.

Валя была талантливым ребёнком, но никто в её окружении, кроме бабушки Поли, не мыслил такими категориями. Бабушка, любуясь внучкой, сияла, цокала языком и приговаривала:

– Ну что у меня за девка? Ну, всем взяла!

Валя лучше всех в классе могла перечислить пионеров-героев и в чём-то благодаря им решилась на защиту матери. Она ярче всех пела «Бухенвальдский набат»: «…это закалилась и окрепла в нашем сердце пламенная кровь… и восстали, и восстали, и восстали вновь!»

Лучше её в школьной самодеятельности никто не исполнял литературные монтажи из произведений советских писателей. Ей не было равных на физкультуре, в классиках, резиночке и вышибалах. Но главное, телевизор!

Валя научилась шить вручную из принесённой матерью ткани блузки, как у дикторш. Читала в них перед зеркалом в ванной программу передач по газете и видела себя телеведущей – честной, сильной, правдивой и готовой защищать слабых.

К концу восьмого класса мать, мечтательно повторявшая слово «Москва», объявила, что обо всём договорилась – Валя пойдёт ученицей к ней в цех. Это было такое же привычное предательство, каким прежде было ежедневное прощение бесчинств отца «ради семьи».

– Что, доча, так смотришь? – оправдывалась мать. – Терешкова тоже была ткачихой, а потом раз – и в небо! Бабы в цеху сразу сказали, Валька ударницей будет в мать!

Она при любом удобном случае подчёркивала никчёмность отца, гордилась званием «Ударницы коммунистического труда». И тёмно-красный значок с этой надписью прикалывала на платье, идя на фабрику, а потом не ленилась перестёгивать на рабочий халат.

Валя ответила ледяным «нет», собрала сумку и поехала на «скотовозе» к бабушке Поле. «Скотовозами» называли полуразвалившиеся грязные вонючие автобусы, в них из деревни возили на рынок городка не только домашнюю птицу, но свиней и баранов.

В деревне был двойной праздник. С одной стороны Кирилл – самый длинный день, самая короткая ночь, с Кириллина дня – что солнышко даёт, то у мужика в амбаре. С другой стороны, именно на Кирилла провели электричество.

– Гляди, Валюшка, какой мне Лёнька Брежнев подарочек сделал! – щёлкала грубым выключателем бабушка Поля, любуясь на голую лампочку в центре избы.

Она побежала к Ефиму и вернулась со стеклянной банкой, завёрнутой для тепла в кофту. В банке был горячий куриный бульон с кусками курицы.

– Фимка под праздник куру забил. Ешь, пока не простыло, – скомандовала бабушка, выливая бульон из банки в мисочку. – Что стряслось-то? Сама не своя! Говори как есть, грустить-то вместе веселее.

Бабушка чувствовала Валю, видела всё, чего не видела мать, но Валя не решилась открыться.

– Мать меня ученицей на фабрику вписала. У меня отметки хорошие, зачем на фабрике гнить?

Пёстрая кошка Василиса пристроилась к Валиной ноге, стала умильно трогать её лапой в надежде на кусочек курицы, но бабушка отогнала:

– Пошла отседова! Твой обед в погребе бегает! На твою красоту, Валюшка, жених только в большом городе есть. А правнуков мне вези, не Гальке!

Ох, и не любила бабушка Поля невестку.

– Больше не могу, доедай, – отодвинула Валя мисочку к бабушке, и та стала доедать остатки бульона. – Ой, я ж, свинья, куру сожрала, тебе одну воду оставила!

– Старым мясо-то вредно, а ты растёшь. Да и зубы мои куру не возьмут.

– Заработаю в городе, зубы тебе вставлю!

– Уж я со своими доживу. Запомни, Валюшка, в курином бульоне вся сила. Куриный бульон – жидовский пенициллин. От всех простуд и кашлей.

– Ты хоть знаешь, что такое пенициллин? – спросила продвинутая Валя.

– Лекарство от всего. Что у нас берёза от всех болезней, то у жидов куриный суп. Они богатые, что им по лесу-то шастать?

– Бабушка, ты их хоть видела? – упорствовала Валя, чтоб показать, до чего она взрослая и умная. – Ты ж из Берёзовой Рощи не выезжала!

– Видела одного. Вежливый. В костюме весь. Стучит в калитку: «Не подскажете, Алексеевы здесь живут?» – ответила бабушка Поля, внимательно глядя на Валю. – С дедом твоим сидел.

– Где сидел?

– А где сидел, там и помер…

– Так дед же на войне погиб!

– До войны, Валюшка… Я тогда отца твоего носила. Сильно была брюхата. Ты уж большая, знать должна. Вдруг не свидимся…

– Как это не свидимся? – возмутилась Валя.

– Враг народа был дед! Шпиён!

– Какого ещё народа? – опешила Валя.

– Горячий был, правду искал. Председатель-то колхоза ворюга бесстыдный, написал на него, что шпиён. Забрали Алёшку в город, а потом меня забрали. Пугали, что на север сошлют. Били. К стулу привязали да палкой по рукам, ногам да грудям. По животу-то не били, боялись, там рожу! Груди потом были сплошь синяк. Один бил, другой спрашивал, да записывал. Потому молока-то у меня и не было, на тот конец деревни к одной ходила, она Володьку сиськой чуток покормила. А коли сиськой сразу не кормить, вырастет вор да пьяница. Еврей-то сидел с ним. Через пятнадцать лет, как выпустили, приехал сказать…

– Ничего не понимаю! – Валя растерянно повернулась к фотокарточке деда Алексея Алексеева, пытаясь достать из неё подтверждение. – Били-то за что?

– Думали, секреты выбьют… А какие у нас секреты-то? – вздохнула бабушка.

– Раньше чего молчала?

– Чтоб не болтала. Теперь-то выросла.

– И в деревне знают? – Валя никак не могла справиться с услышанным.

– Как не знать-то? У всех на глазах жили. Приехал-то мой Алёшка Алексеев сюда со Стешкиным дедом на побывку, они ж в кавалерии служили, – бабушка Поля доела бульон, вытерла рот специальной тряпочкой, и глаза её потеплели. – Ох, я на него заглядываться стала! На лужку зверобой собирала, подошёл, говорит, за тобой всю неделю смотрю. Коли замуж за меня пойдёшь, вернусь скоро! Высокий, глаза синие. Точь-в-точь как у тебя! А мне девки такого и нагадали. Свадьбу сыграли по-новому, без икон. Жили ладно, да вот недолго…

– Шпион-то почему? – всё казалось, что бабушка её разыгрывает.

– А кто ж его знает? На конюшне работал, небось за жеребцами да кобылами шпиёнил! Забрали его, осталась одна, а брюхатым нельзя воду тянуть из колодца. Вода попортится, да дитя родится несчастное. Так мне Фимка кажный день воду тянул.

Валя не знала, что на это ответить, особенно ударило слово «шпион», и спряталась за фразу:

– В областной центр поеду. Учиться.

Обсуждать не стала, просто объявила, не могла признаться, что всё выталкивает её из городка. И сосед дядя Коля, встречающийся на улице, и материно прозвище «Галка-подстилка», и неутихающее пьянство отца.

– Знаю. Сон видела. Трав тебе наготовила. Перво-наперво мешок с крапивой, – ответила бабушка Поля буднично, словно разговор про деда закончен. – Крапива мочу гонит, лёгкие чистит, рану заживляет, желудок лечит, угри да фурункулы вытягивает, кожу шёлком делает.

– Да там лекарства в аптеке! – возмутилась Валя.

– Горсть сухой крапивы на литр кипятка да ложку мёда. Час настаиваешь, цедишь, – будто не слышала бабушка. – Волосы мыть будешь.

– Там мыло как духи пахнет!

– Не живое оно, не на лугу, на заводе росло. А волосы, Валюшка, большую силу имеют.

– Косу отрежу, возни с ней.

– Раньше косу-бесчисленницу плели в девяносто прядей. Пряди мочили в соли и квасе, да перекладывали жемчугом, – бабушка показала на себе, как плели. – Замужние исподнизу плели, да шею закрывали. Нельзя было шею казать замужним!

– А жемчуг где брали? – заинтересовалась Валя.

– В реке ловили. А невесте косу путали, чтоб жених распускал. Распустил косу, значит взял замуж. Острижешь косу – замуж не выйдешь! – бабушка подошла к печке, полезла вниз, вытащила старый горшок, достала что-то завёрнутое в красивый платочек, протянула Вале. – В областном-то центре деньги нужны. Да смотри, глупостев не наделай!

– Спасибо! Ой, я ж тебе подарок привезла, чтоб руки не грубели, – вспомнила Валя и достала из сумки три круглые зелёные баночки душистого крема «Земляничный».

– Ты ж моя, ластонька! – растрогалась бабушка. – Помажу, а баночки-то на память оставлю.

Через три дня отоспавшаяся и отъевшаяся Валя уезжала с сумкой, нагруженной ранними ягодами и мешочками с травами. Они стояли у калитки, в компании гусей, пёстрой кошки Василисы и лохматой дворняги Дашки.

– Бабушка, чего отец с матерью не ладят?

– Роду она проклятого. Да и не любит Володьку, – покачала головой бабушка. – Никогда не любила.

– Почему у тебя на стенках ни одной материной вышивки?

– Буду я дом ворованной тканью пачкать…

– Так все ткань выносят.

– Все убивать начнут, с ними убивать пойдёшь? – строго посмотрела она на Валю, и та смутилась.

– А почему ты замуж больше не вышла?

– Так Алёшку любила. Он и сейчас во сне приходит, молодой, весёлый, шутит, обнимает!

Она крепко прижала к себе Валю, и та почувствовала родной запах её кожи, волос и наглаженного платка.

– Слушай моё слово: на фершала иди учиться, талант у тебя в меня. В люди выйдешь. Езжай, лебедь белая. Чистоту свою береги, молиться за тебя буду! – трижды поцеловала в щёки. – Открытки пиши, Фимка прочтёт!

– Скоро тебя навещу! – кричала Валя, шагая в сторону автобуса-скотовоза. – Из города красивый выключатель привезу! И банки с крышками для варенья!

А бабушка Поля – высокая, стройная, с прямой спиной, в белом платке – стояла в проёме резной калитки в окружении кошки Василисы и лохматой дворняги Дашки, как картина в раме, и крестила в воздухе Валину удаляющуюся фигурку.

Вернувшись домой, Валя долго разглядывала себя в зеркало и согласилась с бабушкиным советом, решила, что к её большим синим глазам и пшеничным волосам пойдёт белый халат. И если она «внутри грязная», пусть хоть внешне кажется чистой.

Потом узнала у знакомой фельдшерицы адрес и сроки приёма экзаменов в медучилище, собрала вещи и положила в чемодан расшитый матерью коврик с девушками, танцующими на Красной площади в юбках солнце-клёш. Отец хотел проводить, но напился. А мать ругалась на вокзале:

– Пятнадцать с половиной всего, без отца с матерью в городе любой обидит!

Валя на это только криво усмехнулась.

– Не по рту, доча, кусок берёшь! Жила б как все!

– Как ты? Не хочу! – выпалила Валя.

Тридцатитрёхлетняя мать выглядела на перроне обиженной и потерянной, даже не обняла Валю на прощание, показывая, что считает отъезд предательством. Как все матери-эгоистки, растила дочь в качестве оправдания жизни в аду и как палочку-выручалочку, смягчающую ад.

Областной центр напугал, здесь иначе ходили и одевались, короче и резче разговаривали и больше спешили. А мужчины смотрели так нагло, что Валя терялась, замыкалась и одевалась всё скромнее и скромнее. Смотрели так, словно знали, что с ней случилось, и считают её доступной.

В общежитии поселили с двумя разбитными девицами, но Валя не была ни в пионерлагере, ни в больнице и стеснялась при них переодеваться. И ещё больше стеснялась, когда они ходили по комнате голышом.

Девицы прозвали её «монашкой» и объяснили, что те, кто сдал документы на медсестёр, это дуры, как они сами. Зарплата маленькая, в деревню распределят, и кукуй там. А те, кто на массажисток, те б… Работа тяжёлая, но всегда при деньгах.

И если в нужных местах помассировать старого кобеля, можно прилично устроиться. Валя только усмехнулась, она ведь пошла на массажистку не только из-за белого халата, но и потому, что у матери от работы на ткацкой фабрике постоянно болели спина и плечи. И потому что умела лечить руками.

Комендантша общежития Вилена Васильевна по кличке Гестапо, делившая с первого взгляда жиличек на тех, кто «ставит уколы», и тех, кто «массирует яйца», определила Валю во вторую категорию. Гестапо была смурной тёткой с железными зубами, зачёсанными назад жидкими волосами, и носила один и тот же тёмно-синий костюм, похожий на форму.

Лицо у неё было словно стёртое ластиком, а глаза выцветшими, словно так много плакала, что выплакала из них весь цвет. Валю Гестапо прозвала «тихушницей» и пыталась подловить на нарушениях распорядка, но придраться было не к чему.

Вскоре одна из соседок заболела ангиной, Валя вылечила её руками, как учила бабушка, и по общежитию поползли слухи о редких способностях первокурсницы. А тут ещё очередной шибздик увязался за Валей от училища и пытался облапать у входа в общежитие.

И она отделала его своими сильными руками так, что Гестапо, прибежав на крик, вынуждена была оказывать первую помощь. А после этого объявила всему общежитию, что Алексеева «не тихушница, а целка». Но Вале было совершенно всё равно, считают её «монашкой, тихушницей или целкой».

Мужчины были для неё врагами, от которых надо постоянно держать оборону. И потому она планировала окончить после техникума мединститут, выучиться на врача, родить себе ребёнка и никогда ни от кого не зависеть.

Как-то Гестапо зашла в комнату, пошмонать по тумбочкам в поисках сигарет и бутылок. После истории с шибздиком она смотрела на Валю новыми глазами и даже одобрила прикнопленный к стене над кроватью коврик с девушками, танцующими на Красной площади в юбках солнце-клёш.

– У меня в тюрьме бабы тоже рукодельничали. Дёргали из простыни нитку, кружева вязали на спичках. Спички ж у них не отымешь, – начала она. – Спина у меня болит, Алексеева… Говорят, массаж хорошо делаешь.

Они спустились в комендантшину комнату, которая оказалась уютнейшей бонбоньеркой. Там стояла импортная мебель, на окнах висел дефицитный тюль, лежал дорогой ковёр, а сервант ломился от хрусталя и фарфоровых балеринок. В такой комнате, по Валиным представлениям, должна была жить артистка или известная врачиха, но никак не обшарпанная Гестапо.

– Шик, блеск, красота! – постанывала комендантша во время массажа. – Золотые руки! А эти шмары только у мужиков между ног массировать умеют. Я в медицину, Алексеева, не верю, только в массаж и сухую горчицу в носки. Всех в тюрьме горчицей лечила, в хозблоке килограммами брала.

– Надо вам, Вилена Васильевна, в мае нарвать берёзовых листьев в полиэтиленовый пакет, плотно закрыть, чтоб спарились, вечером высыпать в кровать и сразу лечь на них спиной, – посоветовала Валя. – Три раза сделаете, боли в спине как рукой снимет.

– Где ж ты этого набралась, Алексеева? – недоверчиво спросила комендантша.

– Бабушка моя секреты трав и деревьев знает, руками лечит, к ней из всех окрестных деревень ездят!

– Ты, Алексеева, травой и массажем лечи, а руками не смей. За это срок дают, как за цыганский гипноз! – пояснила Вилена Васильевна. – Уж я знаю, у меня такие сидели.

Всё общежитие боялось эту нескладную сухощавую тётку, излагавшую мысли исключительно командами. А она и не скрывала, что прежде служила охранницей в женской тюрьме и априори считает каждую из жиличек общежития преступницей.

На десятый сеанс массажа Гестапо вдруг налила Вале чаю, поставила вазочку с вишнёвым вареньем и пропела:

– Ешь, Алексеева, варенье! Спина у меня как новая! Шик, блеск, красота! Забыла про неё. Одна ты из всех массажек чистая девка. Эти ж лярвы крашеные к диплому по пять абортов через меня делают. И ладно б от кого, а от пьяни, рвани, фраеров да солдатни. Я тебя замуж толком пристрою.

– Замужем, Вилена Васильевна, чего хорошего? – заметила Валя, вылавливая вишенки из хрустальной розетки.

Глаз у Гестапо был хоть выцветший, но точный, она секла не только девичьи грехи, но и секунду, в которую всыпанная в сироп вишня, застывала свежей как жук в янтаре, а не превращалась в круглую тёмную мочалку.

– Не спешить тоже плохо. Я на Витюшу своего похоронку с войны получила, потом не спешила, одна и осталася, – ответила Гестапо. – Кобели крутились, пьющие да бездельники. Им слаще мёду к самостоятельной бабе присосаться.

Валя расчувствовалась от откровенности комендантши и призналась:

– Я, Вилена Васильевна, во сне вижу, что живу в Москве и пешком мне до Красной площади.

И покраснела. А Гестапо усмехнулась:

– Ты, Алексеева, девка красивая, трудовая, скромная. Таких в Москве не делают.

– Бабушка говорила, не родись красивой, а родись счастливой. Она и мать красавицы пуще меня, а счастья не видели!

– Вот за них и увидишь. Была я в Москве проездом, еле ноги унесла. Никто не ходит, все бегут. С вокзала вышел, сразу из человека стал козявкой.

– А мне нравится, когда все бегут, – сказала Валя, – Пусть лучше все бегут. Здесь же все спят, потом проснутся и мучают друг друга. Устанут и опять засыпают.

– Добрее народ в провинции, – возразила Гестапо. – Добрее!

– Да где ж добрее? – возмутилась Валя. – У меня перед дождём рука ноет, отец пьяный о косяк швырнул! На матери живого места нет! Хоть бы кто из соседей заступился, когда мы орали.

– Всех бьют! Без этого как? Одни инвалиды жён не бьют, – развела руками комендантша. – Значит, так: будут к тебе больные ходить в эту комнату. За три рубля. Рубль с каждого мне. Поняла?

– Спасибо! – выдохнула Валя.

Она и мечтать не могла о таком счастье.

– И чтоб до первой грозы лягушка не квакала. А то этих проституток пускаю массаж делать, они на второй раз ноги раздвигают! Потом ко мне, мол, вены порежу… Им в этой комнате моя кума аборты делает, а я рукой рот зажимаю, чтоб не орали на весь город. Я ж своим местом дорожу!

Валя переспросила у девчонок про аборты в комнате комендантши и услышала такие подробности, что неделю не могла спать. Добавили, что комендантшу боится даже директор училища. Видно, тоже рыло в пушку, и не один аборт от него. Стало понятно, откуда у Гестапо не только кличка, но и деньги на мебель и фарфоровых балеринок.

Валя зажила с этого дня как королевишна. Откладывала эти два рубля, и скопила на зимние сапоги. Стала шиковать, покупать на ужин помимо столовской еды треугольный пакет молока, пирожки с повидлом за пять копеек, бублики с маком за шесть копеек и пакеты с хрустящей картошкой за десять копеек. А ещё розовое фруктовое мороженое за семь копеек и пломбир в вафельном стаканчике с розочкой из крема за девятнадцать копеек.

Купила и послала матери красивое платье, а бабушке цветастую шаль, тёплую кофту и дорогих шоколадных конфет. Пациенты были в основном тётки из торговли в дутых золотых серёжках и брюхастые мужичонки с модными портфелями-дипломатами, обязательно в первый раз прощупывающие почву.

– Шуток не понимаю, у меня от работы руки сильные. Отмахнусь – что-нибудь сломаю, – сурово отвечала Валя.

Соседки казались Вале примитивными, к тому же считали её приближенной к Гестапо стукачкой и держали дистанцию. По ночам, думая, что Валя спит, они шёпотом обсуждали свои любовные истории, и Валя чувствовала себя так же, как когда маленькой девочкой подсматривала за родителями.

У одной из соседок была любовь на природе с младшим лейтенантом из ближайшей воинской части, а хахаль второй был женатый таксист, и всё происходило прямо в машине. Из этих рассказов Валя получила полное представление о местной «камасутре».

В библиотеке техникума она прочитала всё, что касалось беременности и венерических заболеваний, и с ужасом осознала, что могла получить от отца подруги не только букет заболеваний, но и забеременеть! И что тогда? Тогда только вешаться в сарае…

А теперь видела, что её соседки – активные кандидатки на аборт в уютной комнате Гестапо, где та будет зажимать им рукой рот, чтоб не орали. И если они ещё не поняли этого из учебной программы, то останавливать их бессмысленно. Тем более что с гораздо большим жаром, чем возлюбленных, соседки обсуждали, как достать водолазку, кофту-лапшу, расклёшенные брюки и сапоги-чулки.

Валя выросла в обносках от соседских детей и в платьях, сшитых матерью из ворованной ткани. Она не видела в моде ни пользы, ни смысла. Как, впрочем, и в интерьере. Мать вылизывала новую квартиру, заполняла её вышитыми цветочками и рюшечками, словно пытаясь отмыть и отстирать помеченную синяками и пятнами крови прошлую жизнь.

Но воздух квартиры всё равно казался Вале мёртвым, а материна эстетика выглядела кладбищенским порядком с ровненько разложенными на могилах бумажными цветами. Ведь все трое жили по отдельности, каждый в обнимку со своим одиночеством, и пересекались только по быту.

А в доме бабушки Поли с потолка свисали пучки трав, кошка Василиса ходила по обеденному столу и спала на бабушкиной подушке, но при этом пахло чистотой и уютом. Каждый глиняный горшок имел своё лицо, сверчки цокотали за печкой, мотыльки шуршали на окнах, на дворе переговаривались гуси, и казалось, что одинокая бабушка Поля живёт в большой любящей семье.

К общежитию Валя относилась как к службе в армии или сроку в тюрьме. Казённые крашеные стены, тусклые лампочки, железные кровати с продавленными сетками, ужасные, сто лет не ремонтированные места общего пользования.

Глаз отдыхал только в комнате Гестапо, и Валя была единственной, кто сумел сблизиться с комендантшей. С Гестапо ей было легче и интересней, чем с соседками, ведь главной её подругой была бабушка, а Гестапо была моложе бабушки всего на десять лет.

Валя старалась, оценки были важны для поступления в мединститут. Вечерами она либо массировала пациентов, либо писала открытки матери и бабушке, либо смотрела телевизор в холле общежития. Сплетничать с девчонками и ходить на танцы, кончающиеся лапаньем, ей было неинтересно.

Ближе к диплому Гестапо выкопала через знакомых на ближайшем заводе худого носатого инженера, приехавшего из Москвы по распределению. А разузнав о его детской травме позвоночника, напела про «золотые руки» и даже снизила цену на рубль.

Когда малахольный носатый Юрик Соломкин увидел Валю, он онемел, а после массажа практически впал в ступор и первые сеансы молчал как глухонемой. Потом освоил: «Здравствуйте, спасибо, извините», а после десятого, заключительного, пригласил Валю в кино.

– Он, конечно, образованный, но уж такой плюгавенький, – жаловалась Валя комендантше под чай с вишнёвым вареньем. – Ручки тоненькие, спинка кривенькая. Как говорила бабушка, ни рыба ни мясо, ни кафтан ни ряса. Кого от него родить можно?

– Ты, Алексеева, на дуру-то не похожа, – ответила на это Гестапо. – Прописку московскую сделаешь, да и найдёшь от кого родить. Получится шик, блеск, красота.

– Но это нечестно!

– А то он не видит, с чего ему свалилась такая клубника со сливками? С него прописка, с тебя терпение. Ты ж совестливая, квадратные метры потом не оттяпаешь. Потерпишь, потошнишь, да дёру дашь, – резюмировала Гестапо. – Полюбила я тебя, Алексеева! Плохого не посоветую!

– В Москву хочу, но замуж боязно, – Валя словно попросила об отсрочке.

– Такой лотерейный билет раз в жисть попадает! – Гестапо подошла к шифоньеру, открыла ящик, показала Вале стопку открыток и кивнула на дверь, подразумевая женское население общежития. – Эти сучки меня Гестапой зовут, а я всех трудовых девок, хоть отсюда, хоть из тюрьмы, в хорошую жизнь вытолкнула!

И её выцветшие глаза потеплели:

– Вон сколько открыток написали! И ты напишешь! В Москве на ноги встанешь, мать заберёшь, дашь ей под старость пожить по-людски. Она ж тебя вырастила, выкормила вон какую. Тока до свадьбы ему не давай!

Комендантша словно посадила Валю с Юриком под свою ответственность в лодку и оттолкнула от берега. Валя ходила с ним гулять, слушала его рассказы о прекрасной Москве и его прекрасной семье, но при мысли о сексе паниковала. Успокаивало только то, что физически она сильней Юрика.

По распределению оставалось оттрубить ещё полгода, но Юрик спешил со свадьбой. И правильно делал, ведь все, кто видел Валю рядом с ним, пожимали плечами. Она была «девушка с веслом» и косой до пояса, строго глядящая огромными синими глазами из-под натуральной льняной чёлки. Да ещё строгих правил и с золотыми руками.

У парней при виде Вали появлялась охотничья кошачья пластика, а мужики постарше с тоской цокали языком. И тщедушный Юрик исступлённо целовал Валину шею и руки, смирившись с твёрдым: «Не знаю, как у вас в Москве, а у нас остальное после свадьбы!»

Валя защитила диплом «на отлично», хотела навестить бабушку и мать, но Гестапо велела начать со свадьбы и московской прописки. И пока Юрик хвастал на заводе фотографией невесты, Валя вкалывала за массажным столом детской поликлиники.

Надо было заработать на свадебный наряд, чтоб мать увезла в родной город пачку фотографий, иллюстрирующих Валино счастье. Она ведь специально слала матери и бабушке открытки, а не письма.

И их содержание по дороге к адресату успевал прочитать и оценить весь любопытный околоток и вся любопытная Берёзовая Роща. И чтоб то, что дочка «Володьки-пьяницы и Галки-подстилки» выходит замуж в Москву за инженера, завистливо обсуждалось всем миром.

Ведь если субтильного Юрика одеть в костюм с плечами, самой обуть туфли без каблука и прижаться к нему, ссутулившись, получится сносное фото, а слово «Москва» заслонит землякам всё остальное.

Работа в детской поликлинике была тяжеленная. Валя чуть не плакала, каких сложных деток приводили. Сплошные родовые травмы, словно акушеры-гинекологи круглосуточно спали на дежурствах. Детки были с повышенным тонусом, с повышенным внутричерепным давлением, парезами и даже с ДЦП.

Валя изо всех сил старалась поставить их на ноги. Учила мамаш пользоваться травами, рассказывала, что помнила из бабушкиных заветов, как носить, рожать и растить малыша.

Делая массаж, диктовала мамашам, что до шести недель малыша нельзя никому показывать, чтобы не сглазили. Что он быстрей заговорит, если помыть в стакане серебряную ложку, да напоить этой водой. Что вечером его нельзя поднимать выше своей головы. Что, если целовать в пяточки, поздно пойдёт, а если щекотать пятки, будет заикаться. Что до года нельзя стричь. Что нельзя перешагивать через ребёнка, играющего или ползающего на полу и ставить его на стол, будет плохо расти. Что для притяжения здоровья и богатства ему в первые годы жизни надо класть в ванночку серебряное украшение или ложечку, подаренную «на первый зуб». Что счастлив будет мальчик, похожий на маму, и девочка, похожая на папу, а родившиеся вперёд ногами станут обладателями магических способностей.

Работа в детской поликлинике подтвердила, что Валя не зря выбрала профессию. Видя улучшения у малышей, она чувствовала себя ценным членом общества. Ведь кем она была до училища? Порченной милиционером девчонкой из плохой семьи, а теперь её руки спасали детей.

Уезжая с Юриком в Москву, Валя подарила Гестапо большую хрустальную вазу, та даже поцеловала её на пороге узкими сухими губами и добавила:

– Открытку оттудова напиши!

В купе Юрик, не веря своему счастью, держал невесту за руку, словно сбежит. На площади трёх вокзалов Валя остолбенела – никогда не видала таких великолепных зданий, а мраморные станции метро показались дворцами.

Однако всё, что Юрик рассказывал о семье, надо было делить на десять. Жил он в двухкомнатной квартире кирпичного дома неподалёку от «Автозаводской» с родителями и младшей сестрёнкой Леночкой. Будущий свёкор, старший Соломкин, такой же носатый и малахольный, как Юрик, всю жизнь подбивавший ботинки в соседней мастерской, при виде Вали издал свистящее:

– Ух ты! Руса коса до пояса!

Подросток Леночка онемела от счастья, что будет общаться с такой красавицей. Только будущая свекровь, полжизни мывшая полы на ЗИЛе, глянула на Валю зверем и сказала сыну:

– Куда ж ты, пень, смотрел? На хрен ты этой стату́е? На ней буквами горит, что она за пропиской.

Свекровь была тоже маленькая, сухонькая, носатая, и главными её жизненными достижениями являлись квартира, полученная от ЗИЛа, и высшее образование Юрика, первого в роду, выбившегося в люди. Появление Вали обесценивало и первое, и второе.

Да ещё чёртова лимитчица заявила, что до свадьбы не ляжет с Юриком, пришлось её класть на диван в маленькой комнате с Леночкой, а Юрику ставить раскладушку в большую комнату к родителям. Леночка была на седьмом небе и рассказала Вале все свои школьные секреты.

Юрик заранее взял справку, что как специалист по распределению не может отлучиться на большой срок с производства, и бракосочетание назначили на конец недели – первые числа июля.

Получили в ЗАГСе талоны на дефициты: кольца, платье, фату, обувь, костюм, рубашку. Стали бегать по спецмагазинам, в обычных же магазинах было шаром покати, а хотелось, чтоб всё как у людей.

От Валиной родни приехала только мать и с трудом удержала лицо, увидев Юрика. Не меньше её поразили квартира Соломкиных и заношенный халат будущей свекрови. Она шепнула Вале, мол, не думала, что в Москве так грязно живут. Москва же!

Бабушку Полю Валя на свадьбу не звала, намекнула матери, что негде положить. С одной стороны, это было правдой, с другой, стыдилась перед бабушкой и Юрика, и его семейки, и самого факта такого замужества.

Мать достала из чемодана шуршащий свёрток, оттуда выпала ткань, невероятно расшитая васильками величиной с яблоко, и все Соломкины ахнули.

– Вышивала доче занавески. Мужики, вешайте, – смущённо объяснила мать.

– Прям Третьяковская галерея! – выдохнула будущая свекровь, будто когда-то там была.

А Юрик полез на стремянку, чуть с неё не свалился, и они с отцом как-то водрузили занавески в большой комнате своими корявыми и растущими не оттуда руками. И бессовестная красота васильков подсветила, что всё в квартире потёрто, засалено и заскорузло, как и вся устраивающая Соломкиных жизнь.

Потом обе матери считали деньги на угощение, фотографа, машину с куклой на бампере, записывая цифры в столбик в школьной тетрадке, взятой у сестрёнки Леночки. Всю ночь перед свадьбой шинковали салаты и мариновали мясо, вместе с Валей и Леночкой.

Свёкор с Юриком выносили из большой комнаты мебель, сдвигали столы, носили от соседей стулья, тарелки, вилки, стопки и спорили, хватит ли водки. Рукастая мать сделала Леночке модные у школьниц банты-розы, отчего та прыгала до потолка. А обряжая Валю в роскошное платье из салона для новобрачных, шепнула:

– Ну, доча, принцесса! Любишь этого задохлика?

– Люблю, – отрезала Валя.

Под такое платье хотелось бы жениха пошикарней, но это не материно дело, пусть лучше посмотрит на свой выбор.

Процедура в ЗАГСе показалась ужасно унизительной, раздражённая тётка цедила сквозь зубы:

– Дорогие Юрий и Валентина, в этот торжественный день…

Да и свидетельницу Вале выдали по разнарядке из Юриковой родни. Потом за столами в большой комнате собралась куча орущих и жрущих дружков и родственничков Юрика. Водки оказалось более чем достаточно.

Это привело к батальной драке гостей на лестничной площадке с выбиванием окна в лестничном пролёте и визитом «Скорой помощи» для перевязки порезавшихся. Валя бы перевязала сама, но мать боялась, что кровь запачкает роскошное платье. За «Скорой помощью» приехала милиция, но, получив денег, легко отказалась от претензий.

В меру омерзительную первую брачную ночь, подгаданную на последний день месячных, Валя перенесла терпеливо.

– Чудеса в решете! – только и вымолвила свекровь, обнаружив на простыне кровь.

Самым приятным событием из этого меню стал отъезд Юрика для дорабатывания распределения, а до его отъезда Валю прописали в Москву, иначе бы не приняли на работу.

Как искать работу, Валя не понимала, но зашла в ближайшую поликлинику посоветоваться с массажистками, и ей дали телефончик. По нему дали другой телефончик, а по третьему телефончику оказалось вакантное место. Валя пришла в кабинет главврачихи престижной поликлиники на Ленинском проспекте, показала прописку, красный диплом и сделала ей массаж.

Главврачиха удивилась, как хорошо учат в провинции, и взяла Валю на испытательный срок. Это стало новым шоком для свекрови, она не верила, что лимитчицу могут взять работать с артистами и начальством. И превратилась в один большой глаз и одно большое ухо.

Копалась в Валиной сумке, обследовала её нижнее бельё, подслушивала телефонные разговоры, расспрашивала Леночку, но безуспешно. Валя по-прежнему не пользовалась косметикой, носила самые скромные юбки и блузки, хотя это не помогало, мужчины липли на работе, в метро и на улице.

Поликлиника была не такая, как детская провинциальная. Рабочее помещение разделялось ширмами на отдельные кабинки, массажные топчаны покрывали крахмальные простыни, в зоне ожидания и отдыха стояли кожаные кресла, а пациенты обращались на «вы».

– Кто тут Соломкина? – спрашивал новенький пациент, заходя, и Валя вздрагивала.

Какая она Соломкина? Она же Алексеева! Домой возвращалась по часам, убирала, мыла, чистила, тёрла, готовила. Прежде постельное бельё и мужские рубашки носили в прачечную, теперь Валя стирала, кипятила, крахмалила и гладила всё сама.

В свободное время крутила плоскогубцами сломанный переключатель телевизора. Ведь сапожник свёкор и инженер Юрик не задумывались над тем, чтобы починить переключатель четырёх телепрограмм.

А ещё Валя гуляла с Леночкой по Москве, погружаясь и осваиваясь в её контурах, звуках и запахах. Её потрясли Кремль, Большой театр, ГУМ и старый центр. Мавзолей показался маленьким и задрипанным, картину спасли только рослые часовые. Вот бы за такого замуж, подумала Валя, а с другой стороны, такой врежет, так врежет.

Прежде она ненавидела москвичей, как все в её городке, подозревая, что именно они жестоко обманули её и миллионы людей, утопивших жизнь во всепоглощающем свинстве глубинки. Но теперь увидела, что они маются ровно теми же проблемами, помноженными на сложное устройство столицы.

Валя училась быть москвичкой, подслушивала словечки и интонации, растягивала слова, акала и передвигалась танцующей походкой. Заставляла себя заходить в выпендрёжные магазины и просить:

– Девушка, покажите вон ту кофточку. Вы что, заснули? Давайте, напишу вам что-нибудь подбадривающее в книгу жалоб!

Когда «выкидывали дефицит», она стояла с Леночкой в очередях. И так осмелела, что стала, как все, ходить с рулонами туалетной бумаги, нанизанной на верёвку, отчего в своём городке умерла бы со стыда. А здесь в столице «выбрасывали» не только туалетную бумагу, но даже вату для месячных за свою цену, а не в десять раз дороже у спекулянтов, как дома.

Валя как-то спросила про это бабушку, та долго мялась, а потом рассказала. В её молодости кипячёные тряпки были на вес золота, бабы в деревне собирали специальный густой мох, убивающий заразу, мыли, сушили на печке и делали из него подушечки. Да богу молились, чтоб быстрей постареть и жить без месячных.

Леночка была забитым подростком с угреватой кожей. Валя научила её по бабушкиному рецепту выбирать весной берёзу, налаживать с ней контакт, получать берёзовый сок и умывать лицо. Леночка сперва фыркала, но, увидев в зеркало своё очистившееся личико, бросилась обниматься.

Валя учила Леночку всему, чему сама научилась у девчонок в общежитии. Пересыпать мукой и вычёсывать волосы, когда нет возможности помыть. Шить из трикотажных ползунков обтягивающие кофточки, как в журналах мод. Штопать ежедневные простые и выходные капроновые чулки, пристёгивающиеся резинками к специальному поясу.

И даже делать ажурные колготки, отрезая от детскомировских хэбэшных колготок ступню, хитро выдёргивая нитки, а потом пришивая ступню обратно. Леночка стала с ней куколкой, расправилась, осмелела. И в благодарность подарила Вале для наклеивания на сумку самое ценное, что у неё было: ГДРовские переводные картинки с Микки-Маусом.

Всё это произошло благодаря Гестапо, и Валя купила в киоске открытку с красивым красным попугаем, каких не продавали в их городке, и написала на адрес общежития: «Здравствуйте, уважаемая Вилена Васильевна! Как ваше здоровье? Я живу хорошо. Была на Красной площади. Юрик добрый, но свекровка лютая. Как встану на ноги, уйду отсюда и найду большую любовь. У меня будет хорошая квартира, научный муж в очках и сын с дочкой. И люстра будет хрустальная. Спасибо вам за всё. Не болейте. До свидания. Ваша Валя»

Ответа не пришло. Да Валя и не рассчитывала. Много чести, чтоб Гестапо переписывалась с облагодетельствованными жиличками общежития. А вечером услышала, как свекровь жалуется свёкру:

– Юрик – инженер, не х… собачий! Мог бы образованную взять!

– На что тебе образованная? Валька дом вычистила, с углов теперь чай пить можно. Ты ж никогда толком не убиралась…

– Дурак, я на работе так тряпкой намахиваюсь, что мне одни кафельные полы да унитазы снятся!

Когда Юрик вернулся, компромата на молодую жену не было. Умирая от стыда, Валя купила в аптеке «резиновое изделие № 2». Десять штук в серой бумаге с надписью «проверено электроникой».

– Не для того штамп ставил, чтобы резинки натягивать! – выступил было Юрик.

– Надо сперва на работе закрепиться, чтоб декретные были, – строго ответила Валя.

Компромата на Валю, как ни вынюхивала свекровь, по-прежнему не было, и она запуталась, как относиться к невестке. Валя вылечила ей массажем радикулит, а берёзовыми почками воспаление печени у свёкра. Благодарные пациенты тащили то конфеты, то фрукты, то импортное мыло, и Валя сдавала это свекрови в общий котёл вместе с зарплатой, только чаевые тайком откладывала под газетку в коробку со старыми туфлями.

Старшая Соломкина так расслабилась, что даже начала подкармливать Валю фрагментами продуктового заказа, гордо носимого с работы. Свёрток с ежемесячной советской роскошью состоял из пакета гречки, батона сухой копчёной колбасы, банок лосося, шпрот, тресковой печени, растворимого кофе и «чая со слоном».

В Валином городке деревенские весь год возили на рыночек недорогое свежее мясо, кур, фрукты, овощи. А в Москве хозяйки хвастали, что летом варят варенье из арбузных корок, а зимой из апельсиновых. И Валя хмыкала, мол, в Берёзовой Роще очистками кормят только свиней.

Её мать отлично готовила, а свекровь кормила всех полуфабрикатами из ЗИЛовской кулинарии. Дома было сытней, но дефициты только по блату, а здесь всё время что-то «выкидывали» в продажу. И Валя посылала матери и бабушке то импортную клеёнку, то модный шампунь, то конфеты в красивой коробке.

Юрик нашёл работу в Москве и сиял от счастья. Сидя на кухне с «примой» в зубах, жонглировал перед отцом словами «перевыполнение плана, прорабатывать, партактив, чёрная суббота, штурмовщина». Валю тошнило от его позёрства, как, впрочем, и от него самого, но она держала лицо.

По утрам Юрик точно так же, как её отец, пил прямо из носика холодного эмалированного чайника, и Валя с трудом сдерживалась, чтобы не выскочить из кухни. А потом брезгливо отмывала этот носик чайника перед кипячением, хотя знала, как медик, что 100 градусов убьют любую микрофлору.

Но самым жутким звеном этой цепи были ночи с молодым супругом. Валя заметила, что если Юрик выпил с отцом за ужином, есть повод отказаться от супружеских обязанностей, и стала покупать вино, выдавая его за подношение пациентов.

Началась осень, в Москве стало очень красиво от порыжевших деревьев. Валя стеснялась своего старого пальто, но не решалась завести речь о новом, хотя отдавала свекрови всю зарплату. Старалась набрасывать на плечи большой павловопосадский платок, понимая, что скоро его придётся заматывать на голову.

А зимнего пальто у неё нет, и модной меховой шапки, как у Нади из «Иронии судьбы», тоже нет. И как намекнуть об этом свекрови?

Но однажды дверь массажного кабинета отворилась, и красивый откуда-то знакомый голос спросил:

– Могу я видеть Соломкину?

Валя вышла из своей кабинки, но обладателя голоса уже окружили её коллеги, умоляя дать автограф.

– Я – Соломкина, – ответила Валя, поправляя белую шапочку на заколотой косе, и увидела обаятельного длинноволосого бородатого дядьку, показавшегося знакомым.

– Господи! – воскликнул он, разглядывая Валю. – Это ж Голливуд! Чистый Голливуд! Где вы её взяли?

– Заходите, раздевайтесь, – смутившись, предложила Валя.

А надевая после массажа модные джинсы и свитер, он фамильярно взял её за подбородок:

– Что за глаза? Что за грудь? Я буду снимать тебя, беби! Повернись к свету. А теперь сними этот дурацкий колпак! Боже, какие волосы! Я тебя нашёл! У меня для тебя роль! Едем в Дом кино!

– В Доме кино снимают кино? – пролепетала Валя.

– Господи, так не бывает. Инопланетянка! Экологически чистый продукт! – восхитился он. – В Доме кино не снимают кино, а пьют на эту тему водку.

– У меня рабочий день, – напомнила Валя, понимая, что их диалог, замерев, слушают остальные девять кабинок.

– Сегодня прощаю, – сказал он великодушно. – Но завтрашний вечер мой! Сколько тебе лет?

– Скоро девятнадцать.

– Совсем большая девочка, и должна понимать, что такое шанс! – усмехнулся он, нежно погладил Валины волосы и вышел.

Когда за ним закрылась дверь, из девяти кабинок, бросив пациентов, выпрыгнули все девять массажисток и завопили:

– Вот повезло! Ты, Валька, потом не зазнавайся! На премьеру в Дом кино позови! А чё бы её не снимать, вон каких мымр в главных ролях снимают!

– Да хоть кто это? – недоумевала Валя.

– Валь, ты дура? Это же Лошадин! Ты что, не смотрела ни одного его фильма?

Валя поняла, что видела его по телевизору в передаче «Кинопанорама» и смотрела его фильмы.

– Смотрела, но всё равно наглый, – покачала она головой.

– Не вздумай его послать! Режиссёры всегда так находят главных актрис! Пойдёшь с ним в Дом кино! Нам туда пригласительные дают на фильмы, но ресторан только для артистов и режиссёров! Хоть расскажешь, чем там кормят!

– А муж?

– Ну, ты дремучая! Скажешь, вечеринка на работе!

Юрик отнёсся к идее вечеринки спокойно, но свекровь взвилась к потолку:

– Что это за вечеринки без мужей?

И тут свёкра осенило, что жена ни разу не взяла его на заводские выпивоны, боясь, что нажрётся и будет орать, какой при Сталине был порядок, а Брежнев не воевал ни на какой Малой Земле.

– На работе пашет, дом вылизала! Даже крепостных пускали погулять раз в год! – вступился он.

Валя еле дожила до следующего дня, надела лучшее бельё, хотя не собиралась его никому демонстрировать, и выходное шерстяное платье, в котором получала диплом. Девчонки-массажистки заставили её вытащить шпильки из причёски, и волосы рухнули золотистой волной до пояса.

Ей накрасили глаза ленинградской тушью, напудрили щёки и надушили дефицитными духами «Быть может». Потом завистливо проследили в окно, как Валя выходит в своём скромном пальтишке, набросив на него яркий павловопосадский платок.

Как Лошадин в модном импортном плаще распахивает перед ней дверцу белых «Жигулей», как жёлтые листья окутывают пару с порывом ветра, а Пугачёва поёт из радиоприёмника машины «Всё могут короли».

– Пойми, беби, здесь никто не знает, что такое настоящее кино. Я человек голливудского масштаба, а меня рубят с хвоста! – устало исповедовался Лошадин за рулём. – Мы сделаем с тобой фильм об Алтайских горах. Закат солнца над бирюзовой Катунью и крупный план твоих пшеничных волос… Это Канны, беби! Мы оторвём Канны! Кстати, как тебя зовут?

Валю никто не предупреждал, что подобный набор слов означает то же самое, что парни в её городишке произносили как:

– Падлой буду! Ща прямо на твоих глазах жру бутылку водки залпом и любого завалю ударом в репу!

И потому у Вали защекотало в носу и защемило в груди. Она словно услышала бой часов, означавший начало настоящего, ради которого столько времени массировала разнообразные части человеческих тел, выносила унижения свекрови и липкие прикосновения Юрика. Подумала, что на носу 1977 год, две семёрки непременно принесут ей счастье, и собралась как перед прыжком в воду.

Лошадин провёл её в дверь какого-то учреждения, они разделись в гардеробе, поднялись сперва по лестнице, потом на лифте и попали в ресторан. Валя никогда не посещала ресторанов, только кафе-мороженое с Леночкой. Тем более это был не простой ресторан – за столиками сидели, жевали, чокались, кричали и хохотали живые артисты.

И стало ясно, что естественно и внезапно осуществилось её заветное детское желание разбить линзу и экран, нырнуть в телевизор «КВН» и вынырнуть на «Голубом огоньке», оставив за собой дырку и ошмётки стекла.

Валя оглохла от грохота собственного сердца. Села посреди компании, куда показал Лошадин, покорно пила и ела всё, что наливали и накладывали, пожимала плечами в ответ на вопросы и едва сдерживалась, чтоб не разрыдаться от нервного перенапряжения.

По возрасту Лошадин годился ей в отцы, но выглядел совсем не так, как его ровесники в Валином городке. И тем более не так себя вёл. То галантно целовал ей руку, перебирая пальцы, то нежно поправлял волосы, то обнимал за плечи так умело и осторожно, что она переставала соображать.

Выпив несколько бокалов вина, пришла в себя только в подъезде дома на Садовом кольце, поймав недружелюбный взгляд консьержки, и зачем-то спросила Лошадина:

– Ты женат?

– На этот раз ни капельки!

Валя никогда не видела таких огромных квартир с медвежьими шкурами на полу, странными картинами и низкой неудобной мебелью. И то, что Лошадин делал с ней в спальне, было приятно. Она перестала «терпеть», как с Юриком, и радовалась каждому прикосновению.

Заснула на волосатой груди Лошадина и увидела Алтайские горы, по которым едет на белой машине навстречу бабушке Поле, протягивающей большой пирог с черникой. А утром проснулась оттого, что Лошадин водил по её щеке непонятно откуда взявшейся розой. В глазах у него были искорки, и на тумбочке стоял поднос с завтраком.

– Чай, кофе, беби? – спросил он как в иностранном фильме.

Валя вспомнила, что даже не позвонила Юрику, и прошептала:

– Что же я скажу там?

– Где? – удивился Лошадин.

– Там… где я замужем…

Обручального кольца на Вале не было, ведь массажистки не носят кольца.

– Беби, я не силён в мелодраме, – поморщился Лошадин. – Ты можешь навсегда остаться здесь, можешь вернуться туда. Но имей в виду, через полчаса я должен выехать на студию, хочешь, возьму с собой, хочешь, подвезу к метро.

Валя подумала, что завидует его дочери, хотела бы иметь такого отца. И её ненависть к мужчинам дала расползающуюся трещину, ведь Лошадин был не такой, как все. Она уже умела рубить сплеча и двумя телефонными звонками поставила точки, как на замужестве, так и на работе, сорвав в первом случае заслуженное: «Сучка грязная!», а во втором завистливое: «Ну, поздравляю!».

И это оказалось даже проще, чем ехать поступать в медучилище в чужой город, и логичней, чем выходить за Юрика. Ведь её будущий муж Лошадин был добрым, нежным, известным и гениальным. А главное, они полюбили друг друга с первого взгляда!

Валя ходила за Лошадиным хвостиком, не понимала правил игры, но пыталась подстроиться под них, и сбивчиво врала матери, приходя на телефонные переговоры. В квартире Юрика остался даже её паспорт, о чём было неловко напоминать Лошадину. А он не замечал, что на Вале одно платье, что дома носит его рубашку, а в тонком демисезонном пальтишке ей уже холодно.

Так же, как не обращал внимания на то, что она находится в ситуации полной беспомощности и абсолютной материальной зависимости. Если Лошадин не предлагал поесть, сидела голодной, если начинал говорить, покорно слушала, если ложился на живот, начинала делать массаж.

А когда он развлекался до утра без неё, Валя вылизывала огромную квартиру, готовила, стирала, гладила и штопала, напевая бабушкину любимую:

Там кукушка кукует,

Моё сердце волнует.

Ты скажи-ка мне, расскажи-ка мне,

Где мой милый ночует.

Если он при дороге,

Помоги ему, Боже,

Если с Любушкой на постелюшке,

Накажи его, Боже…

Однажды хмельной Лошадин застал её за глажкой и пением в шесть утра и усмехнулся:

– Этнично! А ты правда из деревни?

– На каникулах жила у бабушки, – сдержанно ответила Валя вместо «где ты шлялся?»

– А что там всё лето делать? – зевнул Лошадин.

– Как что? Второго июня Фалалей Огуречник, надо огурцы сажать. Коли на елях много шишек, будет много огурцов. Третьего июня – Олёна Леносейка. Сеют лён. Если на Олёну ненастье, осень будет злой и ветреной, – загибала Валя пальцы. – Седьмое июня, Иванов день. С него идут росы медвяные. Лечебные травы надо класть под Иванову росу…

– Всё, всё, всё! – замахал он руками. – Вот что, пейзанка, завтра придёт фарца, хоть приоденешься. А то тебя неловко показывать.

Слово «фарца» было знакомо. В поликлинику на Ленинском приходила вульгарная тётка и продавала всё от французских духов до лифчика «анжелика», на которые у Вали даже близко не было денег.

А «фарцой» Лошадина оказался суетливый парень с чемоданом, он вытряхнул содержимое и стал трындеть на непонятном языке. Знакомыми словами были «страус», «берёзка» и «чеки». Но «страус» оказался джинсами, «чеки» – бумажками, похожими на игрушечные деньги, а «берёзка» – магазином, куда пускали избранных.

Приговаривая, что у него последние деньги и завтра он возьмёт в долг, Лошадин купил несколько вещей себе, а Вале две модных обтягивающих кофточки, короткую джинсовую юбку и красивую тёплую куртку. Его не занимало, что бельё и колготки у неё были только те, в которых пришла.

– Видела, какие на нём штаны? – восхищённо спросил Лошадин после ухода фарцы.

– Ткань простая, да и светлые. Маркие очень, – пожала плечами Валя.

В тканях она благодаря матери разбиралась. И вместо того, чтобы сказать «спасибо», ведь это был первый в её жизни подарок, сделанный мужчиной, добавила:

– У нас в городке тоже спекулянты ходят, вещи носят. А в бабушкину деревню цыгане наезжают с золотыми серёжками и коврами.

– Фрося Бурлакова! – расхохотался Лошадин.

Валя любила фильм «Приходите завтра» и сейчас, как никогда, понимала главную героиню, но сравнение казалось обидным, уж больно Фрося была страшная.

– Зачем покупаешь, если в долг берёшь?

– Так все в кино живут. Получаешь за фильм, раздаёшь долги, детям подкидываешь. Потом несколько лет опять берёшь в долг.

– Каким детям?

– Ну, у меня есть разные дети… – ответил он тоном, означающим «тебя это не касается».

– А зарплату не платят? – спросила Валя, прикусив язык на тему детей.

– Кто? – захохотал Лошадин. – Короче, кофты, чтоб ты прилично выглядела в Доме кино на Новый год. Будем его там встречать.

И у Вали снова сладко забилось сердце. На Новый год мать делала салат оливье, пекла пирог с мясом, покупала Вале что-то из одежды, а отцу четвертинку, и получала от него в финале по лицу.

А в Берёзовой Роще бабушка Поля наряжала для Вали ёлку. Фабричных игрушек не было, и они вместе мастерили из пластилина и тряпочек куколок, вырезали из бумаги снежинки, плели гирлянды. Бабушка варила холодец, покупала карамельки «подушечки» и соевый «шоколад», а утром Валя обнаруживала под подушкой пряники или сахарного петушка на палочке.

Да и дети у Лошадина, конечно, должны быть. Он ведь такой взрослый. Странно, что не висит никаких фотографий, и он о них не рассказал. Но конечно, потом познакомит, и она с ними подружится. А Нового года в Доме кино Валя боялась, потому что запоминала все реплики знакомых Лошадина, произнесённые прямо при ней:

– Что именно она тебе массирует, что хочешь её на главную роль? Думаешь, мы будем финансировать фильм под каждую твою эрекцию? Зачем тебе Алтайские горы? Возьми жену Михайлова на главную роль и завтра же запускайся на Домбае! В этой молодой кобыле ты разглядел Бриджит Бардо?

Валя толковала каждую из этих фраз на все лады, ведь Лошадин бьётся за настоящее искусство и у него много врагов. Но она всё равно станет его женой, знаменитой артисткой и будет со смехом рассказывать журналистам, какой несчастной казалась себе тогда, то есть теперь…

На самом деле в артистки не хотелось, скучала по работе. Но Лошадину нужна не жена-массажистка, а жена-артистка, и Валя отправила главврачихе по почте заявление с просьбой уволить её в связи с замужеством. Главврачиха могла заставить отработать две недели или уволить за прогулы, но решила не связываться с Лошадиным.

Отдельной проблемой стала Дарья Леонидовна, пожилая, на Валин взгляд, властная женщина с опрятной стрижкой и орлиным носом. Она следила за чистотой множества квартир в «киношном» доме Лошадина, была безупречно честна, и ключи для уборки ей оставляли прямо у консьержки.

Зайдя в вылизанную Валей квартиру Лошадина, она презрительно фыркнула, мол, «много я вас тут таких повидала», и стала делать вид, что убирает и без того стерильное пространство.

– За что ты ей платишь? – возмутилась Валя первый раз. – Да ещё и оставляешь ключи!

– Привык к ней, – лениво ответил Лошадин.

– Но ведь я убираю лучше!

– Меня не слишком волнует, убрано или нет. Моя голова загружена другими вещами.

И Вале пришлось молча подписать с Дарьей Леонидовной пакт о ненападении. Она продолжала вылизывать квартиру, а Дарья Леонидовна продолжала получать деньги, которых у Вали не было даже на метро.

Как-то днём подъехали к дому во время жуткого снегопада, Лошадин заторопился, и они почему-то побежали по лестнице, не дожидаясь лифта. В квартире он открыл окно, посадил Валю на скользкий от тающего снега подоконник, содрал с неё куртку, блузку, бюстгальтер и стал бешено ласкать и целовать Валины плечи и грудь.

Было ужасно холодно, на голую спину падал снег, казалось, Лошадин случайно подтолкнёт, и она полетит с пятого этажа вниз. А главное, непонятно, что всё это значит?

– Какая линия, беби, боже мой! А-а-а! И Москва под снегом! О-о-о! Это будет последний кадр! Обстоятельства жестоко развели их… Он уже не мальчик… Снег прошёл по его волосам… С ней тоже случилось многое… Она ждёт его, сидя на подоконнике… Она ждала его девять лет… – урчал Лошадин, фантазируя о будущем фильме и тиская Валю в опасной для жизни позе. – Он входит в заснеженном пальто… Им так много надо сказать друг другу, что приходится молчать… Он подходит, начинает целовать её, срывает с неё ночную рубашку… А сзади странный парк в штрихах снега… И музыка… Такой тёплый медляк… Ну как?

– Красиво, – кивнула Валя, стуча зубами от холода. – Но разве, когда ждут, сидят спиной к окну?

– Это кино, беби! В нём должно быть немного вымысла ради правдоподобия.

– Боязно так сидеть, кажется, выпадешь вниз, – призналась она.

– Потому что внутри должен быть огонь, – бросил он. – Этим артистка и отличается от массажистки!

Валя не успела понять, когда его тон из шутливо-ласкового превратился в раздражённо-командный. Думала, это субординация, ведь Лошадин настолько старше её. Старалась ещё лучше готовить, стирать и гладить, но он этого не замечал. Да и ситуация с фильмом про Алтайские горы повисла в воздухе.

Лошадин всё больше и больше раздражался, всё чаще ездил выпивать в Дом кино один, и Валя волновалась, что, сев за руль, он попадёт в аварию. Однажды после возвращения Лошадина с очередной попойки в Доме кино Валя стояла под душем и почувствовала, как у неё горят щёки. Бабушка говорила, щёки горят к слезам.

Валя на цыпочках вышла из ванной, чтобы неслышно добраться до постели и весело броситься в объятия Лошадина, но застыла от тона его нетрезвого голоса в телефонную трубку.

– Нет, старик, я сломался. Это неподнятая целина! Может, она к сорока годам и станет бабой, но я тогда буду лежать не на ней, а на Новодевичьем кладбище. Я тоже не верил во фригидных! Какое снимать? Она тяжёлая, как Царь-колокол! Как выпереть, пока не придумал, она ж строит из себя бесплатную домработницу, жду случая, чтоб прицепиться… Завтра к Игорю не могу, у Надьки до утра зависну. Надька заводная, её рогоносца в Мурманск послали. Решил взять её на главную роль!

Внутри у Вали задрожало и всхлипнуло детское «как же так?», как в минуты, когда пьяный отец начинал крушить комнату. Казалось, из-под неё выдернули пол, и она летит в глубокую чёрную бездну. Валя чувствовала, что не оправдывает ожиданий Лошадина в постели, но не знала, как об этом спросить.

Значит, всё это время он изменял ей со старой развязной Надеждой Куклиной. Куклиной, которая хрипло хохотала, ярко красилась, не вынимала сигареты изо рта и прижималась к мужикам так, что их спутницы чувствовали себя оскорбленными. Куклиной, которая была замужем за важным военным, много снималась в эпизодах и претендовала на Валино место в предстоящем фильме.

Валю трясло, когда Куклина подмигивала Лошадину, когда подсаживаясь за столик в Доме кино, бесцеремонно съедала что-то его вилкой с его тарелки. А проходя мимо, обдавала запахом пота, смешанного с духами «Красная Москва». Подражая, Валя как-то облилась ландышевыми духами.

– Беби, почему от тебя пахнет банным мылом? – поморщился Лошадин.

– Это духи, – потупилась Валя.

– Духи бывают или дорогими, или лишними. У тебя двадцать минут, чтобы принять душ. Я не могу идти с девушкой, пахнущей, как доярка.

– От Куклиной вообще пахнет «Красной Москвой»! – парировала Валя. – Как от старухи!

– «Красная Москва» – это переименованный аромат, созданный для императрицы Марии Фёдоровны к 300-летию дома Романовых! Если за двадцать минут не вымоешься, иду один.

И теперь, подслушав самое страшное, Валя вернулась к огромному зеркалу в ванной, и слёзы поползли с персиковых щёк, пытаясь добраться до нежных сосков и прочего великолепия её свежей плоти, отвергнутой старым Лошадиным из-за загадочного изъяна.

Она поняла, что ни в каком кино он её не снимет и не возьмёт замуж. Что надо быть гордой и уйти… но куда? Вернуться к матери – позор, да и денег на билет одолжить не у кого. Прошлая работа исключена. Девчонки в поликлинике намекали на подобный финал, и нельзя доставлять им такое удовольствие.

Показаться на глаза Соломкиным невозможно. И поделом ей, ведь Лошадин попользовался ей так же, как она попользовалась Юриком. Но Валя бы не выжила, если б не умела отделять эмоциональное от рационального. Она знала, что будет плакать ночами по Лошадину, но отодвинула это «на потом».

Как говорила бабушка, коли ты спроста, и я спроста, коли ты с хитрости, так и я с хитрости. Валя решила переиграть Лошадина и, взяв себя в руки, отправилась из ванной в постель под его дежурные торопливые поцелуи. А про себя думала: «Сволочи! Какие же вы тут все сволочи! Точно такие же, как там дома!»

И имела в виду всю стилистику киносреды, в которую входили постоянные приставания старых похотливых котов. Из тех, кого в газетах называют живой легендой, а они, сидя рядом за столом, засовывают тебе под скатертью руку в трусы.

Первый раз Валя чуть не хлопнулась от ужаса в обморок, выскочила вон, стояла у дверей ресторана Дома кино, пока Лошадин не пошёл искать её. А на объяснение пожал плечами: «Что я могу сделать? Классик…»

Домкиношные коты даже здоровались с ней, облапав при Лошадине. Писали при нём свои телефончики на салфетке и шептали в Валино краснеющее ушко: «Позвони, дурочка, получишь эпизод!» И Валя брезгливо выбрасывала эти салфетки.

Пока Лошадин отсыпался у Куклиной, подавленная Валя собирала вещи и бродила по квартире, которую столько раз вылизывала. Собственно, и вещей у неё не было, купленная Лошадиным зубная щётка, две кофточки, юбка, куртка и чуть-чуть косметики.

Но тут раздался звонок, и на пороге нарисовался артист Кирилл Лебедев. Консьержка, каждый раз мрачно зыркающая на Валю, пустила его без вопросов, потому что тридцатилетний красавец Лебедев сыграл нескольких богатырей в популярных фильмах-сказках, и женщины всех возрастов были от него без ума.

Именно он и прошёл кинопробы на главного героя, который в старящем гриме срывает с дождавшейся его на заснеженном подоконнике жены ночную рубашку. Валя вежливо предложила Лебедеву чаю, хотя уже не чувствовала себя здесь «хозяйкой», просто он ей нравился. Да и кому он мог не нравиться?

– Водка есть? – раздражённо спросил Лебедев.

И Валя самовольно достала из холодильника початую бутылку и две стопки.

– За тебя, Валентина! – поднял Лебедев рюмку.

Валя пригубила, Лебедев опрокинул в себя ещё рюмку и заметил:

– Пропадёшь с Лошадиным за пять копеек!

– Почему?

– Мы с тобой деревенские, в городе ни два, ни полтора, – Лебедев влил в себя ещё рюмку. – Нам ничего даром не достанется. Я раньше начал, а ты ещё как слепой котёнок в стены тыкаешься.

– И что делать? – Лебедев всегда казался Вале своим и никогда над ней не подтрунивал, как остальные.

В фантазиях она даже примеряла, как такой красавец будет срывать с неё ночную рубашку, целовать её перед кинокамерой. Краснела и стеснялась спросить у Лошадина, по правде ли на съёмках целуются?

– Пришёл рыло твоему начистить! На пробах утвердил, а теперь спихнул с главной роли, – он выпил ещё рюмку. – Я ж на возрастную роль согласился, потому что у меня главные только в сказках! Мне до зарезу надо в большом кино сняться, а твой взял Волжанина! Видела Волжанина? Чистый пидарас! Они ему ватные мускулы под рубашку наклеят? А знаешь, кто ему Волжанина сунул? Куклина! Она теперь парад принимает!

– Так он её вместо меня будет снимать! – опустила Валя глаза, зачем-то допила водку, хотя не завтракала, горячая волна упала в голодный желудок, покатилась по телу и развязала язык. – От мужа меня выдернул, увёз, в чём была, всю жизнь переломал! Теперь идти некуда, даже паспорта нет на работу устроиться.

Валя казалась себе непоправимо несчастной, и потому сумела забыть, что нырнуть в телевизор «КВН» и оставить после себя дырку было её собственным выбором и её детской мечтой.

– Сукин сын! – глаза Лебедева после водки показались ещё более огромными и нежными.

– Ему со мной в постели скучно, я ж не развратная, как Куклина… – у Вали перехватило дыхание, потому что по трезвому делу не смогла бы обсуждать такое даже с подругой.

– Вот что, Валентина, – резко сказал Лебедев. – У тебя вещей много?

– То, что он у фарцы купил. Иначе ему со мной ходить стыдно.

– Оставишь здесь, пусть подавится! – скомандовал Лебедев. – Бери сумку, пошли, я хорошую комнату снимаю. Лошадин у меня главную роль отнял, а я у него бабу уведу! Давно на тебя глаз положил.

И это «глаз положил» прозвучало маслом по сердцу, ведь так говорили в их городке.

– Он сказал, со мной в постели скучно, – честно предупредила Валя.

– А мне не б… нужна, а жена! – неожиданно подмигнул Лебедев, щеки у него румянились от выпитого, а глаза блестели. – Тут таких, как ты, больше нет. Мы ж с тобой лимита, будем отбиваться спина к спине. Представляешь, какие у нас дети получатся красивые?

Лебедев рухнул перед ней на колени и начал совсем уж не по-деревенски целовать Валины ладони, запястья и шею. Она перестала соображать, примерно, как первый раз в ресторане Дома кино. И было от чего, к ней впервые прикасался молодой, невероятно красивый и нравящийся ей мужчина.

И в Валиной тактильной памяти жуткие прикосновения насильника-милиционера мгновенно обвалились в одну братскую могилу вместе с цыплячьей суетой Юрика и командами Лошадина: «А теперь сделай мне так, беби!»

Лебедев словно играл на её теле чудесную мелодию, и, закрыв глаза в его объятиях, Валя вдруг увидела себя танцующей в белом платье на Красной площади. Ей стало легко, спокойно и совсем наплевать на то, что в двери может повернуться ключ Лошадина.

– Тебе было хорошо? – нежно спросил потом Кирилл.

И у Вали брызнули слёзы, ведь она не подозревала, что бывают мужчины, которых это интересует, и ответила:

– Не знаю…

Её разрывало от благодарности, и она чувствовала себя вознаграждённой за тяготы и унижения замаячившим маршем Мендельсона с красавцем Лебедевым. Ведь, в отличие от Юрика и Лошадина, он был ей парой. И можно было подсмеиваться над Валиной жаждой фаты, но всю сознательную жизнь ей толкали в голову, что она живёт ради того, чтобы выйти замуж и нарожать стране здоровых детей.

– Честно скажу, в ЗАГС не могу, – признался Лебедев. – Мы с тобой два сапога пара, и оба левые! Самому нужна московская прописка.

– Так у меня она есть, – обрадовалась Валя. – Я и тебя пропишу!

– Тогда всё сходится!

И они, обнявшись, ушли из шикарной квартиры Лошадина, даже не помыв за собой рюмок. Валя оставила кофточки, юбку, которые купил Лошадин. Оставила своё старенькое пальто, в нём было уже холодно. И ушла в подаренной тёплой куртке.

Они бродили по ночной предновогодней Москве и под утро оказались в десятиметровой комнатёнке, заваленной пустыми бутылками и журналами о кино. Кроме дивана, там умещались платяной шкаф, журнальный столик и два стула, но больше ничего и не было нужно для счастья.

И эта съёмная комнатёнка была уютней, чем огромная модно обставленная квартира Лошадина, ведь здесь из-за тесноты они каждую секунду касались друг друга со всей вспыхнувшей страстью и нежностью.

Квартирная хозяйка Никитична когда-то молодухой приехала в Москву работать на стройке, вышла замуж, вырастила сына, похоронила мужа, души не чаяла в своём квартиранте и приняла Валю как родную.

Жила она с дорогим телевизором и бедным гардеробом. С давно не стиранными выгоревшими занавесками, с кастрюлями с отбитой эмалью и замызганной плитой, зато стены на кухне были увешаны расписанными разделочными досками, напоминавшими Никитичне родную деревню.

А главными действующими лицами в квартире были три сибирские кошки: Вера, Надежда, Любовь. Никитична рассказала, что была у них и мать Софья, но сдохла от чумки. И счастье, что родила трёх девок, потому что котиков пришлось бы топить, чтоб не было дурного запаху.

Но запаха всё равно было достаточно, Никитична мазала Веру, Надежду и Любовь от блох керосином. После этого мыла их детским шампунем «Солнышко», потом они несколько дней вылизывали себя, и их рвало.

Кроме запаха был и звук, когда все три красавицы садились под входную дверь и истошно орали, требуя женихов. Сначала Валя не могла под это уснуть, а потом привыкла. Даже стало казаться, что она в деревне у бабушки, где ночами перегавкиваются собаки, а вопли кошачьих свадеб сплетаются с разборками ворон.

Вскоре сестричка Юрика Леночка тайно принесла Вале паспорт с дипломом, деньги в коробке со старыми туфлями и коврик с девушками, танцующими на Красной площади в юбках солнце-клёш. Кирилл подал Вале с Леночкой чай с печеньем и тактично вышел на кухню.

Валя обнимала плачущую Леночку и оправдывалась:

– Я же не виновата, что разлюбила Юрика и полюбила Кирилла!

Она деликатно пропустила звено с Лошадиным, Леночка не справилась бы с таким сложным сюжетом. Тем более что Вера, Надежда и Любовь в это время, мяуча, боролись за право на Леночкины колени.

– Конечно, Лебедев вон какой! Я б тоже в него втрескалась! Юрика жалко, начал пить, безобразить, – хлюпала носом Леночка, прижимая к себе сразу трёх кошек, а Валя подумала, как вовремя убежала от Соломкиных.

Во второй приход Леночка принесла Вале свадебное платье и другие вещи. Правда, обручальное кольцо забрала старшая Соломкина, да и бог с ним.

Новый год отмечали дома. Хотели пойти назло Лошадину в Дом кино, но поняли, что им никто не нужен. На деньги из обувной коробки Валя накупила еды, шампанского, подарки Кириллу, Никитичне и даже пачку сосисок кошкам.

А Кирилл принёс тяжёлый букет замороженных роз. И хоть в тепле они быстро завяли, Валя заплакала от умиления. Ей впервые дарили розы просто так. До этого только на свадьбу с Юриком, и то исключительно для богатой фотографии.

В первый рабочий день после Нового года Валя пришла забирать в поликлинике трудовую книжку, и на вопросы отвечала с загадочной джокондовской улыбкой, обещая, что скоро всё расскажет.

Она щеголяла купленной Лошадиным курткой от фарцы и сияла так, что массажистки пожелали ей побольше главных ролей в кино. А ещё взволнованным шёпотом рассказали, что слышали от пациента из начальства про взрыв поезда между станциями метро «Измайловская» и «Первомайская», а кроме него взорвали два продуктовых в центре.

Валя решила, что у них массовое помешательство, ведь об этом не говорили по телевизору. И так и не узнала о трёх терактах в Москве 8 января 1977 года, в которых погибло семь человек и было ранено 37. И ей было спокойней оттого, что террористы, считавшие, что русских надо взрывать за угнетение армянского народа, прошли мимо её и без того непростой жизни.

Потом был позорный развод с Юриком. Свекровь тряслась и кричала, что брак фиктивный, а Валю надо выслать на сто первый километр. Но судью интересовало не это, а возможность взять для внучки автограф у красавца Лебедева. В финале свекровь бросилась на Валю с кулаками, нелепо подпрыгивая, и судья велела приставам её вывести.

Леночка рыдала в коридоре. Юрик с ненавистью разглядывал расслабленного роскошного Лебедева в дымчатых очках. А после решения о расторжении брака Валя подошла в коридоре к поникшей свекрови и сказала:

– Простите меня! Я не претендую на площадь. Пропишу к вам через суд Кирилла, у вас не будет хватать метров, от завода дадут ещё квартиру. И Юрик там нормально женится.

– Я ж тебя, аферистку, с порога распознала, далеко пойдёшь! – процедила свекровь, но в глазах у неё зажёгся огонёк «квартирного конструктива».

Валя с Кириллом подали заявление в ЗАГС, наврали, что ему срочно на съёмки, и им тоже назначили бракосочетание через неделю, а не как всем. Валя вызвала мать на переговорный пункт, коротко сказала:

– Ушла от Юрика, приезжай на свадьбу!

– Что ж ты, доча, делаешь? Юрик-то как-никак инженер! – заголосила мать.

– Записывай адрес. Дашь телеграмму, встретим, – Валя не хотела произносить фамилию жениха, боялась сглазить.

Когда вальяжный Лебедев в дымчатых очках подхватил на перроне её чемодан, мать потеряла дар речи. Ей стало не важно, что у Юрика была какая-никакая квартира, а Лебедев ютился в съёмной комнатушке, она предвкушала потрясение, которое испытают в городке от свадебных фотографий.

Никитична поселила мать на неделю в своей комнате на кушетке, и мать возмущалась, что Вера, Надежда, Любовь лезут к ней на постель ночью и мурчат, как работающие трактора. А Никитична уверяла в ответ, что это лечебные кошки и ложатся они только на больные места.

Ещё мать осуждала ящик с песком в туалете и уговаривала Никитичну выгонять кошек гадить на улицу и лупить по морде, когда когтят диван.

– На улицу никак нельзя, – пояснила Никитична. – Они ж не привитые!

Услышав, что кошкам в Москве делают прививки, мать онемела от возмущения.

Никитичне стало неудобно за подобный столичный разврат, она стала оправдываться:

– Вон Сонька, покойница, на улицу два раза сходила, сперва этих трёх принесла, а потом чумку!

– Так ведь небось орут, когда кота хотят?

– Не то слово, орут! Хор Пятницкого!

А потом мать проявила неожиданную для себя инициативность, пробежалась по соседям, одолжила ручную швейную машинку подольского завода и гладильную доску. Просто звонила в чужую дверь и говорила:

– Помогите, люди добрые, свадьба у нас, артист Кирилл Лебедев женится!

Валя никогда не видела её такой раскованной и предприимчивой. Мать нашила на машинке молодым и Никитичне постельного белья из дорогой ворованной с фабрики ткани с рисунком, как в импортных журналах.

А потом стала реанимировать на гладильной доске Валино свадебное платье. Любовно протирала каждую оборку снизу губкой, опущенной в подкисленную уксусом воду, набирала в рот обычную воду, брызгала ею на оборку изо рта тонкими нитками, ставила сверху утюг и на секунду торжественно замирала, шепча:

– Бог не Тимошка – видит немножко!

С Никитичной они жили душа в душу. Из-за вражды с невесткой Никитична ездила в гости к сыну только на праздники и скучала по внукам. Её пенсионная жизнь была наполнена обследованием ближайших магазинов, где знали про Веру, Надежду, Любовь и оставляли мясные обрезки, потому что кто-то прочитал в журнале «Наука и жизнь», что, если кормить кошек минтаем, у них будет мочекаменная болезнь.

Никитична была тихая трогательная старушка и враждовала с невесткой, поскольку та хотела съехаться, дескать, помрёт Никитична и оставит квадратные метры государству. Но Никитична вовсе не собиралась помирать, потому что долгие годы ухаживала за внуками и парализованным мужем, и вознамерилась пожить для себя и кошек.

Когда Лебедев объявил, что Никитична будет представлять на свадьбе его родню, потому что родне дорого лететь с другого конца страны, Никитичне стало плохо с сердцем. Валя привела сердце Никитичны в порядок, а ночью ей на грудь рядком улеглись Вера, Надежда и Любовь.

Валя понимала, Кирилл не зовёт родню на свадьбу, потому что не хочет показывать, что скитается по углам и живёт от роли до роли. Она по той же причине второй раз не позвала бабушку. Но ничего страшного, они заработают, вступят в кооператив и примут у себя и бабушку Полю, и его родню.

Мать обследовала гардероб Никитичны и обнаружила выходное платье, в котором та тридцать лет назад ходила на свадьбу сына. Моль простегала его за эти годы многочисленными аккуратными дырками, и мать за ночь вышила вокруг дырок такие узоры, что хоть сдавай в художественный салон.

Чтобы не посрамить на свадьбе род Лебедевых, Никитична даже пошла в парикмахерскую, где седым куделькам организовали шестимесячную завивку, отчего стала похожа на комическую старуху на сцене МХАТа.

А Кирилл договорился в костюмерной студии Горького о дорогом костюме и упросил Валю не говорить матери, что это не его костюм. Валя в ответ упросила не рассказывать матери о Лошадине. И после этого перекрёстного опыления они стали парой, сплетённой ещё и тайнами, то есть настоящей парой.

В прошлосвадебном платье, прокатном костюме и без колец, на которые не было денег, поехали в ЗАГС, и всё оказалось не так, как с Юриком. Валя с Кириллом сияли, и женщина, ведущая церемонию, под конец выдохнула:

– До чего ж красивая пара! Дорогие Лебедевы, можно с вами сфотографироваться?

И пока Валя соображала, что из Соломкиной превратилась в Лебедеву, другие брачующиеся пары тоже попросили совместной фотографии. А потом все вместе пили в холле шампанское и уверяли, что брак, зарегистрированный одновременно с артистом Лебедевым, будет счастливым.

В свидетельницы Вале снова выдали незнакомую женщину, снимавшуюся с Кириллом в очередной сказке. А мать и Никитична от волнения всё время лезли на первый план, и приходилось их мягко оттеснять. Из ЗАГСа поехали на двух такси в ресторан Дома кино, где на Валины сбережения был заказан «загон» в несколько столиков.

Конечно, это было провокацией. Одни артисты осуждали Лошадина, что выкинул Лебедева и Валю с намеченных ролей, подходили поздравить и поднять рюмку за молодых. Другие сочувствовали Лошадину, потому что рассчитывали у него сниматься, и с отвращением отворачивались от свадебной гулянки.

Незнакомый Вале немолодой артист, сидевший возле матери, начал яростно за ней ухаживать. И неизвестно, чем бы это кончилось, если б к Кириллу из другого конца ресторана не подлетел не менее пьяный, чем он, актёр и громко назвал Иудой. Лебедев ярким жестом сбросил костюмерный пиджак и швырнул его в руки Вале.

Они сцепились с обидчиком, покатились по полу клубком, и Лебедев разбил ему голову. Мать с Никитичной только во время драки пришли в себя, до этого сидели посреди артистов примерно, как Валя, впервые приведённая в этот зал Лошадиным, стеснялись есть и пытались собрать грязные тарелки и отнести их на кухню вместо официанток.

Приехала «Скорая помощь», уборщица стала замывать кровь на полу. Милицию в Дом кино не вызывали, к дракам среди национального достояния привыкли. Валя расстроилась, что вторая свадьба кончается дракой и «Скорой», но Лебедев упал к её ногам и начал читать Шиллера. Из роли в курсовом спектакле.

Ресторан Дома кино зааплодировал и завопил: «Горько!» А мать некстати зашептала на ухо:

– Доча, а скоро ему квартиру от кино дадут?

Она никак не могла расслабиться в таком высоком обществе, и снова стала дёргать Валю:

– Фотографию бабке Поле в Берёзовую Рощу отвезу.

– Сама с посылкой отправлю, – шепнула Валя.

Не хотелось, что мать, с её длинным языком, расскажет бабушке всё про развод с Юриком, про съёмную квартиру. Лучше положит фотографии в посылку вместе с конфетами, другими подарками и письмом, которое прочитает сосед Ефим.

Бабушка гордилась Валей, радовалась подаркам, но поскольку телефона в деревне не было, общалась с внучкой, только послушав её письма или во сне. Да и Вале она часто снилась, и всегда было ясно, что хочет сказать. Не потому что обеих называли колдовками, а просто у них была тесная связь, протянутая золотой ниткой через города и веси.

Валя с Кириллом жили на одном дыхании, ходили, держась за руки, не видели ничего вокруг и были по-настоящему счастливы. Он даже отхватил на этой волне удачу, пригласили сняться летом ещё в одной детской сказке под названием «Лесной богатырь».

В отличие от Юрика, Кирилл был чуткий, тонко организованный, всё видел и замечал. А Юрик ничего не видел, ни про себя, ни про других. Его не научили. И так мало говорил, что Валя даже не поняла, умный он или дурак.

Никитична гордилась знаменитым жильцом, выписывала для него «Советский экран». Валя читала журнал запоем, и киношная жизнь затягивала её в свою пёструю воронку. Была на таком подъёме, что не обратила внимания на фразу Никитичны:

– Любит тебя! Даже пить бросил!

А потом Леночка принесла добрую весть, бывшая свекровь передала, пусть богатыря своего прописывает, она в профком с конфетами пошла, пожаловалась на брачную аферистку, но про артиста Лебедева ей не поверили, сказали, врёт, а как принесёт справку про Лебедева, сразу на очередь поставят.

И снова был суд с разделением лицевого счёта и прописыванием Лебедева к Соломкиным. И свекровь снова кричала про брачную аферистку и сто первый километр, но теперь уже для проформы, а за дверями судебного зала подмигнула Вале и сказала:

– Ладно уж, живи! Юрика в старой оставим, Ленку – с собой в новую возьмём.

Валя устроилась работать в поликлинику поблизости от снятой комнаты, а летом взяла неоплачиваемый отпуск и, не веря своему счастью, поехала с Кириллом на настоящие киносъёмки. В глухой деревушке построили и топорно расписали дворец, к которому ездили на автобусе из убогой райцентровской гостиницы.

Жителей деревни наряжали в дурацкие костюмы, сшитые из самых дешёвых тканей, платили им за массовку копейки, и те были на седьмом небе. Арендовали двух колхозных жеребцов, но они не знали ни одной команды, и снимать на них героев можно было только в статике.

Валя гордилась Кириллом, а он «звездил» и капризничал на всю катушку. Чтобы ему было комфортней, Валя старалась понравиться хамоватому старому режиссёру, делала ему массаж от остеохондроза. А когда у него загноился палец, прибинтовала на больное место, как учила бабушка, верхнюю плёнку свежей бересты, и к утру палец стал как новый.

Режиссёр отблагодарил эпизодом. Валю нарядили в сарафан и кокошник, заплели косу и заставили поднимать вёдра воды из глубокого колодца. Режиссёр орал:

– Светиться! Ты должна не зубы скалить, как кобыла, а изнутри, мать твою, светиться! Такая тупость при такой фактуре! Органику, органику из себя дави! Ещё дубль!

От этого унизительного занятия на экране остались секунды три.

Никто не понимал про что сказка, сценарий меняли в зависимости от режиссёрского настроения пять раз на дню. Снимали по крохотному эпизоду и бодро пили. В последние три дня кое-как досняли остальной материал, и киногруппа напилась так, что разгромила на глазах у деревенских всю декорацию.

На премьере Валя умирала со стыда, но режиссёр был известный, и «Лесной богатырь» отметили на фестивалях и многократно показали детям по телевизору. На съёмках Валя с ужасом поняла, что Лебедев не просто пьёт всё, что журчит, а спивается. Он клялся, что в Москве завяжет, но Валя помнила, сколько раз обещал бросить пить отец.

После съёмок всё изменилось, днём Валя вкалывала на работе, а вечером ехала разыскивать Кирилла по дружкам и волокла домой, стесняясь, что его узнают прохожие. И, по сути, оказалась ровно в той жизни, от которой бежала из своего городка. Слушала ночью неровный пьяный храп мужа, он захлёбывался и боролся за воздух, и Валя гладила его по голове и переворачивала на бок.

Она любила его, готова была на всё, лишь бы бросил пить и стал таким, как в первые месяцы после свадьбы, но богатырское тело Кирилла, казавшееся прежде таким желанным, постепенно перестало её волновать. И Валя, точно как с Юриком, стала придумывать предлоги, чтоб отказаться от секса. Думала, это потому, что фригидная, как сказал Лошадин.

С Кириллом она впервые узнала не только, что такое наслаждение, но и что такое семья. Когда был трезвым, они всё время разговаривали, называли друг друга ласковыми именами, вместе принимали решения, рассказывали друг другу о прошлом и строили планы на будущее.

Валя писала маме и бабушке Поле, что всё хорошо, но её зарплаты и халтуры хватало только на жизнь и комнату, и было не на что навестить их с подарками. Кирилла больше не снимали, денег на алкоголь не было, но он находил киношные банкеты, дружков и поклонников. Валя пыталась вспомнить хоть одну траву, хоть один заговор от пьянства, но ничего не получалось.

Близился Новый год, 1978-й. Валя решила подзаработать на подарки матери и бабушке, пахала так, что не помнила себя, и не сразу сосчитала по календарю, что забеременела, хотя тщательно предохранялась. Поделилась утром с Кириллом, он обрадовался, всю её обцеловал. Признался, что давно хочет стать настоящим отцом, а не гастрольным осеменителем, к которому в номер гостиницы ломятся девушки с просьбой «хочу от вас ребёнка».

Весь день Валя считала, прикидывала траты на ребёнка, советовалась с девчонками на работе про декретные, но результаты вернули её с неба на землю. Выпасть с работы до ясель? Вернуться к матери с малышом? Та сама жила на зарплату и кормила на неё отца. Уехать в Берёзовую Рощу, сесть бабушке на шею?

Вечером она не поехала искать Кирилла, сидела в раздумьях. Он вернулся не очень поздно, но очень пьяный. Театрально рухнул к её ногам, начал целовать её колени и шептать:

– Золотая моя, любимая! Сына хочу! Владимира! Владимира Кирилловича!

Вале давно приелись его руханья к ногам и другие театральные наработки, так поразившие в начале отношений, и она развела руками:

– Кириллушка, где мы будем его растить?

– Здесь! – пьяно кивнул Кирилл.

– А жить будем на что?

– Ребёнка не хочешь? – вскочил он на ноги и заорал.

– Хочу! Очень хочу! – Валя инстинктивно встала напротив него. – Но сделаю аборт!

– Моего сына хочешь убить, сука? Забыла, как я тебя с панели подобрал!? Забыла, что на тебе, шлюхе, женился!? – дико заорал Кирилл и швырнул её так, что у Вали потемнело в глазах.

Она оглушённо поднялась, села на диван и закрыла лицо руками. Показалось, что летит с горы, а вокруг рушатся другие горы, и все они превращаются в равнину, под которой засыпано всё, что ей важно и дорого. Ведь Валя рассказывала ему о детстве, об отце, а он отвечал:

– Пью, потому что артист, но ни одну бабу пальцем не тронул!

Кирилл протрезвел, испугался, отрепетированно бросился к её ногам, начал отнимать её руки от лица и целовать каждый пальчик, шепча:

– Дорогая моя, золотая, единственная!

Но Валя его уже не слышала, сходила на автопилоте на кухню, принесла на подносе ужин и молча легла спать. Кирилл плюхнулся рядом, обнял её и захрапел. Тогда она освободилась от его рук и сняла со стены мамин коврик с девушками, танцующими на Красной площади в юбках солнце-клёш.

Собрала вещи в сумку и в две продуктовые авоськи. Оделась, выложила на столик ключи, тихонько вышла из дома и захлопнула за собой дверь. Её провожали только недоумевающие Вера, Надежда и Любовь.

На улице жутко мело, Валя приехала в поликлинику, где работала, прокралась через пункт неотложной помощи в вестибюль своего этажа и заснула в коридоре на сдвинутых стульях. Утром пришли массажистки, стали поить её чаем и выражать сочувствие.

Вскоре припёрся протрезвевший Лебедев, Валя спряталась, а массажистки ответили на его вопросы по Валиной просьбе:

– Прибежала как сумасшедшая, уволилась сегодняшним числом! Сказала, уезжает из Москвы!

Аборт делала в захудалой больничке по месту прописки у Юрика. Вкололи новокаин, который не дал эффекта, то ли вкололи меньшую дозу, то ли так реагировал организм. Руки и ноги были пристёгнуты ремнями, и Вале казалось, что она зверь, попавший в капкан, которого долго и жестоко расстреливает охотник. Она и кричала, как зверь, а мужиковатая врачиха ругалась, перекрикивая её низким поставленным голосом:

– Чего орёшь? Под мужиком небось орала от счастья?

После аборта вернулась в поликлинику и отлёживалась ночь в массажном кабинете. Но поднялась температура, а кровь хлестала так, что пришлось подложить полотенце. Валя запретила себе думать об этом, думала только о том, что убила ребёнка.

В полусне-полубреду увидела бабушку Полю, стоящую как картина в раме калитки в окружении гусей, козы Правды, кошки Василисы и лохматой дворняги Дашки. Бабушка посмотрела на Валю, покачала головой и запела любимую:

Чем же я не такая,

Чем чужая другая?

Я хорошая, я пригожая,

Только доля такая…

Если б раньше я знала,

Что так замужем плохо,

Расплела бы я русу косыньку,

Да сидела б я дома…

Потом бабушка Поля вышла из калитки и побрела спиной к Вале по центральной улице Берёзовой Рощи прямо к лесу, в сторону деревенского кладбища. А гуси, Правда, Василиса и Дашка послушно потянулись за ней. Валя вскочила, бабушке заранее снилось, что случится с Валей, а теперь приснилось Вале. Значит, заболела, надо завтра звонить матери, может, у неё весточка из Берёзовой Рощи.

Утром Валя умылась, выпила крепкого чаю и, несмотря на слабость, встала к массажному столу. Массажистки привели к ней дежурного врача, Валя что-то горячечно твердила ему про тысячелистник, крапиву и кровохлёбку, но он посчитал пульс, велел срочно сделать анализ крови на гемоглобин и показаться гинекологу.

Валя отложила анализ и гинеколога на завтра, было важно доработать и пойти на переговорный пункт. Материному соседу по лестничной площадке поставили телефон как герою войны, и весь дом, включая мать, бегал теперь к нему на переговоры. Но во время работы Валя упала в обморок, её увезли на «Скорой помощи» и сделали повторную чистку. И тоже практически без обезболивания.

Массажистки навещали Валю в больнице, носили тёртую морковку со свёклой и жареную печёнку для поднятия гемоглобина после большой потери крови. А когда ей стало лучше, отдали телеграммы, что принёс в поликлинику Кирилл Лебедев. В первой мать писала: «Послезавтра похороны бабки Поли». Во второй: «Бабку похоронили куда ты делась от Кирилла фокусы твои надоели».

От боли Валя перестала соображать. А тут её осмотрел пожилой картавящий завотделением и сказал:

– Первый аборт, голубушка, всегда огромный риск. Да ещё какой мясник вам его делал? Такой агрессивный эндометриоз практически всегда кончается бесплодием! Но не надо расстраиваться, миллионы женщин воспитывают усыновлённых детей и любят их как своих.

Показалось, что на палату резко опустилась ночь, но по какой-то причине не зажигают электричество. И в этой темноте стало отчётливо видно, что жизнь закончена. К двадцати она попала в Москву, дважды побывала замужем, снялась в кино, потеряла возможность стать матерью и самого дорогого человека – бабушку.

Мир без бабушки, жившей за сотни километров, единственного человека, который Валю действительно любил, показался пустым и бессмысленным. Она вспомнила, что бабушка Поля говорила, волосы с гребешка нельзя бросать на ветер, а отрезанные – «отведут беду», беда останется в них. Попросила у медсестры ножницы, закрылась в кабинке туалета, полчаса резала волосы ослабевшими руками по одной пряди и заполнила мусорную корзину их пшеничным великолепием.

Но ни боль, ни темнота не отступили, зато в голове запульсировали строчки из школьной программы: «Валя, Валентина, что с тобой теперь? Белая палата, крашеная дверь…» Ночью, когда лежала и смотрела в темноту, вдруг ясно увидела в пространстве щель, в которую можно сбежать из этого искромсанного тела и этой искромсанной жизни. И вместо того чтобы залатать её, потихоньку раздвигала и обживала контуры этой адской щели.

А на рассвете украла в процедурной большую ампулу магнезии, умело отколола от неё горлышко, услышала бабушкин крик: «Не смей, говорю! Не смеееей!» И на последнем слоге полоснула по венам на левом запястье…

В этом не было истерики, а был холодный расчёт, которым, казалось, кто-то руководит за неё, помогая догнать бабушку Полю, идущую по центральной дороге в сторону деревенского кладбища, вместе с гусями, козой Правдой, кошкой Василисой и дворнягой Дашкой.

Кровь брызнула фонтаном на ночнушку, на пол, на постель соседки. Валя испугалась, пришла в себя, стала инстинктивно заматывать руку полотенцем, неловко опрокинула чашку. Соседка проснулась от звука разбитой чашки под окровавленным пододеяльником и заорала так, что все повскакивали. Прибежали медсёстры, вызвали дежурного врача и дежурного хирурга, чтоб квалифицированно наложил на руку жгут. Вкололи успокоительное, но Валя и без того выглядела совершенно спокойно и безучастно, словно всё это не про неё.

Подстриженные клоками волосы пугали не меньше, чем остановившийся взгляд и перевязанная рука, и соседкам по палате велели присматривать за Валей, чтоб ещё чего не выкинула. Соседки сложили ей на тумбочку все конфеты и шоколадки из своих передач, но она этого не заметила. Как и не заметила того, что все пытаются разговорить её и утешить.

Медсёстры шептались, что после этого Валю должны отправить в отделение, где под наблюдением психиатров лежат самоубийцы. Так бы и сделали, кабы не пожилой картавящий завотделением. Он переселил Валю в изолятор, сел напротив и долго разговаривал с ней:

– Бабушке было под семьдесят?

– Шестьдесят семь… – прошептала Валя сухими, словно обветренными губами.

– А ты о маме подумала? Представила её лицо, когда она читает телеграмму, что тебя больше нет? Считаешь, что человек должен жить, только если может размножаться? Да ты подойди к зеркалу! Погляди, какую красоту хотела уничтожить! На тебя ж только смотреть праздник!

И как-то он уболтал её, убаюкал. А потом заходил каждый день по нескольку раз, приносил книжки. И она ждала его картавых наставлений и утешений, как витаминов. И благодарила за книжки, хотя читать не могла, словно ослепла. Она вообще ничего не могла, только лежать, уставившись в потолок, и считать на нём трещинки.

Выписали нескоро, после Нового года, когда прочно встала на ноги, пожилой завотделением проследил, чтоб Вале прокололи все витамины. В первую очередь поехала на работу, сдала в бухгалтерию больничный лист, получила там немного денег.

По глазам сотрудниц поняла, насколько ужасно выглядит, зеркало не показывало этого в полном объёме. Дело было не в том, что похудевшая и стриженая, а в том, что в огромных синих глазах написано, что ей совсем неинтересно жить.

Всё Валино имущество в сумке и двух авоськах аккуратно лежало в шкафчике массажного отделения, Валя достала оттуда свадебное платье, туфли, купленные по талонам ЗАГСа, которые в шутку называла прежде «многоразовыми», и продала их прямо в поликлинике.

Роскошное платье улетело сразу, а туфли взяли за полцены, ведь у Вали был большой размер ноги. Потом отправилась на переговорный пункт, а мать прибежала к соседскому телефону с криком:

– Что ж ты, доча, с нами делаешь?

– В больницу забрали, – тихо ответила Валя.

– А Кирюшка почему не знает?

– Ушла от Кирилла. Пьёт, начал драться.

– Так ведь артист! Или, доча, пока всех мужиков в Москве не попробуешь, не успокоишься? – спросила мать вместо того, чтобы спросить, с чем попала в больницу.

– Как бабушка умерла?

– Дай бог каждому так помереть. Легла спать, да не проснулась! Похоронили богато, я хорошей колбасы да рыбы на поминки достала.

Валя повесила трубку, просто не могла слышать, как мать об этом говорит. Бабушка Поля умерла в день, когда Валя попала в больницу. Видимо, пыталась взять её боль на себя и надорвалась. Так бывает в сказках, но сказки написаны с жизни.

Больше Валю никто нигде не ждал. А главное, никто не ждал в Берёзовой Роще. И предстояло учиться жить без бабушки, как люди учатся жить без ампутированной ноги или руки.

По совету массажисток она поехала в Банный переулок искать комнату. Стоял мороз, люди топтались на пятачке, постукивая ногами от холода. Липли мужичонки, предлагали пустить жить «за так», но отступали от её ледяного взгляда. Бабки в оренбургских платках и тёплых шубах задавали вопросы, как сотрудницы райкома комсомола:

– Где работаешь? Сколько получаешь? Почему не замужем? Какой у тебя моральный облик?

И вдруг подошла богато одетая дамочка в норковой шубе и выбивающихся из-под норковой шапки тугих кудряшках. Весело посмотрела на Валю и спросила:

– Ну что, рыбонька, никто не пускает? Хорошенькая, как два пирожных сразу, только мордочка побитая! Улыбайся, и пусть все они сдохнут!

Валю напугали темперамент и благополучный вид дамочки, она отшатнулась, но словно услышала бабушкин шёпот: «Иди с ней, не бойся!» Дамочку звали Соня, и Валя возблагодарила день и час, когда они встретились в Банном переулке.

Соня была черноглазая обаяшка и жила в помпезном доме на Крымском Валу. Роскошная двухкомнатная квартира досталась ей от покойных родителей: высокопоставленного военного папы и модницы мамы, норковую шубу и шапку которой она донашивала.

Папа когда-то работал за границей, и квартира была обставлена добротной классической мебелью, а не плебейскими стенками, как у всех. Сервант и горка сияли коллекцией хрусталя и фарфора, а с высоченных потолков свисали диковинные люстры.

Накрывая на стол, Соня клала возле тарелки дорогие нож и вилку, а томатный сок из трёхлитровой банки наливала в необыкновенные бокалы. Она была наполовину еврейкой, окончила торговый техникум, работала в универмаге и, казалось, комнату сдавала не столько для денег, сколько для компании.

В первые два дня Валя отлёживалась после работы в своей комнате и выходила на кухню только сварить очередную пачку пельменей. На остальное меню не было ни сил, ни денег. К тому же у неё никогда не было своей комнаты, и то, что теперь она могла побыть одна, было само по себе терапией.

Валя никогда не жила в такой квартире, у Лошадина было модно, крикливо и бездушно, а здесь царили уют, покой и тепло. На третий день Соня насильно усадила Валю ужинать, запекла в духовке мясо, сделала салат и открыла бутылку красного вина. Для Вали это было некомфортно, она не могла ответить тем же.

– Ты у меня живёшь, рыбонька, а не в тюрьме сидишь, – начала Соня. – Здесь до тебя три года студентка жила, сучка возвышенная, диплом писала про Возрождение, а как съехала, я трёх колечек недосчиталась!

– Спасибо, не голодна, – Валя обиженно отодвинула тарелку.

– Ты меня не поняла, – засмеялась Соня и разлила вино по хрустальным бокалам. – Мамочка говорила, ты, Соня, дурочка, поэтому тебя всегда обманывают. А я не дурочка, просто люблю праздник! И давай выпьем за то, что у нас с тобой будет не жизнь, а праздник, что бы с тобой до этого ни случилось!

Валя глотнула вина, увидела перед собой ожидающие искренние Сонины глаза и рассказала про Юрика, Лошадина, Лебедева, бабушку и аборт. И пока они пили-ели, обе чуть не разревелись над этим рассказом.

– Ты на один аборт сходила, а я на четыре, – вздохнула Соня. – Давай, рыбонька, радоваться, что отмучились, а девки два раза в год на аборт пилят! Этот фарш уже не провернуть обратно в мясорубку, так что сосредотачиваемся на твоём гемоглобине и мире во всём мире!

Соня была старше Вали на двадцать лет и могла бы иметь такую дочь, но вела себя с затравленной Валей не как мать, а как обожающая старшая сестра. Сперва кормила её на убой, чтоб поднять гемоглобин. Запекала специально для неё утку с гречневой кашей, делала винегрет.

Принесла с работы банку чёрной икры, каждое утро насильно впихивала в Валю бутерброд, а себе такого бутерброда не делала. Валя пробовала икру только в ресторане с Лошадиным и занервничала, не понимая, что за это придётся делать. Спросила Соню, а та захохотала:

– Ты, рыбонька, жила с Юриком, и у тебя была Леночка! Ты её баловала и учила быть девушкой. А теперь ты моя Леночка, и я тебя буду учить быть женщиной! От меня ж не убудет!

Сонина энергия брызгала во все стороны, её хватало на всё и на всех.

– Жизнь, рыбонька, устроена несправедливо. Первую половину делаешь мужиков импотентами, потому что иначе они тебя трахают, как свиньи. Ведь, если у него сомнения, что встанет, он с тобой как с хрустальной вазой, а нет сомнений, вроде бы осчастливил, – объясняла Соня. – А вторую половину жизни, когда у них уже на полшестого, начинаешь покупать эрекцию за деньги, за карьеру да за подарки. Согласись, несправедливо!?

В свои сорок она ни разу не регистрировала брак, мухлевала с дефицитом, рассказывала похабные анекдоты и бесконечно крутила короткие бурные романы, именуя себя «сексуальной одноночкой». Цитировала свою мамочку, считавшую, что главное в женщине дорогая обувь, и ходила вечером в туфлях на шпильке возле французского посольства прогуливать пожилую болонку Мишель.

Навязчивая идея выйти замуж за иностранца заменила Соне идею получить высшее образование, чего совершенно не понимали её покойные родители. И Соня подробно рассказывала недоумевающей Вале, какая у неё «там» будет квартира, какая вилла, какой автомобиль.

А в выходные мазала лицо смесью мёда с творогом, обкладывала колёсиками огурца, смотрела в зеркало и горевала:

– Порчусь я, порчусь! Не пройду техосмотр как предмет экспорта! Кто такую вывезет?

Соня повезла Валю к троюродным сёстрам отца, таким же заводным и шустрым, как она, несмотря на солидный возраст. Тётя Роза и тётя Хая были погодками, похоронившими мужей и вырастившими детей. Они распекали Соню за то, что не замужем, и предлагали очередного еврейского жениха «из хорошей семьи».

На ужин тётя Роза и тётя Хая сделали своими сухонькими ручками шикарный стол. Валю поразили на нём три блюда: фаршированная щука, форшмак и еврейский торт «Чёрный бархат» из печенья, орехов, масла и тёртого шоколада. Правда, она так и не поняла, зачем мучить селёдку мясорубкой, вместо того, чтоб разделать и подать с картошкой?

Жизнь до Сони казалась Вале чёрно-белым кино, а с Соней оно стало цветным. Ей нравилось считать себя младшей Сониной сестрой, но она хорошо помнила, что всё в жизни обрывается в один миг.

Соня учила Валю одеваться, краситься, делать маски на лицо и принимать ванну. Вале это было стыдно, она привыкла к бане и душу. В её городке считали, что в ванне валяются только жены партийного начальства и проститутки. И рассказывали, что во время войны, когда дети пухли от голода, жены начальства принимали ванны из молока.

Соня родилась в год ареста Валиного деда, пережила в детстве эвакуацию в Ташкент, была слабенькая здоровьем, простужалась от любого сквозняка и болела ангиной от любого стресса. И тогда у Вали появлялась возможность отблагодарить её.

Как учила бабушка Поля, готовила Соне «куриный бульон – еврейский пенициллин». Бабушка никогда не держала кур, предпочитая гусей, а живых кур ей приносили в кудахчущем мешке благодарные больные. Валя с ужасом наблюдала, как спокойно бабушка рубит курице голову и окровавленная голова катится на землю, глядя осуждающим глазом.

Потом Дашка и кошка Василиса воюют за эту голову, а бабушка ощипывает казнённую курицу, подвешивает за ноги на дерево и посылает Валю за газетой к Ефиму. Натирает тушку мукой, заворачивает в газету, поджигает и курица лишается последних волосков.

В бараке на Каменоломке курицу «оголяли» с помощью паяльной лампы, имевшейся у соседа в хозяйстве. А в новой квартире мать обжигала ощипанную тушку на газу, и на весь дом воняло жжёной кожей. В общежитии Валя питалась в столовке, и не могла есть, когда на второе давали гребешки с лапшой – всё время вспоминалась отрубленная куриная голова.

Так и не постигнув процесса оголения и расчленёнки, она никогда не покупала в Москве жёстких синюшных кур с головами и лапами по рубль семьдесят пять копеек, отработавших свой срок на производстве яиц и прозванных в народе «синяя птица». А охотилась за разделанными импортными, в брюхе которых уже была сложена в пакетик съедобная требуха.

Помимо бульона Валя готовила больной Соне отвары аптечных трав и заставляла полоскать ими горло. Та покорялась, хотя предпочитала таблетки, от которых потом болел желудок. И категорически отказывалась от массажа, считая его стариковским развлечением.

– А ты знаешь, что в листьях крапивы аскорбинки в четыре раза больше, чем в лимоне? А ещё каротин, витамины К и В_2 и пантотеновая кислота! Наши предки прекрасно жили без лимонов, – пыталась достучаться Валя.

Она устроилась на работу возле Сониной квартиры. И, обжив «свою» комнату, стала вырезать из газет и журналов рецепты народной медицины и наклеивать в специально купленный альбом – казалось, что это продолжение разговоров с бабушкой Полей.

– Надо тебе, рыбонька, в мединститут поступать, – повторяла Соня, а болонка Мишель помахивала на каждую её фразу облезлым хвостом.

Вскоре участились тайные от Соломкиных визиты Леночки. Она повзрослела, стала похожа на мать и поступила в техникум. Валя с Соней выслушивали её проблемы, давали советы, задаривали красивыми вещами, учили подкрашиваться и гадали на женихов.

Вдруг позвонила мать, сказала, что приедет посмотреть, как там Валя. Это было некстати, но как отказать? Мать ужаснулась, увидев Валю коротко стриженной. Пришлось рассказать про Лебедева, аборт, повторную чистку и бесплодие. Сидели втроём на кухне и плакали, а Соня подливала и подливала в три бокала красное вино.

– Говорила ж, доча, это по нашей линии. Отец опоры от церкви уволок, сарай справил. Потом на вилы напоролся, маманя от жабы померла, брат Витюша спился, сестрёнка Лида утопла. Я в город сбежала, ты в саму Москву. А проклятие-то догнало, вот и конец нашей линии! – причитала мать.

– Сто раз это слышала, – покачала головой Валя.

– Кручиной моря не переедешь, домой, доча, собирайся. Ничё, кроме аборта, в Москве не нажила, а там и квартира своя, и бабка на тебя дом отписала, заместо дачи будет, – стала уговаривать мать. – Берёзовая Роща-то вымирает. Ребёночка возьмём – детдом пухнет. Бабы возили туда лоскутки на рукоделье, говорят, детки пригожие, один другого лучше. Я пока в силе, одного-двух подниму!

Валя даже отвечать на это не стала.

– Кудри бигудями крутишь? – спросила мать у Сони.

– За меня их мама с папой сделали, – засмеялась Соня. – Папа у меня еврей.

– Так ты жидовка? – не поверила своим ушам мать.

– Еврейка! – терпеливо поправила Соня. – Для русских, а для евреев наоборот, русская! Они своих по матери считают!

– Значит, евреечка? – уточнила мать.

– Не евреечка, а еврейка, – снова поправила Соня.

– Сонь, у нас в городке евреев в глаза не видали, но вешают на них все грехи. Не обращай внимания, – объяснила Валя, готовая провалиться сквозь землю от стыда за мать. – У неё в башке такая каша, что крестит таблетку от головной боли!

Но Соня не обиделась, а только посмеялась.

Мать положили в Сониной комнате на двуспальной арабской кровати, а Соня легла на диван с Валей и храпела так, что Валя промучилась всю ночь, вертелась до рассвета, выходила в кухню пить воду.

Храп генерировал в ней жуткий страх. Сначала в её жизни был отцовский храп вперемешку с сонным матом. Потом гнусавый храп Юрика, потом низкий храп Лошадина и, наконец, судорожный храп пьяного Лебедева.

– Знаешь, рыбонька, – наставительно сказала Соня за завтраком, – в Японии женщин учат, как красиво спать. Я проснулась – у тебя на голове одеяло и подушка, а жопа в ночнушке торчит на улицу. Надо за собой следить, конкуренция высокая. Вражий голос сказал, что принц Чарльз собирается жениться, значит, у нас с тобой на одного жениха меньше!

– Сонь, ты храпишь, – ответила на это Валя. – А храп может привести к инфаркту и инсульту!

– За границей его лечат, найду заморского принца и вылечусь, – отмахнулась Соня, взяла на колени Мишель и начала расчёсывать её специальной щёткой.

В кухню вошла мать и неодобрительно спросила:

– Пёс-то в городе на что?

А Соня расхохоталась:

– Для счастья!

– Для счастья деток рожают, а не банты собакам вяжут!

– Уж ты у нас главный специалист по счастью, – оборвала её Валя.

– Подошвы у меня чешутся, знать, к дороге, – обиженно намекнула мать.

А уезжая, сказала:

– Сонька твоя – тёртый калач! Спекулянтка, да ещё и жидовка! Поживёшь с ней, сама такой станешь!

А Соня удивилась:

– На два года меня моложе, а бабку из себя лепит. Моя мамочка до старости кокетничала. Такая красота вам, Лебедевым, досталась, а вы ей не пользуетесь!

– Не Лебедевы мы, а Алексеевы! – зачем-то поправила Валя.

– Хватит, рыбонька, дурака валять, – сказала вдруг Соня. – Пора деньги на хату заколачивать, да мать в Москву перетаскивать, папаша-ханурик пусть там гниёт. Руки у тебя золотые, а клиентов я найду. Накрасим глаза, рыбонька, проживём и эту пятилетку!

– Так кооператив от организаций дают.

– Кооператива ждать долго. Мы тебя замуж отдадим фиктивно, а он потом деньги возьмёт и элементарно выпишется. Все так делают.

И Валя обрадовалась этой идее, потому что мать произвела на неё грустное впечатление, отяжелела, не только весом. В тридцать девять у неё появился старушечий взгляд, словно всё уже прошло, и ничего хорошего больше не будет. Соня права, надо забрать её в Москву.

Проводив мать, переключились на вечерний чёс в эдаком массажном салоне с кофе. Разложили обеденный стол в Сониной комнате, сшили на него матрасик. Стол был ниже массажной кушетки в поликлинике, Валя со своим ростом работала, ссутулившись, и дико уставала.

Под её пальцы Соня загоняла всё больше и больше людей, одетых от фарцы. Эти люди жили в параллельной реальности, пахли нездешней парфюмерией. Обсуждали, не в каком магазине выкинули дефицит, а закрытые просмотры кинофильмов и прогоны спектаклей со странными названиями. А ещё, что Тарковский улетел в Италию.

Она слышала эту фамилию от Лошадина, но стеснялась спросить, кто это. Обсуждали, что «Комсомолка» ругает «Машину времени», и Валя удивлялась, что уже создали Машину времени, с помощью которой можно перемещаться, но почему-то не говорят об этом по телевизору.

Соня перешла из универмага в отдел сувениров художественного салона рядом с домом и вербовала клиентов именно там. Однажды ей даже удалось затащить пожилого немца, но при слове «массаж» и виде лысеющей болонки Мишель с красным бантом он сбежал, приняв их за проституток.

Деньги Валя складывала под диван в ту же старую картонную коробку от обуви, что Леночка принесла от Соломкиных. Думала, только коробка наполнится, хватит на квартиру. Ну, хотя бы на комнату. Но коробка казалась бездонной.

В конце августа Соня прибежала с работы в странном состоянии, она рыдала, выла и кричала, как страшно в СССР, что больше не может здесь жить, а иностранца всё нет и нет! Уверяла, что где-то в Якутии был ядерный взрыв, и радиоактивное облако накрыло и облучило экспедиционный лагерь.

Повторяла слово «Кратон», словно от него что-то зависело, и уверяла, что радиация скоро дойдёт до Москвы, о чем её предупредил знакомый из верхов. По телевизору об этом не говорили, и Валя испугалась, что Соня сошла с ума, её упекут в дурку и свяжут усмирительной рубашкой.

Так что стала успокаивать Соню, массировать её шею и плечи, и та заснула, не раздевшись, всхлипывая и похрапывая. А Вале, как большинству советских людей, посчастливилось так и не узнать о загрязнении окружающей среды продуктами ядерного деления при якутских взрывах «Кристалл» и «Кратон-3».

На следующий день Соня, слава богу, пришла в себя, и жизнь вошла в прежнюю колею. Это была очень счастливая Валина жизнь: она имела дом, работу и поддержку подруги. Вечерами Соня весело рассказывала о своих любовных приключениях, и обе хохотали. А потом упрекала Валю:

– Рыбонька, сколько можно целибатничать? Пора тебе замуж!

– А я замужем за артистом Лебедевым, – напоминала Валя. – Хочешь, паспорт покажу? И счастлива, что вечером иду сюда, а не ищу его по собутыльникам! Мать у меня простая, но главное поняла – от мужиков надо держаться подальше. Даже от мужиков в красивой обложке. Уж я их в Доме кино повидала.

– В стране застой, и в твоей жизни застой, – вздыхала Соня.

– Какой ещё застой? С поликлиники пришла, поела, чаю попила и опять массировать! Где ж тут застой?

Так они прожили бок о бок несколько лет.

И вот высокий видный сорокапятилетний посетитель домашнего массажа стал проявлять к Вале особенное внимание. Звали его Николай, что само по себе было неприятно, как воспоминание о милиционере дяде Коле. Каждый раз, уходя, он целовал Вале руку и выразительно смотрел в глаза.

Сперва стеснялась, потом смеялась, потом поняла, что он ей симпатичен, и стала улыбаться ответно. Однажды Николай предложил повысить оплату, если Валя будет делать массаж у него дома. Было ясно, что массажем дело не кончится. Не слишком хотела идти, но Соня её буквально вытолкала:

– Домой зовёт, значит, не женатый! Богатый импозантный мужик на дороге не валяется! Видела, как ты ему глазки строишь!

– Он мне нравится, но я его совсем не чувствую, – поделилась Валя. – Как вода сквозь пальцы.

– Хватит монашить. Наденешь мой модный кардиган с плечами и большие клипсы!

Дом Николая был похож на него, такой же высокий, строгий и угрюмый. По вещам в прихожей было понятно, что здесь живёт большая семья с детьми разного возраста. В ванной Николая, где Валя мыла руки перед массажем, стояли те же иностранные одеколоны, что у Лошадина.

С секунды, как помыла руки, общаться он почему-то стал по-барски. В богатой гостиной отовсюду торчал дефицит. Горел очень несоветский торшер, и играл очень несоветский магнитофон. Николай поставил два бокала, разлил шампанское, пригласил Валю танцевать. Танцевал плохо, сосредоточенно думал о чём-то своём.

– Может быть, начнём? – спросила Валя и покраснела, говорила о массаже, но получилось двусмысленно.

– Не спеши, – ответил Николай. – Жену с детьми сбагрил на дачу. Шикую. Музыка, вино, женщина…

– Я про массаж, – отчеканила Валя.

Ухо резануло «музыка, вино, женщина», получалось, на её месте могла быть любая.

– Ну, давай свой, как ты говоришь, массаж, – уступил он и начал расстёгивать рубашку. – Скидывай шмотки! Стриптиз, валяй стриптиз!

Валя удивилась, трезвый ведь руку целовал, в глаза смотрел. Видимо, выпил, потому и ведёт себя не по-людски.

– Я массажистка, а не стриптизёрша, – обиженно ответила Валя.

– А я тебя научу! Только не торопись, тянуть надо, тянуть… Хочешь, на видеомагнитофоне порнуху поставлю?

– А что это?

– Вон под теликом ящичек, в него можно вставить кассету, чтоб смотреть, как люди занимаются сексом.

– Как? – Валю поразило предложение.

– Как кино.

– А зачем?

– Чтобы возбудиться. Знаешь, как в Таиланде девочки раздеваются? Так что у покойника встаёт и стоит до рассвета!

– Вы были в Таиланде? – восхищённо спросила Валя.

Она впервые близко видела человека, смотрящего кино про секс и побывавшего за границей.

– Я везде был, – хмыкнул Николай и впился в неё жадным поцелуем.

Но как-то грубо и торопливо, словно прежде на массаж ходил за него кто-то другой. Потащил её в спальню, в постели вёл себя довольно небрежно, а потом они молча лежали на огромной кровати. Николай курил, глядя в потолок, словно Вали не было не то что рядом, но вообще в квартире.

– А где вы работаете? – спросила Валя, понимая, что надо что-то делать с тишиной.

– В КГБ! – многозначительно ответил Николай.

– Где? – игриво переспросила она в ответ на эту шутку.

– В КГБ! Так что всё о тебе знаю. И про фиктивный брак для прописки, и про режиссёра Лошадина, и про артиста Лебедева. И что вены резала, но не попала на учёт в психдиспансер, кто-то тебя отмазал. Маленькая, а столько успела. Я от бабушки ушёл, я от дедушки ушёл… а от меня не уйдёшь!

Валя так растерялась и испугалась, что машинально спрятала руку со шрамом на запястье и не знала, как ответить. Соня, конечно, говорила, что в КГБ есть досье на каждого. Но Валя им зачем?

– Есть предложение по работе.

– Вам массажистки нужны?

– Массажистки нам очень нужны! – кивнул Николай. – Но надо тебя маленько подучить.

– Да мне во всех поликлиниках самых тяжёлых больных дают! – обиделась Валя. – У меня лучшие руки на курсе!

– Нам не лучшие руки нужны, а чистые. Горячее сердце и холодная голова. Выпей ещё. Научу делать эротический массаж.

И когда выпила, объяснил, что это то же самое, только девушка делает его языком, голой грудью и лоном. И обучал пьяную покорную Валю до утра. Даже орал, когда плохо получалось. И была в нём какая-то странная, пугающая власть.

Протрезвев и очухавшись, Валя всерьёз перепугалась. И, когда он пошёл в туалет, зачем-то переписала его телефон с таблички на импортном аппарате на бумажку и спрятала в сумке. Сама не знала зачем, ведь ни возвращаться сюда, ни делать массаж Николаю после всего этого не собиралась. И вообще решила держаться от него подальше.

На завтрак он достал из холодильника подписанные иностранными буквами незнакомые красивые баночки с сырами и дефицитную колбасу:

– Всё из «Берёзки», ешь, не стесняйся. Ты – девочка, сделанная аккуратно для меня. По вторникам буду ходить сам, в другие дни – другие люди. Будешь их массировать, как я тебя учил. А всё, что они расскажут, передавать мне в письменной форме.

– Нет, – тихо ответила Валя и отодвинула от себя тарелку.

– Будешь стараться, сделаю тебе квартиру в Москве.

– Нет, – повторила Валя, это слово она с детства умела говорить отчётливо.

– Начнёшь кобениться, притон твой прикрою, а подружку-проститутку посажу за связь с иностранцами, – спокойно и даже лениво предупредил Николай. – Мне ж только телефонную трубку снять!

– У нас не притон, а массаж, – ответила Валя. – А у Сони нет связей с иностранцами.

– Какая разница, есть связи или нет, чтоб посадить? Завтра еду отдыхать к жене. Две недели на размышления. Не хочешь, поможем, не можешь – заставим! О нашем разговоре, чтоб ни одна душа! Свободна! – и он практически выставил её за дверь.

Валя вышла из его подъезда, как огретая по голове дубиной. Она слышала от Сони истории о стукачах и диссидентах, но это было из жизни богатых с образованием. А она тут при чём?

– Ох, накликали беду, рыбонька! – вздохнула Соня. – Не просто так он тут тёрся. Не горюй, за две недели что-нибудь придумаем.

– У него чёрный ящичек стоит, по которому можно смотреть, как другие это самое… Он мне предлагал!

– Видик, что ли? – сообразила Соня. – Вот ведь сволочи! Живут как за границей!

– Он тебя посадит! – воскликнула Валя.

– Не ори! Не было ещё в жизни такого, чтоб две умные бабы не обхитрили одного самовлюблённого гада, – уверенно ответила Соня. – Приползёт к нам на брюхе с розой в зубах! Главное, ввязаться в драку, а там хоть не рассветай.

Бабушка Поля в трудных ситуациях с точно таким же выражением лица говорила – бог не выдаст, свинья не съест. Соня хорохорилась, но Валя видела её испуг. И теперь они каждый вечер садились сочинять план спасения и отточили его до филигранности.

– Ты ж артистка, в кино снималась, – напомнила Соня.

– Чего я там снималась? Воду из колодца тащила. Лошадин сказал, что я тяжёлая, как Царь-колокол, – возражала Валя.

Через две недели, когда Николай позвонил, Валя замурлыкала в рамках придуманного сценария:

– Коленька, я так по тебе соскучилась!

– Зайду, – безразличным тоном ответил он.

– Коленька, я согласна у тебя в КГБ работать проституткой! – завопила Валя как можно громче. – Я ради тебя на всё согласна!

– Что ты мелешь по телефону, дура? Приду в семь, – зашипел он.

– Ой, поняла. Про это не буду. Про другое скажу, не терпится! У меня задержка! Я так рада, так рада! А ты?

– Куда задержка? – не понял Николай.

– Ну, задержка… Месячные не пришли, а аборт врачи запрещают! – пропела Валя. – Я так рада, так рада!

– Ты соображаешь, что говоришь? – заорал Николай. – Буду в семь!

И швырнул трубку. Ух, как Валя с Соней были довольны – клюнул с полпинка.

– У него полные штаны, пошёл их стирать! – сказала Соня, слушавшая по параллельной трубке. – Теперь строишь из себя дуру в чепчике. Всё время просишь солёненького, и какое бы дерьмо ни выкинул, круглишь глаза по пять копеек и сюсюкаешь: «Я так тебя люблю! Какой ты у меня красивый!» И лобызнешь на дорожку, чтоб вся помада осталась на воротнике. Не чуть-чуть, а в полные губы.

Николай пришёл с менее суровым лицом, чем обычно.

– Что ты там плела? – спросил он, закурив.

– Я так тебя люблю, – сказала Валя, чуть не лопаясь про себя от хохота.

Прямо перед ней для убедительности стояла тарелка с нарезанными солёными огурцами. Николай поморщился, глядя на них, и спросил:

– Может, плохо дни посчитала?

– Нет, Коленька, у меня как часы. Хочешь огурчика?

– Какого ещё огурчика?! – заорал он. – Ты хоть понимаешь, где я работаю?

– Коленька, какой ты красивый, когда сердишься, – выдохнула Валя, прижавшись и отпечатывая на его воротнике накрашенные губы.

– Сделаешь аборт, как миленькая!

– Врачи запретили: истончённая оболочка матки, нельзя вмешиваться. Я так рада! Говорили, не могу забеременеть, и вот счастье!

– Ты правда дура или прикидываешься? – он был раскалён как утюг, но всё-таки помнил, что ей чуть за двадцать.

– Чем же я дура? Тем, что хочу ребёнка от самого умного, самого красивого, самого любимого?! – вполне искренне изумилась Валя. – Я ради тебя готова работать проституткой в КГБ!

Он пошёл к двери, Валя догнала его, стала целовать.

– Не вытирай об меня свои сопли! – заорал он и тише добавил: – Завтра зайду.

Почему завтра, было непонятно. Видимо, как мелкий гэбист, привык разбивать решение сложных задач на несколько этапов. Но дома ждало продолжение. Соня читала самиздат и знала, как в КГБ работает контрастный душ, когда добрый следователь сменяет злого.

Она набрала в телефоне-автомате записанный Валей на бумажку номер и скрипучим старушечьим голосом сообщила жене Николая:

– Здравствуй, доченька, я пожилой человек, не могу больше смотреть на этот разврат, не скажу адрес, где сейчас твой муж, но ты уж обнюхай его, как придёт!

На следующий день Николай позвонил и твёрдым голосом объявил:

– Завтра в пять везу тебя к гинекологу!

И бросил трубку, а Соня снова позвонила его жене из телефона-автомата скрипучим старческим голосом:

– Здравствуй, доченька, мочи нет терпеть, живу над этими потаскухами! Хошь верь, хошь не верь, беременна она от твоего! Они ж, когда на балкон курить выходят, мне все их разговоры проститутские слышны!

– Вы мне адрес, наконец, можете дать? – пронзительно попросила жена Николая. – Я вам заплачу!

– Боюсь я, дочка. По голове стукнут, и помру. Квартиру не скажу, только дом и подъезд. Завтра он в пять заезжает, везёт её к врачу абортному. Возьми такси, да за ними. За руку и поймаешь!

Николай заехал за Валей ровно в пять. Она выглядела лохмато-зарёванно – долго до этого тёрла глаза кулаками – и покорно села в машину.

– Ничего не обсуждается! – рявкнул он.

– Коленька! Сделаю, как скажешь! Но после этого ты меня не бросишь? – кивнула Валя, видя в зеркало, как сзади к ним приклеилось такси с женщиной в большой шляпе и тёмных очках.

Ехать было всего ничего. Вышли у старого торжественного здания с колоннами и табличкой «Институт акушерства и гинекологии». Перед входом высился памятник сидящему пожилому мужчине в халате и шапочке. Видимо, врачу, но прочитать его фамилию на постаменте было некогда. И только поднялись по ступенькам и взялись за ручку двери, как за спиной раздалось требовательное:

– Николай!

Валя обернулась, увидела ухоженную шатенку лет сорока со шляпой и тёмными очками в руках.

– Значит, всё это правда?! – спросила женщина сдавленным голосом.

Вале было жаль её, но сценарий не допускал лирических отступлений.

– Это твоя жена? – воскликнула Валя вполне артистично. – Зачем ты ей рассказал?

Смотреть на Николая было страшно. И наверняка скоро так выглядели бы Валя и Соня, ничего не предприняв. Он хватал воздух, руки тряслись, а губы артикулировали дебильное мужское «я тебе всё объясню», после которого так сладко звучат пощёчины.

– Эта шлюха действительно от тебя беременна? – спросила жена, потирая руку после оплеухи.

– Как вы смеете? – вступила Валя, помня Сонино требование, чтоб Николай успел сказать как можно меньше слов. – Я – дипломированный специалист, делала вашему мужу массаж. Он ухаживал, пригласил домой, я забеременела…

– Вы хоть знаете, что у нас трое детей? – закричала жена так, что прохожие начали оборачиваться.

– Я поняла, что у вас в браке не всё в порядке, – потупилась Валя.

– Оля! – вякнул Николай, и Валя заметила, что он массирует себе область сердца.

– Заткнись! – оборвала жена. – А в прошлом году была артистка из детского театра. А до этого – официантка! И если вы перетянете канат, вы тоже всё это получите!

– Мне ваш канат не нужен, – опустила Валя голову, с жалостью подумав о завербованных артистке и официантке.

– Клянись здоровьем детей, что больше никогда с ней не увидишься! – сурово потребовала жена.

– Клянусь здоровьем детей! – выкрикнул Николай с посветлевшим лицом, всё ещё держась за сердце.

– Пошёл вон! А с вами обсудим, – видимо, у неё был опыт коммуникации с соперницами.

Она затащила Валю в ожидавшую машину такси и отправилась с ней к Соне, встретившей их с Мишелью на руках.

– Да вы посмотрите на неё! Совсем девочка, вчера из провинции! – нависла над гостьей Соня. – Видели б вы, как он за ней красиво ухаживал, как врал, что в разводе…

И всё кончилось бабьими жалобами друг другу. После чего жена Николая заговорила о боли в плече и напросилась на массаж. Ходила пять раз и принесла деньги на платный аборт с обезболиванием. Валя объявила ей, что сделала аборт, и проревела всю ночь. Показалось, что и вправду была беременна, и у неё тянуло и рвало внизу живота.

Николай позвонил через месяц. Спросил, не надо ли денег и что за старушка у них соседка?

– У нас в каждой соседской квартире по пять старух.

– А балкон, на котором вы курите, с какой старушкой рядом? – уточнил Николай.

– Коленька, в нашем доме на втором этаже нет балконов. И мы не курим!

– А кому ты давала мой телефон?

– Откуда у меня твой телефон? Ты ж всегда сам звонил!

– Копают под моё кресло, суки, – вздохнул он. – Наружку приставили!

Массажный салон после этого ликвидировали от греха подальше. А Соня по-прежнему надевала туфли на шпильках и выводила Мишель гулять к французскому посольству, где к ней должен был подойти богатый француз со словами:

– Пардон, мадам!

И протянуть ключи от счастья. При этом ни секунды не задумывалась, на каком языке она ему ответит. А Валиными ключами от счастья по-прежнему была слишком медленно наполняющаяся деньгами старая коробка от обуви.

В октябре, когда выпал первый снег, Соня прибежала с работы в истерике и затараторила:

– Страшно мне, рыбонька! Ухажёр сказал, в Лужниках на футболе куча парней погибла! Наши с голландцами играли и устроили давку. При нём тела выносили, складывали к памятнику Ленина!

– Врёт твой ухажёр, – помотала головой Валя.

– Не врёт, рыбонька, директора Лужников в Бутырку взяли! – накручивала себя Соня. – Почему ж они в газетах правду не напишут? Не могу здесь больше жить! Наколдуй мне француза!

И Валя не поверила, и не верила, пока через семь лет газеты не написали о шестидесяти шести болельщиках, погибших в давке из-за плохой организации выхода с матча.

А потом умер Брежнев, и Соня объявила, что теперь в стране наступит свобода. Но на его место заступил гэбист Андропов с обещанием социально-экономических преобразований, и Соня снова заистерила, услышав в этом намёк на массовые посадки и расстрелы.

Валя внутренне съёжилась, об этом она не знала ничего, кроме истории про деда и про то, как беременную бабушку били палкой по груди. Но вместо массовых посадок начались милицейские облавы прогульщиков в кинотеатрах и универмагах.

Ловили в основном школьников и писали директорам письма на КГБшных бланках, что сделало КГБ в глазах населения карикатурным. И Валя с Соней хихикали про то, как Николай с подчинёнными гоняется на дневных сеансах за двоечниками.

Соне исполнилось сорок пять, и на работе ей подарили диковинную штуку «кубик Рубика», в котором надо было сложить одним цветом все стороны. А Валя предложила складывать не эту пластмассовую ерунду, а саму жизнь и погадать.

– Опять ты, рыбонька, со своим средневековьем? – возразила Соня. – Мы покорили космос, американцы пересадили человеку сердце!

– Бабушка гадать учила, на перекрёстке слушать, с какой стороны собака лает, там и жених, – вспомнила Валя. – А ещё у амбара сказать: «Суженый-ряженый, приходи рожь мерить!» Услышишь, что зерно пересыпают, выйдешь за богатого, а если веником метут – за голь перекатную.

– Рыбонька, а что у нас в меню поближе к научно-техническому прогрессу? – хихикала Соня.

– Можно гребешком на ночь расчесаться, сказать: «Суженый-ряженый, приди мою косу расчеши!» Он и приснится.

Так обе и сделали. Вале ничего не приснилось, а Соня увидела, что выходит замуж в розовом платье, расшитом жемчугом, в розовой шляпе и розовых перчатках. Валя знала, что видеть себя на свадьбе к большому обману, но не стала расстраивать Соню.

Пришла весна, а с ней и молдаванин Гера с медальным профилем и брежневскими бровями. Неудивительно, что он был художником, ведь справа от Сониного дома был Дом художника, а слева – художественный салон, где Гера покупал кисточки.

Членам Союза художников их продавали дешевле, а он был не членом, но Соня всё равно делала ему скидку. В благодарность Гера пригласил Соню с Валей в чужую подвальную мастерскую, где работал. Время было постолимпийское, и на его холстах двигались спортивные советские люди.

Гере удалось продать парочку таких штуковин для дворцов спорта, и он объявил, что это его творческий почерк. Если бывают художники-маринисты, почему не быть спортсменистам? И Герины герои бодро бежали, боролись, подтягивались, прыгали и поднимали штанги, сосредоточенно целясь в сторону госзаказов.

Соня стала пристально опекать Геру, ночевать в мастерской, и даже попросила Валю попозировать ему с резиновым мячиком, изображая метательницу ядра. Тем более обе не подозревали, что натурщицам платят деньги.

– В моих работах уникальный свет и экспрессия! – приговаривал Гера и сдвигал брежневские брови, жадно глядя на Соню со словами: – Коллллдунья моя!!!

И «л» так долго перекатывалась у него во рту, словно рот был полон чего-то сладкого и липкого. Гера был моложе Сони на тринадцать лет, и она начала активно омолаживаться. Стала завязывать волосы в хвост и сварила все свои джинсы. В моде была «варёнка», и Соня завязывала джинсы причудливыми морскими узлами и кипятила в отбеливателе.

– Взяла хорошие штаны и испортила! – сокрушалась Валя.

– Как стильно выглядит Сонечка! – восхищался Гера.

Он заговаривал подругам зубы, поил молдавским домашним вином и угощал присланными из дома пирогами-плациндами. Кто-то из родни боялся, что Гера отощает в Москве, и еженедельно отправлял с проводниками картонную коробку еды и питья.

– Дед учил, привезённое вино, после того, как растряслось в поезде, должно отдыхать полгода до восстановления вкуса, – объяснял Гера. – А мы торопимся, пьём не отдохнувшее.

– Конечно, рыбонька, он моложе меня, но почему обязательно иностранец? И вообще, лучше журавль в небе, чем утка под кроватью, – мурлыкала Соня, возвращаясь от Геры. – И потом, хоть у кого-то в этой стране должно стоять!

– Ты глаза-то разуй! У него стоит на московскую прописку и твою квартиру! Он тебя продаст за стакан семечек, – настойчиво твердила Валя.

– Рыбонька, какая ты неромантичная, – лениво отзывалась Соня. – У него такие глубокие глаза и такие шёлковые брови.

– Брови у него как две сапожные щётки, и он тебя не любит, – настаивала Валя. – Видела, как он пнул Мишель!

Но уставшая ждать француза Соня была уже в угаре подготовки к свадьбе с розовым платьем и розовой шляпой, ведь это был её первый официальный брак. Свадьбу сыграли хоть и в розовом платье, но в скромном кафе. С Сониной стороны была её еврейская мишпуха и подружки из магазина, а с Гериной несколько веселых голодных художников.

После этого Гера, отличавшийся мягкостью и вкрадчивостью, начал мягко и вкрадчиво выталкивать Валю из Сониной жизни. Поставил в её комнату холсты со спортсменами, потом «случайно» перевернул краску на её платья. Писать спортсменов в квартире жены, прибегающей с работы и обхаживающей его, как маленького ребёнка, Гере было значительно удобнее, чем в съёмной подвальной мастерской.

Соня в каком-то смысле заменила Вале бабушку Полю, но с появлением Геры Валя перестала помещаться в Сониной жизни в полный рост. Валя радовалась, что подруга выглядит счастливой, но сердце-вещун подсказывало, что добром это не кончится.

И вскоре Соня виновато протянула Вале бумажку с телефоном, по которому сдавалась комната у метро «Юго-Западная». По сути, отрезала её от своей жизни, и Вале показалось, что она даже слышит хруст огромных ножниц.

– Прости, рыбонька, но ты дважды была замужем, а я в свои годы ни разу! Ты должна меня понять, – почти прокричала сквозь этот хруст Соня. – Мне её рекомендовали, очень приличная женщина, да и муж её отсидел!

– Уголовник??? – спросила Валя из отрезанного куска тёмного воздуха, в котором снова осталась одна.

– Наоборот, диссидент. Представляешь, возила Герочку тёте Розе и тёте Хае, эти старые сионистки возмущены, что он не еврей! А сами все эти годы подсовывали мне неликвидов из синагоги!

Немолодая училка Юлия Измайловна, сдавшая комнату у метро «Юго-Западная», была сдержанной миниатюрной дамой с постным лицом, одетой в белые блузки с чёрными юбками. И Валя чувствовала себя слишком большой и неуклюжей в её пыльной двухкомнатной квартире.

Стены здесь были завешаны полками, забитыми книгами и подшивками толстых литературных журналов. Потолки украшали старинные люстры, и отовсюду подмигивали антикварные мелочи. А отсидевший диссидент давно развёлся с хозяйкой и фигурировал только в качестве фотографии на стене.

Учебный год ещё не начался, и Юлия Измайловна вечно сидела с книгой за резным дубовым письменным столом, утопая в огромном видавшем виды кресле. Занавесок на окнах не было, и когда Валя спросила о них, хозяйка хлопнула себя по лбу и призналась, что сдала их в прошлом году в химчистку, забрала оттуда, но забыла распаковать.

Небольшой телевизор «Радуга» ютился в кухне, но Юлию Измайловну больше интересовал транзисторный приёмник «Алмаз-401», по которому она ловила «вражьи голоса». Валя не понимала этого предпочтения, но не смела обсуждать. Сонина квартира пахла духами и пирожными, а здесь круглый год стояла осень, и многочисленные книги и журналы шуршали страницами, как опавшие листья под ногами. Казалось, квартиру вместе с обитательницами скоро засыплет снегом.

В Валином багаже была всего одна книга – альбом с вырезками о народной медицине. Но она была живой, вмещала в себя лето, цветы, травы, деревья, и Валя поставила её в своей комнате на самое видное место. А коврик с танцующими девушками повесила над своим диваном.

– Прекрасная работа, – похвалила его Юлия Измайловна. – Вы молодой человек и должны развиваться и совершенствоваться. Вы выбрали физический труд, но в силах сделать его интеллектуальным. У вас есть мечта в жизни?

– Коплю на квартиру, чтоб мать забрать, – виновато отвечала Валя.

– Это приземлённо, – качала головой учительница. – Я выпустила много классов и вижу в вас огромный потенциал.

Валя тосковала по весёлой, пританцовывающей Соне и старалась угождать новой хозяйке. Соня давала ощущение праздника, которого Валя сама себе создать не умела, а в новом жилье была строгая монастырская атмосфера.

Валя ходила на работу, бегала по частным клиентам. А вечером, когда гудели ноги, падала на диван и читала толстые хозяйкины журналы от корки до корки. Но половину не понимала.

Раз в неделю Юлия Измайловна брала её с собой в театр, доставая контрамарки. Валя смотрела на происходящее на сцене, плакала во время спектакля, но не понимала, зачем люди тратят столько сил, чтобы поставить спектакль, если можно просто включить телевизор.

Переселившись, Валя устроилась на работу поближе к новому дому и превратилась в стайера, отключающего мозги во время бега. Волосы отросли, зеркало напоминало, насколько она молода и красива, но Валя запретила себе думать об этом.

Сотрудницы по новой поликлинике разговаривали исключительно о мужиках и тряпках, Валю это не занимало. Уйдя от Сони, она словно притушила свет своей жизни, даже сложила в шкаф модные вещи.

Дни были похожи один на другой, но однажды перед началом учебного года Юлия Измайловна постучала в Валину комнату и присела на краешек дивана, как птичка садится на ветку.

– Извините, но я позволю себе дать вам несколько советов, – сказала она нерешительно.

– Да, да, конечно, – ответила Валя, ожидая, что сейчас её будут ругать.

– Вы очень красивая девушка, почему-то запершая себя в тереме, – покачала головой Юлия Измайловна. – Я вот, как говорится, хороша никогда не была, а молода бывала.

– Что вы? – неуклюже возразила Валя. – Вы такая интересная женщина.

– Говорят, пока ты недоволен жизнью, она проходит. Я представляюсь вам гербарием, которому достаточно, чтоб им заложили страницы книги. Но, живя рядом, вы сумели скопировать мои худшие стороны, хотя очень молоды, очень цельны и обязаны любить и быть любимы. Так что, пожалуйста, потратьте на это хоть немного усилий, оторвав их от зарабатывания денег.

– Хорошо, я исправлюсь, – торопливо закивала Валя. – До белых мух исправлюсь!

Она не спала всю ночь. Оказывается, всё это время жила рядом с внимательным и слышащим человеком, которому небезразлична. И этот человек понял о ней всё, вплоть до того, что периодически кто-то должен давать ей команду «пора идти дальше».

Детство готовило Валю к биографии в маленьком городке, где всё за неё решено. А столичная жизнь в свете всех подъёмов и падений осознавалась исключительно как возможность накопить на своё защищённое пространство и карабкаться по бесхитростной триаде совка «квартира, машина и дача в придачу».

После пинка Юлии Измайловны Валя несколько дней красила ресницы ленинградской тушью, а в первых числах сентября отправилась к Соне. Теперь они редко виделись, в основном болтали по телефону. Соня за время брака похудела, что ей совсем не шло. У неё даже распрямились и повисли тугие кудряшки, что показывало, насколько измотана.

Да ещё закурила и начала косить под Герину компанию. Варёные джинсы, серебряные перстни, модная стрижка, новые словечки. Квартира показалась запущенной, вещи разбросаны, и всюду Герина мазня.

– У нас, рыбонька, в ноябре выставка, – сказала Соня скороговоркой, помешивая на плите жаркое и не вынимая сигарету изо рта. – Хотим выйти на хорошие заказы. И с союзом художников двигается. Я сделала шикарные рекомендации и смазала всю приёмную комиссию!

Гера ходил вальяжный, откормленный и притащил такого же кота, обижающего старушку Мишель. А она и без него уже еле ходила, забивалась в угол и пялилась оттуда слезящимися глазами.

– Собакой совсем не занимаешься! – возмутилась Валя.

Налила в стакан воды, положила туда серебряную ложку, велела Соне промывать настоявшейся серебряной водой глаза Мишели. Так бабушка Поля лечила глаза постаревшей дворняге Дашке, опуская в воду на ночь весомую царскую монету с двуглавым орлом с одной стороны и мужским портретом с другой.

– Мне бы кто глаза промывал, – буркнула Соня.

В кухню зашёл Гера, и Валя попробовала поддержать светскую беседу:

– Вот объясните мне про сбитый «Боинг». У Юлии Измайловны всё чёрно-белое: они золотые, мы – ось зла!

– Корейские пилоты были подшофе, а у наших инструкция сбивать всё подряд, – поднял широкую бровь Гера. – И нечего залезать на чужую территорию!

– От тебя особенно интересно слышать про залезание на чужую территорию, – не удержалась Валя. – Но ведь двести шестьдесят девять человек погибли! Они же не воевать с нами летели! Они ж пассажиры!

– Что ты у нас спрашиваешь? Ты у Андропова спроси! – переключила её Соня, прежде внимательная к политике. – Лучше б узнала, как мы с Герочкой крутимся. Сегодня приличная живопись никому не нужна. Продаётся только выжипись, вжопись и лунки!

– Что это?

– Выжипись – это натюрморты, «маленькие голландцы», мать их! – Соня уже резала салат, не вынимая сигареты изо рта, и от этого становилась похожа на бандершу. – Вжопись – это бабы с голыми жопами. А лунки, это когда луна, вода и тра-та-та! Они выдумали писать на фольге, в которой курицу жарят. Натягивают и пишут. Получается, что эта лунка и вода мерцают, иностранцы в оргазме. Думают, у нас под каждым кустом Куинджи, но через месяц она осыпается. А на настоящее искусство нет покупателя!

Соня метала на кухонный стол тарелки и приборы, зазвонил телефон, и она, не переставая курить и накрывать, заговорила в трубку по Гериным делам тоном жены-диспетчерши. А Гера плюхнулся за стол, открыл очередную бутылку домашнего молдавского вина и начал есть, не дожидаясь жены.

– Сама-то как? – спросила Валя, когда Соня наконец взяла вилку и нож.

– Скучаю по тебе, рыбонька! Ноги болят. Вены, узлы полезли, видишь? Стою целый день в художественном салоне, м… улыбаюсь. Что так продам, что из-под прилавка суну, живём на это. Геру же не покупают. Везде своя мафия.

– Ты б курить бросила. А я, пока кусты не опали, листьев сирени нарву. Полбанки листьев залить доверху водкой. Настаивать неделю в тёмном месте, месяц натирать этим ноги по всей длине, – посоветовала Валя. – Будешь делать?

– Рыбонька, о чём ты говоришь? Обещали импортное лекарство достать!

Но тут в дверь позвонили, и на пороге нарисовался высокий плечистый блондин с распахнутыми детскими глазами. Он был отчаянно похож на Незнайку, не хватало только синей шляпы.

– Это – Вася, живёт у нас. Он – авангардист, – пояснила Соня. – Надо его женить на московской прописке.

Вася обволок Валю таким восхищённым взглядом, что она ему улыбнулась. Не потому, что на неё мало восхищённо пялились, а потому, что получила отмашку от Юлии Измайловны. А когда после ужина Гера с Васей ушли в «мастерскую», проще говоря, комнату, из которой Гера выжил Валю и куда теперь заселил Васю, Соня пожаловалась:

– Озверела от этого Васи, ни отдохнуть, ни потрахаться толком! Но лучший друг мужа. Гере проще устроиться, он спортивный художник, а Вася – авангардист. В Сибири был прорабом, потом открылся талант.

– Авангардист – это кто?

– Это пятна, точки, полосочки, квадратики… х…я всякая. Но очень важный этап изобразительного искусства. У нас ведь всё кончилось Малевичем и Кандинским, – озабоченно ответила Соня с сигаретой во рту, отмывая кастрюлю из-под жаркого.

– Кем кончилось? – переспросила Валя.

– Это тебе запоминать необязательно, – махнула рукой Соня. – Важней запомнить, что спать с Васей можно, а замуж никак. Он прописы ищет как ворон крови.

– Да у меня до сих пор Кирилл у Юрика прописан, – напомнила Валя. – Но Вася – красавчик!

Юлия Измайловна приняла Васю как родного, видимо, хотела оздоровить его детской энергией осеннюю интонацию квартиры. Она положила на стол Валиной комнаты все имеющиеся в доме книги по истории искусства и даже повесила на кухне какое-то Васино бордовое пятно в золотистой рамке.

– Юлия Измайловна, так вы – женщина Модильяни! – как-то воскликнул Вася, разглядывая альбомы.

– Конечно, – засмеялась она. – Узкие глаза и татарские скулы. Типичный Модильяни!

– Вы – татарка? – удивилась Валя.

– Дедушка татарин, отца назвал Измаилом. Как говорил классик: «Поскреби русского, найдёшь татарина!»

Юлия Измайловна устроила Васю в соседний детский сад сторожем по чужим документам, без прописки не брали. Он, конечно, ничего не сторожил, а приходил вечером, съедал оставленный поварихой ужин, выкроенный из детской кормёжки, слушал музыку и возвращался к Вале под бок.

А отмечался на службе уже утром, дожидаясь детского завтрака. Да ещё приносил в целлофановом пакете котлеты и запеканки, которыми повариха одаривала его за красоту и добрый нрав. И после этого отправлялся в Сонину квартиру, где созидал под Гериным присмотром миры из точек и палочек невнятных цветов.

Вася был чист как дитя, его зарплаты хватало только на краски и кисточки, но они вместе с Валей делали вид, что это не так. Валя не понимала, что значат его прямоугольники, пятна и точки на холсте, но делала скидку на собственную необразованность. И Вася идеально вписался в их жизнь, даже отремонтировал кухню.

Он был милым, ласковым, прилежным и нежным в постели, но казался Вале настолько пустым, что было неинтересно разговаривать с ним и рассказывать о себе.

– Почему бы не выйти за Васю замуж? – однажды спросила Юлия Измайловна.

– Так он сынок, – пояснила Валя. – Ему до старости надо сопли вытирать.

– И что в этом дурного, когда перед вами чистый человек?

– Больше не хочу отвечать за того, кто за меня не отвечает. Хочу, чтоб по-честному, а здесь всё в одну калитку.

– Оказывается, по-женски вы значительно умнее меня, – удивилась Юлия Измайловна, и Валя вдруг увидела, что она не такая уж старая и вполне привлекательная.

– Потому что вы всё время головой работаете, а я – руками. У меня на работе голова свободна, целый день думаю, почему это так, а то по-другому?

– Жалко возвращать в глубинку такого душевного молодого человека. Давайте его фиктивно женим, – предложила учительница и стала искать кандидатуру.

– Как техникум строительный окончил, отправили в сибирский городок. Поселился в гостинице, там 10 градусов тепла. Встретился с бригадой, все пьют стеклоочиститель, – объяснял Вася Юлии Измайловне. – Он дешевле водки и берёт лучше. В комплект к бутылочке стеклоочистителя пластмассовое блюдечко под закусь и губочка, чтоб утереться. И у входа в здание один курган из блюдечек, другой из губочек. Они говорят: «Если не пьёшь, не приживёшься». Я там как дурак, ни я им, ни они мне. Девушка была, Люда, официантка. Такая породистая лошадка. Молчит, молчит. Что с ней делать? На ней надо жениться… А зачем без любви?

Юлия Измайловна только ахала, Вася был для неё окном в другой мир. Соседка привела Васе для консультации по фиктивному браку девушку Элю из Норильска. Эля три года работала в Москве уборщицей, ночевала, где попало, ела только в гостях, деньги тратила на внешний вид.

– Ты, Вася, как у Христа за пазухой! Я на пакете молока и булке день держусь, – завистливо заметила Эля.

И помогла найти для Васи работницу сберкассы Лену. Лена была таких форм, что еле вошла в кухню Юлии Измайловны. Она жила с мамой, папой и ребёнком, придирчиво оглядела Васю, спросила о заработках и выдохнула:

– Беру. У меня ребёнок подрастает, ему любой папаша нужен.

Когда она ушла, Вася заверещал, что лучше всю жизнь будет мыть у Юлии Измайловны полы, лишь бы его не отдавали Лене.

Тогда Эля предложила Васе симпатичную парикмахершу Аню. Та позвала Васю в гости, при этом всё время стирала, гладила, убирала и крестилась. Потом позвонила Юлии Измайловне:

– Конечно, мне как христианке трудно будет врать, что мы женаты… А больше, чем полторы тысячи, он не может заплатить за штамп? Нет? Тогда пусть женится на мне по-настоящему!

Потом дали телефон Иры, которая бескорыстно сводила людей в счастливые пары по собственной картотеке. Её родители периодически находили и уничтожали картотеку, но Ира упрямо создавала новую. Вася съездил к ней и рассказал, что Ира красавица, но одинока и забита с детства. Оглядела его, покопалась в карточках и предложила:

– Есть трёхкомнатная с дачей, но с двумя детьми. А вот однокомнатная, я вызвонила, там студентка-девственница, жила с бабушкой, та умерла. Идёшь сразу на женитьбу, никаких фиктивных.

Вася чуть не плакал и просил:

– Мне бы семидесятилетнюю в коммуналке!

Так бы и продолжалось, Валя засыпала бы на Васином могучем плече, чувствуя себя не столько счастливой, сколько востребованной, а Юлия Измайловна пекла бы для него по субботам шарлотку с корицей, но однажды в час ночи в дверь зазвонили так, что можно было предположить только пожар.

На пороге, несмотря на густой снег, стояла Соня в домашней кофте, варёных джинсах и тапочках. Она приехала на такси, и Валя всё поняла сразу. Протыренный Соней в Союз художников и пристроенный к комбинату, обещавшему покупать его мазню, Гера сделал важное заявление.

Нахмурил брежневские брови и признался, что разводится с Соней и делит квартиру пополам, потому что у его сына обнаружили порок сердца и лечить его можно только в Москве. А поскольку мальчику нельзя нервничать, Гера вынужден жить с ним и женой, которая посылала ему все эти ящики вина и пирогов.

– Мужики подонки! Законов не существует! – выкрикивала и рыдала Соня.

Её трясло и тошнило, но она всё равно курила одну за одной и запивала успокоительные таблетки водкой, за которой Васю послали к ночным таксистам. А потом заснула, упав лицом на стол, храпя и вздрагивая. Как говорила бабушка Поля, печаль не уморит, а с ног собьёт.

Вася был временно отправлен в Сонину квартиру, а Соня зависла до суда у Вали и Юлии Измайловны. Спать пришлось вдвоём, Валя купила в аптеке беруши и как-то приспособилась к Сониному храпу.

Оплатила деньгами из заветной коробки Сониного адвоката, а Вася потихоньку перетаскал к Юлии Измайловне Сонины вещи из квартиры её родителей. Не успел перенести только болонку Мишель – она умерла через два дня после разлуки с Соней.

Гера выиграл суд, потому что брак не был фиктивным. Судья сочувствующе смотрел на плачущую Соню, но принял решение по закону. А Гера, отвечая судье на вопросы, бил себя в грудь и изображал мученика, страдающего за ребёнка.

Соня полежала в санаторном отделении психиатрической Соловьёвской больницы, пришла в себя и занялась разменом. Переехала в однокомнатную квартиру в Чертаново, а Гера благоустроился с семьёй в Сокольниках. Тёте Розе и тёте Хае сказала, что Гера получил заказ в Кишиневе на оформление монументального Дворца спорта и уехал на полгода. А сама она специально поменялась в зелёный район, чтобы по утрам бегать по лесу.

Теперь Соня чаще бывала у Вали и Юлии Измайловны, её тугие кудряшки снова начали завиваться. Всё стало потихоньку устаканиваться в новой конфигурации, и у неё даже появились новые поклонники.

Как-то в холода Валя вернулась с работы, хотела полежать полчасика – потом надо было бежать на халтуру, но обнаружила, что в доме ни крошки хлеба. И с Соней, и с Юлией Измайловной она строила семейные отношения. Платила за квартиру, но не понимала, как люди могут есть разное в одной кухне, и вела общее хозяйство.

Соня и Юлия Измайловна жили до неё как птички, поклюют чего-то и побегут. Валя приучила их к порядку, никакого бутербродничанья, варила супы, лепила в выходные целую столешницу пельменей. Во-первых, так делала её мать, а во-вторых, у неё была тяжёлая физическая работа, требующая полноценной еды.

Короче, Валя попыталась отправить в булочную Васю, но он отказался в связи со встречей с потенциальным покупателем. Валя усмехнулась, Вася вообще был с ленцой. И за всё это время пристроил только одну работу, странный немецкий журналист обменял её на ношеную джинсовую куртку.

Валя не перенесла мысли, что Юлия Измайловна придёт замёрзшая, усталая после родительского собрания и окажется перед кастрюлей борща с мясом, но без хлеба. Она снова надела непродуваемое кожаное пальто, которое Соня ношеным купила для неё в комиссионке. Замотала голову павловопосадским платком, как бабы в её городке, влезла гудящими ногами в сапоги, отперла дверь и поняла, что кошелёк остался в комнате.

Захлопнула дверь, вылезла из сапог и пошла в носках за кошельком с мыслью посмотреться в зеркало, раз вернулась, а то, как говорила бабушка, «пути не будет». Но не посмотрелась, потому что застыла, бесшумно подойдя по ковровой дорожке к комнате и услышав ласковый Васин голос:

– Катюш, скоро приду. Ключи возьми у медсестры от кабинета. Нет, в подсобке слишком грязно. Ну как это, кушетка сломается? Первый раз, что ли? И приготовь вкусненького, надоел Валькин борщ…

Катюшей звали повариху из детского сада, набивающую Васин целлофановый пакет краденой у детей едой. Валя остановилась как вкопанная, а потом открыла входную дверь и начала, прямо в носках и пальто монотонно выносить на лестницу Васины пожитки: одежду, обувь и то, что он считал картинами.

– Что я такого сделал? – кричал Вася, ища сочувствия у выкатившихся из-за своих дверей соседей. – Сами хотели пристроить меня к московской прописке!

А Вале показалось, что чистенький ясноглазый Вася раздулся в огромный прозрачный мыльный пузырь, отражающий своими стенками лестничную клетку, и с треском лопнул, обдав всё вокруг липкой влагой. Ей даже не было обидно, а только противно и стыдно.

– Ничего не объясняйте, – сказала Юлия Измайловна, вернувшись с родительского собрания. – Пусть это в вас отлежится. Уверена, что вы приняли правильное решение.

Валя была благодарна – никто никогда в жизни не предлагал ей такой схемы общения. Все грубо лезли и требовали подробного отчёта.

– С вами пожить, как институт окончить. Я ж как губка впитываю, – сказала она утром. – С Соней изменилась, а вы меня так отполировали, скоро никто от москвички не отличит. Сюда ехала, думала, москвичи сволочи, сама из-за этого стала сволочью. Думаете, я по Ваське расстроилась? Да он для меня как олимпийский Мишка – прилетел, улетел. Я-то в сто раз хуже Васьки, а ворон ворону глаз не выклюет.

– Чем же вы хуже?

– С Юриковой семьёй как поступила! – призналась Валя. – Бабушка говорила: посадишь добро – маленькие ягодки на нём вырастут, посадишь зло – большие ягоды вырастут, да волчьи. За своё зло теперь плачу, а Сонька за что?

– Тут простой арифметики не бывает, Соня тоже замуж за иностранца не по любви хотела, – напомнила Юлия Измайловна.

Под Новый год Валя отправилась за подарками в магазин «Москва» на троллейбусе по Ленинскому проспекту. Подсела к девушке в очках и шапке с помпоном, та что-то размашисто писала в большую тетрадь.

За окном мело так, что не было видно дороги, казалось, они не едут, а сидят в помещении с белыми кружевными занавесками на окнах. Путь от «Юго-Западной» был долгим, Валя краешком глаза заглянула к девушке в тетрадь и увидела ноты.

– Что ты пишешь? – спросила она.

– Симфонию, – озабоченно сказала девушка. – Надо сессию закрыть, а у меня не получается.

– Симфония – это музыка?

– Ага. Четыре части. Надо первую быструю в сонатной форме, вторую – медленную, третью – скерцо или менуэт, а четвёртую опять в быстром. А у меня вторая не лепится. Вот уже два часа на этом троллейбусе езжу!

– А как ты её пишешь? Про что? – спросила Валя.

– Про конец года, про метель, про троллейбус. Про тебя.

– Про меня?

– От тебя хорошая светлая тема. Ты как Снегурочка.

Вале захотелось помочь:

– Напиши, что холодная зима предвещает большой урожай, а снежная зима даст густую траву летом. А чтоб не заплутать в метель, надо переодеть обувь с правой стороны на левую и обратно. И ещё можно навощённую нитку с узлом на конце положить поверх снега, куда узел покажет, там и дорога…

– Спасибо тебе! – сказала девушка, поправила очки и поцеловала Валю.

Валя вышла за пару остановок от магазина «Москва», шла и думала. Известный режиссёр снял её в эпизоде фильма «Лесной богатырь», Гера нарисовал с неё картину, девушка написала музыку. Что они в ней увидели? Ведь её жизнь, словно пустой чемодан, приехала в Москву за платьями с этим пустым чемоданом. А все платья ей либо длинные, либо короткие, либо слишком пёстрые.

Наготовили к Новому году с Юлией Измайловной и Соней, как сказала бы бабушка, на Маланьину свадьбу. Валя купила ёлку, Юлия Измайловна всплеснула руками, полезла на антресоли, достала старинную металлическую держалку для ёлки и чемодан музейных игрушек из детства своей мамы. У Вали никогда не было в доме ни ёлки, ни игрушек, и она, пока наряжала, погладила каждого ангела с фарфоровым личиком и каждого серебряного снеговичка.

Стол накрыли перед телевизором, напились шампанского и смотрели «Голубой огонёк». Кого там только не было: и Эдита Пьеха, и Алла Пугачёва, и София Ротару, и Анне Вески, и ещё много кого. А когда он закончился, Валя сделала телевизор потише и затянула, как в деревенском застолье бабушкину любимую:

Напилася я пьяна,

Не дойду я до дому…

Довела меня тропка дальняя

До вишнёвого сада.

Там кукушка кукует,

Моё сердце волнует.

Ты скажи-ка мне, расскажи-ка мне,

Где мой милый ночует…

Соня уже знала слова и подтягивала, пьяно путая тональность. А Юлия Измайловна заметила:

– Никогда не слышала эту песню до конца, думала, она о женском разгуле, а она – о женском одиночестве. В общем, о нас с вами…

– А я знаю, почему никак не встречу настоящую любовь. Бабушка говорила, какая шла, такой и подошёл. Надо самой измениться, – предположила Валя. – Бабушка всегда у бога просила, а я не знаю, верю ли в бога, прошу у кого-то помельче, у домового, у лесного духа, у городского духа. Бог большое начальство, а я большого начальства боюсь!

Зима была тяжёлая, Валю не интересовало ничего, кроме медленно наполняющейся коробки-копилки, а Юлию Измайловну ничего, кроме школьной реформы, вводящей одиннадцатилетку.

Соня по-прежнему работала в художественном салоне у метро «Октябрьская», и в феврале после похорон Андропова примчалась с тортом, словно у кого-то день рождения. Похвалилась, что бросила курить и уменьшила транквилизаторы.

– Считайте меня дурой, но… – осторожно начала она. – Позвонил гадёныш Герка, то да сё, жена улетела в Кишинёв, ему на выходные ребёнка некуда деть. Ну, если я ему полквартиры отстегнула, то и посидеть-то могу, не рассыплюсь? Чудный мальчишка, и брови, как у Герки!

– Это великодушно, ребёнок не виноват, – ответила Юлия Измайловна, кинув выразительный взгляд на Валю.

– Тебе хоть кол на голове теши, – вздохнула Валя.

– Ему ж из-за сердца бегать нельзя, так мы с ним снежную крепость построили, у меня и депрессия прошла! – стала оправдываться Соня. – Я ж не виновата, что мне надо о ком-то заботиться? А Васька-авангардист как?

– Женился на той поварихе, пытался звонить, но для меня он умер, – ответила Валя.

– На тему умерших, – подмигнула Соня. – Мой новый ухажёр, оттуда сверху, на похоронах Андропова руководил перекрытием улиц. Говорит, холод собачий, солдатне из дивизии Дзержинского выдали ватные штаны и валенки с галошами. Он с этой солдатнёй проводил тренировки по разгону массовых беспорядков!

– Откуда у нас массовые беспорядки? – покачала головой Юлия Измайловна и процитировала:

«Шагают бараны в ряд,

Бьют барабаны,

Кожу для них дают.

Сами бараны…»

– Зачем беспорядки, ведь люди погибнут? – Валя никогда не понимала их обсуждений информации из «вражьих голосов».

– Ох, рыбонька, ты в этом не понимаешь, – махнула рукой Соня. – Так вот этот поклонник запихнёт тебя мохнатой лапой в министерство!

– Министром? – засмеялась Валя.

– Оформят медсестрой, но будешь массировать кого надо!

– Так моя поликлиника от дома близко.

– Во-первых, рыбонька, пора что-то в жизни менять. Во-вторых, встанешь там на очередь в кооператив.

– Конечно, попробуйте, – поддержала её Юлия Измайловна. – Как говорится, под лежачий камень вода не течёт.

В министерстве Валю отвели в большой светлый кабинет и велели ждать. О таком кабинете она и мечтать не могла. В центре стояла не массажная кушетка как в поликлиниках, а импортный массажный стол, какие Валя видала только на картинках.

А ещё полированный шкафчик с дорогими чистыми простынями, яркая ширма, два удобных кресла у журнального столика, пузатый электрочайник из дюралюминия, дулёвские чашки с розами и хрустальная ваза на подоконнике.

Вошла худощавая дама лет шестидесяти с чем-то змеино-русалочьим в лице, с безупречной осанкой в безупречном костюме и с сигаретой в уголке ярко накрашенного рта. По-хозяйски кивнула Вале и пошла раздеваться за ширму, не вынимая сигареты.

Вышла в одних импортных кружевных трусиках, неопрятно забычарила сигарету в чашку с розами и хрипло скомандовала:

– Массаж лица! Умеешь?

– Я всё умею, – растерянно ответила Валя.

– Тогда спину, лицо и стопы.

– Надо руки помыть. По городу ехала.

– Чистюля. Это радует! Иди налево по коридору и до конца.

– Дверь заприте, вдруг кто зайдёт…

– Не посмеют, – усмехнулась дама.

По лицу ей было все 60, по фигуре – 45, по ногам – 30. И после массажа она томно потянулась:

– Не ожидала. Ставлю тебе пять с двумя плюсами! Покажи трудовую книжку.

Полистав странички, лёжа на массажном столе, поморщилась:

– Скакала с места на место, перерывы в стаже!

– По семейным обстоятельствам.

– Замужем? Дети есть?

– Нет.

– Сюда за декретными пришла? – строго спросила дама.

– Негде рожать, пришла в очередь на кооператив встать, – призналась Валя.

– Будешь хорошо работать, поставлю! Иди в поликлинику оформляйся, зарплату будешь получать там, а массировать здесь!

Валя оформилась на работу, вернулась, и её отправили к начальнику отдела кадров, важному старичку, который с ходу заорал:

– Чё ты ко мне пришла? Я тебя на работу не брал, у нас нет медотдела! Совсем обнаглели, ведомственная поликлиника в двух остановках метро, но барыням массаж надо прямо на работе! Сталина на них нет! Думают, раз папе массажистку из кремлёвки возят, то и им по чину!

– «Папа» это кто? – не поняла Валя.

– Папа – это министр! Виктор Миронович!

Валю рассмешило отчество, у них в бараке на Каменоломке был выживший из ума старик Мироныч, дети дразнили его, «как у нашего Мирона на носу сидит ворона!», а он грозил им клюкой.

– Подчиняться будешь Лютиной, раз она тебя заказала. Третью массажистку за год меняет! Иди на второй этаж.

– Это медицинский отдел? – спросила Валя.

– Самый что ни на есть медицинский! – засмеялся он. – Нас КГБ лучше всех лечит!

– Зачем мне КГБ? – занервничала Валя.

– А куда тебя девать? Лютина на пару с Игоревной устроили себе кабинет массажа, сами пусть и отвечают, когда придёт народный контроль. А моё дело сторона!

В кабинете с табличкой «Лютина» за огромным столом, заваленным бумагами, курила и говорила по телефону та самая дама, что приходила на массаж. Она махнула Вале рукой, мол, садись. И Валя подумала, какой же величины стол у министра, если здесь он в половину кабинета?

Лютина положила трубку и, копаясь в бумагах, приказала:

– Приходить будешь к десяти. Получишь список тех, кто в обязательном порядке массируется, и второго эшелона, если свободное время. После рабочего дня можешь принимать их за деньги, закрою на это глаза. Постоянный пропуск выдадут завтра!

После истории с Николаем Валя панически боялась людей из КГБ, но каждый новый массируемый сотрудник министерства весь сеанс сплетничал об остальных сотрудниках, и быстро выстроилась полная картина. Кабинет незаконно организовали для себя начальница Первого отдела Лютина и секретарша министра Анна Игоревна, выше которых только сам Виктор Мироныч.

Лютина и Игоревна потихоньку управляли министерством, умно конкурируя между собой. Лютину звали за глаза «Лютая» и уверяли, что она только с виду злобная, а в целом нормальная тётка. У неё пьющая дочь и сорокалетний любовник-таксист.

А нелепую страшную секретаршу Игоревну «папа» взял, чтоб не подумали, что у него с секретаршей шуры-муры. Игоревна прикидывается дурой, но вынюхивает своим мясистым носом и видит своими маленькими свиными глазками всё, что делается в министерстве.

Министерство показалось Вале очень странным местом, она так и не поняла, чем все эти люди заняты. Утром они опаздывали, потом пили чай в ожидании обеда, обедали в своей прекрасной столовке, снова пили чай и обсуждали, как сбежать пораньше.

Да ещё постоянно что-то отмечали за госсчёт. То новое назначение, то уход на пенсию, то удачно завершённый бухгалтерский отчёт, то важные переговоры. В зале для приёмов или в большом кабинете накрывались столы. Дамы, забывая табель о рангах, воодушевлённо раскладывали закуски, а кавалеры откупоривали бутылки.

Вале нелегко давались эти сборища, но мысль о кооперативной квартире вынуждала терпеть. Финалом застолий становились всеобщие выяснения отношений и просьбы дать ключ от её кабинета. Других спальных мест в кабинетах не было, а половая жизнь в учреждении проходила бурно и многоукладно.

Когда просили ключи, Вале вспоминался Васин телефонный текст про то, что медицинская кушетка не сломается, и казалось, вся страна занимается любовью именно в медкабинетах. Чтоб отказывать в ключах, Валя пораньше сдавала их охране, как их доставали оттуда, её уже не касалось. Но утром перед началом работы брезгливо протирала всё в кабинете.

В холода нижние должности министерской иерархии посылали на овощную базу. Все отлынивали, а Валя с удовольствием ехала копаться в грудах овощей, потому что засчитывался рабочий день, а спина и руки отдыхали от стандартной нагрузки.

Запах овощей и земли напоминал огород в Берёзовой Роще, но было непонятно, почему здесь всё, связанное с овощами, так отвратительно организовано. Почему такая грязь и вонь? У бабушки в погребе каждый овощ можно было везти на выставку, а здесь Вале выдавали несвежие нитяные перчатки, нож и просили обрезать гниль с кочанов капусты, чтобы отправлять их после этого по магазинам.

Из других учреждений пригоняли научных работников, кандидатов наук, аспирантов. У них с собой всегда были водка и гитара. По дороге с овощной базы в автобусе рассказывали антисоветские анекдоты и пели песни Окуджавы, под них напивались по полной программе и создавали одноразовые парочки.

Но Валю больше интересовало, что с собой разрешалось забрать столько овощей, сколько унесёшь. Она приходила с походным рюкзаком бывшего мужа Юлии Измайловны и, не стесняясь, волокла на себе кочаны капусты, пакеты моркови и картошки.

А дома шинковала капусту, солила её с морковкой, клюквой и яблоками, как бабушка Поля на Сергея Капустника в конце сентября. И заставляла Юлию Измайловну есть квашеную капусту хоть понемногу раз в день, как защиту от всех болезней.

О том, что второй массажный стол есть в комнате за кабинетом министра, Валя узнала в апреле. Её вызвали на самый верх здания, куда ездил специальный охраняемый лифт, и секретарша Игоревна сказала, прищурив свои без того маленькие свиные глазки:

– Один раз сделаешь папе в задней комнате. Завтра из четвёртого управления вызову.

– Что сделать-то?

– У Виктора Мироныча шея болит. Помассируешь. Но только раз! Иначе ты тут больше не работаешь! Поняла?

Валя была напугана, когда приоткрывала тяжёлую дверь. Министр сидел за столом, который действительно был огромным, Валя не представляла, что бывают такие столы. Он смотрел в бумаги и выглядел совсем не так, как министры, которых показывают по телевизору.

И если бы Валя не боялась формулировать хотя бы для себя, то с ходу назвала бы его мужчиной своей мечты, и пожалела, что он министр. Был бы врач, инженер, водитель. А министр – это заоблачно! Куда ей до министра?

– Здравствуйте, – представилась она почтительно. – Я – Валентина Лебедева!

– Здравствуйте! А почему вы в белом халате, со мной что-то не так? – министр поднял усталые глаза, и они потеплели.

– Велели сделать вам массаж воротниковой зоны, – сказала Валя голосом отличницы. – Сказали, есть массажный стол.

– Шея прошла от одного вашего вида. Может, обойдёмся без массажа? Хотите чаю? – ответил он весело и встал, оказавшись выше её ростом.

– Не доверяете мне как специалисту? – покраснела Валя.

– Доверяю. Но сейчас перед вами министр в красивом костюме, а на кушетке окажется стеснительный пятидесятилетний мужчина, – пококетничал он. – Что лучше?

– Лучше, если вы будете меня слушаться и приготовитесь к массажу, – строго ответила Валя, потому что растерялась.

– Ну, если у меня совсем никаких шансов за вами поухаживать, слушаюсь и повинуюсь!

Он провёл Валю в заднюю комнату, снял пиджак, галстук, рубашку, ботинки и покорно лёг на массажный стол. У него было вполне молодое, хотя и слегка оплывшее тело.

Валя коснулась его шеи, и показалось, что руки погружаются во что-то родное. И она даже не специально, а помимо собственной воли затопила его не только профессионализмом, но и нежностью.

– Вы всем так массаж делаете? – удивился он.

– Я квалифицированный специалист! – кивнула Валя, не зная, что ответить.

– Высший пилотаж! Но всё равно не верю, что вы всем так массаж делаете. Не хочу верить.

– Думаете, министру делаю массаж лучше, чем остальным? – спросила Валя надменно, хотя пыталась остановить себя, мол, что ты несёшь. – Для меня все пациенты одинаковые!

– Какой я для вас министр? – улыбнулся он. – Для вас я усталый одинокий человек с остеохондрозом.

– Зачем говорите, что одинокий? – попыталась смягчить интонацию Валя.

– По паспорту я не одинокий, – сказал он, завязывая галстук. – Просто, когда вы делали массаж, понял, что совершенно одинок.

– Совет дам, но вы ж не послушаетесь, – поменяла она тему. – Надо корень сельдерея прокрутить через мясорубку, смешать пополам с мёдом, две недели настаивать в тёмном месте и по ложке три раза в день до еды. Но это очень невкусно!

– Откуда знаете, что невкусно?

– Бабушка соседям делала, а я попробовала. – Вале удалось улыбнуться.

Вышли в кабинет, он достал с полки сувенирную куклу в русском народном костюме, протянул и сказал:

– Это – моя шпионка. Если сразу не выбросите, будет напоминать обо мне. А мне напомнит о вас шея, снова заболит, вас снова вызовут! И вдруг у меня появится шанс.

Валя зарделась, решила, что на следующем сеансе подыщет нормальные слова про то, что ей тоже не хватает человека, который иногда будет обдавать её таким теплом. И про то, что массаж – это единственный язык, на котором она может предложить людям свою любовь, ведь её любовь, конвертированная в другие языки, никому не нужна.

Но Игоревна не была дурой, чтобы ещё раз подпустить к начальнику такую красавицу и разделить с этой красавицей влияние на жизнь министерства. На вопросы Виктора Мироновича она с сожалением отвечала, что массажистку с золотыми руками сманил за океан американец, и всё министерство об этом сокрушается.

– Какая жалость, рыбонька! – воскликнула Соня. – Один коитус в задней комнате, и ты смогла бы забрать маму в Москву!

– Соня, при чём тут квартира? – возмущалась Валя. – Я же не потому, что министр, а просто на душу легло! Ты бы видела, какие у него глаза!

– У Геры тоже были и глаза, и брови! В результате я – фиалка на чертановском ветру!

Образ недосягаемого Виктора Мироновича в золотом ободке скрасил ненавидимое Валей министерство, населённое картонными людьми. Однажды она попыталась подойти к двери, перед которой сидел охранник и открывался тот самый лифт для министра и его замов. На этом лифте они спускались, чтоб выйти в закрытый двор, сесть в машины и никогда не пересекаться с подчинёнными.

Но охранник затормозил её, усмехнувшись:

– Не суетись под клиентом, Игоревна ему другую массажистку вызывает.

Валя понимала, что это проделки Игоревны, а структура министерства не оставляет ни щёлочки для общения рядового сотрудника с министром. Да и кто, собственно, она, чтобы претендовать на внимание Виктора Мироныча? Небось каждой молодухе дарит по кукле.

Зарплата и премия были в министерстве больше, чем в поликлинике, сотрудники давали чаевые, платили за массаж после окончания рабочего дня, и коробка с деньгами набухала так, что Валя с Юлией Измайловной, на случай ограбления квартиры, закопали её на антресоли в стопку «Нового мира».

Перед сном Валя фантазировала на тему вожделенной однокомнатной квартиры, вешала в ней занавесочки и расставляла мебель, а по утрам кивала кукле в русском народном костюме:

– Ну что, шпионка? Забыл нас министр?

Как-то зимой, закончив работу, Валя шла в темноте по бульвару и заметила у газетного стенда дрожащего легко одетого юношу, читающего при свете фонаря статью с крупным заголовком «Создай в себе красоту!». Она остановилась и заплакала, потому что отчётливо увидела, что её жизнь – беспросветный серый тоннель.

Весной зашедшая на массаж Лютина объявила в дверях:

– Вы будете смеяться, но Генеральный секретарь ЦК КПСС Черненко тоже умер… В народе это назвали гонками на катафалках!

И Валя удивилась, что Лютина шутит, как Соня и Юлия Измайловна. Понятно, когда миллионы таких, как Соня и Юлия Измайловна, ненавидят советскую власть, но чтоб начальница Первого отдела потешалась над смертью генсека? У Вали, можно сказать, был культурный шок.

– Почему в отпуск не ходишь? – как-то спросила Лютина во время массажа.

– Деньги коплю на квартиру! В отпуск куда? Бабушка умерла, дом в деревне заколоченный.

– Сироту из себя не строй, муж твой известный артист. – Валя скрывала это и испугалась, как с гэбистом Николаем.

– Ушла от него давно. Поди, уже спился.

– Красив как бог! – заметила начальница. – Такими не бросаются.

– Мне такие красивые больше не нравятся, – попыталась Валя зацепить её темой. – Мне нравятся такие, как Виктор Миронович.

– Да он 1936 года – в отцы тебе годится. А тебе, Лебедева, рожать давно пора.

– Вот и хорошо иметь такого отца, а с молодыми я уже в любовь наигралась, – Валя сделала вид, что пропустила про «рожать» мимо ушей.

– Наш министр крепкий орешек. Далеко пойдёт, если милиция не остановит. Особенно при Горбачёве!

Больше Валя ничего о нём не узнала, а Горбачёв был ей по душе после старых сухих Андропова и Черненко. Он был свой деревенский, знакомо говорящий слова. И жена его, как ни наряжалась, тоже говорила как бабы в родном городке.

– Просто не представляешь, в каком удачном месте работаешь, – шутили в министерстве. – По всей стране антиалкогольная реформа, а к нам не сунуться! Как пили, так и будем пить!

Шептались о переменах, ругали Горбачёва за вырубку виноградников, а Валя думала, вот молодец! Ещё бы вырубил всё, из чего делается водка, сколько б баб поклонились ему в пояс. Шутили про «ускорение», о котором твердило телевидение, но Валю интересовало только ускорение наполнения коробки от обуви деньгами.

Обсуждали и войну в Афганистане, и сумасшедшего литовца, облившего серной кислотой и порезавшего ножом «Данаю» Рембрандта в Эрмитаже. Юлия Измайловна остро это переживала и носила во все свои классы репродукцию, словно «Даная» волновала старшеклассников больше, чем эротическая картинка.

Валя внимательно рассмотрела эту Данаю. Как массажистка она видела сотни голых тел и считала, что этой Данае носик и живот бы поменьше, а глаза и грудь побольше. Да и ручищи у неё огромные, как у баб на ткацкой фабрике.

После Нового года Горбачёв объявил о программе ликвидации ядерного оружия во всём мире, и Валя полюбила его ещё больше. Она боялась ядерной войны, о которой постоянно твердил телевизор. И знала, что бомбоубежище в подвале затоплено подтекающей канализацией, а противогазы давно сожрали крысы.

В апреле рванул Чернобыль, о котором по телевизору было одно, по «вражьим голосам» другое, по Сониной информации третье. А Лютина рассказала на массаже, что сразу после взрыва в Припяти обрезали междугороднюю связь, отменили «Ракету» до Киева, запретили остановки поездов, а горожанам сообщили о радиации только на следующие сутки.

Валя воспринимала это как личную трагедию и понимала, что никаких перемен в стране нет, а люди по-прежнему должны спасать себя сами. И когда в сберкассах открыли «счёт 904» для пожертвований граждан, понесла туда деньги из заветной коробки.

Юлия Измайловна похвалила её, а Соня сказала по телефону:

– Дура ты, рыбонька! Они на эти деньги построят очередной танк для Афганистана!

В конце мая вышла телепередача «КВН», и Юлия Измайловна чуть не танцевала по этому поводу:

– Вы ведь такая телеманка, разве не помните, что «КВН» закрыли за смелые шутки? Цензура даже запрещала кавээнщикам выходить с большой бородой, считая это насмешкой над Марксом!

– Не помню, – качала головой Валя.

– Её же вели Александр Масляков и Светлана Жильцова. И она начиналась песней «Берите в руки карандаш, мы начинаем вечер наш…». А теперь один Масляков и совсем другая песня.

– Про карандаш знакомое, но я такого юмора не понимаю. – Вале нравились простые передачи, когда ведущий спрашивает, а гость отвечает, и никто не кривляется, как в этом «КВН».

А в августе появилась независимая газета «Московские новости» Егора Яковлева, на которую нельзя было оформить подписку даже по блату. И люди стояли толпой возле мест, где её вывешивали, и читали о том, о чём молчали остальные газеты. А потом собирались в кучки и громко обсуждали прочитанное.

Да ещё осенью приняли закон «Об индивидуальной трудовой деятельности», хотя подпольного бизнеса было полно и до закона. Потихоньку шили, ремонтировали, строили дачи, оказывали медуслуги по квартирам и так далее. Официальный патент на индивидуальную трудовую деятельность стоил теперь копейки, и по Москве пожаром побежали не только кооперативные кафе, рестораны, ларьки, магазинчики, медцентры, видеосалоны, но даже частные туалеты.

А тут и Соня приехала с тортом. И выглядела она необыкновенно, сбросила плащ из космической серебристой ткани, оказалась в комбинезоне с модными брюками-бананами и широченным кожаным ремнём. Вела себя, словно влюбилась, и трещала, как заведённая новым ключиком:

– Полтинник на носу, живу как с чёрного хода, стою за прилавком, слышу, как жизнь уходит! Слышу, рыбонька, как она цокает каблуками! Знакомая за границу съездила, как увидела, сколько там всего продаётся, ей в магазине плохо с сердцем стало.

– А счастье продаётся? – усмехнулась Валя.

– Да что ты всё про счастье? Счастье – это быть себе хозяйкой и ни в чём не нуждаться!

– Соня, вы – духовный человек, а строите из себя Эллочку-людоедку, – одёрнула Юлия Измайловна.

– Видели, как Герка оценил мою духовность? Отрезал полквартиры и помчался к бывшей, высоко вскидывая бёдра! – напомнила Соня. – Бросай, рыбонька, к едрене фене министерство, массажный кооператив сбацаем. Ты будешь массировать, я – их чаем поить!

– Из всех кооперативов меня волнует только жилищный, и очередь в министерстве продвигается, – напомнила Валя.

– Досидишься, рыбонька, как я, до полтоса, потом уж поздно будет, – погрозила Соня пальцем. – Так и состаришься в обносках!

Валя была в очередной Сониной трикотажной кофточке. Соня отдавала ей надоевшие вещи, Вале они были коротковаты, и приходилось придумывать, как это спрятать жилеткой или верхней кофтой.

– И что, что в обносках? – возразила Валя. – Вон везде секонд-хенды открыли, там модницы шарятся, не чета мне!

– Что ж вы мою стрижку не хвалите, я за неё столько деревянных отвалила? – поменяла тему Соня – Устроилась на новую работу! Типа референта. Кооператив занимается безопасностью. Шеф противный, но платит зашибенно.

– И что входит в ваши обязанности? – уточнила Юлия Измайловна.

– А как в анекдоте. Мужик спрашивает: «Девушка, вы сегодня вечером что делаете?» А девушка отвечает: «Всё!» Принимаю звонки, договариваюсь о встречах, помогаю на переговорах. Иногда что-нибудь разогреваю, фирма прямо в квартире, жратву из ресторана в судках охранник носит!

– Ну, Сонька, наконец ты при деле, – обрадовалась Валя.

– Не понимаю, чем они занимаются, но время такое. Надо учиться жить по-новому, на то и перестройка.

– Это какое-то прожектёрство, – покачала головой Юлия Измайловна.

– А мужики приличные есть?

– Нет, рыбонька, одни новые русские, – с грустью ответила Соня.

Перед Новым годом Валя пришла с работы, и Юлия Измайловна буквально бросилась ей на шею:

– Андрея Дмитриевича освободили!

– Ваш родственник? – спросила Валя.

– Это Сахаров! – потрясённо прошептала Юлия Измайловна. – Ему позвонил лично Горбачёв! Я поверила в Горбачёва!

– А! – кивнула Валя. – Так холодно, что все мозги отмёрзли.

Она слышала фамилию «Сахаров» от Сони или Юлии Измайловны, но как их всех упомнишь, когда надо думать о главном?

– Это означает прекращение борьбы с инакомыслием! – воскликнула Юлия Измайловна.

– Как это? – удивилась Валя, снимая в коридоре сапоги.

– Все имеют право на свои взгляды!

– И всякие убийцы? И фашисты? – возразила Валя.

– Право на взгляды, а не на преступления!

Вале это не понравилось, но она решила не возражать.

А за ужином пожаловалась:

– Была Метростроевская, а теперь Остоженская! Люди как теперь найдут?

– Не Остоженская, а Остоженка! Улицам возвращают старые московские названия, делают заплатки на прерванной большевиками истории, – объясняла Юлия Измайловна, ловко орудуя ножом и вилкой и почти приучив к этому Валю.

– А большевики кто? Не люди? Они же спасли от царя! Бабушка говорила, при царе бабы шли в поле, а детки сами возились в грязи, ели, что найдут, мёрли от поноса, и никто не лечил! Десятерых рожали, трое выживали! К тридцати бабы становились трухлявыми старухами!

– Не такой простой вопрос. И пожалуйста, уберите локоть со стола! Это неприлично.

Локоть давался Вале трудней всего, так и лез паршивец на стол.

– Вы знаете, почему Сахарова лишили всего, но не исключили из Академии наук? – торжествующе спросила Юлия Измайловна. – Потому что голосование было тайным, и президент академии напомнил Брежневу, что академики проголосуют против. Брежнев сказал, тогда измените устав. И президент академии напомнил, что за это академики тоже должны голосовать тайно! Вот что значит духовная миссия интеллигенции!

И Валя поняла из этого, что Сахаров какой-то академик, и усиленно закивала.

На Новый год сидели вдвоём, Соня обслуживала новое начальство, а Валя изо всех сил следила за локтями.

– Этот год объявлен ООН Международным годом обеспечения бездомных жильём! – пошутила Юлия Измайловна, подняв бокал шампанского.

– Какая ж я бездомная? У вас лучше, чем в любом своём доме!

Квартира Юлии Измайловны давно не казалась Вале осенним пейзажем, она повесила везде занавески, накрыла столы присланными матерью скатертями, а книги потихоньку начали с ней дружить и становиться понятными.

В цифрах «1987» снова была семёрка, но Валя больше не верила в семёрки, ей вообще казалось, что последние годы она спит, во сне работает, покупает продукты, готовит, смотрит телевизор и даже засыпает во сне.

Но в январе всё странным образом пришло в движение. Юлия Измайловна посмотрела по телевизору дурацкий Пленум ЦК КПСС, где обсуждали альтернативность выборов и развитие кооперативов, и стала твердить, что Валя человек нового времени, которое зависит от каждого.

В министерстве всех тоже зазнобило, даже Лютина рассказала анекдот про то, что созданный кооператив «Пилат» совместно с обществом «Память» выпустил для детей конструктор из серии «Сделай сам!» на библейские темы. В комплект входят две досточки, четыре гвоздя, один молоток и один еврей.

Валя переспросила, что такое «Память» и при чём тут еврей? Но начальница Первого отдела только усмехнулась. А Юлия Измайловна посоветовала быть с Лютиной осторожней и растолковала, что анекдот антисемитский и унижающий верующих, но Валя так и не поняла почему.

В феврале объявили об освобождении из тюрем и лагерей 140 диссидентов, и Юлия Измайловна всё время кому-то звонила, плакала от радости и приговаривала:

– Кто бы мог подумать! Кто бы мог подумать!

Каждый день приносил неожиданные новости, и мир вокруг Вали стал усложняться и уплотняться примерно так же, как когда она приехала в медучилище или в Москву. Вышла передача «До и после полуночи» с красавцем Молчановым, молодой немец посадил самолет на Красной площади.

Появилась любимая Валина передача «Взгляд», в которой всё раскладывали по полочкам. Бродскому вручили Нобелевскую премию. И Валя выпытывала у Юлии Измайловны, почему Пастернаку оставили шикарную дачу, а Бродского выгнали из России, если оба писали стихи?

Юлия Измайловна не знала, что ответить, напомнила, где стоит Большая советская энциклопедия, положила на стол словарь крылатых слов, толковый словарь и стала отвечать на вопросы, только если Валя не могла найти ответа сама.

– Вы меня на академика тренируете, – смеялась Валя. – А нам в училище говорили, все мозги должны быть на кончиках ладошек!

Потом исчез сахар, и Лютина сказала, что это результат горбачёвского наступления на алкоголизм – все начали гнать самогон. Вале пришлось ехать в ЖЭК на «Автозаводскую», где была прописана у Юрика, и получать блёклые талоны на сахар.

Но самым странным Вале показалось открытие частного ресторана «Кропоткинская, 36». Яичница с ветчиной стоила там два рубля, салат из овощей тоже два рубля, кофе утром по тридцать копеек, а вечером по семьдесят. И Валя возмущалась, как это утром по тридцать, а вечером по семьдесят, он же к вечеру вкуснее не становился?

И этого не объясняли ни Малая советская энциклопедия, ни остальные справочники и словари. Впрочем, для неё это было дорого, что утром, что вечером. Как и столовая в министерстве.

Валя не ходила обедать. Она плотно завтракала, носила с собой кефир в стеклянной бутылке с крышечкой из зелёной фольги и бутерброды в пластмассовой коробке. Понимала, что это вредно, но столовский обед, отодвигающий собственное жильё, не лез в горло.

Страна менялась, раскачивалась, по ней бежали трещины, а Валя по-прежнему делала массаж, отправляла матери деньги и вещи, говорила с ней раз в месяц по телефону, вырезала и наклеивала в альбом статьи с народными рецептами.

– Они перестали глушить Би-би-си! Курс на кооперативы, это повторение НЭПа! Это оттепель! – радовалась Юлия Измайловна, хотя надвигались холода, и Валя не понимала, при чём тут «оттепель».

Зато Юлия Измайловна впервые смогла безлимитно подписаться на ворох газет и журналов, а раньше Валя делала это в министерстве, и там на неё смотрели с большим уважением.

– Начали всех печатать! В газетах публикуют то, за что раньше сажали! Это революция! Это настоящая революция! – трясла газетами внезапно помолодевшая Юлия Измайловна. – Мы с вами переехали в другую страну!

Но Валя жаждала переезда не в новую страну, а в новую квартиру.

– Что такое отмена карательной психиатрии? – спрашивала она, посмотрев телевизор.

– Это когда диссидентам ставят психиатрический диагноз и колют страшными лекарствами, чтобы они замолчали!

– И это настоящие врачи делают?

– А кто же ещё?

– И вы после этого хотите, чтоб я училась на врача?! – возмутилась Валя.

В декабре было тепло, максимум минус три-пять градусов, все «модно» ходили без шапки. Валя тоже попробовала так ходить, распустив по плечам волосы. Ну и что, что в январе тридцать лет? Во-первых, она на них не выглядит, во-вторых, далеко не у всех молодых такие красивые волосы.

Соня, погрузившаяся в новую работу с головой, навестила их в яркой импортной куртке-дутике с вязаной ленточкой на лбу вместо шапки. Блеск тугих кудряшек подсказывал, что в загадочной жизни, про которую она отмалчивалась, чтоб не сглазить, всё сказочно. Это подтверждали и вываленные из сумки в подарок горы дефицитной косметики, колготок и импортных шоколадок.

На Валино тридцатилетие Соня широким жестом заказала столик в ресторане «Прага». Перед входом мужик в ватнике и унтах продавал фотографии голых красоток, и Соня пригрозила:

– В милицию позвоню, сядешь за порнографию!

А он сплюнул на заснеженный тротуар и ответил:

– Тундра, научись отличать порнографию от эротики!

Юлия Измайловна прежде бывала в «Праге» с мужем, а Валя обалдела от подобного великолепия, от еды и обслуживания. И ещё больше обалдела от вида Сони.

Та пришла в кипенно-белой блузке, чёрной юбке с высоким разрезом сзади, именуемым в народе «иди за мной», и в колготках в сеточку. Как секретарша из иностранного фильма. Да ещё вела себя как дома, и звала пожилого официанта «Максимыч».

– Я тут, рыбонька, по работе с шефом бываю, меню выучила наизусть!

Когда принесли витки из ветчины и корзиночки с салатом, Валя решила, что это пирожные, а разрезая диковинную котлету по-киевски, забрызгала нарядную кофту маслом. Всё это выглядело так странно, ведь по талонам уже продавались не только водка и сигареты, но колбаса, мыло, чай, крупы и даже соль с сахаром.

Юлия Измайловна с Соней скинулись и преподнесли модные позолоченные часы-кулон фабрики «Заря» с голубым стеклом под цвет глаз. И Валя чуть не расплакалась от благодарности. Свои дешёвенькие часики она не носила, чтоб каждый раз не снимать, делая массаж, надевала их только в присутствие, чтоб прятать ремешком шрам от порезанных вен. А кулон можно было заправлять под халат.

Мать прислала открытку: «Паздравляю с юбилеем от матери с отцом! Будь здорова и не болей!» Валя спрятала её, чтоб не краснеть перед Юлией Измайловной. И подумала, как странно, вот Соня и Юлия Измайловна, совсем чужие люди, стали её семьёй, и она уже почти не понимает, о чём говорить с родной матерью, а про отца даже не хочет вспоминать.

Валины дни рождения никто никогда не отмечал. Бабушка Поля пекла пирог с малиной к именинам Валентины: на 29 июля со свежей, а на 23 февраля размачивала сушёную. Говорила, что «Валентина», значит сильная, крепкая, здоровая. А мать каждый раз смотрела на Валину быстро растущую ногу:

– Надо б к дню рождения туфли справить, а ничё, ещё поносишь!

Соня подняла бокал советского шампанского:

– У меня за эти два года, рыбонька, произошло больше, чем за всю прежнюю жизнь! Хочу и тебе пожелать таких следующих двух лет!

– А я хочу пожелать, побыстрее заработать на квартиру, привезти маму и думать о высшем образовании! – чокнулась с Валей Юлия Измайловна.

– Теперь высшее образование не нужно, – ответила Валя. – Люди без среднего вон как зарабатывают.

– Не пугайте меня! – попросила Юлия Измайловна, ювелирно разделывая ножом и вилкой корзиночку с салатом, которую Валя начала есть руками. – В Литературке напечатали интервью Юрия Щекочихина с милиционером о тех, кто зарабатывает «вон какие деньги». О том, что нами правит мафия, как в итальянском кино. Бандиты, переплетённые с чиновниками. И отличается наша мафия только тем, что на Западе бандита спрашивают, откуда деньги, а нашего никто не спрашивает!

– А какая разница, спрашивают или нет? – усмехнулась Соня.

– Сонечка, ими пронизана вся наша экономика. Щекочихин пишет, в Москве была перестрелка московской и областной бандитских группировок из-за того, кто возьмёт под свой контроль «напёрсточников»!

– А что нам с вами считать деньги в чужих карманах? – отмахнулась Соня.

– Милиционер говорит в интервью, что кооператоры жалуются на вымогательство, нанимают охрану от бандитов, боятся писать заявления в милицию! – разгорячилась Юлия Измайловна. – А ведь это наша становящаяся на ноги экономика!

– Вам напёрсточников и кооператоров жалко?

– Мне жалко страну! – упорствовала Юлия Измайловна.

– Пусть ваш милиционер, чем давать интервью, ловит бандитов. А в таком бардаке каждый зарабатывает, как умеет.

Валя не поняла из этого диалога, почему Юлия Измайловна так горячится, а Соня так возражает, и спросила про это Лютину. Та усмехнулась тонкими змеиными губами:

– Днями люберецкие разбирались с долгопрудненскими, и власти до этого никакого дела.

– А люберецкие – это что?

– Господи, ну, бандиты, которые с новых русских дань собирают. В Люберцах люберецкие, в Долгопрудном долгопрудненские, и так по всей стране…

– Почему новые русские отдают, а не милицию вызывают?

– Потому что бандиты – параллельная власть, а настоящая власть еле стоит на ногах.

– А вот ещё хочу спросить, чем эротика отличается от порнографии? – осмелела Валя.

– Да кто ж его знает? – пожала плечами Лютина. – Но сажать надо и за то, и за другое!

А вскоре на работу позвонили из больницы, Соню госпитализировали с переломом ключицы. Валя отпросилась, помчалась к ней и нашла Соню лежащей в коридоре, свернувшись калачиком. Рука была подвязана застиранной хлопковой косынкой, и Соню так измотала боль, что, увидев Валю, она только тихонько заплакала.

На тумбочке стояло то, что, видимо, считалось ужином и имело категорически несъедобный вид. А из-под кровати выглядывало ржавое судно, притом, что отделение было не женским, а смешанным! Валю затрясло от увиденного.

Соня с её помощью осторожно села на кровати, придерживая сломанную руку:

– Иду, рыбонька, по Ленинскому, он на меня бросается, рвёт сумку из рук. А там деньги, шеф зарплату выдал на всех! Я драться, а он как швырнёт меня на гололёд! И убежал при всём честном народе с нашей зарплатой! Какой-то мужик дотащил до лавочки. У меня искры из глаз от боли, кричу, не трогайте меня, а он: к асфальту примёрзнешь, дура, пока «Скорая помощь» приедет. Так она час ехала!

– Перелом со смещением? – Валя боялась даже обнять Соню, зная, что любое движение при переломе ключицы – адская боль.

– Без смещения, сказали, гипсовать не надо. Бросили как собаку. Отведи меня, рыбонька, в туалет, я тут всех боюсь. Няньку попросила в туалет отвести, у меня ноги трясутся, а она судно швырнула! Подходят только к тем, кто денег даёт, а все мои деньги в той сумке!

Валя отвела Соню в туалет, умыла, вызвала медсестру, потребовала прихода лечащего врача и устроила первый в своей жизни публичный скандал. Соня восхищённо наблюдала, как она отчитывает обоих, пользуясь терминами.

– Вы медик? – зло спросил дежурный врач.

– Я медик и работаю в министерстве! – отчеканила Валя, не уточняя, что министерство не имеет отношения к медицине.

– Так передайте министру Потапову, чтоб сделал нормальные зарплаты, нормальный рабочий день, и тогда мы будем колотиться! – посмотрел он ей в глаза с ненавистью. – Я сутки тут, сутки в другом месте дежурю, чтоб семью прокормить!

– Не можете обеспечить уход, делайте выписку, я её забираю! – Валя удивилась самой себе, словно в ней пророс другой человек. – Дома стены лечат.

– Ночью она на стенку полезет от боли, дома наркотики будете колоть? – усмехнулся врач. – У вас дома склад наркотиков?

– Больше думайте не о том, что у меня дома, а о том, что у вас на работе! – отрезала Валя.

А Соня смотрела так, словно они поменялись местами, и Валя стала мамой, забирающей её из детской больницы, где все обижают. Дома Юлия Измайловна принесла Соне баночку с грецкими орехами, чтоб срастался перелом. И даже хотела лечь на пол, чтоб Соне и Вале не было тесно на одном диване. Когда все улеглись, Валя шёпотом предложила:

– Бабушка меня учила обезболивать. Только не проболтайся, за это в тюрьму сажают!

И положила руки на сломанную ключицу. А Соня снова смотрела на неё с восхищённым ужасом и через некоторое время прошептала:

– Болеть перестало! Ты Джуна, что ли?

– Джуна тёмная, я её фото в газетах видела. Бабушка говорила, колдовки есть белые и чёрные. Белые отдают энергию, чёрные забирают. – Валя застеснялась Сониного восхищения. – Чёрная ведьма идёт через посвящение, а белая такой родилась, это не её заслуга.

– Как ты это делаешь?

– Да откуда мне знать? Просто даю себе команду увидеть, что у человека болит, и понимаю, как ему помочь.

– Что же столько лет молчала? Мы ж с тобой, рыбонька, кооператив сделаем! – закричала Соня. – Нет, салон!

– Мы с тобой один салон уже делали, – мрачно напомнила Валя.

– Так время другое. Меня шеф за сумку с общими деньгами в асфальт закатает! Хочу, не могу, рыбонька, из Чертановки выбраться. Там как птица в клетке, а я ж центровой человек, на Садовом кольце выросла. Думала, потихоньку квартиру купить, а вас на новоселье позвать. Может, меня кто глазит, то с Геркой, то с этой сумкой? Ты посмотри своим ведьминским способом.

– Такое не умею, только лечу и рецепты знаю. Бабушка при переломах брала столовую ложку порезанных листьев герани, настаивала, кипятила пять минут и прикладывала компрессом.

Когда Соня поправилась, шеф был настолько рад, что тут же погнал взятую на её место девицу. Ведь Соню он мог спокойно посылать вместо себя на переговоры, а потерянные деньги его и вовсе не волновали.

Перелом ключицы изменил конфигурацию отношений дома. Прежде Валя представлялась Соне и Юлии Измайловне опекаемой провинциалкой, но с этого момента стала равной. Лето пролетело незаметно. Соня ездила с шефом в командировки, Юлия Измайловна навещала родню в Питере, а Валя, как обычно, вкалывала за массажным столом.

И звонила Соне, чтоб вместе посмеяться над тем, как на первом конкурсе «Московская красавица» девушки бесстыдно ходят по подиуму в купальниках, а ведёт всё это красавчик Михаил Задорнов. Она была не хуже этих девушек, но в жизни не вышла бы в купальнике на сцену.

Осенью начали показывать «Рабыню Изауру», Валя спешила с работы, чтобы не опоздать, смотрела очередную короткую серию, обсуждала проблемы главной героини и даже плакала.

– Голубушка, это кич, – стыдила Юлия Измайловна.

– Но там всё про меня!!! – возражала Валя.

– Сериал, насколько я понимаю, о бразильском рабстве, отменённом в 1888 году?! А вы – свободная женщина!

– Это только с виду, – качала головой Валя.

Перед Новым годом без звонка ввалилась невменяемая Соня и, храпя, заснула, уронив лицо на стол, после истерики и двух стаканов водки с таблетками. Оказалось, её шеф был бандитом. И бог знает, чем занималась фирма, состоявшая из шефа, его подруги, Сони и четырёх охранников, базировавшаяся в двухкомнатной квартире.

В одной комнате не испорченный воспитанием шеф занимался со своей подругой сексом в присутствии охранников, играющих в карты. А в другой комнате Соня печатала на машинке всё, что он велел, разогревала еду и вела телефонные переговоры о встречах.

Охранники приносили деньги в картонных коробках из-под вина, и, расплачиваясь, шеф просто набивал Сонину сумку горстями купюр, приговаривая:

– Сонька у нас белая кость!

Придя в этот день на работу, Соня увидела, что подъезд огорожен, а шефа расстреляли у входа из автомата так, что наполовину размазали по стене. Оставшееся прикрыли старой простыней, и ходить мимо этого места можно было, только отвернувшись.

Соня, рыдая, убежала, бродила полдня по городу и боится теперь идти домой. Ведь её вызовут в милицию, будут допрашивать, посадят в тюрьму, хотя она ни в чём не виновата и ни одного закона не нарушила.

– Везёт тебе, Сонь, как субботнему утопленнику, – Валя гладила Соню по вздрагивающим от плача и икоты плечам.

– Как же можно? – возмущалась Юлия Измайловна. – Ведь вы интеллигентный человек!

– Потому и хочу выбраться из грёбаного Чертанова, что я интеллигентный человек, – всхлипывала Соня. – Меня каждый день в автобусе и метро то толкают, то прижимают.

И тут Юлия Измайловна обнаружила недюжинные знания о том, как прятаться от органов, накопленные в браке с сидевшим диссидентом. Объявила, что Соня пока поживёт здесь, а потом поедет в Ленинград к родственникам Юлии Измайловны.

– Помните эпиграф к «Капитанской дочке»? – строго спросила Юлия Измайловна Валю. – «Береги кафтан снову, а честь смолоду».

– Бабушка моя так говорила. Но Соня ж не знала, чем они занимаются!

– Как не знала, если он ей сумку горстями денег набивал?

Через пару недель Соня позвонила из Ленинграда и странным голосом предупредила, что возвратится не к ним, а в тайное место, где поживёт, пока Валя не проверит, нет ли в чертановском почтовом ящике повестки от следователя? И ещё, что обещала поводить одного приезжего по Москве.

– Опять куда-то влипла? – забеспокоилась Валя.

– Не то, что ты думаешь, и вообще не телефонный разговор!

Валя приехала в Чертаново, в почтовом ящике повестки к следователю не было. Зашла в квартиру, где прежде была пару раз, помогая переезжать. Плюхнулась на знакомый до боли диван, на котором спала, живя у Сони.

Её обступили и обняли родные вещи, свидетели их совместной радостной жизни с Соней до появления Геры. Ей подмигивал портрет Сониного папы, такого же задорного и кудрявого, как дочь, и портрет мамы с нежным овалом Сониного лица и улыбчивыми губами.

Ей радовались старомодные платяной шкаф, сервант, обеденный стол со стульями, трюмо с пуфиком, пузатый комод и величественный книжный шкаф. Остальное пришлось продать, оно не умещалось в однокомнатной квартире. Соня сказала по телефону: «Там вся мамочкина и папочкина мебель, всё про их жизнь! Чужие люди снесут наше прошлое на помойку…»

Чтоб посмотреть время, Валя достала из-под свитера часы-кулон с голубым стеклом фабрики «Заря», подаренные Соней и Юлией Измайловной. И её укололо, ведь часы дарят к разлуке. Она так испугалась, что нашла два чемодана и, не согласовывая с хозяйкой, собрала в них все документы, фотографии, украшения, любимые вещички.

А потом позвонила в дверь соседей, и те сказали, что пару раз приходили милиционеры, искали Соню. И Валя попросила соседей передать милиционерам, что Соня вышла замуж и уехала в Эстонию.

Чтоб поскорей увидеть Соню и понять, что с ней, Валя решила отметить недавно прошедший день своего рождения. И чёрт с ними с деньгами. «Прагу» она бы не потянула, а позвонившая Соня посоветовала по телефону кафе «Ивушка» на Калининском проспекте, именно кафе, потому что на втором этаже одноимённый ресторан, где всё дороже. И предупредила: с ней будет приезжий.

Вале понравилось название «Ивушка», бабушка звала иву деревом бабьей магии, говорила, венки из ивовых ветвей оставляют на дороге, где должен пройти суженый. Из коры делают браслеты и ожерелья, чтоб бросать в воду ночью на Ивана Купалу, прося жениха. А чтоб удержать, вшивают ему в одежду ивовые прутики или оплетают ими ножки супружеской кровати.

– Это же мои родные места! – всплеснула руками Юлия Измайловна, и Валя застыдилась, что никогда не расспрашивала её о детстве, словно Юлия Измайловна всегда была взрослой.

Кроме Юлии Измайловны и Сони с приезжим, в «Ивушку» была приглашена сестра Юрика Леночка с мужем. Как раз два сдвинутых столика на шесть человек. С Юлией Измайловной и Соней Валя встретилась после работы возле обледенелого фонтана у метро «Арбатская».

Возле Сони стоял немолодой приятно улыбающийся мужчина в зимней куртке с меховым капюшоном. Он был совсем не криминального вида и держал в руках большой импортный пакет. Но главное, вместо большой меховой шапки на нём была простенькая вязаная шапочка.

– Это Юкка! Он финн, но любит Достоевского, – представила разрумянившаяся Соня. – Покажем ему Калининский проспект, остальное я уже показала!

Юлия Измайловна заулыбалась и сделала широкий жест рукой в изящной кожаной перчатке:

– Здесь «на Собачке» прошло моё детство! Я о Собачьей площадке, уничтоженной ради Калининского проспекта. Прежде здесь были псарни Ивана Грозного для царской охоты. Когда я была маленькой, вместо этих ужасных домов стояли старинные особнячки и знаменитый сквер, а в нём стела с львиными головами, к которой вели три каменные лестницы. Мы бегали по скверу, а няни сидели на скамейках. Но всё это снесли и людей выселили!

– Кто есть няни? – уточнил Юкка со смешным акцентом.

– Бебиситтер, – перевела Юлия Измайловна. – Киндерфрау.

– В СССР дети имел киндерфрау? – удивился Юкка.

– Конечно, не каждый имел няню, но было много женщин, потерявших на войне близких и любивших детей. Мою няню звали Анна Ивановна, каждый вечер она рассказывала новую сказку. И до смерти называла Калининский проспект «вставной челюстью Промыслова»!

– Оооо! – ответил Юкка, словно всё понял.

Они перешли к телеграфу, упёрлись в церковь Симеона Столпника, и Юлия Измайловна продолжила с преподавательской интонацией:

– Главный архитектор Москвы приказал снести эту церковь, но, когда приехал экскаватор, реставратор Антропов залез в ковш и не вылезал, пока его коллеги Алфёрова и Барановский не принесли из министерства бумагу о запрете сноса! Мой папа тоже стоял среди тех, кто защищал церковь, хотя был атеистом!

– Оооо! – кивнул Юкка и показал на вывеску о выставке морских свинок и попугайчиков на стене церкви. – Это животный?

– Здесь теперь Общество охраны природы, – попробовала объяснить Соня. – Защита божьих тварей! Понял?

– Ес, – неопределённо кивнул Юкка.

Они прибавили шагу, идя мимо Дома книги и «Малахитовой шкатулки».

– Я к знакомой ходила в дома-книжки с той стороны Калининского, – вмешалась Соня. – Они разделены на два крыла. Одно крыло прямое, другое – косое, под углом к проспекту. И там по внутреннему радио объявляли: «Товарищи сотрудники косого крыла, сегодня лифты работают только в прямом крыле!» Или то же самое про туалеты! Вот ржачка!

– Ржачка? – поднял седеющие брови Юкка.

Старуха-гардеробщица что-то буркнула, взяв у них верхнюю одежду, и тут Соня достала из пакета, принесённого финном, голубое стёганое пальто из болоньи с модными объёмными плечами.

– Подарок, – воскликнула она и стала напяливать его на Валю.

– Сама элегантность! – оценила Юлия Измайловна обновку и вручила свой подарок – духи «Рижская сирень» популярной фабрики «Дзинтарс».

– Куда мне второе? – застеснялась Валя. – В кожаном хожу, которое ты мне купила.

– Уж больно ты в кожаном мужланистая. Отсюда в этом пойдёшь, а кожаное возле урны бросим, может, кто подберёт! Мы с Юккой в «Берёзке» на чеки купили! – похвастала Соня, а Юкка радостно закивал.

– Не надо в урну, мне отдайте, – взмолилась старуха-гардеробщица, смотревшая до этого на них зверем. – Дочка поносит, денег у нас на еду еле-еле!

– Забирайте, – кивнула Соня.

В зале кафе «Ивушка» было демократично, без скатертей, и Валя застеснялась, что иностранный гость подумает, будто русские всегда так едят. Заказали столичный салат по рубль тридцать, отварной язык с зелёным горошком по шестьдесят три копейки и осетрину горячего копчения по полтора рубля порция.

– Дагестанский коньяк в чайнике будете? – устало спросила официантка.

Валя растерялась, но Соня взяла инициативу в свои руки, заказала два чайника коньяка, три бутылки «Дюшеса» и мороженое в металлических вазочках, политое сиропом шиповника и посыпанное толчёными орешками.

Тут подошла изрядно беременная сестра Юрика Леночка с мужем, стесняющаяся живота, немодного джерсового костюма и своего подарка, потому что принесла большой расписной заварочный чайник. Официантка разлила коньяк всем, кроме Леночки, и Соня подняла бокал:

– За именинницу! И чтобы в этом году сбылись все её мечты! Я ж когда увидела тебя, рыбонька, в Банном переулке, всё внутри аж зазвенело… Мне тётя Роза и тётя Хая говорили: жиличку ищи дурочку, тебя любая другая обманет и обворует. Пришла, ищу дурочку, но вдруг ты! Худая, глаза в пол-лица, в них вселенская тоска. И показалось, знаю тебя сто лет, и как-то мы с тобою связаны! И правда, рыбонька, ты мне давно сестра!

Звякнули бокалы, Юкка понюхал коньяк, показал на чайник и спросил:

– Зачем эта?

И все засмеялись, а Соня напомнила:

– Горбачёв нам запретил распивать!

Юкка, недоумевая, пожал плечами. Все начали есть, кроме Леночки, у которой был сильный токсикоз и такой же сильный страх, что её муж-сантехник быстро наберётся и что-нибудь ляпнет при иностранце.

– Здесь прекрасно готовят, – заметила Юлия Измайловна для поддержания светской беседы.

– Хочу сделать объявление! – требуя тишины, Соня постучала ножом по чайнику с дагестанским коньяком. – Мы с Юккой решили пожениться!

И вилки у всех синхронно выпали из рук, стукнувшись о тарелки.

– Подарочек на день рождения! – выдавила из себя Валя и уставилась на Юкку.

И только тут сообразила, что Соня не только с мороза, но и, согревшись, неожиданно хорошо выглядит, практически сияет, а её тугие кудряшки так развеселились, что стоят нимбом, как у Анджелы Дэвис.

– Скажи, рыбонька, где справедливость? Сколько мы с Мишелью туфель стоптали около французского посольства? – пошутила Соня. – А замуж иду за финна и склеила его в валенках!

– Финн лучше, чем француз, – улыбнулся Юкка, а у Вали заныло сердце, потому что этот проклятый старый финн приехал, чтоб навсегда отнять у неё Соню.

– Чешу мимо Грибоедовского канала, скользко, мороз, ветер сдувает, жить не хочется! Смотрю, за мной тащится и вроде не маньяк, а он спрашивает, где есть хороший кофе? – захохотала Соня, и Юкка подхватил её заливистый смех. – Я ж думаю, на фига козе баян? В смысле, финн… А потом его разглядела!

– Суженого на коне не объедешь, – ответила Валя сдержанно.

– Теперь геморрой: приглашения, визы! Но, говорят, что-то упростили, – Соня разлила коньяк и подняла бокал. – Пьём за меня и Юкку, чтобы у нас всё получилось!

Рука у Вали отяжелела и не поднималась пить за тост, но в эту секунду Соня и Юкка так посмотрели друг на друга, что Валя ясно увидела, как ивовые прутики оплетают и намертво соединяют ножки их стульев.

– Я пыталась поехать по путёвке в Болгарию, – вспомнила Юлия Измайловна. – Сперва получаете выездную визу, пишете на себя характеристику про активную общественную деятельность, «морально устойчива, политически грамотна, пользуется уважением в коллективе». Мне эту характеристику подписал «треугольник» – директор школы, секретарь парткома и председатель профкома. Потом допрос на заседании парткома, почему развелись с мужем? Потом в райкоме комиссия выживших из ума ветеранов КПСС, после этого заполнить анкету на всех родственников, включая место их жительства, работу и места захоронения! Но меня и потом завернули из-за бывшего мужа…

– Всё поменялось, – помотала головой Соня. – Разве что денег можно обменять столько же – двести рублей по госкурсу шестьдесят копеек за доллар! Но зачем мне деньги, если Юкка богатый?

Леночка, слушая всё это, забыла и о токсикозе, и о быстро подливающем коньяк из чайника муже, и глазела на Юкку как на инопланетянина. А Вале хотелось заплакать и убежать, и она сдерживалась, пока сидели за столом.

Сдерживалась и пока бродили после этого по Калининскому проспекту, где полуобмороженные люди предлагали им то что-то купить, то взвеситься на белых медицинских весах, то сделать цветное экспресс-фото за одну минуту.

– Так хочешь за границу, что готова жить с этим старым веником? – горько спросила Валя.

– Рыбонька, он изумительный! Чувствующий две палитры сразу, как говорил Герка! – обняла Соня Валю. – И мне срочно нужны твои фотки в купальнике!

– Зачем?

– Найду тебе финна, будешь рядом!

– Это не про меня, – отвернулась от неё Валя и чуть не заревела в голос.

– Если нет повестки к следователю, это не значит, что вас не ищут, – предостерегла Соню Юлия Измайловна. – Карательная машина неповоротлива, даже при Сталине попавшие в списки на арест сбегали в соседний регион и терялись для неё. Иностранное гражданство отличный выход, а потом они закроют дело!

Юкка снял Соне номер в Доме туриста неподалёку от «Юго-Западной», оставил денег и поехал в Хельсинки оформлять документы. И неуёмная Соня не знала, куда себя деть без работы, надвисала над Валей и Юлией Измайловной, лезла во все их дела. Чтобы как-то её трудоустроить, уговорили сделать перед отъездом в Финляндию ремонт в квартире тёти Розы и тёти Хаи.

А Валя очень устала от работы без отпуска, по ночам ныли спина и ноги, зато деньги уже вылезали из коробки от обуви. Хотела их положить на сберкнижку, но Соня заставила обменять на доллары и нашла через знакомых мутного делягу. Встретились с ним в подворотне, и Вале до последней секунды казалось, что он убежит с деньгами.

Но деляга повёл себя предельно корректно, вручил Вале визитку и попросил обращаться, как снова понадобится. Это была первая визитка, которую Валя взяла в руки, и она неприятно колола ладонь. После горы рублей долларов в коробке оказалось так мало, что Валя пожалела, зачем послушала Соню.

– Тебе тоже надо визитку – «Валентина Лебедева. Мастер европейского массажа и экстрасенс», – посоветовала Соня.

– Со стыда сгорю с визиткой.

Весной были выборы, точнее первые свободные и альтернативные выборы делегатов на съезд народных депутатов СССР. Все прилипли к телевизорам, потом побежали на избирательные участки, и депутатами стали совсем новые люди.

Юлия Измайловна любовалась на Ельцина и Сахарова, а Вале нравились красавчики Болдырев и Мурашов, но было неудобно об этом говорить. И ещё очень нравилась блондинка Памфилова, казавшаяся совсем беззащитной среди этих крикунов.

Другой вопрос, что всё заслонил Сонин отъезд. Они плакали всю ночь перед дорогой, расставаясь навсегда, а Юлия Измайловна и Юкка утешали их, объясняя, что всё меняется, и скоро в Хельсинки можно будет ездить на такси. Валя понемногу привыкла к Юкке, поняла, что он хороший, а главное, любит Соню и готов выполнять все её капризы.

Соня уже была на чемоданах, выкрасилась в пепельную блондинку и переоделась в грубые штаны и куртку по финской моде, боясь показаться знакомым мужа провинциалкой. Ведь Юкка виновато предупредил, что в Хельсинки в ярких платьях ходят только цветные проститутки.

А ещё потащила Валю к дорогому фотографу и потребовала съёмки во всех видах. Собралась искать на эти фотки Юкку-2, но Валя, конечно, не сняла платья, и фотограф, специализирующийся на «фото русских невест», был крайне раздражён её упрямством. В Хельсинки ездили через Ленинград, и подруги долго стояли у поезда под названием «Лев Толстой», держась за руки.

Валина жизнь ещё больше опустела, ведь Юлия Измайловна была будничным режиссёром этой жизни, а Соня – праздничным. Остались только телефонные разговоры с Хельсинки, которые подслушивались с обеих сторон, и приходилось обмениваться дежурными репликами.

Валя снова впала в монотонное зарабатывание денег, ожидание продвижения очереди в кооператив, и даже перестала болтать с куклой, подаренной Виктором Мироновичем. Быстро и бесцветно пробежало лето, а в октябре по телевизору показали Кашпировского, и Валя вопросительно уставилась на Юлию Измайловну.

– За это больше не сажают в тюрьму?

– Гипноз не запрещён, если у человека диплом психиатра!

– Это не гипноз, это целительство, за целительство сажают в тюрьму, – разволновалась Валя. – А его всё время показывают…

– Сейчас вообще непонятно, за что сажают, за что награждают. Но почему это вас волнует?

– Потому что я могу лечить руками, но боюсь. Заталкиваю это внутрь, а могла бы вылечить кучу народу!

– Знаю, руки у вас волшебные. Но существует эффект плацебо, от которого выздоравливают 30 %. У вас, конечно, не плацебо, у вас что-то такое, чему я не могу найти определение! И конечно, вы себе цены не знаете!

Кашпировский говорил с экрана, что включает в человеке систему саморегуляции, обеспечивающую выработку в организме необходимых лекарств, и что наш организм – это аптека. Вале он не нравился, гипноз казался ей насилием, но про аптеку и саморегуляцию говорила и бабушка, только не так грамотно.

Валя поинтересовалась мнением Лютиной и услышала:

– Конечно, всех их надо сажать! Джуна хоть начальство лечит, а этот вообще пирог ни с чем! Ничего, скоро всё устаканится, пересажаем!

Перед Новым годом Валя вернулась с работы и увидела Юлию Измайловну рыдающей.

– Андрей Дмитриевич умер… – прошептала Юлия Измайловна.

– Ваш бывший муж? – спросила Валя.

– Я бы так не огорчилась… Андрей Дмитриевич Сахаров! – ответила Юлия Измайловна. – Надо потеплее одеться, обещают минус двенадцать, и не забыть паспорта. Только с возрастом учишься правильно одеваться зимой на похороны.

Она стала звонить кому-то и незнакомым униженным тоном просить включить её и Валю в списки, а потом убито сказала:

– В ФИАН нас не пустят, там свой список!

Вале было неудобно спросить, куда не пустят, и она кивнула. На следующий день доехали до «Фрунзенской», у Дворца молодёжи цепью стояли милиционеры и многочасовая очередь. Цветы замерзали и становились каменными. Внутрь пускали по списку, и Валя с Юлией Измайловной попали в огромный зал со стеклянным куполом на потолке.

В нише был помещён огромный портрет старого лысого человека, и Валя вспомнила, что видела его по телевизору в качестве депутата. Гроб находился рядом с нишей, возле него на стульях сидели близкие, к ним беспрестанно подходили из потока прощающихся: плакали, обнимались, несли горящие свечи.

Фотографы бесцеремонно щёлкали это, а телевизионщики совали людям возле гроба в лицо микрофоны и требовали комментариев. Несколько иностранных репортёров даже вставали посреди толпы на стремянки. Играла музыка, а потом за рояль села старая женщина, и к ней присоединилась скрипачка помоложе.

Горы возложенных к гробу цветов периодически уносили, люди крестились и крестили покойного, некоторые пришли с маленькими детьми и поднимали их, чтобы показать им лицо Сахарова. Вале показалось, что очень много людей в зале почему-то похожи между собой: мужчины в очках с обмерзшими бородами и женщины типа Юлии Измайловны.

Подошёл седой господин в модной дублёнке с вульгарной блондинкой Валиного возраста, небрежно сказал Юлии Измайловне:

– Хорошо выглядишь! Очередь до Парка культуры, милиция сказала, проходит три тысячи в час.

– Спасибо, что вставил в список, – сухо ответила Юлия Измайловна. – А почему нет речей?

– Елена Георгиевна просила без речей.

И тут Валя поняла, что это бывший муж Юлии Измайловны, просто на домашнем фото он лет на двадцать моложе.

– Ну, нам пора, – сказала Юлия Измайловна и повела Валю к выходу.

Они вышли на улицу, и Вале показалось, что от обморожения у неё начались видения. К чёрной «Волге» метрах в десяти от них подходил Виктор Миронович. Она хотела рвануться, побежать, окликнуть его. Но подумала, что на ней старая шуба Юлии Измайловны, которая мала и коротка, а на ногах жуткие войлочные сапоги.

Да и язык прилип к нёбу, так что всё равно ничего не сможет сказать. А он шёл походкой успешного осанистого мужчины, не видел Валю, да и вообще казался погружённым в себя, ловко сел на заднее сиденье машины и умчался.

Дома согревались, включив все конфорки в кухне и помянув покойного водкой. У Вали от вопросов распух язык, но она не знала, с чего начать, боялась повести себя как слон в посудной лавке. И Юлия Измайловна, видя это, сказала:

– Люди, которых вы видели, мой прежний круг. После развода я покинула этот круг добровольно. У диссидентов принято иметь двух жён: невидную Надежду Константиновну, которая ждёт из тюрьмы, печатает на машинке листовки, ходит по вызову в органы, и Инессу Арманд, которая вдохновляет и озаряет. Мне была написана первая роль, но я действительно женщина не для полёта. Детей он иметь не мог, а усыновлять не хотел, да это и опасно для диссидента. И пожалуйста, больше никогда меня об этом не спрашивайте!

Валя никогда не видала подобных похорон. В её городке похороны проходили с криками, скандалами, пьяным мордобоем на поминках и горой конфет для детей. А в Берёзовую Рощу привозили из дальней деревни вопленицу, и она голосила: «Ой, да ж прости-прощай, родимая донюшка…» И заводила людей так, что рыдала вся округа.

Бабушка Поля говорила, что вопленица свои деньги отрабатывает. И хоть попам вопленицы не нравятся, бог-то не против, потому что людям надо помочь проплакать, прокричать беду, чтоб боль чуток отступила. И что раньше воплениц-плакальщиц звали на свадьбы, помочь невесте поголосить, как горюет, что покидает батюшку с матушкой.

А на похоронах Сахарова всё было похоже на концерт с музыкой, свечами и журналистами.

На следующий день на работе Валя шмыгала носом, и Лютина спросила, не заразит ли она гриппом.

– На похоронах вчера застудилась, – объяснила Валя. – На ночь траву заварю, завтра буду в порядке. Андрея Дмитриевича Сахарова хоронили. Моя квартирная хозяйка его уважает.

– Могли бы что-нибудь соврать, – с неприятной интонацией заметила Лютина.

– Зачем? – удивилась Валя.

– Затем, что я пока ещё возглавляю свой отдел. Вам-то что на этих похоронах? Вы – массажистка из деревни! Зачем вы-то туда потащились?

– Это бабушка у меня из деревни, а я из города, – обиделась Валя. – У нас там и завод, и фабрика!

– Какая разница? Сахаров – это диссидентские забавы! Сами говорили, нужен кооператив, – сочувственно напомнила Лютина. – Когда будут рассматривать вашу кандидатуру, мнение Первого отдела окажется решающим. И я как коммунист не смолчу!

– Похороны по телевизору показывали, там и Виктор Миронович был… – стала оправдываться Валя.

– Про Виктора Мироновича знаю раньше вас! Но где вы, а где Виктор Миронович? Станете министром, ходите куда угодно!

Вечером Юлия Измайловна сокрушалась:

– Вы как ребёнок! А я, старая дура, вас не проинструктировала! Они же вас запросто снимут с очереди на квартиру.

– Вы ни при чём. Бабушка говорила, есть такие люди, называются бедовики, у них с рождения всё плохо, – расстроилась Валя. – Это про меня. Раньше такие в монастыри уходили.

– Чтоб больше никогда не слышала от вас такой чуши! Мир меняется от каждого нашего шага! – закричала Юлия Измайловна. – Квартира – только стартовая площадка. Мне квартира досталась от родителей и дала большее чувство защищенности, чем профессия и брак. И вы достигнете в этой жизни многого. Поверьте, я много классов выпустила и хорошо знаю, что из кого получается!

На Новый год накрыли в кухне стол. Юлия Измайловна сказала:

– Мы вдвоём вовсе не потому, что изгойки. Просто я отказалась от своей среды, а вы ещё не нашли свою. И это значительно честнее, чем искусственное веселье в компании чужих людей.

Чокнулись шампанским, закусили оливье и холодцом, стали смотреть «Голубой огонёк». Было довольно скучно, ведущие куда-то послали Ярмольника, и он глупо бегал по лестницам и коридорам между номерами, а Задорнов шутил о том, что деньги скоро будут только по талонам.

Валя подумала, что если в детстве хотела нырнуть в телевизор, чтобы оказаться среди этих людей, то сейчас ни за что не променяла бы на них Юлию Измайловну. Потому что все они выглядели натужно весёлыми и фальшивыми.

Она, как всегда, ждала Пугачёву, и та пела аж дважды, сперва что-то шустрое про любовь, а потом что-то настоящее про жизнь. Валя восхитилась вторым, особенно словами «За то, что мне прямая неизбежность – Прощение обид, За всю мою безудержную нежность. И слишком гордый вид…».

– Это же стихи Цветаевой! – заметила Юлия Измайловна. – Раньше мы могли читать её только на ротапринте!

И Валя кивнула, хотя совершенно не представляла ни кто это, ни что значит «читать на ротапринте».

Прошлый год поразил тем, что стали кричать всё, о чём столько молчали, а новый и вовсе закрутил страну в центрифуге. Вале казалось, что даже пол качается под ногами. Тем более уехала Соня, на которую она привыкла опираться, и казалось, из тела вынули орган, без которого Валин организм не справляется.

Юлия Измайловна каждый день встречала ошеломляющей новостью:

– Румыния запретила коммунистов!

– Литва провозгласила независимость от СССР!

– Эстония провозгласила независимость от СССР!

– Латвия провозгласила независимость от СССР!

– В Баку погромы армян!

– В Нагорный Карабах введены войска!

– Горбачёв подписал указ о возвращении Ростроповича и Вишневской!

– А их выгнали? – уточнила Валя, плохо понимая, о ком речь. – За что?

– За многое, к тому же Ростропович оформил дворником Солженицына на свою дачу!

– И Солженицын не обиделся? Он же вроде писатель.

– По закону о тунеядстве человека судят через четыре месяца. Ростропович его спас!

– Моего отца никто не судил, – пожала плечами Валя. – И других алкашей в наших бараках никто не судил…

Потом открылся «Макдоналдс», и Валя тянула туда Юлию Измайловну. Но та отказывалась, и Валя даже пожаловалась на неё Соне.

– «Макдоналдс», рыбонька, это котлета из плохого мяса в плохой булке, набитой сахаром, – ответила на это Соня. – Возьми булку, сунь туда котлету и добавь салата, кетчупа, майонеза, чтоб потом болел живот! Как они посмели уничтожить кафе «Лира»? Там были модные люди, атмосфера свободы! Подавали в гранёных стаканах кофейные напитки «Три топорика» и «Отвар каменного угля» по мотивам Ремарка! Как можно было заменить это «Макдоналдсом», в котором в Хельсинки едят школьники и бездомные?

– В Хельсинки есть бездомные? – изумилась Валя.

– Полно! Некоторые с детьми в колясках!

И в голове у Вали всё снова затрещало по швам, ведь Соня рассказывала о нудной, но сытой красивой жизни. И о том, что у всех финнов «пониженное давление», им поесть, поработать и поспать. Да ещё и ужасный климат. И ни слова о бездомных.

Однако Юлия Измайловна собиралась идти с Валей в начале февраля вовсе не в «Макдоналдс», а на демонстрацию. Но Валю не отпустили с работы, и вечером она увидела по телевизору 200-тысячную толпу, заполонившую Манежную площадь с плакатами «Долой КПСС!».

А через несколько дней Верховный Совет проголосовал за отмену «руководящей роли КПСС», и это было как в сказке. Первого мая Юлия Измайловна всё-таки повела Валю на альтернативную демонстрацию демократических сил, хотя Валя удивилась, зачем альтернативная демонстрация, все же одинаково хотят праздника?

Но понимала, что Юлии Измайловне важно появиться среди старых знакомых, а кроме Вали, пойти не с кем, не звать же коллег-учителей. Они вышли у метро «Площадь Революции», присоединились к стайке знакомых Юлии Измайловны. Один мужчина рассказал, что её бывший муж в санатории из-за сердца, Юлия Измайловна огорчилась.

Валя ждала, что их, как на похоронах Сахарова, пустят по списку, но колонна, распаляясь, самостоятельно ринулась на Красную площадь. И когда голова этой огромной толпы, ступив на священный булыжник, увидела на мавзолее правительство в серых пальто и шляпах, демонстранты вмиг стали как пьяные и заревели, как медведи.

На лозунгах у них было «долой» всё подряд, и коммунистов, и советское прошлое, и стоящего на трибуне Горбачёва. Вся эта ревущая масса вылилась на Красную площадь, как тесто в форму, и продолжила орать всё, что написано на лозунгах.

Валя удивилась, что это произошло как по команде, хотя дать команду такому количеству людей не мог никто. И случилось невероятное – важные начальники в серых пальто и шляпах, привыкшие к организованным демонстрациям, засуетились на трибуне и начали неуклюже драпать.

Вале показалось, что снова видит фильм «Три толстяка», где народ выгоняет толстяков. Она словно заразилась от толпы и была меньше всего похожа на танцующих девушек с вышитого матерью коврика. Да что она, когда даже безупречно выдержанная Юлия Измайловна истошно орала:

– Перемен мы ждём, перемен!

Это сорвало и военный парад, и телетрансляцию. Советское телевидение не могло показать миру, как драпают начальники, камеры изящно ушли на кремлёвские звезды, и эфир срочно закончился.

– В нас не будут стрелять? – спросила Валя, хотя ей было уже всё равно.

– Невозможно перестрелять такое количество людей!

Но так было в Москве, а в поспешно выходящих из состава СССР республиках вспыхнула резня под националистическими лозунгами. Резали русских, решив, что пробил часть мести за социализм, который они когда-то более чем добровольно приняли.

Местные элиты благословляли резню, уверяли, что выход из Союза гарантирует республикам не только возрождение традиций, но и немедленный подъём экономики. А в России в ответ появилось общество «Память». Его буйные члены раздавали листовки про всемирный жидомасонский заговор и устраивали публичные скандалы с мордобоем.

Каждый раз, когда Валя выходила из метро, парень в чёрной куртке и чёрных сапогах вручал ей листовку, которую она выбрасывала, не читая. А однажды вступил в беседу:

– Вижу, ты стопудово русская! Держи, даю только тебе! Диктуй телефончик, позову на наше собрание. Там только русские!

И вручил Вале кипу листков, напечатанных на ротапринте. Она разобрала в них что-то про тайную коалицию евреев и масонов, решивших установить всемирное господство, разволновалась и решила посоветоваться.

– Зачем вы взяли этот мусор? Это же о Протоколах сионских мудрецов! – возмутилась Юлия Измайловна.

– Так ведь они управляют миром.

– Протоколы сионских мудрецов – подделка, о чём знает любой образованный человек. Вы же смотрите новости, видите, сколько израильтян погибает от терактов с начала интифады. Как они могут управлять миром, если не справляются с палестинскими подростками?

– И то правда, – согласилась Валя.

Она постеснялась уточнить, что значит «интифада», выбросила листки, а парню в чёрной куртке и чёрных сапогах пригрозила милицией, что возымело немедленный эффект.

А ещё её окликнула на улице официантка из Дома кино, и Валя обрадовалась ей, как весточке из своей нескладной киношной жизни. Официантка рассказала, что Лошадин женился на страшненькой немке, приводил её в ресторан, а теперь снимает кино в Германии.

У Куклиной умер от инфаркта влиятельный муж, и теперь её не берут даже на эпизоды. Кирилла Лебедева давно никто не видел, а Боря Хмельницкий, как и прежде, заходит каждый день. Вале стало жаль Кирилла, но она остановила себя. Похвастала, что работает в министерстве, и соврала, что живёт у нового мужа на «Юго-Западной».

– Молодец! – порадовалась официантка. – Мы про своих клиентов всё знаем, кто с кем спит, кто у кого деньги одалживает. Артисткам всё равно, лишь бы снимали, а ты ж нормальная девка, тебе нужна нормальная жизнь!

И Вале показалось, что вся история с Домом кино была не с ней, а с какой-то дурочкой, жаждущей замужества, красивой жизни и не подозревающей, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке.

Магазинные полки внезапно опустели, в «комках», как называли кооперативные ларьки, было очень дорого, а талоны давали не на все продукты. И Валя стала захаживать на стихийный рынок к ГУМу, где с раскладных столиков и ящиков продавали всё, что успели сшить кооператоры, а заодно еду и водку из-под полы.

Напротив «кремлёвского» рынка вырос городок, которому до образа цыганского табора не хватало только гитар, лошадей и повозок. Люди ютились в палатках и жутких картонных сооружениях, укреплённых всем, что попалось под руку. Среди них были потерявшие жильё, ходоки-жалобщики к Горбачёву, колдуны, пророки, изобретатели вечного двигателя, попрошайки и сумасшедшие.

Некоторые жили там с малыми детьми, сидели под плакатами со своей, написанной фломастером историей, охотно рассказывали её прохожим и принимали подношения. Страна превратилась в скоростную карусель, с которой сваливались, приземляясь в палаточном лагере Красной площади, те, кто плохо держался или плохо пристегнулся.

Валя понимала это и вцепилась в работу зубами, правда, и прежде выкладывалась полностью. А эти люди сидели, ожидая, что из Спасских ворот выйдет Горбачёв, махнёт волшебной палочкой, и всё у них заколосится. Однажды Валя шла мимо, и её схватил за рукав проживающий в палатке обросший мужичонка в странной шляпе и красных сапогах на высоком каблуке:

– Заходи в палатку! За полцены сниму «венец безбрачия»!

– А ничего, что я второй раз замужем? – попробовала улыбнуться Валя.

– Пустое, оба раза по нужде выскакивала, – сощурил он тёмные цыганские глаза. – Говорю ж, за полцены!

– Мели, Емеля, твоя неделя! – фыркнула Валя, а про себя зло подумала: «профессионал».

– Дура, – крикнул он ей в спину. – Так и будешь по старости по чужим мужикам шариться!

Валю неприятно поразило, что видна, как на ладони. Она даже возмутилась про себя, кто же им разрешил этот палаточный городок? Ведь понимала жизнь исключительно как список разрешений.

Когда приняли закон о собственности, Валя не подумала, что это как-то касается и её, тем более Лютина, лежа на массаже, каждый раз обещала, что скоро весь этот бардак кончится, кооператоров и экстрасенсов пересажают, а страна снова заживёт по-людски.

Но когда суверенитета потребовали Молдавия, Украина и Белоруссия, это показалось краем даже Лютиной, ведь они, в отличие от прибалтов, были «своими».

– Потому что не хотят жить под Россией, – объясняла Юлия Измайловна. – И это их право.

Но Валя ни капельки не понимала, почему не хотят. Зато поняла, что Горбачёв издал указ о реабилитации жертв сталинских репрессий, то есть про её деда. И Юлия Измайловна повела Валю на открытие Соловецкого камня, где было много народу, речей, цветов и горящих свечей.

И Валя почувствовала в толпе странную осязаемую нить, протягиваемую к деду и бабушке Поле, и ко всем этим людям, потерявшим близких в сталинской мясорубке. Увидела слёзы в глазах пожилой женщины, ком подступил к горлу, и тоже заплакала, не отдавая себе отчёта в том, что плачет по деду с фотографии, по несложившейся бабушкиной жизни, по отцу, ставшему из-за этого алкоголиком, по материной судьбе и своему ужасному детству.

– Почему он Соловецкий? – спросила Валя Юлию Измайловну.

– Привезли с Соловков из Соловецкого лагеря особого назначения. Сокращенно СЛОН.

– А в учебниках про это пишут?

– Теперь напишут!

Потом погиб Виктор Цой, которого оплакивали громче, чем Брежнева, Андропова и Черненко, вместе взятых. На стене Кривоарбатского переулка кто-то написал большими буквами: «Сегодня погиб Виктор Цой». А в ответ приписали: «Цой жив».

И пошло, и поехало. Там всегда собирались люди, рисовали на стене, писали цитаты из его песен, и оставляли надписи друг другу. И поражённая Валя снова спрашивала:

– А кто им разрешил?

– Им разрешили перемены, – терпеливо отвечала Юлия Измайловна.

Со станциями метро началась чехарда: «Площадь Свердлова» стала «Театральной», «Дзержинская» – «Лубянкой», «Кировская» – «Чистыми прудами». Люди назначали встречи и путались. Зато в метро появились девушки в «лосинах», говоря простым языком – в холодных рейтузах. Лосины обтягивали всё, что было ниже пояса, и Валя считала это стыдобищей.

А потом произошло немыслимое: на демонстрации 7 ноября слесарь Ижорского завода Шмонов, надев парик и наклеив усы, стрелял в Горбачёва как в шпионском кино. Но милиционер успел ударить по стволу, и пули ушли в сторону ГУМа.

Трансляция демонстрации была прервана и заменена концертом классической музыки, а в передаче «Время» сказали про два выстрела в воздух из обреза охотничьего ружья, и Валя еле дотерпела, чтоб расспросить Лютину.

– Этот маньяк хотел и Лукьянова застрелить до кучи! Полежит в психушке, остынет, – поморщилась Лютина. – Я ж говорю, сажать надо всех подряд!

Но вскоре арестовали другого маньяка – Чикатило, убившего 65 человек. Некрофила, педофила и каннибала с 24-летним стажем в КПСС. Газеты описали все его преступления подробно, и Валя не спала после прочитанного несколько ночей.

– Старшеклассники стали неуправляемыми, – жаловалась Юлия Измайловна. – И непонятно, как говорить о ценности образования, если у одних родители ездят в Польшу за люстрами и хрусталём, а у других в Турцию за куртками и дублёнками. А у третьих бабушки торгуют сигаретами! Пачку «Явы» за сорок копеек продают у метро по пять рублей!

– Это что! У меня по дороге на работу старуха бычки продаёт! Собирает из урн, фасует и продаёт! Я ей: представляете, какой на них букет микробов? – поддержала тему Валя. – А она: ты, что ли, будешь меня кормить?

24 декабря на Красную площадь вышли солдатские матери, и весь мир узнал, что только за 1990 год во время службы в советских вооружённых силах погибло около 6000 ни с кем не воевавших парней. И это потрясло больше, чем все выходы республик из состава СССР.

А вскоре снесли палаточный городок на Красной площади. Его жителей предупредили, они не поверили, но в полночь подъехал ОМОН и увёз их без особого сопротивления. Мусорные машины разобрали нехитрый скарб палаточников. Это успела снять пара иностранных журналистов, но скандала не получилось.

Так что новогоднее шампанское Валя с Юлией Измайловной поднимали за то, чтобы следующий 1991 год был спокойней и понятней. А Соня и Юкка чокались «по телефону», завидуя из своего сонного царства их бурной жизни.

– Что у вас, рыбонька, совсем нового? – спрашивала Соня.

– У нас всё новое! Открыли какие-то коммерческие банки, все их боятся! По транзистору теперь играют иностранную музыку, да ещё казино появилось!

– Казино? Ты, рыбонька, ничего не путаешь?

– Чего мне путать? Мяса и мыла нет, а казино есть! Все ржут!

– Консервов и мыла пришлю со знакомыми. Но кто ж в казино сидит?

– Такие, как твой бывший начальник. Мы без мяса нормально, теперь вместо мяса «ножки Буша»!

– Чьи ножки????

– Буша!!! Представляешь, везде торгуют американскими куриными окорочками, – пояснила Валя. – Жирные, как свинячьи! Понять не могу, сколько ног у американских кур, что нам их столько шлют? Сороконожки, что ли?

– Рыбонька, у американских кур две ноги, но есть их нельзя. Их в Америке даже нищие не едят! В это бедро фигачат гормон роста и антибиотики, потому американцы жрут только грудки и крылышки!

– А остальное куда девают?

– Вам присылают. В Хельсинки кур продают по частям. Отдельно грудки, ножки, печёнки, желудки…

– Зачем? – не поняла Валя.

– Чтобы меньше стоять у плиты.

– А кто же их так разделывает? – снова не поняла Валя.

– Птицефабрики! Короче, не вздумай есть американские ноги!

И не было смысла объяснять Соне, что голод всё-таки вреднее фальшивых окорочков, и что полно семей, где один сваренный на всех в супе окорочок – праздничный обед.

Или рассказывать, как Валя прёт на себе упаковку окорочков, потом они размораживают их с Юлией Измайловной в ванной, раздирают, поштучно заворачивают каждый в бумагу и устраивают в заморозке или на балконе.

Юлия Измайловна долго привыкала называть этот продукт «ножками Буша», а потом призналась, что в войну американцы поставляли нам по ленд-лизу яичный порошок, который неприлично называли «яйца Рузвельта». Она была тогда подростком и смущалась, когда так говорили.

А в «Голубом огоньке» под Новый год пела и плясала навязшая в зубах колода, и Юлия Измайловна радовалась, что среди них выступили Макаревич и Агузарова, хотя Валя не поняла, в чём прелесть последних.

Драматургия крутилась вокруг спящего ребёнка, которому попсовые звёзды, танцоры и клоуны не давали спать. Вале было жаль и ребёнка, и себя, вымотавшуюся за год, и она заснула, сидя на стуле, даже не дождавшись номера Пугачёвой.

Новый год начался с того, что Литву попытались вернуть «в семью советских народов» с помощью спецназа и «Альфы», взявших ночью штурмом Вильнюсский телецентр. Население дало отпор, погибло пятнадцать человек, были ранены тысячи, но никто за это не ответил. Ведь приказ, якобы отданный Горбачёвым, оказался фальшивкой.

А вскоре грянула «Павловская реформа»: в девять вечера по телевизору объявили об обмене пятидесятирублёвок и сторублёвок образца 1961 года. На обмен отвели три дня – со среды по пятницу, одному человеку обменивали не больше тысячи рублей!

Валя не знала, что так бывает, и совершенно оцепенела, а Юлия Измайловна напомнила:

– Соне поклонитесь в ножки, что заставила поменять на доллары! Не то бы пошла ваша коробка с деньгами прахом!

Валя не спала всю ночь, представив, что все её деньги, все её часы, месяцы и годы у массажного стола могли превратиться в пыль. А утром узнала, скольких эта беда настигла.

Сообразительные стали менять купюры в кассах метро и отправлять самим себе денежные переводы в отделениях почты при вокзалах, работавших до полуночи. Кто-то с этой целью бросился покупать самые дорогие железнодорожные и аэрофлотские билеты, чтобы потом сдать их.

А некоторые додумались отправлять переводы по несуществующим адресам, несуществующим людям, чтобы почта возвращала их обратно с прежними суммами свежих купюр.

В министерстве обмен проходил организованно, и Валя спокойно принесла немного своих купюр и купюр Юлии Измайловны. Та не шиковала, хотя получала пенсию, зарплату и плату за комнату, но ежемесячно посылала деньги тем самым ленинградским родственникам, к которым отправляла Соню.

Стоял жестокий январь, люди у ближайшей сберкассы толпились в длиннющей очереди, составляли списки, слюнявили химические карандаши, писали на ладошках номера. Обмораживались, бегали греться в соседний магазин, дрались, плакали, пили нитроглицерин и ругали Горбачёва.

Смотреть на это было невозможно, особенно на растерянных старух в вязаных беретах и стариков в меховых шапках с опущенными ушами. Было видно, как давно они купили свои заношенные зимние пальто и облезлые шубки, и как экономили на еде, чтобы накопить на чёрный день.

Вале было стыдно, что поменяла деньги не с ними, а в министерстве. И она подумала о матери, вкалывающей на фабрике, порадовалась, что та лучше одета, не экономит и благодаря Вале не стоит в такой очереди.

Но вечером позвонила мать, как всегда, дала один междугородний звонок с телефона соседа-ветерана, чтоб Валя перезванивала и сама оплачивала разговор. Мать ревела как белуга.

Оказалось, что присылаемые Валей дефицитные консервы из министерских продуктовых заказов она продавала на фабрике, складывая деньги в кубышку, а теперь их не обменять и не потратить. В сберкассы городка новых денег привезли по минимуму, и все они пошли начальству.

– На что ж нам, доча, столько роскоши-то? Куда ж ты нас так балуешь? Нам одна шпрота на Новый год, одна на 7 ноября, одна на 8 марта, одна на 23 февраля, одна на Первомай! – оправдывалась мать. – Печень трескова больно жирная, а краба аж открывать страшно! Мы его сроду не ели!

– Ну, ведь это нечестно! – пожаловалась Валя Юлии Измайловне. – Старики ведь не на большой дороге с ножиком эти деньги заработали.

– Денежные реформы проводились в стране с времён Елены Глинской, матери Ивана Грозного.

– При чём тут Иван Грозный? Они в очереди стоят с палками, еле ноги возят по гололёду! Они ж себе «на смерть» собирали!

– В стране скопился избыток денежной массы, – мягко возразила Юлия Измайловна.

– У моей матери он скопился? Да она так жила, что на банку шпрот молится, как на икону!

– Проблема в том, что у вашей мамы нет с вами диалога.

– А кто её диалогу-то учил? Меня Соня научила не быть серой мышью, а вы научили разговаривать. А мать-то учили, что не так, за косы да головой об пол. Рассказывала, что ремни берегли, ремнями детей не пороли, ремни дорогие, об задницу сносятся! Вожжами пороли, им что сделается?

Юлия Измайловна помолчала и добавила:

– В конце концов, все эти люди поддерживали своими телами тоталитарную империю, пусть скажут теперь самим себе за это спасибо!

Однако Лютина вполне согласилась с Валей:

– Есть мнение, что Горбачёв с Павловым мошенники! Простой народ ограбили, а ворам в законе заранее про обмен стукнули. Гнида Геращенко сказал: «Обмена купюр не будет! Даю руку на отсечение!» Это им так не пройдёт!

В феврале Ельцин объявил по телевизору, что отмежёвывается от политики Горбачёва и требует его отставки.

– Хоть кто-то заступился за обворованных стариков, – порадовалась Валя.

– Нобелевскую премию мира Горбачёву дали за то, что показал, что мы больше не ГУЛАГ, а нормальная страна, – напомнила Юлия Измайловна. – Он сломал Берлинскую стену! И кстати, оба его деда репрессированы в тридцатые.

– Нам-то что до Берлинской стены? Старикам нашим что, когда у них под матрацем теперь не деньги, а крашеные бумажки?

– При попытке перебраться через стену из Восточного Берлина в Западный было застрелено больше тысячи человек!

– Тысячи??? – устыдилась Валя и совсем запуталась, кто в паре «Горбачёв-Ельцин» плохой, а кто хороший.

Вскоре начались митинги в поддержку Ельцина, а в марте к ним присоединились забастовки шахтёров. За две недели до 12 июня объявили о выборах президента и вице-президента России, хотя никто не понимал, кто такой президент и как его выбирают.

Город внезапно залепили плакатами, а листовками заклеили даже замочные скважины в дверях, чтоб человек поневоле прочитал слоган и увидел лицо баллотирующегося. В президенты шли Ельцин, Рыжков, Жириновский, Тулеев, Макашов и Бакатин.

Агитаторы ломились в квартиры, рассказывая о достоинствах своего кандидата и недостатках его соперников. В метро они ходили по вагонам и насильно совали листовки людям в сумки. Такая агитация была в новинку, и Валя каждый раз с отвращением выбрасывала листовки, читая что-то типа «Известны Ельцина затеи, Европа, Штаты, богатеи!» или «ВЧК-ОГПУ-НКВД-МГБ-КГБ! Забыли? Зюганов напомнит!».

– Надеюсь, вы сделаете правильный выбор! – змеино улыбнулась Лютина.

– Я голосовать не хожу, – соврала Валя.

Юлия Измайловна поехала с Валей на её участок и проследила, чтоб та проголосовала за Ельцина, но Валя так и планировала, ведь видела остальных кандидатов по телевизору. Рыжков был замшелый, Жириновский – неприятный, Тулеев – вальяжный, Макашов – сапог, а Бакатин – вообще гэбист. Так что, конечно, за Ельцина.

Прежде население не спрашивали, за кого голосовать, решали это под кремлёвским ковром, и потому голосующие растерялись. Ельцин был таким же «партийным начальником», как Горбачёв, но он не отнимал у населения при обмене последние деньги из чулка.

Он не так много ездил за границу, и жена его не так модничала, как Раиса Горбачёва. Красные газеты писали, что её одевают самые дорогие французские дизайнеры. Но Лютина, хоть и не любила Горбачёву, рассказала, что её одевают наши модельеры: Московский Дом моды «Кузнецкий Мост» и Слава Зайцев, ставший директором Дома моды на проспекте Мира.

И конечно, не смогла не добавить, что отец Славы сидел после плена в лагере как изменник родины и что о Славе постоянно пишут иностранные журналы, можно сказать, выманивают его. Так что нечего ему ездить за границу, не дай бог, там останется.

Горбачёва народ не ценил, упивался анекдотом, что фамилия Горбачёв расшифровывается как «Граждане, обождите радоваться, Брежнева, Андропова, Черненко ещё вспомните!» и распевал частушку: «По России мчится тройка: Мишка! Райка! Перестройка!..»

Коротко стриженного толстого отца реформы Павлова именовали не иначе, как Ёжиком, а его визит в Лондон «Ёжиком в тумане». А начальника госбанка Геращенко, клявшегося дать отрубить руку, если будет денежная реформа, называли «Венера Милосская».

По телевизору обещали, что с января следующего года россияне смогут ездить за границу, но никто этому не верил. Считали, будет как с денежной реформой. И вспоминали шутку про девушку, что приходит на приём к Брежневу, просит открыть границы, а он отвечает:

– У-тю-тю, козочка! Хочешь, чтоб мы с тобой вдвоём остались?

Возвращаясь с работы, Валя впивалась глазами в телевизор «Радуга», ела перед ним, а то и вовсе забывала поесть и, не отрываясь, смотрела передачу «Будка гласности», идущую из странного сооружения, поставленного на Красной площади. Заходившие в будку говорили в прямой эфир, что хотели.

Такого никогда не было: они агитировали, жаловались, что пусто в магазинах, что пенсии крохотны, обещали к концу недели ядерную войну, объяснялись в любви, шутили, матерились и передавали приветы близким. Это было ужасно странно, потому что они были живые, настоящие, незарежиссированные, и всех их хотелось расцеловать. Даже хамящих подростков, сумасшедших и «чайников».

Как-то вечером, придя с работы, Валя увидела, что Юлия Измайловна простудилась. Заварила ей липовый цвет, велела повязать на шею красный шерстяной шарф и обещала к ночи полечить руками. А себе разогрела супа из присланных матерью сушёных белых грибов и замерла с тарелкой перед телевизором.

Валя обожала передачи в жанре интервью, а в студии обаятельный Сергей Шолохов брал интервью у незнакомца с удивительно красивым лицом.

– У меня есть совершенно неопровержимые доказательства, что вся Октябрьская революция делалась людьми, которые много лет потребляли соответствующие грибы. И грибы в процессе того, как они были потребляемы этими людьми, вытесняли в этих людях их личность, эти люди становились грибами, – убеждённо сказал красивый незнакомец. – То есть я просто-напросто хочу сказать, что Ленин был грибом. Грибом. Более того, он был не только грибом, он был ещё помимо всего радиоволной. Понимаете?

Валя крепко зажмурилась и снова открыла глаза, но незнакомец продолжал:

– Сейчас я вам покажу вещь, которая меня сначала, ну, просто ввела в состояние шока. Это что-то невероятное. Сейчас я вам продемонстрирую одну из схем, и вы поймёте, насколько важно… Вот посмотрите, это броневик, хорошо нам известный броневик, на котором Владимир Ильич выступал. Это разрез броневика, это его внутренняя часть. А теперь обратите внимание – это мухомор, а это грибница. Обратите внимание, что грибница и броневик в срезе своём практически идентичны.

Валя отставила тарелку с грибным супом, её затошнило.

– Очень похоже. Даже дверь есть, – кивнул Сергей Шолохов.

Незнакомец продолжил:

– Ну, не дверь, это какие-то определённые поры соответствующие, находящиеся в грибнице, которые содержат влагу и содержат выжимку из тех полезных ископаемых, которые необходимы для питания мухомора. Понимаете? Совершенно одно и то же. Я могу даже на основании этого предположить, что у нас нет верхушки. Верхушка, это, собственно, Владимир Ильич, вот. Идентификация Владимира Ильича и мухомора. То есть если броневик – это грибница, то мухомор – это Ленин.

Валя ворвалась без стука в комнату Юлии Измайловны:

– Извините, очень важно! Вы не могли бы посмотреть сейчас телевизор?

– Что такое? Снова денежная реформа?

– Не могу словами… – умоляюще посмотрела на неё Валя.

Простуженная Юлия Измайловна неохотно встала, накинула на ночнушку халат и вошла в кухню. Незнакомец продолжал с экрана:

– Другие факты. До сих пор все исследователи не могли прийти к единому мнению по поводу псевдонима, который взял себе Владимир Ильич – Ленин. Понимаете? Потому что существует несколько точек зрения, почему он взял себе такой загадочный псевдоним. Если прочитать слово «Ленин» справа налево, получится слово «нинел», а точнее «нинель». Понимаете? Нинель – это знаменитое французское блюдо, приготовленное из…

– Из грибов? – спросил Шолохов в ужасе, идентичном Валиному.

– Кто это? – удивилась Юлия Измайловна.

– Учёный. Доказывает, что Ленин – гриб! Схемы рисует!

– В каком смысле гриб?

Незнакомец в это время сказал:

– Вспомните замечательную фразу, которую Ленин говорил, слушая «Аппассионату». «Божественная, нечеловеческая музыка». Само по себе это уже говорит о каком-то особом восприятии музыки. Божественная, нечеловеческая музыка. Если ещё принять во внимание, что её написал Бетховен, а Бетховен, как вам известно, переводится как «грибной дух… „Бет“ – грибной, „ховен“ – дух», то тогда тоже возникает определённая связь. Понимаете, всё укладывается!

– Юлия Измайловна, что это? – спросила Валя, казалось, что сейчас у неё лопнет мозг.

Та в недоумении пожала плечами:

– В смутное время возникают самые странные теории, не понимаю, зачем это показывать по телевизору?

– Сами говорили, гласность открывает народу все тайны. Значит, в мавзолее лежит гриб?

А незнакомец сказал с экрана:

– Я наткнулся на фразу из письма Ленина Плеханову. Фраза звучит так: «Вчера объелся грибов, чувствовал себя изумительно»…

– Вы устали, идите спать и выключите этих сумасшедших! – потребовала Юлия Измайловна.

Валя выключила телевизор, вылила в унитаз недоеденный грибной суп, легла, но не могла заснуть. Спросить, что это, было не у кого, звонить Соне в Финляндию дорого. Ужас состоял ещё и в том, что бабушка Поля тоже говорила, что леший принимает любой рост, в лесу вровень с деревьями, на лугу вровень с травой.

Но часто является в виде гриба, только его тронула, чтоб положить в лукошко, начинает хохотать да бить в ладоши. А если девка красивая, уводит с собой и отпускает брюхатую. И надо брать в лес по грибы медную пуговицу, потому что леший-гриб боится кинутой в него медной пуговицы.

Валя поняла, что дальше так жить нельзя, надо срочно идти учиться, чтоб понимать хоть что-то вокруг. Она ведь не знала, что на следующий день в обком партии только что переименованного Санкт-Петербурга ворвётся толпа старых большевиков с криком:

– Правда, что Ленин – гриб?

И перепуганная завидеологией обкома Галина Баринова чётко по-партийному ответит:

– Нет! Потому что млекопитающее не может быть растением!

И хорошо, что Валя этого не знала, потому что была не готова понять, кто такие Шолохов и Курёхин, что такое стёб и зачем его показывают по телевизору доверчивым людям. И когда объяснили, что это шутка, важная для дегероизации Ленина, Валя испугалась ещё больше, потому что не была готова к тому, что телевидение может так шутить, ведь она ему верила.

Хотя уже и её мало что удивляло. Даже то, что в универсамах буквально дрались за куски мяса, обёрнутые в плёнку так, чтоб не было видно, что внутри. Продавщица вывозила гору этих кусков на тележке, швыряла в прилавок-холодильник, как собакам, и люди выхватывали эти куски, как собаки, им надо было накормить семьи.

Валя не умела драться за мясо, ей было стыдно на это смотреть. Юлия Измайловна тем более. И они как-то приспособились перебиваться дорогим полуготовым из кулинарии и «ножками Буша». Понимали, это трудности переходного периода, с которыми надо смириться, и вовсе не самые изматывающие в нынешнем меню трудностей.

Девятнадцатого августа был понедельник, но в министерстве устроили выходной – морили тараканов. Валя запланировала уйму домашних дел: подшить сарафан, погладить выстиранное постельное бельё, отоварить талоны на стиральный порошок, сахар и подсолнечное масло.

Но Юлия Измайловна постучала утром в дверь комнаты незнакомо требовательным стуком.

– Собирайтесь на митинг! – сказала она взволнованно. – В стране переворот, Горбачёв арестован, власть взяли коммуняки! В городе танки!

– Опять по телевизору разыгрывают, – не поверила Валя, потому что это выглядело нелепей, чем проказы Шолохова и Курёхина.

Выбежала в кухню, но по телевизору шло «Лебединое озеро», и балерины в пышных пачках борзо перебирали ногами. Валя вопросительно глянула на Юлию Измайловну, и та стала крутить переключатель программ.

Но по всем программам те же самые балерины в пышных пачках так же борзо перебирали ногами… От этого стало страшней, чем от «Ленина-гриба», и Валя рывком выключила телевизор, словно он мог взорваться или загореться.

– Как одеваться? – испуганно спросила она.

– Ярко! Возможно, в нас будут стрелять… – тихо ответила Юлия Измайловна.

Стрелять так стрелять, подумала Валя. В конце концов, Юлия Измайловна умнее и не желает мне плохого. И надела яркое голубое платье, присланное Соней для торжественного выхода.

Люди в вагоне метро были полны решимости, хотя каждый словно просил глазами остальных объяснить, что происходит. Юлия Измайловна взяла с собой транзисторный приёмник «Алмаз-401», по которому ловила «вражьи голоса», и громко комментировала на остановках поставленным учительским голосом:

– Весь центр занят бронетехникой! Эти сидят в Кремле, а Ельцин прорвался в Дом правительства на Краснопресненской набережной! Эти обещают чрезвычайное положение на полгода! Говорят, что Горбачёв не может управлять страной по состоянию здоровья!

И весь вагон смотрел на неё как ученики, которым она даёт новое задание. Вале казалось, что в воздухе вагона разлита какая-то новая энергия, словно в него набили специально отобранных людей, привезённых из другого места.

Почти все вышли на «Проспекте Маркса», недавно переименованном в «Охотный Ряд», и двинулись на Манежную площадь. Улица Горького была перекрыта бронетехникой, словно ехала на парад. Манежная тоже вся в танках и бронемашинах.

Это выглядело настолько театрально и настолько не страшно, что рождало громкие шутки. Накрапывал дождь, на одном из танков стояло несколько молодых людей. Один из них призывал в громкоговоритель к бессрочной политической забастовке, чтобы защитить молодую российскую демократию от антиконституционного переворота ГКЧП. А другой заботливо держал над ним зонтик.

Огромная взбудораженная толпа двинулась мимо парней на танке в сторону Белого дома, скандируя: «Фашизм не пройдёт! Долой хунту!» Валя кричала вместе со всеми, ей казалось, что всю толпу накачали газом, как шарики, летящие в небо, и сейчас толпа разгонится и взлетит, раскрасив небо яркими пятнами.

А Юлия Измайловна шла, прижимая к уху «Алмаз-401», периодически цитируя услышанное в трансляции независимых радиостанций. И все в колонне шагали рука об руку, сияя и чеканя шаг. Машины пропускали их, а возбуждённые прохожие махали руками с тротуаров.

Люди в толпе несли плакаты, знамёна и срывали воззвание ГКЧП, расклеенное на столбах и газетных стендах. Некоторые прямо на ходу митинговали, читали молитву и пели, ведь кого там только не было: демократы, коммунисты, анархисты, эстрадно-религиозные и городские сумасшедшие всех мастей. Подбежала женщина с пачкой листовок, сунула часть Вале, сказала, чтоб раздавала всем, кто идёт не в толпе, а рядом по тротуару.

– А где вы их берёте? – спросила Валя.

– В Литературном музее в Трубниковском ксерили, пока картридж не кончился! Там всё приготовлено, чтоб принимать раненых!

И Валя застыдилась, ведь могла, как медик, догадаться купить по дороге перевязочные средства.

Расстояние до Краснопресненской набережной было приличным, но казалось, его пролетели на крыльях. У Дома правительства гудел океан людей, а вдалеке на танке стоял Ельцин в окружении соратников и что-то зачитывал по бумажке, а над ними развевался бело-сине-красный флаг.

В Валином ряду было не слышно, что он говорит, но это ничего не меняло. Никого не смущал дождь. Люди стояли в заградительных цепях, как кольца на стволе дерева. И через эти цепи ходил батюшка, поднимая боевой дух. А потом все выстроились в ряд, передающий из рук в руки стройматериалы для баррикад, и потащили к Дому правительства всё, что можно оторвать от земли.

Мусорные баки, бетонные блоки, ящики, сломанные деревья, куски чугунной ограды, железные решётки, искорёженные парковые скамейки, трубы, деревянные настилы, пустые ящики, дорожные знаки. Откуда-то приволокли уйму арматуры, и она торчала из тела баррикад во все стороны, как сырые макароны.

Остановили троллейбус, водитель опустил троллейбусные усы и начал таскать баррикадный материал вместе со всеми. Юлия Измайловна громко объявила от имени своего «Алмаза-401»:

– Через два часа штурм! В центр пытались проехать водомёты, люди стали их ломать, и водомёты отступили!

И снова впилась в приёмник ухом, а Валя таскала вместе с мужиками скамейки для баррикады, вошла в раж, вплелась в толпу и двигалась в этой толпе, как в сверкающем облаке, какое накрывает людей во время коротких народных бунтов или долгих духовных практик.

Бабушка с детства учила её закрываться от сглаза, делиться силой с беспомощными и латать на больных энергетические дыры. В каком-то смысле, как говорят буддисты, учила «думать всем телом». И упоённая протестом Валя поняла возле Белого дома, насколько сильно всю жизнь ненавидела и боялась именно этих пожилых дядек, появлявшихся в паузах «Лебединого озера».

К ней подошёл худощавый модно одетый мужик, обаятельно улыбнулся небритым лицом и протянул плакат:

– Держи! Негоже таскать с такой красотой и в таком платье!

Валя взяла плакат в руки, на нём было написано: «Лучше умереть стоя, чем жить на коленях!» И пока рассматривала плакат, худощавый обнял её и поцеловал в щёку со словами:

– Сегодня всё можно!

Она отмахнулась от него, а Юлия Измайловна покачала головой. И Валя, словно оправдывая худощавого, возразила:

– Хорошо сочинил, а у всех сплошное: «КПСС к ответу!», «Дадим краснопузатым последний бой», «Забьём снаряд мы в тушку Пуго!»

– Впервые про «умереть стоя» сформулировал римский историк Тацит, – педантично поправила Юлия Измайловна, отодвинув транзистор от уха. – В данном варианте выражение использовала испанская коммунистка Долорес Ибаррури против фашизма.

– Ну, мы ведь тоже против фашизма, – защитилась Валя как двоечница на уроке.

– Будет штурм Белого дома, все по радио говорят о штурме! Прошу вас немедленно пойти домой! – сухо приказала Юлия Измайловна.

– Ни за что! Пусть только сунутся! – захохотала Валя, она чувствовала себя, словно много выпила, хотя опьянела от свободы. – Я – медик, мой долг перевязывать раненых!

Она никогда в жизни не чувствовала себя такой нужной целой толпе любовавшихся ею людей. А толпа всё таскала и таскала, громоздила и громоздила, перекрикиваясь и шутя, словно строили не баррикаду против танков, а снежную крепость.

– Вы просто Марианна! – залюбовалась на Валю Юлия Измайловна. – Не хватает только голой груди!

– Голой груди? – испугалась Валя.

– На картине Делакруа «Свобода, ведущая народ» женщина с голой грудью держит флаг, – пояснила Юлия Измайловна…

Снова подбежал худощавый и объявил:

– Я – Марк! Наше дело правое, мы победим!

– Меня зовут Юлия Измайловна, а её – Валентина, – оборвала его Юлия Измайловна. – Вы в курсе, что скоро штурм?

– Как бывший военный гарантирую, штурма не будет! Тут одним танком разнести всё, что мы наворотили. Хотели бы, давно б уже из нас фарш сделали. Вон в цепи мужики смешные, пришли с противогазами, боятся нервно-паралитического газа…

– Радио говорит, решение о штурме Белого дома уже есть! – настаивала Юлия Измайловна.

– Кого тут штурмовать? Если б захотели, давно б Ельцина снайперы сняли! Так что баррикаду строим для духоподъёмности! – подмигнул он Вале, и ей стало хорошо и совсем не страшно. – Люди прибывают и прибывают, одних иностранных журналистов вон сколько!

Тут из радиорубки с балкона Дома правительства через громкоговорители стала сквозь помехи слышна трансляция сессии Верховного Совета. Когда трансляция обрывалась, толпа у Белого дома начинала свистеть и орать, и трансляция возобновлялась.

Из неё узнали, что центр Москвы превратился в один гигантский митинг. Что войска получили приказ очистить площади, блокировать Дом правительства и ждать приказа о штурме. Но прошло ещё два часа, а штурма всё не было. Вместо него появились женщины с сумками, стали раздавать пирожки и бутылки с водой от кооператоров.

Танки стояли, а люди возле них пели под гитару, читали стихи, митинговали, слушали транзисторы и ничуть не боялись штурма. Валя увидела в толпе известных артистов и певцов, а Боря Хмельницкий сам её узнал, поцеловал и спросил про Лебедева.

Время потеряло свои свойства и, как во сне, потекло то слишком быстро, то слишком медленно. Наконец передали, что в пресс-центре МИД началась пресс-конференция членов ГКЧП, и Валя изумилась, что на её кулоне-часиках фабрики «Заря» под голубым стеклом уже пять часов.

Худощавый Марк повёл Валю и Юлию Измайловну в разведанное место в ближайшем доме, позвонил в дверь, хозяева пустили их в туалет, а потом накормили щами. И смеялись, что к соседям в туалет пришла толпа солдатиков, и последний из них заснул, сидя в туалете, прямо с автоматом в руках.

К вечеру все падали с ног, но пришла смена. А когда совсем стемнело, через баррикады к Белому дому пропустили танковую роту Таманской дивизии с трёхцветными флагами. Рота перешла на сторону демонстрантов, и толпа ревела от восторга, передавая из уст в уста фамилию её командира майора Евдокимова. И тогда Марк, всё время находившийся в этой суматохе рядом, предложил:

– Машину поставил в переулке, Юличка Измайловна, куда отвезти вас с дочкой?

И повёл их в глубину квартала к длинной иномарке.

– Простите, вы не… представитель криминала? – подозрительно спросила Юлия Измайловна.

– У меня бизнес по аптечной части, – ответил Марк, поймав её взгляд. – Военную форму снял, тачку из Польши пригнал, там это считается старым корытом.

Он оказался шутник, хохотун, а сегодня эти качества были настолько актуальны, что Юлия Измайловна пригласила его зайти. В кухне Валя налила всем троим холодной окрошки и наделала бутербродов.

А по телевизору объявили, что ГКЧП поддержал ряд трудовых коллективов рабочих и колхозников, секретари комитетов КПСС, главы исполнительной власти многих регионов и лидер Либерально-демократической партии Жириновский. А ещё Ирак, Ливия, Судан и Организация освобождения Палестины.

Потом показали сюжет корреспондента Сергея Медведева, который честно осветил митинги, баррикады, военных, отказывающихся стрелять в протестующих. Юлия Измайловна, Валя и Марк начали обниматься, потому что в этот день все были влюблены друг в друга и общее будущее.

– Обещал же, что штурма не будет, – напомнил Марк Вале. – Стал бы я такой женщиной жертвовать? Увидел – голову потерял!

Юлия Измайловна переключила телевизор на питерскую программу, а там, на ступеньках Смольного сидел породистый бородатый мужчина, которого Валя уже видела в политических программах, и, чуточку заикаясь, говорил в камеру:

– После прихода Горбачёва к власти было ощущение, что появляются возможности как-то повлиять на происходящие события, осуществить свои полуосознанные и отчасти осознанные общественно-политические амбиции. Тогда в восприятии перестройки был латентный период, когда внутри себя понимаешь: происходит что-то интересное, во что можно вмешаться. А затем начался открытый период – люди стали собираться вместе, период превращения индивидуального процесса в коллективный…

– Это же Олег Вите! – обрадовалась Юлия Измайловна. – Друг моей питерской родни, к которой Соня ездила.

– Почему у него на шее косыночка, а не галстук? – удивилась Валя.

– Такой стиль. По его семье можно выучить историю страны. Отец родился в особняке Сергея Витте в год смерти Витте и рос на этаже для прислуги. Но из-за семейных тайн невозможно проследить ни родословную, ни куда делась вторая «т» из фамилии, – начала воодушевлённо рассказывать Юлия Измайловна. – По бабушке он в родстве с Тухачевскими, и это тоже скрывали. По деду с Бухариными. Его брат – известный писатель-шестидесятник Рид Грачёв…

Валя слышала некоторые из этих фамилий и послушно кивала, а Марк невежливо перебил:

– Позвонить от вас можно?

Набрал номер на телефоне, стоящем на полочке, немногословно оправдался перед кем-то, положил трубку и пожаловался:

– Орёт, злится, словно не понимает! У младшего температура до потолка, и курицу надо купить…

Вале стало обидно, что этот, как сказала бы бабушка, «жилистый парень», прочно женат, и она посоветовала:

– При высокой температуре на литр воды столовая ложка уксуса, намочить простыню и обернуть ребёнка. А завтра можно дать куриный бульон, но где в такое время взять курицу?

– Курица покупается ночью в ресторане, а температура сбивается аспирином! Целую ручки и ненадолго исчезаю! – ответил он с нажимом на слове «ненадолго».

Утром в министерстве была кладбищенская атмосфера, ни один из пришедших на массаж не говорил о путче, словно он произошёл на другой планете. Вале очень хотелось увидеть Лютину, но та весь день не выходила из кабинета. Правда, по коридору пробежала озабоченная Игоревна, и Валя крикнула ей:

– Поздравляю с переменами!

Игоревна остановилась как вкопанная, покачала головой, наморщила мясистый нос и сощурила и без того маленькие глазки:

– Ты, Лебедева, шустрая, как вода в толчке, ловишь тему на лету. Папа вон тоже пошёл под Ельцина! Завтра министерство из-за этого разгонят, куда денешься?

– Я со своей профессией с голоду не помру. А вот вы куда денетесь? – презрительно усмехнулась осмелевшая за вчерашний день Валя.

Она рассчитывалась за стеклянную стену, поставленную Игоревной на пути к Виктору Мироновичу. И Игоревна аж отшатнулась от её интонации.

После работы Валя снова отправилась к Белому дому, народу там было в двадцать раз больше, чем вчера. Подъехали люди из других городов, а над баррикадами взмыл дирижабль, раскрашенный в цвета флага, что держали над Ельциным, стоящим на танке.

Следующие дни тоже прошли как в бреду, наполненном лицами, взаимоисключающими новостями, страхом, смехом, непонятным цитированием непонятных законов и ожиданием. Позвонила мать, мол, все спрашивают, что вы там в Москве устроили? И Валя ответила, мы в Москве устроили демократию, и вы подтягивайтесь! А мать ответила, мол, дураки, от добра добра не ищут…

Лютина пришла на массаж только после окончательного провала путча, выглядела потерянно и неряшливо. Седые волосы в проборе были не подкрашены, а помада кое-как заполняла губы. Она даже не кивнула, разделась за ширмой и рухнула на массажный стол лицом вниз.

– Почему не было штурма Белого дома? – спросила Валя без предисловий.

– Потому что импотенты! – зло ответила Лютина. – Заказали в Москву 250 000 пар наручников, отпечатали тонну ордеров на арест, а пригодилось только их самих арестовывать! Тебе что до штурма?

– Если б был штурм, я б вас уже не массировала! – с вызовом ответила Валя.

Лютина рывком перевернулась с живота на спину:

– Дивлюсь я на тебя, Лебедева! Вроде не дура, но постоянно рубишь сук, на котором сидишь. Тебе кооператив больше не нужен?

– Нужен, только я его и в другом месте найду, – озорно сказала Валя. – Свет клином не сошёлся на вашем министерстве! Хотите, завтра заявление об уходе напишу?

– Нет, всё-таки клиническая дура, – покачала головой Лютина, перевернулась обратно на живот и больше не сказала ни слова.

А Вале действительно стало плевать на кооператив, потому что 19 августа она перестала бояться и Лютиной, и всех остальных Лютиных планеты. Вокруг неё началась новая жизнь, каждый день появлялись новые законы и заявлялись новые правила. А у людей появились новые лица и новая пластика.

Министерство словно законсервировалось, но за его порогом Валю встречала новая страна. И вместе с новой страной её встречал Марк, ежедневно привозя по три розы ростом с первоклассника. Эти дорогие голландские розы недавно появились в продаже и стали предметом престижа, хотя совершенно не пахли и казались Вале мёртвыми.

Но во-первых, было неудобно сказать это Марку, во-вторых, розами её не избаловали. К тому же он объявил, что их три, потому что символизируют «Юличку Измайловну, Валюсика и его на баррикадах».

Марк подъезжал на своей тёмно-синей иномарке, отвозил Валю домой, свинчивал с машины «дворники», поднимался в квартиру, выкладывал на стол деликатесы, ужинал, шутил и возвращался к семье.

– Зачем вы нас так балуете? – всплёскивала руками Юлия Измайловна, разворачивая очередную дорогую еду. – Везли бы домой.

– Меня на всех хватит, – подмигивал ей Марк. – Вы теперь моя вторая семья, могли ж от одного залпа вместе в лоскуты разлететься.

– Но вы уверяли, что штурма не будет!

– Это была психотерапия, – хохотал Марк.

– А зачем вы всегда носите с собой это? – спросила Юлия Измайловна, кивнув на «дворники».

– Так ведь сопрут, а они у меня не дешёвые.

– Завоёвывает вас как Брестскую крепость, – намекала Юлия Измайловна. – И дело не в деньгах, а в том, что в нём есть гусарский шик!

– Да, хвост распушил. За мной, конечно, так никто не ухаживал, но трое детей! – отговаривала себя Валя, хотя Марк ей нравился. – Да и ниже меня на полголовы.

– Что ниже, сейчас модно, любой криминальный пузанчик водит с собой длинную шкильду. Просто слушайте своё сердце. Вы, кстати, тоже не разведены с Лебедевым.

– Только Марку не говорите про Лебедева, закомплексует!

– Что ему комплексовать? Мы с вами видели его в контрольной ситуации, можно сказать, ходили с ним в разведку! Он – настоящий!

– Двадцать лет ума нет, и не будет, тридцать лет жены нет, и не будет, сорок лет денег нет, и не будет, – жаловался Марк. – Мне сорок, детей нарожал, а дать им всё, что хочется, не на что. Не в смысле одеть, накормить, а чтоб за границей выучить.

– Важно дать им любовь и приучить к книгам, – откликалась Юлия Измайловна.

– Это раньше было важно, теперь важно другое!

Он жил в Подмосковье и мотался на своей иномарке, ставя гонщицкие рекорды. Возил какие-то коробки с лекарствами, страдал по какому-то украинскому грузовику с марлей, которую надо порезать на бинты и сбыть в аптеки, окучивал каких-то старух со сбором чаги и американцев с одноразовыми шприцами.

Марк был не красавец, кожа, кости и темперамент. Любил поесть, хотя и не поправлялся, как сказала бы бабушка, «не в коня корм», но его энергии хватило бы на пятерых. Вале не нравились такие худые и тонкокостные, она любила богатырей. Но запахи она делила на родные и неродные. Марк был родной по запаху.

Валя знала, что невозможно объяснить, почему от одних мужчин хочется всегда стоять на дистанции, а к другим тянет прижаться, даже если не собираешься ничего с ними иметь. Знала, что после одного хочется бежать в душ и отмываться, а после другого тело боится воды, как акварель. Кажется, что смоешь главное. И понимала, что эта «химия» сильнее воли и разума.

К началу октября Валя сдалась. Уговорила себя, что отношения безопасны, ведь он никогда не разведётся, а имея троих детей, не попросит Валю рожать. Да и вообще так подсела на присутствие Марка, что не представляла, как жить без него, появляющегося на пороге с комплектом шуток, роз и «дворников» в руках.

– Будешь ходить без каблуков, а то я тебя почти на голову ниже! Кручусь, Валюсик, как белка в колесе, а праздника в жизни нет. Будешь моим праздником? – объявил он утром.

– Буду, – засмеялась Валя.

– Имей в виду, я не одноразовый, меня ещё ни одна баба не бросала! А что это за шрам на запястье?

– В деревне серпом баловалась, – отмахнулась Валя, не рассказывать же ему о своём прошлом.

– Серпом ты б всю руку оттяпала, – и Марк пытливо уставился ей в глаза.

– Маленькая была, а серп тупой… У бабушки в деревне вся детвора изрезанная!

В Берёзовой Роще у детей и вправду было много травм, то за косу зацепится, то серпом поранится, то топор уронит, и всех вели к бабушке Поле на перевязку.

– Я, Валюсик, воевал, шрамов навидался по самое «не балуйся». А о тебе должен знать всё.

– Ты мне ничего не должен, и я тебе ничего не должна, – строго ответила Валя.

И подумала, что авангардист Вася, хоть и художник, но шрама не заметил. Потому что не любил. Марк смолчал в ответ, и покатилась новая жизнь. Он вырывался к ним при первой возможности, задаривал, чинил и латал всё в квартире, философствовал с Юлией Измайловной и буквально носил Валю на руках, приговаривая:

– Такая наша судьба мужицкая, Валюсик, куда член, туда и ноги!

В доме появился мужчина, и даже Юлия Измайловна стала выглядеть похорошевшей. Об одном они договорились с Валей: Марку ни слова о коробке с деньгами и покупке квартиры. На всякий случай.

– Мы, конечно, ходили с ним в разведку, – напомнила Юлия Измайловна. – Но ваши деньги и ваша квартира – совсем другое дело.

И Валя подумала бабушкиными словами: «бережёного бог бережёт».

– Прочитал, что «защитникам Белого дома» полагается медаль, надо подать заявку, – как-то сказал Марк за ужином.

И Юлия Измайловна с Валей в один голос возмутились:

– Зачем?!!

– Как бывший военный, люблю медальки, но поступлю, как решит наш маленький боевой коллектив, – ответил Марк.

В Валю никто никогда не был настолько самозабвенно влюблён. Юрик так и не пришёл в себя от шока, что ему обломилась эдакая красота, и в постели был застенчив и неумел. Лошадин и Николай вели себя как откровенные пользователи.

Вася угадывал, как себя вести, и вообще был ласковым телёнком, сосущим двух маток. А герой-любовник Лебедев в постели, даже будучи смертельно пьяным, словно смотрел на себя со стороны и старался повернуться к кинокамере лучшим боком.

Марк просто свихнулся на ней. Пытался добраться до всех клеточек Валиного организма, попробовать всю сексуальную геометрию, отпущенную природой мужчине и женщине, стонал и рычал так, что было неудобно перед Юлией Измайловной, спящей за стенкой, и приходилось зажимать ему рот.

Но постепенно стал пытаться контролировать Валину одежду, Валино время, Валино тело, делал поползновения контролировать даже её мозг. И Валя инстинктивно начала выстраивать дистанцию.

В ноябре по телевизору стали показывать «Богатые тоже плачут», и это вылилось в ссоры с Марком. Валя не собиралась пропускать ни одной серии, страшно переживая за отношения Марианны и Луиса Альберто, и объявила об этом Марку.

А он бесился, потому что выкраивал время из работы и семьи, но вместо постельных радостей пил чай в комнате Юлии Измайловны, слушая утешения, что Валя, как ребёнок, нуждается в сказках. И не отличает искусство от китча.

Зима подошла к середине, и когда Валя с Юлией Измайловной подняли новогодние бокалы, чтобы услышать поздравление первого лица, начались чудеса. И без того путались, кто первое лицо страны, ведь Горбачёв ещё президент, а СССР уже нет. Но поздравлять вместо Горбачёва и Ельцина вдруг стал ведущий «Голубого огонька» Михаил Задорнов.

Это смотрелось как сатирическое шоу: другой вопрос, что тогда многое так смотрелось. Валя с Юлией Измайловной поглядывали на часы, чтобы чокнуться, на них уже было двенадцать. А Задорнов всё говорил и говорил, что пугало не меньше, чем «Ленин-гриб», ведь о том, как Задорнов не уложился в формат, ради чего впервые задержали бой кремлёвских курантов, стало известно значительно позже.

Потом произошло следующее чудо, раздался звонок, в дверях нарисовался Марк в дорогом костюме, хрустящей белой рубашке, галстуке и с мешком подарков. Валя еле его узнала.

– Наврал жене, что с хозяевами аптек праздную! – радостно заорал он. – Не представляете, что на улице! Толпы пьяных лезут под колёса. Бедные ханурики нажрались одеколону, богатые бакланы сыграли на «Рояле»! Я про спирт «Рояль», Юличка Измайловна! Они так и говорят: «ударим по клавишам»!

И хохмил до утра актуальными анекдотами «едет новый русский на „мерине“, а навстречу „запорожец“». Лихостью и праздничностью Марк напоминал Соню, и в пространстве неразговорчивых Юлии Измайловны и Вали рассыпался фейерверком.

Ведь обе успевали наговориться на работе, перекидывались дома только короткими бытовыми репликами, так что речистыми в квартире были телевизор и постоянно заезжающий Марк. И Вале стало казаться, что хотя страна крутится как на карусели, новости ежедневно показывают трупы в подъездах и разборки в госдуме, её жизнь немного определилась и устаканилась.

Она не была влюблена, как в Лошадина, Лебедева или Виктора Мироныча, но Марк окутал её таким теплом, что даже не интересовало, какие у него постельные отношения с женой, хотя, он, как все мужики, врал, что никаких. Да и сами его жена и дети стали заочной частью семьи, и Валя покупала детям игрушки, а жене косметику, понимая, что у Марка нет на это времени. И он называл это «виноватки».

Соня, сутками смотревшая «русский телевизор» и общавшаяся в Хельсинки с нашими бандитами, сказала по телефону, что январский закон объявил квартиры собственностью граждан. И потому скоро приедет без Юкки решать Валины проблемы. Валя не поняла, что это значит, но обсуждать по телефону не решилась.

Да и было не до квартиры, ещё один январский закон либерализовал, точнее, обрушил цены. Твёрдой осталась только стоимость хлеба, молока и общественного транспорта. Продукты выплеснулись на прилавки, но за такие деньги, что вызывали и смех, и панику.

Люди толпились у киосков, «комков» и прилавков магазинов, пялясь на кур по 48 рублей килограмм, на апельсины по 36 рублей килограмм и швейцарские шоколадки по 50 рублей штука. А потом вставали у метро и зданий правительства с плакатами «Долой еду по космическим ценам!», «Временное правительство Ельцина в отставку!», «Либерализация цен отнимает все права, кроме права на смерть!».

Валя возмущалась вместе с ними, но Юлия Измайловна объясняла, что другого способа спасти экономику не существует. Спросить почему, было неудобно, приходилось кивать и злиться про себя.

– Смотри, Валюсик, у меня гараж забит аптечной требухой, но торговать могу только из-под полы, – объяснил Марк. – Потому что в аптеке она стоит две копейки. А если главы аптек сами установят цену, я понесу им товар, да ещё выберу, кто его возьмёт подороже.

– А если у больного нет денег на лекарство подороже?

– Так он и сейчас покупает дефицит с рук за дорого, ночью подъезжает к «Первой аптеке» и покупает, что хочет. Включая любую наркоту. Бабки на Лубянке стоят с полными сумками наркоты и лекарств, ментам отстёгивают, чтоб их не трогали и других бабок не пускали. А если главы аптек назначат цену сами, она бегом по городу выровняется, рынок посигналит. Ведь больше, чем народу нужно, он всё равно лекарств не купит. Тем более у них срок годности.

– За это в моём городке торгашей и не уважали, – нахмурилась Валя.

– А ты у смертельно больного спроси, уважает он меня или нет, когда без лекарства лезет на стенку? Ему до бога высоко, до Ельцина далеко, а я тут как тут! Мне ночью домой звонят, за любые деньги куплю до утра обезболивающее, а то ребёнка прооперируют без анестезии! В больницах ни лекарств, ни перевязочных материалов, ни простыней! Всё с собой приносят! – замитинговал Марк. – Да если б я вовремя погоны не снял, торговать не начал, мои дети с голоду бы загнулись!

Лютина была иного мнения:

– Людоеды поговаривают, что, когда варишь людей в кипятке – первое время их можно не помешивать. Они делают это сами!

А тут ещё телевизор заговорил о тоннах гуманитарной помощи, летящих в страну из США, Германии, Франции и даже Японии. Появилась надежда, что голодных, наконец, накормят. И те, кто видел гуманитарную помощь своими глазами, возбуждённо обсуждали коробки и пакеты, где лежали шоколадные «Мишки Гамми», жевательные конфеты в виде бутылочек с кока-колой, тушёнка, растительное масло, сухое молоко, колбаса салями, красиво упакованная чечевица, маргарин «Рама» и знаменитая ветчина, открывающаяся ключиком.

В школе Юлии Измайловны гуманитарную помощь почему-то продавали за деньги, но деньги были не у всех родителей, так что не все дети попробовали «Мишек Гамми». Зато стало известно, что распределяющие эту помощь сотрудники райисполкомов заставили ею все квартиры, ходили по «прорубленным» среди ящиков коридорчикам, а потом сдавали её в «комки» по высоким ценам.

Баночки и коробочки гумпомощи были приветом из сытой красивой западной жизни, и под них начали показывать знаменитый сериал «Санта-Барбара».

– И дома богатые, и на столе всё, и машины, а счастья нет! Вон Иден ослепла, деньги не помогли. А Питер Флинт вообще пошёл в маньяки, – жаловалась Валя Юлии Измайловне, потому что в «Санта-Барбаре» было точь-в-точь как у неё в городке, притом что в городке были грязь и нищета.

– Раньше были козлихи и лемешистки, поклонницы Козловского и Лемешева, а теперь сплошные санта-барбарихи, – шутила Юлия Измайловна. – У нас в учительской только и разговоров, что Иден наконец беременна!

Серьёзной конкуренткой сериалу стала приехавшая Соня. Валя встречала её вместе с Марком на Ленинградском вокзале, и встреча оказалась небезоблачной. Валя с Соней повисли друг на друге, визжали, хохотали. И Марк потом ревниво заметил:

– Мне ты никогда так не радовалась!

Соня с Марком набычились друг на друга с первой секунды. Она назвала его Вале «дешёвым самцом-затейником», а он окрестил Соню валютной проституткой, спешащей подложить Валю под финского деда. Не просто же так она привезла ей чемодан шмоток.

Второй чемодан шмоток Соня привезла матери и Юлии Измайловне. Собственно, Вале их и носить-то было некуда. Под белым халатом не видно, нигде, кроме работы, она не бывала, разве что в театре с Юлией Измайловной.

Соня изменилась за это время, стала более ухоженной, но более раздражительной, хотя и сидела на успокоительных. Жаловалась, как истосковалась в Хельсинки. Юкка безупречен, но, может, потому и истосковалась. Её темперамент требовал событий, а один день в Хельсинки был похож на другой, и ничто, кроме компании русских бандитов, не грело душу.

Она получала от них более объёмную информацию о российских событиях, чем Валя из телевизора, переполненного криком. Ведь бандиты точно знали, как меняются законы, где в связи с этим удобней воровать, куда вкладывать деньги. И дали Соне телефоны надёжных пацанов.

– Я, рыбонька, заселяюсь в Доме туриста и вплотную займусь покупкой квартиры, – объявила Соня. – На время моего приезда функции твоего тощего мужлана будут сокращены. К лету начнётся массовая приватизация, квартиры вырастут в цене вдвое. Мы должны успеть. Назначаю встречу с рекомендованным маклером, который не кинет и не возьмёт денег за воздух. Но чтобы твой аптечный коробейник ничего об этом не знал!

В министерстве врали и отодвигали очередь на кооператив, в списке перед Валей появлялись те, кто стоял сзади. Участвовала в этом Лютина или нет, было неясно, да и всё вокруг выглядело странно и ненадёжно. И у всех в голове пульсировало: надо успеть, скоро всё прикроют и вернут унылый социализм.

– Маклер не криминальный? – спросила Юлия Измайловна.

– Напротив, вышел из криминала и не хочет проблем, – подмигнула Соня. – А я могу их устроить.

Встречу с маклером назначили в кафе «Дружба» на Петровке. Валя отпросилась с работы пораньше, Соня заехала за ней на частнике и всё время дивилась количеству торгующих у станций метро, у Большого театра и «Детского мира».

– Торговать везде разрешили, кроме дорог, метро и возле госорганов. От нашего министерства гоняют, – рассказала Валя. – Ты ещё Столешников не видела, там вообще ночью жгут мусор от рынка, ящики, упаковки!

– Столешников? Там же наш любимый спекулянтский туалет, сколько же модного я там когда-то накупила. Теперь они вышли на улицу?

– Сонь, теперь на улицу вышли все. Даже не могу понять, кто столько покупает, если торгует весь город! А кому зарплату задерживают, приходят менять вещи на еду.

Люди раскладывали на картонных коробках и держали в руках еду, алкоголь, сигареты, одежду, обувь, бытовую технику, игрушки. А вокруг них шарились бомжи, сумасшедшие и братки в чёрных куртках и шапочках, вымогающие деньги.

Бритоголовый маклер Алик, примерно ровесник Вали, ждал их за столиком. На нём была распахнутая кожаная куртка, чёрные лакированные остроносые туфли и спортивный костюм. На шее блестела толстая золотая цепь, а на оттопыренном пальце с сигаретой мерцал мощный золотой перстень.

– На твои баблосики по-любому тока двушку-хрущёвку! – предупредил Алик. – Маманю сунешь в восьмиметровку, на стенку коврик с петухами!

– Опять хрущёвку? – огорчилась Валя. – У неё и дома хрущёвка!

– Добавишь натурой, хоть на кремлёвскую звезду поселю! Сейчас всё реально! – заржал Алик, и солнечные зайчики с золотой цепи подмигнули солнечным зайчикам на его золотых зубах.

– Не пыли, – одёрнула его Соня. – Она замужем.

– Понял, в натуре, – кивнул Алик. – Могу нехрущёвки за твоё лавэ показать, но они не для слабонервных!

– Опять про «лавэ»? – напряглась Валя.

– «Лавэ» – это бабки, зелёные! – он достал общую тетрадь, исписанную корявым почерком. – Вот тут у меня все точки, поехали.

Алик тоже ездил на иномарке, Валя в них не разбиралась, но его машина выглядела солидней машины Марка. Первая двухкомнатная в Замоскворечье была в покосившемся особнячке.

В одной комнате жили сёстры-старухи, парализованная и ухаживающая за ней колченогая. Висели прекрасные старые картины, и стояла жуткая вонь. Из второй комнаты, где жил внук старух, угрюмый панк с ирокезом, гремела агрессивная музыка.

– Жить не даёт, музыка, компании, алкоголь, курение! – пожаловалась лежачая старуха. – В любую коммуналку готовы съехать.

Ходячая колченогая сестра молчала, было понятно, что она младшая, задавленная старшей, а судно в коммуналке придётся выносить ей.

Осматривая комнату панка, Валя, не церемонясь, спросила:

– Бабок в гроб вгоняешь?

– Матери моей жизни не дали, теперь мне по мозгам ездят, – огрызнулся он. – Продукты ношу, грязь вожу, но бабкам надо, чтоб я звуков не издавал.

На груди у него блеснул кулон на кожаном шнурке, с кулона на Валю глянул глаз и тут же закрылся. Она вздрогнула, присмотрелась, глаз снова распахнулся и закрылся.

– Что это?

– Голограмма, – ответил парень покровительственно и погладил кулон ладошкой. – Панк – религия свободы и непринуждённости.

Валя не поняла, как на это реагировать, и вернулась к теме:

– Они в коммуналке не выживут.

– Да не смешите, никуда они не поедут, это они так кайф ловят. Куда им квартиру менять, она простыню под собой раз в год поменять даёт!

Валя вернулась в комнату старух, а Алик стал громко комментировать минусы квартиры:

– Конечно, реальный центр, но, прикинь, хата убитая. Пол в углах провален, никогда не поднимешь. По стенам трещины, по-любому признают аварийным, выселят тебя в Какашкино-Деревяшкино.

– Ремонт тут сожрёт мармеладное количество денег, – согласилась Соня.

– И ещё неизвестно, кто из них двоих на психучёте! – бестактно добавил Алик.

– Да как вы смеете оскорблять людей в их доме? – возмутилась лежачая.

– Так чисто конкретно про документы – сделки с психучётными, сидящими и детдомовскими полная лажа, – объяснил Алик.

– Вон отсюда! – закричала лежачая.

– Извините, он ничего такого не имел в виду, – попыталась замять ситуацию Валя.

– Вон! – твёрдо повторила лежачая.

Когда сели в машину, Валя возмутилась:

– Зачем хамить? И так бедные бабки! Что за отношение к людям?

– Чё бедные? Сами его и мать его ро́стили! Не удочеряй, когда хаты смотришь, в любой убитой хате расклад ещё тухлей, – пояснил Алик. – У меня у самого дедки-бабки, я реальный пацан, стабильно два куска зелёных в месяц, всех кормлю! И чистый, в натуре чистый, на хатах только дураков крутил. Рекорд был, когда за ящик водки квартиру купил!

– А жильцов куда? – спросила Валя.

– Они б её по-любому продали! У них трубы горели! Пацаны знакомые беспределят, алкашей ищут, чморят, спаивают… Бабку придушат подушкой, к ней шмару приставят. Врач пришёл – чисто конкретно сердечная недостаточность, шмара над ней рыдает. У шмары ксивы не проверяют, внучка или Жучка. Труповозка сразу в морг, оттуда свой человек старушку с безутешной шмарой в крематорий. Родственники через неделю проснутся, им прах в коробочке. Квартирка продана, а на третьем покупателе она чистая по закону! Потому как не хрена бабку бросать! А этот клоун им продукты носит.

– Их потом не сажают?! – возмутилась Валя.

– Кто посадит, когда у них всё схвачено? Или молодух с Украины к старым козлам. Козёл, чтоб на молодой полежать, бегом в законный брак. Потом с ним что-то случается, девчонке – деньги, фирме – квартира. Потому братва такая религиозная стала, церкви строит. Приехали, выпили, закусили, помолились и по новой капусту рубить…

– Сам-то верующий?

– Когда страшно, типа молюсь.

– Отвыкла от жизни, чувствую себя как в кино, – покачала головой Соня.

Вторая двухкомнатная была в Кунцево на последнем этаже. Алик предупредил, что там трое дошколят, и Соня купила большой торт. Хозяйка, худая бледная мать дошколят, неохотно пустила в квартиру, но, увидев торт, смягчилась:

– Вот кстати, а то на ужин жрать нечего!

Бледная недокормленная детвора начала драться на тему, кому отрежут первый кусок. Из второй комнаты выкатился на инвалидной коляске заросший запущенный дед и стал орать:

– Кого пустила?! Кого опять привела?!

– Не обращайте внимания, он глухой, – сказала хозяйка. – Посмотрите его комнату.

В комнате стояла железная кровать, покрытая тонким шерстяным одеялом. Над ней висел коврик с приколотыми медалями, орденами и значками. А на письменном столе, заваленном инструментами и деревяшками, высилась гора досок для нарезания хлеба.

– Медали с орденами снимите, – посоветовала хозяйке Соня. – Любой бандит их у вас скомуниздит, они на чёрном рынке хороших денег стоят. А за границей вообще зашкально.

– Да у отца тут пылинку тронуть нельзя, разорётся, – скривилась хозяйка. – Доски эти хреновы делает, думает, я их продаю. Никто ж их не покупает, стою на улице, водкой торгую, а доски в подарок отдаю.

– На потолок смотри, – Алик показал пальцем на осыпающуюся штукатурку. – Крышу за так не починят, и каждый дождь по-любому твой! Да ещё и с отягощением. Хозяйка, мужик-то когда из тюрьмы?

– Так десятку ж дали.

– А если по УДО выйдет?

– Не выйдет, он там себе только добавит, – и было видно, как ей не хочется видеть вернувшегося из тюрьмы мужа.

– Квартиру продадите, и куда? – спросила Валя.

– Домой в деревню, огород да скотина прокормят, здесь нам ловить нечего, – деловито ответила хозяйка.

Когда выходили, старший из детей кричал на ухо деду:

– Смотри, какой большой торт!

– За что муж сидит? – спросила Соня уже в машине.

– Ограбил да шлёпнул, – нехотя ответил Алик. – Сама вся битая-перебитая, а рожала от него, как крольчиха… Дура-баба, не понимаю таких.

– Не понимаешь, потому что сам не пуганый, – огрызнулась Валя.

– Я не пуганый??!! – аж зашёлся он. – Да мы все под большими ходим, под дядями с татуированными пальцами. Захотят – опустят, захотят – замочат, захотят – полюбят. Они уже вообще не люди, а хари. У них в башке всё давно больное. Много пацанов подставили, в тюрягу укатали. А там кто выживет, человеком не выйдет.

– Говорят, у тебя большие проблемы были? – спросила Соня.

– Я – что? Я – открытый, сам скажу, чтоб сверху не слили. Влетел на друге. С детства с одного двора, бок о бок работали, вдруг он с ножом. Если б в живот или в сердце, то концы, а он – в шею и верх лёгкого. Меня зашили, живой. Из-за хаты всё, нашёл я коммуналку на набережной, десять комнат. На такие бабки реально тянула, что потом хоть ваще не работай! А он решил её один ломануть, из пацанов думал подняться, крыша от наркоты поползла, и с ножом на меня.

– И что?

– Вышел я из больницы, решил – хватит. И в ментовку. Они там крутили, вертели, ты, мол, сам бандит. Говорю, пробейте мои продажи, во всех квартирах живые люди. Ни одного жмурика. Я этих ментов на крутых бандитов вывел, на крышу этого друга, что ножом пырнул. Менты говорят, вали на стрелку к ним, наденешь бронежилет и микрофон. Микрофон прикрепили, бронежилет не дали. Потом сами всех, кто вокруг, сгребли, а дружка и крупных бандитов не тронули. До сих пор арсенал и две бронированные двери в квартире держу. Я ж знаю, кто эти менты под формой. И, прикинь, дружка моего оправдали, типа я сам себя пырнул!

– Понятно, – со скукой вздохнула Соня, видимо, наслушалась в Хельсинки таких историй. – Коляска у деда жуткая, времён Первой мировой. У нас в чухне на электронных колясках старичьё рулит, так они почище «Мерседеса». Старичьё там вообще отрывается, башку в любой цвет красит. Это пока молодая, у них ничего нельзя, а потом, когда уже ничё не нужно, делай что хочешь!

– В каком смысле? – спросила Валя.

– За молодой девкой секут старые бабки, не так надела-накрасилась, проститутка! Потом девка становится бабкой, и её секут молодые девки, чуть что не так надела-накрасила – из ума выжила! Всё как у нас! А жить-то когда?

– Мне это всё равно, – пожала плечами Валя.

– С твоими-то параметрами чё б не всё равно? Пацаны и так башку сворачивают, – напомнил Алик.

Третья двушка была в Перово, там жила компания бомжей, и пахло так, что Соня с Валей переглянулись и поняли, что просто не смогут туда войти. Соня попросила Алика:

– Вези домой! Хоть такая тут у вас, но жизнь! А там, рыбонька, плаваю как шпрота в масле, но скука смертная!

– У меня это… типа командировка. Следующая экскурсия по-любому через неделю! – предупредил Алик.

Потом Валя спросила:

– Алик смешной, чего он весь в золоте, как ёлка? У нас в городке так только жена директора фабрики ходила.

– Это у них значит «всё фартово». Цепь навыпуск называется «голда», а перстень «гайка». Ещё должны быть часы, подделка под дорогие, называются «котлы». Алик до котлов пока не поднялся.

Марк требовал общения, но никак это не вписывалось в Сонины планы. Вечерами она таскала Валю по центру, угощала в кафешках и часами обсуждала навалившуюся на обеих новую непонятную жизнь. Даже повела к игровым автоматам, только что поставленным в «Новоарбатском» на Калининском проспекте. Но рачительная Валя не поняла прелести подобного досуга.

Тем более что, возвратившись домой, вынуждена была оправдываться перед Марком по телефону.

– Дадим друг другу отпуск до Сониного отъезда, – предложила она, устав от его допросов. – Меня не хватит на вас обоих.

Марк помолчал, бросил трубку и исчез. Валя знала, что будет скучать по его объятиям, его шуточкам, его новостям. Даже по этим длинноногим розам, уместным только у надгробий. Но, конечно, выбрала Соню.

Через неделю снова поехали смотреть двушки. Похолодало, и у метро «Проспект Вернадского» их чуть не снесло ветром из парка, лицом к которому стоял дом. Квартира была ровно такая же, как в родном городке. С кухней пять метров, совмещённым санузлом, но прямо у метро и в одной остановке от Юлии Измайловны.

Продавала её забубённая алкашка-дочь, полгода тому назад похоронившая алкашку-мать и, наконец, вступившая в вожделенное право наследования, чтоб немедленно продать и пропить.

Квартира была в жутком состоянии, запах стоял такой, что у Вали тут же пропала жалость к алкашке-дочери. Но потом заметила, что у алкашки-дочери сломан и неправильно сросся нос, его надо оперировать, а сделает она это, только если его сломают вторично и госпитализируют. И жалость вернулась.

Валя выглянула в окно, из темноты ей улыбнулся парк. Вошла в кухню и нашла там тёплую стенку с утопленными батареями, напоминающую бабушкину печку, и почувствовала, что это сто раз «её квартира». Даже пол с выщербленными паркетинами и балкон, забитый мусором, всё равно сто раз «её квартира».

– Мыть, не перемыть, – сокрушалась Соня.

А Алик торжествовал:

– Я ж говорил, в хрущёвку впишешься. Реальное меню: метро, кино, парк, две поликлиники, ментовка под боком! С документами шняга, но я дожму!

Они спустились со второго этажа, вышли окрылённые находкой из подъезда, и Алик закурил. Фонари почти не горели, а лампа над подъездом не горела совсем. В темноте напротив нарисовался надвигающийся мужской силуэт. Казалось, мужчина шёл к подъезду, но, подойдя ближе, остановился и гаркнул голосом Марка:

– Стоять!

Валя решила, что сходит с ума. Таким голосом Марк орал только на баррикадах. И вообще, откуда он здесь?

– Ты чё, брателло, рамсы попутал? – суетливо ответил амбал Алик худосочному Марку.

И тут раздался звук, которого не поняла только Валя, звук взводимого курка, сопровождающийся фразой:

– Если ещё раз в жизни подойдёшь к моей бабе…

Валя не успела открыть рот, как Соня, с её скоростной реакцией, вышла вперёд и скомандовала:

– Пушку опусти, мудель! Законную жену контролируй, а у неё свой законный муж!

Валя не поняла, зачем Соня так сказала, но Марка это сразило наповал. Он сник и опустил пистолет. Валя подошла поближе, увидела его побелевшие от ярости глаза.

– Этот, что ли, твой законный? – презрительно спросил Марк, кивнув на трясущегося от страха амбала Алика.

– Уходи из моей жизни, – попыталась Валя ответить ровным голосом. – Мне такие отношения не нужны!

Марк постоял несколько секунд, развернулся на каблуках и пошёл в сторону кинотеатра «Звёздный» своей чёткой военной походкой. А Алик выдал сложносочинённую матерную тираду, за которую его было сложно осудить, и в изнеможении рухнул на скамейку перед подъездом.

– Не, ну как?!! Я – работаю, а мне ствол в харю? Сердце в кишки упало, думал, те меня выследили! Я ж фамилию от них сменил!

– Отелло рассвирепело и убило Дездемону, – пошутила Соня.

Но шутка не прошла, у Вали внутри всё тоже дрожало.

– Ты, Сонь, в Хельсинки так осмелела, что на пистолет прёшь грудью? – спросила она, стараясь казаться спокойной.

– Когда у бандита работала, они, рыбонька, круглые сутки за стволы хватались. Особенно как нажрутся. У меня от хруста взводимого курка уши болели, – объяснила Соня. – Радуйся, что отлип. На хрен тебе ревнивый женатик?

– Вместе ждали штурма на баррикадах… – с грустью вспомнила Валя.

– Вот, рыбонька, он теперь тебе всё время и устраивает баррикады со штурмами!

Ночью Валя поревела о случившемся. Всё выглядело так странно. Тайная от Марка покупка квартиры, Сонин конфликт с ним, слежка, взводимый курок и перепуганный насмерть Алик. Валя почувствовала себя Марианной из сериала «Богатые тоже плачут».

Тем более по меркам родного городка она была несметно богатой, никто из женщин на фабрике и близко не видел денег, какие лежали у неё в коробке со старыми туфлями. От Юлии Измайловны мизансцену с пистолетом скрыли, но Марк подкараулил её у школы, спросил, правда ли, что у Вали законный муж? И конечно, не услышал, когда она говорила, про «давным-давно», но услышал, что это артист Лебедев. Такого удара гордыня Марка выдержать не могла.

К оформлению сделки готовились серьёзней, чем к обеим Валиным свадьбам. Казалось, только выйдут из квартиры с деньгами, их ограбят братки в чёрных куртках и чёрных вязаных шапочках. Соня взяла на себя организацию «спецоперации», запретила обсуждать это по телефону.

В день оформления за ними заехали два нанятых Соней бандита с лицензией на оружие. Звали их Гарик и Афиг. Соня пыталась пошутить над именем второго, но он объяснил, что по-азербайджански его имя означает «путешествующий по миру». И сделал это с такой интонацией, что охота шутить отпала у всех.

На задние сиденья сели Валя, Соня и Юлия Измайловна, с распиханными на троих по карманам пачками долларов. Валя и Юлия Измайловна тревожно переглядывались, не завезут ли сейчас их эти бандиты в пустой двор и не обчистят, но Соня показывала лицом: «Это наши правильные бандиты!»

Оформлял сделку толстячок в красном пиджаке с жирными от бриолина, зачёсанными назад волосами. Изображая контору, он сидел в однокомнатной квартире на первом этаже с мощными решётками, а охраняли его трое бычар-телохранителей. Под куртками у каждого топорщилась кобура на лямках.

Валю изумило, что стены в комнате оклеены настоящей парчой, в какой по телевизору пела Людмила Зыкина. И что толстячок курил сигару, как мистер Твистер из школьной программы, и гнусаво говорил в нос. Алик заискивал перед ним. Алкашка-дочь, в пахнущем нафталином пальто с чужого плеча, взятого для солидности, забилась в угол.

Приехавший по Сониной просьбе пожилой юрист приличного вида успокаивал Юлию Измайловну и даже дал ей таблетку валидола. Толстячок зачем-то долго обсуждал с Аликом на бандитском языке всё, что уже было сто раз обсуждено и записано в бумажном договоре, который проверил пожилой юрист.

Валя не знала, что это ритуал, совершаемый для имиджа фирмы, и боялась, что сделка расстроится. Ритуал выглядел как в детской игре: «Бояре, а мы к вам пришли! Молодые, а мы к вам пришли! Бояре, а зачем пришли? Молодые, а зачем пришли? Бояре, мы невесту выбирать! Молодые, мы невесту выбирать! Бояре, а какая вам мила? Молодые, а какая вам мила?»

Только львиная доля бояр была вооружена. Гарик и Афиг жевали жвачку и обменивались с бугаями толстячка такими взглядами, словно готовились к внезапной перестрелке. Алик и все пять телохранителей были в ярких спортивных костюмах, и Вале казалось, что всё это происходит на странном спортивном мероприятии, вот-вот подвезут и установят посреди парчовых стен спортивные снаряды.

Когда пересчитывали деньги, у Вали дрожали руки и перестали дрожать, только когда толстячок пожал Алику руку, подчёркивая бескровный финал сделки. Вышли на улицу, по глазам лупило апрельское солнце, Валя расплатилась за услугу с Аликом, Соня расплатилась с Гариком и Афигом.

– Вещи заберу, – деловито напомнила алкашка-дочь.

Валя брезгливо обходила таких в родном городке за версту. Отец тоже ежедневно приходил пьяным и грязным, но утром выходил из дома как профессор, мать успевала обстирать его, обгладить и даже начистить ботинки. Поймали машину и посадили алкашку-дочь с большим пакетом долларов рядом с водителем, а сами сели сзади.

– Деньги за бандитов я тебе верну, – сказала Валя.

– Это подарок на новоселье! – рассмеялась Соня.

И водитель с ужасом посмотрел на них в зеркало.

– Поразил цвет его пиджака, – заметила Юлия Измайловна. – У меня есть один такой родитель, строит предложения как питекантроп: «Я это… ему… того…» Вынуждена догадываться, что он имеет в виду: «Я сына за двойки ругаю»!

– Малиновый пиджак, знак солидности бандюка. Как они говорят, «реальный прикид», – разъяснила Соня. – А для мелочи кожаная куртка, костюмчик «адидас», лакированные туфли, золотые часы и борсетки.

– Борсетка – это золотая цепь? – не унималась Юлия Измайловна. – Зинаида Гиппиус описывала наркома Дыбенко – очередного мужа Александры Коллонтай – как великана в кожанке с массивной золотой цепью на груди и пистолетом за поясом!

– Борсетка – это маленькая сумочка, в ней документы, ключи, деньги и презервативы, – пояснила Соня, не клюнув на тему брака двух наркомов.

– А остальное? – вскинула брови Юлия Измайловна.

– Ещё кобура на лямках, остальное им не нужно.

– Эта пена скоро сойдёт! Нэпманы тоже карикатурно одевались, и кто теперь помнит о них, кроме историков? – резюмировала Юлия Измайловна.

Новая Валина квартира выглядела так, будто за окнами много лет шла война. Высохшая жирная грязь покрывала всё от входной двери до стенки дальнего чулана, стёкла на окнах были серыми от уличной пыли. Обстановку составляли лежак бывшего синего цвета, битая люстра и ящики загадочного назначения. Остальное было продано и пропито.

– Квартира нормалёк, тока люстру Гришка побил, когда бутылки кидал, – объяснила алкашка-дочь. – Как белочка, бутылки кидает, а их же сдать можно! Присесть полагается на дорожку…

– Вам есть куда пойти? – участливо спросила Юлия Измайловна.

– К Гришке пойду, – ответила бывшая хозяйка. – У него три комнаты и бабка при смерти.

Возле двери стоял ободранный старый чемодан с её вещами. Она положила туда целлофановый пакет с вырученными долларами и, глядя на Валю, попрощалась фразой:

– Ты девка нормальная, пусть тебе тут хорошо будет!

– Видела в договоре, она старше меня всего на три года, – ужаснулась Валя, когда за ней закрылась дверь.

Но ей никто не ответил, тема была бесперспективная, люди вокруг в связи с переменами разваливались на части, и тормозить этот процесс могли только они сами.

– Я, рыбонька, к соседям за вёдрами и тряпками! – сказала Соня.

– Нет-нет, едем к Юлии Измайловне, купим торт, шампанское и обмоем! – ревниво остановила её Валя. – Грязь сама вывезу.

На следующий день она озадачила Лютину во время массажа просьбой о недельном отпуске за свой счет. Боялась, что Лютина и Игоревна будут мстить за жёсткие слова, сказанные после 19 августа, но они забыли об этом. Валя была для них обслугой, а кто обсуждает с обслугой политику?

– Отдохнуть решила в холода? – удивилась Лютина.

– Квартиру купила, ремонтировать надо. Из списка на кооператив вычёркиваюсь.

– Как это купила? – Лютина аж привстала на локте.

– В конторе с юристом, всё законно.

– И ты им поверила? – покачала головой Лютина. – Облапошили тебя, дуру, бандиты!

И Валя поняла, что Лютина уже не догоняет происходящего в стране. И объяснять ей это – всё равно что рассказывать матери про новую экономику.

На следующий день Валя в одиночку вытащила на помойку вещи прежних хозяев, купила надувной матрац, ведро, стиральный порошок, отдраила маленькую комнату и переехала в неё со всеми вещами. А вещей набралось, хоть лошадью вывози.

Она запаковала их в тюки, чемодан и рюкзак и по-деревенски перевезла от Юлии Измайловны за несколько ездок на троллейбусе. Потом скребла, мыла, чистила, штукатурила, белила, красила, клеила, покупала, прибивала, вешала, пока не достигла неистребимо провинциальной цветочно-оборочной гаммы с искусственными цветами в пошлом вазончике.

Соня и Юлия Измайловна в ужасе переглянулись, зайдя на порог. Но Валя не соображала от радости, гладила руками стены и двери, перемывала полы и бродила по ним босиком. Потому что только здесь и сейчас, наконец, почувствовала себя девушкой с коврика, вышитого материными руками, упоённо танцующей на Красной площади в юбке солнце-клёш.

Квартира пришлась ей как туфли, которые примерила в магазине и не хочешь снимать, настолько впору. Так в них и идёшь домой, а прежние тащишь в их коробке.

– Надо, рыбонька, тебя обставить, и меня осенило, как связать два конца, – бросила Соня, но Валя не поняла намёка.

А через несколько дней приехали диван, сервант, платяной шкаф, обеденный стол со стульями, трюмо с пуфиком, пузатый комод, уютное кресло-кровать и величественный книжный шкаф Сониных родителей. И к ним обшарпанный белый немецкий кухонный гарнитур с белыми стульями.

Когда молодые парни начали заносить всё это под Сониным руководством, Валя решила, что спит и видит сон о том, как жила у Сони.

– Смотри, что суки сделали? – Соня стала показывать царапины и трещины на мебели и пятна на обивке дивана. – О полировку сигареты тушили! Зря я им телевизор оставила. Правда, он почти не работает.

Валя продолжала стоять, онемев, и Соня объяснила:

– Приехала в Чертановку с Гариком и Афигом, которые твою сделку охраняли. А там ЖЭК пустил в мою квартиру за бабло пять белорусов! Жратву из Минска возят, тут продают. Всё забито ящиками с товаром, спят на полу. А я им старый паспорт с пропиской в рожу, говорю, а ну грузить мебель, а то всех посажу за кражу и порчу чужого имущества! Ну и Гарик с Афигом пацанскую козу добавили!

– Это как?

– Пальцами покрутили, стволами потрясли! Белорусы этот язык понимают, видишь, как бодро всё занесли. Конечно, мебель уже не «комильфо», но я буду нырять в неё как в своё прошлое, – обняла её Соня.

– Не «комильфо», это что? – растерялась Валя.

– Ну, ты серая! На канале «2×2» передача «Комильфо» для «новых русских», там их учат красиво жить. По тарелке смотрю. Там Алёна, ведущая, в конце говорит: «Чааааааао!» Такие мебеля показывают, закачаешься. – Соня просматривала содержимое ящиков. – Посуду мою не всю побили, из того ящика разбирай. А картины здесь вешай, их за границу без справки не вывезешь!

С «родной» мебелью Валя окончательно почувствовала себя во дворце, это были куски побитых временем и белорусами импортных гарнитуров шестидесятых. Они были знакомы на ощупь. На диване она спала, а на обеденном столе массировала, когда они с Соней изображали «массажный салон».

К книжному шкафу прилагалось несколько картонных ящиков книг, Валя трепетно обтёрла их тряпочкой и поклялась себе все прочитать. Это были подписные собрания сочинений классиков, а её личную библиотеку по-прежнему составлял альбом с вырезками народных рецептов.

Ещё Валя задёшево нашла через газету обшарпанный, но прилично показывающий цветной телевизор «Рекорд-102», привезла его на такси, вместе с дворником затащила в квартиру. И наступило полное счастье, в которое совсем не хотелось приглашать гостей и забирать мать.

Ведь Валя никогда не имела личного пространства. И теперь боялась его, кокетничала с ним. Болтала то с отдельными вещами, то со всей квартирой в целом, задабривала домового, таскавшего чайные ложки и маленькие ножнички. Сыпала ему сахару, переворачивала веник и пугала чесноком.

Она населила своё царство сказочными персонажами, чтобы доигрывать в нём всё, чего была лишена в детстве из-за постоянного страха и чувства вины. И не зная, что невротики – это недоигравшие дети, интуитивно долечивала, дотягивала и восстанавливала себя, разгребая свалку детских травм.

Кухонную мебель подновила белой краской и усадила на стул напротив себя куклу, подаренную Виктором Мироновичем. Ставила для неё по утрам чашку с блюдцем и обсуждала новости.

– Рыбонька, ты похожа на анекдот про карлика, который женился на огромной бабе, – смеялась Соня. – И в первую брачную ночь бегает по ней и кричит: «Это всё моё!» А мне пора в Хельсинки, чухонца тебе искать.

Из-за самообладания Вали она не понимала, какой сжатой пружиной та существовала предыдущие тридцать пять лет и как осторожно и медленно разжимается теперь, страшно боясь задеть и покалечить кого-то рядом.

И тем более не догадывалась, что ни в одной точке мира не существует такого дворца, ради которого Валя захотела бы покинуть свою хрущёвку с пошлыми оборочками и намоленной мебелью.

– Страна кипит, а вы забились в квартиру, – укоряла по телефону Юлия Измайловна.

– Наверное, я моральный урод, – каялась Валя. – Но ни в одного мужчину так не была влюблена, как в эту квартиру!

– Просто через квартиру вы учитесь любить свою внутреннюю территорию. А мне порекомендовали студентку-жиличку.

– Теперь её будете подращивать, как меня? – в Вале вспыхнула ревность.

– Она обычная девочка, а вы – особенная! – успокоила Юлия Измайловна. – И очень близкий мне человек.

Проводы Сони были спокойней первых, стало ясно, что это не навсегда. Она была на подъёме, потому что сделала Валю счастливой и потому что наполнила её жильё «своим прошлым». В большой комнате новой квартиры над мебелью Сониных родителей зашелестели листвой псевдошишкинские леса в богатой раме, а в маленькой комнате запестрели трогательные акварельки.

Мать не поверила в реальность купленной квартиры:

– Ты мне про Юрку да Кирюшку уже врала!

Обещала приехать, но боялась оставить отца, ведь пропадёт без неё.

Валя начала учиться жить одна, перестала экономить каждую копейку, стала даже обедать в министерской столовой. И носила Юлии Измайловне сумки продуктов, обманывая, что на работе отоваривается по старым ценам. А Юлия Измайловна выводила её по выходным то в театр, то на выставки. Там Валя пялилась на странные картины и делала вид, что они ей нравятся. Но ведь надо было хоть куда-то надевать привезённые Соней модные вещи.

Приятней культпоходов были деревянные ящики, куда Валя натаскала из парка земли и посадила сперва в квартире, а потом вынесла на балкон кучу цветов. И никак не могла сформулировать, что посадила для себя, договорилась с собой, что это к материному приезду.

А в середине июня на балконе появились три знакомые розы ростом с первоклассника, Марк руководствовался советом Ремарка, читанного им до дыр в юности: «Розы покрывают всё, даже могилы…».

Валя не удивилась, что он её снова выследил, но не поняла, как к этому относиться. Розы то прекращались, то возобновлялись в зависимости от занятости Марка, и Валя потихоньку привыкала к мысли, что отношения наладятся, но знала, что готова к ним только по новым правилам.

Через месяц Марк нарисовался у подъезда, ещё больше похудевший и напряжённый, как сказала бы Соня – «ощипанный, но непобеждённый».

– Пустишь? – спросил он нерешительно.

– Ненадолго, – кивнула Валя.

Марк снял в прихожей обувь, прошёлся по квартире, смахнул с кухонного стула куклу Виктора Мироныча, сел и стал молча пить чай, который Валя заваривала по бабушкиному рецепту с травами. Она ждала похвалы своим хоромам, но Марк сказал:

– Хоть я и не конкурент твоему мужу, но ты ж с ним не живёшь! Хоть я и не конкурент бандюку, что подарил тебе квартирку, но он мог бы обставить её не такой рухлядью!

– Непривычно видеть тебя без «дворников» в руках, – усмехнулась Валя. – Успокойся, бандюк – квартирный маклер, мебель – Сониных родителей, а на квартиру я сама заработала.

– Каким местом?

– Вот этим, – она показала свои ладони. – Допивай чай и выметайся!

– Валюсик, жить без тебя не могу! Давай попробуем без боевых действий, я в горячих точках навоевался и забрасывать розы учился на гранатах.

– Мне не нужен человек, который выслеживает меня с оружием.

– Про ствол был неправ, но ты – мой приговор, готов заткнуться и во всё поверить! Тем более что к тебе мужики не ходят, и сама ты с работы домой.

– Знаешь, Марк, Первый отдел у меня и на работе есть, а дома он мне не нужен, – и она встала, проводить его до двери. – Извини, тебе пора.

А ночью никак не могла понять, как сложить этот «кубик Рубика». Марк никогда не поверит, что купила квартиру сама, но и она никогда не смирится с тем, что он обесценивает главное завоевание её московской жизни.

Тем временем Марк подкараулил у школы Юлию Измайловну, получил подтверждение про маклера и коробку с деньгами. То, что Валя не делилась с ним темой заработков на квартиру, обидело ещё больше.

Он снова пришёл и снова сел за чай со словами:

– Можешь меня выгнать, но сперва ответь, ты считала меня, майора советской армии, рисковавшего жизнью за родину, вором-домушником?

– Вовсе нет.

– А почему скрыла?

Валя не знала, как правильно ответить, но сказала:

– Потому что это моя жизнь!

– Хочешь, чтоб я развёлся? Понимаю, никого уже не удивишь членом, когда он продаётся в любом секс-шопе. Понимаю, что хочешь утром вместе завтракать, а вечером вместе ужинать… Но у нас в семье все по разу женятся!

– Решил меня штампом осчастливить? Штамп у меня есть, даже два, – усмехнулась Валя и встала, чтоб его проводить.

И Марк снова ничего не понял. Анализировал и анализировал свои слова, но не увидел в них криминала. И нашёл оптимальное мужское решение на все случаи жизни: «Истерит перед месячными!» Выждал неделю, продолжил метание роз, а ещё через неделю снова пришёл пить чай со словами:

– Я уже не в том возрасте, когда меня можно как игрушку с полки взять, поиграть и на место поставить. Как оловянного солдатика. Я ж для тебя всё, ни с одной бабой так не цацкался!

– Со мной не надо цацкаться, со мной надо общаться на равных, – усмехнулась Валя.

– А не бывает на равных, важна субординация, как в армии. У меня дружок бандитом работал, фуры грабил, гаражи набивал, сдавал потом в киоски. А жена его кофтёнки из Турции возила, потихоньку поднялась, раскрутилась. Дом загородный отгрохала, домработницу к плите поставила, с охранником ездит. Он мне: мол, Катька себя ведёт, будто я грязь у неё под ногтями, утром в щечку чмок – и поехала! Вечером приехала – по телефону часами, мимо меня пройдёт, как собаку по шерсти потреплет, и дальше, – пояснил Марк.

– Так она ж вкалывает!

– На хрен это ему? Раньше приходил, человеком себя чувствовал, она с тапочками в зубах бежала. Пьяного на себе таскала, а теперь охранника посылает. Мужиком быть перестал, уже и на домработницу не стоит! Врача по сексу ищет!

Валю безумно разозлила его история, особенно пассаж про тапочки в зубах и таскание пьяного:

– И зачем она с ним живёт? Мало того что придурок, пьянь, да ещё и импотент! Знаешь, время позднее, езжай домой…

– Он неординарный, но вы выросли из этих отношений, – заметила Юлия Измайловна. – Тем более Марк такой импульсивный, такой обожжённый. Он ведь в Афганистане воевал?

– Говорит, в трёх других местах, но секретность подписывал не болтать. Меня устраивало, что он не весь мой. Замужем-то бывала, знаю, что любовнице достаются лучшие куски, а жена на себе всю грязь возит. Но не могу смотреть на мужика снизу вверх!

– А я всю жизнь смотрела на мужа снизу вверх, но так и не разглядела его снизу, а только напридумывала себе, – согласилась Юлия Измайловна. – Но теперь, когда есть квартира, вам пора учиться. Вы не реализуете свой потенциал в профессии массажистки.

– Пора, но страшно, – призналась Валя. – Это я около вас и Сони нахваталась, но мозги у меня простые.

– А вам не приходило в голову, что у вашей мамы могла быть иная биография? Посмотрите на её вышивки! Если бы она окончила художественное училище, неужели не стала бы хорошей художницей? В её ковриках больше таланта, чем в творчестве Геры и Васи, вместе взятых! А если б ей больше повезло с мужем? Ведь постоянные сотрясения мозга не делают человека здоровее. Что на это ответите?

Но Валя молчала, её задушили слёзы. Она никогда об этом не думала, и стало так стыдно, так стыдно. Решила, завтра же звоню матери, пусть немедленно выезжает.

– Разве одним глазком квартиру посмотреть, – испугалась мать такому натиску. – Нищему собраться, только подпоясаться.

Отец уже не пил – не мог, радовался, что цены на водку и спирт взлетели, а его это уже не колышет. Ему нерегулярно платили пенсию по инвалидности, но Валя присылала достаточно денег. Так что сидел целый день на лавочке перед домом с незастёгнутой ширинкой и ругал Ельцина, обвиняя его в своих неправедно прожитых шестидесяти двух годах.

Главное, на него теперь можно было оставить квартиру, раньше-то глаз да глаз, всё выносил-пропивал. Да и соседка обещала приглядывать, прибирать, готовить ему, за небольшие деньги. Мать ещё не получала пенсии, но работниц с фабрики распустили, станки свалили в сарай, а помещение продали бандитам под склад китайских товаров.

В свете цен на продукты Валина зарплата в министерстве растаяла до символической, но она не увольнялась, ведь именно министерские посылали к ней на массаж больных родственников и знакомых. Тем более что в собственной квартире Валя не боялась, что не прокормится. Она теперь вообще ничего не боялась.

А Марк снова просочился в Валину жизнь, позвонил в дверь, рухнул на колени и стоял, пока не пустила в дом, потому что было неудобно перед соседями. Он мягко восстановил прежний график посещений, но вёл себя тише воды и ниже травы, даже заходил в квартиру «без дворников». Прятал их в багажник.

– Сначала скажет, что я женатый! Потом скажет, что я – не пара! – занервничал Марк, услышав, что приезжает мать. – И начнёт искать жениха. Найдёт разведённого. Но имей в виду, Валюсик, если мужик разведён, если он своей жене не нужен, значит, он никому не нужен!

– Замуж не собираюсь, учиться пойду, – поменяла тему Валя.

– Зачем? – опешил Марк.

– Чтобы изменить жизнь.

– Те, Валюсик, кто хочет всё и сразу, не получат ничего и понемногу! – неожиданно заорал он. – У тебя квартира в Москве, работа, когда полстраны дохнет с голоду, мужик в ногах валяется! Помнишь, чем кончилась сказка о золотой рыбке?

– Я из другой сказки, – разозлилась Валя.

– Почему ж я тебя не встретил двадцать лет назад? Ох, я б тебя обломал! Я б тебя под себя вылепил!

– А кто ты такой, чтоб меня под себя лепить? – угрожающе спросила Валя.

– Пойми, Валюсик, боюсь тебя потерять, – стал оправдываться Марк. – Видел, какие гренадёры тебе нравятся. Уж как ты тогда в ресторане перед метрдотелем выделывалась! Думаешь, что у них внутри так же красиво, как снаружи? К тому ж ты никуда не поступишь, экзамены ни за что не сдашь! Ты в техникуме училась при царе Горохе.

– Не сдам, так на платное пойду. Денег подкопила.

– Будешь сидеть среди салаг в свои годы переростком… Стыдно!

– Стыдно, у кого видно, – ответила Валя, как в школе.

– Однокурсники будут возраста детей, которых ты вовремя не родила, – наступил он на больное.

– Вовремя – это когда? – напряглась она.

– А всё спросить не решаюсь… почему с Лебедевым детей не было?

– Так он алкоголик, – ушла от темы Валя.

– Но я-то не алкоголик!

– Тебе жена родила достаточно. Цени её за это.

– Прямо и не знаю, как ты своими ведьминскими травами предохраняешься, от меня все бабы, как кошки, беременели.

– Наверное, я не кошка, – мягко ушла от ссоры Валя.

На следующий день они купили спальное место в большую комнату – огромный «сексодром», собирающийся в дневное время в комфортный диван. Стоил он дорого, Марк заплатил половину.

В маленькую комнату передвинули для матери Сонин диван, пузатый платяной шкаф, трюмо и пуфик, а оттуда забрали Сонино кресло-кровать. Валя встретила мать на вокзале, но та припёрла с собой два тяжеленных ящика с домашними закатками, и до такси пришлось взять носильщика. Мать громко возмущалась по поводу носильщика, считала это транжиреньем денег.

– Дай хоть рассмотрю тебя, доча! Ох, и похожа стала на бабку Полю, одно лицо. Раньше-то на меня смахивала, помягче была, – отметила она в такси.

А в квартире с порога потребовала «купчую». Так и сказала, «купчую», как в царской России. Валя показала договор и паспорт с пропиской.

– Как у нас квартира-то! То-то ж у меня ногти цветут, оно ж к обнове и перемене жизни, – протянула мать руки с белыми пятнышками на ногтях и заревела от чувств.

И наревевшись, стала перемывать и перетирать и без того стерильные плоскости и выпуклости, пересаживать цветы на балконе. А с утра бегать по окрестным магазинам, «комкам» и на Черёмушкинский рынок. Лето было жаркое, а ей надо было заготовить на зиму варенья, накрутить перцев и помидоров, хотя было неясно, как съесть уже привезённое.

Мать перекипятила, перегладила всё тряпочное и уселась в большой комнате вышивать занавески перед включённым телевизором. Короче, сделала всё, кроме того, чтобы спросить, как Вале удалось заработать на квартиру? Этот вопрос и Валин ответ были настолько выше материного понимания, что она договорилась с собой – доча дала начальнику, и это его подарок.

Марку пока доступ в квартиру закрылся, мать и без того еле справлялась с впечатлениями. Но только она обжилась, расслабилась и начала всем командовать, Валя предупредила перед уходом на работу, что вечером к ней придёт мужчина. Он женат, отец троих детей, но это её не смущает.

Марк нервничал перед смотринами. Сходил к парикмахеру, с ног до головы залился дорогим одеколоном, будто мать могла это оценить. Пришёл с тортом, шампанским и своими огромными розами.

Мать тоже была не лыком шита, выставила на кухонный стол селёдку под шубой, грибы домашнего посола, салат «мимоза», перцы фаршированные и пирог с яблоками. Сперва тихо сидела и кивала, а потом хорошо хлебнула шампанского из хрустальной Сониной рюмки и вцепилась в Марка:

– Уж и не знаю, как тут в Москве. Народу много, пальцем не тычут, кто с женатиками милуется, а всё нехорошо. Сидел бы дома, с дитями уроки учил, да телевизор смотрел!

– Был бы непорядочным, бросил бы семью ради молодой, красивой! – наметил Марк линию фронта.

– Мужик ты хваткий, непьющий, на машину накопил. Только ведь, доча, пора об жизни думать. Уже ж в одном платье за двоих замуж сходила!

– Почему за двоих? – разинул рот Марк.

– Она шутит, – взяла инициативу в свои руки Валя и хмуро посмотрела на мать. – Ты сама-то как жила, чтоб других учить?

– Так ведь тогда с мужьями-то не разводились. Ждали когда убьёт, да молились, чтоб сам по пьянке убился. А коли разводились, всё равно жить бок о бок в том же бараке, другой комнаты не дадут! – развела руками мать. – Ты, доча, у меня одна из всех фабричных в люди выбилась, я уж теперь буду смотреть, чтоб всё было как в кино.

Валя же не знала, как тяжело перенесли в городке первую порцию её свадебных фотографий и московскую прописку. А на второй порции некоторые и вовсе заболели от зависти, ведь фильмы-сказки с Лебедевым показывали по телевизору утром в выходные, когда вся семья в сборе.

Одна фабричная стала докапываться, что женихи разные, а уж платья больно похожи. И Валина мать облила её позором:

– Так фасон ей один идёт! Что ж ты не видишь, что ли, на первой свадьбе из простого гипюра, а на второй-то из итальянского? Как же ж ты мастером-то была, если двух тканей не отличишь?

– Ну, всё, ма, – сказала Валя после чая с тортом. – Мы к себе, пожалуйста, не заходи.

– Матери бы постеснялась, – покачала головой мать.

– А то ты с отцом меня всё детство стеснялась! – напомнила Валя.

– Так условий не было, – парировала мать.

– Хочешь, чтоб у меня их тоже не было?

Марк молчал и уже в комнате шёпотом добавил:

– Завтра же шпингалет на дверь поставлю!

Для жены он теперь сочинял, что возит медикаменты во Владимир, и дважды в неделю оставался у Вали на ночь. Магнитофон играл «Естудей», Марк лежал рядом и нежно выстукивал ладонью ритм на её плече. Валя гладила его волосы, смотрела, сколько седых прибавилось за время их отношений, и от нежности щипало в носу.

А мать перебирала в кухне крупу на завтрашнюю кашу и роняла в неё мелкие слёзы, потому что наплевали в душу. Приехала в гости – попала в публичный дом, мечтала о счастье для дочери – намечтала женатого кобеля-спекулянта. И ведь сколько высоких, приличных, богатых, образованных в этой Москве, заглядывающихся на дочину красоту!

Не меньшим ударом для матери стал визит Юлии Измайловны. Она снова наготовила, приоделась, но почти не приняла участия в диалоге, переживая, что Валя слушает не её, а чужую «больно грамотную» тётку.

– Рада, что вы решили идти учиться, мир меняется, и вам так много надо успеть прочитать, – говорила Юлия Измайловна, разделывая котлету ножом и вилкой. – Один философ утверждал, что классику надо читать два раза в жизни. Первый раз, пока ты младше героев, а второй раз, когда ты старше их. И тогда будет ясно, какие у тебя были проблемы, и как в связи с ними ты себя вырастил.

– Юлия Измайловна, но если в бога не веришь и в рай не собираешься, зачем так стараться? – спросила Валя.

– Александр Исаевич Солженицын говорил, что человек приходит в этот мир, чтобы уйти из него с более сильной душой, чем была дана ему при рождении.

– Но почти никто этого не понимает.

– Их жалко, – ответила Юлия Измайловна. – Но больше жалко тех, кто понимает, но не развивает себя.

Когда Юлия Измайловна ушла, мать удивилась:

– Чё она котлету-то ножом ковыряла? Чтоб быстрей стыла?

– Воспитанные люди едят вилкой с ножом. Им иначе невкусно.

– А отчество у неё зачем такое?

– Дедушка – татарин.

– Так она татарочка? Вот почему ножом ковыряет!

– Нет слова «татарочка», есть слово «татарка». А с ножом едят не только татары, но все воспитанные люди. Ты теперь в Москве, привыкай!

И мать снова всплакнула от обиды, решила «уеду», но вспомнила опостылевшего мужа и передумала, хотя и изнывала здесь от скуки. А потом стала надолго уходить гулять вечерами. Валя заметила, что на одни прогулки она наряжается в Сонины вещи, а на другие в старьё, и решила пошпионить.

Мать вышла в старье с сумкой на колёсиках, но двинулась не к магазину, а к метро, деловито заглядывая в урны и обшаривая скамейки. Нагнулась в кусты, достала пустую бутылку, любовно обтёрла её чистой тряпочкой из кармана и сунула в сумку. Валя чуть не умерла со стыда, дотерпела до вечера и устроила допрос.

– Так ведь совсем хорошие! Помыть да сдать! Раньше, доча, такие бутылки как ценность считалась, а теперь сопляк её бах и в урну! – объяснила мать. – Бабы у магазина научили. Все собирают, даже одна вдова полковника. Смотри, сколько я за одну тележку бутылок денег выручила.

– Ма, я не могу тебе объяснить, почему это нельзя делать! Ты просто поверь мне, – упрашивала Валя. – Скажи, чего тебе не хватает?

– Живу, как начальство. В праздники так не ела, как у тебя каждый день, да только без дела заболею!

Марк решил проблему и принёс матери крохотного чёрного пуделёнка. Она заругалась, что будет пахнуть псиной, что шерсть не выметешь, но взяла в руки, пуделёнок лизнул её в нос и сладко зевнул. И мать влюбилась в него по уши. Мыла, причёсывала, купала, гуляла, кормила по диете, водила к парикмахеру, завязывала бант.

И, несмотря на Валино сопротивление, называла Шариком:

– Срамно кричать кобелю Джонни или Вилли!

Потом Марк нашёл кооператив постельного белья, нанявший мать вышивать наволочки для богатых, и она окончательно простила ему семью с тремя детьми.

– Мужик у нас толковый, трезвый. Одна беда, работает много. Так прям на ночь уезжает и с концами, – объясняла она соседке. – Зато денег гребёт!

Денег хватало. Валя вкалывала, Марк сумками таскал продукты. Да ещё мать объезжала десять магазинов, покупала всё подешевле, и обожала торговаться на Черёмушкинском рынке.

Новые товары пугали её и манили, и она волокла в дом всё невиданное: от индийских ароматических палочек до китайских игрушек диких цветов, тратя уйму времени на то, чтобы купить это по самой низкой цене.

– А что деточек бог не дал? – интересовалась соседка. – Может, у врача провериться?

– Так доча не хочет! Говорит, выучусь на профессора, тогда и дети. Хоть кол на голове теши, – привирала мать.

Валя тем временем исследовала учебные заведения:

– Нашла по газете частное заведение, учат на целителей, диплом дают. Дорого, да ведь быстро окупится. Дам объявление в «Из рук в руки», буду лечить. Теперь за это не сажают.

– Валюсик, ну, это ж лоходромы! – смеялся Марк. – Был я у такого. У него расценки: психоанализ – 10 долларов, снимаю порчу – 20 долларов, верну мужа – 30 долларов, заговариваю от аварий – 40 долларов.

– И что ты выбрал?

– От аварий. Мы ж на войне заговорами пользовались, помогало! Машину тогда купил, почти новую, так он пыхтел, руками водил, воду освящал. Залил машину этой водой, а через неделю весь передок об иномарку в гармошку. Прихожу, говорю, гони, сука, доллары на ремонт. А он мне, мол, полную гарантию даёт только швейцарский банк!

– Чувствую, что не хватает знаний. Хочется куда-то дальше идти, к каким-то другим людям, – призналась Валя.

– К другим людям? К Соньке-проститутке? К жирным пьяным финнам? – Марк переживал, что Соня в каждом письме звала в гости и присылала фото очередного кандидата в мужья.

Кандидаты были на подбор: богатые, спортивные, симпатичные, без дурных привычек и не рвущиеся иметь детей.

– Врут они всё! Твой папаша тоже чужим рассказывает, что в рот не берёт, – комментировала фотографии мать.

Теперь в дни визитов Марка мать садилась к радиоприёмнику в своей уютной маленькой комнате, раскладывала вышивание и вела неспешные беседы с Шариком:

– Гляди, Шарик, до сороковника девку поголубит. Потом свежатинка надоест, поползёт к жене под бочок. Детки повырастут, внуков нарожают, его с коляской гулять отправят. А наша-то кому? Нашу тогда кто возьмёт? До сорока-то на ярмарку, а опосля – только с ярмарки…

И Шарик соглашался, склонив чёрную голову набок и моргая пуговицами глаз.

В октябре Валя оплатила первый курс выбранного учебного заведения, хотя Юлия Измайловна была категорически против и соглашалась с Марком, что это лоходром. Заведение называлось «Университет Духовного Совершенствования» и арендовало подвал у чёрта на куличках.

Стены подвала были наскоро выкрашены, запах краски не выветрился, а с потолка отвратительно гудели лампы дневного света. Руководил университетом импозантный мужчина лет пятидесяти непонятной смуглой национальности по имени Лев Андронович.

У него были длинные чёрные волосы, красивая чёрная борода и пронзающие чёрные глаза. Одет он был в чёрный бархатный костюм со странным амулетом на шее, странным браслетом на руке и напоминал Вале фокусника, из тех, что распиливают в цирке женщину пополам.

На курсе было тридцать человек разного возраста. Руководитель предложил на первом занятии каждому рассказать о себе, и люди в основном мямлили в стиле: «А потом в стране это началось, и у меня всё рухнуло…» Хотя были при этом неплохо одеты и заплатили немалую цену за учёбу. Валя рассказала, как бабушка учила её лечить руками, народными рецептами и что окончила медучилище.

Когда все высказались, Лев Андронович сообщил, что учился астрологии в Монголии, йоге в Индии, массажу в Китае, рейки в Японии, а регрессионной терапии в Амстердаме. Говорил он эмоционально и выразительно, как артист, точёные кисти его рук летали при этом, как птицы.

Все развесили уши, но почти ничего не поняли. Тогда Лев Андронович достал из портфеля набор цветных карандашей «Искусство», какие Вале очень хотелось иметь в школе, но они были дорогими и дефицитными.

– Вы пришли сюда, чтобы лучше узнать себя, окружающий мир и развить свои необычные способности? Так? – многозначительно спросил он.

И все тридцать человек закивали головами.

– Но я не могу научить тому, чего бы вы не умели, могу только заставить вспомнить то, что вы забыли. Как говорил один великий человек, я не могу объяснить мальчику теорему, которой в нём нет, – продолжил Лев Андронович и достал из портфеля платок. – Попрошу выйти сюда самого смелого.

Никто не двинулся с места. Тогда руководитель обратился к Вале:

– Вот вы, красавица, садитесь на этот стул!

Валя покраснела и под общими взглядами села на стул, думая только о том, что надо было надеть новые туфли, видно, что на этих стоптаны каблуки и некогда подойти к будке знакомого сапожника у метро «Парк Культуры».

– Буду давать вам в руки карандаши, а вы отгадывайте их цвет, – предупредил Лев Андронович и завязал ей плотной косынкой глаза. – Для этого требуется полная тишина в аудитории. Ни ахов, ни вздохов, ни подсказок. Ну? Говорите!

Валя была напугана, но сосредоточилась и увидела, что первый карандаш зелёный, второй красный, третий бирюзовый и так далее. Когда сняла повязку, народ смотрел на неё со священным ужасом.

– Она подсадная! – сказал с заднего ряда лохматый мужик.

– Вы не подсадной? Идите на её место! – сказал Лев Андронович, и мужик отгадал два карандаша.

В результате лучшими на курсе оказались Валя и её сверстник, бывший спортсмен Игорь. Он отгадал три четвёртых карандашей. И учёба размеренно покатилась дальше.

Делая массаж, Валя никогда не халтурила, бабушка учила, заработанный ломоть лучше краденого каравая. И теперь в университете тоже не прогуливала, конспектировала от «а» до «я», впитывала, как губка, и повторяла дома услышанное, часто не понимая содержания.

– Не нравится мне твоя учёба, Валюсик, – хмурился Марк. – Надо всем красивым бабам поголовно делать лоботомию, тогда возникнет самая красивая нация. Пётр Первый не зря в Воронеж свёз смазливых девок со всей страны, чтобы ремесленники не разбежались и сделали красивых детей!

– Так в себе не уверен, что бабьи мозги жить не дают? – подкалывала Валя.

– Пробил я твоего Андроныча через братву. Чистый Остап Бендер – бывший инструктор райкома комсомола, учился в МГИМО, – возмущался Марк. – Племянник международного гэбиста, тот его по разным странам посылал, а сейчас создал банк и дал племянничку кредит. Плюс вы, лохи, башляете!

– Уже нет ни райкома, ни комсомола!

– Ты, Валюсик, просто не понимаешь, что все олигархи – бывшие крутые комсомольцы, – объяснил Марк. – Одни нефть под себя отжали, другие лес, третьи – таких дураков, как вы! У него такой кредит банку, чтоб его потом не отдавать.

– Как не отдавать? А если все таких кредитов наберут?

– Набрали бы, да дают только своим!

Валя не могла понять всех опций новой экономики и не обращала внимания на ревнивца Марка. Читала всё, что советовал Лев Андронович, и понимала, что совсем ничего не знает о мире, ведь изучала его только на предмет выживания. Да ещё начала пробовать всё, о чём говорилось на занятиях: жуткую диету, йоговскую гимнастику и прочее.

Как-то Марк позвонил сильно выпивши:

– Эй, жемчужина в море спокойствия, еду к тебе!

– Ты вдребезги пьян!

– На тебе и протрезвею!

Пока доехал, чуточку протрезвел:

– Суки гаишники по рации передают, что пьяный еду, и на каждом посту бабки снимают!

– Ложись на пол. Буду на тебе уроки делать, – сказала Валя, не слишком обрадовавшаяся его приезду. – Была бы полегче, по твоей спине бы босиком походила.

– Сексуальненько, но зачем?

– Ещё Гиппократ заставлял помощников растягивать больного с двух сторон, а сам ходил по нему ногами, – повторила Валя за Львом Андроновичем и стала непонятным образом выкручивать Марку руки и ноги из суставов.

С точки зрения законов физики, они должны были отломаться, но почему-то оставались при теле и наливались приятным теплом.

– Так ОТК на кукольной фабрике проверяет кукол на годность, – шутил Марк. – Разломает ребёнок куклу сразу или только к вечеру.

– Мануальщики давно разделились на остеопатов и хиропрактиков. Если б я училась на хиропрактика, ты б орал так, что жене было слышно, – говорила Валя, как отвечала урок.

– Я готов орать оттого, что хочется тебя, Валюсик, от кончиков пальцев рук, до кончиков пальцев ног, – ответил Марк в своей обычной манере и попытался расстегнуть её блузку. – И я полон этим от кончика носа до кончика члена!

– Сегодня затмение, – отодвинулась Валя. – Долго объяснять про энергетические потоки, просто поверь.

– Тебе в этой секте за твои же деньги с мужиком спать запретили?

– Чтобы исцелять, человек должен быть чистым, как сосуд. В определённые дни нельзя ни секса, ни мяса, ни телевизора, ни в театр ходить… Особенно пока учишься.

– А я такого мяса с рынка припёр! Ты, кстати, из пакета выложила?

– Да, спасибо.

– «Спасибо» в постель не положишь. Я могу прожить неделю без еды, день без воды и только два часа без женщины, – пошутил он, но уже без энтузиазма. – И не готов делить тебя ни с кем, особенно с этой шарашкиной конторой! Или раздевайся, или я обиделся.

– Марк, ты не понял, что я не хочу?

– Летел, как м… через весь город! Сто человек обманул, чтоб к тебе попасть! – повышая тон, начал Марк. – Жене наплёл, она неделю просит карниз повесить!

– То есть мои желания не обсуждаются? – уточнила Валя.

– Я мужик. У меня реальные потребности.

– У тебя потребности, а я – надувная кукла?

– Да, ты надувная кукла! И тебе никогда не хочется! И ты ничего никогда не чувствовала! А со своей лоходромной учёбой вовсе ничего не почувствуешь! – внезапно заорал он. – Ну, скажи, скажи честно, был хоть один мужик, ради которого ты бы пошла на всё?

Ох, как он рисковал, спрашивая.

– Был… и есть, – ответила Валя, словно из глубины себя чужим голосом. – Только я ему не пара.

– Лебедев, что ли, алконавт? – скривился Марк. – Или кто? Крутой бандит? Ну, скажи, скажи! Я выдержу!

Как-то всё сразу стало серо и бессмысленно. Не потому, что понимала, этого нельзя говорить, слаб Марк. А потому, что, будучи произнесённым вслух, это подчёркивало всю безнадёжность её женской судьбы.

– Он… министр.

Марк позеленел. Помолчал минуту. Подобрался, как змея, собравшаяся ужалить:

– И где ж ты с министром познакомилась?

– Массаж ему делала.

– И после этого будешь врать, что сама заработала на квартиру?

– Пошёл вон! – вдруг закричала Валя, словно против собственной воли. – И чтоб я больше никогда тебя не видела и не слышала!

Марк мгновенно протрезвел, молча оделся, вышел, не поднимая глаз и осторожно прикрыв за собой дверь. А Валя проплакала всю ночь, и не столько из-за Марка, сколько из-за всего сразу. Тем более что снова услышала от партнёра, что ничего не чувствует в постели.

И опять было непонятно, к кому кидаться за советом. Соня хоть дома, хоть по телефону из Финляндии сразу переходила на такой язык, что у Вали пылали от стыда уши. Мать была не по этой части, Юлия Измайловна тем более.

Девчонки на всех её работах обсуждали отношения между полами исключительно арифметически – в долларах и сантиметрах. А достойный мужик складывался у них из солидной суммы этих двух параметров.

Оставался руководитель странной обучающей структуры, которую Валя не всегда решалась называть университетом, как требовала того запись в квитанции об оплате за обучение, выдаваемой помощницей Льва Андроновича.

Помощница тоже выглядела человеком с другой планеты, была брита наголо, носила странные расшитые платья-рубашки, каких Валя прежде не видывала, и представлялась именем Лакшми, которое никто из студентов не мог ни понять, ни выучить, так что между собой её называли Лапша.

Как-то после занятия, где обсуждались потоки энергии, чакры, тантрический секс и то, что акт любви является высшей формой энергообмена, Валя решилась посоветоваться. Ей казалось, что она делает всё в постели красиво и правильно, хоть в кино снимай, но партнёр ждёт чего-то ещё, чего не может сформулировать.

– Могу поговорить по личным проблемам? – спросила она, заливаясь вишнёвым румянцем.

– Слушаю.

– Вдруг это область энергетики. Мужчины меня добиваются, а потом говорят, что-то во мне не так, – легче было провалиться сквозь землю.

– Что именно не так? – он посмотрел на неё с удивлением.

– И опыт достаточный. Дважды замужем. И не только. Но нет какого-то тайного знания, что ли.

– Я понял, о чём вы. Но это не тайное знание, а явная свобода, – он участливо посмотрел на неё и почесал затылок. – Начните с тантрической гимнастики. Сто сокращений влагалища утром, сто вечером.

– У меня не получится, – потупилась Валя.

– Как это не получится? Культура владения телом входит в наше обучение. Это тяжёлая работа для тех, кто боится своего тела. Начните с того, что полчаса перед зеркалом крутите бёдрами. Посмотрите, как ходят европейцы? У них всё зажато! Посмотрите, как ходят азиаты и чёрные: всё качается, пританцовывает, суставы работают как весы, кровь циркулирует. Женщины рожают без боли, старики умирают хорошими любовниками, – он перешёл на преподавательскую манеру, и это немного освободило Валю от смущения. – Они знают, для чего им бёдра и всё, что в них вложено. Скоро у нас будут основы системы Цигун. Потом начнём проходить тантру. Что вы будете делать на этих занятиях? Сидеть как слепоглухонемая?

– Что такое Цигун? – с ужасом спросила Валя.

Она боялась групповых оргий, на которые намекал Марк как на непременную составляющую подобного университета. И с ужасом представляла себе, как эти маргинальные безработные, скучающие старухи и бандитские жены сольются в общем экстазе.

– Ци – это жизнь. Гун – самоотверженная работа, подвиг. Будете учиться саморегуляции и управлению жизненной энергией. Познаете и откроете мир по-новому, все тайные складки времени и пространства, – объяснил руководитель.

– Посоветовали походить на массаж по методу Джуны, – невпопад спросила Валя. – Стоит?

– Зачем вы платите мне деньги, если думаете, что бывшая официантка научит вас чему-то, кроме подавания тарелок? – сверкнул глазами Лев Андронович и пошёл прочь, не попрощавшись.

Валя начала прилежно крутить перед зеркалом бёдрами и делать те самые сто сокращений влагалища утром и вечером, удивлённо осознав, что совсем не знакома с этой частью тела.

Ужас был в том, что не у кого было спросить, правильно или неправильно это делает? Она массировала пациентов, зубрила семинарские записи, сидела на диете, читала книги, стала снова заплетать косу вместо хвоста. Так что, несмотря на тантрическую гимнастику, даже выражением лица стала похожа на показательную монахиню.

А мать за это время вышила занавески для большой комнаты; теперь она была «москвичкой» и вместо цветов и райских птиц вышивала Большой театр, памятник Пушкину и тому подобное, мастерски срисованное с открыток.

– Деньги есть. Шарик заместо мужика – защитит. Сами, доча, проживём, – вздохнула она, когда Валя соврала, что Марк нашёл девушку помоложе. – Женатый кобель, раз налево пошёл, до старости не остановишь.

И начала тайно покупать газеты с разделом «знакомства», подыскивая дочери что-нибудь путное, трезвое и богатое. Но тут грянула ваучеризация, и мать забыла о женихах:

– Домой надо, доча, ехать, ваучер брать, на него «Волгу» дадут! И отцов ваучер тоже, хотя на что нам три «Волги»? Её ж потом не продашь, у всех свои будут!

– Ма, это не так, как в телевизоре говорят. Ваучер – твой кусок госсобственности. Ты его должна вложить куда-то, а куда – никто не знает!

– Так спроси у своей татарочки, куда вкладывать, она ж умная.

– Чтоб я больше не слышала слова «татарочка»!

Лютина объяснила, что ваучер – это мыльный пузырь, а Соня посоветовала со слов бандитов сразу его продать, потому что всё равно выиграет тот, у кого мешок ваучеров.

Приехавшая в гости Юлия Измайловна разъяснила:

– Это важнейший момент отечественной истории, и теперь население не будет содержать своими налогами убыточные предприятия. Вот мы думаем, Европа, цивилизация! А ведь папа Иоанн Павел II только на днях реабилитировал Галилео Галилея! Дикари!

Но Валя не поняла ни про Галилея, ни про ваучер, тем более что было некогда его получить. Она еле-еле справлялась с работой и учёбой, благо быт и Шарика мать целиком взяла на себя, но при этом требовала личный ваучер с ножом к горлу.

Вале пришлось купить его у алкаша возле магазина и сказать, что перевела материн ваучер на свой адрес. Мать тут же нашла в очередях «ваучерных экспертов» и подсела на его пристраивание. Закон давал на это три года, но она поспешила вложить в «Хопёр-инвест», потому что ей нравились рекламирующие его Саша и Лолита. И боялась, что в «хопре» не останется для неё места.

А Валю волновало другое. Она стала привыкать жить без Марка и думать, что, если б с Лебедевым была нормальной женщиной, а не пластмассовой куклой, была б в себе уверенней и не пошла на аборт. Был бы сейчас сыночек или дочечка! Бабушка говорила, дал бог роточек, даст и кусочек.

Но с другой стороны, если б смолоду была сексуальной, разве смогла бы лечь с Юриком? Сдохла бы при одной мысли об этом. Короче, заколдованный круг…

К Новому году Валя так вымоталась, что нашла в себе силы только купить яркие подарки матери и Юлии Измайловне, поскольку наступающий год Петуха обещал яркую жизнь. Сели за накрытый стол в большой комнате, чтобы поднять бокалы и посмотреть телевизор. Мать взахлёб комментировала «Голубой огонёк», ведь это был её первый Новый год не только в Москве, но и в трезвой компании. Валя стеснялась материных комментариев, но Юлия Измайловна тактично поддержала мать словами:

– Согласна с вами, свежее решение сценария!

В январе позвонила Соня, закричала в трубку, что в России вступил в действие закон о въезде и выезде. Она всё узнавала раньше Вали.

– Делаю тебе приглашение, мы с Юккой всё оплачиваем!

– У меня учёба, – напомнила Валя.

– Рыбонька, надо бегом бежать, ты ж знаешь, как быстро захлопываются ваши форточки!

– Сонь, для меня это правда очень важно.

Жизнь шла как один длинный будний день, и у Вали давно исчезли все желания, кроме желания выспаться. А когда спрашивала себя, чего хочется ещё, отвечала: хочется услышать подъезжающую к дому машину Марка, его длинный звонок в дверь и взволнованный шёпот в ухо. Но с другой стороны, визит Марка означал ночь без сна и риск упасть после этого на работе.

Вокруг было множество других мужчин, но Валя словно заснула и замерла, ожидая нового этапа после окончания учёбы. Мать этого не понимала и не интересовалась, откуда берутся деньги. Она различала только более зрелищные эмоции, когда бьют, гоняются с топором или плачут навзрыд.

– Чё там, доча, сегодня проходили? – спрашивала мать, наливая отменный рассольник, за говяжьими почками для которого моталась полдня.

И варила его для Вали, себя, Шарика, да двух одиноких стариков в соседнем доме, которых стала опекать, потому что они уже не могли ничего себе ни купить, ни приготовить.

– Сегодня занимались ребёфингом, – устало отвечала Валя.

– Это как?

– Дыхательная техника для психологической коррекции и духовной трансформации, – поясняла Валя с полным ртом.

– Хорошее дело, – кивала мать, словно понимала смысл сказанного. – Суп тебе как? Кто с сосисками делает, а по мне, рассольник без почек, что невеста без фаты.

– Очень вкусно!

– Показывали, доча, по телевизору бессовестного, что обещал руки себе отрубить, если народ с деньгами обманет.

– Геракл. В смысле, Геращенко.

– И такого с бородой как у дворника-татарина.

– Дубинина?

– А ещё говорили, в бога опять верить можно. Так если бог есть, нешто он бы дал им народ грабить?

– Ма, всё сложнее.

– Чего сложнее-то? Деньги – они простые: или есть, или нет. А ты вот домой пришла и сидишь, как сыч! Ни дружков, ни подружек! Я в Москве без году неделя, меня уже все магазины и рынки знают! Кто у тебя подружки? Сонька – прошмандовка, да крыса Смайловна! Ты, доча, ровню себе ищи!

– Мне ровня не нужна, – улыбалась Валя. – Нужны такие, чтоб за ними тянуться.

– За Сонькой тянуться не грех, жить будешь богато. А за Смайловной куда тянуться? Ни мужа, ни детей, ни денег. На старости лет в приют пойдёт баланду хлебать!

В Духовном университете Вале было интересно общаться только с Львом Андронычем и бывшим спортсменом Игорем. Они с Игорем были любимчиками руководителя, и это ставило их в условия шутливой конкуренции. Остальные однокурсники были с такими тараканами в голове, что приходилось держать дистанцию.

Лев Андронович преподавал всё, чему успел выучиться в экзотических странах и узнать в закрытых отделах библиотек. И предлагал каждому из своих студентов развиваться в направлении, которое его привлекает. Вале принёс ротапринты книг по индийскому, китайскому и японскому массажу, а Игорю – книги по йоге, и советовал думать о преподавании йоги.

– Мои ученики должны со временем стать мастерами, каждый в своём направлении, – говорил Лев Андронович с такой интонацией, словно университет существовала уже лет пятьсот.

На курсе было полно экстрасенсов, ясновидящих, контактёров с инопланетянами, гадательниц на картах Таро и прочей экзотики. И они не столько учились, сколько проповедовали друг другу. Одна симпатичная модельерша Марина, шьющая для новых русских, всё время предлагала Вале посмотреть судьбу.

Валя не относилась к ней серьёзно, но из вежливости попросила посмотреть про мать. Марина увела её после занятий в дальний тёмный коридор, села на подоконник, открыла сумку, достала штук пять пудрениц с зеркалами, выбрала одну, уставилась в зеркальце и загробным голосом сказала:

– Думай про неё, ставь её перед глазами. Имя-фамилию громко говори!

– Галина Алексеева, – Валя чуть не прыснула на эту клоунаду.

– Обращаюсь к вам с просьбой сказать про Галину Алексееву! – сказала Марина загробным голосом, глядя в зеркало, и тут же нормальным голосом прикрикнула на Валю: – Спрашивай их быстро!

– Почему… почему с отцом плохо жили, почему пил, лупцевал? – спросила Валя: сперва хотела подыграть Марине, но произнесла самое важное.

Марина загробным голосом повторила Валин вопрос, а потом смотрела, смотрела, смотрела в зеркало. Вале надоело, но Марина была лет на пятнадцать старше, и было неудобно уйти.

– Они говорят, плохо Галина Алексеева жизнь начала. Среди гробов начала, – сказала Марина нормальным голосом. – А в молодости ей соперница порчу сделала. К сильной бабке ходила. И на тебя порча переползла, но ты из-под неё вылезаешь понемногу! Спрашивай ещё.

– Что за соперница? Как от этого избавиться? – продолжила Валя, хотя «информация зеркала» про соперницу показалась очень смешной.

Марина загробно задала пудренице новые вопросы, и снова долго ждала ответа.

– Они говорят, сделано так, чтоб ей рядом с отцом твоим хорошо не было. Чем дальше от него жить, тем лучше, даже в могилу рядом не ложиться. Но мужчин у ней больше не будет. Вся любовь пойдёт на детей твоих и на убогих. Больше не вижу, мутно всё стало, – выдохнула Марина, словно быстро бежала, и вот, наконец, остановилась.

Валя заглянула через её плечо в пудреницу.

– Ты не увидишь, – отдышавшись, сказала Марина.

– А ты почему видишь?

– Почём я знаю? Ты вон видишь, что у кого болит, а у меня талант другой.

– Спасибо! Могу про это у матери спросить? – спросила Валя.

– Дело твоё. И денежку любую положи за гадание. Такой порядок.

Валя ехала домой и улыбалась, думая про эту нелепую Марину, которая вырастила детей, а теперь ходит с сумкой пудрениц и ненапудренным носом. Валя же не могла сказать, что у матери не может быть внуков, и тут её торкнула фраза Марины: «…плохо она жизнь начала. Среди гробов…»

Бабушка Поля повторяла:

– Порченый род у Гальки, плохо все померли! Белая Баба у них на дворе жила.

– Белая Баба – это кто? – спрашивала маленькая Валя.

– Та, что на кладбище утаскивает.

– Она собаку боится?

– Собаку не боится. Белая Баба боится косу над воротами да подкову над порогом. А ещё зарытую под крыльцом кобылью голову. Собаку зараз на кладбище утащит.

Что там ещё говорила Марина? Жить отдельно от отца? Это точно. И ему без неё стало лучше, и мать в Москве расцвела. Если бы Марина не наплела про внуков, можно было бы обсуждать её ясновидение всерьёз.

Мать ждала со знатным борщом на сахарной косточке и пирожками с мясом. Шарик, урча, терзал эту самую косточку на кухонном линолеуме, а она чистила раковину, ласково увещевая его:

– Да ешь ты, чёрт, спокойно! Никто твою кость не отымет!

Вот бы ей внуков, подумала Валя. Она б летала и кружилась над ними со всеми своими пирожками и компотами, со всеми своими вышиваниями, битвой за стерильность квартиры и муравьиным инстинктом всё время что-то тащить в дом. Валя наоборот – всё время раздавала, раздаривала, а мать качала головой:

– Хорошая хозяйка в дом несёт, плохая – из дому!

Валя села за стол, взялась за ложку и как бы невзначай заметила:

– Как там отец без твоих борщей?

– Съездить надо! Как заполошная сюда примчалась, окон не вымыла, полов не натёрла, – завиноватилась мать и с готовностью оправдалась: – Так ведь с собакой гулять некому! Ты, доча, на цельный день ушла, а Шарик не дворняга, чтоб терпеть!

– Может, отец себе кого нашёл?

– Кому это добро нужно? – брезгливо поморщилась мать. – Я б ей денег приплатила!

– Неужто на такого красавца по молодости никто, кроме тебя, не зарился? – потянула Валя за ниточку.

– Ещё как зарились. Особо Лушка! Их же с Володькой с соплей обручили, – сказала мать раздражённо. – Да только у ней морда сковородкой, а тут я на дороге!

– Кто такая Лушка? – ни о какой Лушке Валя не слышала.

– Лушка Плетнёва, дом справа от них. Корова без вымени. Бабка Поля её заговору на сиськи учила, но так и не выросли! Квашеную капусту ела бочками, семя льна, душицу заваривала, а всё плевочки, а не сиськи!

– Заговор на сиськи? – расхохоталась Валя.

– Что ржёшь, как кобыла? – удивилась мать. – У нас в Прялкино тоже не все сисястые. Так ходили на растущем месяце доили чёрную корову, садились к зеркалу, её молоком сиськи обмывали. Снаружи к центру. И слова специальные говорили, но слов не знаю, мне нужды не было.

– Помогало?

– Кому помогало, кому нет. Лушке не помогло. Шустрая была, вороватая. В областном центре продавцом работала, а потом на Алтай завербовалась.

– Это тётя Люся, что ли? – обомлела Валя.

И подумала, что так и не попала на Алтай, где Лошадин обещал снимать её в главной роли, а снял вульгарную Куклину. Фильм не пошёл широким экраном, но в случайно попавшемся Вале журнале «Советский экран» была заметка о том, как автобус со съёмочной группой чуть не соскользнул в пропасть с обледенелого серпантина.

Валя помнила, что справа от бабушки Поли жили, что называется, «старик со старухой», и была у них дочка. Валя знала её некрасивой крикливой женщиной и помнила, что она отправилась искать счастья. А потом, толстая с одышкой, приехала хоронить своего отца и продавать дом.

Пришла к бабушке Поле, рассказала, что болела сердцем, чуть не померла, а теперь работает горничной в целебном городе с незамерзающей речкой, от которой идёт сильное колдовство, и возле неё выздоровела. Свозят туда больных, слепых, увечных, и они сидят на бережку, дышат специальным паром, идущим от речки, и как один выздоравливают.

Место зовут Белокуриха, живут там косые вроде китайцев. С таким косым она несколько лет вместе. Он водки не пьёт, только ест не как русские, что ни сготовишь, ему не по вкусу. Мясо варит, не кладёт ничего, кроме соли. И чай пьёт со сливками и солью. А продаст она родительский дом и купит с косоглазым хорошее жильё. Только детей бог не даёт, словно порчу навели.

– Да какая она Люся-то? Лушка и Лушка! На городское имя паспорт выправила. Мы когда с отцом поженились, она к колдовке ездила, мне на смерть делала, – покачала головой мать. – Ты ж как родилась, от фабрики комнату в бараке улучшили. Какая комната была хорошая, тёплая. Помнишь, доча, скатерть с райскими птицами?

– Ма, давай не про скатерть. – Валя была потрясена тем, что Марина достала эту историю из пудреницы.

– Даю тебе сиську, а в глазах темно, помираю! Еле-еле душа в теле… Бабы фабричные деда нашли из бывших, он мне над головой ковшиком с воском поводил, сказал воск крестом ложится. Значит, большое зло сделали. И всё на неё обратно погнал, жди, говорит, кто в окружении сердцем или лёгкими заболеет, – мать рассказывала таким будничным голосом, словно о том, что на Черёмушкинском рынке подорожала картоха. – Бабка Поля сказала, аккурат после этого Лушкиным родителям телеграмма пришла, в больнице она по сердцу. И еле дышит, зараза! А я в сутки оклемалась!

– А бабушка Поля что?

– Она ж Лушку себе в невестки ро́стила! Говорила, что я бесстыжая, Володьке сама навязалась. Обидно было, а свекровке правду не скажешь!

– А ты навязалась? – переспросила Валя.

– Навязалась – не навязалась, а вон тебя родила! Кабы ты, доча, так по мужикам не нашлялась, тоже были б внуки, – закрыла мать дискуссию и ушла в свою комнату, хлопнув дверью.

Валя снова была ошарашена, ведь она давно перешла из сельского бабушкиного объёма жизни в опровергающий его московский объём, но сельский объём и здесь высовывал свою упрямую лохматую голову, полную репейника, как Шарик после прогулки по парку.

В апреле прошёл референдум «да-да-нет-да», Юлия Измайловна велела высказать доверие президенту Ельцину и реформам. Валя не поняла зачем, если его уже выбрали, но поставила «да», где требовалось. Было неудобно спросить, как это президент и парламент противостоят друг другу, если президент главный?

Лютина, как обычно, пообещала, что скоро вся эта карусель кончится, и Ельцина с Хасбулатовым посадят в одну камеру. И там Хасбулатову будет тесновато после бывшей квартиры Брежнева на Кутузовском, которую он нечистоплотно хапнул и о которой вся страна шутит: «Хас-Булат удалой! Бедна сакля твоя…».

В частотном словаре Лютиной глагол «посадить» всегда отодвигал остальные глаголы. А ещё добавила, что реформаторы ведут страну к гибели и по совету злодеев-американцев выпустили ГКО. Это как советские облигации, только не на бумаге. И Валя окончательно запуталась.

Она была не согласна с чернушными прогнозами Лютиной, ведь появилась еда и товары, возможность зарабатывать и выезжать за границу, улицы наполнились подержанными иномарками, разрешили слушать и читать, что хочешь, а главное, ушёл страх. Но была не согласна и с упоением Юлии Измайловны, считавшей, что наградить диссидентов важнее, чем накормить и вылечить бедных.

А главным показателем перемен для Вали, конечно, была мать, превратившаяся из битой-забитой провинциалки в московскую всезнайку. Она крутилась как белка в колесе и успевала овладеть полной информацией о жизни страны с помощью сарафанного радио и старенького телевизора. Валя представить не могла, что в матери столько энергии и жизненной силы, и дивилась, как она похорошела в Москве в свои 54 года.

Да ещё Юлия Измайловна, приучившая Валю пользоваться кремами фабрики «Свобода», надарила этих кремов матери, и та мазалась ими вечером, ходила с их белой жирной толщей на лице. А когда наклонялась к Шарику, и он пытался их слизать, обзывала его охальником.

– Жалко Володьку, но, как подумаю навестить, ноги не идут! Говорят, на битой дороге трава не растёт, – как-то сказала мать. – Вот уж и не пьёт, и не дерётся, как Коля его приструнил, а всё душу тянет. Сил у меня возле него нет…

Валя долго приводила в порядок её пальцы, запястья и трапециевидные мышцы, угробленные однообразными движениями при ликвидации обрыва нити, заправке челнока, перемотке пряжи и стоянием в течение всей смены. Так было у всех баб с фабрики, но мало кто обращал на здоровье внимание.

А Вале хотелось дать матери как можно больше комфорта, она скопила на немецкую стиральную машину, хороший электрочайник, дорогой утюг и пылесос. Мать сперва надулась, разве она сама плохо стирает-убирает?

Ругалась, что деньги надо копить, но быстро научилась нажимать на кнопки. И стала писать в родной город открытки, что всё за неё делают машины, а она только вышивает, гуляет с пуделем да мажет рожу кремом.

Валя как чувствовала, что деньги надо потратить, в июне Геращенко устроил новый обмен. Объявил, что сумма ограничивается 35 000 тысячами, а время – тремя месяцами. После протестов населения Ельцин увеличил сумму до 100 000 тысяч, а время до конца года, но никто уже этого не слышал, началась паника.

Люди стали возвращаться из отпусков, выстаивать бешеные очереди. По телевизору обещали ставить в паспорте штамп об обменянных ста тысячах и предлагали обменивать деньги позже, предъявив документы, что был на отдыхе. Но какие документы, если снимал угол у моря или полол грядки в деревне?

Валя обменяла оставшийся рублёвый мизер на работе и удивилась, когда мать, увидев новые деньги, заплакала и запричитала, что на них нет Ленина. А Юлия Измайловна объяснила по телефону, что этот обмен ради финансового отрубания от себя союзных республик, как врезание своего замка после развода, чтобы не кормить мужа-попрошайку.

Мать снова включилась в заготовки на зиму, и недоеденные прошлогодние банки перетаскала старикам из соседнего дома, которых подкармливала. И после этого почти поселилась на Черёмушкинском рынке, куда возили грибы-ягоды. Она была по-деревенски сезонным человеком, точно знающим, что делать в какое время года. Таскала с рынка тряпочные сумки собственного пошива с очередной выгодной покупкой, снабжая это описанием «элитная клубника» или «эслюзивные яблоки».

И Валя подумала, если б мать осталась в родном городе, и её энергию не высасывал отец, она б непременно занялась там мелким бизнесом: собирала, пекла, варила, ухаживала за больными. Или вышивала бы на продажу, как умеет только она. И наверное, бо́льшая часть живущих по инерции баб – это те, из кого выбивают жизненную силу, иначе они свернули бы горы.

У Вали начались каникулы, она снова не взяла отпуск, как ни ругалась мать, но вечерами шла в парк с очередной книгой по учёбе, Шариком и термосом травяного чая. Расстилала одеяло, читала, учила и зубрила. И не заметила, как пролетело лето, но заметила, как прибавилось сил, и что снова думает о Марке, а не о начале учебного года.

– Работая в психосфере, мастера астрального карате не приносят вреда окружающим, потому что выпадают из низовых задач, – излагал Лев Андронович, подходя к Вале. – У вас отсутствующие глаза. Это сложный материал, записывайте. Я не буду повторять.

После занятий она снова подошла к нему с личным вопросом.

– Марина в зеркале увидела, что я родилась среди гробов, а матери сделали на смерть. И всё оказалось правдой!

– Марина перспективная ясновидящая, если б оставила шитьё тряпок, могла бы серьёзно работать с милицией, искать пропавших людей, – кивнул Лев Андронович. – Вон генерал Рогозин создал при Кремле отдел из экстрасенсов, ясновидящих, парапсихологов. Президента лечат, пропавшие самолёты ищут.

– Ельцина лечат?

– А почему нет? Так в чём ваш вопрос?

– Если на мне такое тяжёлое проклятие, как из-под него выползти? Ведь у меня вообще никакой личной жизни, только работа и учёба.

– Это зависит от вашей системы координат, религиозные вычищают себя с помощью техник священного. Но вы не религиозны, так что просто живите правильно.

– Как это? – удивилась Валя.

– Представьте себе, что вы семечко дерева, проросшего в камнях, вам, чтобы выжить, нужно глубоко запустить корни и достать под камнями воду. Нужно прямо стоять, чтоб не сломал ветер, и точно поворачиваться к солнцу, чтоб получить от него энергию. Собственная жизнь – это большая работа. Понимаете?

– Кажется, да.

– Вы бы и без Марины всё про себя видели, если б не трусили.

Валя поняла и почувствовала и про корни, и про прямостояние на ветру, и даже про поворачивание к солнцу. Поняла, что не балует, не радует себя, а живёт, словно служит в армии и ждёт приказа, а приказывающие Соня и Юлия Измайловна молчат.

И тут вездесущая мать сообщила, что приезжает негритос, который стал белым и ходит ножками, как Шарик, когда просит мяса. Валя не поверила, ведь клипы «короля поп-музыки» только начали показывать по телевизору, и Майкл Джексон казался ей симпатичной праздничной марионеткой.

Она никогда не была на таких концертах, только на классике с Юлией Измайловной, и решила «повернуться к солнцу» в смысле неожиданного самостоятельного поступка. Купила тайно от всех у спекулянтов билет на концерт в Лужники аж за 15 000 рублей.

Джексон был первой мировой звездой, решившейся посетить Россию, и к его приезду готовились все, включая «врагов американского образа жизни». Они писали в газетах, что концерт организовал ликёро-водочный король, чтобы продавать зрителям алкоголь, что Джексон педофил, и вообще приедет не он, а его двойник, и будет петь под фанеру.

Но Валя не поверила газетам и скромно оделась во всё чёрное, не зная, что у фанатов Джексона мода на чёрное. Она прогуляла учёбу и пораньше приехала на метро «Спортивная», но у выхода стояли люди и говорили, что из-за дождя концерт отменяется.

Чуть не повернула обратно, но сообразила, что эти люди очень похожи на паренька из общества «Память», вручавшего ей «Протоколы сионских мудрецов», и на баркашовцев, распространяющих мерзкую газетёнку «Русский порядок». Лил дождь, но Валя была с зонтом и прошла сквозь лужниковский рынок, называемый в городе «Лужей», где хватали за рукав, предлагая купить видимое и невидимое.

Возле давно не ремонтированного здания стадиона стояли толпы. Охрана объявляла в громкоговоритель, что концерт задерживается на час, кто-то утверждал, что из-за дождя, кто-то, что из-за заложенной бомбы. Впустили внутрь только в 20.00, оказалось, что зрителей меньше половины стадиона.

Дождь шёл стеной. Первый час пела непонятная группа, но сосед по креслу сказал Вале ещё более непонятное слово «разогрев». Когда появился Майкл Джексон, нарядившийся как мальчик на ёлку, она жутко замёрзла и промокла даже под зонтом. Песни казались одинаковыми, но Валю поразила его отчаянная интонация, словно пытался докричаться сквозь дождь до зала и человечества.

На сцене у его ног, ликвидируя лужи, ползали мужики с тряпками, а он скользил по воде, совершая упоительные па заводной игрушки с гнущимися во все стороны суставами. Светили прожектора, били салюты, всё ритмично гремело и вибрировало.

Валю сперва смешили визжащие и раскачивающиеся в такт мальчики и девочки, но потом в ней словно что-то накопилось, внутри её прорвалась какая-то плотина, и её тоже размазало по этому залу, этому дождю и этому ритму.

Она не ожидала, что может быть такой свободной и слитой с залом, чувствовала себя как на митинге и баррикадах, где ей тоже не было стыдно за свою свободу. Этот парень словно велел своей игрушечной музыкой, игрушечным нарядом и игрушечной пластикой впасть в детство и раскрепоститься, а она не знала, что на концерты ходят и за этим.

И не то чтобы ей так нравилась музыка, просто тянуло быть неотделимой от цунами, накрывшего стадион. Возвращалась как пьяная, но поделиться этим могла только с Соней, а та посмеялась:

– Он совок из вас повыбьет!

Вечером третьего октября Валя позвонила Юлии Измайловне:

– С работы отпросилась. Мы с вами идём завтра к Белому дому?

– В этом нет никакой необходимости, – на удивление холодно ответила Юлия Измайловна.

– Но там баррикады, защитники… – растерялась Валя.

– Не волнуйтесь, введут войска и разберутся с этими защитниками, у демократии достаточно пуль.

– Там же гражданские люди!!

– Не обессудьте, это коммунисты, решившие повернуть страну назад, – напомнила Юлия Измайловна. – Напали на мэрию, пытались захватить «Останкино», а Хасбулатов призывает брать штурмом Кремль!

Валя думала об этом всю ночь, а утром поняла, что пойдёт к Белому дому сама, и после концерта Джексона это ей совсем не страшно. Она не понимала, кто кого уволил и распустил, президент парламент или парламент президента, но помнила, там будут раненые, а она медик.

Взяла с собой мешок привезённых когда-то Марком дефицитных перевязочных материалов, подумала, что будет с матерью, если её застрелят, ведь вчерашний день показал, что всё не так безоблачно, как в 1991 году.

Но вспомнила слова Льва Андроновича: «Вы бы и без Марины всё про себя видели, если б не трусили…» И «увидела», что вернётся домой целой и невредимой. В отличие от девяносто первого года, никто не понимал, «где наши, а где немцы», люди в метро смотрели друг на друга подавленно и разговаривали вполголоса.

Когда вышла из станции метро «Краснопресненская», мимо промчался милицейский грузовик с обезумевшими мужиками в штатском. Они махали автоматами, казались пьяными и орали что-то типа: «Свобода или смерть!» Валя не знала, что грузовики отняли у милиции, и приняла их за милиционеров в штатском.

С набережной на происходящее у Белого дома глазели толпы таких же обезумевших, но с детьми и колясками. А ещё иностранные туристы с фотоаппаратами и камерами. Словно не мимо них на фрагменте забора, как на импровизированных носилках, периодически выносили раненых и сдавали каретам «Скорой помощи».

Глазеющих это не впечатляло, так же как готовые срикошетить автоматные очереди. Они воевали с кольцом милицейского кордона, протискивались поближе к Белому дому и лезли вместе с детьми и колясками практически под гусеницы танков.

– Тебе жизнь надоела? – оттолкнул Валю милиционер.

Она распахнула сумку, полную бинтов, стерильных салфеток и соврала:

– Фельдшер из… сто восемнадцатой поликлиники. Меня сюда приписали.

– Ну, иди, раз приписали, – махнул рукой милиционер. – Видишь вон ту крышу? Оттуда взаправдашный снайпер по людям х…ит!

Валя кивнула и протиснулась сначала через кольцо милицейского кордона вокруг Белого дома, потом через кольцо военных машин, потом через кольцо железных заграждений. Последним кольцом были возбуждённые защитники Белого дома.

Если в девяносто первом эти кольца были наполнены энергией бунта и свободы, то сейчас от них веяло войной, кровью и кладбищенской землёй. Пока шла, поняла по матерным репликам, что снайперы стреляют с крыш справа и слева Белого дома.

Что у солдатиков нет не то что снайперских прицелов, но даже биноклей, и они плохо понимают, что происходит и кто ими командует. Поняла, что возбуждённые люди в штатском защищают Белый дом, а ещё какие-то странные маршируют во внутреннем кольце под руководством усатого мужика. К Вале подбежал выпивший в такую рань старичок и выкрикнул:

– Ельцин – предатель! Ельцин – предатель!

Валя отошла от него, но он снова приблизился, дохнул перегаром и заорал:

– Приходи смотреть, как будем Ельцину руки-ноги отрубать!

Валя поняла, что он сумасшедший, как и бо́льшая часть орущих и марширующих, но вдруг ясно услышала голос бабушки Поли:

– Влево бежи быстро!

Сгребла старичка, потащила влево, а по кучке людей, хлынувших на её прежнее место, началась стрельба с крыши дома на Калининском. Они побежали, натыкаясь друг на друга, заорали, кто-то упал, кто-то пробежал по нему.

В ответ начали стрелять с крыши дома, стоящего справа от Белого дома. И стреляли так, что было понятно, там такие же неадекваты, как и в кольце защитников, просто какая-то сволочь раздала им винтовки с оптическим прицелом. Старичок, обещавший казнить Ельцина, мигом протрезвел и прошептал:

– Спасла меня, девка…

А она бросилась в сутолоку, где топтали раненых, и стала делать для их спасения всё, что было в её силах. Разрывала одежду, перевязывала, командовала, чтобы их передавали через кордоны в машины «Скорой помощи». И твердила про себя: «Меня не застрелят! Меня не застрелят!»

Не сразу поняла, что возле неё, неуклюже стараясь помочь, крутится этот нелепый старичок. Вокруг уже палили со всех сторон, Валя оглохла от выстрелов и ощущала себя, словно в фильме про войну. А кольцо за милиционерами всё заполнялось и заполнялось грохочущей гусеницами бронетехникой.

Старичок громко кричал Вале на ухо свою трактовку происходящего, но она плохо разбирала его слова в этом аду. Он кричал про оружие, что раздали желающим, ему тоже предлагали, но решил не брать греха на душу, про стрельбу, про артиллерию, про десантников, про бой, про штурм.

Валя уже слышала про штурм в 1991-м, так что не верила в него, хотя видела, как стреляют, бегают, как пламя бьётся из окон Белого дома, фрагменты панорамы утопают в дыму, дым рассеивается, и тогда снова орут, стреляют и бегают…

Она не поняла, сколько прошло времени. Кто-то дал ей бутерброд, кто-то полбутылки пива запить. А она и так была пьяна от происходящего, но вовсе не так, как в девяносто первом. Тогда от радости, от отворяющейся свободы, а теперь от грохота и ужаса за людей, которых сомнут гусеницы бронетехники и перестреляют снайперы.

Вокруг были одни мужики, называющие её «сестричкой». А перед самим штурмом бородатый в кожаной куртке крикнул старичку:

– Сестричку уведи!

И старичок потащил Валю в сторону милицейского кольца, а у неё уже не было сил сопротивляться. Вышли к Калининскому; там, как и на Кутузовском мосту, ровно на линии огня стояли тысячи зрителей и сотни машин «Скорой помощи» наблюдавших кровавую агонию совка.

– Тебе куда, коммунистка? – спросил старичок.

– Я не коммунистка. Я – медик.

– Вот ведь… на всю голову женщина! Убить же могли! – покачал он головой и добавил: – Я и сам не коммунист. По соседству живу. Жена умерла, одиноко мне. А тут народ орёт, кричит, правды хочет.

Валя неучтиво отвернулась от него и быстро пошла к метро, она была на последнем пределе. Возле станции «Краснопресненская» её окликнула пожилая женщина:

– Простите, вам помощь не нужна?

– Мне???

– Юбка у вас…

Валя только тут заметила, что юбка измазана грязью и кровью раненых, и, смутившись, прикрыла пятна сумкой. В таком виде нельзя было ехать на метро. Она поймала частника, села на заднее сиденье, прикрыла глаза, и снова накрыл рёв бронетехники и резкие звуки выстрелов. Словно они бросились ей вдогонку.

Приехала домой, еле ворочая языком от усталости, юркнула в ванную, замылила юбку, спрятала в тазик. Расстелила постель, быстро легла.

– Еду тебе разогрею, – отошла мать от телевизора, где глуповатые девчонки голосили: «Твоя вишнёвая девятка меня совсем свела с ума…»

– Не надо, я ела. Буду спать, выключи, – кивнула Валя на телевизор. – Видела, возле Белого дома война?

– Да пусть там, доча, все гады друг друга перестреляют, а нам наши денежки вернут, – лениво отозвалась мать, глядя на Валю в упор, но не видя её состояния.

В смысле материнского слуха ей медведь наступил на ухо. Валя осталась в тишине, пока снова не накрыл звук бронетехники и резкие звуки выстрелов. Казалось, каждая единица бронетехники медленно проезжает по её телу.

Хотелось выбежать на улицу, встать у людского потока из метро и побыть вопленицей на похоронах: прокричать, проорать, прорыдать, провыть всё, что на неё сегодня свалилось… Она лежала на спине, тихо всхлипывала и лупила кулаками по дивану, купленному вместе с Марком, появившимся в её жизни во время совсем иного путча.

Позже, досматривая белодомовскую баталию по телевизору, Валя хотя бы поняла, что там творилось, где именно она стояла и насколько это было опасно. Хотя, конечно, так и не узнала, сколько человек погибло, особенно из тех, кто сидел в палатках сзади Белого дома.

Военные сначала принимали их за бунтующих маргиналов, а когда поняли, что палатки стоят на люках, через которые в Белый дом передаётся еда и оружие, размели палатки из крупнокалиберного пулемёта. Не узнала про раненых среди зевак. И ещё про очень многое. Ей долго снился грохот стрельбы и оставшиеся у Белого дома раненые, которых она бросила.

– Вы могли погибнуть! Погибнуть за идею, это красиво, но вы могли погибнуть по наивности, – сказала Юлия Измайловна, с ужасом выслушав всё это.

– А перевязывать раненых не идея? – спросила Валя.

– Это было то, что называют «крупный план в театре»! Вы вышли на авансцену в театре военных действий, но играли роль из другой пьесы! Вы всё-таки за Ельцина или за Хасбулатова?

– Я за то, чтоб люди не стреляли в людей…

И главным, вынесенным Валей из похода к Белому дому, было понимание того, что бо́льшая часть страны населена такими, как встреченный пьяный старичок, запутавшиеся в командах молодые солдатики, тупые зеваки с колясками и фотоаппаратами, возбуждённые подростки и агрессивные мужики с боевым оружием.

– Юлия Измайловна, почему ваш Гайдар ночью звал мальчишек спасать демократию, если у него армия с танками? – спрашивала она. – Почему сам не пошёл, а сидел в телевизоре?

– Потому что российская демократия ещё молодая. Кстати, Григорий Алексеевич осудил этот призыв Гайдара! Предложил отказаться от конфликта и назначить досрочные выборы президента и парламента!

– Да я сама видела по телевизору, как ваш Григорий Алексеевич сказал «решительное подавление мятежа». Ему плевать, кого там подавлять. А у Белого дома люди вообще ничего не понимали, там одних мальчишек было море!

– Демократия приходит не по пояс в розах, а по пояс в крови. Знаете, сколько людей погибло во время Великой французской революции? Около сорока тысяч! А около ста тридцати тысяч успело сбежать!

Валя подумала, что совершенно непонятно, как жить с тем, что она видела своими глазами и что совершенно не вписывается в телевизионную трактовку. И что даже Юлия Измайловна может быть не просто неправа, но в силу зашоренности даже бесчеловечна.

Штурм Белого дома не произвёл на мать ни малейшего впечатления, зато его произвело «Белое братство» Марии Дэви Христос. Мать следила за этой просветлённой так пристально, что складывала в стопочку материалы, добытые на Черёмушкинском рынке.

– Мария Дэви Христос получила откровение, пробыв в клинической смерти 3,5 часа! – важно сообщила она Вале.

– Клиническая смерть бывает 5–6 минут, человек без реанимации умирает от кислородного голодания.

– То простой человек, доча, а она Матерь Мира! Она как эти… индийские йоги, которые месяц не дышат!

– Йоги этому всю жизнь учатся, а она – бывший инструктор райкома комсомола.

– Да хоть и бывший, а про конец света говорит верно! Достанется нам с тобой на орехи! Ты вон аборт сделала, я – от отца твоего сбежала…

Мать прилежно ждала объявленного Марией Дэви Христос конца света, намеченного на ноябрь. И ближе к дате вылизала квартиру и стала неожиданно внимательной к Вале и Шарику. А 10 ноября увидела по телевизору, что многочисленные члены «Белого братства» захватили в Киеве Софийский собор и пообещали сжечь его вместе с собой.

И разнервничалась так, что слегла с сильной головной болью, чего в жизни не случалось. Валя поняла, что резко поднялось давление, но не стала лечить мать сама, а вызвала в воспитательных целях «Скорую». Приехал явный студент с тонкой шейкой, болтающейся в воротнике халата. Вошёл под прикрытием детины-фельдшера и важно потребовал:

– Уберите собаку!

Словно это был не молодой игручий пудель, а опытный волкодав. Студент намерил высокое давление, сказал, что никаких лекарств скорой нынче не выдают, кроме йода и зелёнки, но за деньги готов вколоть свои.

Валя дала денег и спросила:

– Чего вдвоём ездите?

– Много вызовов на колотые и стреляные раны, – ответил студент, красуясь, пока детина-фельдшер делал укол. – На прошлой неделе поехали наши на острую боль в животе, а там бандитская малина, все бухие, а один с белочкой. Бегает, орёт, что у него в животе бомба сейчас рванёт. Бандюки фельдшерицу в туалете заперли, врачиху изнасиловали. Менты пока приехали – бандиты смылись, квартирная хозяйка знать не знает, кто они!

– У нас анамнез проще, – пояснила Валя. – Всего лишь ожидание конца света.

– Ох, заманали нас нынче старики с этой Дэви Христос! – вздохнул студент. – Вся подстанция летает аллюр четыре креста!

– Кто старики? Мне до пенсии ещё год! – возмутилась мать, бодро подпрыгнула с дивана и стала заталкивать студента и фельдшера в кухню. – А ну-ка за стол, у меня винегрет, плов с бараниной и блины с клубничным вареньем!

Чуть не насильно накормила их наготовленным к «концу света» и отпустила к следующим фанатам «Белого братства». А студент велел ей записаться к невропатологу и следить за давлением. И Валя снова увидела какую-то новую мать, которая никогда не посмела бы так вести себя в той прошлой жизни, где функционировала, как кролик, парализованный удавом.

И даже стыдливо признала:

– Оскоромилась я с этой Дэви Марией Христос…

Но вскоре снова наготовила и напекла в выходные и предупредила:

– Ко мне доктор придёт. Из ближней поликлиники. Нервопатолог, – мать погладила поясницу повыше завязок фартука. – Спина вон вся ноет.

– Ложись, сделаю тебе новую спину.

– Нет, доча, доктор на приёме сказал – тока уколы!

– Как же ты попала на приём, если в Москве не прописана? – удивилась Валя.

– Зашла да бутылку на стол, а он: «Вы, мамаша, бутылку уберите. Я не пью! А если проблемы, рассказывайте!» – выдохнула мама. – Святой! Придёт укол ставить.

– Врач-невропатолог придёт делать укол? Ты не забыла, что у меня диплом фельдшера?

– Ты, доча, фершал, а он врач! Покормлю в благодарность, мужик разводной, худой, замурзанный. Один нервопатолог на весь район. И подарков не берёт, говорит, давал клятву Панкрату!

– Гиппократу!

Выглядело это странно, но как писала Белла Ахмадулина, «а дальше думать было лень». Вечером Валя ушла с Шариком в парк, где дети и собаки купались в охапках опавших листьев. А когда вернулась, мать суетилась по кухне в парадной кофточке и кормила на убой высокого худого интересного мужчину в очках.

По первому испуганному взгляду он напомнил Юрика Соломкина, но, в отличие от Юрика, имел густой неторопливый голос, хорошую речь и красивые породистые руки с ухоженными правильными ногтями.

– Вот, Михал Андреич, доча моя тоже на врача учится, – похвасталась мать. – Только на другого. Вроде бабки.

– Нетрадиционная медицина теперь в моде, – кивнул он.

В присутствии настоящего московского врача Валя почувствовала себя самозванкой, но он успокоил её бережным тоном:

– Странно, что вы с такой внешностью пошли в целительницы. Обычно это какие-то несчастные невостребованные.

– А я и есть несчастная невостребованная, – весело призналась Валя, отрезая себе пирога. – Ни в городе Иван, ни в селе Селифан. Вот учусь под сорок лет за свои деньги, чтоб пользу приносить.

– Как-то вы уж совсем без защитной маски, – заметил он.

– Так вы же врач. Как говорится, гинеколог – не мужчина!

– Пойду к соседке зайду, она ж обзвонилась по телефону, – вскочила мать, и только тут Валя поняла, что ей привели жениха.

– А что с её спиной? – спросила она, еле сдерживая смех.

– Тривиальный миозит. Разотрите на ночь меновазином, – сказал он, прочитал всё в её глазах и смутился. – Ну, пойду?

– То есть я вам не глянулась? – рассмеялась Валя.

Мужиков к ней клеились десятки, в метро невозможно было проехать, но этот уже сидел в кухне на стуле Марка. Был в полтора раза больше его по размерам, но при этом боялся Вали так, что почти не занимал места.

– Глянулась, – ответил Михаил почти шёпотом. – Можно ещё пирога?

– Ешьте, ешьте, – кивнула Валя.

– Знаете, мне за сорок, – отжевавшись и откашлявшись, начал он, когда молчание перекрыло рамки приличия. – Как говорят психологи, кризис середины жизни. Чувствую себя идиотом. Представлял себе серую мышь, а тут такая жар-птица.

– Да какая я жар-птица? – устало улыбнулась Валя. – С мужьями разошлась, любовника выгнала. Всё моё расписание – работа с учёбой.

– Вы себя со стороны не видите, – сказал он торопливо, потом словно пожалел о сказанном, срочно распрощался и пообещал позвонить завтра вечером.

– Вот тебе, доча, и счастье поспело! Ряженый, суженый, приходи, поужинай, – объявила сияющая мать, вернувшись от соседки. – Кандидат наук! Гляди, не проворонь.

– Конечно, на люди с ним ходить красиво. Доктор. Говорит, как пишет. Только дистиллированный какой-то.

– Увидел тебя, чуть со стула не рухнул. Я ж ему про душу, да про порядочность, а про красоту-то ни слова, – щебетала мать. – С женой в разводе. Она в ресторане на Ленинском проспекте работает. Дочка школьница. Квартиру им оставил, комнату сымает около поликлиники. Зарабатывает мало, зато капли в рот не берёт!

– Ну, не знаю.

– Уж не кобенься. Плохо, конечно, что без машины, зато свой, не то что Маркуша, – подытожила мама. – Да ты на собаку-то посмотри, она лучше нас понимает. Шарик его сразу признал!

Целый день Валя думала о госте. Михаил произвёл впечатление. Но… Марк, Марк… Когда он был рядом, будто играла музыка. Лёгкая вроде джаза. А этот был скучный. Так что, когда Михаил позвонил, раздраженно ответила:

– Заходите. Чего уж теперь?

И подумала, что её женская жизнь похожа на матрёшку. На переднем плане стоял огромный недосягаемый Виктор Миронович, внутри его сидел Марк, помельче, побойчее, поудобнее, а теперь нарисовался Михаил, чтобы заместить Марка, замещающего Виктора Мироновича. Как повторяла Соня: «Русская баба любила одного, спала с другим, замуж вышла за третьего».

Михаил заявился в приличном костюме с галстуком, с тортом. Валя удивилась, почему торт? Если конфетно-букетный период, то шампанское и цветы, а с тортом к женщинам ходят старики. Она совсем без церемоний затащила его в свою комнату, принесла бутылку вина, два фужера и обречённо сказала:

– Пьём на брудершафт, а то завтра рано вставать.

В постели он был нежен и сосредоточен. Хотя всё время казалось, что прилажен к чёткой схеме, которую прорабатывал много лет, и никогда не поймёт, что с ним уже другая женщина. Но всё-таки лучше, чем ничего. И начали жить-поживать. Михаил с утра уходил на работу, накормленный матерью завтраком. Валя вставала позже, уезжала в министерство, потом на учёбу.

Михаил встречал её у метро с Шариком. Был ужин, телевизор, любовь, а точнее добротный коитус. Роль патриархальной жены взяла на себя мать: обстирывала, обглаживала, готовила с выражением лица «чего изволите». Роль главного добытчика по-прежнему была у Вали. А Михаил гулял с Шариком и символизировал переход семьи в другой социальный слой.

– Врач! Каждый день чистую рубашку надо, и чтоб в доме всё блестело! – хвастала мать соседке. – А добрый! Доча, чуть что, на него как собака цепная, а он как воды в рот набрал!

Валя трезво осознавала плюсы и минусы этого сожительства. Отмечала весь список достоинств Михаила, но не забывала, что сошлись в пару не как два влюблённых, а как два битых. Не смогли отказаться от взаимно удобного варианта, но совершенно не понимают, для чего живут вместе. Вроде и в быту не раздражает, и одинаково ощущают мир конвейером, в котором стоят на потоке починки раненых людских организмов.

– Бывают женщины, рабыни пространства, а ты – хозяйка пространства, – сказал Михаил через месяц их отношений. – Мне тебя много, я тебя боюсь.

– А я боюсь однообразия, – ответила Валя.

– Какое разнообразие на наши доходы? – напомнил он. – Мы с тобой торговать и воровать не умеем, а профессионалы никому не нужны.

– Нужны! Я должна доучиться, а ты можешь зарабатывать в медицинском кооперативе.

– Там придётся лечить бандитов и проституток, а здесь я нужен простым людям, – покачал головой Михаил. – Моё место в жизни меня устраивает, и ты это знала сразу.

– Мне кажется, надо расти, тянуться вверх, искать в себе что-то новое.

– Ты наивно думаешь, что безграмотный аферист научит, как профессор мединститута. Я заглядывал в твои конспекты. «Сидя рядом с пациентом, надо сконцентрироваться на его слабой чакре!»

Валя напряглась:

– Давай никогда не будем обсуждать работу друг друга. Давай просто жить.

Но поняла, что это первая трещина.

Мать устраивала каждый вечер светскую беседу, про то, что турки взялись ремонтировать Белый дом после путча дешевле и лучше, чем наши. Что все помешались на теннисе, кто не играет, теряет работу при Ельцине. Про то, что скоро выборы и в стране после них будет порядок.

С последним тезисом соглашалась и Юлия Измайловна, вступившая в партию Явлинского. А Михаил был равнодушен к политике. Юлия Измайловна даже назвала его за высокий рост, худобу, длинные ноги и пальцы, как у пианиста, «готическим обывателем».

Вале тоже не нравилось, что ему плевать на выборы и что рассказы о её участии в обоих путчах вызывают у него усмешку. И это стало второй трещиной. Когда партия Жириновского опередила на выборах всех, вменяемые люди растерялись. Валя увидела в этом повторение модели путча: с пьяными старичками, запутавшимися в командах солдатиками, тупыми зеваками с детьми, возбуждёнными подростками и агрессивными мужиками с боевым оружием.

Жириновский напоминал ей трескучего вороватого директора магазина из родного городка. И было стыдно, что люди проголосовали за поддержавшего ГКЧП и обещавшего «каждой женщине по мужику, а каждому мужику по бутылке водки». Было обидно, что столько людей сложило во время путча головы, чтобы это быдло расселось в парламенте. Но обсуждать это с Михаилом не стала, он жил на другом языке. И Вале как было неинтересно про него, так и неинтересно рассказывать ему про себя.

Ведь это когда любишь, важно «личное дело любимого»: как звали собаку его детства, какие проблемы были у него в школе, как он потерял невинность, как ладили его мама с бабушкой. А потом путаться в показаниях. «– Помнишь, я тебе рассказывал, как тётя Лида в третьем классе подарила мне велосипед? – Вроде она подарила тебе глобус?» И вспоминать, что глобус в пятом классе подарил дядя Гоша, и не ему, а герою прошлого романа.

Достаточно знать, что в этом романе нравится не когда целуют шею, а когда её слегка царапают, что в чае он любит две ложки сахара, а во время оргазма шепчет, а не стонет. Остальное в дежурном сожительстве кажется попыткой клеить обои и вешать картины в гостиничном номере. Ведь любопытна только любовь, только она делает интересной каждую клеточку тела и каждый нюанс интонации. А обычная связь «ленива и нелюбопытна».

– Я уже не спрашиваю, откуда у тебя шрам на руке, – как-то заметил Михаил в постели.

– У бабушки в деревне серпом баловалась, – повторила Валя версию, предложенную когда-то Марку.

– Знаешь, сколько я таких серпов на приёме вижу? У каждого второго наркомана! Не хочешь говорить, не говори. А в сексе у тебя так только со мной со смазанным финалом? – спросил он голосом, которым, видимо, разговаривал в кабинете с пациентами.

– Как это со смазанным? – Валя съёжилась, припоминая холодный душ Лошадина и обжигающий душ Марка на эту же тему.

– Девяносто процентов русских баб не знают, что такое оргазм, но мы с тобой медики, – без нажима продолжил Михаил. – Чистая физиология: приливает кровь, непроизвольно сокращается влагалище и так далее. Если к этому не отнестись всерьёз, со временем огребёшь давление, неврозы, эндокринологические сбои.

– Я учту, – идиотским образом ответила Валя.

Получалось, что гимнастика, рекомендованная Львом Андроновичем, не сработала, но обращаться по этому поводу второй раз было неудобно. И Валя отправилась на рынок к «Университету», где продавали всё – от коровьих хвостов на хаш до широкого спектра наркотиков. Нашла бородатого мужика, продающего книги и поставленным голосом объявляющего:

– Не проходите мимо! Покупайте «Венок Высоцкому» – сборник стихов, положенных Высоцкому в гроб! Недорого! Отличный подарок! «Венок Высоцкому!» Не проходите мимо! Совсем недорого!

Валя перебирала книги и ждала, когда бородатый обратит на неё внимание:

– Ищу книги в подарок подруге. На свадьбу.

– Только что вышедшая скандальная книга «Мой отец – Берия». Дефицит! – посоветовал он. – Или вот, «Одержимые. Изгнание злых духов». Раскупается со страшной силой. Такое время, люди обратились к душе!

– Мне на свадьбу. Что-нибудь такое. Сами понимаете, – намекнула Валя.

– Вот есть «Домострой». Издательство «Наука». Добротно, но без картинок. А вот «Камасутра», правда наше издание, но как проиллюстрировано! – он распахнул перед Валей такое изображение, что она чуть не бросилась от него опрометью.

– Мне… без картинок! Одними словами, – тихо сказала она, хотя в шумовой завесе рынка их всё равно никто не слышал.

– Понял, дайте пакет, я вам туда наберу. Разного. Без картинок. Не бойтесь, не «СПИД-Инфо»! Подруга «спасибо» скажет.

Было прохладно, но ведь не домой с этим ехать. Валя перешла дорогу, добралась до лавочек у цирка, села, подложив под себя сумку и начала просматривать книжки в мягких обложках.

Они были напечатаны на почти туалетной бумаге, плохо переведены на русский, но уверяли, что её случай излечим мастурбацией с помощью фаллоимитатора, который должен быть хорошо подобран, посему надо купить побольше и выбрать во всех смыслах «методом тыка».

Фаллоимитаторы завезли в Россию в таком количестве, что они стояли в киосках рядом с зажигалками, лакированными туфлями и батончиками «Марс». Но Валя не представляла, как подойдёт к киоску за странной покупкой.

А главное, как выполнит книжную рекомендацию. Она сложила книги в пакет и опустила в урну. Это был тупик, но стало неловко смотреть по утрам в глаза Михаилу, ведь всё это время он мог бы жить с женщиной, у которой «всё в порядке». А он больше не возвращался к теме, смирился.

– Миша-то у нас гладким стал, – радовалась мать.

И Валя снова чувствовала себя неполноценной, ведь она выросла не в Москве, где её сверстницы подробно обсуждали в старших классах секс на школьных переменках, покуривая в туалете и полистывая при этом порножурналы, а приехала оттуда, где секс решал для женщины какие угодно задачи, кроме сексуальных. В постель ложились, чтоб были детки, да чтоб муж не гулял, а любое приближение к наслаждению даже в супружеской постели считалось «грязным б…м».

– Ма, а что б ты делала, если б потеряла очень важное? – спросила Валя после исчезновения Марка.

– А села б вышивать. Придумала бы, доча, большую-большую картину и вышивала. А там перемелется, мука будет.

– А не умела бы вышивать?

– Села бы крупу перебирать. Крупа успокаивает.

– А как крупа кончится?

– К соседям бы пошла перебирать…

Мать жила, словно служила богу, в которого ни секунды не верила. И «крупяная медитация» жирной чертой подчёркивала её добровольное эмоциональное бесправие. Ведь она и в боли умела утешить себя только работой.

Иногда Михаил приглашал Валю прогуляться по центру, зайти в только открывшуюся кофейню «Кофе-бин» неподалёку от Лубянки. Там было по-западному, не кормили и не разрешали курить. Валя не любила кофе, любила чай с травами и ягодами, но походы в кофейню вносили в жизнь хоть какое-то разнообразие.

Ведь отношения были такими осторожными и выверенными с обеих сторон, что они с Михаилом даже ни разу толком не поругались. Впрочем, нет, поругались, когда Валя в очередной раз обсуждала по телефону с Юлией Измайловной путч 1993 года и Михаил спросил:

– Тебя так взволновало, что сотня идиотов поубивают друг друга?

– Там люди, которых подставили с двух сторон! – возмутилась она. – Ты же врач!

– Лучше тебя знаю, что такое война, у меня одних постоянных афганцев человек сто. И все орут по ночам, мочат окружающих днём, а я им антидепрессанты тоннами выписываю! Честно тружусь за свою маленькую зарплату и не желаю ничего знать после конца рабочего дня! – он демонстративно уселся к телевизору и переключил новости на развлекательное кино.

– Ты в армии был? – спросила Валя.

– В моей среде люди не служат в армии.

– Пока в твоей не служат, в моей служат и погибают.

Он подошёл, взял Валю за руки:

– Я целый день купаюсь в чужой беде. Ко мне полуголодные бабки приходят, простреленная шпана, допившиеся до инсульта мужики. Могу я дома отдохнуть от войны?

И она снова отметила про себя, что познакомилась с Марком на баррикадах, потому что его и в нерабочее время волновало, что делается в стране. А этот холодный, как лягушка в тихой заводи.

Юлия Измайловна уехала к питерской родне, так что Новый год отметили, сидя втроём за накрытым столом перед телевизором. Больше всего в новогоднем эфире поразило поздравление россиян Сергеем Мавроди. Он сидел в красном пиджаке возле маленькой ёлочки и говорил: «Спроси не о том, что родина может сделать для тебя, спроси, что ты можешь сделать для родины?»

– Дожили, – скривился Михаил. – Страну поздравляет нувориш!

– Мавродий – голова! Вот кого в правительство! – возразила мать. – Деньги считать умеет! Получу пенсию, всю ему снесу!

А Валя и не знала, что добавить. Она смотрела на лицо Мавроди на экране и видела, что человек серьёзно болен психически. Другой вопрос, что здоровых на экране и без него было не так уж много.

На постновогодние выходные Валя с Михаилом купили путёвки в подмосковный пансионат. Валя никогда не отдыхала. В её городке об отдыхе говорили в связи с начальством и спекулянтами. Остальные пахали в отпуске на огородах деревенской родни или разводили ремонт, который потом хлебали до следующего лета. Разве что кто-то после тяжёлой болезни получал за взятку путёвку в санаторий.

Валя приобрела на распродаже яркий китайский чемодан, и мать покачала головой:

– Прям как в сериале. Могла б и со старым съездить.

А ещё Валя купила себе и Михаилу похожие красивые свитера. Ей это казалось необязательным, но Михаил сказал, что ему нравится ловить на себе завистливые мужские взгляды.

Путёвка начиналась послезавтра и, вернувшись с работы, Валя гладила и укладывала слоями тёплые от глажки вещи в чемодан, но тут зазвонил телефон.

– Михаил Андреича позовите! – торопливо сказал хриплый девичий голос.

– Кто спрашивает? – удивилась Валя, потому что ему никогда не звонили.

– Вы сами кто? – спросил голос злобно.

– Его жена, – ответила Валя.

– Я – Вика.

– Какая Вика? – Михаил был настолько скрытен, что имя дочери за эти месяцы не прозвучало ни разу.

– Дочка его! Тётя, мне срочно! – пропел голос и затараторил: – В ментуре зависла, меня только взрослому отдадут. Не заберёте, пришьют статью, будете в исправиловку передачи таскать.

– Как забрать? – растерялась Валя.

– Блин горелый, с паспортом сюда чешите, меня отдадут.

– Куда???

– Легавка у метро «Вернадского». В аквариуме сижу, но позвонить разрешили.

– Хорошо! Я скоро! Михаил на дежурстве в поликлинике…

Валя быстро оделась и выбежала из дома. Отделение милиции было близко, как раз возле поликлиники Михаила, но решила не выдёргивать его с дежурства. Вбежала в отделение, стянула с головы павловопосадский платок, протиснулась через очередь:

– Мне девочку забрать. Вику Сизову.

Вызвали здоровенного рыжего милиционера, он придирчиво рассмотрел Валю с головы до ног:

– Старший лейтенант Артём Ежевикин. Кто ей будете?

– Жена отца.

– Типа мачеха? – добродушно ответил рыжий. – Последний раз отпускаю вашу наркоманку. В следующий раз начнём трясти!

И привёл Вале худую угловатую лохматую девчонку в расстёгнутой чёрной куртке, чёрных джинсах и модных больших чёрных ботинках. Глаза у неё были, как у Михаила, только какие-то мутные.

– Спасибо, – сказала Валя милиционеру и взяла девочку за руку. – Пошли.

– Ес, мэм, – ответила девчонка и вытерла нос рукавом куртки.

Вышли на улицу. Вика отстранилась, посмотрела на Валю исподлобья и буркнула:

– Сенькью, тётя Мотя! Я похиляла.

– Куда? – удивилась Валя.

– Волну погнать, – поморщила нос девочка и плюнула себе под ноги.

– Рядом живу. Чаю попьём с пирогом? – неуверенно предложила Валя.

– Сенкью, тётя, что отмотали. Коготь там остался. Ему восемнадцать.

– Зови меня Валя. Коготь – это кто?

– Лавер мой. Мусора ему колёса шьют. А я маленькая – мне ничё, – она достала из высокого ботинка бумажный пакетик и помотала перед Валиным носом.

– Что это?

– Витаминки! Я от вас, тётя Мотя, в отпаде!

– Витаминки? Ну, пошли? – спросила Валя, хотя они уже шли по направлению к её дому.

– А папка там?

– На работе. Будет в восемь.

– Ладно, пошли. Меня от него ломает.

– Почему?

– Вялый он, тусклый. У вас чилдренов много?

– Ни одного.

– А чё? – спросила Вика, немного презрительно.

– Не получается, – смутилась Валя.

– От папки родите? – деловито поинтересовалась она. – Мне по фигу, от него алики в микроскоп не увидишь.

– Алики – это что?

– Алименты. Мамка пашет, как трактор, ей хачик капусту даёт. Хачик – в киоске сидит.

– А где мама сейчас?

– Мамке не звоню, она орёт в ментовках.

– Тебя не в первый раз забирают?

– Я малолетка, им со мной возиться не по кайфу. Фигасе, хаус такой фуфловый! – прокомментировала она качество пятиэтажки.

– Дом как дом, – Валю обидела оценка выстраданной хрущёвки.

– Пролетарский хаус. У нас профессорский. Дед крутой физик. Умер, когда я была в третьем классе.

– По маме дедушка? – спросила Валя.

– Ага. Как тряхалово началось, папка свалил, дедушка умер, а я бац под машину! Год в гипсе, лекарства, жрачка, массажист. Мамка с универом пошла тарелки таскать, а папка не колыхнулся.

– Понятно, – кивнула Валя, хотя ничего было не понятно. – В квартире ни слова о милиции, моя мать этого всего не понимает.

– Там бабка? – слетела Вика на детскую интонацию. – Не пойду. Бабки грузят.

– Она готовит лучше, чем в ресторане, – намекнула Валя. – И ещё там пудель молоденький.

– Ладно, а то меня на хавчик пробило…

Мать при виде Вики радостно всплеснула руками, а Шарик затанцевал и кинулся её облизывать.

– Думаю, куда унеслась как угорелая? Мишина дочка? Вот радость-то! Как зовут? Вика? Викусь, чёй-то на тебе такое чёрное? Как из тюрьмы! Ну-ко в ванную марш, а я обед погрею, – скомандовала она, и Вика почему-то подчинилась.

– Можно помыться? – попросила она.

– Конечно, можно!

Валя показала девочке хорошие шампуни и пену, и та полчаса мокла, напевая песенки.

– Ванны небось дома нет! Пускай к нам мыться ходит! – предложила мать, в десятый раз перекладывая приборы на столе.

И волновалась не меньше Вали – в доме появился ребёнок, которого можно было накормить! Вика вышла в Валином халате такая довольная и умиротворённая, что превратилась в новую девочку, словно знала другую роль в спектакле. Села за стол, обаятельно улыбаясь, потрогала стенку с утопленной внутри батареей, прижалась к ней:

– Вау! Ништячная теплушка!

И начала есть суп. Было видно, что её давно никто «так» не кормил. А Валя и мать сели напротив, изнемогая от счастья.

– Зашибись, какой хавчик! – выдохнула она.

Мать засияла, а Шарик прижался к Викиным коленкам.

– Ты в каком классе? – спросила Валя.

– Типа в девятом.

– А потом?

– Музон люблю. В клубняк устроюсь.

– А учиться дальше?

– Учиться без мазы.

– Учиться-то надо, – заметила мать, наливая Вике компот и пододвигая пирог с вареньем. – Не то в люди не выйдешь.

– Коготь анекдот рассказывал. «Едут два нарка в троллейбусе. Один спрашивает водилу: „Доеду на этом троллейбусе до аэропорта?“ Водила говорит: „До аэропорта? Нет!“ А второй спрашивает: „А я?“», – рассказала Вика и хихикнула.

– Нарки, нация что ль такая? – уточнила мать.

– Ага, – с неопределённой интонацией ответила Вика, потрогала высохшие волосы. – Спасибо большое! Очень всё по кайфу.

И пошла в Валину комнату переодеваться в свою одежду. А когда вышла, застенчиво улыбнулась:

– Тогда бай-бай?

– Приходи, когда захочется, – предложила Валя. – Мы теперь тебе родня.

– Зайду, когда фазера не будет, – кивнула девочка. – Он ваш телефончик дал. Сказал, в самый крайняк звонить.

– Звони когда захочешь, – подтвердила Валя, принесла бутылку дорогого шампуня и вручила Вике. – Мой им волосы, а то у тебя они сухие и ломкие.

– Придёшь, платье тебе пошью. Прям, как не девчонка-то одета, – покачала головой мать, разглядывая страшные джинсы в чёрных кожаных заплатках, булавках и цепочках.

– Модный прикид, – сказала Вика, выходя, и погладила свою чёрную куртку.

– Дохлятина, а не девка! Запустил Миша девку. Кофту ей свяжу на пуговицах. С плечиками. Принцесса будет, – бормотала себе под нос довольная мать. – Ботинки-то какие страшные! И отца видеть не хочет, простить, доча, не может, что с тобой живёт. Да говорит как не русская. Ну, ничего, будет к нам ходить – откормим, отголубим.

А Валя молчала, словно заклеили рот. Потому что кошелёк с деньгами и путёвками, лежавший в чемодане на стопке одежды, исчез.

Когда Михаил вернулся, мать стала его кормить и обронила:

– Вика тут заходила.

– Какая Вика? – окаменел Михаил.

– Дочка твоя, – засуетилась мать, поняв, что сделала что-то не то.

– Прошу никогда не общаться с моей бывшей семьёй через мою голову! – отчеканил Михаил, еле сдерживая ярость, и вышел из кухни.

– Чегой-то не общаться? Плохому-то не научим! – прошептала мать.

А Валя опять молчала. Она ведь хотела взять у него телефон бывшей жены, пристыдить Вику и вернуть хотя бы путёвки. Но после его реакции поняла, что кошелёк останется тайной между ней и девочкой.

Стала думать, как узнать адрес Вики через справочную или выяснить, в каком ресторане бывшая жена работает официанткой. Ах да, милиция, откуда она её забрала. Там есть адрес Вики. И сделав вид, что пошла за хлебом к метро, Валя снова побежала в отделение. Рыжий милиционер узнал её.

– Зачастила, красавица, – подмигнул он. – Видать, я глянулся!

– Ищу девочку, которую сегодня забрала. Дайте адрес, – попросила Валя.

– Так протокол не составляли, отдали ж тебе в руки.

– А парень с ней был. Может, его адрес есть? – сообразила Валя.

– Не живут наркоманы по адресам.

– Почему вы считаете её наркоманкой?

– Ты откуда такая нецелованная? – усмехнулся он. – Пацан её матёрый – скоро сядет или копыта от передоза кинет. Она тоже готова. Посмотри на зрачки, да рукава длинные закатай. А можешь не закатывать, по кистям отёкшим и так видно.

– Дочка мужа. Я её впервые у вас увидела, – объяснила Валя.

– Что ж ты за такого козла пошла? Надо сперва на детей смотреть, по детям видно, какой человек, – начал поучать милиционер.

– Можно ещё вопрос? – попросила Валя. – Что такое «витаминки» в маленьком целлофановом пакетике?

– «Витаминки» по-ихнему экстази, жрут его на дискотеках. Ты по делу спрашивай, раз свезло на меня напасть. На юридическом учусь. Старый, конечно, но надоело в шестёрках ходить.

– Я сама учусь на целителя. И работаю массажисткой. Если чего болит, телефон оставлю, – предложила Валя.

– Давай телефон, меня Тёма зовут.

– Меня – Валя. А зачем они этот порошок жрут?

– Экстази в Америке дешевле, чем у нас. Вот его сюда и гонят. Дети на вечеринках думают, вроде травки. Компанией жрут, сразу становятся друзьями, кажется, вот счастье. Начинают всё нюхать, поглаживать, дальше совсем съезжают, ходить по улицам боятся, дверь открывать боятся. Нас видят, бегут, даже если при них ничего. Потом сердце лупит, пот льёт, башка кружится, танцуют, остановиться не могут… и дохнут от теплового удара. Не чувствуют же ничего, как куклы заводные.

– Что же делать? – ужаснулась Валя.

– Лечить. Сделаешь мне массаж. Эротический, – томно произнёс он. – Дам адрес лечения.

– Я ж с бедой пришла, – укорила Валя.

– Ладно, и так дам, как найду, – потупился Тёма. – Главное, в дом её не пускай. Не заметишь, как всё ценное попятит!

Валя шла обратно, словно её избили. Михаил сидел в кухне один и трепал мохнатую морду Шарика.

– Это вторжение в частное пространство, – объявил он холодно. – Жизнь моей дочери касается только меня.

– Она просила вытащить её из милиции, – сказала Валя и увидела, как он сник.

– Попадает туда из-за своего парня. Оттащить её от него невозможно.

– И ты ничего в ней не замечаешь? – продолжала Валя.

– Ведёт нездоровый образ жизни.

– Миша, ты – страус! Вика принимает наркотики!

– Что ты мелешь? – он сбросил морду Шарика с колен. – Я как врач вижу наркомана за километр!

– Ты рукава ей закатай!

– Я не позволю тебе решать за счёт Вики свои психологические проблемы! У меня слишком сложные отношения с бывшей женой! – он почти орал.

– Жаль, что тебе не хватает мужества закатать ей рукава, – сказала Валя и вышла из кухни.

Весь вечер не разговаривали. В постели Михаил сделал вид, что спит. Валя тоже сделала вид, что спит. Представила себе худую маленькую большеглазую Вику, одиноко сидящую на корточках в холодном подвале или в углу страшной громкой дискотеки.

Увидела в ней пятнадцатилетнюю беззащитную себя. Со всеми страхами, всеми обидами, полным отсутствием защиты и перспективы, и слёзы хлынули так, что пришлось уткнуться лицом в подушку. Мысль о том, что по степени ответственности за дочь милый и тактичный Миша мало отличается от её пьющего отца, шокировала.

Путёвки наверняка восстанавливались по предъявлению паспорта, деньги можно было одолжить и впервые в жизни отправиться бродить по зимнему парку, бегать на лыжах, а вечерами сидеть у камина.

Но эту картинку упрямо заслоняло худенькое лицо девочки, неотвратимо соскальзывающей в наркоту по причине полной ненужности родителям. Вале помогли выжить золотые руки, ломовое здоровье и ослиное упрямство. А ещё бабушка Поля, присматривающая за ней с небес.

Но у Вики ничего этого не было. А у Вали теперь было всё, кроме Вики. И её появление казалось значимей кошелька, отдыха, да и самого Михаила. Валя почему-то вспомнила, как он моется. С какой серьёзностью выбирает шампуни и мыло. Бреется с выражением лица, с каким делают операцию на сердце. Смутившись, подумала, наверное, и на унитазе сидит с таким же серьёзным и ответственным лицом.

А эти его балетные па c белым халатом, который мать крахмалила и наглаживала до снежного хруста. Он рассматривал его на свет, как стеклянный бокал. Халат был такой, что пролетающая мимо муха стеснялась присесть на краешек.

Но Михаил изучал его сначала в очках, потом без очков и говорил картонное «спасибо». Однажды Шарик выспался на халате, и Михаил ходил три дня с таким лицом, будто у него кто-то умер.

– Мне важно знать, – сказала Валя за завтраком, – почему, когда Вика попала под машину, зарабатывать пошла жена, а не ты?

– Потому что, если делать из врача грузчика, вместо хорошего врача получится плохой грузчик, – поучительным тоном ответил он.

– Но твоему ребёнку нужно было выздороветь! Моя бабушка говорила: «Не подавай за ворота, коли свой есть сирота!»

– Выздоравливать можно по-разному. За сто рублей и за тысячу долларов. И эффект не всегда связан с деньгами, – он ещё не понял всей серьёзности разговора.

– Миша, мы никуда не едем. Я потеряла кошелёк со всеми деньгами и путёвками. А главное, не могу с тобой ехать. И вообще не могу с тобой ничего, пока Вика – наркоманка. Попробуем потом, когда ты её вылечишь, а сейчас не могу.

– Но я практически не отец Вики, она давно живёт без меня.

– А кто тебе мешал быть отцом?

– Это невозможно, когда каждый день говорят: твой отец не даёт на тебя денег!

– А это не правда?

– Ты хочешь упростить ситуацию, тебе всё понятно. Но там были годы брака, годы глухоты, годы обид. Жена назначила меня дерьмовым отцом, пусть теперь расхлёбывает сама.

– Но ты согласился с назначением!

– Мне пора… Вещи заберу вечером.

Валя смотрела в окно, как он прошагал мимо газона. Интересный элегантный мужчина в строгом пальто с гордо поднятой головой. Совершенно неуверенный в себе, при этом совершенно уверенный в своей правоте. И, глядя на его спину, она ни о чём не пожалела.

– Ма, мы расстались с Мишей, – сказала она, зайдя в маленькую комнату. – Не спрашивай почему, это моё решение!

– Кандидат наук! Небось не марлю возит, как Маркуша! Думаешь, доча, на твои 37 в очередь встанут?? Сидела сорок лет, высидела сорок реп, да и тех нет… – расстроенно резюмировала мать.

Бо́льшую часть денег за путёвки вернули, и Валя позвонила Тёме по поводу лечения от наркотиков. Чувствовала, Вика скоро снова появится. Даже приснилось, будто входит Вика и протягивает кошелёк с путёвками, а за ней стоит её лохматый окровавленный лавер Коготь. И глаза у него совсем без радужки – одни огромные чёрные зрачки.

– Вы не представляете себе, что такое подростки-наркоманы! У нас в школе уже не один гроб, а распространители целёхоньки-здоровёхоньки, потому что милиция в доле! – предупредила Юлия Измайловна. – Но, думаю, девочка не просто так к вам пришла. Даже кошки и собаки приходят к людям не просто так.

Валя обзвонилась рыжему Тёме, и он, наконец, повез её к пожилой профессорше, занимающейся наркоманами:

– Пятьдесят баксов ей дашь. Скидка, раз ребёнок не твой, она таких уважает. Я к ней многих водил.

Профессорша жила в переулке улицы Горького в огромной квартире, забитой антикварной мебелью. Она оказалась полной женщиной глубоко за семьдесят с опухшими ногами, выразительными руками и внимательными глазами. Казалось, нижняя половина её тела уже собралась на покой, но никак не уговорит верхнюю присоединиться.

– Чайку попью? – спросил Тёма по-свойски.

– Конечно, найдите там карамельки, – кивнула профессорша в сторону кухни, и Тёма исчез в этом направлении.

Валю она пригласила в гостиную, где темнели невиданно красивые старинные шкафы, а в центре стоял стол с узорной столешницей и десятью креслами, словно здесь проходили званые обеды или важные заседания. Профессорша предложила Вале сесть за стол напротив неё, сняла одни очки, повисшие на груди на цепочке, и надела другие.

– У меня девочка, не знаю, где она сейчас, – сказала Валя, вцепившись в удобные подлокотники кресла, и закашлялась, сама не ожидала, что может так сформулировать. – Девятый класс, родители развелись. Путается по подвалам с парнем. Он старше, опытный наркоман. Передаёт ей наркотики, когда забирают в милицию. Её не трогают, несовершеннолетняя. И выглядит на четырнадцать.

– Как будете менять её жизнь, если даже не знаете сейчас, где она? – спросила профессорша.

– Найду её. Я упрямая, – отчеканила Валя, глядя в пол, – И своих детей у меня нет.

– Знаете ли вы, что здоровому человеку не понять наркомана, даже если знает и любит его, – было видно, что эти слова профессорша говорила миллион раз. – Ведь всё, что ценно для вас, абсолютно бессмысленно для неё.

– Как это? – Валя была так напугана, что плохо понимала.

– Что для вас важно в жизни?

– Ну… материно здоровье, уважают ли меня, чистая совесть. Есть ли деньги, – перечислила она. – Ещё хочу получить диплом.

– Наркоман вне всего этого. Его мир сужен, для него важно только то, что помогает получать дозу. А запросы растут постоянно!

– И что делать?

– Для начала запомнить, что от любого контакта она ожидает только выгоды. И истории, которые рассказывает, это прелюдия к мошенничеству. Наркоманы необязательны, лживы, жадны, эгоистичны. Их поведение зависит только от концентрации наркотика в крови.

– Но она маленькая девочка, подросток, – попробовала перебить профессоршу Валя.

– Возраст не важен, наркоман может выглядеть разумным и обаятельным, но через некоторое время начнётся абстиненция, и вы увидите буйнопомешанного, – бесцветным голосом говорила профессорша, прищурившись. – А ещё через некоторое время увидите перед собой слабоумного, потому что он успел «подколоться». А через три часа опять станет нормальным человеком. И дальше всё по кругу.

– Она была вполне нормальная, – Валя заметила, что у неё у самой дрожат руки и ноги.

– Наркоманы «врут, как дышат». И не многие родители могут помочь детям-наркоманам, потому что получают психическую патологию, которая называется «созависимость». Отношения необходимо строить на чётких правилах, она должна точно знать, как вы отнесётесь к той или иной выходке.

– Как это? – не поняла Валя.

– Не вздумайте скрывать от окружающих, что она употребляет наркотики. Она примет это за согласие с её зависимостью, будет выманивать у них деньги. Наркомания распространяется так стремительно потому, что люди стесняются об этом говорить.

– Её отец не верит, хотя сам врач-невропатолог!

– Сапожник без сапог. Что она принимает?

– Я в этом не понимаю, – растерялась Валя.

– Узнайте! И запомните: даже если вы вытащите её из наркотиков, любой пустяк может столкнуть обратно. Если примете окончательное решение, приходите вместе с девочкой, – она сняла с носа очки, положила на стол и вернула на нос очки, висящие на цепочке.

Валя положила на стол деньги, взяла пальто и платок с вешалки и, как в тумане, вышла на лестницу. Ей стало так плохо, что показалось, вот-вот потеряет сознание.

– Ты чего? – догнал её Тёма. – А с виду крепкая.

– Но почему? Почему это с ней, а не с её родителями-сволочами? – почти выкрикнула Валя.

– Ты, Валёк, хочешь, чтоб в каждой коробке было ровно сто спичек, и все с целыми головками, – философично ответил Тёма. – Вот профессорша твои пятьдесят баксов вернула. Сказала, в следующий раз возьмёт.

Вышли на морозную улицу. Прошлись до метро в сторону Кремля.

Тротуар был совсем нечищен, и снег вкусно скрипел под ногами.

– Валёк, если ты мужу не изменяешь, чего ж я с тобой вожусь?

– Не со мной возишься, а Вике помогаешь!

– У меня этими Виками подвалы забиты. Всех котят не перегладишь.

– А мы с тобой её выбрали.

– Я её не выбирал, я тебя выбрал, – сверкнул Тёма глазами. – У меня две страсти по жизни: бабы и деньги. Я к тебе случайно лучшей стороной повернулся.

– Вот так и стой.

– Пока постою, потом отработаешь. Профессорша тебе книжечку передала.

– Спасибо! Тём, раньше вся улица была улицей Горького, а теперь её как-то на две Тверские поделили? – поменяла она тему.

– Это чтоб нам, ментам, легче работать. Вечером в каждом дворе шведский стол из проституток. А чё сделаешь? Только деньги с мамочек снимешь, да в другой двор всю стаю перегонишь!

– Почему у профессорши такая пылища?

– Так она еле видит, полхаты очками завалено. А домработница, сука, этим пользуется.

Дома Валя открыла книжку, стала читать, ничего не понимая: «Абстиненция, как правило, сопровождается выраженной тревогой с более или менее выраженной (но не меньше 7–10 суток при опиатной или барбитуровой зависимости) бессонницей…»

А мать вышивала в своей комнате и жаловалась Шарику:

– Нешто мы так мужиками бросались? Опять сидеть будем, ждать, авось кто с неба свалится!

Валя читала: «Признаки, по которым можно определить, что ваш ребёнок употребляет наркотики. Невнятная, „растянутая“ речь или неуклюжие движения при отсутствии запаха алкоголя изо рта. Нарастающая скрытность. Учащение и увеличение времени „гуляний“. Снижение успеваемости и увеличение финансовых запросов. Пропажи денег и ценных вещей из дома. Новые подозрительные друзья или подозрительное поведение старых. Разговоры с друзьями шёпотом, непонятными фразами или в уединении. Внезапная немотивированная перемена настроения…»

А ночью приснилось, что они идут с Викой по улице, на обеих красивые платья, а перед ними бежит Шарик с бантом. Вика подросла, похорошела, стала похожа на Валю. Прохожие улыбаются и машут им вслед. Тут появляется Михаил, хватает Вику за руку, тянет к себе. И Валя дерётся с ним, а Шарик и Вика превращаются в двух кукол и стеклянными глазами наблюдают за этим боем, сидя на краю песочницы.

– Услуга за услугу, Валёк! – вскоре позвонил Тёма. – У одного нужника день рождения. Сходи со мной.

– У тебя жена есть.

– Она простенькая, для хозяйства. Её в люди не выведешь.

– Хорошо, схожу. Какие всё же вы мужики – свиньи!

– Между прочим, не бью, – насупился Тёма. – Зарплату отдаю, в выходные помогаю.

Когда Валя приоделась, чтобы идти с Тёмой, мать надулась:

– Опять всё скрываешь?

– Иду на деловую встречу с мужчиной.

– С мужчиной, доча, только одни дела бывают…

Тёма стоял у кинотеатра «Звёздный» с большим свёртком. Остановил машину, и поехали куда-то за город. Валя не поняла, что за место, когда машина упёрлась в бетонный забор. Из окошечка высунулся охранник, кивнул Тёме, и ворота разошлись в стороны, как двери лифта. Машина рванула по заснеженному парку с беседками и обледеневшими фонтанами.

– Правительственная, командир? – уважительно спросил водитель.

– Меньше знаешь, дольше цел! – хмыкнул Тёма.

– Понял, – подмигнул водитель.

Остановились у помпезного подъезда с кучей охраны. Вошли в гардероб, Валя сняла пальто, платок, сапоги и переобулась в хорошие туфли на шпильке. Юлия Измайловна приучила её ходить в театр и в гости «со сменной обувью».

Их проводили в огромный зал с мраморными колонами, уставленный накрытыми столами в конфигурации буквой «п». По периметру зала стояло столько кадок с кустами цветущих роз, что пахло как летом в саду. Валя никогда не видела такого великолепия.

За столами было человек пятьдесят, и казалось, что обслуги столько же. Официанты красовались в чёрных костюмах, белых рубашках с галстуками. Гости-мужчины были в красных шерстяных и чёрных кожаных пиджаках, Тёма выглядел в сером костюме белой вороной.

А дамы были разряжены в вечернее с блёстками и сверкали бриллиантами, но Валю это не смутило, на ней было красивое вязаное финское платье от Сони.

Тёма подвёл Валю к толстому смуглому старику во главе стола, достал из свёртка огромные золочёные настенные часы и сказал:

– Дорогой дядя Магомет, я и моя девушка поздравляем вас с днём рождения и просим принять этот скромный сувенир в знак нашего уважения!

– Спасибо, мальчик, спасибо, Тёма, – сказал смуглый старик, скосив глаза на Валю. – Садись за стол, сажай подругу. Ешьте, пейте, гуляйте!

– Сюда, сюда, – проводил их в конец стола бойкий усатый распорядитель и мигнул официантам.

Они стаей бросились на Тёму и Валю с полными блюдами и бутылками. Мордатые соседи пожимали Тёме руку, перегибаясь через стол, а соседки улыбались Вале. Все они были молодыми симпатичными женщинами и, видимо, как и Валя, пришли вместо жён, которых «в люди не выведешь».

– А сейчас – сюрприз, – объявил тамада в микрофон. – Дядю Магомета хочет поздравить неподражаемая Елена Колокольцева!

Валя чуть не уронила рюмку с шампанским – Елена Колокольцева была моднейшей певицей и не слезала с телеэкранов.

– Дядя Магомет, сегодня у вас большой праздник. За этим столом только близкие люди. Я поднимаю бокал за вашу щедрость и готовность откликаться на чужую беду! – сказала Колокольцева в микрофон. – Настоящий мужчина как коньяк, с годами становится только лучше! Посвящаю вам песню «Сентябрьская любовь». Маэстро, пожалуйста!

Колокольцева вышла к импровизированной эстраде, запела хит, и прожектора подожгли все чешуйки её серебристого платья.

– Узнаёшь, Валёк, тамаду? – спросил Тёма.

– Знакомое лицо.

– Игорь Скуровский. Помнишь, следователя играл в сериале?

– Ух ты! – изумилась Валя и шепнула: – А кто такой дядя Магомет?

– Большой человек, – шепнул Тёма в ответ. – Очень большой!

– Из правительства?

– Тут своё правительство. Знаешь песенку: «Он не требует, не просит, жёлтый глаз его горит, каждый сам ему приносит и спасибо говорит».

– Как это?

– Совсем, Валёк, дурочка? – поднял на неё глаза Тёма.

– Главное для настоящего мужчины – передать весь свой опыт и всё своё дело наследнику. У дяди Магомета четыре наследника и три наследницы, – объявил тамада-Скуровский в микрофон. – Вместе их семь, это счастливое число. Из туманного Лондона приехал старший внук дяди Магомета, Руслан.

Недалеко от центра стола встал толстый, похожий на деда мальчик лет тринадцати с ломающимся голосом.

– Дедушка, я очень тебя люблю, – сказал мальчик. – Когда я был маленьким и болел, ты запретил матери давать таблетки, а вместо этого подарил мне арабского скакуна. И я выздоровел! Когда я плохо учился в пятом классе, ты велел отцу нанять лучших репетиторов, а потом отправил меня в Итон. Я учусь, чтобы быть достойным тебя!

Застолье утонуло в овациях, а официант поставил перед Валей странное блюдо. Это были разрезанные вдоль сладкие болгарские перцы. Красная половинка была заполнена чёрной икрой, а зелёная – красной. Перед Тёмой поставили такую же тарелку, а большинству гостей уже подали горячее.

– Как это едят? – шепнула Валя: она никогда не видела столько икры сразу.

– Суповой ложкой, – посоветовал Тёма. – Иначе долго.

– А теперь танцевальная пауза! – скомандовал тамада.

Заиграла музыка, и несколько пар вышло потанцевать. Мужской контингент сильно нуждался в услугах диетологов и выглядел на танцполе, как оргия бегемотов. Валя умела танцевать, стеснялась делать это в незнакомой компании и подумала: «Мне бы их раскованность».

– Познакомь с девушкой, – навис над Валей и Тёмой кавказец необъятных размеров.

– Знакомься, это Валя. Целительница и колдунья, будешь обижать, одним взглядом сделает импотентом, – представил Тёма приторным угодливым голосом. – А это Гурам – большой человек!

Валя пожала руку и отвернулась.

– Пойдём танцевать, колдунья, – предложил Гурам тоном, не предполагающим отказа.

– Я не танцую, – ответила Валя.

– А я тебя научу, – пообещал Гурам ещё более оскорбительным тоном.

– Она поест, отдышится и потанцует с тобой, – смягчил ситуацию Тёма.

– Смотри, я тебя за язык не тянул, – предупредил Гурам Тёму и отошёл.

– Станцуй, а то будут проблемы, – шепнул Тёма.

– Меня от одного его вида тошнит, – призналась Валя.

– Это главный по бензину, – зашептал Тёма. – Его огорчить – завтра двадцать гробов будет.

– Ты меня к бандитам привёз? – испугалась Валя.

Вокруг них было пусто, соседи отплясывали в центре зала.

– Бандиты – это кто в думе плохие законы пишет. А тут – честные бизнесмены, вынужденные из-за плохих законов жить по понятиям. Ты со своих частных массажей налоги платишь? И они не платят. Только ты зажимаешь от государства пять копеек, а они пять миллионов. И вся разница.

– А почему ему не важно, хочу я с ним танцевать или нет?

– Потому что денег слишком много.

– А у меня на лбу написано, что меня интересуют его деньги? – обиделась Валя.

– У них главная болезнь, не хочу проститутку, хочу чистую, чтоб любила меня, а не мои деньги.

– И бывают такие?

– Я не видел. У них либо жёны, которых без спросу замуж отдали, либо шлюхи. Но потанцевать надо, Валёк. Иначе отсюда спокойно не уйдём. Надо было жену брать. Она – мышка-норушка, никто не позарится.

Соседи, вытирая пот и отдуваясь, возвратились за стол и снова стали есть.

– Существуют разные ипостаси силы. Один силён духом, другой сердцем, третий умом. Нашего именинника пришёл поздравить один из самых сильных людей материка. Чемпион Европы – Леонид Макушкин! – закричал в микрофон тамада-Скуровский.

Макушкин был знаменитым штангистом. Он встал из-за стола, обтёр лысину салфеткой, поднял рюмку и сказал в микрофон:

– Я, дядя Магомет… Это… Типа… Короче, ты – мужик! Таких мужиков должно быть больше! За силу!

– Этому зачем твой Магомет? – удивилась Валя.

– Крыша всем, у кого деньги, нужна. Бизнесу, артистам, спортсменам, – пояснил Тёма. – Завтра станешь известной целительницей, деньги потекут. Придёт бандит, скажет «отдай!».

– Почему скажет?

– Ему есть-пить надо, семью кормить, девок покупать.

– А я позову милицию, – ответила Валя, но уже как-то неуверенно.

– С чего я буду защищать тебя, Валёк, за свою вонючую зарплату? Скажу, плати бабки, буду твоей крышей. Видела, что за часы мы ему подарили? Видела, что я за дорогу сюда ползарплаты своей отдал? А у меня жена, дети, бабки-дедки – один я кормилец.

– Белый танец! – закричал тамада. – Блондинки приглашают брюнетов!

Заиграла музыка. Шустрый администратор, командующий официантами, нагнулся к Валиному уху:

– Гурам хочет, чтоб ты его пригласила! Колечко получишь!

– Сходи, Валёк, не то не расхлебаем. Колечко не бери. Скажи, прилетела из Сибири, завтра улетаешь, – зашептал Тёма и почти вытолкнул её из-за стола.

Валя пошла на отяжелевших ногах к другому концу застолья. Так она выходила к доске в школе, когда ничего не знала, потому что весь вечер и ночь они с матерью прятались от пьяного отца.

– Я обещала танец, – холодно сказала она, подойдя к монстру.

Тот нехотя обернулся, брезгливо оглядел её с головы до ног. Налил, выпил, пока она стояла, умирая от унижения, а все вокруг смотрели на этот спектакль.

– Ну, пошли, – хмыкнул он, вставая.

В этот момент с другой стороны подошла подвыпившая Колокольцева. То ли она не поняла, что Валя уже пригласила Гурама, то ли хотела показать, кто здесь главный, но только резво повисла на гурамовском боку и услышала в ответ хриплое:

– Отвали!

Вале стало стыдно за себя, за Колокольцеву, за гостей. Хотелось убежать. И когда Гурам, танцуя, опустил руки с её талии на бёдра, дёрнулась и громко напомнила:

– Об этом не договаривались.

– Договоримся, – парировал он, прижимая её всё теснее и теснее.

– Не договоримся, – ответила Валя, и глаза у неё стали ледяными.

– А ты дерзкая! – сказал он игриво. – За колечком придёшь – два получишь…

– Не приду.

– Люблю ломать дерзких!

Музыка кончилась, все пошли к столам, а Гурам всё стоял, обхватив Валю мерзкими ручищами, не давая ей шевельнутся.

– Мне пора, – громко объявила Валя.

Все смотрели только на них.

– Вот тебе телефончик. Скажешь, колдунья звонит, – он достал из кармана брюк визитку и на глазах у всех засунул её Вале в декольте.

Со стороны стола раздались хлопки. Валя вытянулась в струну, сердце грохотало так, словно переместилось в голову. Дошла до своего места, демонстративно вытащила визитку из бюстгальтера, швырнула её на чистую тарелку, взяла сумочку и, ни на кого не глядя, пошла в сторону выхода.

Застолье смолкло. Валя понимала, вряд ли за спиной скопились леди и джентльмены. Она испортила им праздник, и они ответят взаимностью. Шла, инстинктивно «ставя стекло» и защищая спину, как учила бабушка. Никто не двинулся с места и её не остановил.

– До станции далеко? – спросила Валя удивлённого гардеробщика, переобувшись в сапоги, надев пальто и повязав платок.

– Километра два. На дороге грязи со снегом по колено! Неужто такие девушки ездят на электричках?

– Ездят, – сказала Валя. – Там такой мрази нет, как на вашем сборище!

– Это точно, – согласился гардеробщик шёпотом.

Домой вернулась затемно. Уставшая, озябшая, простуженная.

– Девчонка приходила, – радостно встретила мать. – Я ж её намыла, накормила. Денег дала, что ты обещала.

– Каких денег? – вздрогнула Валя.

– Ты ж ей, доча, туфли обещала справить. Кто-то ж за ней гнался, не поняла кто. Так говорит, не поймёшь ни слова, – счастливо объясняла мать. – Кроссовку с ноги потеряла. И прям по снегу в одной кроссовке. Носок грязный, драный. Дала ей старые свои туфли.

– Вике нельзя давать денег! – Валя рухнула на стул в кухне и сидела, глядя в никуда, сил на политес не было. – И кроссовку она не потеряла, а спрятала на улице. Вика – наркоманка, и я вылечу!

– Наркоманка? Клей нюхает? У нас в городке пацаны клей нюхают. В пакет головой и нюхать!

– У неё не клей, у неё серьёзно. А Миша – подлец, ему на всё плевать! Я её вытащу, ты меня знаешь. Налей ванну, а то я еле живая.

Мать так обалдела, что налила ванну без дополнительных вопросов. Шарик крутился возле неё, думал, его будут купать, а мать жаловалась:

– Туфли, говорит, обещала купить! Кроссовку, говорит, потеряла… Я-то, дура старая, уши развесила!

А Валя лежала в ванне и, намыливаясь в десятый раз, понимала, что точно так же смывала с себя ощущение чужих потных пальцев после того, как школьницей зашла к подружке. Унизительная ситуация разбудила в ней детское ощущение беззащитности. Лежала в ванне, смотрела в потолок, и по щекам текли слёзы.

– Доча, а может, ничего, что наркотики? – постучала в дверь мать. – Это ж лучше, чем водка?

– Хуже, чем водка, хуже! – закричала Валя и сделала громко воду, чтоб не было слышно, как она всхлипывает.

Утром снова засела за нелёгкую книжку. В главе о предрасположенности к наркотикам нашла перечень: «Тяжело протекавшие или хронические заболевания детского возраста (не исключая простудных, воспаления лёгких, частых ангин). Сотрясения головного мозга, особенно многократные. Больной – единственный ребёнок в семье. Воспитание только одним из родителей (в неполной семье). Постоянная занятость одного из родителей (длительные командировки, деловая загруженность и так далее)».

Сидела, обхватив руками голову, думала, сколько мальчиков и девочек пропадает от равнодушия родителей, как пропадала когда-то она. Ведь и сейчас не видит в матери близкого человека. А Соня, Юлия Измайловна, Лев Андронович появились в жизни, когда уже встала на ноги и научилась держать удар. И как разговаривать с Викой? Профессорша сказала, главное – определённость.

Валя подошла к зеркалу и стала репетировать: «Вика, история с кошельком и деньгами на туфли ужасна. Ты больше не получишь в нашем доме ни копейки, но всегда сможешь поесть, вымыться и переночевать. А если примешь решение лечиться, можешь остаться…»

А она ответит: «Да в баню вас с вашим домом и вашими деньгами! Я повалила к своему лаверу…» И что возразить? «Ты погибнешь!» А она скажет: «Как напугали!»

Зазвонил телефон. Это был Тёма.

– Ну, ты меня, Валёк, подставила!

– Это ты меня подставил!

– Скажи «спасибо», сказал черножопому, что живёшь в гостинице «Колос». Он туда братву послал ландшафт ерошить. Больно ты ему в душу запала.

– Низко у него душа находится. – Валю аж замутило при воспоминании о вчерашнем.

– Они, конечно, не люди, но без них никуда, – согласился Тёма. – Звоню, отмазаться хочу!

– Девочка объявилась вчера – выманила у матери денег на туфли!

– Потом на хлеб попросит, на лекарства, на такси для больной мамы, на аборт любимой подруге. У них финтов, как у дурака фантиков. Кровь ей чистить надо.

– Как?

– Завтра в два у метро, поведу тебя к врачу, вину заглажу! Первая консультация бесплатно.

Врач принимал дома неподалёку от метро «Университет». И выглядел так, как должны выглядеть его пациенты, вынутые из подвала: немытым, небритым, в вытянутых на коленях трениках, линялой футболке и стоптанных шлёпанцах. Кроме него в квартире жила жена, двое маленьких детей и огромный старый добрый и плохо пахнущий сенбернар.

– Пройдёмте в мой кабинет, – важно сказал врач и распахнул дверь в большую комнату с тяжёлыми занавесками и мягкой мебелью, покрытой сенбернаровой шерстью.

Не в шерсти был только металлический столик с множеством трубочек, капельниц, коробочек и железячек.

– Кто у нас колется? – спросил он заботливым голосом.

– Девочка. Старшеклассница, – выдавила из себя Валя.

– Предлагаемая процедура называется «экстракорпоральная детоксикация». В неё включается гемосорбция, плазмаферез и ликворосорбция, – он начал расхаживать по комнате, заложив руки за спину, как Лев Андронович на занятиях, – Гемосорбция есть физическое воздействие на кровь, заключающееся в её пропускании через сорбент!

Открыл коробку и показал кусочки угля в стеклянных коробочках.

– Это – особым образом обработанный уголь с большой впитывающей способностью, через него, как через фильтр, пропускается кровь. Ликворосорбция – аналогичная процедура, но с ликвором, переводя на русский, со спинномозговой жидкостью. Плазмаферез – это разделение крови на форменные элементы – клетки и плазму. После разделения возвращаем сами форменные элементы в кровяное русло, а плазму выливаем. Потерянный объём замещаем стерильным раствором. Понятно?

– Мне кажется, это опасно, – сказала Валя чуть ли не шёпотом.

– Говна-пирога, – присвистнул врач. – Знаете, сколько я их на этом диване перечистил? Всю их кровь собрать – Красное море получится!

– В такой антисанитарии? – ужаснулась Валя.

– Тёма сказал, вы массажистка. Тоже не в больничных условиях массаж делаете.

– Но спинномозговая жидкость – это же пункция!

– В руке не дрогнет пистолет. Час времени, двести долларов, и девочка чистенькая. А стерильность, дорогая моя, это сто градусов. Думаете, в моей квартире нет плиты?

– И после этого она не будет употреблять наркотики?

– В результате чистки кровь или ликвор освобождаются от токсинов.

– Я позвоню, когда она… – замялась Валя. – Будет готова.

– И не переживайте так. Тысячи родителей чистят детям кровь.

Они шли с Тёмой по проспекту Вернадского.

– Впутался с твоей девчонкой, как на работу хожу!

– А вдруг он что-то не продезинфицирует? – Валя его практически не слышала.

– На нарках, как на собаках заживает, шприцы об штаны вытирают. Где-то ты нагрешила, теперь отработаешь. А я думаю, ща плюну, бог накажет, да на моих детей нашлёт наркоту.

Вика позвонила вечером дрожащим голоском:

– Здрасьте, а папка дома?

– Уехал в командировку, – соврала Валя. – На курсы усовершенствования невропатологов.

– А… – сказала Вика, боясь продолжить.

– Зайдёшь? – спросила Валя ровным голосом.

– Я?

– Ты!

– Ноу проблем.

Валя пробежала по квартире, собрала деньги и кошельки, спрятала в пустую кастрюлю на кухне. А мать стала торопливо прибираться, хотя в квартире и так был идеальный порядок.

Вика позвонила в дверь через пять минут. Замёрзшая, взъерошенная, виноватая. Мать глянула на её ноги, которые, естественно, были в двух старых кроссовках, и с трудом промолчала.

– Мой руки, садись есть, – скомандовала Валя, не понимая, что делать с интонацией.

Вика шмыгнула в ванную, вернулась с покорным видом:

– Можно к тёплой стенке?

И начала есть. Валя с матерью теплели глазами с каждой проглатываемой ложкой. Когда разлили чай, Валя произнесла отрепетированное:

– Вика, история с кошельком и деньгами на туфли ужасна. Ты больше не получишь в нашем доме ни копейки, но всегда сможешь поесть, вымыться, переночевать. А если примешь решение лечиться, можешь остаться!

– Будешь в доме жить, чем по подъездам шляться, – сурово добавила мать.

– Халат так решил? В смысле, папка? – удивилась девочка.

– Я разошлась с твоим отцом. Но ты всё равно можешь остаться у нас, если решишь лечиться.

– Ну, я найсовая! – весело сказала Вика, вытирая нос рукавом свитера.

– Чего? – переспросила мать, протягивая ей салфетку.

– Кончай балаган. Я говорю о лечении от наркотиков, – пояснила Валя.

– Да я не глюкаловка, пробовала всего пару раз, – с какой-то попрошайнической интонацией ответила Вика.

– Задери рукава.

– Прям как менты.

– У меня есть врач, который чистит кровь, – настаивала Валя.

– Не, я погребла отсюда, – сказала Вика. – Думала, в гости на хавчик.

Мать было встрепенулась, но Валя толкнула её ногой под столом и сказала как можно безразличней:

– Тебя никто не удерживает, только если сама захочешь лечиться.

– А вам не пофиг? – спросила девочка, глядя на Валю исподлобья.

– У меня работа такая, я же целительница, – нашлась Валя.

– Целительница? У френдихи вчера собака под кар попала. Колли пушистая. Матильда зовут. Принесли в травмпункт собачий, а они только за бабки оперируют, – сказала Вика совершенно искренне. – Скулит, на ноги встать не может. Ревели, ревели над ней, а бабок нет…

– Далеко подруга живёт?

– Далеко, – облизнула потрескавшиеся от холода губы Вика. – За «Речным вокзалом».

– Поехали собаку лечить, – предложила Валя. – В травмпункте оплачу.

– Думаете, гоню пургу? – вытаращила глаза девочка.

– Го́нишь! – ответила Валя на Викином языке.

– Ну, про кроссовки прогнала немножко. Кент кроссовку украл, по улице пилила в одном носке, ногу стеклом порезала. А ботинки-хакинги до этого отдать пришлось.

– А кошелёк? – спросила Валя.

Жутко захотелось взять ремень и отлупить Вику.

– Про кошелёк не в курсах.

– Там, между прочим, были путёвки. Мы из-за тебя отдыхать не поехали.

– Точняк… розовые бумажки… Коготь выбросил, – глаза у неё стали, как у Незнайки в мультфильме. – Простите, пожалуйста!

– Хочешь остаться – завтра пойдём к врачу.

– Я халатов боюсь.

– Это не больно. Как кровь из вены брать.

– Ну, не знаю. А я у вас впишусь? Где вы меня слипать положите? У вас для меня люли нет.

– В моей комнате на кресле-кровати.

– Окей. Только помоюсь. От вашей ванной прусь.

Валя с матерью переглянулись.

– Чё в ней такого в совмещёнке? – не выдержала мать.

– Да просто никто не ломится: «Что ты там, сучка, делаешь?» – сказала Вика и, передёрнув плечиками, пошла в ванную.

Мать побежала за ней, понесла полотенце и чистую наглаженную расшитую Валину ночную рубашку. А Валя стала раскладывать кресло-кровать, стелить самое красивое, расшитое матерью бельё, передвигать стулья, возиться с занавеской. И всё-то ей казалось не так.

Вика вышла из ванной с дивным румянцем новой куклы. Глаза блестели, светлые волосы пушились, а ночнушка с короткими рукавами горела розовыми цветочками.

– Красавица-то какая стала! – запричитала мать, обняла Вику и увидела, что прижатые к телу руки на внутренних сгибах локтей в чёрно-синих подтёках. – Господи, прости! Кто ж тебя бил сюда?

– Да это фуфелы, – объяснила Вика буднично. – Чуток винта под кожу попало.

– Всё. Спать. Завтра трудный день, – строго сказала Валя, обнаружив полную неготовность продолжать разговор.

Когда потушили свет, Вика вертелась в другом конце комнаты и сопела. Валя улыбалась в темноте, это немного напоминало общежитие училища.

– Типа спрошу? – начала Вика. – У вас до папки муж был?

– Был. Теперь я спрошу. Школу кончать собираешься?

– На фиг надо? А чё вас папка бросил?

– Он меня не бросал. Хочешь узнать обо мне? – спросила Валя.

Хотелось, чтоб девочка знала всё, чего она не говорила её отцу.

– Ес, – девочка села в постели.

– Сначала вышла замуж без любви, мне нужна была московская прописка.

– Фигасе!

– Потом влюбилась, ушла от мужа к известному режиссёру, обещал меня снять в кино. Надоела ему, но встретила артиста. Красивого, известного. Вышла за него.

– А кто?

– Кирилл Лебедев.

– Кирилл Лебедев? Круто! Когда была маленькая, открытки с ним в киоске стояли. – Валя услышала восторг в Викином шёпоте. – Такой плейбоище!

– Стал пить, ударил меня, убежала, спряталась. С твоим папой думала, стерпится-слюбится. Не слюбилось.

– Мамка говорит, он эгоист. Азер её мерзотный, но бабки даёт. А я схиляла. Мне ничего не надо. Сволочи они! У них один кайф – у меня на ушах висеть! – она села и как-то очень зло начала тарахтеть: – У этого Вагифа жена дома, дети. А он здесь торгует! Ходит со стволом. Крутого строит! Сам чурка грязная, жадный, тупой…

– Тише, мать услышит, – попыталась притушить её Валя.

Вика вскочила на пол и начала массировать себе руки.

– Прикинь, вечером пришла. Пошла в ванную мыться. Мамка шпингалет с двери сорвала! Думает, там колюсь. А мне колоться, что ли, негде? – Вика стала говорить с какой-то неприятной громкой интонацией, почти визгливо.

– Не кричи, – одёрнула Валя. – Что ты руки массируешь? Болят?

– Болят, болят! Дверь, блин, не закрывается! А мамка на работе! А хачик входит – давай я тебя помою! Я ж его и так боюсь! Голая под душем, свинтить некуда! Говорю, не трогайте меня, мамке скажу! А он: тебе, наркоманке, не поверит! Говорю, отцу скажу! Он говорит, отцу на тебя плевать! И фейсовать меня! – Вика почти кричала.

– Замолчи! Замолчи! – Валя вскочила и чуть не зажала её рот, было слишком страшно дослушать конец. – Ляг, сделаю массаж.

Она почти швырнула Вику на свою постель, содрала с неё рубашку и начала массировать ей руки, плечи и спину. Девочка обмякла, но продолжала бормотать:

– Весь день под винтом в настольный теннис играла… Когтя обыграла… Руки болят, ноги болят, спина болит, голова болит, отходняк пошёл… Сниматься надо. К метро схожу… Там барыга живёт… У негров дешевле… Мне косячок всего – сняться немножечко… Я ж ничего. Пустите меня. Больно всё тело. Отпускает меня. У Когтя корабль был. А бабки кончились… А они говорят, Коготь не варщик… А Коготь – варщик, Коготь – супер…

Казалось, Вика резко сошла с ума; хорошо, в книге, что дала профессорша, всё это было описано. И Валя упорно массировала хрупкие плечи, спину, ноги, чувствуя, что вот сейчас, ещё секунда, и победит адскую силу, забравшуюся в детское тело.

Она довольно многому научилась в своём странном университете, владела разными техниками. И сейчас видела, как чернота сжимается в Вике в комочек, как девочка становится тёплой и расслабленной, и как засыпает, продолжая шептать ерунду.

Послушала, как Вика ровно сопит, сделала дыхательные упражнения, которым учили в университете, чтобы восстановить внутреннее равновесие. И не заснула, а провалилась в сон, как в глухой чёрный колодец, где вокруг неё летали полные шприцы, ухмыляющиеся бандиты, лохмотья горячего пепла и лепестки роз.

Проснулась оттого, что Шарик стаскивал с неё зубами одеяло. Вики не было. Валя вскочила, пробежала босиком по квартире, заперла дверь. Мать спала.

– Вот свинюшка, – сказала Валя. – Даже «спасибо» не сказала.

Взгляд упал на неплотно закрытый ящичек шкафчика. Открывая его, Валя уже знала – золотой цепочки, подаренной Марком, на месте не было.

– Сучка! Гадина! Воровка! – причитала мать за завтраком. – На порог не пущу!

– Думала, куклу в магазине купили? Покормили, спать уложили, а она утром скажет «мама»?

– Лучше из детдома сироту, хоть благодарный будет, – качала головой мать.

– А Вику куда?

– На кудыкину гору воровать помидоры!

Вечером позвонила Тёме, рассказала о Вике.

– Отпустило от винта, после этого «сниматься» надо травой или таблетками, – пояснил он.

– А косячок – это что?

– Папироса с травой.

– Подожди, запишу. А корабль?

– Коробок с травой. Прям, как иностранный в школе учишь, – усмехнулся Тёма.

– Все руки на сгибах чёрные. Говорит, винт под кожу попал. Зачем они винты туда суют?

– «Винт» – это наркотик из компонентов, – объяснил Тёма. – Типа взвинчивает. На винте она сидит. А экстази он, видать, торговать нёс. Значит, дилер.

– Дилер – это который продаёт? – сказала Валя, но на всякий случай всё же записала. – Тём, я бы без тебя пропала!

– Хочешь, завтра притон нарков покажу? Увидишь винтовых в натуре.

На следующий день встретились у отделения милиции, пошли в глубь хрущёвок и поднялись на третий этаж. С входной двери квартиры свисали клочья обгорелой обивки.

Из висящего на сопле звонка торчали два проводка. Тёма умело соединил их и позвонил условным сигналом. В проёме появилась всклокоченная старуха в засаленном ватнике на халат.

– К Сеньке? – спросила она, пьяно икая и держась за стенку коридора, и Валя почувствовала запах многолетней помойки.

Квартира была, как у Вали, но комнаты смежные. В первой большой и ближней работал телевизор, напротив которого старуха улеглась на продавленный диван. В центре комнаты стоял стол, заставленный открытыми банками, кастрюлями и пакетами с едой.

Половина еды испортилась и воняла, а над ней висело облако мушек. Прошли в дальнюю маленькую комнату. Там было темно от задёрнутых штор, стоял диван и письменный стол, заваленный мусором.

А на полу на грязном голом матрасе лежали два парня и одна девчонка, прикрыв тряпками лица. Они не реагировали на гостей, и Тёма зажёг свет, отодвинул занавески и гаркнул:

– Вставать, выходить, строиться!

– Менты… – вяло сказал парень и сдёрнул с лица тряпку. – За бабками пришёл? А я пустой… Приходи завтра – будут. Завтра Моте варю, винтом и бабками даст.

Девчонка смотрела рыбьими стеклянными глазами. А третий, видно свеженький, ещё прилично одетый, сказал, глупо смеясь:

– Ложись с нами. Мы тут энергию гоняем…

Сначала девчонка показалась Вале Викой, она не знала, что наркоманы очень быстро становятся похожи между собой пластикой, выражением глаз и ещё чем-то неуловимым. Продвинутого наркомана сразу выхватываешь глазами в толпе.

– Стоять, нарки! – продолжил Тёма. – Журналистку привёл. Кто не будет на вопросы отвечать, того в обезьянник.

– Ты что? – одёрнула Валя.

– Им по барабану. Приход у них, – пояснил Тёма.

Парень, вступивший в диалог первым, неуклюже переполз в этой свалке с грязного матраса на полуразбитый стул, девчонка села, обхватив коленки, а свеженький продолжал лежать, глупо смеясь.

– Давай, варщик, докладывай! Какой винт был? Фосфорный? – строго спросил Тёма.

– Не, яблочный, – ответил сидящий, как-то очень быстро перебирая пальцами и улыбаясь обломанными чёрными зубами.

– Варщик – кто винт варит, – пояснил Тёма Вале. – Винт получается разный, бывает яблочный, смородиновый, карбид… А фосфорный – это уже с глюками.

– Сенька – крутой варщик. Он всё может, – эхом откликнулась девчонка.

– У варщика много привилегий, – продолжал Тёма. – Хорошие варщики в цене. У них свой понт, то они воду заряжают своей энергией, то время тянут. Эти все трясутся без вмазки, а он всё медленно делает. Бутылочки перемывает. Властью упивается…

– Как ты сейчас, – заметила Валя.

– Для тебя стараюсь. Они для меня не люди, а пыль, – обиделся он.

Вале было неловко, что вот так ворвались, что, судя по всему, Тёма обычно брал с этих ребят деньги за то, что они наркоманы.

– Главный момент – вмазка. Правильно говорю журналистке? – спросил он варщика.

– Вмазка, – кивнул тот отстранённо, а пальцы всё бегали и бегали по спинке стула, как многоногое насекомое. – Вмазка – это всё. Когда вмазка мягкая, приход глубже… Надо на приход лечь и полотенце на глаза… И тогда радость волнами. А если винт яблочный, то как на даче в детстве… И воздуха много в лёгких… И плывёшь, плывёшь…

– Ладно, поплавал! Дальше? – перебил Тёма.

– А дальше нет… Когда был маленький, у меня был плюшевый медведь… Коричневый. Я с ним спал. Потому люблю чёрный хлеб. Он меня цветом успокаивает… – промямлил варщик.

Теперь пальцы его бегали по вороту футболки. А Валя думала, неужели у него пальцы не устали. Вот бы в пианисты.

– Клюкву не дави, говори, что дальше, – рявкнул Тёма и закатил парню оплеуху.

Тот даже не дёрнулся, а широко раскрыл глаза и зашептал:

– Кончится всё. Приход кончится. Всё станет пёстрое такое, звонкое, такое шаляй-валяй. Бегать начнём, курить, с бабкой ругаться, водичку пить… Песни споём, и хату приберём. Я в это время маги чиню. Техникум кончил. С детства в технике петрю. Несут и несут. Чини, говорят, делай. Это у кого какие заморочки, кто кроссворды решает, кто мебель двигает, кто за тараканом бегает… Прям так час за тараканом бегает. Стихи один писал. Рисуют некоторые. Закорючки. Прям кино, все вмажутся и одинаковые закорючки рисуют. Все чё-нить делают, пока не отпустит.

– А в ванной любишь мыться, пока не отпустило? – спросила Валя, пытаясь что-то понять про Вику.

– В ванной нет. Там бабка хлам сложила. Главное на приходе по улице не гулять, х… знает, куда зайдёшь. Заблудишься, а тут отпустит. И ничё нет. Ни барыг. Ни негров… Надо по кругу ходить. Там, Садовое или Бульварное, чтоб туда же прийти.

– Ты про отходняк, про отходняк рассказывай. Акын хренов, – дёрнул его Тёма.

– Отходняк… потом. Чё ты мне кайф ломаешь? Мне ещё до отходняка знаешь скоко? Ты на часы посмотри. Я из одного пузыря стоко наварю, да ещё смывки… – забормотал варщик.

– Давай про отходняк, а то в зубы дам, – простимулировал Тёма.

– Болеть начинает всё в отходняк. Каждая клеточка пополам рвётся. Мышцы там, кости, трясёт, колбасит, плющит… Кажется, что все суки! – пальцы у него перестали бегать и сжались в кулаки. – Всё бесит. Бабку раз избил. Потом на приходе прощения просил. Бабка – человек! За хату берёт, когда есть. В отходняк заснуть лучше. Или сдохнуть… Но хрен заснёшь. А не заснёшь, сниматься надо! Не хочу про отходняк!

Когда возвращались к метро, отвращение и ужас сменились внутри Вали ощущением бессилия. Хотелось спасти всех, но было понятно, что это борьба с тайфуном. Тайфун сильнее, он накроет, можно только успеть выдернуть из-под него большеглазую девочку Вику.

– Тём, они ж до тридцати не доживут! – сказала она.

– До каких тридцати? Им, Валёк, и до двадцати пяти не надо! Они ж инопланетяне! Вкуса еды уже не чувствуют. Видела у бабки на столе тухлятину, так они её едят! Только внешне, как люди. Ты ж не слышала, чего плетут. Винтовые считают, что управляют своей энергией. Типа, как вы, целители. Они там войны ведут энергетические, то против своих, то с чучелами из видика. Как дети малые.

– Я это с Викой поняла. Казалось, в неё дьявол вселился. Фильм видела американский – в девочку дьявол вселился. Словами не объяснишь, но что-то я в ней ломала. Так я в специальном университете учусь, а простой родитель это не умеет ломать.

– Мы, блин, приезжаем в один подвал – нарков брать. А они стоят, за руки держатся, один кричит: «Сейчас я энергию беру, потом ты, потом левый…» Цирк!

– А может, и справлюсь. Нас с энергией работать учат, – сказала Валя самой себе.

– Ты меня, Валёк, не грузи, – хихикнул Тёма. – Кто справится, тому полный вещмешок нобельков насыплют.

– Почему у него зубы такие чёрные?

– Это метамфетаминовые зубы. У опиатных, наоборот, жёлтые, но потом тоже выпадут. Ещё по ногтям наркомана видно, они у него тусклые, серые.

Валя не спала до утра, всё казалось, что Вика поскребётся в дверь. Даже прикрикнула на Шарика, возившего по коридору тапок. Казалось, ухо, свободное от подушки, распухает на голове и раздувается, как у слона.

Когда-то так же прислушивалась этим раздувающимся ухом с самостоятельно проколотой дырочкой для серёжки к ночному диалогу родителей в барачной комнате, потом к шёпоту девчонок в общежитии, потом к двери в квартире Лошадина, в которой под утро волшебно поворачивался ключ…

Было понятно, Вика пришла в её жизнь не просто так, а, как говорил Лев Андронович, проработать «грязный кармический пласт». И Валя настроила себя на Вику как локатор и почувствовала, что та придёт именно завтра. Так что, прогуливая Шарика, не удивилась, застав её утром во дворе на обледенелой скамейке.

– Встань сейчас же! Отморозишь придатки – не сможешь родить! – буркнула Валя.

Вика послушно встала и, глядя под ноги, прошептала:

– Здрасьте.

– Цепочку продала?

– Когтю сдала. Лажово мне было…

– Ты под «винтом» энергию пускать умеешь?

– А вы откуда знаете? – вздрогнула Вика.

– Потому что я и без винта умею, – небрежно сказала Валя.

– Гоните!

– Давай руку. – Валя взяла её ладошку и сделала свою руку горячей, как чашка чая: рейки-терапевты обучаются этому за три дня.

– Фигасе! – вскрикнула Вика, она потрогала другую Валину руку, но та была нормальной температуры. – Вы чё, Джуна?

– Сказала же, у меня каналы открыты, я всё могу, – начала театрализовать Валя, видя, что девочка повелась на фокус. – Знаешь, сколько я нарков вылечила?

– А гадать умеете? – спросила Вика.

– Серьёзные целительницы ерундой не занимаются. Это как спрашивать энергетического мастера, может ли он принести вред тому, кто ему не нравится?

– И чё?

– Он на таком уровне мир не видит. Всё равно что ты бы сейчас встала на четвереньки и стала с Шариком грызться. Как болонка. Тебе это неинтересно, а любой болонке в радость.

– Это как мать считает, что я с Когтем трахаюсь, – понимающе подтвердила Вика. – У неё мозг как у болонки.

– А на самом деле? – уточнила Валя.

– Он мне брат, всегда дозой поделится. Но барахтаться – нет, мы другой кайф ловим. Однажды на кислоте вообще стали как один человек. Не врубаюсь, чё в этом траханье хорошего.

Слава богу, подумала Валя и добавила:

– Пошли домой, есть хочется. А ты вкус еды хорошо чувствуешь?

– Ещё как! Это Коготь не чувствует. Надыбал у помойки гнилую рыбу, её кошки не тронули! Говорю, нельзя есть, воняет, а Коготь жрёт за обе щеки, хорошая, говорит, рыба.

Дома Валя загнала Вику в ванную мыться и припрятала всё, что можно стащить. Вика вышла вымытая, довольная и бодро накрыла стол.

– Мамка спионерит хавчик из ресторана. Швырнёт в пакетах целлофановых, а я на вазочки раскладываю, чтоб красиво, – похвастала она. – Я ж в художественной школе училась.

– Правда? А мне картину надо купить, – соврала Валя. – Поможешь?

Понимала, что Вику всё время надо держать в напряжении, иначе соскучится и уйдёт:

– Сказали, в Измайловском парке можно недорого найти. Поехали?

– Да я на Измайлаф подсажена по полной, я там всё покажу!

– Зови меня на «ты», – попросила Валя.

– Ес, – улыбнулась девочка.

Тут появилась мать, вернувшаяся с Черёмушкинского рынка, куда ездила ни свет ни заря, чтоб часами торговаться за жидкий хвостик петрушки и объяснять подмосковным селянкам, что всё они не так растят, не так засаливают и не так хранят зимой. Мать глянула на Вику зверем и ушла в свою комнату.

– Напряг у бабки, что я цепочку свистнула, – заметила Вика, как бы самой себе. – Валим, а то загрузит!

В Измайлово утонули в буйстве художественного базара. Было холодно, но глазели, охали, хохотали, примеряли, ели сосиски на бумажных тарелках, грелись чаем в бумажных стаканчиках.

Чего только не увидели на одеялах антикваров, брошенных прямо на снег: старые банки, бутылки, пионерские горны, бусы, вымпелы, упаковки, противогазы, каски, мундиры, брошки, ветхие сумки, куклы, чемоданы, старые карты и фотографии. Смешной старик продавал килограмм орденов и медалей, прицепив их прямо на пуховик.

– Слава родины! Прекрасный подарок новому русскому и иностранцу! Подходите, не стесняйтесь! Слава родины недорого! – кричал он, расхаживая по аллее.

Но подошёл к нему только милиционер. Достал бумажку, начал рассматривать ордена, сверяя с бумажкой.

– Да мои, мои, кровные! – уверял старик. – До Берлина дошёл! Почти что знамя победы водружал!

– Мусор с него бабла снимет, ордена ж пронумерованные как тачки, – объяснила Вика.

– Думаешь, краденые?

– Тут половина краденого. Мы с Когтем в одном конце Измайлафа крали, в другом – продавали на дозняк. Один зубы заговаривает, другой тырит. Они все, думаешь, лучше? У стариков по деревням за копейки все эти прялки, утюги, шкатулки сшаривают!

– Зря сказала, я думала, все тут романтики! А бабушкины утюги и прялки в Берёзовой Роще в доме лежат.

– Их оттуда на раз стырят!

– Надо бы поехать.

Ничего не купили, надышались, нагулялись, разрумянились и страшно устали. Валя подумала, что ни с одним мужчиной не испытывала от прогулки такого ощущения праздника, как с этим «чужим-нечужим» ребёнком. И какой, оказывается, кайф идти рядом с Викой и спрашивать:

– А тебе это нравится? А хочешь, я тебе вон ту штуку куплю?

В Измайлово между ними словно возникла та эмоциональная связь, какая была с Соней. Вернулись домой к вечеру. Когда Вика ушла в ванную, мать заворчала:

– Цепочки у нас больше нет. Видать, серёжкам черёд пришёл!

Такие серёжки в её время были только у продавщиц в магазине, да у жён начальства.

– Ма, это болезнь. Понимаешь, болезнь…

– Ремнём по жопе такую болезнь лечат! Или на горох на коленки, да чтоб дырки от него навсегда остались! – сказала мать и ушла спать раньше времени.

Вика улеглась на своё место, Валя – на своё.

– Все могут целителями прикинуться? – спросила девочка.

– Люди делятся на вампиров и доноров. Вампиры не могут. То есть могут, конечно, но от этого только вред. – Валя обрадовалась, что Вику это заинтересовало. – Решают через лечение проблему денег и власти над больным. А целитель в больном не должен видеть человека, с которым вступает в отношения. Лечить – это как полы мыть. Понимаешь? Просто мыть, не отвлекаясь.

– Эксперимент на мне гонишь, как на кролике?

– Нет, – сказала Валя, в носу у неё защипало.

– А зачем тебе? – угрюмо уточнила Вика.

– Не поймёшь, – стала выкручиваться Валя. – У нас, продвинутых, есть космическая почта. Каждый человек бывает то письмом, то почтовым ящиком. Ты – письмо.

– А кто послал? – спросила Вика голосом, которым ребёнок спрашивает, когда ему рассказывают страшную сказку.

– Небесный диспетчер.

– Бог, что ли?

– Та часть бога, которая решает мелкие вопросы.

– Типа ангел?

– Нет, покрупнее. Спи.

Валя проснулась от шуршания в комнате. Было рано, свет пробивался через занавески, Вика тихонечко одевалась с недовольным больным выражением лица. На цыпочках подошла к ящичку, откуда уже утянула цепочку, пошарила, не нашла ничего достойного. Безуспешно прошуровала другие ящички и полочки, сходила в туалет и выскользнула за дверь. Валя сделала вид, что спит.

– Чёрного кобеля не вымоешь добела, – вздыхала мать за завтраком.

– Первый раз ничего не стащила, – успокаивала Валя.

– Нечего было скрасть, доча, вот и не скрала! Где ж её теперь искать, оторву лохматую?

– Сама придёт. Только ничего не говори. Вообще ничего.

– Раньше-то старших слушали, а теперь и говорить-то нельзя, – обиделась мать.

– Я с ней как врач с больным, меня этому в университете за деньги учат. Я ж тебя не учу, как с ткацким станком обращаться.

На следующий день Вика снова обнаружилась во дворе во время утренней прогулки с Шариком. Подавленная больше обычного и с поцарапанной щекой.

– Что случилось? – ровным голосом спросила Валя.

– Влипалово с бабками. Надо долг отдать.

– А если не отдашь?

– Загасят, – она подняла на Валю большие детские глазищи, разглядывая произведённый эффект.

– Погасят долг?

– Убьют!

– Кто? – спросила Валя с деланым любопытством, хотя внутри у неё всё оборвалось.

– Барыги, что шарами торгуют. Коготь их сам боится.

Валя промолчала в ответ. Дома Вика, по обыкновению, сперва легла в ванную, а за завтраком заметила:

– У меня стрелка с барыгами… Страшно.

– Живи здесь.

– Везде достанут, – покачала она головой.

– Ты им адрес сюда дала?

– Что я, крейзи? Менты у них в доле.

– Хочешь, живи здесь, хочешь, возвращайся к барыгам, – сказала Валя, делая бутерброды. – Ты меня и так отпуска лишила. Еду на лыжах кататься в парк. Иди со мной или сиди с матерью.

– У меня лыж нет, – напомнила девочка. – И ваще скоро коньки отброшу!

– Можно по парку погулять. Только быстро определяйся, а то не знаю, сколько бутербродов делать? – словно не слыша её, ответила Валя.

И снова сказочно гуляли по парку рядом с домом, кидались снежками, бегали за Шариком. Сидя на лавочке, ели бутерброды с кофе из термоса. Вика была весёлой каникульной девочкой, и казалось, что теперь она всегда будет такой.

– Ты – клёвая, – сказала она, усевшись на скамейку. – Когда идёшь, у всех мужиков стенд.

– Какой стенд?

– Имелки встают.

– Знаешь, сколько у меня через это проблем было?

– Если бы я такая модель была, я б всех построила. У меня б все Васи были понятливые, – предположила Вика. – Кормой покачала, пока шла – они все твои. А мамка перед азером дёргается, как нарк перед баяном. Считает, что ей подарок с неба свалился. Ты б с ним на одном поле не села!

– Так я ж одна, – напомнила Валя.

– Бабка сказала, принца ждёшь. Как подвалит, меня смахнёшь.

– Дурочка, ты теперь моя, – засмеялась Валя и обняла Вику.

– Зачем тебе наркуша? Хорошую найди, – сказала Вика, и Валя услышала в её голосе слёзы.

– А я и нашла хорошую!

Ночью у Вики начался озноб.

– Болит всё, болит! Прикрой тёплым, – стонала она, мокрая от пота. – Холодно! Внутри холодно, как в жмуровке. Пусти, я найду… Пусти, достану себе кецик! Немножко, чтоб сняться.

Потом полилось из носу, начались понос, рвота и боли в животе. Валя хотела вызвать «Скорую помощь», боялась прозевать аппендицит, но Вика объяснила, что это просто «ломка на сухую».

Она так решила, потому что, если не станет «чистой», Валя её выгонит. Она плакала, кричала, звала маму, каталась по постели, хрипела, лупила кулаками по стене. Валя поила её водой с ложечки, выносила тазы, меняла простыни и делала массаж.

К утру стало легче, и Валя не поняла, как заснула. Проснулась на своей кровати прямо в одежде. Вика спала, свернувшись комочком. В комнате стоял жуткий запах. Валя проветрила, пощупала пульс девочки, он был неровный.

Проинструктировав мать, побежала в аптеку, купила физиологический раствор и сухофрукты. Наварила компоту, приняла душ и стала ждать. Вика проснулась часа в три и словно не понимала, где она и что было ночью. Кожа была серого цвета, а глаза обведены синяками.

– Фиговяк, – сказала она детским голосом. – На клюшки не встаётся. Знаешь, как хочется вмазаться? Враз бы выздоровела.

Валя села рядышком и поила с ложки сначала физраствором, а потом компотом. К вечеру Вика уже ела протёртый овощной суп и весело болтала.

– Зачем врала, что убьют? – напомнила Валя.

– Так несколько вмазок в долг!

– И что б ты делала, если б не «переломалась»?

– Башельки бы наездила.

– Как?

– Да лимон способов! Любому мозги заморочу. Родне, мамка потом отдавала бы. К мамке на работу, к папке в поликлинику, к твоей соседке. Пурги нагоню, всё отдаст! Скоммуниздить чё-нить. Повяжут – всё равно выпустят. Хрена им из-за кошелька ребёнка в инкубатор оформлять? Товар взять, продать – кучу нарков знаю. В метро встать. Забинтовать руку и просить. Я так стебалась пару раз. Барыге дать. Им всегда фак нужен. У них Клара Целкин всегда в цене.

– Что ты такое говоришь? – вздрогнула Валя.

– Я ж для примера.

На следующий день Вика ходила по дому, мыла посуду, требовала работы и громко рассуждала о том, что больше никогда не будет принимать наркотики.

– Выздоровела, ягодка моя, – обрадовалась мать, замешивая тесто на вареники с мороженой вишней.

А Валя не спешила веселиться, поскольку уже прочитала несколько книг про наркозависимость.

– В девятый пойдёшь? – спросила она между делом.

– Не, там всё сгнило. Неаттестована, прогулы. Классная наша, муравьиха, видит меня, ей сразу плохо. Начинает орать как светомузыка, – поморщилась Вика. – Коготь сказал, диплом купить можно, а эту корку ваще на раз!

После обеда Валя повезла Вику к Юлии Измайловне. Та позадавала вопросы по программе и покачала головой.

– За седьмой нулевые знания, за восьмой тем более. Про девятый уже молчу. Попробуем устроить Вику в нашу школу. Надо взять документы, зачислиться к нам, всю весну и лето сидеть с учебниками и доаттестовываться.

– Юлия Измайловна, вы сами-то как? – наконец спросила Валя.

В квартире было убрано на скорую руку, словно хозяйка всё время куда-то спешила.

– Столько событий! Вернулись два моих товарища из-за границы. Оба сидели как диссиденты. Один пятнадцать лет – несгибаемый, герой, легенда. А теперь на побегушках при жене: толстом, капризном американском убожестве, – Юлия Измайловна сидела за столом, заваленным свежими газетами. – Другой – семь лет оттрубил достойно, стал полным идиотом. С обоими совершенно нельзя разговаривать – всё время поучают. Сами за это время в Америке научились только деньги считать. Непонятно, как это с ними получилось?

– Это вы столько газет теперь покупаете? – удивилась Валя.

– Вся правда сперва перекочевала в толстые журналы, а теперь ушла из журналов в газеты. Меня ведь дети спрашивают, что в стране происходит, а я сама не понимаю. Гайдар вышел из состава правительства! Борис Фёдоров ушёл! И всё из-за консервативной политики Ельцина! Не понимаю, почему Ельцин повернулся лицом к красным?

– Прикольная тичер, – сказала Вика, выходя из подъезда. – Лучше б хаер покрасила, чем столько на газеты тратить. Вся седая.

– Она тебе не понравилась?

– Теперь от учебников не откосишь. Давилово будет.

Они шли мимо большого универмага.

– Купим тебе что-нибудь из одежды? – предложила Валя.

– Тут отстой. У меня другой прикид. По нему всё понятно.

– Что понятно?

– Кто я, понятно. Какой мьюзик слушаю.

– А причёска твоя «я упала с сеновала» тоже прикид?

– Дестрой называется.

– И где ж тебе одежду покупать?

– На рынках места есть. Только бабок надо много.

– Давай хоть бельё купим, а то ты у меня как беспризорница.

– Одни труселя и одни соксики можно, – сказала Вика, явно смущаясь.

Поднялись на второй этаж в отдел белья, начали разглядывать витрину.

– Мам, купи мне такие, – попросила около них маму девочка лет двенадцати, воткнув пальчик в кружевные трусики.

– Это трусы для проституток! – ответила мама так злобно, будто именно проститутки испортили ей жизнь.

– Ну, мам… У моей Барби такие есть, – напомнила девочка.

– Перебьёшься, – отрезала мама, игнорируя тему барби.

У неё было зверское выражение лица женщины, последний раз бывшей с мужчиной, когда зачинали эту самую дочь.

– Ну, мам… У всех такие есть! Все на физкультуру переодеваются – показывают! – канючила девочка. – Ну, мам…

– Будешь замуж выходить, тогда куплю, – подытожила мама и попросила продавщицу завернуть страшные трикотажные трусы тюремной гаммы, стоящие ровно столько же, сколько и кружевные.

– Сама будешь их носить! – заплакала девочка и побежала вниз по ступенькам.

А мать покачала головой – «совсем дочку распустила» – и положила свёрточек в сумку.

– Вот скажи, почему они такие суки? – спросила Вика.

– Просто у неё страх секса. Ей кажется, девочка трусы наденет… и всё.

– Зачем таким долбаным матрёнам разрешают иметь детей?

Купили Вике бельё и тёплый оранжевый свитер. А Валя всю дорогу обратно думала, какую информацию вынуждена усвоить девочка со слов мамы: красивые трусы носят проститутки, к свадьбе она купит дочке такие, то есть, выходя замуж, дочка станет проституткой?

– Будешь мне всё покупать, бабки кончатся, – оборвала её размышления Вика. – Я тоже молотить могу. Предлагали с собакой гулять. Собака в скверике личинку отложит, струю выпустит – пятихатничек!

Валя тщательно простраивала день, особенно когда видела, что Вика становится подавленной, как она называла это – «угашенной». Поход в школу за документами не стали откладывать, для уверенности взяли с собой Тёму. Вика пообещала молчать как рыба.

Хабалистая классная руководительница, услышав, что Вику переводят в другую школу, подняла глаза к потолку и выдохнула:

– Услышал бог мои молитвы!

И отправила к директорше. Та оказалась злобной старушенцией с бюстом Ленина в кабинете, из тех, что ходят на демонстрации с криками: «Ельцин – Иуда!» Валин статус «новая жена отца» спровоцировал у неё визг, который смогло унять только Тёмино милицейское удостоверение.

– Она полгода в школе не появлялась, вам было плевать! Мать с отцом ни разу не зашли, вам плевать! – пристыдил завучиху Тёма. – Вот у вас Ленин стоит, а он что говорил? Учиться, учиться и учиться! А вы препятствуете!

– Как я могу чужому человеку документы отдать? – оправдывалась завуч. – Пишите заявление, что забираете документы под свою ответственность. И в нём свои паспортные данные и адрес прописки.

На следующий день раздался истерический звонок в дверь, на пороге стояла дама с сильно накрашенным лицом и волосами модного цвета «красное дерево». Дорогая норковая шуба на ней была распахнута, грудь взволнованно вздымалась под бархатным платьем, а из-за её спины выглядывали три кавказца малоаристократического типа.

– Притон! Директорша так и сказала, забрали в притон! – завопила дама с порога, пытаясь оттолкнуть Валю в коридоре. – Бордель с несовершеннолетними!

– Вы к кому? – спросила Валя, сдерживая за ошейник хрипящего Шарика, собравшегося вцепиться даме в ногу.

– Вика! Вика! Доченька! – крикнула дама через Валино плечо.

Кавказцы, рекрутированные в группу захвата, замялись. В коридор из кухни выглянула мать. Кавказцы рассчитывали попасть в наркоманский притон, а обитателями ухоженной квартиры оказались две красавицы – мать и дочь в модных финских халатах и ухоженный пудель с ярким бантом.

– Домой не пойду! – сказала Вика без прелюдий. – Силой повяжете – слиняю!

– Вика! Девочка моя! – заголосила дама. – Ночей не сплю, все глаза проглядела!

– Отвянь, – отрезала Вика.

– Не жена она твоему отцу, он от неё сбежал! – продолжала дама, совершая ошибку за ошибкой. – Что тебе в этой хрущёвке? Тебе тут наркотики дают?

– Тут меня от них лечат, – сказала Вика громко.

Кавказцы за спиной дамы переглянулись. Валю трясло, но она ровным голосом сообщила:

– Мы забрали документы из школы вместе с инспектором милиции по делам несовершеннолетних. Возьмёте Вику силой, он вплотную займётся вашей семьей. Советую не нарываться.

– Не пугайте, я пуганая! – крикнула дама, помахала перед Валиным лицом яростно наманикюренными руками с избыточным количеством колец и потребовала: – Покажите, в каких условиях живёт девочка!

– Смотрите на здоровье, – пригласила Валя даму и кавказцев широким жестом войти и поняв, что информация «советую не нарываться» оценена ими правильно.

Кавказцы замялись, начали что-то обсуждать на родном языке, подталкивать друг друга, сняли обувь и топтались в коридоре. Викина мать быстро обежала квартиру, цокая шпильками сапог, с которых стекала грязь, и выкрикнула:

– У неё здесь нет отдельной комнаты.

– Зато у неё здесь есть ванная с задвижкой, куда не врывается посторонний мужчина, – стараясь выглядеть как можно спокойней, ответила Валя. – И эта история крайне заинтересовала инспектора по делам несовершеннолетних!

Она увидела, как у самого низкорослого из троих кавказцев забегали глазки.

– Она врёт! – покачала головой Викина мать.

– Следствие разберётся, а срок за это «мама не горюй»! – Валя посмотрела на Вику, и та согласно кивнула.

– Но это мой ребёнок! Она мне такой кровью досталась. Я всё на неё положила: образование, карьеру, круг…

Из глаз у гостьи брызнули слёзы, она достала красивый носовой платок и начала осторожно оттирать их, пытаясь не размазать косметику.

– Но сейчас вы не можете ей помочь, а я попробую, – сказала Валя.

– А зачем вам? – спросила дама так, словно Вика была неодушевлённым предметом.

И Валя решила подурачиться, кивнув на иконы и портреты индийских гуру на стенах:

– А я верующая! Мне явление Богородицы было, что должна её спасти!

Недавно в «Аргументах и фактах» Никита Михалков давал интервью, что ему было явление Богородицы. Валя долго смеялась, что человек даёт про это интервью, а вот ведь как пригодилось. Викина мать посмотрела на неё как на буйнопомешанную, достала кошелёк:

– Доллары возьмите.

– Вике деньги давать не надо, – с нажимом произнесла Валя, глядя даме в глаза, внизу которых всё-таки растекалась краска. – А мы не бедствуем.

– Что ж мне, так уходить? – спросила дама расстроенно, словно оправдать её визит было Валиной задачей.

– Уходи! – грубо сказала Вика.

Дама застыла на пару секунд, потом подбежала, порывисто обняла Вику, не успевшую увернуться, и бросилась вон со слезами. Кавказцы, пожав плечами, вежливо попрощались только с матерью и Валей, словно Вика была мебелью, быстро обулись и ушли.

– Кукушка крашеная! – выкрикнула вслед мать, вышедшая из ступора.

И Вика вздрогнула от этого выкрика и сжалась, словно её ударили.

– Прошу ничего не комментировать, – цыкнула Валя и обняла Вику.

– Мамка ваще ничего не рубит! Как глухая! – помотала головой Вика. – Когда с папкой гнобили друг друга, она также. Ты б её ментом не загрузила, скрутили б и в тачку! Потом ремнём бы товарили, чтоб неделю заживало! Потом бы нервы наматывали на указательный палец и чела приставили.

– А ты?

– Я бы схиливала. Кисло всё это. Она меня больную не бросила, а я её бросила, пошла к тебе в присоски. Но не могу с её хачиком! Он даже когда не лезет, когда просто смотрит, мне стрёмно. А мамка не врубается, кричит, что я проститутка, сама к нему лезу!

– Красивая женщина, – сказала Валя, чтобы сделать Вике приятно, хотя манерами дама была меньше всего похожа на профессорскую дочку.

– Мозг у неё стал хачовский! Все брюли нацепила, думала тебя брюлями наповал бухнуть, – покачала головой Вика.

– И ещё я поняла, что, если будешь хорошо есть, у тебя на щеках появятся такие же ямочки, как у неё.

– Не появятся, – буркнула Вика. – Я на папку похожа.

Утром Вики не было. Она исчезла, ничего не прихватывая. Всё пошло насмарку. Валя и мать, ни слова не говоря друг другу, всё время выглядывали в окно. Вернулась через два дня. С серым лицом, волосы стали прежнего мышиного цвета, а кисти рук снова припухли. Позвонила в дверь, Валя открыла. Вика прошептала:

– Прости меня!

Прижалась к Вале и заплакала. Стояли в дверях и вместе плакали. Две сироты при живых матерях.

– К врачу идём? – спросила Валя.

И Вика кивнула.

Когда отправились на «Университет», Валя спросила:

– Не боишься?

– Страшно в ломке, а лечебка чё? Венки пощекочут, делов-то.

Врач открыл в прежнем помоечном виде, отодвинул сенбернара и провёл их в кабинет. В дверь засунулся конопатый мальчишечка лет пяти и заныл:

– Па, мне Жанка железную дорогу не даёт!

– Кыш, – ответил врач. – У меня пациентка.

Малыш выпятил губку и завопил:

– Жанка! Иди смотреть! Наркоманку привели! Лохматую!

Валя с Викой прыснули.

– Чиститься будем? – спросил врач.

– Тут ваще так чисто, что только чиститься, – заметила Вика и сняла с дивана клок сенбернаровой шерсти.

– Весенняя линька, пылесос не берёт. Но пёс в приборы не лазит, – буднично пояснил врач. – Кокс, джанк, кислота?

– Винт, кислота… Кокс редко, – ответила Вика как урок.

– Ложись. У меня готово. Мама пусть погуляет, – распорядился он и начал прилаживать аптечную бутылку с жидкостью, на длинной трубочке к железной ноге капельницы.

– Помощь не нужна? – осторожно спросила Валя. – Я же медик.

– От мамаш одни проблемы. Погуляйте пока. Значит, только гемосорбцию и плазмаферез, как договорились. Да? – спросил врач. – В спину не лазим?

– Не лазим, – подтвердила Валя с внутренней дрожью.

– Иди, не стремайся, – приободрила её Вика. – Тут ваще ничё такого.

Чтобы отвлечься, Валя заставила себя идти по ветреному Ленинскому проспекту, заходить во все магазины, смотреть, трогать и мерить всё подряд с равнодушными глазами и тревожно стучащим сердцем. Успокойся, говорила она себе, переживать надо, когда она к наркоманам уходит, а не когда лечится.

Вернувшись за Викой, обнаружила её сонной и умиротворённой.

– Утром укол сделаете, – протянул врач ампулу.

– Зачем? – снова напряглась Валя.

– Ломку смягчить.

– А ломка будет?

– Ну, я ж не господь бог! – развёл руками врач.

Валя заплатила двести долларов, сгребла Вику в охапку, поймала такси.

– Чувак стёбный, – сказала Вика. – Столько анекдотов про нарков рассказал. Смотри: «Обдолбанные нарки собрались на флет. Самый чёткий, говорит: „Тачку поймаю, договорюсь, а вы сядьте и молчите. Чтоб водила не догадался, что у нас приход!“ Поймал тачку, договорился. Едут. Водитель: „Вы что, ребята, обдолбанные?“ – „А ты как догадался?“ – „Сели втроём на переднее сиденье и молчите…“». Чё такой кисляк на фейсе? Смешно ведь!

Вале было не до смеха, она снова думала, что будет, когда кончится отпуск? А Вика заснула прямо в машине, уронив голову ей на плечо. Потом снова была ломка, но уже мягче.

Снова Валя сидела у кровати, поила с ложки компотом и выносила тазы. Видя, как Вика мучается, мать прониклась такой жалостью, что целый день гремела кастрюлями, приговаривая:

– Сволочи проклятые! Что с девонькой сделали! И травят, и травят! И мучат, и мучат!

А Валя думала, что ж это за лечение? Только деньги взял. И когда Вика встала на ноги, поехали к старой профессорше. Помпезность квартиры, смутившая Валю, девочку не смутила, она расхаживала как у себя дома, расспрашивая про картины в массивных золочёных рамах.

– Мы сделали гемосорбцию и плазмаферез, – торопливо отчиталась Валя, сев в кресло с удобными подлокотниками.

– Зачем? – подняла седые брови профессорша и поменяла очки, висящие на цепочке, на очки, лежащие на столе. – Гемосорбцию делают при передозировке барбитуратов, чтоб больной не умер от остановки дыхания. Или после лечения абстиненции успокаивающими, снотворными и обезболивающими, когда больной слишком вялый и слабый.

– А нам зачем делали? – спросила Валя.

– Вам обеим? – усмехнулась профессорша. – Немедленно избавьтесь от слова «мы», «созависимость» – это изменения в психике людей, окружающих наркоманов. Созависимый человек не помощник.

– Извините, – кивнула Валя.

– Наркотик ловится этим очищающим углем – сорбентом, но потом начинается абстиненция, говоря немедицинским языком – «ломка». Если вы не делали ни гемосорбции, ни ликворосорбции, абстиненция все равно начнётся через 12–24 часа, – сказала профессорша, внимательно разглядывая Вику. – Врачи так зарабатывают, потому что среди наркоманов гуляет миф, что это чистит кровь. Они используют наркотики кустарного изготовления и уверены, что сорбент собирает мусор.

– Какой мусор? – насторожилась Вика.

– Частички растительного сырья, не фильтрующиеся домашними методами, из-за них растворы наркотиков мутные. Эти частички попадают в кровь с наркотиком внутривенно.

– И чё они там? Булькают? – испугалась Вика.

– Они поглощаются клетками – макрофагами, плавающими в крови, – ответила профессорша очень заинтересованно, она словно всё это время строила мостик к Вике. – В макрофагах частично разрушаются, а неразрушившиеся концентрируются в других клетках. И никакая гемосорбция их оттуда не достанет.

– Халат нас обул! – всплеснула руками Вика. – Но все мои кенты тоже «кровь чистили».

– У самодеятельных наркологов кто первый надел халат, тот и врач. А гемосорбция популярна, потому что после неё чувствуют облегчение, – объяснила профессорша. – Но оно оттого, что потом колют успокаивающие, снотворные и обезболивающие.

– Он ещё и спинномозговую жидкость хотел почистить! – вспомнила Валя.

– Это просто опасно. При ликворосорбции происходит проникновение в пространство, общее для спинного и головного мозга, – объяснила профессорша. – Потом жалуются на боли в спине. Единственная польза от визита к нему, что вы научились сотрудничать против наркотиков. И вообще молодой наркоман, если его не насильно подсадили, диагноз не ему, а семье, создавшей такую личность.

– Точно! – вставила Вика. – Перенсы ваще не цепляют!

– Родители часто помогают теми полицейскими методами, из-за которых ребёнку под наркотиком уютней, чем с ними. Мне нравится ваш симбиоз, но, если произойдёт срыв, используйте в состоянии абстиненции баню, сауну или горячую ванну с активным притоком свежего воздуха.

– Вика всегда в ванной вылёживается, – поделилась Валя.

– Она сама знает, что ей комфортно. Абстиненция легче переносится летом на юге. Там, где постоянное атмосферное давление, солнце и море, – мечтательно произнесла профессорша. – К слову, эффективен отказ от наркотиков на фоне религиозного воодушевления. У них это называется «переломаться на святом духе».

– Да, один наш чувак был чистый психоделик, упал в секту, и как отрезало, – закивала Вика.

– В основе комфорта в тоталитарной секте те же механизмы, что и в основе наркомании, – пояснила профессорша. – Кроме того, антинаркотическая установка успешно формируется с помощью психоанализа, гештальттерапии и регрессионной терапии.

– Меня в университете учили регрессионной терапии, – осторожно добавила Валя. – Я делала регрессию нашему руководителю!

– В университете? – вскинула брови профессорша. – Чудны дела твои, господи!

– Университет для целителей, – уточнила Валя. – Врачи нас не уважают, но больным мы помогаем.

– И что же у вас в дипломе будет написано? – улыбнулась профессорша.

– Целительница, – покраснела Валя.

– Да вы просто не знаете, как она мне ломку снимает руками! – закричала Вика обиженно. – Я потом слипаю, как слон! Она захочет, у неё руки будут горячие, как утюг!

– Ломку? Руками? – усмехнулась профессорша.

– Не верите, что нас хорошо учат? – Валя решила перейти к запрещённым приёмам. – Если разрешите, могу продиагностировать ваши медицинские проблемы.

– Ну, попробуйте!

Валя закрыла глаза и сосредоточилась:

– Сильный остеохондроз поясничного отдела. Больше справа.

– Сильного остеохондроза в моём возрасте нет только у тех, кто уже на кладбище, – рассмеялась профессорша.

– Левая нога в колене, поджелудочная железа в плохом состоянии. Аппендицит вырезан. А ещё старая травма головы сзади. Рубца нет, но на погоду приступы мигрени кончаются рвотой.

– Всё правильно, – удивилась профессорша. – И как же это у вас получается?

– Меня с детства бабушка учила, она вроде знахарки. Когда людей массирую, вижу, что болит, чувствую, как вылечить. В университете только отполировали, – объясняла Валя. – Мне легко, анатомию проходила. Можно, я вам на поясницу сделаю бережную мануалку по своей системе, чтоб вы поверили?

– Прямо сейчас? – было видно, что ей хочется попробовать, но это поменяет роли.

– Она всё может, даже энергию гонять умеет! – похвастала Вика.

– Вика, тогда возьми книжку и посиди, пожалуйста, на кухне, – попросила профессорша. – Знаете, к Фаине Раневской однажды постучали в гримуборную, а она отвечает: «Не входите, я голая. Вас стошнит!»

Вика прыснула и ушла в кухню, а Валя напряглась, не украдёт ли она чего на кухне? Потом вымыла руки, разложила диван, велела профессорше лечь на живот, поднять кофту на мелких перламутровых пуговках и сложить на стол обе пары очков.

– Лучше, конечно, с маслом делать и на столе, но маслом диван измажу, – оправдалась она, разулась, встала на диван на колени и начала месить необъятные жировые складки на спине профессорши.

– И вас как-то отбирают для обучения? – поинтересовалась профессорша.

– Кто деньги платит, тот учится. Но по-настоящему руководитель занимается только с любимчиками, это я и один парень. Я массажистка, а парень – бывший спортсмен, на соревнованиях лёгкое порвал, пошёл в целители.

– Ставлю на себе эксперимент, – пошутила профессорша. – А вы действительно владеете регрессионной терапией?

– Да. У меня другие психотерапии не пошли, – призналась Валя. – Для них надо слишком много умных книжек прочитать, а у меня мало образования, не понимаю в них ничего.

– И считаете, что прошлые жизни, которые человек просматривает на ваших сессиях, это что-то типа психодрамы? – спросила профессорша.

– Если честно, не знаю. Мы когда психодраму делали, все орали друг на друга, как дети в песочнице, а глубины не было. А после регрессионной терапии как прозрели. Но наш руководитель говорит, относиться к этому надо исключительно как к терапии, иначе начнётся игра в проповедника. А ведь мы простые целители.

– Чего только не принесло в страну на волнах перестройки, – хмыкнула профессорша.

– Наш руководитель в Голландии этому учился в специальной регрессионной академии, приносил книги по регрессионной терапии, – уточнила Валя. – Но я иностранных языков не знаю, на практике училась. Показал, и у меня пошло.

– Если бы вы мне сейчас не сняли сильные боли в спине, я бы ни одному слову не поверила, – сказала профессорша, сев и поправляя кофту. – В мои годы сложно открываться новому, но в излечении наркомании лучше всего работают чудеса. Попробуйте сделать Вике регрессию.

А Валя подумала, не посоветовать ли ей бабушкин рецепт от мигрени? Одной соседке с жуткими мигренями она велела перед месячными класть в ухо тряпочку, смоченную соком свёклы и лука. И подсмеивалась над ней:

– Что, Санька, луком от тебя пахнет? Месячные скоро?

Но профессорша точно обсмеяла бы её.

– А как с учёбой? – спросила профессорша Вику, когда её вернули с кухни.

– Тичер велит на учебники заклиниться, – пожаловалась Вика. – А мне в башню ничё не закачивается.

– Сядешь за учебники, когда самой захочется, а пока восстанавливайся, – успокоила её профессорша. – Можно и на второй год остаться. Тебе же в армию не идти!

– На второй год? Да вы чё? Я ж не автопилотка, у меня мозг ещё живой! – возмутилась Вика.

Радостные вышли из подъезда профессорши.

– Убраться бы у неё толком, – подумала вслух Валя. – Ей же тяжело, а домработница халтурит. Но ведь обидится, если предложить.

– Обидится. А чё вы за глюкалово обсуждали про прошлые жизни?

– Есть такое лечение. Как у экстрасенсов, только интереснее. Будто смотришь кино про свои прошлые жизни.

– Для этого надо грибы жрать? – вопросительно посмотрела на неё Вика.

– Нет, просто лежать в тёмной комнате с повязкой на глазах.

– Гонево!

– Хочешь, попробуем? – засмеялась Валя.

– Я там копыта кину, а тебя – в тюрягу!

– А ты там не будешь, будешь отсюда смотреть.

– Сегодня весь обед Викин любимый, – торжественно объявила мать. – Суп грибной, блинчики с мясом, кисель клюквенный.

– Урра! – закричала Вика и чмокнула мать в щёку.

А у Вали даже кольнуло под сердцем, в детстве мать кормила её чем попало, выкладывалась только к праздникам. Да и то в их финале всё приготовленное часто оказывалось сброшенным на пол вместе с расшитой райскими птицами скатертью.

Валя долго не могла ответить Соне на вопрос:

– Какое у тебя любимое блюдо?

Мать не задавала таких вопросов, не знала, что Валя любит. Да и Валя толком не знала. Любимые блюда приходят из детства, но в детстве Валю по утрам тошнило, она не завтракала, а после школы старалась намазать кусок хлеба маслом и убежать во двор, потому что каждую минуту мог ввалиться отец с пьяными выкрутасами.

А если мать была дома одна, разогревали и торопливо ели, как краденое. Вся домашняя еда казалась пропитанной страхом. А вся еда у бабушки в Берёзовой Роще казалась сказочно вкусной, и только в собственной квартире Валя с изумлением поняла, насколько талантливо мать готовит.

О регрессионной терапии Валя узнала, когда Лев Андронович объявил на очередном занятии, что сегодня они будут путешествовать по прошлым воплощениям с целью лечения травм в нынешнем. Студенты в недоумении переглянулись, а Валя вспомнила слова Марка о лоходроме.

Заметив это, Лев Андронович перешёл на более строгий тон и более научный язык. И произнёс слова, которые Валя успела записать, но так и не успела понять: «трансперсональная психология и сенсорная депривация». Она старалась записывать всё, чтобы получить за свои деньги максимум знаний, надеясь потом разобраться во всём непонятном с помощью книг. Но как известно, никакого «потом» не бывает.

Вале плохо давалось всё, что «не про тело», про то, что нельзя увидеть глазами и потрогать руками. Она чувствовала чужое тело, как мать чувствовала ткань и нитки, но ни секунды не понимала, в какой части черепа находится сознательное, а в какой бессознательное? Что такое сверх-Я и почему с ним надо так церемониться?

– Выучу, но мне это не надо, – однажды сказала она Льву Андроновичу, не сумев ответить на поставленный вопрос.

– Современный целитель обязан владеть всеми существующими техниками и уметь их сочетать, потому что никогда не понятно, чем именно можно подтолкнуть выздоровление человека.

– Но я знаю от бабушки простое деревенское, чего вы не знаете.

– Например? – улыбнулся он.

– Например, картошка. Сок сырой картошки лечит язву и геморрой. Дышать над варящейся картошкой – уйдёт простуда, насморк, бронхит, – загибала она пальцы. – Привязанный ломтик сырой картошки лечит рану, ожог и мозоль. Ростки картошки, настоянные на водке, улучшают зрение… И без всякого вашего сверх-Я!

– Валентина, – тяжело вздохнул Лев Андронович. – Я вас учу не улучшать зрение и геморрой, а менять человеческую судьбу. Здоровье – только побочный фактор изменения судьбы.

– Как я могу менять судьбу другим, если не могу изменить свою? – огорчённо напомнила Валя.

– Вы потому и недовольны судьбой, что ваше ощущение собственной силы на уровне лечения картошкой! А у меня из этого сборища сумасшедших надежда только на вас и Игоря, – нахмурился Лев Андронович. – И человека с вашими способностями я не оставлю на уровне картошки, буду тянуть за уши!

Первую сессию регрессионной терапии он провёл именно с Валей. В зале притушили свет, и она легла на надувной матрас с полотенцем на закрытых глазах, прикрытая пледом, не чувствуя рук и ног, оледеневших от страха.

Однокурсники рядочками сидели на соседних надувных матрасах, по-восточному скрестив ноги, как заставлял Лев Андронович. Даже бабки с больными коленными суставами, уверявшие, что у них категорически не получится, мгновенно научились этому после обещания быть отчисленными.

Валя с ужасом думала, что будет с матерью, если она не вернётся из путешествия в прошлые жизни? Продаст квартиру, поедет к отцу? Или, наоборот, продаст ту квартиру и заберёт его в Москву? Но успокоила себя, не для того же Лев Андронович столько в неё вложил, чтобы отправить на тот свет. Да ещё и при толпе свидетелей.

Сначала ничего не получалось, видела только мутные пятна и яркие вспышки. Но вдруг перед ней распахнулась чёрная воронка и, не успев подумать, Валя нырнула в неё, как в прорубь. И вскрикнула, потому что увидела сверху маленькие босые ноги на яркой зелёной траве.

– Ноги!!.. Босые ноги… Какой-то луг… Избы вдалеке… Солнце светит, трава, ужас какая зелёная… – прошептала Валя, позабыв о страхе. – Я с ума схожу?

– Нормально-нормально. Говорите громче, чтоб всем было слышно. Вы видите себя? Вы – человек? – мягко спросил Лев Андронович.

– Не знаю… Ноги человечьи маленькие, руки маленькие. Тепло. Гуси пошли мимо. Телега проехала. Пыль столбом. Стою на пригорке, – она немного успокоилась и стала описывать увиденное, которое больше не пугало, а сладко манило.

– Посмотрите вниз, опишите ноги.

– Ступни поуже моих, пальцы длиннее. Вся я маленькая. Девочка.

– Теперь встаньте в эти ноги, как в сапоги. Увидьте себя девочкой. Обойдите дом.

– Изба большая. Простая, стены тёмные. В одной половине сами живём, за стенкой скотина. Амбар обгоревший, весь покосился. Дальше баня по-чёрному. Мама в избе, платье под грудь подпоясано, голова платком покрыта. Ой, это ж Соня моя мама! Не похожа совсем, но это Соня! Вдвоём мы, никого у нас. Смотрит тепло. Любит. На меня мать в этой жизни так не смотрела…

– Где ваш отец? Посмотрите! – предложил Лев Андронович.

– Грохот какой-то. Страшно! Будто камни падают. Точно камни. Вижу, сыплется мрамор, пепельно-серый. Возле карьеров живём в Рускеале, – и совсем не удивилась, что знает откуда-то слово «Рускеала». – Там мрамор для дворцов добывают. Отец в карьере погиб. С ним ещё пять работников. Мрамор взрывали, их завалило. Там и остались. Мы-то карелы, а он русский работник. Мама-Соня меня с ним пригуляла. Карелам с колдуньей жить нельзя, а работнику всё равно.

– Что ещё видите? Почему амбар обгорелый?

– Вижу огонь большой, амбар горит, громко трещит! Работники подожгли. Кричат, что мама-Соня наколдовала, чтоб тех мрамором завалило. У дома кричат, что сожгут нас вместе с домом. Я маленькая, под кровать залезла, плачу. Мама-Соня пошла к ним, к окошку бегу, боюсь, сожгут её!

– Что дальше?

– Страшно! Мама-Соня вышла, рукой повела – огонь погас. Работникам в глаза посмотрела, они разбежались в страхе. Кричит, если опять придут, их тоже мрамором завалит. Вернулась в избу, целует меня, успокаивает. Она и болезнь заговаривать умеет, и пропавший скот ищет, и сны толкует, и порчу насылает, и мужской силы лишает! Все карелы её боятся.

– Смотрите дальше свою жизнь. Увидьте себя молодой женщиной.

– Иду по лесу, травы собираю на лекарства, с деревьями аукаюсь. Камня у нас много, земли мало. Лес на камне растёт.

– Как аукаетесь?

– Мне деревья, пни, птицы все как живые, а камней боюсь. Переговариваюсь не словами. Молодая я, вижу, мама-Соня целует меня ночью, говорит, так надо, а то колдовскую силу потеряет. Ищем её, следов нет. Значит, так надо. Одна живу, хозяйство на мне, бабы ходят, в ноги падают. Просят вылечить, приворожить, кому дитя понести, кому на смерть сделать…

– Вы тоже колдунья?

– Как три ночи исполнилось, мама-Соня мыла мне голову и грудь три четверга подряд пеной с трёх водопадов. Так наш колдовской дар родным по крови передают.

– Где ж взяла водопады?

– На речке Тохмайоки четыре водопада, – и Валя снова не удивилась, что откуда-то знает название «Тохмайоки». – Сосед на телеге возил, у него сын слепой родился, мама-Соня ему глаза вставила. Сосед ей стал как раб.

– А иконы у вас в избе есть?

– Нам деревья заместо икон. По забору рядами дуб, берёза да клён. Силу нам дают. У воды ива, через неё женское колдовство идёт, хоть на любовь, хоть на мор.

– Многих уморила?

– Как платили, так и морила, денег зря не брала. Потом устала. Сосед курицу мою украл. Хотела ему на смерть сделать, так дети ж у него малые. На корову сделала. У коровы вместо молока из сосков кровь полилась… Корова кричала, будто забивают. Жалко стало, обратно сделала.

– Дети у вас есть?

– Нагуляла от пастуха, да скинула. Болела, чуть не померла. Потом жалела, что скинула. А больше не было.

– Ещё что было важного?

– Богатого лечить повезли. Стрелой ему шею задели, теперь болит. Старый, красивый. Сказал, живи со мной, жена слова не скажет, но я домой вернулась. Мама-Соня говорила, мужчина силу отбирает, если с ним жить. Дети свои силу тоже отбирают. Ох, забыла, из-за этого богатого ещё одну уморила. Сожгла.

– Как это сожгла?

– Из города ему привезли. Не в любовницы, а так. Пела, гадала. Кале была.

– Кале? Что-то знакомое…

– Цыган здесь так зовут. Пока я его лечила, она всё тёрлась вокруг. Уехала я, она ему, мол, пусть передаст для меня с ней денег, тогда я к нему вернусь. Дал он ей много риксдалеров, деньги такие, так она их мне не повезла, спряталась в соседней деревне. Хотела наврать, мол, деньги колдунья взяла, а к тебе не вернулась.

– И что?

– Слуга от него приехал, спрашивает, чего не едешь? Я ему, езжай да передай, деньгами меня не купишь. И скажи, цыганка эта сгорит с деньгами, что взяла. Ну и сожгла её.

– Как сожгла?

– Головешка из печки выпала, да на сухом полу занялась ночью.

– Почему выпала?

– Так я ей выпасть велела. Она ж деревянная, а я с деревьями дружбу водила. По юбке цыганку потом и опознали.

– По цветастой?

– Кале, хоть цыгане, но юбки у них большие чёрные, а кофты белые с кружевом.

– Почему так жестоко?

– Осрамить меня перед ним хотела.

– Он вам в душу запал?

– Можно и так сказать…

– Теперь посмотрите, как вы умираете. В смысле, она умирает.

– Ой, страшно! – вдруг закричала Валя не своим, а каким-то низким грубым голосом. – Лежу в избе. В теле боль жгучая, горю вся. Руки сухие, как веточки. Мне лет сто. Зову, никто не приходит, мучаюсь, чертей надо сдать, чтоб помереть. Родных нет, соседи дар не берут. Двери-окна заколотили, чтоб никто не вошёл. Ой, в груди жжёт! Ой, больно! Тяжесть, словно и меня мрамором засыпает!

– Прекратим сессию?

– Не мне, ей больно! Как кусок огня вылетаю из тела, лечу в дырку на крыше. Ох, ещё выше лечу! Тёмные облака, сажусь на них. Тела нет. Я – светящийся шар. Так хорошо, такая лёгкость… Наверное, это рай? Всё бело-голубое! Правда, рай! Как же ведьма в рай попала? И кажется, всё знаю, словно во мне сразу все книги уместились.

– Раз всё знаете, как вас зовут, какой год и где вы прожили?

– Маму-Соню зовут Окку, а меня – Васи. Умираю в 1853 году…

– Заканчиваем сессию. Глубоко подышите. Снимайте повязку с глаз!

Валя сняла повязку. И долго не могла понять, кто она и где. Однокурсники таращились на неё как на инопланетянку, высадившуюся с космического корабля.

– Как это вы сделали? – спросила потрясённая Валя. – Я ж как кино всё видела!

– На зачёте сами отправите меня в прошлые жизни. И запомните, ни в одной психотехнике нет ничего, кроме психотехники. А регрессионная терапия – самое перспективное направление современной психотерапии. Самое главное, что вы поняли из этой регрессии о своей нынешней жизни?

И скрытная Валя неожиданно для самой себя разрыдалась так, что девочки побежали за стаканом воды и салфетками:

– Всё поняла, всё… Потому здесь всех спасаю, что там морила!

И снова зарыдала, не испытывая от этого ни малейшего смущения, выплакивая всю свою вину перед бабушкой, матерью, Юриком, Лебедевым, и даже Марком и Михаилом. Её обступили, спрашивали на ухо, не подмешал ли чего Лев Андронович для такого спектакля? А она глупо улыбалась и мотала головой.

И после того как поняла, что называла там Соню мамой, а здесь никогда не называла мать «мамой», внутри что-то сдвинулось и поменялось. Стала меньше стесняться своей провинциальности и неудачливости, будто уже открыла всем самое страшное и самое стыдное о себе, её приняли такой, и теперь нечего скрывать.

А ещё поняла, пришло время нажать на тормоз машины, на которой летела по жизни, ставя рекорды терпения, работоспособности и бережливости. И поменять девиз «закрепиться в Москве» на девиз «начать жить». Кстати, и Вика появилась вскоре после этого.

После визита к профессорше решили попробовать с Викой сессию регрессионной терапии. Мать уехала на рынок, общение и покупки на котором заменили ей жизнь в ткацком цеху. Только в цеху она была прислугой, а здесь расхаживала хвастливой барыней.

Шарика закрыли в её комнате. Валя отключила телефон, задёрнула занавески, велела Вике не завтракать, надеть просторную ночнушку, лечь на диван и положить на глаза полотенце. Валя успешно проводила регрессии однокурсникам, хотя совершенно не понимала, как это происходит, но с Викой очень нервничала.

– Лицо полотенцем, как после вмазки! А больно не будет? – спросила Вика в сотый раз.

– Это ж психотерапия! Расслабь каждую клеточку и рассказывай, что видишь. Станет некомфортно, скажи «стоп». Поняла? – и Валя прикрыла её одеялом.

– Одеяло-то зачем? – бросила испуганный взгляд Вика.

– Температура тела немного падает во время регрессии.

– Как приход, что ли, после вмазки? – спросила Вика.

– Не знаю про приход. Как интересный сон.

– Стрёмно внутри. Кажется, то ли ты меня выгонишь, то ли сорвусь и убегу… В общем, вмазаться хочется.

Тут в дверь позвонили, и Шарик предательски загавкал из материной комнаты. Валя подумала, это соседка-сплетница пришла одолжить луковицу или пару картошек, но на пороге нарисовался Михаил.

– Вот… мимо шёл, – сказал он озабоченно. – Зайду?

Более неподходящего момента придумать не мог, словно чувствовал, что можно помешать чему-то важному.

– Заходи, – кивнула Валя. – Снимай пальто.

Только настроила девочку, теперь всё мимо. Но нельзя же выгнать, он же к Вике пришёл. Валя распахнула занавески и встала у двери, не понимая, мешает или помогает общению.

– Вика, привет, – виновато сказал Михаил, сел за стол и уставился в окно.

– Здравствуй, папка, – ответила Вика, сев на диване и начав вертеть полотенцем.

Она не боялась отца, как боялась свою мать.

– Чаю поставить? – предложила Валя.

– Да, я замёрз.

Валя наливала воду в чайник, звеня, расставляла чашки на подносе, но из комнаты не было слышно ни звука. Когда вернулась, Михаил и Вика сидели в прежних позах.

– Конфеты купил, – спохватился Михаил и начал вытягивать из портфеля коробку со сливочной помадкой.

– Обожаю помадку, – кивнула Валя.

– Как живёшь? – спросил он, глядя себе под ноги.

– Хорошо! – хором ответили Вика и Валя, смутив его ещё больше.

– Мимо шёл. В поликлинику. А что ты, Вика, лежишь? Здорова?

– Здорова, – сказала Вика с такой интонацией, что Валя поняла, сейчас начнёт хамить.

– Мы собирались заняться регрессионной терапией. В изменённом состоянии восстанавливаются фрагменты личности и образуется доступ к бессознательному, проявляющему себя в метафорической форме, – ответила Валя как на зачёте Льву Андроновичу. – Полезно для наркозависимых.

– Опять это деревенское шаманство? – некстати выступил он.

– Нам это профессорша прописала! – зло сказала Вика. – Уж получше тебя знает!

Встала и демонстративно ушла на кухню прямо в ночной рубашке и захлопнула за собой дверь. Просидели пару минут в тишине.

– Это неудобно, что она здесь живёт, – начал Михаил.

– У тебя есть варианты? – Валя с трудом сдерживалась, чтоб не выставить его.

– Раз к матери не хочет, пусть ко мне переселится, – сказал он, лишь бы сказать.

– Ты не видишь, насколько ей здесь лучше? Здесь у неё был только один срыв, когда твоя жёнушка ввалилась с кавказцами, – Валя смотрела на него и удивлялась про себя, как она жила с такой сволочью. – Вы загнали её в наркотики, оставьте хоть теперь в покое!

– Ты кто такая? Ты Дэви Мария Христос, чтоб чужого ребёнка обучать изменённому сознанию? – вскочил он. – Я договорился, её будут лечить в клинике!

– Не отдам ни в какую клинику!

– А кто тебя спросит? – он почти кричал. – И не смей настраивать её против родителей!

– Да какие вы родители? Вас не волновало, когда она кололась по подвалам! Проснулись, когда ей захотелось жить нормально!

– Нормально – это заниматься изменением сознания с массажисткой? Хочешь опробовать на ней всё, чему научилась на курсах для маргиналов?

– Да, всё опробую! А тебе как приятней видеть Вику, с моими экспериментами или в гробу от передоза?

Это был сильный ход. Михаил опустил голову:

– Получилось, что я сбросил Вику на тебя.

– Я сама её взяла. Она на меня в детстве похожа.

Помолчали.

– Денег принёс, – он протянул конверт.

– Деньги мне давай, ей – ни копейки! Понял? Она тебя очень любит. Только не дави на неё сейчас.

– Спасибо, – и он сразу заторопился, словно боялся сломать то, что уже построил, пошёл в коридор, оттуда закричал дочери: – Вика, я пошёл. Зайду скоро.

Схватил пальто, и дверь хлопнула так быстро, будто его преследовали. Валя зашла в кухню. Вика стояла у окна и ждала, когда он выйдет из подъезда, сухо спросила:

– Помирились?

– В каком смысле?

– Он же мириться подвалил? Ты ж ему лемура!

– Глупая, – обняла её Валя. – Пришёл посмотреть, как тебе тут. Денег принёс для тебя.

– Денег? Расщедрился! – и тоном своей матери добавила: – Вспомнил чувак про ребёнка! Давай эту твою штуку отложим, а то я как из-под трамвая. Если гринов принёс, купи мне в Измайлафе этюдник, твой фейс нарисую. Подучусь, буду на Арбате портретами башли делать! Сейчас пиплам хоть чего можно впарить!

И с последним было особенно трудно поспорить.

На Измайловском рынке рядами стояли уценённые к весне Деды Морозы всех сортов, белели груды нераскрашенных ложек и плошек, сияли начищенные самовары, пестрели матрёшки, красовались Валины любимые павловопосадские платки.

– Сперва папку к тебе ревновала. Думала, вот, теперь у него ты Алёнушка, а я – в мусор, – неожиданно сказала Вика. – Теперь, наоборот, тебя к нему ревную, вдруг опять залафаетесь.

– По второму разу не умею, – успокоила её Валя. – А ты по своему парню не скучаешь?

– Скучаю. Вспомню, сразу венки чешутся. Он улётные миксы шурует: там и марки, и дорожки, и грибы, и винт, а утром шар, чтобы расслабиться.

– А у наркоманов любовь бывает, если главная любовь – доза? – спросила Валя.

– Мы чё – не люди? – надулась Вика.

– Не «мы», а «они»! – поправила Валя, как учила профессорша. – Мы с тобой наркотиков не принимаем.

– Для нарков лаф больше, чем для других. Они ж становятся как один человек. И френдуют нарки долго… пока кто не помрёт или в зону не ухнет, – объяснила Вика. – Конечно, из-за доз разборки бывают, воруют друг у друга, обманывают. Из-за полного шприца машутся до переломов, но это все понимают. Такая ломка бывает, что уже всё равно! Потом вмажутся, и опять любовь!

Купили облезший этюдник, продававший его сказал:

– Бери, он намоленный. У хорошего человека брал. Выйдешь с ним на улицу, поставишь, и пиши своё состояние.

Но следующий день снова начали не с этюдника, а с подготовки к регрессионной терапии. Мать снова уехала на рынок, будто кормила полк солдат. Валя закрыла Шарика, отключила телефон, задёрнула занавески, а Вика послушно легла в ночнушке на диван и положила на глаза полотенце. Сначала хихикала:

– Как у негра в жопе! Теперь вижу грязное такое пятно. Похоже на жирного тюленя. А вот ещё вспышки типа салюта. И морды какие-то страшные.

– Это называется «рисунок закрытых глаз». Должен появиться какой-то вход в путешествие: тоннель, воронка, дверь…

– Ой, башенки как в мультике! – заверещала Вика радостно. – Клёво, как под винтом! Одними чёрными линиями. Как эта… ну, на Измайлафе, когда только тушью? Графика!

– Определи страну по башенкам.

– Вижу столовку такую древнюю. Шумно. Все орут, похоже на немецкий. Пиво разношу в больших керамических кружках. Кружки тяжёлые. Беру сразу много, руки дрожат.

– Опиши руки.

– Грязные. Под ногтями черно. Большие очень. Фигасе, я мужик! Молодой совсем… Ух ты, хочу на свой член позырить. Это ж кайф – на свой член позырить!

– Дурака не валяй. Почувствуй своё тело, оно больше или меньше твоего сегодняшнего?

– Да лось здоровый – граблями по четыре кружки держу! Ростом под потолок! Хозяин гоняет меня. Я – типа официант. Денег не платят, дают пожрать и объедки с собой взять. Клёво, как в приходе! Мужики пиво пьют, накурено, орут, спорят… Мне пофиг о чём.

– Одежда какая?

– Такие штаны грубые. Рубашка. Башмаки коричневые, как в сказках рисуют. Дырявые. Жмут, и пряжки оторвались.

– У тебя есть дом? Иди в дом.

– Дом старый. Мать лежит. Всегда лежит. Горшок ей даю, потом выношу. Там насрано. Фу, противно! Отец бросил, деньги забрал, были из благородных, теперь нищие. Но некоторые вещи в доме красивые. Зеркало в раме с завитушками.

– Мать никого не напоминает?

– Нет. Носатая. Плачет, что я пьяный. Объедки ей ношу из столовки.

– Наверное, трактир, а не столовка.

– Тогдашняя столовка.

– Тебе нравится пить пиво?

– Нравится. К работе не приспособлен. Воспитывали как богатого.

– У тебя есть друзья?

– Соседка Эльза. Тоненькая такая. Вместе росли. Теперь она учится танцам, а мы – бедные. Были как жених и невеста с детства, а отец сбежал к молодой, с деньгами в другую страну, и Эльзе другого жениха ищут.

– То есть ты в Германии?

– Нет, думаю, в Швеции. Хотя, говорят, как лают.

– Попробуй увидеть себя взрослым мужчиной.

– Темно. Не видно ничего. Неприятно как-то.

– Просмотри последние часы своей жизни.

– Иду мимо ихней церкви. Оттуда поп. Длинный. На тебя похож. Вроде ты, но как мужик. Глаза твои. Сам со светлой бородой. Грузит меня.

– Что хочет?

– Ну, про мать, что пить нехорошо. А я пьяный. Толкаю его, чтоб не доставал. А он опять. Я изо всех сил толкаю.

– Откуда деньги на пиво?

– Кружки ношу, незаметно на кухне в кувшин отливаю. Потом кувшин вместе с объедками в мешке забираю. Тётка объедки даёт для матери.

– Не хочешь изменить жизнь?

– Мы ж бедные! Куда её изменить?

– Что после того, как ты его толкаешь?

– Матери объедки отнёс, горшок насранный вынес. Потом вроде гулять пошёл, упал на дороге пьяный, заснул. А ночью телега переехала. Вижу, как сверху, телегу с лошадью. Который переехал, кричит громко, люди прибегают с фонарями.

– Посмотри, что на могиле твоей. Что на кресте написано. Как тебя зовут?

– Нет ничего. Холмик. Денег у матери нет на крест.

– А церковь, соседи?

– Когда попа, в смысле, тебя толкнул, он упал, об ступеньки спину сломал. Никто меня за это хоронить не захотел. Так закопали. Поп сильно святой у них был.

– Видишь себя после смерти?

– В тумане сижу как в сладкой вате. И очень спокойно. Но я уже не чувак, а фигня какая-то…

– Как тебя звали?

– Вроде Вилфрид. Мать звала Вилли.

– Всё, закончили. Снимай повязку.

Вика села на диване с полотенцем, прижатым к глазам:

– Не хочу сюда. Там хорошо!

– Теперь тебе и здесь будет хорошо.

– Там вмазаться не хотелось, – она отложила полотенце и посмотрела на Валю заплаканными глазами. – Фигасе, я там ревела…

– Это ты не там, а здесь ревела о своей жизни.

– В ванную пойду, полежу, – и она, морщась, побежала в ванную.

Валя не разбирала с ней регрессию. Лев Андронович говорил, что чем человек моложе, тем у него более лобовой сюжет. И что тут разбирать? Тут всё дважды два четыре.

Потом были следующие и следующие регрессии с анализом, пока всё в Викиной голове потихоньку не начало становиться на место и выталкивать желание «вмазаться». Она стала лучше есть, помогать матери по хозяйству, вцепилась в этюдник и рисовала как заведённая. Сначала неважно, а потом всё лучше и лучше.

– Садись, нарисую. Я ж не хуже бабки на вышивках рисую, – она не научилась называть Валину мать по имени, и в прямом обращении избегала этого. – Меня изнутри колбасит! Буду рисовать, что у меня внутри!

И переходила на язык почти детских рисунков: на ватмане появлялись силуэты, какие девочки младших классов рисуют на промокашках. Однажды показала Вале сюжет: королевну в кринолине, тщедушного трубадура в клёшах, даму с собачкой и худого очкастого мужчину.

– Угадаешь?

– Чего тут угадывать? Твоя семья. Я, Коготь, моя мать и твой папа, – перечислила Валя. – Симпатично, но кого-то не хватает… А?

– Все дома, – твердо сказала Вика.

– Не все.

– Ты про мою мамку? На фиг она мне, пусть к своему хачику катится! – скривилась Вика.

– Ещё кого-то нет! – упорствовала Валя.

– Кого?

– Тебя!

– Ой, блин! – спохватилась Вика и прямо под кругом нарисовала чёрной краской безволосого уродца с тонкими ручками и ножками, подпирающего компанию большой головой с грустными глазами.

– Непохоже, – сказала Валя.

– Фишка не в сходстве, а самовыражении.

– Так ведь ты только на себе схалтурила. Шарик и тот подробный!

– А я такая снегурка и есть. Ты меня не разглядела, – уныло ответила Вика.

– Это ты себя не разглядела. Бери зеркало, рисуй автопортрет! После внутри должно появиться ощущение чего-то внутренне завершённого. Как сон с хорошим концом, когда просыпаешься, и целый день радостно.

– У меня таких снов нет. Мне чаще ломка снится, будто кто стоит на горле хакингом и ща раздавит! И если не вмазаться, до конца раздавит! – призналась Вика. – Ещё снилось, будто сплю… Но не вся сплю, тебя вижу, всё соображаю. Как в регрессии. Холодно, зима, декабрь. Новый год наезжает. Это на самом деле было! Куртку фирменную за порошок сдала, нашла рвань, мёрзну. Еду с Когтем с Лубяны, там любую наркоту на раз возьмёшь. А Коготь никакой, засадил шар полчаса назад. За руку его веду, как слепого, к турникету. Дальше эскалатор. Боюсь, Коготь вниз покатится, как щипцы его держу. Тётка-контролёрша зырит на нас, врубилась. И в свисток. Блин, соловей Алябьева! Сразу мент подземный!

– Не волнуйся так, когда рассказываешь, – притормозила Валя.

– Не волнуйся? Метромент к нам, а у меня в ботинке 150 грамм порошка от барыги. Ну, тащит нас в норку свою. У Когтя паспорта нет. Я туда-сюда плакать, мол, маленькая, в школе учусь. Мент говорит, раздевайся. Нюх, как у Шарика. Я с Когтя начинаю куртку стаскивать. А мент ушлый: сама раздевайся! Я сверху снимаю. А он говорит: шузы сбрасывай, и пакетик ловит!

– С наркотиками? – спросила Валя, боясь сбить девочку.

– Нет, с картошкой! – разозлилась Вика. – А я знаю все примочки. С понятыми должен обыскивать. Коготь объяснял. А Коготь уже как тряпка, его пакуй и вези. Мент говорит: «Геру с Лубяны тащишь?» А я, как Коготь учил: «В школе учусь, у меня мама – начальница. Вас не знаю, его не знаю – пакетик первый раз вижу!» А он разозлился, схватил дубинку, и начал меня гасить. Сильно гасил. Я – орать, кровь из носу хлещет, губы распухли. А Коготь смотрит и улыбается, пузыри, сука, пускает – приход у него. Тут тётка вбегает, типа, у неё кошелёк в метро попёрли. А я уже на полу валяюсь, а мент ногами метелит! Тётка как заорёт на него. Взяла меня, умыла, наверх повела, про свой кошелёк забыла…

Вика плакала, рассказывая, а Валя гладила её по голове:

– Так это во сне было или на самом деле?

– Не знаю. У меня теперь всё перепутано. Не представляешь, как хочу завязать! – плакала Вика. – Как хочу, чтоб винт от меня отвял!

Отпуск приближался к концу, Валя взяла ещё неделю за свой счёт. У Вики прошёл период рисования и начался период говорения. Она сажала Валю и мать в крохотной кухоньке и часами рассказывала:

– Грибы, мухоморы… Шаманы на Чукотке хавают всю жизнь, чтоб улетать. Френды сказали: «Сваливаешь в другую реальность… Ну, там, часик, полтора… Не ссы, проверено! Строимся в колонны за грибами…» В лесу надёргали. Я маленькая с дедом ходила грибы собирать, дед говорил: вот поганки, вот мухоморы, трогать нельзя, лизнёшь – умрёшь. А френды в лесу грибы приготовили, и я с ними стала. Как в колодец упала, ни фига не чувствую, холодно, вижу звёзды наверху! Френды застремались, вытащили меня из леса, на дорогу выложили. А мне уже всё мимо. Немного вижу, но совсем ничего не слышу, только глюкую. В себя обратно попала не знаю когда – лежу в больнице, за окном солнышко, кругом халаты. Я слабая, как муха. Через неделю мамка забрала!

– Коготь винт варил в эмалированном ковшике, жёлтеньком с цветочками. Какой варщик, такой и винт. Клёвый варщик – хозяин жизни. Варил винт смородиновый. Смородиновым листом пахнет. Коготь, когда варит, всех с кухни метёт, только мне можно. Смотрю, как он склянки перемывает, с весами химичит. Ну, пробует, конечно, первым. Всякие штуки руками над винтом делает, у него ж крыша давно поехала, говорит: заряжаю космической энергией! Варщики любят тянуть, играть на нервах. Могут по десять раз компоненты перевешивать. Куча пионеров ждёт, ломается по полной, а варщику на всё с прибором. Ну, я вмазалась. У меня приход, дали сигарету, полотенце на лицо, лежу в кайфе. Потом вскакиваю, момент бывает, бегать хочется, везде заглядывать. Время заморочек, кто как морочится. Коготь тогда заморочился, говорит: «У меня кислоты немножко лежало!» И стал шмонать всё. Четыре часа шмонал. Вещи с места на место гонял – он же мешать любит, ему винта мало.

– А ещё было, нас четверо. Я, Коготь, Серега Кижи, из Кижей приехал, и Рыжая. На её флету варили. Она взрослая с хатой. Её муж бросил, она к нам на улице подошла, компоненты есть? А Коготь никогда человека не отпустит, пока не выдоит. Говорит, за бабки тебе наварю. Она к себе повела, туда-сюда, вмазалась, взлетела. Всё, говорит, нашла лекарство от любви. Из-за быка своего страдала. Бабки у Рыжей были, муж бабок оставил. Мы к ней ходили. И тут не вышла она с прихода. Мы пока въехали. Уж часов прошло! Серега Кижи Рыжей пульс потрогал, говорит: «Трупак! Линять надо!» Потом мне снилась. Будто я в школе, а она заходит в класс в длинной ночной рубашке, босая, говорит: «Вика, не колись!» Мы ж тогда схиляли. В сквере травой снялись и в «03» позвонили, чтоб её в жмуровку забрали. Коготь сказал, если сердце хреновое, кислоту с винтом нельзя вместе. А пойми, в каком она порядке вмазывалась? Тут же слушать надо опытного. Она ж взрослая была.

– Когда у Когтя кумар был, он в астральной войне бился с дедом своим мёртвым. Коммуняка был дед. Маленького Когтя порол, жучил, доставал, хотел отличника сделать. Коготь во вмазке ему мёртвому разборки устраивал, всё ему говорил, а тот прощения просил! Коготь за руку меня брал, энергию гонял. Такая волна жаркая, как у тебя от рук…

– Как начинаешь вмазываться, все вокруг тоже сразу становятся нарки. А что с герлами в школе базарить? Они скачут, как жизнерадостные рахиты, и базарят, кто из парней кого прижал, кому какие шузы купили? Кто в десятом залетел и по справке замуж выйдет? Мне это в лом, меня герлы в свой круг не пускали. Я ж долбаная, болела долго, рисовала, книжки не те читала. А нарки – все свои, уважают, хоть тебе пятнадцать, хоть сорок. Только быстро сваливают. Кто помрёт, кто сядет, кто в чмо превратится. Когтю могла про мать с отцом рассказать, он понимал. И про винт со своими можно часами говорить. Кто как варит, как потом всё на приходе. Про заморочки, фурики, баяны, фуфелы… У героиновых всё другое – базарят о слезании, ломках, неграх, шарах… Травные про траву целый день, про размеры папирос, какая трава на цвет, как курить… Своя жизнь, ты уже не одна.

Мать слушала Вику, открыв рот, и, к счастью, половины не понимала. А у Вали каждый раз словно снимали новый слой кожи. И это нельзя было показать. Валя чувствовала, как, выплёвывая, выбрасывая всё это из себя, Вика меняется; ещё немного, и, может, больше не сорвётся.

Это как на рыбалке, куда её брал Кирилл. Рыбу не видно, но чувствуешь, как она обнюхивает червяка, как заглатывает крючок, и как важно не дёрнуть удилище, пока не почувствуешь, что она уже твоя.

– Работать пойдёшь, Викуська со мной будет, – предложила мать. – По дому хлопотать, учебникам учиться. Наладится. Мы с печалью, а бог с милостью.

Мать изо всех сил старалась порадовать неожиданно свалившуюся на голову внучку – варила, парила, пекла, шила и вышивала, но было ясно, что через пару часов с матерью Вика соскучится и сбежит в подвал.

Материно счастье означало: «Мы богатые, у нас есть всё, и другие завидуют!» Но складывалось из того, что никто не пьёт и не бьёт, что Валя зарабатывает, а тут ещё и внучка. Вику нельзя было оставить один на один с материным счастьем.

В свои пятнадцать она была умней и опытней матери, да и самой Вали, как молодая косуля, за которой поохотились волки, опытней старой коровы, прожившей в стаде.

Валя снова поехала с Викой к пожилой профессорше. Та обрадовалась им, ведь Вика за короткое время очень изменилась даже внешне. Профессорша посадила их не за стол в гостиной, а повела на кухню пить чай.

Кухня была такая же пыльная, как квартира. В старинном буфете стояли антикварные чашки, в хрустальной вазочке лежали ещё три пары очков, а на стене висел фотопортрет жгуче-чёрной красавицы в костюме Кармен.

– Артистка? – спросила Вика.

– Это я в институтской самодеятельности, – ответила профессорша. – Пела и танцевала.

Вика бестактно разинула рот, созерцая непомерно тучную седую старуху, и объявила:

– У меня дедушка тоже был профессор по физике. А я буду, как вы, профессором по наркам!

Валя и профессорша засмеялись.

– Всё хорошо, тьфу, тьфу, тьфу! – сказала Валя. – Но выходить на работу. Не знаю, что делать.

– А саму девочку спрашивали? – намекнула профессорша.

– Нет, – Валя с Викой переглянулись, такое простое и гениальное решение в голову не пришло.

– Вика, какие ты видишь варианты? – спросила профессорша.

– На работу с ней пойду. Буду сидеть как мыша, – потупилась Вика. – Мне без неё стрёмно.

– Что ж сразу не сказала? – обрадовалась Валя.

– А что ж ты не спросила? – обиженно ответила девочка.

И Валя поняла, что не спрашивала Вику, потому что её в этом возрасте тоже никто никогда не спрашивал. Будто она не человек, а вещь. И что её жизнь могла бы сложиться совсем иначе, если бы её спрашивали: «Хочешь есть?» Вместо окрика: «Ешь, не то простынет!»

– Прости, что не спрашивала, – призналась Валя. – Тогда всё просто – я тебя массажу научу.

– Кстати, о массаже, – вспомнила профессорша. – Ваш прошлый сеанс произвёл на меня неизгладимое впечатление. Почти танцевала после этого месяц. Нельзя ли повторить, но только за деньги?

– Что вы? – закричала Валя. – Вы ведь с нас тоже денег не берёте! Только это не обычный массаж, он с мануалкой и энергетикой.

– А мне с вас денег не за что брать, вы и так правильно движетесь, – сказала профессорша, когда Валя уже делала ей массаж, а Вика листала журнал на кухне. – Важно сейчас простроить жизнь без щелей, ведь в основе формирования зависимости лежит неспособность сталкиваться с проблемами. Выйдя из зависимости, наркоман испытывает стресс; раньше можно было спрятаться от проблем, теперь их надо решать. Большинство возобновляет приём наркотиков после лечения, потому что боится жить без наркотиков.

– Ой, да вы их не знаете! Ни один бриолин до конца не верит, что сторчится! Они все лечатся, чтоб дозу сбить и омолодиться, – выкрикнула Вика из кухни. – Только я, чтоб вылечиться!

– А почему никто не борется с наркобизнесом? – спросила Валя.

– Борются, но у наркомафии слишком большой капитал и власть, – устало ответила профессорша. – На них работают наркокультура, наркомузыка, наркофилософия, даже наркорелигия. Легализация наркотиков убила бы наркобизнес, но вместе с ним убила бы миллионы и миллионы молодых людей.

– А почему вы стали заниматься наркоманами? – спросила Валя перед уходом.

– Сын погиб от наркотиков, – ответила профессорша, наморщив лоб. – Я в его комнате ни одной вещи с тех пор руками не трогаю. Если бы тогда знала всё, что знаю теперь… А тогда я специализировалась на совсем другой тематике.

Михаил стал приглашать их погулять, выпить кофе. Первый раз был очень напряжён. И кафе ему казалось плохим, и музыка в Парке культуры слишком громкой, и аттракционы – опасными для жизни.

Валя с Викой орали на американских горках, умирали от хохота в комнате смеха, сталкивались друг с другом на маленьких автомобильчиках, а он сидел на лавочке и поджидал их с раздражённым лицом папаши, которого заставили развлечь дочек.

Как-то пошли в кино. Специально для Вики нашёл «Ромео и Джульетту» Франко Дзеффирелли из своей молодости. Вале фильм очень понравился, а Вика заметила:

– Ничё не изменилось! У нас тоже молодым пиплам никакой жизни, когда шнурки в стакане!

– Какие шнурки? – переспросил Михаил.

– «Шнурки в стакане» значит «родители дома, грузят и нависают». Эти сами улетели, а наши от передоза за ними.

И Михаил замолчал, получив подобную рецензию на шекспировский сюжет. Потом всё-таки заговорил, обращаясь с Валей как с сестрой, которой доверил воспитание племянницы.

А на следующий день позвонил с вопросом:

– Считаешь меня виновником Викиной наркомании? Миллионы детей живут в неполных семьях!

– Мне профессорша книжку дала, там написано: по статистике, наркоманят дети с низкой самооценкой и давящими родителями, не имеющие взрослого авторитета и ответственности за кого-то, – ответила Валя по-книжному. – Хоть за собаку или кошку.

– Дурацкий набор слов! – ответил Михаил, текст его не пробил.

– Если ты за отпущением грехов, то это в церковь. У меня не получишь! – разозлилась Валя и бросила трубку.

Подумала, вот свинья! Спасаю его дочь, а он хочет, чтоб ещё и снимала с него чувство вины. Ведь даже с ним не могла поделиться тем, что длинный накопленный отпуск подходит к концу, а охрана не пустит Вику в министерство.

Это статусные сотрудники делали знакомым, левым Валиным клиентам, пропуска, будто они трижды в неделю ходят по делу в кабинеты. А Валя всего лишь массажистка, ей не по чину заказывать пропуска. Видимо, пора искать другую работу.

Тем более что Виктора Мироновича она видела за последние годы работы в министерстве один раз, и то на похоронах Сахарова. Министерство, конечно, солидная вывеска, но и его зазнобило вместе со всей страной.

Несколько этажей помещения сдали непонятной фирме. Начали задерживать зарплату, хотя сотрудники по-прежнему ходили на бесплатный массаж, ежедневно устраивали банкеты и вели себя так, словно за стенами Советский Союз.

– Человек, который хочет двигаться вперёд, должен научиться отличать главное от второстепенного, – часто повторял Лев Андронович.

А главным для Вали теперь была Вика.

– Пробросаешься такой работой! – покачала головой Лютина, подписывая Валино заявление об уходе. – Флаг тебе в руки, паровоз – навстречу!

Но Валя только усмехнулась, купила толстый справочник «Москва» и тайно от матери и Вики обзвонила поликлиники поблизости. Учёба в университете дала ей такую уверенность в себе, что она набирала номер приёмной главного врача и спокойно представлялась как «массажистка с дипломом» и экстрасенс.

Про настоящий диплом говорила с нажимом, потому что врачи и медсёстры из-за задержек зарплаты побежали на курсы массажа, но не стали от этого массажистами. Это на врача можно выучиться, а настоящим массажистом надо не только родиться, но и постоянно иметь уйму энергии.

Вкалывать за массажным столом это вам не шарить по телу фонендоскопом и писать в медкарту. Есть поговорка, что врач выписывает рецепт для больного, а карту заполняет для прокурора. Но как на тысячу художников рождается один скульптор, так и на тысячу врачей рождается один гениальный массажист.

И Валя знала, что это про неё. В СССР хороший массаж считался роскошью, но с развалом медицины и наводнением аптек фальшивыми лекарствами люди понесли деньги к массажистам, потому что результат был виден сразу.

Лев Андронович объяснял, что китайский массажист видит человеческое тело по меридианам, а индийский – по чакрам. Но Валя этого не понимала, ведь её учила бабушка, которая говорила: «Гляди на человека как на одёжу на просвет. Вон там надо заплатку, тут порвалось, а здесь протёрлось. Пока не дырка, но пора штопать…»

В одну из поликлиник неподалёку от метро «Университет» Валю пригласили «на смотрины». Когда приехала, главврача не было, но была его секретарша с радикулитом. Валя подтвердила свой диплом на её спине так, что со следующей недели вышла на новую работу.

А заодно договорилась с секретаршей о племяннице-практикантке медучилища, жаждущей ходить в поликлинику, учиться там уму-разуму. Таких рук, как у Вали, в массажном кабинете, конечно, не было, а радикулит мешал секретарше значительно больше, чем слоняющаяся практикантка.

Мать ушила на стройную Викину фигурку старый Валин халат, та посмотрелась в зеркало и завизжала:

– Вау, я теперь «халат» как папка! Видел бы меня Коготь!

Отмытая и откормленная, она превращалась из угловатого подростка, глядящего исподлобья, в статуэтку с пушистыми волосами и игривыми светлыми глазищами. Не умела вести себя в новой роли и обезьянничала, собирала волосы в хвост, старалась одеваться и двигаться, как Валя.

И хоть смотрелась как белый голубь возле белого лебедя, внешне начинало проскакивать что-то общее. Не то во взгляде, не то в интонации. Другой вопрос, что Валя была флегматиком, а Вика холериком. И пока Валя произносила первую часть просьбы, Вика успевала эту просьбу и понять, и обсмеять, и выполнить.

– Ленивый всё сразу понесёт, шустрый пять раз сбегает! – шутила про них мать.

– Племянница, практикантка из медучилища, – представила Валя девочку новым сотрудникам. – Пусть посмотрит, как мы пашем в здравоохранении.

Поликлиника была районная, а коллектив в сто раз приятней, чем в министерстве – обычные люди, борющиеся с неопределённостью, безденежьем и идиотизмом медицинских чиновников.

Будучи гением общения, Вика мгновенно обаяла коллектив, совалась во все кабинеты и даже выражалась без сленга. После окончания работы Валя обычно искала её по поликлинике, и тётки, разносящие медкарты по кабинетам, добродушно подсказывали:

– Твоя в физиотерапии сидит! Твоя у стоматологов чай пьёт! Твоя у дежурного врача болтает!

Как-то в конце дня Валя обнаружила Вику в отделении неотложной помощи – она читала лекцию, собрав вокруг себя человека четыре.

– Самое страшное в наркомании, что пэренсы слишком поздно въезжают в то, что игра превратилась в зависимость. Зависимость может появиться через два месяца, полгода, год. Но можно стать нарком и после первой вмазки «чёрного» раствора, – покровительственную манеру изложения она явно заимствовала у профессорши с улицы Горького.

– Ты-то откуда знаешь? – поддел её молодой врач Максим Серов.

– Что такое «чёрный раствор»? – уточнила пожилая фельдшерица.

– Типа, я сопля из медучилища, а сами работаете в неотложке, не зная элементарного! – надменно произнесла Вика. – А как вызовут к наркам?

– Мы когда учились, такой дряни не было, – возмутилась фельдшерица.

– Это не оправдание, – и Вика поправила на носу несуществующие очки. – Ведь вы работаете со сложным человеческим материалом!

Валя вытащила её с трибуны, хотя и была довольна Викиными умничаньями. Оказалось, она большая актриса не только по добыче наркотиков. В Вале этого совсем не было, она была простая, как пионерская клятва.

– Не умничай и не лезь на рожон. Бабы обозлятся, стукнут главному, что ты по поликлинике шляешься, – предупредила Валя.

– Кто-то ж должен их развивать, они ж там все сгнили, – заметила Вика. – Коготь, между прочим, физико-математическую скул кончил, даже в универ поступил… Рассказывал, всякие гении делали свои делишки на наркоте. Там Элвис Пресли, Булгаков, Моррисон! Я про это сегодня неотложным рассказывала, они ж – как валенки летом.

– Только примитивные люди верят в получение сверхъестественных способностей через наркотики. Ты ж видишь, сколько я пашу, чтоб лечить и диагностировать, – Валя действительно каждый вечер час делала упражнения, и Вика из обезьянничанья садилась рядом и повторяла.

– Ты без наркоты вольтам научилась, потому что уникум. У тебя в поликлинике системное имя «Валька-звезда», бабы говорят, ты с таким фасадом завела б себе бобра крутого или дала б главному и медицинский кооператив на первом этаже открыла, – сказала Вика, повторяя интонацию поликлинических тёток. – Долларами бы подтиралась!

– Зачем за дурами повторяешь?

– Я б помогалкой заделалась. Сшибли бы бабок, рванули в Гималаи, – пропела Вика мечтательно.

– Считаешь, что можно спать с человеком за карьеру?

– Сама за московскую прописку замуж вышла!

– Была тогда одноклеточная. Слепая на оба глаза. Думала, главное убежать из дома, вырваться.

– Обломились мои Гималаи, – вздохнула Вика. – А тебе главврач не в кайф?

– Старый, мерзкий, глаз воровской.

– Говорят, он тут главный трахальщик. А Максим Серов тебе как? – спросила Вика. – Тоже никак?

– Ещё скучнее.

– Он на папку похож. Ко мне прифакивается. Я ему, какой из тебя лавер?

– Серов женат, с маленьким ребёнком. Вдвое тебя старше, – нахмурилась Валя. – И всех медсестёр перепробовал.

– Да мне поприкалываться, я ж не по этой схеме. Просто на папку похож в глухих ракурсах. И ваще мне в неотложке сидеть по кайфу.

Валю всё это насторожило, она даже позвонила профессорше, всё-таки в кабинете неотложной помощи были наркотики. Но профессорша успокоила, сказала, препараты в сейфах и подотчётны, просто бывшему наркоману важна среда, похожая на его наркоманскую компанию.

Ему необходимо ощущение общего дела и повышенный уровень стресса, ровно то, чем наполнена работа неотложной и скорой медицинской помощи. Приезжая с вызова, бригада делится информацией с остальными сотрудниками, и это вместе переживается и обсуждается.

Мать пекла, варила, жарила, кормила беспомощных стариков-супругов из соседнего дома, а ещё покупала на отложенные деньги акции «МММ» номиналом 1000 рублей. Юлия Измайловна уверяла, что Мавроди – мошенник, Валя и сама видела по телевизору, что он сумасшедший, но мать была непреклонна.

Ходила на собрания МММшников, и герои «Санта-Барбары» переплелись в её сознании общей кровеносной системой с Лёней и Ритой Голубковыми из рекламы «МММ». А когда Валя делала ей замечания, повторяла мантру Лёни Голубкова: «Я на вас пашу! Я не халявщик, я – партнёр!»

– Ты хоть знаешь, что такое халява? – останавливала её Валя. – Нам в университете объясняли. По-еврейски «халяв» – молоко. Евреи молоко в своих церквях бедным раздавали просто так, не за бабки.

– В жисть не поверю, что жиды такие добрые, – качала головой мать.

Новая работа, Вика и учёба занимали всё время, и Валя давно уже не вырезала из газет и журналов рецепты народной медицины и не наклеивала их в альбом.

Тем более ещё и ездили с Викой к Юлии Измайловне брать школьные задания. Строгости отменили, некоторых детей вообще перевели на домашнее обучение, так что Вика сильно не выделялась. Михаил заходил по выходным помогать по математике и физике. Они с Викой сидели за учебниками и потихоньку болтали. Валя как-то услышала из коридора:

– У Шарика поводок в мочалку. Купи нам новый!

И когда купил, радости не было предела.

Звонила Соня, и мать спешила первой взять трубку и доложить ей обстановку:

– Слышь, Сонь, у нас студенты протестуют! Больших стипендий требуют! Молоко на губах не обсохло, а туда же! А Ельцин говорит, мне дума не нужна, мне заместо неё банк нужен, сам его буду контролировать. А когда он выпимши, что с банком-то будет? Смотри, они ж все с пятого на десятое говорят «так жить нельзя, так жить нельзя»! Цацы какие! Пожили б, как мы на Каменоломке жили!

Юлия Измайловна нашла школу-экстернатуру для особо трудных и особо одарённых детей на «Аэропорте». В ней надо было только сдавать «курсовые», переписанные за деньги у старшего класса.

Школа была платная, учителя жили как у Христа за пазухой, а родители готовы были на всё, чтобы получить аттестат для своих не столько одарённых, сколько трудных детей. Кто-то пришёл сюда, чтоб не отвлекаться от подготовки к поступлению в престижный вуз, параллельно занимаясь с репетиторами.

Кто-то не ужился с классом, кто-то после болезни не попадал в школьную программу. Один мальчик, например, просто не мог учиться. У него это была седьмая школа за последние два года. И крутой папаша выделил охранника, следящего, чтоб парень хотя бы физически находился в классе.

Валю поражала подобная свобода. Свою школу она ненавидела. До четвёртого класса учились в деревянном домишке, где зимой топили печку, сидели, укутавшись, дышали на пальцы, чтобы писать, и не соображали от холода.

Потом переехали в каменное здание. Прежде в нём была барская конюшня, во время войны её переделали в госпиталь, а теперь покрасили и поставили парты. Но окна остались конюшенными, и в полумраке классов в любую погоду с утра горел заунывный жёлтый свет. Даже вспоминать об этом было противно.

А Вика ездила теперь в экстернатуру и возвращалась или домой, или к Вале на работу. Иногда задерживалась, но глаза были ясные, сгибы локтей чистые. И Валя ослабила контроль, тем более что нагрузка в поликлинике была больше, чем в министерстве.

В конце мая четверо террористов захватили рейсовый автобус Владикавказ – Ставрополь, полный пассажиров, и потребовали десять миллионов долларов, вертолёт, оружие, бронежилеты и наркотики. На следующий день спецслужбы застрелили одного из них, задержали троих, и заложники остались целы.

Валя прилипла к телевизору, как всегда, когда где-то случалась беда, но тут позвонила радостная Юлия Измайловна:

– Сегодня незабываемый день! Они прибыли во Владивосток!

– Во Владикавказ, а не во Владивосток. Я у телевизора, – взволнованно поправила Валя. – Их требования не выполнили, одного застрелили, троих задержали!

– Что вы говорите? Вы с ума сошли! – вскрикнула Юлия Измайловна. – Только что слышала по вражьему голосу, что он даст пресс-конференцию!

– Кто? – опешила Валя.

– Александр Исаевич!!!!

– А… этот ваш Солженицын. Я ж не про него, а про автобус с заложниками! Там 36 человек! – возмутилась Валя.

– Вы меня когда-нибудь доведёте до инфаркта, – сказала Юлия Измайловна и положила трубку.

И Валя так и не поняла, чем провинилась. Ну, вернулся из Америки, ну, разоблачитель коммунизма. Но ведь ему давно ничего не грозило ни там, ни здесь, а эти несчастные заложники просто ехали на автобусе.

Вдруг пришла телеграмма – умер отец. Попарился в городской бане, да там и остался.

– Как обухом по голове! Царствие, душегубцу, небесное… Плакать надо, а глаза сухие, – виновато призналась мать.

– Плакать надо по-честному, а не для галочки, – сказала Валя, ей тоже не плакалось. – На похороны не поеду. Не на кого Вику оставить, а туда брать нельзя, расспросы пойдут, кто да что. Денег бери на поминки и с соседкой договаривайся, чтоб через год памятник поставила. Всё оплачу и сверху дам.

– И то правда, – подозрительно быстро согласилась мать. – Только, доча, в срочную фоту сходим. Соседкам показать.

В доме было ощущение, что умер кто-то чужой, едва знакомый. А Вале отец и был едва знакомым, страшным, далёким и непонятным. Она даже не могла рассказать, что он любил, какие слова говорил, какие песни напевал, каким шуткам смеялся, словно всё в голове стёрли ластиком.

Сфера его потребностей в Валином детстве и юности была настолько сужена, что ничего, кроме поиска денег на выпивку, выпивки и скандала, в режим его дня не входило. Конечно, это было неполной правдой его биографии, его жизнь была сложнее, но Валина психическая правда об отце оказалась именно такой.

«Володька Алексеев» – а он так и звался в городке до старости лет «Володькой» – остался в памяти человеком, нагромоздившим нелепостей по отношению к себе и жестокостей по отношению к близким. И никакие Лушкины заговоры и привороты не могли взять на себя за это полную ответственность.

Чтоб ничего не проговаривать, мать утопила тему похорон в избыточной суете. Побежала покупать товаркам гостинцы. Затащила Валю с Викой в фотоателье, где, усевшись втроём на кожаный диванчик, они долго делали «чиииииз» на цветную плёнку.

Валя не понимала смысла фотографирования, просто пошла матери навстречу. Ей не пришло в голову, что в родном городке мать будет выдавать Вику за дочку от Лебедева. И на вопрос, почему скрывала такую хорошенькую внучку, отвечать: а чтоб нашу ягодку не сглазили.

Потом мать бросилась грудью на кухню, как на амбразуру, словно без неё все умерли бы с голоду:

– Викуська за старшую. В холодильнике щи с мясом. Как кончатся, борщ наварите. В заморозке в пакетах всё на борщ разделано, порезано, бросишь в кипяток, доваришь. Котлет, пельменей налепила. Тоже в заморозке. В банках стеклянных Шарикова еда. Треть банки ложишь в ковшик, кипятишь, льёшь в его миску и студишь. Вальку есть заставляй, не поест – по весне ноги протянет!

Одежду подбирала, словно не на похороны, а в санаторий:

– Дай мне, доча, пальто, что Сонька тебе привезла. Бабы лопнут от зависти!

– Твой папаша был беспредельщик? – понимающе спросила Вика.

– Да, но я тогда этого не понимала, – задумалась Валя.

– Хуже моего?

– Что ты сравниваешь? Твой отец замечательный, просто его время переломало.

– Да барсик он.

– Как это – «барсик»?

– Барсик, который на деньги бабы живёт. Бабка уедет, давай мамку в гости позовём, – предложила Вика, недоверчиво глядя исподлобья.

– Когда? – делано-радостно спросила Валя, пряча закипевшую ревность.

– Как-нибудь… Одну, без басмача. Увидит, какая я с тобой стала, – похвасталась самой себе Вика, а потом посерьёзнела. – Отец твой тебе совсем, что ли, никак?

– Примерно как тебе басмач, – честно ответила Валя потому, что отец и мент дядя Коля постепенно слились в одного человека.

Как говорила бабушка Поля, от них осталась одна чёрная память. Причём парадоксальная чёрная память, ведь не отец защищал её от дяди Коли, а дядя Коля от отца. Всю ночь Валя думала об отце, выжимала из себя слёзы. Не получалось. Наоборот, внутри словно что-то отпустило.

Словно организм отключил бивший в солнечное сплетение спазм, когда видела его пьяного или слышала его угрожающий крик. И подумала: зачем пытаюсь взбить внутри себя жалость? Почему стыдно, что её нет? Ведь наша жизнь с ним была адом.

Приснилась дорога возле барака Каменоломки, по ней торопливо шёл торжественный трезвый отец, держа руки в карманах. А Валя, теперешняя взрослая, бежала рядом и просила: «Выслушай меня!» Он не поворачивал к ней лица, потом достал руки из карманов, поднял вверх. И Валя увидела, что они отрублены по запястье, и ему на лицо, на одежду льётся кровь…

Вика стала «за старшую». К Валиному приходу из университета выгуливала Шарика, мыла ему лапы, подавала обед, паясничая в материном фартуке. В остальное время была деловита, погружена в себя и зубрёжку учебников.

А Валя выматывалась, на занятиях сидела полусонная, ничего не запоминала. Взваливала и взваливала на себя новых клиентов, ведь она выгребла на похороны все запасы. А теперь надо было ещё платить за Викину школу-экстернатуру и собирать на памятник отцу.

Мать вернулась, отметив девять дней, с набитыми чемоданами. Приехала какая-то новая, гордая, словно получила награду:

– Хорошие поминки сделала. Стол богатый. Рыбу красную, язык купила. Не поверишь, доча, всё в магазинах лежит, тока плати! Фабричные пришли. С Каменоломки пришли все, кто жив. Бабы, короче. Мужиков не осталось. Кто по пьяни, кто по дури помер. Бабы все старые, страшные. Спины – больные, пальцы – скрюченные. Одеты как нищие на паперти. Ну, ты скажи, сколько лет с фабрики ткань выносили, будто трудно платьице чистенькое пошить? Вспомни, доча, мы с тобой-то всегда были нарядные, аккуратные! Всю им старую одёжу свою и Володькину наотдавала.

– Молодец! А посуду, остальное?

– Что было хорошего, отдала. Нам сюда зачем? Сонькины вещи богаче. Вспомнили с бабами годы молодые. Всплакнули. Песен попели, хоть и поминки. Бабкину любимую: «Напилася я пьяна…» Уж на фотку нашу любовались, пальцами всю замаслили. Я себе всё левое плечо заплевала, чтоб не сглазили.

– Помогает? – ухмыльнулась Вика.

– Вы тут борщ-то ели? – перебила мать, не знавшая, какими словами говорить про потерю мужа.

– Ели! – хором ответили они.

– В квартире там всё намыла. Соседка смотреть обещает, цветы поливать. Недорого возьмёт. С памятником оформит, я ей фотографию выбрала. Бабы бедуют. С огородов живут. Грибы собирают, на шоссе с ведрами стоят, продают. Одинокий такой в гробу, сухонький, как ничей… Завтра теста на блины поставлю. В университет снесешь. Да чекушку. Пусть помянут блинком.

Потом разобрала чемоданы, в которых привезла документы, фотографии родни, свои вышивки и любимую мелочёвку. А главное, ту самую льняную скатерть, вышитую райскими птицами с алыми клювами, что согревала комнату в бараке на Каменоломке.

– Фигасе! – выдохнула Вика. – Это ж на «Сотби» за миллион продавать!

– Куда ж продавать, когда над ней стока слёз пролито, – откликнулась мать, польщенная словом «миллион».

– Давайте на стол положим, – и Вика стала убирать со стола в большой комнате книги и журналы.

– Что её так стелить? – запротестовала мать. – То ж для праздника!

– Много у нас на ней праздников было? – скривилась Валя. – Стели!

И комната задышала, словно посреди неё зацвела клумба.

– Я въехала, – задумчиво сказала Вика перед сном. – Папка бы копыта кинул, мамка б тоже не выла. На хрен женятся, если потом даже хоронить противно?

– Мы с тобой так не будем, – успокоила её Валя, но поймала себя на том, что ей тоже безразлично, что с Юриком и Кириллом Лебедевым, и уточнила: – Больше так не будем!

Валя рассказала про смерть отца, когда приволокла в университет кастрюлю блинов, банку сметаны, банку варенья, две бутылки водки, одноразовые стаканы и пачку салфеток. В перерыве между занятиями развернула скатерть, накрыла.

– Упокой душу грешную! Жалко, женат, – игриво заметил спортсмен Игорь. – На тебе, Валюха, за одни тёщины блины бы женился! А бабушка моя всегда блины под иконы ставила!

– Плохо, что у нас в программе нет истории религий. Ведь у русского человека в голове каша двоеверия, – оборвал его Лев Андронович. – Блин – символ солнца, а «первый блин кома́м» – подношение медведю.

– Ко́мом блин, – поправила Валя. – Первый никогда не получается, пока не приноровишься к сковородке.

– Не «ко́мом», а «кома́м»! Комы, по-древнеславянски медведи, наши прародители. Они просыпаются на Масленицу, на праздник Комоедица. И потому первую порцию блинов тащили к медвежьей берлоге, чтоб их задобрить. А потом блины стали класть на слуховое окошко «для душ родительских» и отдавать нищим, чтобы помянули души усопших, – ораторствовал Лев Андронович.

– Она нас считает медведями? – попытался острить Игорь.

– Вы – первый экспериментальный курс моего университета, – почти трагически объявил Лев Андронович. – Нельзя ни лечить, ни совершенствовать тело, ни заниматься ясновидением, если у вас нет гуманитарной основы и вы не знаете даже истории своей страны! Потому что если вы плохо образованы, то рано или поздно превратитесь в Джуну.

– Да Джуна гребёт такие бабки, – напомнила бойкая стриженая пенсионерка Анна Петровна, бегающая каждое утро пять километров по лесу и гадающая за деньги на кофейной гуще.

– Джуна гребёт бабки, потому что ей выделили на Арбате особняк в бессрочное пользование, – пояснил Лев Андронович. – А у меня денег еле-еле на аренду этого помещения.

– А правда Джуна дралась с Пугачёвой? – встряла ясновидящая Марина, словно не могла получить ответ в своих зеркалах.

– Правда, но это было давно. И её прикрыли те же, кто дал особняк.

– А правда она Царица Ассирийская? – спросила пенсионерка Анна Петровна.

– В какой-то мере правда, её отец иранец из древнего царского ассирийского рода.

– Откуда вы всё это знаете? – усомнился бывший спортсмен Игорь.

– Из тех же источников, которые дали Джуне особняк, – закрыл тему Лев Андронович. – Со следующего года приглашу сюда преподавать историка. Поищу в МГУ.

– Хотите сказать, дураков набрали? – насупилась Валя.

– Не дураков, а людей без системного гуманитарного образования, – смягчился Лев Андронович.

Валя пожала плечами, она не понимала, зачем для массажа изучать историю, в которой одних Людовиков, судя по названию мебельного гарнитура на рекламе, штук четырнадцать. Массировать она от этого лучше не станет.

Приехав с похорон, мать повесила фотографию отца в своей комнате и теперь за вышиванием и вязанием мирно беседовала с ней, а не с Шариком:

– Вот смотри, Володь, вчера я у этой Нинки брала свёклу с морковкой в два раза дешевле! И чего тащиться на рынок, за автобус платить, когда в магазине так же?

И отец на фотографии мирно соглашался с ней, чего никогда не делал при жизни.

Летом стало полегче, у обеих начались каникулы, Вика превратилась в паиньку, стала меньше зубоскалить в поликлинике, чаще ходить с этюдником в парк и раньше ложиться спать. Валя не могла на неё нарадоваться. Но как-то, возвращаясь домой не на метро, а на троллейбусе, увидела у круглого выхода из метро «Университет», ближайшего к МГУ, Вику с двумя ровесницами.

Одна была маленькая полноватая ботанка в очках, а другая правильная девочка с косой. Обе ненакрашенные в юбках макси и скромных блузочках, просто паиньки на фоне Вики, стоящей к Вале спиной, с модной шевелюрой «дестрой», одетой в вызывающие джинсы с заклёпками и яркую майку.

Валя рассматривала девиц, пока троллейбус стоял, и показалось, что они воровато оглядываются. Она занервничала, неужели бывают и такие барыги? Еле сдержалась, чтоб не выскочить из троллейбуса и хорошенько им надавать.

Однако вспомнила слова профессорши «…родители часто помогают теми самыми полицейскими методами, из-за которых ребёнок и ощутил себя под наркотиком уютней, чем с ними…» А Вика вскоре пришла домой и с кристально честными глазами рассказала, как гуляла по парку, «искала натуру» для этюдов.

И тут Валя не просто занервничала, а заистерила про себя. Звонила профессорше, та не брала трубку. Тогда от бессилия пожаловалась Соне, и та закричала:

– Рыбонька, нет вопросов! Быстро с девочкой ко мне! Плачу за загранпаспорта, визы и билеты на поезд! У моих бандитов есть тётка между Питером и Стокгольмом, она мигом всё оформит!

– С работы не отпустят, я ж только устроилась.

– Возьмёшь за свой счёт.

– Боязно за границу…

– Финляндия – наша советская социалистическая республика! – убеждала Соня. – Я ж тут как в ссылке! Не тебе, а себе подарок делаю! Вы мне как витамины!

– Ладно, попробую, – с сомнением сказала Валя. – Что привезти?

– Тут всё есть! Нет, вру! Хлеба ржаного и бородинского. Штук по пять буханочек. На гренки порежу, буду с ним пиво пить. Кильку в томате. Баночек десять. Как подумаю о ней, скулы сводит! И гречки килограмм пять. Шоколад у них как хозяйственное мыло, так что «мишек в сосновом бору» привези. И «гусиных лапок». Тебе тётка про паспорта и визы позвонит, у неё всё схвачено. Сиди на низком старте и по первому свистку в посольство.

– У Сони проблемы, требует нашего срочного приезда, – озабоченно сообщила Валя. – И всё оплачивает.

– Гонишь! – напряглась Вика. – Хочешь меня там лечить от наркоты?

– Зачем лечить, если ты здорова?

– Клюшка твоя бабки жжёт, чтоб я по Хельсинкам растопыривалась? – с вызовом спросила Вика.

– Соня мне как сестра. У неё депрессия, ей нужны близкие!

– И она всех слив зелёных собирает на бесплатник?

– У неё, кроме нас, никого. Только муж-финн.

– Я-то ей на фига? – Вика ушла и заперлась в ванной.

– Поверь, она просто соскучилась, – постучалась к ней Валя.

– У меня гуманитарный передозняк! – ответила та из-за двери.

К матери было подступиться сложнее, она запричитала:

– На похороны отца не поехала, а к Соньке-то стрелой? Бешеной собаке семь вёрст не крюк? Прям в заграницу? Где ж денег столько взять?

– Она всё оплатит.

– Оплатит? Сонька – не дура, значит, жениха тебе приглядела! – неожиданно быстро согласилась мать. – Бабы говорят, есть там, доча, магазины с ношеными вещами. За рупь можно до смерти одеться!

– Ма, так и у нас теперь секонд-хендов полно.

– Нет, доча, там вещи богаче! Там всё другое! Там как в кино!

Начали готовиться, собирать документы. Сонина «тётка» мгновенно сделала паспорта. Миша подписал разрешение на поездку, Викина мать покобенилась, но согласилась. Хотя не смогла не добавить, что Валя везёт продавать девочку в финский публичный дом.

– Лавер у неё финик? – уточняла Вика.

– Финн.

– У меня такой крезанутой подруги не было, – грустно сказала Вика. – Чтоб всё для меня.

– А я у тебя не такая подруга?

– Ты не подруга, ты – джеймсбондиха, которая всё может.

– Это я для тебя джеймсбондиха, а для меня Соня джеймсбондиха. Она меня на улице подобрала.

Отпуск за свой счёт дали без проблем, поездка за границу выглядела ужасно уважительной причиной. Ведь никто из поликлиники ещё не был за границей. Валя с Викой прошли все киоски Лужи – рынка в Лужниках – накупили подарков и сувениров и поехали к Юлии Измайловне.

– Не представляете, что происходит в стране! Недавно в прямом эфире ведущая спрашивает Андрея Битова: «Скажите, пожалуйста, как, по-вашему, выглядит воплощённый порок?» А он совершенно не мирской человек, всегда в своём возвышенном. И так машинально: «Воплощённый порок? Ну, представьте себе, например, лицо Ильи Глазунова… Ой, мы в прямом эфире? Извините!» – восхищалась Юлия Измайловна. – Грядут новые времена! Возрождается институт порядочных людей!

– А Битов это кто? – спросила Валя.

– Битов – это «Пушкинский дом»!

– Музей Пушкина? Так их два. Мы с Михаилом договорились на выставку пойти. Он ждал на Волхонке, а я стояла на Пречистенке. Битов – директор музея?

– Оставим эту тему, – вздохнула Юлия Измайловна и обернулась к Вике. – Как школьные успехи?

– Заботанилась по уши, меня за это к финикам везут, – отрапортовала Вика.

– Соня требует, чтоб приехали на недельку, – виновато призналась Валя.

– Это прекрасно! – всплеснула руками Юлия Измайловна. – Обещайте взять фотоаппарат и всё подробно заснять! После войны 1808–1809 годов Швеция передала Финляндию Российской империи, а независимой она стала только в 1917 году!

– Так финики нам, считай, как хохлы? – удивилась Вика.

– Почти сто лет – достаточный срок, чтобы выдавить из себя по капле раба. Представляете, что будет с Россией через сто лет, в 2094 году?

– Неловко, что еду, – стала оправдываться Валя. – Я ж никто.

– Успокойтесь, Нобелевскую премию вручают не в Финляндии, а в Швеции, и вам её никто не обещал. А свободное передвижение по миру не награда, а неотъемлемое право граждан. Берите бумагу, записывайте, что вы должны посетить. – Юлия Измайловна достала с полки том Большой советской энциклопедии и начала перечислять достопримечательности Хельсинки.

Вику так поглотили подготовка и сборы, что она снова превратилась из безупречной девочки в нормальную. Выехали в начале августа, жутко волнуясь. Вдруг Соня не встретит, вдруг в полицию заберут, вдруг чего спросят, а они языка не знают. Вика туда-сюда по-английски, а Валя по нолям.

Мать проводила их на Ленинградский вокзал, всплакнула на платформе и шепнула:

– Сказали, ихние мужики пьянь почище наших! И смотри, доча, своя-то земля и в горсти мила!

– Ма, ну, что ты такое говоришь?

– Вдруг там слаще покажется? – покачала мать головой. – Сонька-то как за Юккой своим пригрелась…

Сели в тот самый поезд «Лев Толстой», куда Валя когда-то со слезами сажала Соню, и от его названия стало ещё страшней, словно сейчас строго спросят невыученный урок по литературе. Внутри поезд был необычный, без плацкарта, с коричневыми деревянными панелями и удобными постелями.

Проводник зашёл проверять билеты, внимательно посмотрел на обеих и представился, что было уж совсем в диковинку:

– Меня зовут Александр. К кому едете?

– К подруге. Она замужем за финном, – торопливо отчиталась, протягивая ему паспорта и билеты. – Страшно!

– Да не бойтесь, – улыбнулся он. – В восемь Выборг, сперва наши вас проверят, потом ихние. Чай будете?

– А можно?

Вале в молодости было не так страшно ехать в Москву, как сейчас в Хельсинки. Выходя из купе, она казалась себе нелепой и глубоко провинциальной на фоне расслабленных финок в спортивных костюмах и их весьма нетрезвых спутников. Вика напускала на себя небрежный вид, но, выходя из двухместного купе в туалет, просила Валю стоять в коридоре на стрёме.

Александр принёс чудесный чай в тонких стаканах с мельхиоровыми подстаканниками и рассказал:

– Девчонки, «Лев Толстой» – единственный в мире поезд, пересекающий две реки с одинаковым названием! Одну «Сестру» – приток Дубны, а вторую «Сестру» – что у Финского залива в посёлке Белоостров.

От этих слов Вале стало тепло и не так страшно. Словно было намёком, что Соня ей как сестра.

Утром вскочили, умылись, причесались ни свет ни заря, стали ждать таможню и пограничников, совершенно не представляя, как будут проверять и обыскивать. Наконец в купе ворвался молодой парень в форме, белкой взлетел на верхнюю полку, сунулся в нишу для чемоданов, спрыгнул, перевернул подушки и след его простыл.

– Этот наш или финский? – почему-то шёпотом спросила Валя.

– Наш, мы ещё дома, – уверенно ответила Вика.

Тут в купе вошёл румяный русский мужик и стал спрашивать о запрещённых товарах, валюте, алкоголе. Валя ответила, заплетающимся от страха языком, приготовилась открывать чемодан, но он кивнул и пошёл дальше.

Потом доехали до финнов, те копались в сумках, выворачивали карманы курток и усмехались буханкам хлеба. Задавали с акцентом кучу вопросов и не верили ни одному ответу. Около купе громко ругались с проводником по-фински. Когда ушли, проводник Александр в сердцах сказал:

– Сами прямо в купе наших девок имеют, а к порядочной женщине с ребёнком прицепились!

– Что им не так? – удивилась Валя.

– Говорят, видим, работать едут, а оформлено как надо – ссадить нет оснований.

– Какое работать? Мы отдохнуть, – объяснила Валя.

– «Работать» в смысле проституции. Наши девки там за неделю заколачивают больше, чем дома за год. Я в этом вагоне пятнадцать лет работаю, за километр вижу, кто за чем едет.

– Какие ж они свиньи! – возмутилась Валя.

– Ой, девчонки, ещё и не на такое насмотритесь, – хмыкнул проводник. – Я тут всего повидал. В этом вагоне завхоз Брежнева ездил за деликатесами и сотрудники американского посольства. Они ж нашей еде не доверяли. А ещё начальство с любовницами каталось, чтоб дома не засветиться, Финляндия – ближайшая заграница. Теперь совсем другие люди ездят. Бандиты да проститутки, нормальные – редкость.

– А Финляндия красивая? – по-детски спросила Валя.

– Так вон она в окне. Всё как у нас, только жалобней, потому что на камнях растёт. Не земля у них, а каменный узор!

– Да пусть чухоны в ногах валяются, что отвяли до революшена, жили б сейчас с нами такими же голошмяками, – важно заметила Вика.

– Как отвяли, вырезали всех русских. Не слышали про Выборгскую резню?

– Почему вырезали? – ушам своим не поверила Валя.

– Потому что евреев под рукой не было. Когда надо придумать врага, режут евреев, а тут евреям холодно. Так что выреза́ли и гноили в лагерях русских.

– Клёвый чувак, но гэбист, – заметила Вика, когда он ушёл.

– Почему гэбист?

– Думаешь, с улицы берут завхозу Брежнева чай подавать?

Природа за окном и правда казалась недокормленной. Вот у них в Берёзовой Роще лес так это лес, и озёра в российской глубинке богаче и ярче, а здесь, словно у каждого компонента пейзажа пониженный гемоглобин. Но вид каменных коридоров вдоль дороги с растущими на них деревьями завораживал.

Валя читала, что тут строят дороги, взорвав гранитные скалы. И от этого сосало под ложечкой, словно из глубины взорванных гор азбукой Морзе шёл сигнал, что где-то неподалёку завален карельским мрамором Рускеалы её отец из регрессии.

Соня с Юккой, сияя, встретили их на перроне. У парадного входа величественного вокзала стояли огромные каменные мужики с фонарями в руках.

– Ну, архитектор был втёртый, таких чуваков с супницами сбацал, – кивнула на них Вика.

И Соня с Юккой переглянулись, пытаясь отгадать, что эта фраза значит. Соня стала какая-то свежая, лёгкая, прыгучая, а Юкка немного поправился, полысел, но тоже смотрелся бодрячком. Сели в роскошную машину, поехали. Валя с Викой были оглушены и ослеплены всем сразу.

– Ох, рыбонька, какая ж ты у меня красавица! А Вика на тебя как две капли воды! Вик, ты на роликах катаешься? – щебетала Соня. – Мы тебе купим!

– Я больше по другим колёсам, – сморозила от стеснения Вика.

– На велосипеде?

– На циклодоле.

– Скейтборд у вас так называется?

– Скейтаблет, – хмыкнула Вика.

Соня передёрнула плечами.

– Сленг молодёжный. Не обращай на нас внимания, – пояснила Валя. – Мы зажались как сельские девки на городских танцах.

– Тоже мне, Париж нашли, – захохотала Соня. – Финляндия – большая санаторно-сельскохозяйственная деревня. Самые интеллигентные люди на всю страну мы с Юккой!

– Сони, ты неправильно говоришь, – заметил Юкка, но было видно, что он тащится от щебета жены, потому что около неё стал другим, живым, интересным.

Сумасбродная Соня осветила и раскрасила его скучную комфортную жизнь, отличавшуюся от жизни среднеарифметического состоятельного финна только любовью к Достоевскому.

– Юлию Измайловну помнишь? – спросила Валя.

– Ещё бы! Ночью, когда не спится, всё, всё, всё по кадрам вспоминаю. Пью концентрат любимого города по капле, Юкке утром рассказываю. А он не понимает, – пожаловалась Соня.

– Юкка понимает. Юкка не может всегда слушать одна история сто раз и иметь слёзы. Сони говорит, Юкка – камень, как его коллекция, – ответил Юкка, улыбаясь.

– Он меня положил в клинику, вылечил от храпа, – похвастала Соня. – Теперь сплю, как фея!

– Предлагала ж тебе бабушкины рецепты. Салат из свежей капусты с мёдом перед сном или печёную морковку три раза в день, – напомнила Валя. – Но ты в это не верила.

– Финны мне вместо морковки раздолбали молотком носовую перегородку! За очень большие деньги!

– Юлия Измайловна велела посетить всё по списку, – Валя достала из кошелька бумажку. – Музейная улица Софианкату, памятник Сибелиусу, здание парламента, парк-музей на острове Сеурасаари, городской зимний сад…

– Всё успеете, времени вагон! Но сперва устроим русский Новый год задним числом, – бормотала Соня. – Вот, проспект Маннергейма, это как наша улица Горького!

– Интербабы на инвалидках ломанули, – показала Вика трёх дам на инвалидных колясках, оживлённо беседующих, выезжая из магазина.

– Вика, – одёрнула Валя.

– Мы имеем хорошие муниципальные программы. Они есть для инвалид, – включился Юкка. – Всё имеет доступность. В Россия не любят инвалид. В Финляндии инвалид есть любимый человек.

– Ну да, сперва принудительно стерилизовали всех инвалидок, теперь облизывают, – фыркнула Соня.

– Как это? – не поняла Валя.

– В Дания, Швеция, Норвегия и Америка был стерилизация для больной женщин, – подтвердил Юкка. – Это есть расовый гигиен, как у фашист! Но десять лет назад мы имели запрет стерилизация инвалид.

– Фигасе! – выдохнула Вика.

– Теперь они перед инвалидами наизнанку выворачиваются. Строят специальные дома, там ванны другие, кухни другие, туалеты другие, – добавила Соня.

– А нарков здесь тоже лафают? Или стерилизуют? – с нажимом спросила Вика, решив сразу определиться, за кого её тут держат.

– Раз мы, рыбонька, про тебя всё знаем, – замурлыкала Соня, – ты про нас тоже знай. Юкка раньше тоже имел проблемы с наркотиками, его вылечили.

– Блин-компот! Наши уже в городе! – выкрикнула Вика и как-то сразу успокоилась. – Красиво тут, на Питер похоже. Только пиплы чистенькие. Питер же ваще бомжаторий.

Соня с Юккой обитали в двухэтажном доме с полустеклянными стенами и садиком. Светлые стены украшали панно из камней, Валя сперва не поняла, что это камни, думала, просто красивые пейзажи. Но Соня объяснила, что рисунок нанесён на вырезанную деревянную основу крошкой из дорогих камней, высыпанной на клей.

И что Юкка занимался бизнесом с отделочными камнями, а когда разбогател, заказал эти картины по фотографиям любимых мест. А потом в стране началась истерика на тему радиационного фона, излучаемого гранитом и мрамором.

И все, кто отделал им ванны и гостиные, стали отдирать его и скупать в аптеках препараты с йодом. Тем более что в Финляндии радиоактивный фон и без того повышен, ведь вся она на камнях.

На подоконниках стояли удивительные цветы. Валя и не знала, что такие можно растить дома. То есть видела в кино, но казалось, что это специальная декорация. И вдруг её Соня живёт в эдаком великолепии и ворчит.

– Цветы, с ума сойти, – сказала Валя, поглаживая лоснящиеся тугие невиданные листья в одной из верхних спален.

– Сони волшебница! Она говорит с цветы, они слышат Сони, – похвастал Юкка.

– Рыбонька, не напрягайся с комплиментами, – ответила Соня. – Я, когда приехала, в дом вошла – наповал о…ла, мы ж совки. А сейчас всё раздражает.

– Мы с Викой не позорно одеты?

– На вас то, что я прислала, – засмеялась Соня. – Одеты как финки, только со вкусом!

Кроме каменных картин из жизни скалистых разломов стены украшали стеллажи с разложенными искрящимися минералами. И у Вали снова заныло в груди и снова запахло смертью, хотя она и не знала, что земля под Рускеалой прежде была финской.

– С Нового года такая свежая? – удивилась Валя наряженной ёлке.

– К вашему приезду нарядили! Водки выпьем?

– На завтрак? – засмеялась Валя.

– Глазам своим, рыбонька, не верю. Столько рисовала себе картинки, будто сидишь ты на этом диване, а я тебе в тарелку еды накладываю! – вскрикивала Соня, усадив всех за низкий стеклянный стол, окружённый кожаными диванами и быстро накрытый блюдами из холодильника, затянутыми целлофаном. – Я ж тут одна! Волком вою! Финны вокруг!

– Финны не обижают Сони, – успокоил гостей Юкка.

– Обижают? Да им даже обидеть человека трудно. Это ж не нация, а белые медведи! Сидят на льдине, ловят лапой рыбу, тащат в рот, остальное время молчат. Сперва решила, они всё это время думают. Думают, но знала б ты, рыбонька, о чём? Сколько марок будет стоить новый наборчик для садика? Сколько рулонов туалетной бумаги осталось в кладовке? Сколько можно сэкономить на перелёте летом во Францию, если заказать билеты за год? – негодовала Соня.

– Моя жена Сони – шовинист! – улыбался Юкка.

– Это нам нужны разговоры, мы проговариваем жизнь и вперёд, и назад. А они молчат между собой, как Герасим и Муму. Ты вспомни, рыбонька, как мы жили! Каждый день было шоу! А здесь я, как в больнице четвёртого управления – есть всё, кроме праздника, – жаловалась Соня.

От поезда, качки, обилия новых картинок перед глазами у Вали было полусонное, полупьяное состояние.

– А как мы с тобой тогда гэбиста уделали? Как он потом спрашивал, что за старушка у нас с соседним балконом? – Соня всё-таки выпила водки, щёки у неё горели, глаза блестели.

– До сих пор ёжусь, как я его боялась, – сказала Валя.

– А как я с Геркой вляпалась? Нет, ну, где у меня глаза были? Ты ж всё это предсказывала! – Соня долила водки. – А как я его в МОСХ вступила? Все члены МОСХа не стоят члена Босха!

– Как он, не знаешь?

– Были у нас в прошлом году.

– У вас? – Валя уронила вилку.

– Здесь их мальчишке сделали операцию на сердце, мы ж с Юккой не звери, всё оплатили, – скривилась Соня. – Уезжал, козёл, на коленях стоял!

– Ну, кино, – удивилась Валя. – Русскую бабу трави, бей, обворовывай, она всё равно в лихую годину пирожком накормит! А картины его как?

– Да кто их без меня пристроит? Лежит на диване в хате, что у меня отпилил, а жена молдавская в ларьке сигаретами торгует, – ответила Соня.

– А что мне по телефону про Геру не говорила?

– Ты б меня часами позорила за большие деньги. Давай теперь уж позорь, бесплатно! А Васька твой, помнишь? Мальчик-колокольчик. Охранником в банке работает. Авангардист хренов!

– Ну, надо же! – всплеснула руками Валя.

– Мама-то как? Вику-то любит?

– Обмирает!!!

Юкка и Вика молча наблюдали счастливых подружек, накопивших за время разлуки столько непроговорённого.

– Рефлектор лажовый? – потрогала Вика белый мраморный камин.

– Натуральный. Если хочешь, затопим, – откликнулась Соня. – Здесь, рыбонька, всё натуральное. Даже воздух.

– А камешки попсняк или драгоценка? – спросила Вика, рассматривая минералы на стеллажах.

– Юккины игрушки. Любит их больше, чем меня, – пошутила Соня.

– Чтобы найти Сони, я только один раз поехал в Россию, чтобы найти камни, я поездил сорок стран, – пояснил Юкка.

– Если б привозил из каждой страны по бабе, тебе было бы веселее, чем с этими стройматериалами, – парировала Соня.

– Юкка, ты стал хорошо говорить по-русски, – похвалила Валя.

– Всё для Соня, – улыбнулся он. – Она плохо вошла в язык, имела заболеть депрессией. Врач сказал, говорить дома на русский.

– Ангел финского производства, – потрепала его по плечу Соня. – Модель устаревшая, но практичная и надёжная.

После чего Юкка не надулся, а рассмеялся и поцеловал её в щёку.

Потом поехали по городу, и набожный Юкка в первую очередь зарулил в Темппелиаукио – лютеранскую церковь «в скале». Она была не похожа на церковь, скорее на экзотический концертный зал. Из стеклянного купола падал свет, а сиденья были как в концертном зале.

– Прихожане делают молитву, – объяснил Юкка.

– Финики перед боженькой сидаун?

– Человек и Бог имеют уважать друг друга, – наставительно заметил Юкка.

– Вот те голый Вася! – присвистнула Вика. – А наши чё на коленях елозят?

– Каждый сам выбрать, как стоять перед Бог. В Финляндия есть много пастор женщин, к Богу можно обращаться не только через мужчина, – продолжил Юкка.

– У нас теперь монашек тоже как грязи, – напомнила Вика. – В школе моей в десятом одна скважина сначала пять химчисток сделала, потом в монашки рванула.

– Вика, мой русский не понимает.

– Блин, скважина – которая всем даёт, химчистка – аборт по-нашему.

– Понял, – покраснел Юкка. – Очень много министров есть женщина. Скандинавия есть другой мир для женщина, – объяснил Юкка.

– Тут, рыбонька, бабы как царицы. Если им по морде врежут, парламент заседает, народ на демонстрации ходит, – вмешалась Соня.

– Ладно врать-то! – откликнулась Валя.

– Сама сначала была дура дурой. На меня смотрели как на лесную обезьяну. У них ребёнок заболел – в половине случаев папаша сидит на больничном!

Город был удивительно красив, строгие готические шпили тянулись к солнцу, а воздух был такой, что в нём можно утонуть. Совсем как в деревне Берёзовая Роща. Валя с Викой зевали от «кислородного отравления» и хотели спать, но их всё равно возили по улицам с необыкновенными домами.

А потом остановились у пафосного отеля и заказали в ресторане копчёную форель, картофельные лепёшки и десерт из морошки и йогурта. Вика никогда не ела морошки, отнеслась к ней с опаской, но Юкка успокоил:

– Пушкин просил морошка перед своя смерть!

– Ты откуда знаешь? – недоверчиво спросила Вика.

– Он маньяк русской классики, у них же своей литературы нет, или шведская, или русская. Сейчас поедем на Сенатскую площадь к Кафедральному собору! – скомандовала Соня.

– Сенатская площадь в Питере, – возразила Вика.

– В Хельсинки тоже есть.

Возле памятника Александру Второму Вика закрыла глаза и жалобно попросила:

– Можно гоу хоум? У меня передозняк, крыша съехала и по полу шмякает…

Поехали домой, уложили её спать, хотя было всего часов восемь. Юкка отправился смотреть телевизор, а Соня с Валей забрались на диван с ногами и обнялись как давно не видевшиеся мама с дочкой.

– А теперь, рыбонька, гони всю правду, – Соня нежно поправила выбившуюся из хвоста прядку Валиных белокурых волос.

– Про отца знаешь. Работаю, учусь, устаю. Вику вроде вытащила из наркоты, тьфу, тьфу, тьфу! Теперь опять трясусь. С каким-то девчонками видела, она их скрывает.

– В её годы надо гоняться за котами и громко лаять. Себя не помнишь?

– Я в её годы думала, как выжить.

– А я стиляжила изо всех сил. Но ты с девочкой белыми пошла! Мы с Юккой думали суррогатную мать прикупить. Дом – полная чаша, а тоска как на кладбище.

– Суррогатная – это кто? – Валя никогда не слышала такого словосочетания.

– Это когда ребёнка из твоих клеток вынашивают. У нас законом не запрещено, из Европы сюда за этим ездят. Берёшь девку из соцлагеря, обследуешь в клинике. Клетки ей твои суют, девять месяцев пасёшь, потом кеш на стол, лялька твоя. А пока ходишь с накладным брюхом по системе Станиславского.

– Юкка не захотел?

– Я в депресняк выпала. А Юкка около меня весь день ходил, не знал, чем угодить. Русская баба финну, как негритоска нашему Ване – пожар в Кремле и Ниагарский водопад в одном флаконе. Юкка потрясный, но из другого металла, чем я привыкла.

– Забыла, как молдавский металл полхаты оттяпал?

– Я, рыбонька, отсюда теперь всё по-другому вижу. Мы у себя злые от нищеты и убожества. Ты финнов помести в наши условия, они до костей друг друга сгрызут фарфоровыми зубами. Тут у каждого один зуб стоит столько, за сколько у нас убьют и спрячут!

– Тоскуешь?

– Не то слово, рыбонька! Русских подружек нашла через церковь. Наши тут прикидываются, что в бога верят, чтоб при церкви на родном языке говорить. У всех одна проблема, кладёшь себя мужику в рот, а ему даже проглотить лень.

– Юкка тебя любит!

– Оттого, что червяк любит бабочку, летать не научится. Из России драпала, боялась, заметут. А тут Юкка на алых парусах с Достоевским в башке и кредиткой в кармане. Можно сказать, мечта всей жизни. Дома казалось, прозябаю. Страна в огне, мы в говне, но «под небом голубым есть город золотой…». А здесь в полной упаковке тоска зелёная. Давай, рыбонька, лучше про тебя.

– Столькому в университете научилась – не поверишь. Раньше про такое только научно-фантастические фильмы видела!

– Вика твоя так говорит, ни слова не понимаю, хоть переводчика нанимай.

– Профессорша по наркоманам сказала не обращать внимания. Защита такая, маска. Успокоится, перейдёт на русский. А про Юкку правда?

– Я ж говорила, когда мы женихались, ты просто забыла. Старый ЛСДешник, а что ещё в таком болоте делать? Это в России и без наркотиков каждый день весело. Он когда в Питере меня склеил, как раз после лечения приехал, чтобы отвлечься.

– А теперь?

– Теперь я ему вместо наркотиков. Говорит, у меня в течение дня происходит больше событий, чем у него за десять лет. Но тошно мне, рыбонька. Тут поговорка есть, если кошку не гладить по спине, у неё высыхает спинной мозг. У меня уже почти высох. Однажды чуть вены не порезала, пошла к врачу. Выписал таблетки.

– И что?

– Не бывает таблеток от ностальгии, только лоботомия. К Юкке прикипела, а страна – мимо. Решила лечиться старым казацким способом, мужиков менять. У нас в метро один раз проедешь с мытой головой, на всю жизнь записную книжку телефонами набьёшь, а тут – работа, гости, клуб, бассейн, сауна, крематорий. Негде знакомиться! Я придумала: заказываешь домой продукты, кассеты или ещё что. Примерно на четвёртом разносчике можно остановиться. Они эмигранты – косые, чёрные, горячие. Но с ними отношения не построишь.

– Почему?

– У них в мозгах «зацепиться, выбиться». Он когда в тебя кончает, по ходу спрашивает, не поможешь ли найти ему работу получше? Короче, третий мир. Сама такая, а всё равно противно. Чувствуешь, не на тебя стоит, а на твой статус, твой шикарный дом.

– Сонь, а ты б на Юкку, будь он совком, позарилась бы?

– Сначала нет, а потом – да. В нём есть, рыбонька, то, что на глаз не видно – чувство ответственности. Болела много. То ногу сломаю, то в депрессухе плачу, то сотряс мозга. Пыль стирала с грёбаных минералов, со стремянки бухнулась! Юкка меня бережней хрустальной вазы носил.

– Я тоже такого хочу. Помнишь Марка? Который, когда квартиру мою смотрели, с пистолетом припёрся? Лихой, страстный, но хочет, чтоб всё было по-его. А меня гнуть нельзя, я ж каменная баба. А теперь и он не нужен, Вика решит, что её на портки променяла. Викин папаша пофигист, то, что ты про Юкку говорила, у него не отросло. С ним даже расстаться тоски нет, знаешь, как соседке стаканы отдать. Помыть, отдать и забыть.

– Любви ждёшь?

– Бог с ней! Университет надо окончить, Вику на ноги поставить. Раньше думала, если б от других родителей родилась, разве б так по жизни шла? А у Вики дедушка профессор, мать с МГУ, отец – кандидат наук, а она вон как…

– А у меня, рыбонька, роман, – весело зашептала Соня. – Помнишь, что мне пятьдесят семь? А мальчику тридцатник.

– Молодняк всегда голодный.

– Месяц назад снится, будто девочка с бантами едет на велосипеде, машет мне рукой. Думаю, девочка – это к диву. Искать надо возле великов. Попёрлась в магазин, захожу, копаюсь, прикидываю. Слышу, рыбонька, голос с акцентом. Продавец – два метра ростом, ноги от плеча, волосы – вороново крыло, глаза – сдохнуть. А здесь покупатель – святое, уж он со мной возился. Рассказал, что испано-американец, жена – финка. Я туда-сюда, про чухонский эмоциональный холод. Говорю, зайди ко мне завтра посмотреть, что в велике сломалось, какие части купить, заплачу за консультацию, мол, этим финнам не доверяю.

– Ну?

– Бегом в сауну, к косметичке. Надела такое платье, что у покойника встанет. Юкка в клуб по камешкам сматывает, этот приходит, я его кормить, поить, мол, русская традиция. Сажусь вплотную, спрашиваю: «А правда, Луис, что лучше испанцев никто любовью не занимается?» Чуть с дивана не свалился, опустил глаза, говорит: «Правда!» И до сих пор, как в скором поезде.

– А жена?

– Я выследила. Финочка, бледная спирохета, служит в авиакассах. Лет двадцать пять. Он говорит: до тебя будто спал с открытыми глазами.

– Где встречаетесь?

– Везде. Когда так забирает, ничего ж не надо. Ни отелей, ни ресторанов.

– До серьёза не дойдёт?

– Какой серьёз, рыбонька, при такой разнице? Он из бедной семьи с юга Испании. Ему детей рожать, мне – Юкку беречь. Это дома кульбиты крути, а здесь – сапёр ошибается однажды. Ой, да ты почти спишь!

На следующий день отправились разглядывать здание парламента – Эдускунты.

– Совок голимый, – хмыкнула Вика, она ждала башенок и завитушек.

– Зато в нём половина заседающих бабы! – напомнила Соня.

Снова поехали к Финскому заливу, сели в кафе у окна пить кофе с пирожными.

– Xельсинки – есть мозг Финляндия. Центр политика, – начал было Юкка преподавательским тоном.

Он давно находился в возрасте, в котором передавать знания приятней, чем получать, и решил, что обрёл в лице Вики подходящий для этого объект.

– В Хельсинки экология есть проблема всех житель города, – продолжил Юкка в том же тоне.

– Рыбную коптильню покажешь? Сказали, самое забойное в чухонке – рыбные коптильни! – перебила Вика.

– Я не был в коптильня. Это не музей, это только место готовить рыба, – пожал плечами Юкка.

– Там пахнет клёво, – объяснила Вика.

Потом отправились смотреть город с башни Олимпийского стадиона, взлетели туда на лифте, хотя и удивились, что подниматься пешком запрещено. Полюбовались на панораму с Кафедральным и Успенским соборами и Финский залив.

Юкка опять пытался вставить про архитектурные ансамбли города как примеры неоклассицизма, югенда, национального романтизма, функционализма и современной архитектуры. Но Соня посмотрела на него волком и, постучав по циферблату часов, что-то сказала по-фински.

– Пора в «Серену», по дороге купим купальники, – объявила Соня.

Они ещё вчера обещали гостьям водяной рай, но Вика и Валя не поняли, о чём речь. Заехали за купальниками, хотя Вика капризничала, называя ассортимент магазина попсовым отстоем.

Но когда территория аквапарка «Серена» распахнула свои влажные объятия, Вика мгновенно ринулась к аттракционам, начала бузить и плескаться с малышами возле водяных террас. Да и Валя не могла прийти в себя от восторга.

Она плавала только в деревенской речке, никогда не была в бассейне, а это был какой-то Большой театр бассейнов. Так что не столько плавала, сколько любовалась. И когда вернулась к Соне и Юкке, мокнущим почти в лягушатнике, увидела очень красивого парня.

– Знакомься, это наш друг Свен. Швед, но говорит на русском. У него бизнес в Мурманске, – представила Соня. – Свен, отведи Валю вон на ту горку, а мы с Юккой тут поболтаемся по-стариковски.

Валя повиновалась, плывя за парнем. Она слышала, что шведские мужчины такие красивые, будто всех их сделали на одном заводе, и, разглядывая Свена, поняла, что перед ней один из лучших экземпляров того завода. Доплыли до края горки и сели на бортик.

– В лето «Серена» имеет ещё бассейн. Его имя есть «Мёртвое море», – сказал Свен с лёгким акцентом и обаятельнейшей улыбкой.

– Там много народу утонуло?

– В «Серена» не утонуло. Тот бассейн имеет содержание соль. Много, как Мёртвое море в Израиль. Вода толкать вверх, – объяснил Свен. – Я буду делать бизнес в Москва. Я имею оборудование для переработка рыбы. У меня нет жены. Соня сказал, ты есть лучший русская жена.

От такого перехода Валя чуть не свалилась с бортика в воду. Вспомнились предположения матери и хитроватые улыбочки Сони с Юккой. Стало смешно – скоро сорок, а всё женихов водят. Да ещё и обманом. Да ещё и в бассейне, чтоб товар лицом.

Швед был просто с рекламы тренажерных залов. Когда-то, увидев таких солдат в карауле мавзолея, Валя подумала, вот бы родить от такого. Но воды с тех пор утекло больше, чем во всех аквапарках Финляндии, вместе взятых, и рожать она уже не могла.

– Замуж не собираюсь, – засмеялась Валя, зачерпнула воды и игриво плеснула в него.

Свен не улыбнулся, не плеснул в ответ, а сказал:

– Я не хочу брачное агентство. Русские в брачное агентство – это неудачный брак. Хочу, как сделать Юкка и Соня. Я давно имею твой фото. Я привык много слов сказать тебе, Валья Лебедева.

Говорил он в совершенно обезоруживающей манере и категорически не выходил на игривый тон. Как отвечать на это, было непонятно.

– Завтра вечером я имею самолёт в Япония, – он скрестил руки на груди и стал похож на римскую скульптуру. – Имею сейчас время обсуждать брак.

– Обсуждать брак? – удивилась она и подумала, а ведь офигительно красив.

Вроде и ясно, на фига козе баян? Но до того хорош, что Валя автоматически выпрямила спину, и соски упруго обозначились под мокрым купальником.

– Мне в Россия надо помощница. Надо иметь честный.

– Тебе нужна жена или секретарша?

– Мне нужна Валья.

– Но меня не интересует рыбное оборудование.

– Буду платить тысяча долларов в один месяц. Потом больше, потом совсем больше! – говорил, будто ставил её в известность, раздражаясь, что она ещё сама не поняла всей привлекательности предложения.

– Я люблю свою работу, – от его нажима становилось скучно.

– Тысяча долларов каждый месяц – есть очень большие деньги для Россия, – напомнил Свен. – Ты будешь иметь отдельный счёт. Мы сделаем хорошая семья и хороший бизнес.

– А что там ещё летом в открытой части «Серены»? – грубо поменяла она разговор.

– Джакузи, водный массаж, городок для дети. Соня сказала, за тобой надо долго ходить. Я буду долго ходить за тобой в Москва, но завтра в Япония, – упрямый оказался как осёл.

– Догоняй, – бросилась Валя в воду и поплыла в сторону Сони и Юкки.

– Как тебе? – тихонько спросила Соня, когда поравнялись.

– Помнишь у Высоцкого: «Там хорошо, но мне туда не надо…»?

– Ё-моё, рыбонька! Когда ты сказала, что не эмигрируешь, я всю Скандинавию раком поставила! Нашла такого, что сам в Москву едет. Хорош, как порнозвезда. Богатый, разведённый, положительный, детей уже нарожал, – надулась Соня. – Морда ты неблагодарная…

Вику еле вытащили из бассейна, она щебетала с сияющими глазами:

– С такими заморочками болото! А видели, как там струячит?!

– Знакомься, это Свен, – представила Валя весело. – Приготовленный мне жених! А это – Вика!

– Вау! – Вика пожала его бронзовую от загара руку. – Какой Шварц-ниггер и Ван-Недам!

А в переодевалке спросила:

– Зарезинишься и поедешь с ним вафлиться?

– Чего?

– Отвалюсь без базара, буду с фиником трепаться, – было видно, насколько ей сложно смириться с тем, что у Вали может быть личная жизнь. – Накачанный кент, тронешь – сок брызнет!

– Он мне не нравится.

– Такой катманафт не может не нравиться!

Когда вышли на автостоянку, Соня деловито запихнула Валю в машину Свена, а Вику к себе с Юккой.

– С мокрой головой простудишься! – причитала Соня, хотя до этого сушила Вику феном, а на улице был август. – У тебя перемена климата!

Увидев, что Соня с Юккой трясутся над Викой, как два престарелых родителя, Валя расслабилась в машине Свена. Было приятно сидеть рядом и смотреть на его медальный профиль, отточенный пляжем, фитнесом и генеалогическим древом.

– Я имею развод. Мой жена франсе. Она имеет дом в Марсель. Я был слишком правильный. Говорила, ты есть робот, который хорошо зарабатывать деньги и хорошо делать секс. Она есть учёный, бисексуал, – начал рассказывать Свен, глядя на дорогу.

– И ты за пять лет не нашёл ничего, кроме меня на фотографии? – спросила Валя, потому что неудобно было спросить, что такое бисексуал.

Казалось, что она снова участвует в съёмках фильма, как когда-то в молодости. И сейчас снимается сцена про сидящую в супермашине с суперменом, зовущим замуж. Супермена играет известный артист, и пока режиссёр не сказал: «Стоп! Снято!», можно отыграть эпизод так, что его не вырежут на монтаже.

– Нашёл много. Искал Валья, – ответил он.

– А твои дети? – спросила Валя.

Русский у Свена был понятен, но не всегда читалось, что именно он вкладывает в слова.

– Дочь имеет учиться в колледж. Сын есть мальчик. Делают отдых со мной на Бали.

– Жена вышла замуж?

– За американский старик-академик. Она изменять мне. Она делать секс с прислуга-филиппинка.

– С женщиной? Ничего себе!

– Мы имели дом в Гётеборг. Она делает всегда не так, я хотел выходить на яхта, она хотел театр. Я включал телевизор, она хотел гости. Говорил, ты – идиот-спортсмен.

– Свен, ты плохо представляешь себе русскую жену.

– Видел Соня. Она делает интерес Юкки.

– Я не могу быть приложением к мужчине. Мне интересно жить своей жизнью.

– Я – швед, все шведы феминист, они имеют защищать права женщина. Но я не есть Юкка!

– Конечно, ты – Аполлон, а он Карлсон.

– Я – швед! – он как-то слишком многозначительно посмотрел Вале в глаза.

– Какая разница, финн или швед?

– Это неудобно говорить громко… – он смутился. – Почему Финляндия имеет любовь к Ленин?

– Не знаю.

– Царь Александр сделать для финны автономия, Ленин сделать для финны независимость. Они всегда не иметь даже профессоры-финны! Они имели все профессоры-шведы! Все финны были пастух, чтоб делать огород!

– В смысле, ты – аристократ, а Юкка – плебей?

– Юкка имеет ум, но Юкка есть слабый и принимать ЛСД. Он сделал бог из ЛСД. Теперь он сделал бог из Соня. Я – сильный. Я сделаю любое твоё желание.

– Юкка для тебя финский крестьянин, а я на такой помойке выросла, какой ты даже по телевизору не видел. Пока в техникум не поступила, волосы мыла хозяйственным мылом.

– Соня говорил, ты имел трудный жизнь. Вместе мы сделаем хорошо.

– Не хочу подниматься по твоим ступенькам, хочу подниматься по своим. Хоть и в хрущёвке с чужим ребёнком.

– Что есть хрущёвке?

– По-твоему – трущоба.

– Я имел путешествия везде. Африканец у дерева и француз в замок – мне равные люди. Шведы говорят, любовь – роса, она имеет падать на сорняк и на лилия. Что ты больше любишь из твоё детство?

– А ты?

– Рождество. Игрушки из золотой краска. Луна, солнце, зверь, домик. Старая шкатулка дедушка, она поёт Моцарт. Я имею коллекцию музыкальные шкатулки! Что любишь, Валья, из детство?

– Когда-нибудь расскажу, сейчас не поймёшь.

Стыдно было говорить, но Валино детское счастье складывалось из пустой комнаты, когда не ударит отец и не дёрнет мать, и из бабушкиного дома.

Бабушка на Рождество запекала гуся, и обносила им соседей. Никто в Берёзовой Роще не умел так запекать гуся, потому что ночь до этого она мариновала его в смеси горчицы и мёда. И в самодельную горчицу, росшую на грядке, добавляла сушёных листьев горчицы, и советовала есть эти листья хоть сырыми, хоть сухими для лечения сердца и желудочных болезней.

А в бараке на Каменоломке продавщица тётя Клава мастерила на Рождество по-своему торт «День и ночь». Коржи в барачной печурке не выпекались, и она делала его из блинов, добавив в половину из них какао и промазывая внутри сваренным в кастрюльке заварным кремом.

Разрезанным на куски торт выглядел внутри как тельняшка. Зная Валину слабость, тётя Клава звала её размешивать тесто и крем, за это разрешала собрать кусочком хлеба остатки крема со стенок кастрюли. И потом выносила кусочек торта. Сразу отрезать не могла, сперва «День и ночь» должен был поразить своим видом гостей.

Случалось, вынести было нечего, тогда тётя Клава говорила:

– Не повезло тебе сегодня, девка!

Доставала квадратный брикетик заварного крема, отбивала от него скалкой для Вали кусочек и предлагала:

– Погрызи!

Это было не так вкусно, как торт, но всё же. И вовсе не переводилось на язык мальчика, выросшего с золотыми игрушками под Моцарта из шкатулки.

Когда доехали, в доме творилось безумие. Юкка бегал с тарелками, накрывая на стол, Соня носилась с простынями и одеялами, а Вика – уже вся в саже – пыталась растопить камин.

– Чик-файером все руки уделала! – кричала Вика. – Надо бензинчика!

– Дом спалишь, Зоя Космодемьянская! – хохотала Соня, падая с лестницы, вместе с горой постельного белья в руках.

– Куда топить в такую жару? – удивилась Валя.

– Девочка хотел смотреть камин, – объяснил Юкка и упрекнул Соню: – Ты положил в мясо слишком большой кари, только в Индия есть такой острый еда.

– Есть вещи, которых не бывает слишком много – это карри и размер члена! – нравоучительно парировала Соня в своей манере.

Свен поднял Соню с лестницы с бельём, успокоил Юкку, сказав, что обожает индийскую кухню, сел на корточки возле Вики, и камин тут же загорелся. Стало так жарко, что пришлось включить кондиционер, какого Валя с Викой сроду не видывали.

– Реальный чувак, – оценила Вика.

Ужин был великолепный. И Соня начала его с того, что без бокала нет вокала. Выпили, Свен и Юкка затянули народную финскую песню и бойко пропели довольно сложный музыкальный рисунок.

– Тут все поют. У нас тоже раньше пели! «Бродяга к Байкалу подходит, Рыбацкую лодку берёт, И грустную песню заводит, Про родину чтой-то поёт…» – затянула Соня. – Про родину не хочу, а то весь вечер вам испорчу…

– Я имел поездку в Байкал. Это красиво. Хочу делать в Байкал бизнес с омуль. Валья, ты была в Байкал? Я отвезу Валья в Байкал, – пообещал Свен.

– Как у тебя всё просто!

– Мир не есть слишком сложный. Есть проблема – есть решение. Слабость на вход имеет слабость на выход. Сила на вход имеет сила на выход, – красовался Свен.

– Не реагируй, я сперва тоже в них тарелками кидалась, – захохотала Соня, – Юкка говорит, Россия не общество потребления, а общество переживания. Они жрут и покупают, а мы только переживаем.

– Да просто родились на всём готовеньком, – Вале почему-то хотелось говорить Свену злые слова, которых он ничем не заслужил.

– Моя жизнь имеет сделать мир лучше. Моя работа есть новые технологии, чистый еда и прогресс. Я делаю благотворительность, – линейно ответил на это Свен.

– Сонь, скажи ему, что я не пойду за шведские деньги! Он привык к русским проституткам, которые на животе ползут через границу, – сказала Валя так громко, что Вика даже вздрогнула.

– Рыбонька, ты напилась, – а Валя, действительно, напилась.

– Не обращай внимания, – повернулась Соня к Свену. – У неё сейчас в голове зонтиком помешали. Тоже мне «зимняя вишня»!

– Анекдот про нарков для разряды, – встряла Вика, первый раз попавшая в ситуацию, когда она отвечает за Валю. – «Встречаются два нарка. Один другому: „Меня вчера сперва – лошадью, потом – танком, потом – ракетой покоцало“. А другой: „Ты гонишь!“ А первый нарк: „Да спроси у хозяина карусели!“».

– Нарки – это есть кто? – не понял Юкка.

– Не смешно, объясни, – потребовала Соня.

– Ну, тормозняк. Это как сериал объяснять сначала, – отмахнулась Вика.

– А у вас теперь есть сериалы? – не поверила своим ушам Соня.

– Сериалов как грязи. Мать смотрит, переживает, ревёт. Бразильские, американские, – ответила Валя.

– Сериал – хорошо, – сказал Юкка. – Сериал делает для семья одни ценности. Это есть горизонтальные связи.

– Не верь! Он другое думает про сериалы, – вмешалась Соня. – Его любимая фразочка: вы присоединились не к нашей цивилизации, а к нашей канализации.

– Сони сел на любимый лошадь, – шутливо воздел Юкка руки к небу.

– Да весь твой интеллект начался с Достоевского, – напомнила Соня Юкке. – У вас в Скандинавии был Достоевский?

– Россия отменил крепостное право, в Швеция встал закон – муж нельзя бить жён! – вставил Свен, глаза у него блестели, он тоже был пьян. – Россия сделал фестиваль молодёжь и студент, в Швеция встал закон – женщины быть пастор. Для шведа уважать женщина, как дышать воздух!

– Так ты своих женщин-пасторов и уважаешь, а не меня. Ты ж не зовёшь женщину-пастора в помощницы по рыбному оборудованию, – нашлась Валя.

– Мне трудно в Россия. Я хочу жена не шведка, не Китай, не русская, а Валья! – ответил Свен с нажимом и взял Валю за руку.

– У вас все гамбургеры клеят с первого бассейна? – спросила Вика, наморщив носик.

Её одинаково удивили и пьяная отвязанность Вали, и настойчивость Свена.

– Они в этом смысле трюхнутые. Мне Юкка тоже сперва про свои деньги и ценные бумаги отчитался, а потом уже в трусы полез, – кивнула Соня. – Рыбонька, давай нашу любимую!

И заголосила:

Напилася я пьяна,

Не дойду я до дому…

Довела меня тропка дальняя

До вишнёвого сада.

Там кукушка кукует,

Моё сердце волнует.

Ты скажи-ка мне, расскажи-ка мне,

Где мой милый ночует?..

Валя подхватила вторым голосом, и даже Вика подтянула. Соня и Вика знали слова из-за Валиной матери, бесконечно напевающей песню, возясь по кухне. А Валина мать благодаря бабушке Поле, которую не любила, но пыталась ей подражать.

– Прекрасный русский душа! – пафосно заметил Свен, когда песня кончилась.

– Всё, всё, не могу больше, – сказала Соня и вытерла пьяные слёзы, набежавшие, пока пела. – Всем спать.

– Ещё посидеть с люди? – робко спросил Юкка.

– Кто здесь хозяин? Я или минералы? – гавкнула Соня и потащила Вику за собой за руку из гостиной.

– Всё готово в нашей спальня, – смущённо сказал Юкка, отводя глаза и подняв палец в сторону лестницы на второй этаж. – Я поищу Сони.

Валя и Свен остались сидеть как два изваянья, и он снова взял её за руку. Тикали часы, хрустели угольки в камине, шипел кондиционер. Просидели несколько минут молча, потом Валя встала и повела Свена по лестнице в спальню Сони и Юкки.

Но пока поднималась по светлым деревянным ступенькам, слегка протрезвела и представила, как мать едет в родной городок, показывать новые свадебные фото, означающие Валино невероятное восхождение: москвич, артист, иностранец… А на фото невеста в том же платье, что и на первых двух свадьбах, и новый брак такая же липа, как прошлые.

В спальне Соня устроила что-то невероятное. Постелила алое шёлковое бельё в золотых звёздах. Поставила букет незнакомых, душно пахнущих цветов, и успела забежать и зажечь ароматические свечи, чтоб воздух пропитался запахом цветов и свечей, как торт ромом.

И Вале снова показалось, что она снимается в кино и по сценарию должна сыграть полное счастье. Она потянулась к Свену, мгновенно погрузилась в его длинный умелый поцелуй и окончательно протрезвела.

От него по-прежнему пахло волнующим горьковатым одеколоном. От великолепного тела по-прежнему шёл жар, губы пахли жвачкой, которую он, как представитель цивилизованного мира, успел засунуть в рот между последним глотком вина и первым поцелуем.

Но по ощущению мизансцена почему-то ничем не отличалась от первой ночи с доходягой Юриком, сосватанным комендантшей общежития Виленой Васильевной по кличке Гестапо ради московской прописки. Вале показалось, что слышит звонкий бабушкин смех, она отодвинулась и тоже рассмеялась.

– Я не поньял, – прошептал Свен, всматриваясь в её лицо в полумраке. – Ты не хочешь делать секс?

– Знаешь, Свен, есть человек. Он меня, конечно, забыл. Но если вдруг встретит и позовёт, я всё брошу, – она словно оправдывалась.

– Когда есть я, забудешь другой человек, – сказал Свен так уверенно, будто речь шла о качестве его рыбного оборудования. – Я был клиент четыре брачных агентства, я ездил делать интервью, я говорил по телефон. Жил с русский балерина в Петербург – потерял время.

– А я внутри голос слышу, не пей из копытца, козлёночком станешь. Свен, мы с тобой живём на разных языках. Приезжай в Москву, посмотри, сколько там девушек.

– Моя бабушка говорил, если гость не вытирать рот салфетка, пока не пил из бокал, на бокал остался след его рот, и его больше не позвать. Если иметь Валья жена, для меня нет девушки. Завтра в два сделай обед со мной?

– Обед, это можно.

– Я заеду за Валья, – и он вихрем вылетел из спальни и побежал вниз по ступенькам со всей стремительностью мужчины, получившего отказ.

А Валя задула свечки, и не раздеваясь, упала на алое бельё в золотых звёздах. Она понимала, насколько комфортно сидеть в его навороченной машине, жить в квартире, похожей на Сонин дом, отдыхать за границей и покупать вещи в магазинах, в которые сейчас страшно зайти.

Но не видела, чем брак с этим роскошным самцом будет отличаться от жизни с Юриком, Лебедевым или Михаилом.

Проснулась оттого, что Соня щекотала ей ухо:

– В одёже трахались? Я ж говорю, рыбонька, мы рождены, чтоб Кафку сделать былью!

– Умираю, – промямлила Валя. – Голова болит, не умею пить, как вы!

– Сейчас пивка принесу, но сперва отчитайся, как тебе викинг? После такого бойца должна порхать, как бабочка.

– Где Вика?

– Поехала с Юккой по набережным кататься.

– Свен в полвторого заедет, я поползла в душ. – Валя еле встала; конечно, нельзя было вчера столько пить.

– Ох, рыбонька! Кусок в рот плывёт, а ты зубы сжимаешь, – покачала головой Соня.

– У меня акклиматизация.

– Акклиматизация к шведским кронам…

Ресторан, в который привёз Свен, был навязчиво оформлен морской тематикой. Всякие там канаты, гарпуны, официанты в рыболовецком прикиде.

– Красиво? – спросил Свен.

– Оригинально, – кивнула Валя, голова после вчерашнего раскалывалась и подташнивало.

– Я имею клиентская карта этот ресторан. С большой скидка. Есть такой в Стокгольм, мы с тобой ездить в Стокгольм.

Он долго обсуждал с официантом заказ и умиротворённо сказал:

– Это станет шикарный ланч.

– Отлично, – Валя вспомнила из школьной программы, что ланч – обед, и приготовилась к тарелке супа.

– Ты имеешь больные глаза, – заметил Свен.

– Вчера много выпила, – усмехнулась Валя. – Не знала, как себя вести.

Два официанта подкатили деревянный столик в крахмальных салфетках с кучей серебряной посуды. Валя не успела очухаться, как они выставили на стол кучу красивых серебряных соусников и два серебряных стержня, пронизывающих на разной высоте серебряные тарелки.

На тарелках в пластинках льда, лимона и зелёных водорослей лежала многообразная морская нечисть. Мелкая и крупная, голая и в раковинах. Валя слышала от министерских клиентов про устриц, но совершенно не понимала, кто тут устрицы, а кто не устрицы. Вспомнила рассказы, что их едят живыми, а они извиваются и пищат, и глубокая тошнота начала подниматься из глубины желудка.

– Это есть хорошо? – спросил Свен с улыбкой победителя.

– Да, – безучастно ответила Валя.

– Морепродукты есть дорого, но это для здоровье, – сказал он и стал ковыряться в нечисти незнакомыми столовыми приборами, брызгая туда лимоном, поливая из соусников и осторожно всасывая в себя содержимое.

– Извини, мне надо выйти, – шепнула Валя и метнулась в поисках дамской комнаты.

Выскочила в фойе, дёргала двери в разные кабинеты, где люди пораженно поднимали на неё брови, пока администратор тактично не отвёл куда надо. Там всё было в мраморе и красном дереве, и Валя еле успела добежать до раковины.

Её вырвало, горло стало драть, нос защипало, тушь потекла с ресниц в глаза, глаза покраснели, а голова заболела ещё сильней. Она долго умывалась холодной водой, долго пила её из пригоршни. В дверь заглянула официантка, протянула стакан, но Валя замотала головой.

Выползла в зал с красными опухшими глазами и побрела к столику. Свен, перед которым громоздились курганы раковин и морских отходов, обеспокоенно посмотрел на неё.

– Официант сказал, ты имеешь проблемы со здоровье?

– Едем к Соне, – взмолилась Валя. – Я не могу есть, мне нужен стакан горячего чая.

Свен отдал команду, официанты мгновенно освободили стол. А Вале привезли на новом деревянном столике деревянный ящичек, отпертый старинным ключиком и обнаживший при отпирании пёстрые ряды пакетиков чая.

– Выбери сам, – попросила Валя, а потом давилась горьким пойлом с запахом гуталина.

– Это есть мой чай. Он сделать тебе хорошо!

– Спасибо, – Валя удивилась, как они пьют эту дрянь.

– Когда я иметь бизнес в Москва, кондиционер буду купить в Швеция. Я не имею веры русским, – объявил Свен, словно вёл совещание. – Русские всё вынуть из внутрь, я имел это в Мурманск. Всё внутрь не так, осталась один обложка.

Валя вспомнила, как Марк хвастал, что нагрел не то французов, не то американцев на партии трав.

– Радуешься, что смошенничал? – укорила она тогда.

– Где твои иностранцы были, когда мы сидели под коммуняками? Где они сейчас, когда старики без пенсий от голода мрут? Они гуманитарную помощь фигачат из просроченных продуктов! Сырьё наше вывозят так, будто завтра потоп! К России относятся как к радиоактивному кладбищу! И вообще как к кладбищу! – стал кричать Марк.

– Мошенничать нельзя ни с кем, – покачала головой Валя.

– Я – Робин Гуд перераспределитель!

Крыть было нечем, Валя знала, что всех стариков в своём доме Марк бесплатно снабжает лекарствами, не называя себя ни меценатом, ни спонсором.

– Вчера неправильно был, Валья. Так долго говорил с фото до встреча. Вчера был идиот-спортсмен, – повинился Свен. – Как ты делаешь свой день в Москва?

– Рано ухожу на работу, вечером учусь. Если нет занятий, читаю конспекты. В выходные с Викой куда-нибудь идём, – отчиталась Валя.

– В ресторан какой кухня ты обедать?

– Из дома бутерброды беру, а электрочайник у нас общий. Иногда столько больных, что их и съесть некогда. Иду с работы, выбросить жалко, а мать заругается, если увидит, что не съела. Отдаю нищему или собаке бездомной.

– В Россия все делать переговоры в ресторан. Все обедать в ресторан, – возразил Свен. – Ты не можешь обедать в ресторан, Валья?

– Я содержу мать и Вику.

– Мать имеет пенсия, а Вика имеет родитель!

– У матери пенсия только с осени, да и копейки платят. А Вика моя, хотя иногда её отец даёт денег.

– Ты имеешь работа массаж и делать содержание. Отец Вика имеет работа врач и не делать содержание?

– У нас сейчас такое время…

Официант принёс кожаный переплёт со счётом, Свен отсчитал и кинул в этот переплёт такую сумму, что Валя вздрогнула. Она уже обсудила с Соней местные цены, а в кожаный переплёт, по Валиным подсчётам, упали примерно две шубки из секонд-хенда. Как раз ей и Вике.

– Я буду писать Валья на эмейл.

– Куда?

– По интернет.

– У нас его нет.

– Буду звонить телефон.

– Звони, когда в Москву приедешь, а то дорого.

– Маленький сюрприз для Валья, – он достал из кармана коробочку, оклеенную узорным бархатом. Валя открыла её – на тоненькой золотой цепочке в нежной оправе сияло небольшое красивое стёклышко.

– Спасибо. Очень симпатично. А я тебе ничего не подарила. Подарок за мной, в Москве.

Вика, Соня и Юкка пили в гостиной кофе.

– Ну, рыбонька, докладывай! – потребовала Соня.

– Сейчас сдохну от голода, – призналась Валя. – Это не кабак, а какой-то музей биологии! Принесли… даже не знаю кого… Ракушки, щупальца. Лучше не вспоминать. Увидела с похмелья, как он в них ковыряется и в рот тащит, еле до туалета добежала, – пожаловалась Валя.

– Ария Рыголетто? – понимающе подмигнула Вика.

– Стыдно, ужас как! Так и не поняла, от него или от вида его жратвы меня вывернуло, – рассказывала Валя, хватая руками куски из принесённых Соней тарелок. – Тушь растеклась, вышла к нему страшная! А потом чуть не рухнула, сколько он за эту дрянь заплатил! Практически две шубы!

– Это есть хороший ресторан, – заметил Юкка.

– Подарил чего? – деловито спросила Соня.

– Висюльку на шею. Типа чешского стекла, – Валя достала коробочку.

– Дура! Бриллиант! – завопила Соня. – Да ещё какой!

– Дай позырить! – прыгнула через диван Вика. – Ух, блин, цветомузыка!

А Валя огорчённо перестала есть:

– Надо вернуть.

– Ты, рыбонька, крышей поехала? – подняла бровь Соня. – «Постель была расстелена и ты была растеряна… и спрашивала шёпотом: „А что потом? А что потом?“»

– Так ничего ж ночью не было, – призналась Валя. – Ну, золотой он, платиновый, но мне он – никак…

– Да что ж это делается, товарищи? – месткомовским голосом заорала Соня. – Скоро сороковник, хочет до старости за копейки чужие жопы массировать! Он к тебе неровно дышит, с ребёнком и матерью берёт, на миллионы сажает! Ночей не сплю, думаю, как твою жизнь наладить!

– А ты меня спросила? – укорила Валя.

Юкка начал что-то быстро говорить по-фински. Соня ответила резким тоном, потом встала и ушла с ним.

– Неудобно, она старалась, – устало заметила Валя Вике.

– Старался барыга сливу зелёную с вайна на кокс пересадить, – хмыкнула Вика.

Вернулась Соня, искусственно бравурно объявила:

– Едем на остров Сеурасаари!

– Обиделась? – спросила Валя.

– Ой, рыбонька, длинный разговор. Вляпалась я по самое некуда. И в этом домике для Барби дохну, и назад дороги нет, – и глаза у неё были заплаканы. – Всё! Одеваемся!

Парк и музей на открытом воздухе на острове Сеурасаари оказался чудесным, Вика танцевала на мосту, заглядывала в окошки всех домиков и беспрестанно просила Юкку фотографировать её. Потом ели в трудновыговариваемом кафе «Антин Лиитерипухветти», покупали сувениры. А Юкка заманивал их пирожными в кафе «Тамминиементиен кахвила», но уже не было сил даже хохотать над названием.

На следующий день Соня объявила:

– Как и договорились, отмечаем, рыбонька, Новый год! И по фигу, что лето. Ведь с кем Новый год отметишь, с тем весь год и будешь.

Но перед этим поплыли на пароме на остров-крепость Суоменлинна, построенную на Волчьих шхерах. Валя с Викой зачарованно глазели с палубы на виды Хельсинки, а на самом острове просто открыли рот – никогда не видели ничего подобного, потому что остров-крепость напоминал искусственно выращенный кристалл.

Юкка всё время пытался рассказать, что строили крепость финны, когда входили в состав Швеции, чтоб защищаться от русских. А потом шведы сдали её русским войскам вместе со всей Финляндией, и до 1918 года остров был русским.

После экскурсии в Суоменлинну рванули по магазинам: накупили праздничной еды, а заодно по огромной скидке шубки Вале и Вике, вечерние платья матери, Юлии Измайловне и непромокаемый кафтан Шарику.

Вернулись домой, строгали оливье, мазали икрой бутерброды, готовили жаркое, наряжались.

– К чему такой парад? – недоумевала уставшая Валя.

– Тебе, рыбонька, не понять. У финнов есть словечко «kalsarikännit» – это значит «жрать водку в подштанниках, не выходя из дома». По-нашему – пить по-чёрному, а они даже отдельное слово придумали. Но мне надоело «в подштанниках»!

– Нам такое и не выговорить.

– Да просто им лень произносить много слов!

К двенадцати уселись в лучших платьях за накрытый стол, хотя Валя и Вика почти что засыпали на ходу.

– Юкка, ты будешь за Ельцина! Поздравляй! – скомандовала Соня. – Только всё время добавляй «панимаиииишь»!

Юкка встал, поднял бокал:

– Я не имею талант артист, я не сделаю Ельцин. Это есть важный год для наша страна, Марти Ахтисаари стал президент, когда голосовал население. Он имел работа в ООН. Имел работа в Намибия делать независимость. Ещё работа в Ирак после «Буря в пустыне». Ещё имел работа в Босния и Герцеговина…

– Не то, не то! – замахала руками Соня. – Вика, лучше ты будешь Ельцин!

Вика встала, подняла бокал, помолчала и выдала пафосно-замогильным голосом:

– Учитель провёл в спорткомплексе «Олимпийский» инициацию «Гуру-Йога-Майтрея» с десятью тысячами верующих. В прошлом году Учитель создал инициацию «Христос» и привёл множество учеников к Достижению. Поздравляю вас с Новым годом и желаю, чтобы в этом году Учитель продолжил Спасение человечества!

Все захохотали и начали чокаться, а Соня опрокинула в себя ещё один бокал и с вызовом спросила:

– Вот ты, рыбонька, посмотрела, как люди живут, и считаешь нормальным гнить втроём в двухкомнатной хрущёвке?

– Да я бы в твоих хоромах с тоски удавилась, – меланхолично парировала Валя.

– И что ж в Москве так изменилось, что ни мужик, ни деньги не нужны? Объясни, может, я, дура, пойму наконец? – пьяно завелась в ответ Соня.

– Сони, есть Москва, есть Валя. Москва хочет Свен, Валя не хочет Свен, – вступился за Валю Юкка.

– Они ж там как рабы живут! Как рабы! Ты просто не понял! – Соня перешла на повышенные тона. – Чё она ломается? Я ж ей не тебя предлагаю, а практически секс-символ!

– Рабство у человека внутри, а не снаружи, – мягко заметила Валя.

– Я был раб для наркотик, я перестал быть раб, – кивнул Юкка. – Философ сказал, мечта раба есть рынок, где купить хороший хозяин.

– Ты, что ли, мне хозяин? – вдруг заорала Соня. – Да завтра же от тебя свалю к молоденькому, ты мне осто…л, старый…!

Валя с Викой окаменели от неожиданности.

– Думаешь, купил меня? Да я таких, как ты, миллион найду! Это у тебя такой больше не будет! – проорала Соня и зарыдала, трясясь всем телом.

Юкка подошёл к ней и начал уговаривать по-фински, потом обнял и осторожно повёл в спальню, объясняя на ходу:

– Сони всегда кричать, когда выпил. Завтра будет хорошо.

Валя с Викой так и остались сидеть, окаменев.

– Съехала с катушек, что ты шведа фейсом об тейбл, – покачала головой Вика. – Я её такой тёплой не представляла. Юкка слил, она на релашке сидит.

– На чём?

– На колёсах от депрешена.

Вошёл Юкка, виновато сообщил:

– Сони стал отдохнуть.

– Перенапряглась с нами, – начала Валя. – Нет у неё никакого молоденького, кричит от обиды, что я на Свена не запала.

– Валя, ты есть опытный адвокат, – спокойно ответил Юкка. – Сони имеет проблемы жить в Финляндия. Психолог знает, истерика это хорошо. Плохо – это депрессия. Любовник, разве есть важно? Важно, если взять много таблетки, чтоб умереть. Пусть имеет любовник, а не таблетки!

Повисла пауза.

– Юкка, а как ты кислился? – сменила тему Вика, потому что было непонятно, как продолжать прежнюю.

– Был глупый, взял наркотик, чтоб интересно. Хотел играть в наркотик, как в казино, – подхватил тему Юкка. – Хотел иметь игра краски. Был свободный, имел деньги. Никто не был нужен.

– А потом? – спросила Вика, словно ещё раз хотела послушать сказку с хорошим концом.

– Потом стал идиот. Разрушил дом там внутри. Стал сумасшедший. Перестал понять, кто есть я, минерал, телевизор, автомобиль, компьютер? Везде был я. И везде меня не был. Имел распад душа. Строил себя потом из новые камни, – улыбнулся Юкка. – Если б всегда имел Сони, не сделал бы семья с ЛСД.

– Здесь от наркотиков легко вылечиться? – почему-то шёпотом спросила Валя.

– Вылечиться – это пришёл другой, дал рука вот так, и ты взял рука.

Утром Соня, напевая, вошла в Валину спальню.

– Ты хоть помнишь, что вчера несла? – начала отчитывать её Валя.

– Делов-то, рыбонька, – зевнула Соня. – Мы с Юккой муж и жена, а не два пионера. Значит, каждый слышит, когда другому плохо. Я что, по-твоему, по уши деревянная? У меня, по-твоему, предела не бывает?

– Извини, что со Свеном так.

– Раньше нашим бабам пачкой долларов водили по клитору, и они стонали, – обиженно сказала Соня. – А теперь им любовь подавай!

– Так у тебя-то любовь!

– У меня хуже. У меня – семья. Мы с ним друг другу как папа и мама, залипла, уже не вырваться.

– А зачем вырываться?

– Так мы старосветские помещики, а хочется ещё через костёр попрыгать! Я ж не виновата, что сил полно, что только жить начала?

Как ни в чём не бывало поехали в Зоопарк на остров Коркеасаари, в музей-улицу Софианкату, в Дом Брандмейстера, в Дом Сёдерхольма, в музей в Туомаринкюле. Вику поражало присутствие инвалидов на улицах и в ресторанах, а Валя удивлялась женщинам.

Они выглядели иначе, чем в России. Не так двигались, не так улыбались, не так говорили. С одной стороны – неухоженные, кое-как одетые при наличии вещей, с другой – сильные, свободные и расслабленные.

– Бабы тут страшные, но себя поставили, – объясняла Соня. – После родов у них мужики с детьми сидят, клянусь мамой. У нас за это мужика с дерьмом смешают, а здесь почёт и уважение.

– А кто из них грудью кормит? – пошутила Валя.

– Моя соседка Хилка, начальница. А мужик её науку двигает, может дома работать. Родили лет пять назад. Ей сорок два, ему – того больше. Хилка говорит, управление потеряет, если дома сяду. Он ребёнка в корзине в машину и везёт к ейной сиське!

– Да ты что? – изумилась Валя.

– Я тоже была в шоке, год прошёл, два прошли, лялька классная. Конечно, финны другие, чем мы. Говорю Хилке, мне Юкка готов достать луну с неба, а она – зачем луна с неба, её нельзя поставить в вазу. И присмотрись, глаза у финнов пустые. Вроде всё есть, а глаза, будто живут при блокаде Ленинграда, хотя сами эту блокаду держали, отстреливали всех, кто полз за едой. Вот как так, ленинградцы в результате весёлые, а эти будто камнями своими придавленные? Ты им в глаза посмотри! Может, расплата?

– Да, мрачные, – согласилась Валя.

– У них такая штука принята, называется «sisu», дословно не переводится. Типа «внутренний стержень» и обязанность «стоически переносить трудности», но угрюмо, без воплей и внешнего героизма. Это считается правильная жизнь, как у строителей коммунизма, вроде сейчас пострадаем, а счастье в будущем.

Валя слышала, что в Европе все улыбаются, пыталась улыбаться идущим навстречу, но если они не работали в сервисе, то отводили глаза.

– Представь, их пять миллионов с гаком, но ни фига не рожают, как ни увеличивают пособие на ребёнка! Только мигрантов приваживают!

– Мы с тобой зато много нарожали, – напомнила Валя.

– Это да! Но с другой стороны, у нас баба и с дитём, и по хозяйству как белка в колесе. Мужик пришёл, грязные носки бросил, ещё скажет, с чего это ты устала, целый день дома сидишь?

– У нас – это где? – улыбнулась Валя.

– Где-где, рыбонька? Думаешь, мне ночью Финляндия снится? Снится, как я с Мишелью около французского посольства шпильки стаптываю. Мишель-то помнишь? Мне сейчас ничего, пока роман. Последний раз с Луисом трахались прямо в машине. Заехали куда-то, испанская музыка из приёмника, дождь в щёлочку залетает. Мне уже в семью пора, а у него всё стоит. Мне уже столько не надо, мне уже про запас. Говорю: «Луис, пора!» А он мне: «Холодно здесь, Соня. Холодно!»

– Приезжай погостить, погреться!

– Да ты, рыбонька, в «мать Терезу» наиграешься, купишь вместо хрущёвской двушки панельную трёшку, – нахмурилась Соня. – Ну, машину поднимешь. И всё! Меня всё детство заставляли быть тимуровкой, а ты сама себя заставляешь.

– Просто я в бабушку, моё счастье такое. А как у тебя, мне не нужно.

Больше ни о чём таком с Соней не говорили, закрылись друг от друга. И Валя никак не могла начать рассказ о регрессионной терапии, о том, что они были когда-то в Рускеале колдуньями. Звали их Окку и Васи, и с ними загадочным образом связан Юкка.

В Сонином доме Вале каждую ночь снилось, что её засыпает минералами, расставленными на полках, как в том воплощении в Рускеале засыпало отца. Но Соня и не поняла бы сейчас про это, сейчас она была про другое.

А тут ещё по Сониной телетарелке показали штурм квартиры и арест Сергея Мавроди, и мать заголосила по телефону, что «бандиты из правительства» сперва устроили заседание про Мавродия, хотели там схватить, а он, умница, не пришёл.

Но народ за него, миллион подписей собрал, а Ельцин после этого испугался, обругал Мавродия по телевизору. «Мавродики» сразу подешевели в 127 раз, а Мавродий умный и сделал так, что они опять подорожали.

Юкка не мог понять, зачем люди покупают ничем не обеспеченные бумажки, но Валя объяснила, что билет «МММ» сделан по образцу советской десятирублёвки, а вместо Ленина там портрет Мавроди. Да ещё в рекламном ролике «МММ» снималась мексиканская звезда Виктория Руффо, сверхпопулярная в России благодаря сериалу «Просто Мария». И это запутало Юкку ещё больше.

Дни летели, Валя не знала, как подступиться к теме регрессионной терапии, села однажды около Сони вечером, стала объяснять, что это за психотехника. Рассказала, как делала регрессии Вике, подошла к тому, что в своей регрессии видела себя Сониной дочкой, обе они были карелками-колдуньями Окку и Васи…

Тут Соня затряслась, заорала по-фински, и прибежал испуганный Юкка.

– Помнишь, ездили в Куопио, где грёбаная башня Пуййо? Здесь, рыбонька, все города под копирку, был в одном, считай, был везде. Только в них разные страшные камни, которые они считают памятниками. Юкка меня заманил телебашней с вращающимся кабаком. Конечно, не Останкинская, раз в семь ниже, но братьям нашим меньшим впору. Выходим с автовокзала, совковый такой домина, смотрю вокруг и чувствую, уже была здесь. Объяснить это словами не могу, но рассказываю Юкке, как отсюда куда дойти, а главное, как дойти к причалу, где меня… убили!

– Сони крейзи, ест много таблетки! Но Сони не может знать дорога! Она ведёт по дорога, где не был! И вся имеет возбуждение! – восхищённо подтвердил Юкка.

– Тут меня, рыбонька, и накрыло, что не за Юккиным баблом сюда ехала, а что-то здесь забыла…

– Меня забыла, – улыбнулась Валя. – Ты ж меня где-то в Рускеале бросила, видно, у местных колдуний так принято.

– Да какая из меня колдунья? Меня только Герка-проходимец звал «коллллдунья моя»! И то в половом смысле.

Валя не знала, как продолжить эту тему. И надо ли?

Строгий чистенький Хельсинки при всей своей монументальности казался ей очень уютным. Они всей компанией катались по городу и пригороду, ходили по магазинам, ресторанам, болтали, шутили и хохотали.

Это был первый отдых в Валиной жизни, да ещё умопомрачительно комфортный. И ей всё время казалось, что приехала на каникулы к любящим родителям. У кого бы ещё позволила себе так расслабиться?

Время пролетело как один день. На перроне Юкка с Викой отошли болтать о своём, а Валя с Соней подробней, чем надо, обсуждали бытовуху. Проводник попросил зайти в вагоны, и они заревели и кинулись обниматься, как в последний раз. Еле растащили.

Ехали с Викой, будто выходили из кинотеатра, когда фильм кончился, а кадры из него всё крутятся и крутятся перед глазами.

– Соня с Юккой готовы забрать тебя в Хельсинки учиться, если финский освоишь на курсах, – предложила Валя.

– Сбагрить меня хочешь? – насторожилась Вика.

– С ума сошла? Думаю о твоём будущем!

– Чтоб в этом будущем забычковать себя на фиг как Сонька? – хмыкнула Вика. – Юкка – крутой чувак, не то что твой член пластмассовый… Бубен мне подарил, будущее предсказывать.

Ленинградский вокзал после Хельсинкского выглядел обшарпанным, но душу защемило, как когда приходит старый бедный облезлый родственник. Таксист хмуро посмотрел на них, укладывая в багажник чемоданы и яркие финские пакеты:

– Из загранки?

– Из загранки.

– И чё там хорошего?

– Да всё то же самое, – успокоила его Валя.

Шарик чуть с ума не сошёл от радости, а мать встретила праздничным обедом и будничным вопросом:

– Жениха-то нашла?

– Нет! – хором выкрикнули Валя с Викой.

– Ты, ма, права была. Все мужики как один пьющие, – добавила Валя. – Холодно там, не захочешь, запьёшь!

– Непутёвая ты, доча, – вздохнула мать. – За семь вёрст киселя хлебать ехала, пустая вернулась. Что Сонька?

– Дом как в сказке, но тоскует, убивается, – честно ответила Валя.

– На чужбине-то сладкое в горчицу, а на родине хрен за леденец! Я грешным делом боялась, вдруг тебе там глянется, а мне одной в четырёх стенах помирать.

Потом, разбирая заморские покупки, мать охала и постанывала от удовольствия. Особенно оттого, что не могла отличить новое от секонд-хенда. Мерила, нюхала, тискала:

– Бог с ими, с пьянью иностранной! Незряшная, доча, поездка – вещи-то какие! Им сносу нет! А платье мне такое на что? Куда такую красоту? На рынок надеть? Разве что ты замуж опять пойдёшь… или в гробу в нём лежать, чтоб завидовали.

– А тут что нового?

– Ой, доча, доча, беда у нас! Мавродий из тюрьмы сказал, идёт в депутаты! И кто за него проголосует, тому 20 «мавродиков» на руки. А ещё обещал начать гражданскую войну, и мы все на митинг к Кремлю ходили!

– Ты? На митинг? – не поверила своим ушам Валя.

– Так у Мавродия сто грузовиков денег при обыске вывезли! Чем теперь с нами расплатится, если президентом не станет? Лучше б Лёньку Голубкова посадили, мужик простой, в тюрьме выживет, а Мавродий для тюрьмы не годится.

– Ма, ничего он никому не вернёт, смотри лучше сериалы.

– Сериалов-то про людей мало, всё про бандитов и проституток. Вот только «Дикая роза» про людей. Там дочка богатых родила от ихнего шофёра… И такое началось…

– Ма, я тебя умоляю!

Потом Валя повезла подарки Юлии Измайловне. Невероятно красивое вечернее платье и несколько альбомов с видами Финляндии от Юкки с Соней. Юлия Измайловна взяла платье в руки, приложила к себе перед зеркалом и взгрустнула:

– Зачем оно мне теперь? Мне надо было тогда!

Сидели на кухне, пили чай с вареньем.

– Юлия Измайловна, как же так? Раньше пьяный Лебедев унижал, Вася использовал. Теперь красавец-швед замуж зовёт, а я и телефон ему записывать не стала, – удивлялась Валя.

– За эти годы стали другой, – ответила Юлия Измайловна. – И я у вас многому научилась.

– Шутите! Может, уже просто не могу влюбиться, душа засохла?

– Наверное, раньше была не любовь, а зависимость и страх одиночества.

– А Марк?

– Вы его давно не видели. За это время у вас глаза изменились.

– И что теперь? Останусь в пустоте?

– В пустоте слышнее звук единственных шагов…

Поездка в Финляндию подгрызла Валин миф о загранице. Не в том смысле, что её не восхитила обустроенность сфер, как развалившихся в России девяностых или так и не созданных при социализме, а в том, что, присматриваясь на улицах, она не увидела толп счастливых людей.

Обнаруженный процент счастливых оказался не больше, чем в её бедной голодной перепуганной стране. А уж Валины глаза были заточены видеть глубже и точнее любых социологических опросов. Финны выглядели в массе ещё более напряжёнными и погружёнными в себя, чем оглушённые шокотерапией россияне.

И при всей своей спортивности казались озабоченными и согнутыми тяжестью проблем, хотя в понимании россиянина девяностых проблем у них не было в принципе. На улицах Хельсинки улыбались только старики и дети до подросткового возраста. Валя и сама была интровертна, но финны показались ей совсем закупоренными в свои раковины, «чужими самим себе».

Её эталоном жизни была деревня Берёзовая Роща, где дома ровненько стояли вдоль улиц, а за ними тянулись языки садов-огородов, и людям было удобно работать, делиться проблемами, присматривать за детьми, обихаживать стариков, помогать друг другу.

И Валя сформулировала, что мы живём снаружи себя, всем миром, а финны внутри себя, своим домом. У них даже магазины закрываются рано, мол, всё, пора сидеть за заборчиком и есть лососёвый суп со сливками. И желательно подальше от соседей.

Валя читала, что разные народы нуждаются в разной дистанции, и россияне в этом смысле ближе к азиатам. Хотя, конечно, и азиаты разные: японцу и корейцу тоже важна дистанция, излишнее приближение кажется ему агрессией. Но финны и вовсе готовы построить дом посреди леса, чтоб вокруг ни души. Потому что главное для них – отдельность и сепаратность, в отличие от нашей группешной и, как сказал бы Лев Андронович, симбиотичной жизни.

Вику поездка в Финляндию окрылила, она не расставалась с подаренным Юккой бубном, повесила над креслом-кроватью изображение Шивы собственного производства и объявила, что Шива – первый шаман, ещё с каменного века.

Днём она уходила в свою странную школу, а по вечерам плясала с бубном вокруг стола, покрытого скатертью с райскими птицами, вопя импровизированные тексты. И Шарик бесновался и гавкал вокруг неё, пока соседи не стучали в стену.

– Мантры свои придумываю, а надо первородные знать, – переживала она.

– Что тебе дают эти танцы? – с опаской спрашивала Валя.

– Ой, блин-компот, это смотря какие духи пришли! У них типа специализация, разное делают. Хорошую погоду дают, везняк всякий, чтоб людям было клёво, чтоб не болели, – устало перечисляла Вика. – Мне Юкка про это объяснил. Шаман – избранник духов, посредник между человеком и духами. Вхожу в транс, всё вижу. Как ты болячки у людей видишь, так я всю вселенную!

– Юкка всё это рассказал?

– У фиников шаманы в авторитете, чё хошь предсказывают. Юкка, чтоб из торчков выйти, к шаману ездил. Тот над ним с бубном прыгал, – пояснила Вика. – Шаман, когда воет и скачет, глюкалово круче, чем у тебя на регрессионной терапии! Финиковые шаманы могут летать и перевоплощаться в кого хочешь. У меня получится, у меня сверхспособности.

– Что ж тогда финны не к шаманам, а к врачам ходят? Погоду по телику слушают, а не у шамана спрашивают? – напомнила Валя.

– Так их шведы обломали. Всех шаманов покоцали, их дела с землёй сровняли, своих церквей нафигачили, – горестно сообщила Вика. – Остался один глючный заколдованный остров. В следующий раз рванём туда с Юккой, там духи клубятся. Если чётко с бубном дрыгаться, начну будущее видеть. Когда в астрале зависаю, уже картинки вижу!

– Какие?

Валя встревожилась. Юкка, конечно, взрослый серьёзный, но всё-таки бывший наркоман, да ещё и с депрессивной женой.

– Скажу, ты ржанки устроишь…

– Не устрою, – пообещала Валя.

– Когда прыгаю долго, падаю куда-то, как на регрессии. Сама, без никого туда падаю, там всё вижу, всё спрашиваю… Спрашивала про тебя. Дали мне духи картинку. Стоишь в длинном платье с блёстками. Типа артистка, на сцене, все хлопают. А я вижу, на платье молния сбоку расстёгнута! Трусы видны и кусок ноги под ними. Чёрные и кружавчик снизу. Показываю, наладь корму, а то все заметят. А ты такие глаза делаешь обломные. Мол, не до молнии! – волнуясь, рассказала Вика.

– Да я б со стыда умерла, если б трусы было видно! И где же я стою в блёстках? – якобы заинтересованно спросила Валя. – На новогоднем вечере в поликлинике?

– Как в театре зал, но не театр. Закрыто сзади чёрными тряпками. И ты главная.

– А про себя что видишь?

– Про себя только старое. Видела, как с Когтем полкило азиатки из Питера везли. Документов никаких, и менты. Вынули нас посерёдке – Бологое, как в песне поют. Холод, атас, бабок нет, – у неё появилось прежнее напряжённое выражение лица. – Менты у него из-за пазухи пакет вынули. Ну, там понятые, протокол. Говорят, Когтю – решётка за баул травы. Коготь одного в угол заводит и в ушкарь ему шепчет. Тот задышал, как Шарик на жаре. И сразу всё найсово, понятые свободны. На следующий поезд нас сунули. Коготь мне: мол, сказал ему, какому буратине везу, а он у них в доле, большие дела крутит с коксом, с джанком, с асидом. А тут кило для ингаляций, тьфу!

Викины эксперименты так напрягли Валю, что пошли советоваться к профессорше.

– Почему это вас пугает? – удивилась та.

– Ритмично скачет с бубном, добивается видений, – пожаловалась Валя.

– Она ваще не въезжает. Шаман – представитель системного поведения, переходит с уровня на уровень, – затараторила Вика. – Пиплам, чтоб попасть с земли на небо или в преисподнюю, надо кеды отбросить. А шаману – туда-сюда легко, как нарку.

– И без всяких препаратов? – уточнила профессорша.

– Да уже сто лет чистая! – обиженно закричала Вика, задрала рукава и продемонстрировала сгиб локтей. – Говорю же, меня просто духи юзают!

– А потом не дискомфортно?

– Никаких побочек! Но обидно ж, когда зашоренные колдуны шаманов обламывают, – Вика выразительно кивнула в Валину сторону.

– Валентина, вы ведь понимаете связь между депрессией и наркотиками? Следовательно, всё, что загоняет в депрессию, друг наркотиков. Шаман мобилизует паранормальные психические возможности, вызывая изменённое состояние сознания. Во время транса активнее работает задняя часть головного мозга, активизируются центры зрительного восприятия, – стала объяснять профессорша.

– Но шаманы едят поганки, чтоб улететь, – возразила Валя.

– Не поганки, а мухоморы и кактус пейот! – вмешалась Вика. – Я ж не безбашенная, чтоб обратно в кукушонки! И вообще я винтовая была!

– Валентина, вы себя накручиваете. Большинство шаманов достигает нужного состояния благодаря ритму, во время камлания в крови снижается количество адреналина и гидрокортизона, – перевела профессорша на научный язык. – Кстати, на дискотеках, где ритмичная музыка, такой же эффект.

– На дискаре ещё экстази с марками жрут, – пояснила Вика. – Но если долго дёргаешься, можно совсем без вмазки!

На следующий день Валя позвонила профессорше с работы:

– А не при Вике скажите, пожалуйста, про шаманизм.

– Шаманизм, разведение кроликов, прыжки с парашюта, разведение комнатных цветов… Какая разница, куда человек пробует спрятать себя от наркотиков? Люди, прошедшие через наркотики, иные, чем мы. У них иначе работают хотелки и воспринималки. Поэтому самое эффективное, когда наркоманов лечат бывшие наркоманы. Они знают их язык. Я потеряла сына, потому что понимала лечение от наркотиков как карательную медицину, а технология лечения от наркотиков – это вербовка в новую веру.

Как-то вечером Вика, по обыкновению, скакала по большой комнате с бубном в сшитом своими руками балахоне. Мать жарила на кухне оладьи, а Валя сидела в её комнате с книжкой. Внезапно шум бубна смолк, Вика влетела к Вале с бледным перекошенным лицом и заорала:

– Тонет, Валька, тонет! Вижу, как тонет! Наклонилось всё! Стена как пол! Они по стене бегут! По стене, как по полу бегут! Радио говорит: «Тревога, тревога!» Вода во всех коридорах! Прямо в коридорах тонут! Кричат, падают, захлебываются!

Вика тряслась и вопила, как во время абстинентного синдрома. Валя обняла её, начала гладить и успокаивать. Мать вбежала прямо с раскалённой сковородкой в руках, а Шарик, поскуливая от страха, выглянул из-за материной ноги. Вика никогда не называла Валю «Валькой», выглядела невменяемой и тряслась, даже сев на диван.

– Ванну тёплую сделай! – скомандовала Валя.

И мать побежала в ванную прямо со сковородкой, нашёптывая:

– День мечется, другой бесится, третий на карачках лазит…

– Жилеты спасательные! Вода кипит! Холодная, а пузырьками кипит! Они там варятся в холодной воде! На дне все уже мёртвые, а он на боку! – закончила орать Вика и зарыдала.

– Кто на боку? – осторожно спросила Валя.

– Такой… как у фиников был! Корабль большой!

– Вика, ты ничего не принимала? – громко спросила Валя, словно у девочки начались проблемы со слухом, и осторожно осмотрела сгибы её локтей.

Вика помотала головой, вытирая слёзы. Валя осторожно отвела её в ванную, затолкала в воду, вылила туда пузырёк материной валерьянки и решила завтра же звонить профессорше.

– Я теперь как Учитель – могу видеть, – прошептала Вика, лежа в ванне. – Страшно как… они все утонули…

После ванны Валя сделала ей расслабляющий массаж, но у Вики всё равно поднялась температура. Бабушка Поля кипятила от высокой температуры берёзовые почки, но у Вали был только липовый цвет. Она заварила его, сделала рейки-терапию и еле сбила температуру до тридцати восьми.

Вика смотрела на неё болезненно блестящими глазами на посеревшем личике и нудно повторяла, что злой дух колбасит её за то, что дал посмотреть кораблекрушение. И надо звонить Юкке, похвастать, что она не хуже саамских шаманов.

Утром Валя шёпотом позвонила из коридора профессорше, но та успокоила:

– Срывы будут. Психика изуродована наркотиками. Сегодня назначила себя Кассандрой, завтра произведёт в Жанну д'Арк. Делайте вид, что ничего страшного не произошло. Бывшие наркоманы ведут себя крайне театрализованно.

Вика спала, Валя поставила в кухне чайник, включила радио, мать стала класть ей в тарелку вчерашние оладьи, и тут диктор произнёс каменным голосом:

– Эстонский паром «Estonia» судоходной компании «Estline», идущий из Таллина в Стокгольм, затонул в условиях шторма при ветре 20 метров в секунду. С судна было отправлено сообщение о помощи. После этого паром «Estonia» пропал с радаров. В результате крушения погибли 95 человек и пропали без вести 757 человек. Это крупнейшее в Европе кораблекрушение в мирное время…

Валя с матерью, остолбенев, уставились друг на друга. Валя побежала к телефону, позвонила в поликлинику, отпросилась с работы, понимая, что Вика увидит эту новость по телевизору.

Так и случилось, она вскочила и завопила:

– Видела?! Видела?! Думала, гоню? Думала, гоню? Думала, гоню? В крезаторий чуть не свезла! Я всё вижу, всё знаю! У меня сверхспособности!

– Ляг сейчас же, – строго велела Валя, не понимая, что со всем этим делать.

– У меня температура вся сползла! Всё ништяк! На колдунью учится, а мне, как что, так венки смотрит! Баллоны на меня катит! Топотунчиков испугалась! Я теперь всё буду предсказывать: землетрясения, курс зелёных, у кого кто родится! За бабки буду предсказывать! – вопила Вика, спрыгнула на пол и закружилась в диком танце под Валин смех и радостный лай Шарика.

– Готова согласиться, что у тебя сверхспособности. Но наша задача – не раскачивать психику ни в какую сторону. Дай себе и бубну отдохнуть, займись чем-нибудь более спокойным, – мягко начала Валя. – Надо разобраться со школой, а когда всё отладится, вернёшься к предсказаниям.

– Сама духарит как хочет, а мне фигушки? – надулась Вика.

– Я – целительница. У меня порода деревенская – меня об асфальт не расшибёшь. А у тебя кожица пока тоненькая, надо нарастить.

– Люди тонут, а я буду ботанить? Я же грандмазер Ванга! Вчера там случилось, а вдруг завтра под носом?

– Как у тебя это получилось? – не могла понять Валя.

– Сперва ни хрена не видела. Дёргалась, дёргалась как под экстази, а потом, бац, вижу море, как у фиников, шторм, вижу, как корабль на бок клонится, а они по стене бегут… Понимаю, что вижу в прямом эфире! А потом это по телику описали один в один!

– У Ванги половина прогнозов не сбывается. Она старая, слепая, ты – молодая, красивая, талантливая. Тебе учиться, замуж идти, детей рожать.

– Винтовые наркоши незалётные, я в Ванги пойду! – убеждённо сказала Вика. – Энергию надо беречь, сделать растафанские дреды, чтоб энергия через волосы не разлеталась. Денег заработаю предсказаниями и в твой универ пойду учиться!

По объявлению в газете нашли на краю города девушку, заплетающую дреды за деньги. Поехали к ней и сделали Викину голову похожей на модную импортную швабру с фонтаном шнуров, какими теперь стали мыть полы в дорогих фирмах.

За дреды Вика согласилась сделать перерыв в шаманских тренировках и вернулась к мольберту. Просила мать позировать для портрета, и та торжественно сидела на стуле, выпрямив спину и глядя куда-то вдаль.

А в середине сентября мать нашептала: дескать, следила за Викой, и та вовсе не едет на метро в школу, а поднимается из подземного перехода возле здания «Электроники» и чешет по улице Удальцова в сторону Ленинского. Небось опять к наркоманам!

Валя отпросилась с работы и поехала в школу-экстернатуру. Боялась наткнуться на Вику, и пошла не в класс, а к секретарше директора, которая принимала плату за учёбу.

– Сизова? Всего два раз за весь месяц была, – подтвердила грузная неопрятная секретарша, оторвавшись от любовного романа в мягкой обложке и полистав какие-то записи.

– Почему мне не позвонили? Я ж деньги плачу за неё! – возмутилась Валя.

– Тут не детсад, «заберите ребёночка, он плачет», – покачала головой секретарша и намекнула: – Вы нам сюда за деньги пересортицу тащите. А половина родителей ко мне сразу ломится купить аттестат, чтоб дети на глазах были.

– И сколько стоит аттестат? – заинтересовалась Валя.

– Ну, не знаю… Это ж не магазин, – стала вилять секретарша. – Кто сколько может. Думаете, у меня лёгкая жизнь? Получаю копейки, а дома мать после инсульта. Не представляете, сколько стоит лечение. Как ни крутись, а жопа сзади!

– Вы мне аттестат, я вам – пятнадцать постинсультных восстановительных массажей. К тому же я экстрасенс, – предложила Валя.

– Сейчас все экстрасенсы, никому верить нельзя, только деньги берут! – махнула рукой секретарша.

– Хотите, вас продиагностирую?

– Валяйте, – снисходительно кивнула секретарша.

Валя сосредоточилась и стала перечислять:

– Диабет, прооперирована верхняя челюсть справа, уплотнения после мастопатии до конца не рассосались, но всё доброкачественное, аппендицит удалён, приступы остеохондроза в левом плече на погоду, порок сердца, нерегулярные месячные… и с весом надо что-то срочно делать!

Секретарша глотнула воздуха, как рыба, выброшенная на сушу, и запричитала:

– Миленькая моя! Да вас бог послал, поставьте мать на ноги! Я вам хоть сто аттестатов выпишу! Она через месяц в постели дуба даст! Что хотите просите!

Вечером Валя сказала впроброс за ужином:

– Звонила секретарша директора из твоей школы, просила её матери массаж сделать.

– Про меня чё сливала? – замерла Вика.

– Про тебя говорила, что может мне за это аттестат хоть завтра оформить.

– Аттестат? – присвистнула Вика. – Ништячный заход!

– Ты же хотела в универ, будешь со мной на учёбу ходить, научишься грамотно шаманить.

Мать не проронила на это ни слова, отвернулась к раковине и стала ожесточённо тереть и без того зеркальную кастрюлю.

Однако, отправившись в начале октября в университет, Валя застала перед входом в арендованный подвал толпу негодующих однокурсников. Двери были заперты, а домашний телефон Льва Андроновича не отвечал.

Ясновидящая Марина увидела в одной из своих пудрениц, что живёхонек-здоровёхонек, но на себя не похож и от кого-то прячется. Валю с Игорем делегировали в районную управу искать концы.

Там сказали, помещение снято под зарегистрированную на имя руководителя университета некоммерческую организацию по оздоровлению пенсионеров.

– С вас брали за занятия деньги? – заинтересовался чиновник в районной управе.

– Нет-нет! Семинары проводились на общественных началах! – хором закричали Валя и Игорь. – С нашими родителями-пенсионерами!

– Аренда не продлена, так что ничем помочь не могу, – развёл руками чиновник.

Выяснили по домашнему телефону домашний адрес, пошли расспрашивать соседей по престижному дому на Патриках. Те вытаращили глаза:

– Да он за границей живёт. Университет? Какой ещё университет? Лев занимался исключительно бизнесом. Вы его с кем-то путаете.

Ушли несолоно хлебавши.

Валя позвонила Тёме:

– Вся страна – кидалово вдоль и поперёк. Денег с вас много снял? За новый учебный год не взял вперёд, перед тем как смыться? Святой или м…, так сейчас уже никто не делает. Где я тебе его найду, это ж сезонные люди! Может, его уже за долги в асфальт закатали! Или взорвали как Сильвестра на Тверской!

Валя приняла подобный поворот на удивление спокойно, просто сказала себе: этот этап жизни закончился, придётся начинать новый. Надо было заполнить Вике пустоту на месте наркотиков, и Валя стала искать в газетах объявления о разнообразных семинарах, ведь Лев Андронович объяснял, что, если у вас открыты каналы, знания найдут вас сами.

А тут ещё Вика нашаманила большой огонь, и после этого по телевизору сообщили, что в Швейцарии сожгли себя 74 человека, принадлежащих к секте «Орден Храма Солнца». Устроили аналог Тайной вечери, собрав самых преданных последователей, и сгорели. После чего по швейцарским деревням прокатилась волна массовых самоубийств.

Вика неделю после этого не выходила из дома и ревела ночами. Не поехала смотреть первый открывшийся на Осеннем бульваре супермаркет. Не отреагировала даже на «Чёрный вторник», когда курс доллара вырос в течение дня с 2833 до 3926 рублей за доллар.

И Валя чуть не насильно потащила её учиться рейки-терапии, чтоб хоть чем-то занять. Семинар вёл противный носатый инженер, в подмётки не годившийся Льву Андроновичу. Хотя красиво оформленное свидетельство в золотой рамке уверяло, что инженер – Мастер Рейки и за деньги выведет в Мастера всех желающих.

– «Рей» по-японски «высшее». «Ки» – «жизненная энергия». Рейки представляет собой включение человека в общее пространство любви и гармонии. Мы занимаемся открытием чакр и гармонизацией их вибрации с вибрациями космоса, – говорил носатый инженер, поглядывая на часы.

Занятия проходили в огромной квартире на «Курской», и между двумя группами «Мастеру» надо было успеть провести с любовницей хотя бы полчаса. Потому что после второй группы за ним заезжала на машине немолодая погасшая жена.

Так что простенькая юная любовница открывала во время занятий дверь своим ключом, садилась курить в кухне и периодически всовывала модно подстриженную голову в комнату, где шли занятия, с возмущённым:

– Ну, ё-моё! Ну, сколько можно?

– Всё, всё, всё! – выталкивал носатый инженер группу сразу после занятий. – Вопросы в следующий раз.

Валя как-то попыталась встрять с вопросом, но из кухни выглянула полураздетая любовница. И Валя от неожиданности забыла, какой аспект отношений с Универсальной Жизненной Силой её волнует.

– Комбинашка у тебя несексуальная, – отрецензировала Вика наряд любовницы. – Надо чёрную с кружевом и чулки сеточкой. А ты как ПТУ на диспансеризации!

На семинар ходил примерно тот же контингент, что и в духовный университет – «сбитые лётчики», собравшиеся научить летать других с помощью наспех освоенной рейки-терапии.

Валя посещала занятия ради Вики, которая с интересом слушала. И слушая, всё время рисовала смешные комиксы с присутствующими в главных ролях. Она вообще стала здорово рисовать.

Семнадцатого в среду, вернувшись домой, Валя с Викой обнаружили мать, рыдающую по какому-то мальчику Диме. Решили, по герою очередного сериала, но включили телевизор и узнали, что убит журналист Дмитрий Холодов. В его руках взорвался портфель-дипломат, в котором должны были передать документы о нелегальной продаже нашими военными оружия чеченским бандитам.

С начала бандитского капитализма привыкли к новостям, начинающимся с «контрольного выстрела в лоб» или живописного взрыва. Привыкли осматриваться в метро, поездах, самолётах, машинах.

Привыкли защищать квартиры жуткими железными дверями и вешать на окна тюремные решётки. А в деревне Берёзовая Роща никто сроду не запирал дверей. Уходя, хозяин приставлял к двери палку. Мол, заходи, добрый человек, ешь-пей, жди меня не на улице.

– Григорий Алексеевич уверен, Холодова убил Павел Грачёв! – кричала Юлия Измайловна по телефону.

Но Валя уже не спорила, в этом не было смысла, Юлия Измайловна уверовала в Явлинского как в бога и вела себя как девочка, недавно попавшая в секту. А Валя осторожно относилась к новообращенцам – в духовном университете их была уйма.

При этом, молясь своему единственному богу, они постоянно пытались что-нибудь урвать от конкурирующих с ним богов. Примерно как мать, поженившая внутри две религии: обывательское православие и веру в то, что Мавроди попадёт в Госдуму и вернёт вкладчикам деньги. И ставила за обе религии одинаковое количество свечек.

В ноябре мать обрадовала:

– Колдун с университету твоего звонил, когда у Соньки была. А нынче опять звонил, пежер оставил. Пежер – прибор такой, буквы сам пишет! На Черёмушкинском рынке видала.

И на следующий день Валя уже бежала на встречу со Львом Андроновичем в кафе при консерватории. По справочнику «Москва» она поняла, что это здание, где сидит Чайковский.

Ноябрьский ветер таскал по лавочкам возле памятника сморщенные опавшие листья, а в кафе было полно молодых людей с музыкальными инструментами. Они по-свойски переговаривались через стол, мило шутили. Получалось, что зашла в чужой клуб. Да ещё и бриллиант напялила, как дура, по Викиному требованию.

Так что, уткнувшись в чашку чая, старалась не смотреть по сторонам. Вдруг на стул напротив шумно обрушился бритый налысо человек в ярко-жёлтом, несмотря на сезон, костюме и тёмных очках. Валя сделала ледяные глаза, но он снял очки и оказался Львом Андроновичем.

– Вы? – воскликнула Валя.

– Тише!

– На бандита стали похожи, – зашептала она.

– Позвонил вам и Игорю. Остальные – пустая порода, – сказал он, торопливо читая меню. – Буду спасать карму, заменив себя учениками.

Подошла официантка, он ткнул в несколько строчек.

– Когда начнутся занятия? – тихо спросила Валя.

– Никогда. На мой бизнес наехали. Могут убить.

– Убить? – не поверила своим ушам Валя.

– Убили компаньона, и я даже не мог пойти на похороны.

– Вам надо уехать! Можете пожить у моей подруги в Финляндии! – зашептала Валя.

Стало страшно за него, тем более что днями чеченские бандиты взорвали мост окружной железной дороги через Яузу.

– Смерти не боюсь. Смерть – только одна из остановок в пути. Самое главное для меня сейчас – ученики. А вы хоть самая бестолковая, но самая талантливая!

– Спасибо.

– У вас мощнейшая энергетика, много умеете, проработали кучу проблем. Смотрел гороскоп, сейчас у вас начнётся бешеный рост.

– Никогда со мной так не говорили, всегда ругали, – зарделась Валя.

– Тогда времени было много, сейчас мало, могу говорить только по существу. Срочно увольтесь с работы, снимите квартиру, начните принимать больных, – сказал он в приказном порядке.

Официантка расставила на столе закуски, открыла бутылку вина, но Валя и думать не могла о еде от волнения:

– Не могу уволиться, на мне мать и Вика! Да кто ко мне пойдёт лечиться?

– Пациенты уже моя проблема. Ваше дело скинуть на пейджер телефон, по которому они должны звонить. И не пытайтесь докручивать логикой, просто верьте и слушайтесь.

– Хорошо, – кивнула Валя с ощущением, что прыгает в ледяную воду, но не вправе ослушаться. – Сколько стоит снять квартиру?

– Вот тысяча долларов на первые два месяца, – он достал бумажник, отсчитал и протянул Вале.

– Всё верну. Какой процент с больных платить вам? – Валя торопливо спрятала деньги в сумочку, помня, как с каждого отдавала рубль комендантше общежития Вилене Васильевне по кличке Гестапо.

– Опять двойка! Мы начинали обучение с того, что каждый буддистский монах даёт клятву спасти все живые существа, сколько бы их ни было на планете. Я перестаю лечить и ставлю вас на своё место. Чтобы не было дырки… понимаете?

– Не совсем, – покраснела Валя.

– Средний землянин спит 25 лет своей жизни. Вы и так долго проспали. Почему сразу на мой звонок не отозвались?

– Была в Финляндии.

– И там богатый финн решил наложить на вас лапу? – усмехнулся руководитель.

– Откуда вы знаете? – вспыхнула Валя.

– Не относитесь к ним всерьёз. Там у мужчин высокая продолжительность жизни, и их больше, чем женщин, но в брачных отношениях финнов любовь не занимает определяющего места, – заметил Лев Андронович.

– Не финн, швед. Ни одного недостатка, как в пробирке выведенный, – пожаловалась Валя. – Но ничего не могу с собой сделать, сердце молчит, хоть стреляйте!

– Это ловушка. Сейчас вы идёте вверх, по дороге капкан – в нём бриллиант. Бриллиант останется в руке, но рука останется в капкане.

– Откуда знаете про бриллиант? – воскликнула Валя.

– Он у вас на шее, – засмеялся он. – Не ходите так, вас за него грохнут!

Валя торопливо сняла украшение и сунула в сумку:

– Водили меня на праздник к крутым бандитам. Видела их подробно. Вам-то с ними что за интерес? Они ж убогие.

– Есть такой кинотеатр на Пресне, там ресторан открыли для бандитов и фильмы про войну прямо в зале крутят. Там администратор раз в неделю экран меняет, бандиты напиваются и стреляют по «плохим»! Да, они убогие, но деньги на всех одни. Помните сказку про горшочек с кашей? Попадает в руки горшочек, начинает варить деньги, и человек становится его заложником. Я вас вместо себя сажаю лечить, а сам должен сейчас или дела уладить, или умереть. В таком состоянии лечить нельзя!

– Я не справлюсь.

– Самостоятельность – главное испытание нашего времени, но именно вы справитесь. Новые люди – это не только «новые русские» в красных пиджаках, это просто люди, готовые работать не на государство, а на себя. И платить ему налоги. Понимаете?

– Нет, – честно ответила Валя.

– Сейчас где работаете? – попробовал он ей помочь.

– В поликлинике массажисткой. Платят мало, вечерами халтурю, по квартирам массаж делаю.

– Халтурно делаете? – усмехнулся Лев Андронович.

– Да что вы? – обиделась Валя. – Стопудово выкладываюсь!

– Тогда забудьте слово «халтура», просто вечерами вы работаете на себя, а я хочу, чтоб вы весь день работали на себя. У вас появятся и деньги, и условия качественно лечить.

Из кафе на работу Валя вернулась в панике, делала массаж с отсутствующим видом, вычитала, складывала и понимала, что напрасно не отказалась. Но как она могла сказать Льву Андроновичу «нет»?

Когда вышли с Викой после конца рабочего дня, сказала:

– У меня новости! Руководитель велел снять квартиру и принимать пациентов.

– Клёво! – среагировала Вика. – А я давно говорила, ты как бурлак на Волге на дядю пашешь! Буду у тебя карты заполнять, пиплов строить. Наскулю себе денег на зарплату.

– Да не справлюсь, – расстроенно призналась Валя. – И не знаю, как отказаться.

– Ещё как справишься! Волков бояться – в лесу не это самое! А крышей возьми синего с гуманизатором.

– Кого?

– Тёму! Ты ж мармеладка, тебя с ходу покоцают.

– В каком смысле?

– Рэкет придёт!

– К целительнице рэкет?

– Какая разница, кто ты, если бабло гребёшь? Короче, ищем флет! – и озабоченно переменила тему: – А я маюсь фигнёй мажорной. Ты мне дреды оплатила, а я решила коротко обхайраться. Медсистерши в неотложке сказали, с дредами я как подросток.

– С дредами, действительно, экзотично, – Валя была слишком занята собой, чтоб услышать в её интонации что-то дополнительное.

Собственный кабинет, конечно, решал проблемы с Викой, она постоянно будет на виду. Но начинать своё дело было страшно, хотелось опереться хоть на какие-то костыли.

Например, снять под кабинет комнату у Юлии Измайловны. И ей подспорье, и Вале привычно. Но Вика объявила, что у Юлии Измайловны квартирка задрип, а место должно быть козырное, иначе не взять с пациентов оптимальные деньги.

Вика очень изменилась после Хельсинки, переоделась из панковского тряпья в элегантные молодёжные шмотки. Сделала модную стрижку, стала иначе двигаться, разглядывала себя в зеркало, фыркая:

– Ну, чистая мырса!

Первого декабря ввели войска в Чечню, и Юлия Измайловна возбуждённо пересказывала по телефону комментарий Явлинского по этому поводу. Но у Вали не было сил не только на дискуссию, но даже на то, чтоб поговорить про собственный кабинет.

Постинсультная мать школьной секретарши жила на другом конце города. Должок за аттестат был ещё не закрыт, и Валя по выходным месила старыми сапогами снежные завалы в спальном районе, потом месила руками большое беспомощное тело матери секретарши, приходила домой, молча ела и падала спать.

Не было сил даже подать заявление об уходе из поликлиники, ведь надо было сопротивляться и отговаривающим массажисткам, и хамоватому главврачу. Так что решила уволиться после Нового года.

Она массировала очередную больную, когда в кабинет ворвался Максим Серов. Тот самый молодой фактурный врач из неотложной помощи. Валя едва его замечала в поликлинике, но Вика, часами сидевшая в отделении неотложки, постоянно с ним зубоскалила.

Валя выглянула из-за занавески, за которой массировала пациентку, и заметила, что Максим раскалён, как утюг.

– На минутку! – потребовал он.

– Не видишь, работаю? – Валя удивилась его тону.

По правилам он должен был дождаться окончания массажа, вежливо постучаться и тихо зайти.

– А я тут что делаю? – заорал он. – На дуде играю?

– Извините, вернусь через секунду, – сказала Валя пациентке и вышла к Максиму.

Он, не оборачиваясь, шёл к лестнице, а на пустой лестничной клетке возле лифта резко развернулся и протянул коробочку. Валя открыла и увидела маленькую сувенирную яхту из финского магазина.

– Передай обратно! – свистящим шёпотом сообщил Максим Серов, – И если твоя малолетняя б… ещё раз переступит порог неотложки, ноги вырву!

– Что ты несёшь? – с каменным лицом спросила Валя, раздумывая, врезать ему за слово «б…» сейчас или после объяснений.

– Ты-то куда смотришь? Ты ж медицинский работник! Я от твоей Вики поймал полный винегрет! Только спида и сифа нет. Остальная венеруха в полном наборе! Меня чуть жена из дому не выгнала!

– Так ты к Вике полез? – она с трудом сдержалась, чтоб не швырнуть его вниз с лестницы.

– Я полез? Да там пробу негде ставить! Там до меня прошлись батальоны! Была б взрослая – башку б за такое оторвал!

Валя сунула коробочку с яхтой в карман халата, оттолкнула Максима и побежала искать Вику. Гардеробщица сказала, что та не проходила. Был ещё выход со стороны неотложки, но больные в очереди на флюорографию её тоже не видели.

Конечно, Вика могла сбросить халат и превратиться из молодой сотрудницы в молодую нераспознаваемую пациентку. Валя выбежала на улицу, оббежала здание. Шёл снег, дул ветер, мимо спешили люди. Валя вернулась в кабинет с ощущением, что долго копила деньги, выбирала большую дорогую вазу, купила её, везла через весь город и грохнула прямо у дома.

Понимала, что через сутки Вика появится, а потом снова будет ломка. И вернётся страх, что она снова пойдёт за дозой. И всё сначала, всё сначала! А этот подонок с венерологическими претензиями? Но вряд ли он придумал. Значит, с Когтем у Вики был секс. Почему скрывала? Зачем полезла к этому Серову? Влюбилась?

Говорила, на Михаила похож. Пожалуй, что-то есть внешнее. И такой же слабак. Валя вымыла руки, зашла за занавеску к пациентке. Та сидела, одевшись. Измученная вульгарно выкрашенная блондинка.

– Зачем вы оделись? – машинально спросила Валя.

– Главврач не принимает голых! – ответила пациентка торжествующе.

– При чём тут главврач?

– При том, что я поднялась в его кабинет спросить, почему массажистка отсутствует сорок минут посреди сеанса?

– Извините, – Вале показалось, что она вышла на минутку. – У меня огромные неприятности.

– Это государственная поликлиника, а не частная лавочка, и вы обязаны работать как положено! Пока такие, как вы, работают в медицине, в стране будут умирать люди! – сказала блондинка и пошла к двери, выразительно цокая каблуками.

И хлопнула дверью. А Валю трясло, и она не могла продолжать работу в таком состоянии. Вышла из кабинета, попросила возмущённую очередь подождать, заперлась на ключ, сделала успокаивающую дыхательную гимнастику, выпила чаю.

Поставила себя «на автопилот» и продолжила приём. В голове была карусель: наркотики, венерология, Серов, Коготь, Михаил… Разложить по полочкам не получалось. Не хватало нескольких звеньев.

Вика появилась в кабинете к концу приёма. Села на стул и застыла. По глазам Валя поняла, что она не укололась, но белый халат почему-то был в грязных пятнах. Заговорили, когда вышли на улицу.

– Искала тебя, – сказала Валя, потому что любой вопрос выглядел бестактно.

– В подвале сидела на трубе отопления, – подавленно ответила Вика. – Там дикий срач.

– Я испугалась, – продолжила Валя, поняв, что выбрала верную интонацию.

– Хотела за дозняком винтить, но перетерпела… Хреново было. Полный тухляк. Максу подарочек втюхала, а он – хлоп мне в торец! При всей неотложке! Видишь, пол-лица горит?

– Мне ничего не говорила.

– Что говорить? Что он меня трахает? – зло ответила Вика. – Так ты ж святая! Макс на тебя слюни пускал, сказал, ты «б… по-монастырски».

– Обещал ноги тебе вырвать, если подойдёшь.

– Ой, застремал! – усмехнулась она.

– Влюбилась? – спросила Валя в утвердительной интонации.

Худшего варианта придумать было нельзя. Сытый взрослый женатый кобелина.

– Ага, зависла. Это он вам пальцы веером, сопли пузырём. А в натуре Макс – ходячий кайф, – глаза у Вики стали как синие бокалы, налитые шампанским. – Кто ж знал, что такое влипалово будет?

– Неужели тебя это не беспокоило?

– Ну, было. Коготь мне таблетки посоветовал.

– От него зараза?

– Не, у Когтя всё давно висит. Это барыги за дозняк.

– Не страшно?

– В первый раз меня ваще на колхоз пустили, – глухо сказала она. – Ну, много их было. Мол, отработай винт.

– И Коготь не защитил?

– Когтя тогда ещё не было. Потом к нему прибилась.

– Спасибо, что не укололась, – сказала Валя, чувствуя, что у неё перехватывает горло.

– Ну, я ж не животное, – буркнула Вика, глядя под ноги, достала из кармана яркую пушистую игрушку и протянула Вале. – В подвале половиняк доской забит. Доски разошлись, клешню сунула. Тащу, а там куклы «чань-мань».

– Что?

– Главный подвал басмачам сдаёт, они там китайские игрушки держат. А бабками ни с кем не делится. Ща все подвалами торгуют. Где качалки, где тату, где проститутки, где шмотки.

Прежде Валя бы ужаснулась, узнав о полном венбукете у Вики, и задумалась о бытовой передаче инфекции. Но теперь ощущала себя матерью и интересовалась только быстротой и эффективностью лечения.

– Завтра уволюсь, потом бутылку с тортом поставлю девчонкам на прощание, – прощупала почву Валя.

– Когда сходим? – мгновенно откликнулась Вика, и Валя прочитала в её синих глазах слово «Максим».

Это была беззащитность влюбившегося ребёнка, вдребезги исковерканного взрослыми. Ребёнка, заткнувшего уши на то, что его больше не хотят видеть, и готового на любое унижение. Валя отчётливо помнила себя такой же возле Лошадина и понимала, что тут ни помочь, ни объяснить.

На следующий день пришла к главному врачу:

– Каяться решила, Лебедева?

– Нет, увольняться.

– Я тебя так не отпущу, – главный достал из кармана спичку и стал мерзко ковырять ею в зубах, нагловато разглядывая Валю, словно не понимая, почему ему так и не обломился этот шикарный кусок.

– Увольняюсь по семейным обстоятельствам, – с нажимом сказала Валя.

– Знаю, что это за обстоятельства! Две медсестры вчера стукнули, что ты с Серовым отношения выясняла! – маслено усмехнулся он. – А по вчерашней жалобе пациентки могу тебя с выговором уволить. На Серова плюнь, он всю поликлинику перетрахал. У тебя, Лебедева, другой уровень, я б тебя сам пригласил поужинать.

– Мне нужно увольнение сегодняшним числом, – повторила Валя.

– Никаких проблем, – главврач встал из-за стола и пошёл к Вале, не вынимая спички из зубов. – Сейчас секретаршу отпущу и дверь на ключ запру!

Валя вскочила, отошла подальше, понимая, что, если он хотя бы дотронется, не по-детски врежет ему, и выпалила:

– Проблемы будут у вас!

– У меня проблем не бывает, – хохотнул он, но остановился на пути к Вале.

– У всех, кто сдаёт подвал госучреждения под склад игрушек, бывают большие проблемы! – ответила Валя, сурово глядя на него в упор.

– Что ты плетёшь? Каких ещё игрушек? – глаза у него вылезли на лоб, а спичка выпала из зубов.

– Китайских.

– В подвале ремонт! И никаких игрушек! – заорал он и забарабанил пальцами по столу. – Давай своё заявление об уходе! И чтоб я тебя больше не видел!

Унося трудовую книжку, Валя была очень довольна собой, ведь в одиночку Вике не так-то просто появиться в поликлинике.

– Завтра идём к венерологу, – объявила она.

– Да Макс гонит! Может, у меня ничего? – жалобно затянула Вика.

– Серов – врач. Слава богу, ничего шприцового. Ни спида, ни гепатита, – мягко ответила Валя.

– Не для кайфа же фачилась, а за дозу. Я ж не общая девчонка, – стала оправдываться Вика.

– А с Максимом как получилось?

– Да перед финиковщиной. Сперва в заднюю комнату таскал, типа, уколы учил делать. Не знает, что наркуши агрегат в верёвку вставляют лучше реанимационных сестёр. В подвал спустились, показал, как туда пробраться, – призналась Вика, глядя в пол. – Не думала, что мужик бывает такой нежный.

Валя вспомнила, каким потрясением были для неё грамотные прикосновения Лошадина после изнасилования и первого брака. И прикинула, скольких медсестёр Максим Серов водил тайной тропинкой в подвал.

Матери про увольнение и Викины проблемы, естественно, не сказали, и на следующий день отправились в платную поликлинику. В очереди к венерологу сидели одни мужики, и Валя боялась поднять глаза, было стыдно, что про них с Викой подумают.

– Не стремайся, дело житейское, – шепнула Вика.

– Сперва я зайду, – предупредила Валя. – Ты чтоб молчала у врача, как глухонемая, и смотрела в пол.

Валя помнила, что такое отечественный гинекологический сервис, и понимала, как подстелить для Вики соломки.

– Сизова Виктория? – удивилась надменная врачиха, глянув на дату рождения.

Казалось, она пребывает в ощущении такого превосходства над пациентами, что только за этим и выучилась на венеролога.

– Я мачеха девочки и медицинский работник, – начала Валя. – У нас большие проблемы.

– Ко мне с маленькими не ходят, – раздражённо откликнулась врачиха. – Где больная?

– Сейчас войдёт. У меня просьба, не задавайте ей ни одного вопроса. Она очень травмирована.

– Вопросов больному не задаёт только патологоанатом! Она у вас сахарная?

– Да! – ответила Валя с вызовом. – Она у нас сахарная!

– Групповое изнасилование, что ли? – спросила врачиха с интересом.

– Да, – кивнула Валя.

И достала из сумки большую коробку дорогого импортного шоколада. Наш ведь совсем исчез из продажи, его заменили приторные марсы, сникерсы и баунти с его «райским наслаждением просроченными орехами». Даже «Мишку косолапого» или «Белочку» надо было долго искать и покупать втридорога.

– Так бы и сказали… Вы ж видите мой контингент, нам ещё в институте объясняли, если кобель принёс заразу, навеки твой пациент! Будет и будет таскать, скорей сдохнет, чем натянет презерватив, – вздохнула врачиха, удовлетворённо разглядывая шоколад. – Спрашиваешь, ничего не помнят! До такого состояния нажираются, что всё равно. А бабы? Ни у одной уважающей себя проститутки нет такой микрофлоры, как у домохозяйки, которой муж натаскал! Говорю: «Это же ваше здоровье!» А она: «Это же не сердце!» Короче, выпишу рецепт по результатам мазков.

– Ништячная ковырялка! – восхитилась Вика, когда вышли из поликлиники. – Ни одного вопроса не задала!

– Перемены, – соврала Валя.

А потом всё удивительно быстро закрутилось и стало складываться в пазл.

Тёма сразу дал добро:

– Берусь, Валёк, под десять процентов. Целителей крышевал, рынок знаю. У моей подруги шикарная трёшка возле «Универа». Она с сыном-дебилом, деньги им позарез. Наркуша твоя медсестрой сядет, дебил охранника изобразит, в прихожей ментовской китель для острастки повесим.

– Что за подруга? – спросила Валя.

– Бабец – сахар с мёдом! – голос Тёмы потеплел. – Легенда для неё такая: ты меня еле-еле знаешь, лечил у тебя поясницу. Девчонка твоя чистая, болела долго, вот по школе и отстала. А главное – я к тебе никогда не клеился!

– Вике аттестат об окончании школы выдали, – похвастала Валя.

– Почём брала?

– Подруга – зазноба твоя? – Вале хотелось, чтоб Тёма думал, будто Вика сама получила аттестат.

– Чё скрывать, если ты всё равно не даёшь?

– Сколько ей лет? – зачем-то спросила Валя, хотя никогда не имела видов на Тёму.

– Типа полтос!

– На бабушек потянуло? – съязвила Валя и самой себе удивилась, что ей за дело до Тёминых амуров.

– У меня молодых на дежурстве полный обезьянник – какую хошь бери в любой позе. Что с вас с молодых? Вас поднять подняли, а разбудить не разбудили. А Маргарита – это дорогое французское вино. Я о такой бабе со школьной парты мечтал. На виолончели бацала, могла такие деньги зашибать, по загранкам ездить, но палец сломала.

Валя удивилась. Рыжий Тёма казался человеком без тайных закоулочков, она не ожидала услышать от него такие слова.

Маргарита жила в доме, на который Валя натыкалась, выйдя из станции метро «Университет», когда ходила на свою первую московскую работу. Эти места она любила до дрожи. Район «Автозаводской», где жила семья Юрика, казался убогим и неуютным, а Садовое кольцо, проспект Вернадского и Ленинский доброжелательно распахнули перед ней столицу. Она ведь была тогда такой провинциальной, что здоровалась с киоскёршами и обижалась, что они не отвечали.

Валя надела на смотрины строгий костюм, а Вика – привезённую из Финляндии моднейшую джинсовую юбку с белыми оборочками и надписью Lambada. Модная стрижка сделала Вику полной противоположностью девочки, которая когда-то позвонила Вале из отделения милиции, но Тёма всё равно запретил открывать рот, чтоб не спугнуть хозяйку.

Дверь открыла расслабленная полноватая дама. Крашенные хной волосы, перекликающиеся с Тёминой рыжиной, кокетливыми локонами выбивались из пучка, ложась на полную белую шею. На даме была светлая блузка с кружевами, чёрная юбка, дорогая брошка ни к селу ни к городу и кило алой помады.

– Здравствуйте! Здравствуй, Артемий! Я – Маргарита. Проходите, – сказала дама кривляющимся, как у артистки Елены Соловей, голосом. – Вот комната, которую я сдаю. Мы с мальчиком последние годы довольствуемся немногим.

– Хорошая комната, – оценила Валя.

Потолки были высокими, комната под кабинет, да и вся квартира радовали и качеством, и размерами.

– Это бывшая комната мальчика, но он забрал теперь письменный стол в мою спальню и обитает там.

Письменный стол Вале не был нужен, а книжный и платяной шкафы из чудесного светлого дерева с лёгкими тёмными прожилками не мешали. Кроме них стоял такой же светлый журнальный столик с креслами и узкий диван. Светлое дерево ласкало глаз, казалось родным и уютным.

– Мне понадобится крепкий обеденный стол, надо надставить ему ножки, чтоб не уставали руки и плечи. Диван придётся убрать и в коридор поставить хотя бы четыре стула для пациентов, – заметила Валя.

– Убрать диван? – подняла Маргарита модно выщипанную бровь.

– Переставим диван в коридор, пусть сидят на нём, – нашёл компромисс Тёма.

– На моём диване? – не унималась Маргарита.

– За эти деньги, Марго, ты купишь десять таких диванов, – успокоил Тёма.

– Я должна привыкнуть к этой мысли, – горестно покачала головой Маргарита. – Пройдёмте, в гостиной накрыто к чаю.

Гостиная служила ей и гостиной, и спальней, и кабинетом. Стол был накрыт дорогой старомодной скатертью, а искусственные розы в антикварной вазе напомнили Вале кладбище.

Нафталинно-музейный уют включал в себя книжные полки, пианино, помпезный хрусталь в горке, большие портреты в дорогих рамах и футляр с виолончелью, повязанный бантом в тон хозяйкиной помады.

Духи Маргариты тоже казались старорежимными, и даже печенье с конфетами выглядели какими-то старушечьими. Тёма плюхнулся на центральный стул, было видно, что это его законное место.

– Там очень красивая мебель, – сказала Валя о предложенной комнате.

– Это карельская берёза за бешеные деньги, – горделиво заметила Маргарита. – Я приглашу мальчика.

Валя никогда не слышала словосочетания «карельская берёза», но оно сладко укололо в сердце. Среди главных вещей жизни она хранила подаренный бабушкой гребешок из точно такого же светлого дерева с тёмными прожилками, а Соне отвезла в Хельсинки несколько таких шкатулок.

– Как она тебе, Валёк? – спросил Тёма, слегка покраснев, когда хозяйка вышла.

– Импозантная, – согласилась Валя словом из лексикона Юлии Измайловны.

– Джоконда широкоформатная, – фыркнула Вика.

Но рыжий Тёма ничего не слышал, нежно вертя в руках чашку тонкого фарфора. И Валя увидела, что циничный мент влюблён на всю катушку и, поглаживая чашку, словно дотрагивается до пышных Маргаритиных рельефов.

Валя представила, как раздвигается диван с залысинами, как на него бросается простыня, как щёлкает задвижка на двери, как включается музыка, непременно классическая. Как Тёма с хозяйкой припадают друг к другу, забыв обо всём, а их волосы смешиваются в один рыжий пожар.

– Мальчик сейчас придёт, – объявила Маргарита, вернувшись, и стала разливать чай.

И делала это так странно, словно играла в театре сцену разливания чая.

– Он дурно спал, но обещал выйти.

– А сколько лет мальчику? – спросила Валя.

– Двадцать один… но у него всё очень сложно, – пропела Маргарита.

– Работает, учится? – тусклым голосом продолжила Валя, чтобы погасить дурацкую интонацию хозяйки.

– Ищет себя, – вздохнула она. – Если б не Артемий, мы б утонули в шторме жизни.

Тёма сомлел от этих слов, и Вале показалось, что воздух в комнате стал похож на густой сладкий компот и они вчетвером плывут по нему, раздвигая руками фрукты.

– Марго, Валентина – целительница, будет чисто и тихо, – сказал Тёма, и голос его зазвучал, как виолончель с алым бантом. – Комар носу не подточит. Безопасность на мне. Вика ведёт приём, записывает. Твой дурень изображает охрану: впускает, принимает паспорт. Если что-то мутное, звонит мне или напарнику, даёт данные, в секунду пробиваем, кто да что.

– Артемий, но ведь чужие люди. Они будут ходить по квартире. И потом, места общего пользования. А если я в это время буду принимать ванну или делать маску? – капризничала хозяйка.

– Марго, вечером все свалят. И деньги большие, и ни музыки, ни баб, как с прошлым жильцом, – убеждал Тёма.

– Я ничего не понимаю в деньгах, – промяукала хозяйка. – Всё будет, как ты скажешь.

Дверь со скрипом отворилась, и в комнату вошёл здоровенный раскормленный детина.

– Хочу представить Эдика, – объявила Маргарита.

Детина отвесил поклон, сел за стол и стал непрерывно есть печенье. Когда печенье кончилось, перешёл к конфетам, но Маргарита успела отодвинуть от него вазочку. Он был совершенно невоспитан, но хозяйка смотрела на него, как обожающая мать смотрит на ребёнка-дауна, предупреждая каждое движение.

– Ограничиваю Эдика в сладком, – прокомментировала она. – Дорывается только при гостях.

– Значит, по рукам? – спросил Тёма.

– Если это не будет слишком утомлять Эдика, – продолжала жеманиться Маргарита.

– Эдик, ёлы-палы, к двери подойти можешь, взять паспорт, сделать грозную рожу, звякнуть мне, если чё? – грубо спросил Тёма.

Эдик невразумительно пожал плечами.

– По рукам? – спросил Тёма Валю.

– Надо оборудовать комнату под кабинет. Кроме стола нужен направленный свет, – попыталась отступить Валя. – Ну, и сравним с другими предложениями.

– Не грузи мелочовкой, – оборвал Тёма.

Эдик ушёл в свою комнату, а Тёма стал плотоядно скручивать в пальцах салфетку.

Валя и Вика поняли, что пора попрощаться, и вышли на заснеженную торговую площадь перед метро.

– Ну? – спросила Валя.

– Даунклуб! – оценила ситуацию Вика. – Я хохотальник опечатала, а то б все диагнозы выдала с разбегу!

– Виолончелистка эта как пиявка, – поморщилась Валя.

– А ты не ревнуй Мусоргского от жадности, – усмехнулась Вика. – Типа ты – Патрисия Квас, а он эту корову лавает.

И Валя услышала в её словах что-то новое, чужое, взрослое.

Мать, конечно, подняла крик:

– Как это с работы уйти? Как тунеядку из Москвы выкинут! Не туда налечишь – в тюрьму сядешь!

– Время, ма, изменилось! Вот Марк не ходил на работу, а Михаил ходил. У кого денег больше? – пробовала объяснить Валя.

– Да просто Миша – честный, а Маркуша – хитрожопый! Отыми бог стыд, так и будешь сыт! По квартирам одни проститутки работают! На квартиру работать пойдёшь – домой уеду. Пенсию скоро оформлю, своя квартира стоит пустая, мне много не надо, проживём с Шариком!

Вика вытащила Валю из кухни, покрутила пальцем у виска:

– Чё бабку грузишь? Говори: всё хорэ. Чешу на ворк, никаких флетов. Иначе каждый день будет есть твой мозг чайной ложкой! А больным телефон той медузы дадим.

И Валя в очередной раз удивилась Викиной сметливости.

На следующий день Маргарита встретила их в замурзанном байковом халате и стоптанных тапках, а роскошные тёмно-рыжие волосы небрежно подхватывала аптечная резинка.

Диван был вынесен в коридор, Валя вручила Маргарите деньги за месяц. Они с Викой переоделись в домашнюю одежду, разобрали сумки с тряпками, моющими средствами и устроили в снятой комнате субботник.

– Потрясающая стерильность! – пропела Маргарита вполне повелительно. – Надо и места общего пользования довести до такого же блеска.

Раньше Валя побежала бы исполнять эту заявку, но теперь ответила:

– Я сняла комнату не как уборщица, а как целительница, и моё мытьё унитазов стоит очень дорого.

Вика чуть не застонала от удовольствия.

– Вы меня не поняли, – чуть отступила Маргарита. – А кстати, сможете поделать мне массаж? Или что вы там такое делаете?

– Конечно, – кивнула Валя. – В общей очереди по общим расценкам. А где Эдик?

– Мальчик спит. У него проблемы со сном, – доверительно сообщила Маргарита. – Ночью за компьютером, днём – спит!

– Если не будет вставать с началом рабочего дня, посажу в коридор другого охранника, – предупредила Валя.

– Но он не совсем обычный мальчик. Много болел в детстве, – с упрёком заметила Маргарита.

– Тогда сразу возьму другого охранника.

– Нет-нет… он научится, и мы должны начать отношения с взаимных уступок.

– Уступки – это предложение отдраить ваш унитаз? – ядовито уточнила Валя.

– Но мне сложно, у меня был сломан палец. Видите, вот этот, – Маргарита протянула к Валиному носу растопыренную ладонь.

– Не вижу последствий перелома, – констатировала Валя.

– Но я не смогла играть после этого на виолончели!

– Думаю, играть на виолончели сложнее, чем мыть унитаз, – невозмутимо ответила Валя.

– Хорошо, что вы хоть это понимаете! – вскрикнула хозяйка и резко ушла в свою комнату.

– Тормози мочилово, – вмешалась Вика. – Джоконда уже в лоскутах.

Валя была зла до остервенения. Надо лечить и отваживать Вику от Максима Серова, ставить на поток больных, прикидываться для матери массажисткой из поликлиники, да ещё эта корова хочет сесть на шею, хотя за комнату заплатили дороже, чем она стоит.

Тут хозяйка вернулась в комнату с телефоном на длинном шнуре, протянула трубку Вале и величественно удалилась.

– Валёк! Ты чё на Ритку наехала? – резко начал Тёма. – С полпинка до слёз довела!

– Сперва твоя краля просит меня вымыть унитаз, потом говорит, что её малый не сможет просыпаться к приёму, а теперь ты на меня голос повышаешь? Пусть вернёт деньги – мы уходим. А вымытую комнату считай гуманитарной помощью грязнулям! – выпалила Валя и положила трубку.

Вика покрутила на это у виска пальцем, но помогла собрать сумки. Они надели верхнюю одежду. В коридоре никого не было, захлопнули дверь, вышли на лестничную площадку и стали спускаться, не дожидаясь лифта. Тут загрохотали башмаки, «мальчик» килограммов под девяносто спланировал за ними по лестнице и впервые подал голос.

– Матушка перегнула палку, – сказал он, задохнувшись от бега. – Простите её, пожалуйста. Она нервная, не сдержалась!

И был настолько трогателен в попытке вернуть квартиросъёмщиц и одновременно защитить мать, что Валя с Викой переглянулись и пошли обратно. Маргарита стояла в коридоре, прикладывала к глазам кружевной платочек и ворковала:

– Чайку свеженького с жасмином? И чур, не дуться! Как говорили в детстве: мир-мир навсегда, ссора-ссора – никогда!

Валя, набычившись, села за стол. Она не выносила людей с такими перепадами настроения.

– Валентина, я ничего не понимаю в деньгах – за меня всегда всё решали мужчины. Артемий недоволен, и я готова повиниться, – кокетливо стрельнула она глазками и тут же гавкнула на Эдика: – Тебе уже хватит конфет, иди к своему компьютеру!

– В ваши игры не играю, – отрезала Валя. – У нас взаимовыгодные отношения и больше ничего.

– Но вы же совсем ничего о нас не знаете! Не представляете, что мне пришлось вынести после смерти родителей и ухода мужа, – у Маргариты задрожал голос, и она кивнула на портреты в дорогих рамах. – Мой папа занимал большой пост, мама растворилась в семье. Знаете, все эти обеды, ужины, вечеринки, дачные праздники… У нас была экономка Тамара Захаровна, все ходили на её эклеры. А как она тушила осетрину в белом вине! Папа с мамой ждали, что я стану выдающейся виолончелисткой, но неудачный брак с мужланом. Благодаря папе он пролез наверх, получил всё! А после смерти папы нашёл молодую шлюху и отказал нам с мальчиком в содержании! Мы едва не умерли с голоду…

– Ваш сын прекрасно может зарабатывать, – Валю безумно раздражала эта баба, словно вся обмазанная вареньем. – И вам никто не мешает.

– Эдик болен! Во-первых, у него была родовая травма. Отсюда головные боли, и он совершенно ни на чём не может сосредоточиться.

– Можете перед Тёмой делать вид, что упали с луны, но ваш «мальчик» здоров как бык. У него всего один диагноз – мама, не дающая стать взрослым, – сказала Валя грубо.

– Я могла бы работать. Могла бы преподавать музыку или французский, – ответила Маргарита, словно не слышала Валиных слов. – Но меня раздражают дети. Они очень громко кричат, а у меня абсолютный слух.

– Абсолютный слух – это круто. С абсолютным слухом легко телефон слушать и больных в тетрадку записывать. Кто звонит, на что жалуется и паспортные данные, – неожиданно встряла Вика, встав из-за стола. – Нам пора. Привет Мусоргскому.

– Любишь музыку Мусоргского? – наморщив лоб, спросила Маргарита, поскольку не поняла, какую роль играет заговорившая девочка.

– Особенно с гуманизатором в руках, – оскалилась Вика в дурацкой улыбке. Когда вышли, Вика затараторила:

– Завязывай с ней в ладушки играть, это ж вампирша техногенная. На такую подсесть круче, чем на герыч. Неизвестно от кого раньше коньки отбросишь!

– Она всерьёз плела про их трудности или издевалась? – спросила Валя на всякий случай.

– Это ж Москау! Здесь половина бесплатники, тебе кантрушнице не понять. Я сама такой была, пока на винт не села. Она ж сказала, у папика шла масть, денег гора, жизнь внагляк. Делать ничё не надо. Один флеток-то чего стоит!

Ложась спать, Валя думала, почему эта никчёмная тётка, не поведя бровью, имеет то, на что не упало ни одной капли её пота? Ну, ладно, квартира. Если работать несколько лет по 12 часов в сутки, на такую квартиру можно заработать. Впрочем, нет. На такую нельзя. Ладно, бог с ней, с квартирой.

Но к этому ещё сын, красивый раскормленный увалень, из которого она сделала домашнюю болонку. Да ещё и обмирающий Тёма! И эту Маргариту ни секунды не волнует, как за окном бедуют те, кого столько лет обворовывали такие, как её номенклатурный папаша.

Те, кто собирает бутылки, не от жадности, как Валина мать, а чтоб завтра купить на это хлеба, картошки и лекарств. Те, кто роется в помойках, выпрашивает в мясных отделах магазина кости, якобы для собак, а сами варят суп детям.

В поликлинике к Вале часто приходили старики и старухи с бланками на бесплатное лекарство. Лекарства этого бесплатно, естественно, не было, аптекарша Зинаида с удовольствием доставала его из ящика за деньги, а потом покрывала бесплатными бланками, выписанными подружкой-врачихой.

Валя брала у старух рецепты, говорила, что «своим» отпускают без бланка, и оплачивала. Старухи ставили за неё свечку, а аптекарша Зинаида усмехалась: «В раю себе пятачок метишь?!» Но что с неё было спрашивать, если Зинаида одна тянула троих детей? А муж уехал на заработки в Сибирь и написал, что теперь у него новая семья и просит не беспокоить.

Валя с Викой ринулись по мебельным искать походящий стол и зажмурились от цен. Оказалось, магазины теперь ориентируются исключительно на «новых русских» и забиты километрами обитых парчой спален, отделанных золотом столовых, хрустально-мраморных ламп, каминов и фонтанов, по ценам годового заработка президента страны.

– Ловим юзаное в газете «из хендов в хенды», – предложила Вика.

– Ты откуда такая деловая? – в очередной раз удивилась Валя.

– Волка ноги кормят, нарка мозги! Если всех нарков вылечить, они за неделю поднимут экономику в стране. Ну, тех, что ещё не животные.

С помощью универсальной газеты «Из рук в руки» привезли на санках в кабинет немолодой прочный стол, и найденный по той же газете столяр удлинил ему ножки. Нашли к столу и жёсткий матрац.

– Ты из Зажопинска, так что за имидж отвечаю я. На стенку феньку типа буда-шмуда, на другую – икону. Больные, простые, как ситцевые трусы, надо быть понятной, – объяснила Вика. – Тебе серьги с загадочной хренью типа жуков-скарабеев. И клоус или весь белый-белый, или чёрный-чёрный. И кактусов раскоряченных побольше. И свечек, свечек! Ух, они свечки любят!

Закончив с Валей, Вика переключилась на Эдика.

– Тебе, Центнер, зелёнка нужна пятнистая, – сказала Вика, заставив его покрутиться перед собой. – Не знаю, где на твои булки трузера шьют, надо Мусоргского попросить.

– Зелёнка – это что? – восхищённый Викой Эдик выполнял все её команды.

– Пятнистая упаковка для охранника. Как у военных. И фейс должен быть мрачный, чтоб стремались.

– Зачем?

– Центнер, это наш бизнес! Сейчас ты нулевой, пустой, убитый. А станешь мрачный – появятся бабки.

– И что? – недоумевал Эдик.

– В кабак двинешь, биксу снимешь, тачку купишь, отсюда свалишь! – поясняла Вика.

– Зачем? – недоумевал Эдик.

– Затем, что живёшь, Центнер, под мазерной жопой, а там кислород кончается.

Добралась Вика и до Маргариты.

– Тётя Рита, вы, когда трубку снимаете, должны говорить: «Центр Валентина».

– Для чего эта вульгарность? – возмутилась Маргарита.

– Для привлечения зелёных!

– Но я не планирую быть вашим администратором.

– Так вы ж в бизнесе! У вас голос, и манеры, и ваще вы – аристократка! – подсластила пилюлю Вика. – Нам же с Валей так не сказать!

Маргарита удовлетворённо пропела:

– Ну, хорошо, тогда я покрашу волосы оттеночным шампунем.

Решила, что волосы – первое, что бросается в глаза при телефонном разговоре. И Вика как большой психолог одобрительно ей кивнула.

Неделя ушла на усушку-утруску, Льву Андроновичу на пейджер был отправлен телефонный номер Маргариты. И пациенты повалили как рыбы на нерест. Мужики с импотенцией и увеличенной печенью, девки с бесплодием, тётки с климаксом, дети с диатезом. А главное, старики, уставшие от своего тела, не дающего днём толком ходить и сидеть, а ночью – спать.

Сперва Валя чувствовала себя самозванкой, но работы было столько, что снова показалось, будто снимается в фильме, где всё время делает массаж, рейки и мануальную терапию. Успевала что-то соображать утром, пока собиралась на работу, а потом начинался гулкий трудовой конвейер. Но, судя по количеству цветов и коробок конфет к концу дня, лечила качественно.

В обеденный перерыв Вика заставляла всех есть, а в семь часов требовала окончания приёма и устраивала в гостиной разбор полётов. Пока Валя лечила, Вика считала деньги, гоняла Эдика на рынок к метро со списком продуктов, готовила вместе с Маргаритой обед, болтала и командовала.

Она прочитала несколько брошюрок по организации малого бизнеса, назначила себя «кризис-менеджером» и объявила коллективу, что Валя создала четыре рабочих места в стране агонизирующих реформ.

– Куда столько конфет? Обожраться до диабета? Надо отнести сиротам, – кричала Вика на разборе полётов. – Центнер, ты на хрена последнего Бармалея пустил? Это ж чистый бомжаторий!

– Он три года без жилья мается, кровью кашляет, – оправдывался жалостливый Эдик.

– А если он нам кашлялку подарит? С завязанными ушами слышно, что туберкулёзник! – наступала Вика. – А вы, тётя Рита, чё с бабкой не поделили? Она нам зелёные тащит за лечение, а вы ей права качать?

– Простите, что к столу, но она забралась ногами на унитаз! – воскликнула Маргарита, обращаясь к Вале.

– Её не трогать, с ногами и унитазами ко мне! – следила Вика за субординацией. – А чё, следы от бабкиных шузов не стоят сорок долларов в час? Не рассыплемся, вымоем! Валь, на последнем ты совсем ресурс отдала. Завтра принимаем на одного меньше. А то сдаю тебя клиентам, как плохая мамочка проститутку.

Валя восхищалась Викиной предприимчивостью, но находила силы только проверять, правильно ли та пьёт лекарства, выписанные венерологом. Было загадкой, откуда берутся больные, но они признавались, что о «Центре Валентина» прочитали в газете. То есть Лев Андронович проплатил обширную рекламу.

– Не будешь разгружаться, свалишься, – наседала Вика. – И так вся позеленела!

Но Валя, как большинство советских женщин, не понимала, что значит «разгружаться». Выпить могла только в компании, курить было отвратительно, мужчины нет, на рестораны жалко денег, да и мать готовит вкуснее. Чтобы посещать театры и выставки с Юлией Измайловной и Викой, нужно настроение и силы. Так что ограничилась вечерними прогулками с Шариком.

Неповоротливый Эдик ходил за Викой, как цыплёнок за курицей, а она обращалась с ним, как с детсадовцем. Вскоре Маргарита пожаловалась:

– Эдик совершенно не испорчен, его ничего не стоит окрутить. Потом она отсудит у меня полквартиры!

– Вам за Эдиком надо не полквартиры, а весь дом отдать, чтоб кто-то позарился, – успокоила Валя.

Маргарита ревновала Эдика к Вике, Вале, больным, а главное, к деньгам, которые он начал получать, изображая охранника. Потребовала, чтоб его зарплату отдавали ей, а он бы потом выклянчивал по мелочи. Но Вика объявила, что у неё с Эдиком «трудовой договор».

Маргарита со скрипом меняла амплуа страдалицы на амплуа бодрой администраторши, ведь уже не имела возможности расхаживать полдня в халате и выпархивала к больным, сидящим на диване в коридоре, в нарядных блузках с изысканно заколотыми волосами.

Постепенно освоилась, стала изображать владелицу «Центра Валентина» и почувствовала себя такой же нужной, яркой и значимой, как во времена концертирования. Больные в коридоре стали её новыми зрителями, она беседовала с ними свысока. А после этого шла с Викой на кухню и готовила на обед для коллектива «Центра Валентина» что-то типа индейки с ананасами или кальмаров по-пекински, повторяя, что Вале недоступно ничего выше жареной картошки с котлетой.

– У нас так варщики винта выделывались, – подмечала Вика в разговоре с Валей. – Типа, я один умею варить, мне боженька в лобешник сделал чмоки, а у вас всех руки из жопы. И вообще мы с тобой за короткое время приблизили Ритку и Центнера к виду хомо сапиенс!

Сачканув с кухни, Вика заставляла Эдика делать на компьютере базу данных на пациентов. Кому была нужна эта база, Валя не понимала, но Вика прочитала об этом в брошюрке о малом бизнесе. Коридор был огромный, и чтобы поглядывать за клиентами, Эдик перетащил туда стол с компьютером. И для тех, кто никогда не видел компьютера, «Центр Валентина» выглядел невыносимо солидно.

На самом деле база пациентов была самым интеллектуальным из того, что Эдик делал вдвоём с компьютером. Папаша оснастил его редким по тем временам интернетом для изучения английского, и парень ночи напролёт стрелял в стрелялки и бродил по международной порнухе. А Маргарита радовалась, что «мальчик» до утра «работал», как минимум в Библиотеке Конгресса США.

Валя месила пациентские тела, как тесто на пироги, и прислушивалась к диалогам Вики с Эдиком в приоткрытую в коридор дверь. Они болтали, не обращая внимания на очередь.

– А Сид Вишис – это кто? – спрашивал Эдик.

– Музыкант. Типа идеолог. У него крутой передоз. Курт Кобейн ваще пальнул в себя под дозой… Ну и Янка, певица. Туда же. У меня кентов знаешь сколько откинулось? Всех собрать – целый класс получится!

– А как панки одеваются? – из-за Маргариты он жил, как золотая рыбка в аквариуме.

– Всё чёрное, значок «анархия». Причесон, булавки-фенечки. Ботинки хакинги. Их гопники за это бьют. Убили много. Менты на стороне гопоты.

Они с ними одной крови.

– Страшно панковаться?

– Страшно, Центнер, быть серой массой!

– А «динамит» – это что?

– Это геру мешать с травкой. Коготь любил. Мне не давал, говорил – ты ещё выплыть можешь. Я и выплыла с Валей!

– Совсем не колешься?

– Центнер, тебе череп жмёт, а два глаза в роскошь? Сам не видишь?

– Хочу попробовать. У матери колёса стащил из аптечки. Не взяло.

– Центнер, у тебя лоб в два шнурка? Я ж объясняю, как найсово выйти! Туда все только в одну сторону ходят, это меня Валя против течения за волосы вытащила.

– Сосед про «динамит» говорил… ему клёво было!

– Центнер, ты с него овощем на раз станешь, там зависька с малых доз. Дышать будешь, как жмурик, болтометр повиснет, драться с толчком будешь сутками. А нет динамита – всё, ты – придурок. Не спишь, и в депресняке до бровей.

– А сейчас я не до бровей?

– Сейчас ты хоть имбецил, но сам собой командуешь, а не дозняк тобой.

– Вик, а у тебя… было с парнями? Или ты, как я?

– У меня всё было!..

Периодически заходил Тёма с тортиком. Проверял, как идут дела, смущённо закрывался с Маргаритой в её комнате. Слава богу, стены были толстые, а двери плотные. И больные в коридоре считали, что Маргарита тоже целительница и принимает в соседнем кабинете милиционера.

Самым сложным во всём этом для Вали оказалось притереться к Маргарите. В поликлиниках и министерстве было проще, оформляла трудовую книжку, получала от кастелянши белый халат, а дальше только ты и очередь, только ты и чужая боль. А здесь получалось, что она, хоть и платит, всё равно в гостях у Маргариты, и та подчёркивает это каждым штрихом.

Валю тошнило от Маргаритиных духов, от её кривляющегося, как у Елены Соловей, голоса, которым то заигрывала с пациентами из очереди, то визгливо срывалась на перепуганных старух. Но пути назад не было, конвейер запустился.

Тридцатого декабря после окончания рабочего дня Валя с Викой подняли по бокалу шампанского с Маргаритой, Эдиком и Тёмой за Новый год и новый бизнес. И Вика выдала всем премии, объявив, что они столько заработали, что могут позволить себе уйти на неделю на каникулы.

Тёма обронил, что следующий год начнётся с «груза 200», но Эдик возразил, что за неделю чеченцев угомонят. Как большинство игроков в компьютерные стрелялки, он считал себя «военным экспертом». Тёма не ответил, он вообще не отвечал Эдику, считая его умственно отсталым.

Дома на Новый год традиционно ждали Юлию Измайловну. Мать с Викой занимались столом, а Валю решили не будить. Она проспала двенадцать часов, а, честно говоря, спала бы ещё столько же. Зашёл Михаил с пирожными и мандаринами. Вика, конечно, хотела оставить его праздновать вместе, но пожалела Валю, у той не было на Михаила сил.

Юлия Измайловна принесла всем маленькие изящные подарки, а Вике большой дорогущий альбом «Русский натюрморт». Валя с Викой подарили ей хорошие духи, а себе невиданное чудо – только что поступившую в продажу мечту матери – хлебопечку.

Сели за стол, украшенный Викиными блюдами, созданными под влиянием Маргариты. Мать с особенным неодобрением косилась на её салат из сыра, винограда, ананаса и чеснока. Юлия Измайловна, увидев Ельцина, поздравляющего с экрана, буквально вскрикнула:

– Какой ещё покой и мир, если ввели войска в Чечню? Григорий Алексеевич против! Гайдар против! А Ельцина накручивают генералы!

– Как кризис-менеджер объявляю сейшен вне политики, смотрим «Огонёк» и радуемся голимой попсе, – перебила Вика и сделала телевизор на полную громкость.

– А я вот по Черёмушкинскому рынку иду тот раз, чую, что-то не так – малец от горшка два вершка в сумку сзади ручонку запустил и шарится! Я его хвать, вырвался, – включилась в беседу мать. – Баба, что в капустном ряду стоит, говорит, рот не разявь, беспризорников туча, мы их подкармливаем. А я и думала, откуда стока пацанов-то на рынке?

– У любого метро беспризорники вокруг «комков», уж не говорю про вокзалы и подвалы, – добавила Вика.

– Так на ём куртка хорошая, сапоги дутые, шапка новая!

– Всё, бабуль, из секонда или своровал!

– Беспризорников после войны повидала, с товарняка прыгали, в деревню шли, хлеба просили. Грязные все, драные.

– Эти, бабуль, в подвалах на тёплых трубах спят, в общественных клозетах фейсик моют, – объяснила Вика. – Бегунки. Кто из детдома, кто от пэренсов. От родителей, короче.

– Нечто от живых родителей бегают? – усомнилась мать.

– Мои пэренсы, по-твоему, жмурики? – подняла бровь Вика.

Валя тоже могла добавить, почему бежала из дому без оглядки, но всё-таки Новый год, так что пришлось молча смотреть на бойких танцорш, заезженных певцов и Петросяна с большим приклеенным ухом, не способного ответить на вопрос Регины Дубовицкой: «Кто родители Снегурочки?».

Задорнов шутил, что Дед Мороз «крыша» Снегурочки, а сама Снегурочка аферистка, как… и начал перечислять финансовые пирамиды. Наконец, вышла Пугачёва без юбки в сапогах выше колен и стала принимать такие рискованные позы, что остаток «Огонька» ушёл на спор о том, насколько кривые у неё ноги.

Никто ведь не знал, что в это время начали штурм Грозного с четырёх направлений. И что штурм провалился по причине неподготовленности военной операции, сожрав сотни людей с обеих сторон.

Валя ничего не понимала про Чечню, разве только, что кавказские девушки с курса медучилища рассказывали о принудительном замужестве, тайном многожёнстве и подшивании искусственной девственной плевы, чтобы вернуться после учёбы домой. И это навсегда настроило Валю в их пользу и против правил, выгодных кавказским мужчинам.

Все новогодние каникулы Валя с Викой гуляли по центру, любовались ёлками в витринах «комков». На площади перед Манежем развезли огромную нахальную стройку, и Вика пошутила, что торговый центр возводят против массовых митингов.

На месте бассейна «Москва» тоже зияла дыра, и копошились строители. Бассейн несколько лет стоял пустым из-за взлетевших цен на воду и электричество, и потому с ним решили покончить и восстановить храм Христа Спасителя. Бизнесмены жаловались, что специально обученные лужковские люди вваливаются к ним за пожертвованиями на восстановление, обещая тем, кто откажет, серьёзные проверки.

Москва менялась, по-прежнему торговала с рук, где могла, но уже не так истошно и не так крикливо. Она уже чаще сидела в ресторанах и кафе, лучше одевалась, меньше стреляла, реже нищенствовала и старалась чаще работать, чем жаловаться. По телевизору постоянно говорили о жертвах чеченской бойни, и мать причитала:

– Уж вчера новости смотрела. Сколько наших проклятые чеченцы убили! Может, носки связать, туда им послать?

– Поровну друг друга убили, – отмахивалась Валя, не понимая, как про это говорить.

– Мир гибнет, а рать кормится, – качала головой мать. – Викины-то женихи все в расход пойдут.

– История, бабуль, не стерильна, – откликалась Вика.

– Война деньги съест, останутся рожки да ножки. Пенсию платить перестанут, на что жить-то будем?

Она оформила, наконец, свою копеечную пенсию, торжественно клала её в берестяную шкатулочку к доходу от «Центра Валентина», хотя иногда целиком тратила на бумажки МММ, но считала, что живут на её пенсию. А дочины заработки, это так. На шпильки.

Наступил первый рабочий день после каникул. Валя с Викой заняли свои позиции в накрахмаленных матерью белых халатах, Эдик заступил на службу в мятой военке с чужого плеча, а Маргарита вырядилась в душераздирающе розовую кофту с кружевом.

Приём шёл как обычно, последним пациентом оказался бритый под батон молодой бычара в распахнутой чёрной куртке и галстуке с дурными дракончиками. Пухлыми пальчиками с массивным золотым перстнем он почему-то прижимал к животу портфель-дипломат.

– Здравствуйте, Виктор Огурцов, – машинально сказала Валя, когда он вошёл в комнату, взяв в руки самопальную медкарту из скреплённых листов, произведённую Викой с Эдиком на принтере. – Куртку оставьте, пожалуйста, в прихожей. Какие у вас проблемы?

– Живот, – странным тоном ответил бычара, усевшись прямо на кушетку, а не в кресло.

– Куртку всё-таки снимите, – повторила Валя. – Какого характера и в какой области боли?

– Живот у меня болит, что много бабок гребёшь, белокурая, – добавил он. – И не делишься!

– Вы кто? – спросила Валя, хотя мгновенно поняла, кто он, но попыталась не показать, что боится его так же сильно, как и презирает.

– Я – Огурец. Держу Универ под контролем, – он распахнул дипломат, обнаружив в его внутренностях пистолет, пачку сигарет и газету «Я – молодой». – Ссыпай сюда выручку, белокурая. Сегодня для знакомства всё, с завтрашнего дня – половину. Будет мой пацан заходить.

– Я хожу под синими, – предупредила Валя, как учил Тёма, что переводилось на русский как «меня крышует милиция».

– Не свисти дяде, белокурая! Я – синим родной. Ссыпай бабки, быстрей домой свалишь, – он встал, взял в руки пистолет, прошёлся по комнате и смахнул с журнального столика медкарты и бутылки с минеральной водой.

На грохот и звон ворвались Вика и Эдик. Огурец наставил на них пистолет и проорал:

– Стоять, бояться, суки! Дауна убери. Уроню, с пола не соскребёшь!

– Идите, я разберусь, – тихо сказала Валя, и Эдик попятился назад.

– Сыпь бабки, не жди в зубы, – процедил Огурец, распахнул шкаф, сбросил с полки пакеты с личными простынями пациентов и встал на них штиблетами.

– Вика, дай деньги, – потребовала Валя, боясь, что Вика проявит опасную инициативу.

– Мы чё, двум ракетчикам теперь башляем? – спросила Вика, приняв позу руки в боки.

Пистолет и финты Огурца не произвели на неё ни малейшего впечатления.

– В твоей шмаре дырок мало? – спросил Огурец удивлённо.

– Вика, дай деньги! – закричала Валя, уже не сдерживаясь.

– Да на! – обиженно швырнула Вика на стол пачку денег, достав из кармана халата.

– Не «на», а путём положи! С уважением! – бросился на неё бычара, и Валя едва успела встать между Викой и ним.

Взяла со стола деньги и подала ему в руки. Внутри всё дрожало от ненависти и бессилия, губы пересохли.

– Не комплект. Ты больше приняла, белокурая, – сказал он, пересчитав деньги. – Я отследил.

– Два человека бесплатных, один пенсионер – в половинную стоимость. – пояснила Валя, стараясь казаться спокойной.

– Твоя благотворительность – твои дела. Гони бабки полностью! – он закурил, развалясь в кресле.

– Больше денег нет, – ответила Валя. – И здесь не курят!

– Шмару свою обколотую шли за бабками, на Вернадского ж живёшь, – он начал выпускать дым колечками и провожать каждое взглядом как волк в мультфильме «Ну, погоди!». – А сами побазарим!

– Вика, привези деньги за двух с половиной человек! Поняла?! – строго посмотрела Валя на Вику, поняв, если знает о них всё, значит, не врёт, что общается с ментами. – Поймай машину. Одна нога здесь, другая там!

– Ес, – ответила Вика, обдав Валю взглядом «всё будет в порядке».

– И без глупостей! – потребовала Валя.

Вика вышла, но в комнату влетела Маргарита. Всё в её физиономии вытянулось при виде посетителя и, не успев себя отредактировать, она возмущённо обратилась к бычаре:

– Извольте объяснить, что здесь происходит?

– Уйми домработницу, – буркнул Огурец Вале и положил ноги на журнальный столик, видимо, насмотревшись фильмов про американскую мафию. – Чаю пусть сварит.

– Маргарита, если не трудно, дайте нам, пожалуйста, чаю, – выдавила из себя Валя.

– Я могу позвонить Артемию, – напомнила Маргарита, с ужасом созерцая пистолет.

– Не надо никому звонить, – попросила Валя, почти умоляюще. – Дайте, пожалуйста, чаю!

Она понимала, что телефон отключён, а на площадке стоят люди этого Огурца.

– Мальчик так подавлен, – певуче сообщила Маргарита, выходя.

– Дайте крошке валерьянки! – рявкнула вслед ей Валя.

Повисла пауза.

– Если такой крутой, чего сам пришёл? – спросила Валя, потому что тишина давила.

– Из уважухи. Сказали, твой муж артист Лебедев.

– Бывший муж.

– Артистов уважаю.

Снова повисла пауза.

– А чё у меня тут болит? – ткнул пальцем Огурец. – Говорят, насквозь видишь.

– Уже не вижу. Мне после тебя месяц в себя приходить.

– Какой месяц? А бабки?

– Не будет тебе бабок, кроме сегодняшних. Закрою кабинет.

– Не свисти! Тебе шмару с мамашей кормить.

– Я их и на старой работе прокормлю, а тебя кормить не буду.

– Твои дела, – усмехнулся Огурец.

Помолчали.

– Спросить хотел… типа про йогу.

– Спрашивай.

Было понятно, что самое страшное позади, сейчас он будет болтать и просить лечения, дождётся денег, если Вика чего не выкинет. И уйдёт. Значит, Тёма трепло, и завтра надо сниматься отсюда и искать новую квартиру.

– Книжку купил. Прикинь, может нормальный пацан йогом стать? Не кришнанутый? – было видно, что стесняется своего вопроса.

– Любой человек – мужчина или женщина, молодой или старый, сильный или слабый, здоровый или больной – может достигнуть успеха, практикуя йогу.

– И сколько в позах качуриться?

– Сначала занимаются 20–30 минут в день. Отнимешь деньги у пары человек и в лотос! – усмехнулась Валя. – Недель через пять почувствуешь такую ясность ума и такой прилив энергии, что сможешь заменять определёнными асанами часть ночного сна.

– Ништячно!

– Занятия предполагают большую силу воли, – Валя встала, налила воды в уцелевший стакан, залпом выпила и начала собирать сброшенное на пол, стараясь двигаться плавно и уверенно. – Но без серьёзного преподавателя улетишь в психушку.

Они словно играли в какую-то игру: убираться можешь, ходить можешь, выйти – нет.

– А в книжке про так лежать, чтоб типа ни одной мысли, – он уже убрал ноги со стола. – Это чё?

– Приходит вместе с выполнением асан и пранаямы. – Ситуация казалась бы Вале сюрной, если бы вся её жизнь не была такой же. – Ты сейчас разговариваешь, мозг пульсирует от 14 до 21 раза в секунду. А будешь долго заниматься, ритм замедлится до 5–7 пульсаций в секунду. Это и есть релаксация.

– Где училась-то? – недоверчиво спросил Огурец, почесав лысину.

– В специальном университете. Есть позы, в которых через некоторое время начинаешь чувствовать полное расслабление. Например, уттанасана, адхо мукха шванасана. Когда её выполняешь, мозг замедляется до 7 пульсаций в секунду. В этом состоянии организм начинает сам себя лечить. Только зачем тебе йога, Огурец? – спросила Валя.

– Ну, типа ваще, – он выглядел как ребёнок, решивший завладеть волшебной палочкой, чтоб просить у неё конфеты.

– В йоге четыре уровня. Сперва интересуешься, потом сидишь на внешнем уровне. Потом переходишь на внутренний уровень. А потом всё.

– Чё всё?

– Мозги изменятся, не сможешь народ грабить.

– Смогу, – хохотнул он. – Ты вон продвинутая, а какие бабки гребёшь!

– Я их зарабатываю, – пояснила Валя.

– Раз просветлилась – лечи на халяву! Я бабки беру, в святоши не лезу.

– Если человек не заплатит, он не вылечится, – ответила Валя и почувствовала, что оправдывается. – Такое правило.

В дверь прокралась Маргарита в своей идиотской розовой кофте и с чайным подносом. Подобострастно глядя на Валю, расставила чашки с чаем.

– Спасибо большое, – сдержанно сказала Валя.

– Я насыпала вам две, как обычно, – сказала Маргарита, демонстративно размешав сахар в Валиной чашке, поскольку больше никак не могла продемонстрировать поддержку.

– Чё в Индию не свалишь, раз тебе это по кайфу? – спросил Огурец, и Маргарита вздрогнула от его неожиданно миролюбивого тона.

– Жизнь в ашраме не отличается от обычной жизни. Как говорил мой руководитель: йог живёт в мире, хотя и не принадлежит ему.

Маргарита чуть не выронила поднос и попятилась к двери. Потом остановилась и добавила:

– Я положила туда жасмина!

Жасмин она приберегала для особо торжественных случаев.

– Сгинь, падла! – ответил на это Огурец и, когда та исчезла, поинтересовался: – Наркушу с кайфа йогой сбила?

– Откуда ты знаешь? – удивилась Валя.

– Да её тут любой барыга за дозняк имел, – оскалился он.

– А чего так радуешься? Думаешь, у тебя не могло быть такой сестры или девушки? – спросила Валя, подумав, что если б была возможность грохнуть его по башке графином, то всю оставшуюся жизнь чувствовала бы, что родилась не зря.

– У нас с этим чисто. Мы – бухарики!

– Дети из семей с алкогольными «традициями» в группе риска по наркомании. Если родился от алкоголика, даже в приёмной семье у тебя в три раза больше тенденция стать наркоманом и алкоголиком.

– Тенденция-потенция, – усмехнулся он.

И тут со стороны коридора раздался грохот, Валя с Огурцом переглянулись, и по его глазам стало понятно, что комедия окончена. Он весь подобрался, как марионетка, у которой главная нитка рывком стянула периферийные нитки в центр. Входная дверь с хрустом вылетела, и четыре вооружённых милиционера вломились в комнату.

– Ритка где?! – заорал Тёма так, словно Маргарита была привязана к столбу, под которым разводили огонь.

– Мальчика успокаивает, – усмехнулась Валя, глядя, как Огурец вскочил и вытянулся навстречу Тёме по стойке «смирно».

– Приподняться решил, шмонала?! – сквозь зубы спросил Тёма и врезал Огурцу ногой в живот.

Тот, охнув, улетел в угол, не выражая ни малейшего протеста.

– Артемий, будь осторожен! – заблеяла Маргарита из-за ментовских спин. – Он вооружён!

Это было ошибкой, потому что, заслышав любимый голос, Тёма решил показать себя по полной программе и начал картинно метелить несопротивляющегося Огурца.

– Петух застиранный! Мутант бурый! Я те хобальник-то распишу узорами! До смерти у меня будешь харкать кровью! – вопил Тёма, осыпая Огурца глубокими пинками с оттяжечкой, при Маргарите он избегал мата.

Его коллеги стояли полукругом, с интересом разглядывая комнату, Валю и просочившуюся Маргариту, успевшую за время разборки нацепить бусы и клипсы из чешского стекла.

Валя стала оттаскивать Тёму, понимая, что постанывающий Огурец уже нуждается в медицинской помощи.

– Тёма, перестань, – тянула она его сзади за форму. – Тёма, успокойся! Хватит, он же нас не тронул!

Но Тёма, казалось, находится в состоянии собаки породы «боксёр», сцепившей челюсти и не способной разжать их даже по команде хозяина. Молотил, как заведённый, и струйка крови из носа Огурца, растекаясь по лицу и рубашке, смешивалась с растаявшим снегом с подошв Тёминой обуви.

– Да остановите же его! – закричала Валя милиционерам, но реакции не последовало.

Наконец, Маргарита созрела и промяукала:

– Артемий, ты же его убьёшь!

И невменяемый от ярости Тёма остановился как радиоуправляемая машинка. «Ничего себе», – только и успела подумать Валя.

– Это какой-то кошмар! Заполнили карту, и мальчик пустил его! – напевно завела Маргарита. – Потом шум, звон бутылок, он выгнал Эдика, угрожал оружием. Просто американский фильм. Я готова предложить всем чаю с жасмином.

– Некогда нам чаи распивать, – отказался Тёма, рисуясь. – Забираем труп и по коням!

– Какой труп? – всплеснула руками Маргарита.

– Пока допинаем до машины, будет трупом, – объяснил Тёма и спросил Огурца: – Что ж ты, хорёк долбаный, сюда сунулся? Твои ж старушки с рынка! Я тебе таких статей насобираю, век по амнистии не сползёшь!

– Оружие он бросил под стол, – напомнила Валя.

– Какое ещё оружие? Огурец – гнида мелкотравчатая. Зажигалка это. – Тёма начал картинно отряхивать плечо. – Рит, поднеси щёточку форму почистить. Дверь надо на место поставить, плотника пришлю. И вообще пора железную!

– Одну секундочку, – вспорхнула Маргарита, сверкая чешским стеклом на розовой кофте, и милиционеры проводили её восхищёнными взорами.

А Валя подумала – сумасшедший дом! Рэкетир с зажигалкой, Вика – спасительница, мент на проценте, Маргарита, натягивающая бусы и клипсы, пока выламывают дверь в квартиру… и я ничем не лучше.

– Зелёные ему сдать хотела, – упрекнула вернувшаяся Вика, когда компания убралась, волоча Огурца за ноги и оставляя узкий кровавый след от его серьёзно сломанного носа.

– Если бы мои покойные родители видели, как в дом врывается бандит! – восклицала Маргарита, заламывая руки.

– А потом лавер-мент выкидывает бандита, потому что сам гребёт его процент, – не выдержала Вика.

– Артемий помешан на моей безопасности… – Маргарита всегда слышала только то, что совпадало с её интересами.

Весь вечер Валя была как оглохшая. Не хотелось ни говорить, ни улыбаться, ни обсуждать произошедшее. Пыталась привести себя в порядок привычными йоговскими упражнениями, и вдруг поняла, что не может. И ничего не хочет. Только лежать, накрывшись одеялом с головой, и плакать.

Приехала домой, рухнула в постель.

– Вик, прости меня, – сказала она утром.

– Безандестен, – пожала плечами девочка.

– Ты решила ситуацию по-взрослому, а я вела себя как дура.

– Тупой наезд. Побегай с моё от прижималок, будешь въезжать, как реактивная, – хмыкнула Вика.

Два дня приходили в себя, не принимали больных. Посмотрели в кинотеатре «Ударник» модный фильм «Лимита», а потом Валя предложила поужинать в ресторане. Зашли в первый попавшийся, непонятно названный по-английски.

– Покушать или по мороженому? – презрительно спросила официантка.

На её лице читалось: «девки пришли ловить мужиков, чаевых не будет».

– Это что ещё за сервис такой? – поставила её на место Вика. – Меню, быстренько!

И, просмотрев цены, вздохнула:

– Любое горячее как средняя зарплата по стране! А бабка слепила котлеты с пюрешечкой. Пошли из этого борделя.

– И я про то же, – кивнула Валя.

А утром снова работа «Центра Валентина», снова приём, снова Маргарита в розовой кофточке. И Эдик в зачуханной военке, выбравший эту самую зачуханность как форму протеста против матери, встречающей пациентов, «дыша духами и туманами».

В середине января в Москве одновременно грохнуло четыре взрыва: в педагогическом университете, в физико-математической школе, в гостинице «Метрополь» и на подстанции «Мосэнерго». К счастью, люди не пострадали, но это означало ультиматум власти на тему вывода войск из Чечни.

В метро снова стали разглядывать каждую щёлочку и каждый свёрток, чтобы не прозевать бомбу, на улице – вздрагивать на каждый хлопок. А мать, днями глядящая в телевизор, наказала Вале с Викой ездить на работу на троллейбусе.

На метро было быстрей, но приходилось ежедневно врать про троллейбус. И однажды, возвратившись из кабинета, они наткнулись на открытый чемодан, когда-то купленный для поездки с Мишей в пансионат, и на мать, демонстративно укладывающую в него вещи.

– Что случилось? – испугалась Валя.

– Морда бесстыжая! Матери родной врёт! – выкрикнула мать, швыряя в чемодан снятую со стола скатерть с райскими птицами. – Домой уезжаю! Шарика забираю! В квартире массажирует, как проститутка! Девчонку туда таскает! Уезжаю! Отсталая я! Мешать не буду!

– Я – взрослый человек, и сама решаю, где мне работать! – пыталась переорать её Валя.

– Бабуль, как нашла-то? – попробовала Вика снизить тональность разговора. – Чистая Матахаря!

– Искала да нашла! Карманы ваши обшарила – ни одного троллейбусного билета! Бессовестные! Рука руку моет – обе белы живут! – продолжала мать, укладывая поверх скатерти финские платья. – Варю на них, стираю, мою! Они мне врут!

– Следила за нами? – допытывалась Вика.

– А хоть и следила! – кричала мать. – У чужих людей правду узнала! Сказали, через день милиционер вас проверяет! Сказали, как бандита арестовывали! Сказали, притон, а Валька в нём – массажистка! Мужикам что надо массирует! Курочка по зёрнышку клюёт, а весь двор в помёте!

Вале стало так противно, что даже не ответила, стала молча раздеваться и разуваться.

– Гонят тебе, бабуль, там ваще музыкантка живёт, – возразила Вика. – У ней все стенки в Бахах!

– И про бахов её рассказали! Мужа погнала, чтоб полюбовников бахать! – выкрикнула мать. – Потому и сын у ней дурачок!

– У Центнера, конечно, в коробке кисель, но в целом он нормуль.

– Чего ты мне врёшь?! – выпрямилась мать, глядя Вике в глаза. – Милиции машина приезжала, бандита выносили, весь пролёт в кровище, еле отмыли! На глазах вся ваша грязь! Уеду, не буду в сраме жить!

– Скатертью дорога! – устало сказала Валя. – Езжай, если у тебя ни глаза не отросли, ни совесть. Не видишь, как я вкалываю? Не видишь, какая прихожу? Изгадила мне всё детство, отхватила квартиру передком, а теперь строит из себя полицию нравов!

И ушла в большую комнату, хлопнув дверью и удивившись, что высказала такое матери.

Воцарилась мёртвая тишина, даже Шарик замер, подняв одно ухо. И тут из материных рук посыпались вещи, она всхлипнула и громко зарыдала. Вика обняла её, стала утешать, а Шарик подполз к ногам и заскулил. Но Валя не вышла из комнаты, пока Вика не уложила мать спать и не пришла к ней читать мораль:

– Чё бабку стремаешь? Она, как ты, йогой не оттянется, плюхнет в инсульт, будешь сраный горшок таскать, как я в регрессии!

– Я тоже не железобетонная, – огрызнулась Валя.

Однако тема «проституток, делающих массаж по квартирам», больше не всплывала, и скатерть с райскими птицами вернулась на стол большой комнаты. Валя теперь открыто приносила домой простыни, потому что пациенты приходили в «Центр Валентина» со своими простынями в пакете, о чём Маргарита предупреждала по телефону.

Вика приклеивала к этим пакетам бумажки с фамилиями. Потом одни пациенты простыни забывали, другие принципиально оставляли, третьи не дохаживали полного курса. Место в шкафу из карельской берёзы было ограниченно, и Валя забирала простыни домой.

А доставая их из сумки, вспоминала, как мать, приходя с фабрики, точно так же доставала из сумки куски ткани. И удивлялась: куда ни поедешь, всё равно всё сложится в старый узор.

Мать, неравнодушная ко всему тряпочному, замачивала эти простыни в хлорке, кипятила и ворчала:

– Заразные на них лежали! Рак-то, говорят, аккурат через простыни передаётся!

– Говорят, что кур доят, – отвечала Валя бабушкиной поговоркой. – Рак не заразный.

– Много ты знаешь? Профессор кислых щей!

Мать уже расшила в квартире всё, что могла, от занавесок до коврика у двери, так что теперь расшивала узорами простыни и носила в «комок» возле метро или на рынок, где за них давали хорошую цену. А красивые пластиковые пакеты от простыней тоже стирала в хлорке, сушила на балконе и складывала в отдельную стопку.

Перед Масленицей застрелили лидера Мосфильмовской ОПГ – криминального авторитета Сергея Шевкуненко. Прямо в квартире вместе с матерью. К убийствам привыкли, но газеты написали, что отец убитого бывший директор второго творческого объединения киностудии «Мосфильм», посвятивший когда-то сыну пьесу «Серёжка с Малой Бронной».

А мать – ассистент режиссёра на той же киностудии, да и сам Сергей Шевкуненко сыграл в юности главные роли в пяти фильмах, включая «Кортик», «Бронзовая птица» и «Пропавшая экспедиция»… а потом отсидел в общей сложности 14,5 лет. Это в голове не умещалось.

На Масленицу мать напекла блинов. В одни завернула творог с вареньем, в другие мак со сгущёнкой, и велела отнести «музыкантке», что означало окончательную легитимизацию «Центра Валентина».

Ближе к обеду в этот день заглянул Тёма, попил на кухне чаю с материными блинами, не ответил на томный взгляд Маргариты и позвал Валю выйти поговорить. Она сбросила белый халат, накинула пальто и предложила спуститься на улицу, поскольку по материной информированности было ясно, что все стены лестничной клетки имеют уши.

– Помнишь, первый раз за Викой ко мне пришла? – спросил Тёма, закурив.

– Ещё бы не помнить!

– Нарк с ней был, конченый… замочили урода! Своровал у крутого сотовый, охрана догнала и на месте забила. Такой сотовый как две старые тачки стоит!

– Точно знаешь? – зачем-то переспросила Валя, её стало подташнивать.

– Мы дело открыли, но кто ж их будет искать?

– Вика говорила, он физико-математическую школу окончил, в университет поступил. Родителям сообщили?

– В розыск подадут, узнают. Да они на нём давно крест поставили, искать не будут. Вике не говори, ещё опять вмажется.

– Тогда легенду сочиним, что ты пришёл про Огурца рассказать. Где он, кстати?

– Там же, старух у метро обувает. Мы его тогда помяли малёк, в снег положили. Но ты ж не будешь заявление писать, что на твой незаконный бизнес наехал незаконный рэкетир? – усмехнулся Тёма.

– Не буду…

– Значит, жизнь продолжается, и весна рвётся в душу!

Валя не успела понять, что чувствует по поводу смерти Когтя, оторопь, жалость или облегчение, что он больше никогда не найдёт Вику. Да и времени понять не было. Потому что на следующий день утром мать вбежала в комнату Вали и Вики с криком:

– Владика убили! Убили, проклятые! Убили, сволочи!

Упала на диван, включила телевизор и зарыдала. Валя с Викой переглядывались, носили ей воду и понимали, что смерть Влада Листьева отпустила тормоза, чтобы отплакать сразу всю свою неказистую жизнь.

А по телевизору показали, как всемогущий и вселюбимый телеведущий Влад Листьев лежит на полу грубо покрашенного зелёным лестничного пролёта под старой батареей в начищенных ботинках, на которых бликует камера. Это выглядело настолько невозможно, что Валя тоже заплакала.

– Чё воешь? Ты ж просветлёнка! Регрессию мне делала! Смерть – это ж лифт для перевоплощения, – успокоила её Вика. – Надо прощаться с человеком не в соплях по колено, а с использованием музыки, танцев, мантр и благовоний. Все сорок девять дней, пока душа не свалит подальше.

К убийствам привыкли, но население не было готово к тому, что можно убить главного телеведущего страны, принадлежавшего всем. На следующий день в эфире главных каналов транслировалась только траурная заставка с надписью «Владислав Листьев убит», прерываемая выпусками новостей.

Хоронить Листьева пришли тысячи и тысячи, улица возле Ваганьковского кладбища была забита народом так, что проблемы дорожного движения возникли по всему центру Москвы. Огромные плакаты с надписью «Влад» были развешаны на домах и заборах возле кладбища и висели несколько месяцев после похорон.

Так не прощались ни с одним из пришедшихся на Валину жизнь генсеков, и стало ясно, что телевидение теперь если и не главная власть в стране, то далеко не второстепенная. И на фоне гибели Листьева никого не интересовало объявление о полном контроле Грозного федеральными войсками.

Листьев был свой, домашний, практически родственник. И если войска, наконец, зашли на территорию Чечни, то убийство Листьева зашло на территорию каждой семьи, имеющей телевизор. Это было общее горе, и мать приколола булавкой рядом с портретом отца в красивой рамочке вырезанную из журнала фотку Влада Листьева. И беседовала теперь с ними обоими.

«Центр Валентина» постепенно отшлифовал работу так, что доходы у четырёх членов маленького коллектива стали и вполне стабильными, и вполне солидными. Валя втянулась в ритм, научилась перераспределять нагрузку и со смехом вспоминала, что боялась пускаться в самостоятельное плавание.

Даже притерпелась к Маргарите. Маргарита стала спокойней, меньше дёргала Эдика, да и Эдик стал уверенней в себе и научился ей возражать. Слабым звеном оказалась Вика, потому что как только в работе кабинета появилась монотонность, она заскучала, стала посматривать на сторону и ненадолго отлучаться, что-нибудь соврав на ходу.

Валя не понимала, чем её занять, видела, что все предложения Вика принимает с равнодушным согласием, а потом грамотно отлынивает от них и снова ненадолго исчезает, хотя признаков возвращения к наркотикам нет.

А на исходе января под конец рабочего дня пришла ухоженная болтливая пациентка. Она лежала на животе, а Валя работала с её позвоночником.

– Неужели вы меня не помните? Давно ходила к вам на массаж, потом вы из поликлиники ушли. Вдруг вижу «Центр Валентина», думаю, неужели? И вот повезло! Моя позвоночная грыжа боится только ваших рук! Остальное – мёртвому припарки!

– Спасибо!

– И вы тогда моложе были, и я. И вообще был Советский Союз. А у новой реальности новые правила, – трындела она. – Уже нельзя быть несчастной, уже нельзя сказать ребёнку, что у меня на это нет денег.

– Почему же нельзя?

– Вырастет ущербным, ведь у одноклассников всё есть, – вздохнула пациентка. – Раньше была важна духовность мужчины, среда интеллектуалов. Физики-лирики, хиппи-рокеры, барды, турбазы. А теперь охотишься на более примитивного зверя и обнюхиваешь его кошелёк. Новые герои грубы, не умеют дарить цветы и заказывать в ресторане хорошую музыку, но понимают, что бабе нельзя сесть на шею.

– Если про цветы и музыку, при чём тут ребёнок? – раздражённо спросила Валя.

– При том, что дело даже не в деньгах, а в том, что ребёнку надо показывать хозяина, героя! Время говорит мужчине – можешь заработать, сколько хочешь, без начальника сверху. И наш советский мужчина теряется!

– Время говорит это и женщине, – почему-то хотелось противоречить пациентке.

– Но женщины раньше не знали, что есть тряпки, украшения, косметички. Знали работу, кухню, стирку, уборку, аборт и вечное ожидание принца. Жили в сериале без хеппи-энда.

– И теперь у вас появился хеппи-энд?

– Появился. Была замужем, думать ночью могла только о деньгах. Если ещё отложу, то дочке новые ботиночки. А если ещё перекручусь, могу на стрижку записаться. И все сексуальные фантазии были про деньги! А теперь любовник с деньгами, вроде фантазируй про покупки, зафантазируйся, но спать ложусь, вижу его лицо! Раньше бы в обморок упала от того, как он матом садит. А теперь говорю, милый, не ругайся при мне матом, а то я слишком хорошо начинаю себе всё это представлять!

Вале снова захотелось возражать, она представила в любовниках пациентки рэкетёра Огурца или Гурама с бандитской дачи. Стало противно. Марк? Марк в чём-то тоже из этой компании.

– А вы, вижу, замужем?

– Как вы это видите?

– Спокойная…

– Быть спокойной входит в мою профессию.

– А дети?

– Девочка, которая вас записывала, – уверенно ответила Валя.

– Похожа на вас. Хорошая. Я ведь вас не просто так искала, у ста массажистов была, таких волшебных рук больше не встретила! Вас надо двигать! Сестре вас покажу, она на телевидении. Про массаж, про позвоночник расскажете, про полезные упражнения, – пациентка аж привстала на локте. – Как это мне сразу в голову не пришло? Разок на экране мелькнёте и клинику после этого отгрохаете!

– Я для телевидения слишком стеснительная, – помотала головой Валя.

– Замётано! В следующий раз сестру приведу, – резюмировала пациентка. – У неё, как всегда, что-то с придатками.

А в понедельник 20 марта Эдик сообщил в перерыве между больными, что в интернете обсуждают газовую атаку в метро Токио, убившую больше десяти людей и отравившую около пяти тысяч. В организации теракта обвиняются члены неорелигиозной секты «Аум Синрикё», проткнувшие в пяти вагонах метро обёрнутые в газеты пакеты с зарином.

Слава богу, не у нас, подумала Валя, о Японии знала только про «сад камней». Лев Андронович рассказывал, как японцы засыпают землю песком, раскладывают на ней группы некрасивых камней и видят сквозь них, что песок – это океан, камни – острова, а человек – песчинка. Тогда на занятиях Валя не поняла, зачем делать сад из мёртвых камней, когда есть живые деревья и цветы?

Дома встретила причитающая мать, а телевизор предъявил жуткие кадры из токийского метро. Медики не справлялись: люди лежали на платформе, сидели, прижав к лицу платки… У Вики задрожал подбородок, и она убежала в ванную. А когда вернулась, рывком разложила своё кресло-кровать и свернулась комочком, отвернувшись к стене.

Она тяжело переносила информацию о терактах, особенно после того, как решила, что может их предсказывать, прыгая с бубном. Валя видела по телевизору, как неприятный толстый японец проводит на стадионе лекции вроде Марии Дэви Христос, но это было слишком далеко от сферы её интересов. Она присела рядом с Викой, попробовала её отвлечь.

– Ужасно, – сказала Валя, нащупывая правильный тон. – У меня к японцам своё отношение.

Вика молчала.

– Лев Андронович объяснял, в японском саду камней главное – расположение и композиция камней в группах. Их кладут по три, повторяя буддистскую триаду: просветление, сострадание и мудрость. И где бы ни стоял человек в саду камней, он не увидит пятнадцатый камень, который загораживают другие. Увидеть все пятнадцать камней можно только воспарив в медитации над садом… достигнув просветления!

Вика промолчала и на это.

– Ты не заболела? – мягко спросила Валя.

– Нет! – с вызовом ответила Вика.

Мать вопросительно посмотрела на Валю, а та показала глазами, чтоб мать выключила телевизор и ушла из комнаты.

– Что-то случилось? – добавила Валя после длинной паузы.

И тишина снова накрыла их одеялом.

– Посмотри в рюкзе, – выдавила из себя Вика.

Валя принесла из коридора её увешанный булавками и фенечками рюкзак, достала и открыла косметичку, но там не было ничего криминального. Ещё был молодёжный журнал, стаканчик из «Макдоналдса», салфетки, тёмные очки, обёрнутая в газету книжка.

Валя отодвинула газету и прочитала на обложке: БОДИСАТТВА СУТРА. ВЕСЬ ПРОЦЕСС СОВЕРШЕННОГО ОСВОБОЖДЕНИЯ, ДОКАЗАННЫЙ НАУЧНО НА ОСНОВЕ ТЕОРИИ МОЗГОВЫХ ВОЛН.

– Что это?

– Ваще не въезжаешь? – раздражённо спросила Вика.

– «На графике А показаны мозговые волны Преподобного Учителя, а на графике В – мозговые волны человека, деятельность мозга которого прекратилась. В основном, когда мозговые волны движутся так, как показано на графике В, это указывает на то, что мозг не функционирует. Однако мозговые волны Учителя являются плоскими и находятся в том же состоянии, что и в случае прекращения мозговой деятельности», – прочитала Валя вслух. – Бред собачий…

– Твоё лечение некоторые тоже считают бредом собачьим, – отрезала Вика и снова отвернулась к стене.

– При чём тут моё лечение?

– При том, что и тебя можно оболгать и арестовать!

– Ты про что?

– Про газовую атаку в метро! – Вика резко села на кровати.

– Ничего не поняла, – недоумевала Валя.

– Да потому что он – великий! И достиг высших уровней духовного развития на основе современных исследований! С помощью астрального телерепортатора воспроизвёл вибрации мантры в виде электрических сигналов и пробуждает Кундалини магнитным полем! – закричала Вика. – Ты для этого в йоговской позе сидишь, а он машинку придумал! И прибором фиксирует формы волн, излучаемых чакрами, чтоб доказать истинность учения Будды Шакьямуни!

– А зачем его доказывать? – осторожно спросила Валя.

– Потому что не все такие продвинутые, чтоб в лотосе забесплатно сидеть, но им тоже охота в нирвану! А он поставил это на научную основу!

– Но нирвана как услуга, до которой неохота добраться самому, это же как наркотик…

– Потом объясню, я сейчас ушибленная, – и Вика снова повернулась к стене.

– «Истинность моей теории была доказана экспериментально, на основе изучения мозговых волн. Другими словами, путь Хинаяны – это путь „искоренения“ пагубных желаний, а путь Махаяны – это путь „накопления после искоренения“», – читала Валя вслух, словно вслух это могло раскрыть тайну Викиной проблемы.

И до неё, наконец, дошло – это же «Аум Синрикё»! Вика на них подсела! Думала, отвоевала у наркоты, наполнила её жизнь учёбой, поликлиникой, кабинетом, а тут они подсуетились! Но разве можно в таком возрасте водить за руку и контролировать по каждому поводу? Да и кто тогда будет деньги зарабатывать?

А жирный японец, газовая атака, погибшие люди и пробуждение Кундалини магнитным полем показались Вале ещё страшней и непонятней, чем наркотики. И кто знает, как с ним бороться? Валя выскользнула в кухню с телефоном на длинном шнуре, плотно закрыла двери, набрала номер Тёмы.

– Извините, что поздно, – Тёмина жена знала Валю по телефону, советовалась с ней.

– Сейчас-сейчас. А у меня всё хорошо с печенью, травку пью, как велели, но, только жареного поем, колет, – отчиталась Тёмина жена.

Валя привыкла, что люди рассказывают о своём самочувствии в манере «ты помнишь, что я на тебя надеюсь?».

– Про жареное мы не договаривались! – механически ответила она.

– Чё опять? – ворчливо спросил Тёма.

– Вика попала в секту! Что делать? – прошептала Валя в трубку. – В «Аум Синрикё», которые в метро…

– В жопе у твоей Вики пропеллер! Лучше б в подоле принесла! Но не боись, мы щас секты по-любому так вспашем, что сорняк не взойдёт! – успокоил Тёма. – Письмо у нас про молодняк в сектах ещё до газовой атаки. Завтра вечером зайду, покажу. Обоссытся от страха!

– Завтра вечером? – уцепилась за него как за соломинку.

– Ты ж иначе из меня душу достанешь.

– Викуська приболела? То-то мне сырое мясо снилось! – ворвалась в кухню мать.

– Съела какую-то дрянь, тошнит её, пусть отлежится.

Валя вернулась в комнату, села к Вике, обняла её:

– Видимо, я – старая дура, и внутри у меня всё засахарилось. Но объясни хоть технологию.

– Технология – цивильняк. Йога, физиопсихотерапевтические дела, – неохотно начала Вика, повернувшись. – Есть такая фенечка – «Поклонение Ритсуи». Типа, пение мантр, потом «обожание» – несколько часов без перерыва. Транс и повторение строк Учителя.

– А мне туда можно? – спросила Валя, делая заинтересованное лицо.

– Тебе оттопыриться, а люди – этим дышат, – укорила Вика.

– А как там устроено?

– Подчинялка, как в армии. Поступаешь, пишешь анкету, тебя в компьютерный каталог фигачат, как Центнер базу больных, дают личный номер.

– Номер дают в лагере, – заметила Валя. – И не в пионерском.

– Это сперва, после инициации будет новое имя. В анкете дата рождения до минуты, группа крови, чем можешь быть полезен, профессия, интересы, вождение машины, иностранные языки, – Вика загибала пальцы. – Я написала, что ассистент целителя. Все ко мне как к крутой. Взнос заплатила. Потом семинары, концерты платные. Скоро пойду на курсы восточных единоборств.

– А деньги откуда? Ты же всё в шкатулку кладёшь.

– От папки. Нам ваще нельзя ничего говорить предкам, тебе слила, потому что ты в универе своём училась.

– Вик, чует моё сердце, после сегодняшнего туда нельзя, – сказала Валя без нажима. – Хоть на некоторое время. Там милиция, обыски.

– Думаешь? – недоверчиво посмотрела на неё Вика. – Но надо протестовать против его ареста, типа ходить на демонстрации!

– Куда?

– К мумии Ленина.

– Его ж не Ельцин посадил, а японцы.

– Значит, к япошному посольству!

Ночью Вале совсем не спалось, казалось, Вика тихо встаёт и идёт на кухню, открывать газ, чтобы дорогие ей люди обрели вместе с ней божественную свободу на том свете. Понимала, что Вика нормальный человек, но ведь такая впечатлительная. А тут ещё мантры по несколько часов.

Тёма ворвался на следующий день вечером, глаза метали из-под форменной фуражки громы и молнии. Мать была предупреждена, что это их милицейский спаситель, так что приняла Тёму на скатерти с райскими птицами с подробным обедом и графинчиком ледяной водки на берёзовых бруньках.

– Вика, бегом! – гаркнул он, успокоив плоть едой и графинчиком.

– Ес, гражданин начальник, – вяло ответила Вика, она сидела на кресле-кровати с лицом человека, пережившего контузию.

Но Тёма был тот ещё фрукт, он посмотрел ей в глаза и достал папку:

– Пришёл по делу. У меня здесь бумаги по Операции «Святая вода» ГУВД Москвы. Пришёл тебя, козу чёртову, спасать! Ночью дёрнули всех на совещание, слили список деток района, причастных к сектам! А всё из-за этого борова японского!

Вика резко оглянулась на Валю, но та успела сделать такое потрясённое лицо, что подозрение отпало.

– Если привод в милицию был, сразу в исправительную колонию. Не было – в мягкую психушку. Разговор короткий. Что делать будем?

– Так… это… не запрещено законом, – залепетала Вика. – Свобода совести теперь…

– У тебя свобода совести, у меня – свобода инструкции, – ухмыльнулся Тёма.

– Го́ните! – пришла в себя Вика. – Покажите про психушку!

– Я тебе больше покажу, – ловко обвёл её Тёма вокруг пальца, – Такое покажу, что завтра налысо побреешься. Думала, наши менты будут спокойно смотреть, как твой пахан травит честных япошек? Читай!

Покопался в папке, швырнул на стол документ, и Вика стала торопливо читать:

– «ГУВД г. Москвы рассмотрено обращение Комитета по спасению молодёжи. Проверка, проведённая Управлением профилактической службы ГУВД, показала широкое вовлечение несовершеннолетних и молодёжи в деятельность нетрадиционных религиозных объединений („Аум Синрикё“, „Богородичный Центр“, „Общество Сознания Кришны“, „Ассоциация Студентов по изучению Принципа“ („КАРП“), „Ассоциация Святого Духа за Объединение Всемирного Христианства“ Сан Мен Муна)…»

– Не воду читай, они одним миром мазаны, – Тёма отлистал несколько страниц. – Здесь читай!

– «Незамедлительно рассмотреть вопрос о деятельности в г. Москве указанных религиозных объединений… – читала Вика теперь уже дрожащим голосом. – Рассмотреть вопрос о возможности продолжения деятельности… внести на рассмотрение органов представительной власти необходимые поправки…» Блин! Обложили!

– А я о чём? – довольно резюмировал Тёма. – Списки участников у сект изъяли, но ты ж дома прописана.

– Дома, – выдавила из себя Вика.

– Со следующей недели будем ловить вас сачком, но я – твоя крыша, – успокоил Тёма. – Из дома выходи только с Валей, даже с собакой одна не гуляй. Вдруг облаву сделают, а я провороню? Меры жёсткие, в шубу закатают, а потом, сама знаешь куда! Тем более тебя в нашем отделении знают вдоль и поперёк!

Артист – восхитилась Валя и спросила:

– В каком смысле в шубу?

– Камера, когда всё из стены торчит, чтоб не облокачиваться, – поморщилась Вика.

– А ты почём знаешь? – удивился Тёма. – Ты ж дальше холодильника у нас не была.

– Барыги рассказывали. Все в шубе побывали, и все за башли вам, ментам, повыходили, – напомнила Вика. – Там в дырках шубы клопы, пауки, мокрицы!

– Тём, ты гений! – шепнула Валя, провожая его.

– Оценила-таки. Как что, так Тёма, а как в койку – так Тёме хрен! – ответил он нравоучительным тоном.

Мать сидела за столом как пришибленная. При Тёме боялась говорить, а тут горестно начала:

– Важный какой, да уж больно рыжий. Опять, доча, у ей наркотики? Облаву ей будут делать?

– Проблемы решаемые.

Счастье, что мать ни слова не поняла, иначе понесла бы по соседям. Знала, что про наркотики надо молчать, потому что «никто замуж не возьмёт», а про секту не удержала бы язык за зубами.

Всю ночь Валя складывала и вычитала цифры обнаруженного в Викиных записях прайс-листа. Двухсотграммовая бутылочка воды из ванны, где купался Асахара – под названием «чудотворный пруд», – 200 долларов, ритуал «шактипат» – 500 долларов, булавка со знаком секты «Пуруша» – 1000 долларов.

Дальше полное меню до посвящения «кровавый ритуал», при котором пили кровь якобы самого Асахары за 10 000 долларов. И всё это дал Михаил, вместо того, чтоб принести их Вале на Викину еду и одежду.

Утром вместе пошли на работу, купили в киоске стопку газет. На первой странице одной было написано: «Лидер и основатель культа Сёко Асахара (настоящее имя – Тидзуо Мацумото) – бывший „специалист“ в области иглоукалывания, хозяин нескольких ресторанов дешёвой китайской кухни.

В 1981 году открыл свою аптеку и организовал продажу фальшивых лекарств, предлагая лечение страдающим ревматизмом людям старше 60 лет. Потом начал заниматься йогой и объявил себя очередным воплощением Христа на Земле. Одним из его аргументов в пользу этого является то, что у него „такая же волнистая борода, как у Иисуса Христа…“».

Вика заглянула в статью и поморщилась:

– Врут всё, он не такой!

– Главное, матери не проболтайся. Она думает, Тёма говорил про наркоту.

Рабочий день прошёл как в полусне. Эдик чувствовал, что что-то случилось, дёргал Вику вопросами, она отмахивалась от него, как от назойливой мухи.

А у Вали в голове стучало – Вику надо срочно чем-то занять! Уехать сейчас невозможно. Может, вместе с ней пойти заниматься борьбой, лошадьми, стрельбой, экстремальным спортом? Но где взять силы при такой загрузке на работе?

Вечером мать, вернувшись с прогулки с Шариком, прошептала Вале в коридоре, что возле дома крутятся две девчонки, спрашивают, где Вика живёт. Валя глянула в окно, узнала тех самых – высокую с косой и маленькую пухленькую, – что видела из окна троллейбуса рядом с Викой у метро «Университет».

– Уже их три раза гоняла, тебе говорить не хотела, – соврала Валя.

– Не, доча, не наркоманки. Чистые, вежливые. Щас уж таких мало!

– Сами не принимают, только другим распространяют.

– Да не может быть… – убито прошептала мать, словно они были ей лучшими подружками.

– Поди, скажи им: «Мало вашего главаря в тюрьму посадили, сколько он людей погубил, и вы туда же! Сейчас вызову милицию!» И посмотришь, как они побегут, – посоветовала Валя.

Мать содрала с вешалки поводок, ринулась с Шариком обратно на улицу, и Валя увидела в окно, как она гонится за девчонками, схватив палку. А ничего не подозревающая Вика сидела в это время, уткнувшись в книгу своего Асахары, и зачитывала вслух:

– «В 1977 году Учитель встал на путь духовной практики. В 1985 Учитель совершил много чудес, в том числе левитацию. В 1986 году Учитель посетил Индию и несколько святых назвали его „Спасителем мира“. В 1986 году Учитель предсказывал извержение вулкана Михара. В 1987 году Учитель предсказал новое извержение вулкана Михара».

– А если этот вулкан каждый год извергается? – подшутила Валя.

– «1987 год, Учитель посетил Египет и разгадал тайну цивилизации Кундалини-йоги в Древнем Египте…»

– Вик, в огороде бузина, а в Киеве дядька! При чём тут Египет, если Кундалини из индуизма? Хочешь понять, что такое Кундалини, садись со мной по утрам и занимайся, – предложила Валя.

– Если б не гонения, я б стала просветлёнкой, как три его ученика: Майтрея-сейтайши, Кисаготами-сейгоши и Уппалаванна-сейгоши! Потому что у меня сверхспособности! И я от винта отвяла, потому что Учитель принял на себя кармы учеников, и мою в том числе. У него от этого рак печени, он лечит его предельной духовной практикой…

– Ну да, он тебя спас, а я мимо проходила, – обиженно напомнила Валя.

– Не в этом смысле, а ваще! – Вика спрыгнула с кресла и обняла Валю.

– А если «ваще», почему в Швейцарии столько сектантов себя с детьми сожгли? Так конца света боялись или им мозги сдвинули?

– Так они ж не «Аум Синрикё»! Это европейские тамплиерские заморочки! И пока шухер вокруг учителя не пройдёт, придётся заняться японским.

– Отлично, – кивнула Валя, понимая, что Вика не выучит ни одного слова. – Завтра же купим учебник.

Нарядный самоучитель японского появился в доме на следующий же день и лёг рядом с книгой Асахары. Он хоть и легитимизировал Викины планы, но использован не был.

Как-то додержались до апреля, хотя было видно, что Вика мается и ищет возможности сбежать к подружкам-сектанткам или ещё дальше. Апрель дал Вале второе дыхание, стряхнул усталость, раскрасил дни солнышком, и снова объявилась та самая болтливая ухоженная клиентка и, сияя загаром, начала:

– Думали, куда я запропастилась? А мы с другом шикарно отдохнули в Турции, и спина у меня после ваших рук не болела ни разу! Но я своё слово держу!

– Какое слово? – запамятовала Валя.

– Про сестру и телевизор.

– Какой ещё телевизор?

– Память девичья, – хмыкнула пациентка и приоткрыла дверь и крикнула: – Кать, заходи!

Вошла несуразная женщина под пятьдесят, одетая в видавшие виды джинсы и такую же джинсовую куртку. Похожая на сестру, но контрастирующая с ней мятостью, лохматостью и неухоженностью.

– Катька – редактор на телевидении. Придатки ей полечите, – проворковала пациентка и выпорхнула ждать за дверью.

– Вы записаны? – машинально спросила Валя. – Карту вам завели?

– Я с сестрой, – сказала Катя грубовато, было видно, что стесняется. – Смолоду проблемы, а теперь полный швах. Поможете?

«Ещё бы у тебя не было проблем с придатками при таком отрицании собственной женственности», – подумала про себя Валя и спросила:

– Простыня с собой?

Записывая на приём, Маргарита предупреждала про простыню, объясняла, где её можно купить на рынке возле метро «Университет», и тихо добавляла, что, если уж совсем не получится, продаст простыню сама. Это был её маленький бизнес, на который Валя закрывала глаза, а Вика шутила, что виолончелистка, наконец, полностью вписалась в рыночную экономику.

– На любую кладите, у вас же не сифилитики, – предложила Катя. – Съёмка завтра в десять. Сами найдете?

– Какая съёмка? – удивилась Валя.

– Танька не сказала? Ну, Танька! За неё спасибо, вы ж ей и позвоночник вправили и мозги немножко. Так что бесплатно, да и фактура у вас хоть куда. Семь минут, но прямой эфир, – торопливо пояснила Катя.

– Что значит «прямой эфир»?

– Танька велела вас в передачу сунуть, я там всё пораздвинула. Денег не возьму.

– Меня в передачу? И в мыслях не было, – помотала головой Валя.

В какую ещё передачу? Выспаться бы толком!

– Ну, здрасьте! Сценарий под вас подогнала. Где мне, на ночь глядя, искать другую целительницу? Да и придатки в лоскутах…

– Придатки полечу, но в следующий раз запишитесь и оплатите оба сеанса.

– Вы сумасшедшая, что от халявной рекламы отказываетесь? – она стянула и бросила на пол джинсовую куртку, под которой оказалась футболка не первой свежести, и уселась в джинсах на массажный стол, застеленный простыней предыдущего пациента.

– Зачем мне реклама, не видите, и так толпа? Да и стесняюсь в телевизор.

– Просто сядете и расскажете, как лечите.

– За семь минут???

– Какую-нибудь ерунду: про травки, деревья, лечебное голодание, раздельное питание, купание в проруби. Знаете, сколько зелёных эти семь минут стоят? Короче, не уйду без вашего согласия, я вас разглядела! – категорично заявила Катя. – У нас же как целитель, так или шизанутый, или чёртиков с себя стряхивает, или бандюк в цепях с наколками. Или тонну весит, но учит, как правильно жрать.

– Но мне это не нужно, да и больные на завтра записаны, – отмахнулась Валя.

В дверь постучалась и решительно вошла Вика: подобное во время лечения не практиковалось, ведь люди могли лежать раздетыми.

– Что случилось? – строго спросила Валя.

– Да она метеором проскочила! – возмущённо кивнула Вика на женщину в джинсе. – На секунду с Маргаритой в кухне залипли, а Центнер базар не фильтрует. Вы же с подругой пришли!

– С сестрой, – уточнила Катя, придирчиво рассматривая хрупкую глазастую Вику с модно взбитой причёской. – Детка, ты тут кто?

– Я вам не детка, а кризис-менеджер «Центра Валентина»! – надменно выпалила Вика и вытянулась в струну.

– Говоря по-людски, ты тут управляющая?

– Ну… да. Типа управляющая, – зарделась Вика.

– Слушай сюда, управляющая, я – редактор программы Зайчикова. Хочу высадить завтра Валентину в прямой эфир, а она ломается. Бесплатно хочу высадить! Понимаешь, управляющая? Бесплатно! – дружелюбно обратилась Катя к Вике.

– Фигасе, – выдохнула Вика, мгновенно вернувшись из управляющей в подростка и метнув на Валю пылающий взор. – Ты чё, ку-ку? Это ж программа Зайчикова! Её смотрит вся Россия, всё СНГ и все эмиграционные утырки!

– У нас на утро полная запись, – напомнила Валя.

– Да на фиг их с пляжа, Ритка всех по телефону разметёт! С детсада мечтаю попасть на телевидение, хоть одним глазком позырить! – напирала Вика. – Прикинь, тебя не в «Спокойной ночи, малыши!» зовут, а к Зайчикову! На халяву! А там одни прокладки с крылышками миллионы башляют!

– Диктуйте домашний адрес. Машину за вами к восьми утра пришлю, чтоб не соскочили. Пёстрое, блестящее, в мелкую клеточку не надевайте, – добавила Катя, понимая, что вопрос решён. – В прошлый раз параноик про камни рассказывал. А вы, Валентина, про энергетику деревьев наплетите. Главное, паспорта не забудьте. Встречу внизу на семнадцатом подъезде, водитель туда и подвезёт.

– Ну, просто без меня меня женили, – недовольно пробубнила Валя, – Ложитесь уже, посмотрю вас. Можно не раздеваться.

Но у Кати запищал пейджер, она проворно достала его, прочитала сообщение и развела руками:

– Не судьба сегодня лечиться! Пишут, в центре разборка, трупаки свеженькие. Надо ехать, оператора подогнать. В криминальной хронике подрабатываю.

– Фигасе, – снова восхищённо выдохнула Вика.

– Если не привезёшь её, управляющая, меня уволят, – предупредила Катя.

– Ваще не базар! – закивала Вика. – Я ж не воспитанница коррекционного интерната!

– Цепкая у вас дочка, – похвалила Катя, выходя из кабинета.

– Маргарита, завтра приём не раньше двух часов. Дозвонитесь записавшимся, отмените. Позвали выступить на телевидении, – потупясь, предупредила Валя.

– Вас? – брови Маргариты взлетели на лоб.

– Меня.

– «Молитесь на ночь, чтобы вам вдруг не проснуться знаменитым…» – скривилась Маргарита и величественно удалилась в свою комнату.

Мать, конечно, весь вечер названивала в родной город, веля всем смотреть утреннюю передачу Зайчикова. И отпаривала Валин модный финский костюм.

Вика трижды переодевалась перед зеркалом, продумывая наряд на завтра. В доме была такая суета, словно кого-то выдавали замуж, и, чуя общее настроение, Шарик носился и небольно хватал всех за ноги.

– Это я тебе бубном нашаманила! – объявила Вика.

– Молчи уж со своим бубном! Я в церкви вымолила! – спорила мать, провожая их до лестницы. – Главное, доча, не сутулься! Мы с нашим-то ростом сутулимся, а на телевидении надо, чтоб груди вперёд торчали!

А у Вали на душе скребли кошки. Вспоминалось, как на съёмках в фильме-сказке режиссёр орал на неё: «Светиться! Ты должна не зубы скалить, как кобыла, а изнутри, мать твою, светиться! Такая тупость при такой фактуре! Органику, органику из себя дави! Ещё дубль!»

Ещё и машину за ними прислали, как за начальством. Неудобно. Одно оправдание – радость Вике.

Валя никогда не была в этой части Москвы, а Останкино видела только в репортажах о путче 1993 года. И то его меньший кусок со стороны телебашни. Основное 13-этажное здание телевизионного комплекса из стекла и бетона показалось ей тяжёлым и мрачным. Таким мог быть военный завод, а вовсе не волшебное телевидение.

Они с Викой взбежали по лестнице 17-го подъезда, увидели у поста охраны по-прежнему мятую и лохматую Катю в безоговорочной джинсе и пошли за ней пыльными серыми лестницами огромного запущенного телецентра.

– Севушка – дурачок, на его заезды не стоит обращать внимания, – бросила на ходу Катя.

– Севушка это кто? – не поняла Валя, идя за Катей.

– Зайчиков, я ж говорила! – ткнула Вика Валю в бок.

Тусклое душное пространство оживляли только стайки спешащих крикливо одетых людей.

– Как вы тут целые дни проводите? Это ж какой-то Чернобыль по энергетике, – заметила Валя.

– Кто ж о нас думает? Сами по полгода на Канарах-шманарах, а тут негры на них пашут за две копейки, – охотно поддержала тему Катя. – Сперва мы прыгали: перестройка, гласность, рынок. А потом пришли молодые бандиты, сели на денежные потоки. «Вам не нравится ваша зарплата? Поищите себе другое место!» Вот сюда нам, в гримёрку.

В небольшой комнате, оклеенной афишами, немолодая полная женщина причёсывала перед большим зеркалом хорошенькую напряжённую девушку.

– Ир, это целительница. Сделай мягонько, – сказала Катя. – И дай до зарплаты, сколько можешь.

– Ща, «новости» закончу, – ответила та, и только тут Валя заметила, что девушка что-то учит по бумажке.

– «Сегодня рано утром начался кровопролитный бой по овладению федеральными войсками населённого пункта Бамут. „Грады“ обстреляли все стоящие вокруг села высоты. Утром на них начал восхождение спецназ и разведчики внутренних войск… Одновременно в атаку на село пошла пехота…» – девушка почесала нос. – Как правильно, одновре́менно или одновреме́нно?

– Одновреме́нно, – подсказала гримёрша. – Тенюшки поярче бросим?

– Не, тенюшки меня портят. Спасибо, – девушка встала и, не замечая Валю и Вику, пошла из комнаты, повторяя: «Сегодня рано утром начался кровопролитный бой по овладению федеральными войсками населённого пункта Бамут…»

Вика потрясённо молчала, понимая, что девушка идёт в самый, что ни на есть прямой эфир. А Валя внутренне съёжилась, представив, какая в этом селе Бамут кровавая каша, и насколько никто не готов к ней ни физически, ни морально.

Гримёрша полезла за кошельком, дала Кате денег. И было так странно, что перед съёмками люди бытово одалживают друг у друга деньги. Казалось, телевидение – это волшебный торжественный механизм, приводимый в движение заклинанием и работающий без пауз и сбоев.

Гримёрша усадила Валю в кресло перед зеркалом, взяла в руки пучок на её голове, вытащила из него шпильки, и волосы рухнули золотистым водопадом.

– Чё закалываешь? Такую роскошь надо носить. Приходит ко мне вчера проститутка, ну, с московского канала, Кать, ты её знаешь, которая с этим длинным спит. Мол, сделайте мне пышненько. А где я ей возьму пышненько, когда у неё на голове три пера? – риторически спросила гримёрша, с удовольствием расчёсывая Валину гриву.

– Покажи им, где студия. Пойду, сделаю Зайчику кофе и сеанс психотерапии, он с утра в припадке, – сказала Катя и ушла.

– Чем моешь? – поинтересовалась гримёрша.

– Когда чем, но иногда, как бабушка учила, масло растительное втираю на ночь.

Вика сидела, забившись в угол комнаты, на всякий случай, напустив на личико, мол, мы и не такое видали. А Валя расслабилась, почувствовав на волосах добрые руки гримёрши.

– Меня красить не надо, – спохватилась она. – Не люблю косметику.

– Не учи отца делать детей, – гримёрша взяла губку и начала класть на Валино лицо тон.

– Первый раз на телевидении, боюсь осрамиться. Как себя вести?

– Как в жизни ведёшь, так и веди. Обезьяной зачем кривляться? Обезьяной там ведущий работает. А у тебя и красота, и глаза умные, и дочка удалась, – приговаривала гримёрша и наносила на Валино лицо незаметные полоски и пятна. – Зайчика не бойся, перебивай. Раньше таких не было. Известные дикторы всегда: «спасибо, пожалуйста, как вы себя чувствуете». А этот – хам трамвайный!

– Зачем же такой в передаче? – удивилась Валя.

– Папаша у него крутой. Раньше партийный был, а теперь – бандит. Дом у них, говорят, дворец. А жена Зайчика приезжала сюда волосы красить, страшная селёдка, одета как на панель. Деньги девать некуда, но за бесплатной покраской сюда припёрлась. Говорит мне, ну, не могут русские бабы работать, ленивые, взяла в прислуги филиппинку! Представляешь? – говорила она Вале, как старой знакомой. – Наши с голоду дохнут, а она филиппинку кормит! Глазки подтемним, они у нас прожекторами засветят. И розовенького сюда чуток, чтоб всё дышало. Вот теперь красота ненаглядная!

Валя посмотрелась в зеркало и увидела там невозможно красивую женщину, похожую на себя. Такого она о себе даже не подозревала. Казалось, косметики вовсе нет, но всё на лице было прописано по-новому.

– Фигасе, – в очередной раз выдохнула Вика. – Ширануться и не встать!

– Да я тут каждый день из говна конфетку делаю, – заметила гримёрша. – А на тебе природа не экономила.

Студия была затянута голубой тканью, увешанной примитивистскими картинками. Молодой человек в жёлтой рубашке, кричащих клетчатых брюках и модных кругленьких очочках метался и ругался возле кресел. Валя, конечно, видела его по телевизору, но не помнила, что он ведёт, потому что самым запоминающимся в нём был идиотский стиль одежды.

Вика тихонечко пристроилась возле операторов и затаила дыхание.

– Что ты из меня м… делаешь? – орал Зайчиков на потупившуюся Катю, размахивая какими-то листочками бумаги. – Х… я час рассказываю о шампунях, если они ни копья не проплатили?

– Я при чём? Я что, рекламный отдел? – оправдывалась Катя.

– Ты – выпускающий редактор, голова передачи. А я – лицо передачи! Лицо! Мне платят за лицо! – не унимался молодой человек.

– Сядь, не ори, сюжет кончается, сейчас в эфире будешь. – Катя по-свойски потащила его за рубаху к креслу. – Целительница пришла. Она первый раз в студии.

– Хай, целительница! – поприветствовал он без энтузиазма и заглянул в сценарий, которым до этого размахивал. – Садитесь, целительница. Вот ваше кресло. Если не ошибаюсь, Валентина Ледева?

– Лебедева, – поправила Валя.

– Вот смотрите! Видите, там написано Ледева? – он снова начал трясти в сторону Кати листами сценария.

– Ледева, – согласилась Катя, заглянув в листы. – Ну, ошиблась. Расстреляй меня теперь на Лобном месте.

– И в таких условиях приходится работать! – обратился он к Вале за сочувствием. – Какой год? Нет, Кать, ты мне ответь, какой год на дворе, что ты так сценарий пишешь?

Резануло ухо, что Зайчиков тыкает женщине, годящейся ему в матери. А ещё больше, что она на это откликается.

– До эфира – тридцать секунд! – отчеканила Катя.

– По местам! – заорал Зайчиков. – Лишних – на… из студии!

Истово перекрестился и прошептал: «Ну, с богом!», по поводу чего Валя напрочь забыла о нацеленных на неё дулах камер и еле сдержалась, чтоб не прыснуть со смеху. А Зайчиков вдруг заорал с картонной интонацией, подпрыгивая на своём кресле.

– Ха-ха-ха! Мы снова в студии! Раз-два-три-четыре-пять, вышел зайчик погулять! И с вами снова я – ведущий Севушка Зайчиков! А ещё у меня гостья! Совершая загадочные заячьи маршруты по лесу, я наткнулся на женщину, лучезарную как Афродита, вышедшая из пены морской. Впрочем, Афродиты не шьются в лесах, это скорее профессия Артемид. Однако разница в Афродитах и Артемидах – пустяк, когда перед нами такая красавица, к тому же народная целительница Валентина. Валентина, вы согласились рассказать нам о целебных свойствах бани. Итак, баня… Если б мы были в ночном эфире, я непременно пофантазировал бы о вас в бане. Но в нашей целомудренной передаче я… – он сделал паузу и умолк с выпученными глазами.

Пауза продлилась так долго, что Валя поняла, парень забыл, что говорил, и его надо выручать.

– Русская баня, действительно, обладает чудодейственными свойствами. Но старинные традиции запрещали прийти туда пьяным или с нехорошими мыслями, потому что баня очищала все уровни человека, – начала старательно и чётко говорить Валя в пристёгнутую петличку микрофона. – В банях мылись до свадьбы, в банях по-чёрному рожали, в банях омывали покойников.

Почему-то казалось, что её плохо слышно, и Валя чеканила слова, как хорошо выученный урок, выруливая к деревьям, как и обещала Кате:

– Важно объяснить, почему из осины клали нижние венцы, кровли бань, срубы колодцев и купола церквей…

– Думаю, что «потому, что от осины не родятся апельсины!». Ха-ха-ха! – включился прежним подпрыгивающим тоном Зайчиков. – Кстати, как вы относитесь к апельсинам в бане?

Идиот, подумала Валя и решила не отвечать.

– Осина забирает у нас плохую больную энергию, в осиновой роще экстрасенсы и маги теряют свои способности, осина снимает порчу и сглаз. В осиновой коре не заводится гниль, и потому в деревнях кусочком коры лечили зубы и десны. Есть даже секрет – бросить в кадушку с капустой осиновое колышко, чтобы оно убило гнилостные бактерии и не дало капусте перекиснуть.

– Ха-ха-ха! Что называется, «осиновый кол тебе в спину!». Это такая у вас народная медицина? Вы часто пользуетесь для излечения больных осиновыми кольями? – снова встрял Севушка.

– Из осины, так же как из ивы, тополя, ели, каштана и черёмухи, нельзя делать мебель и вещи. Потому что вы будете быстро уставать около них. К этим деревьям надо прислоняться только больным местом, и они вытянут вашу болезнь…

– Судя по всему, мне сегодня поставили осиновое кресло и написали осиновый сценарий. У нас с вами, Валентина, совершенно не клеится диалог. Я вам про Фому, а вы мне про осину! – перебил её ведущий. – Ха-ха-ха! С вами Севушка Зайчиков, и вы по-прежнему смотрите рубрику «Раз-два-три-четыре-пять!».

– Я хотела рассказать про деревья, – растерялась Валя.

– Деревья, конечно, деревья. «Дерева вы мои дерева», как пел при социализме Галич! Деревья… Они так похожи на людей, со своими судьбами и годовыми кольцами, со своими победами и поражениями… Как вы думаете, что общего в характере человека и дерева? – спросил он с фальшиво озабоченным лицом.

«Кто-то из нас двоих сумасшедший», – подумала Валя и уточнила:

– Не поняла вашего вопроса.

– Я хотел сказать, что вы полны сияющего огня и чувствуете деревья как лесная богиня, – снова заплёл он свои кренделя. – Видите, как они растут, мужают, любят, стареют и умирают…

Время уходило на его трескотню, а мать подняла по тревоге и приклеила к телевизору весь родной городок, жителям которого невозможно было ничего объяснить про этого урода в клетчатых штанах, кругленьких очочках и с филиппинской прислугой в загородном особняке.

– Вот что, Севушка, – сказала Валя твёрдо. – Я на телевидении первый и последний раз, меня позвали рассказать об энергетике деревьев, и я постараюсь сделать это, несмотря на ваши глупые прибаутки.

Зайчиков так и остался сидеть с открытым ртом.

– Одни деревья прибавляют, другие убавляют нашу жизненную энергию. И путать их – всё равно что путать таблетки. Отдать нам свою силу готовы дуб, кедр, сосна, акация, клён, берёза, рябина. Кроме того, дуб даёт ясность мысли, потому на Руси перед принятием важного решения садились подумать под дубом, а лучшими письменными столами считались дубовые. С сосной надо быть осторожными, её энергия плотная и тяжёлая. Потому сердечникам и гипертоникам не стоит долго находиться в сосновом лесу.

– Любопытно, – вякнул потерявшийся Севушка.

– Если вы обсаживаете деревьями дачу, вспомните об акации. Её мягкая энергия универсальна. Или, например, клёны, если их высадить в семи метрах друг от друга получится биоэнергетический коридор, по которому полезно гулять больным и усталым. Прекрасно сбалансируют энергию сада боярышник и шиповник. Но лучше всего, конечно, берёзовая роща. Кстати, в берёзовой роще воздух в пятьдесят раз чище, чем в операционной…

– Потрясающе!

– Но берёза – самое чуткое дерево, – продолжила Валя, делая вид, что Севушки нет в студии. – Она отдаёт энергию не всем, и слышит, кто и с чем к ней подошёл. Сейчас модно сажать в саду всякую экзотику. Но я бы не советовала, потому что растения вокруг вас должны соответствовать возложенным на них задачам…

– Как много неожиданного мы узнали сегодня о таких, казалось бы, простых вещах, как берёза и осина… И всё это уместилось в очаровательной головке нашей гостьи, целительницы Валентины, – включился Севушка, но уже без всякого задора и подпрыгивания.

– Кстати, о душе дерева. Руководитель университета, в котором я обучалась, рассказывал об эксперименте. В комнате ставилось растение, подходил человек, обрезал ему листья, и из среза выделялся сок. Отделение сока замерялось датчиками. Когда к обрезанному растению подходил обычный человек, сок отделялся с прежней интенсивностью. Когда подходил обрезавший листья, сок начинал течь в несколько раз быстрее. Растение пугалось и плакало!

– Да уж… Душа есть у всех. В том числе и у меня, Севы Зайчикова. И сегодня она почему-то ушла в пятки. С нами была очаровательная целительница Валентина. А теперь до свидания, до новых встреч в рубрике «Раз-два-три-четыре-пять, вышел зайчик погулять…». А я поскакал в лес.

На минуту в студии воцарилась гробовая тишина, которую прервал Севушкин вопль:

– Катька, тварь, сколько тебе дали, чтоб замочить меня в прямом эфире?

– Побойся бога, Севушка! Бесплатная целительница! Клянусь здоровьем! – ответила подбежавшая Катя. – Ты ж и фамилию ни разу не назвал! За что деньги-то платить?

– Не назвал потому, что ты не смогла её правильно написать! – наступал Севушка.

– А Бачурина назвать Галичем – это тоже я тебе неправильно написала? «Дерева вы мои, дерева…» – оборонялась Катя.

– Ты мне лапшу не вешай! Зачем артистку привела?

– Какая она артистка? Целый день позвоночники чинит!

– Чего там она чинит? – Севушка уставился на Валю в упор. – Ну, колитесь, вы же провинциальная артистка? Вас Папкин пробует вместо меня на эту передачу? Думаете, я лох? Он вас из мухосранского театра вытащил и квартиру в Москве вам купил?!

– С кем-то спутали, – пожала плечами Валя.

– Севушка, ты совсем плохой? – оправдывалась Катя. – Она мою сестру руками лечит!

– И зачем, по-твоему, она сделала меня в эфире? – взвизгнул Севушка. – Чтоб идти позвоночники чинить?

– Севушка, ты был супер. Но зачем заплёл о бане? Разуй глаза на сценарий! Про баню уже была передача, скажи спасибо, что она тебя из бани вытащила к деревьям. Ну, испугалась, хамить начала. Первый раз с кем не бывает? – утешала Катя.

– Гость – осёл хозяина! – аж затрясся Зайчиков. – Я – хозяин, она – гость! Короля играет свита!

– А вы зачем в эфире такую галиматью несёте? – разозлилась Валя. – На вас вся страна смотрит!

– Это закон современного телевидения! – презрительно поправил очочки Севушка. – Мы ушли от черно-белого социализма, от чугунных форм программы «Время». Постмодернизм – наше всё!

– В этом не разбираюсь, но лично мне неприятно, когда ведущий всю передачу купается в слюнях любви к самому себе и не даёт говорить гостю, – сказала Валя и пошла к Вике, стоящей у камер вместе с гримёршей.

– Ой, голуба, дай поцелую, – бросилась к ней гримёрша. – Прям праздник какой-то, так его мордой в говно ещё никто не тыкал!

– Я Катю не подвела? – испугалась Валя.

– Милые бранятся – только тешатся. Он без Катьки – нуль без палочки. И хоть бы копейку ей прибавил!

– Ну, ты его загасила, – восхитилась Вика.

– Пошли, а то вас без меня не выпустят, – появилась Катя. – Про таких, как ты, Валентина, говорят, родилась в прямом эфире. Камеру не обманешь!

– С этим пустозвоном и про камеру забыла.

– Нам надо в бар, – небрежно бросила Вика.

– В какой бар?

– В подвал, где все телезвёзды!

– Какие ещё телезвёзды? – удивилась Катя. – Тоже мне, Голливуд нашла! Скажи, жрать хочешь, отведу.

Прошлись тёмными ободранными коридорами, спустились вниз. Там толпилась очередь у киоска с полуфабрикатами и фруктами, продавалась косметика и книги. Сновали неприметно одетые люди, уважительно здоровающиеся с Катей. А за столиками сидели дети с родителями и пили сок с бутербродами.

– Малышовку снимают, – объяснила Катя.

– А где всё? – обиженно спросила Вика. – Где всё телевидение?

– Оно в студии, ты ж со съёмки идёшь, – напомнила Катя.

– И всё? – не поверила Вика.

– Валентина, так я зайду придатки полечить, – напомнила Катя.

Возвращались на телевизионной машине молча. У Вики был культурный шок оттого, что под шубой Деда Мороза оказался нанятый дядька, зарабатывающий деньги. А Валю трясло от воспоминания о Зайчикове.

Она видела целителей в программах о здоровье, каждый раз ужасалась их апломбу и безграмотности, но всё-таки считала, что за всем этим стоит что-то объясняющее и оправдывающее выбор лиц и слов на экране.

А сегодня поняла, что всем командуют деньги и связи, и узор телевидения складывается, как в детской игрушке трубе-калейдоскопе, которую прислоняешь к глазу и тихонечко вращаешь. И надо всем этим совсем никого умного, честного и ответственного.

Захотелось поскорее забыть поход в Останкино, окунувшись в размеренную и понятную трудовую жизнь. Но не тут-то было. Сперва Маргарита с торжественным чаепитием:

– Это было экспрессивно, органично, умно, хотя и слегка заученно!

Потом мать с праздничным столом и телефонные звонки из родного города, на которые Валя отказалась отвечать.

За ними звонок Михаила:

– Эффектно, хотя и малонаучно.

– Как ты узнал о передаче?

– Твоя мама позвонила.

Саму Валю интересовало только мнение Юлии Измайловны. Она помнила дурынду, нацеленную на массажный чёс, которой пришла к ней жить от Сони, и, волнуясь, позвонила.

– Я была горда. И дело не только в том, как вы выставили этого прощелыгу, – похвалила Юлия Измайловна. – Знаете, многие мои друзья… из старой компании. Они были герои, прошли застенки, выиграли у коммунистов. А потом приходили на телевидение и начинали хлопотать лицом, суетиться перед камерой, как официанты в надежде на чаевые. Телевидение – это некий экзамен!

Но самым важным оказалось резюме Вики, она сказала:

– На фиг мне японский, пойду в июне учиться на телевизионщицу. Буду спасать планету от Зайчиковых!

– Вик, почему он такой возбуждённый?

– Так обнюханный! Ему без дорожки кокса мир кажется плоским!

В Валиной жизни ничего не изменилось. Разве что перед сном иногда вспоминала отвратительного Зайчикова, и всё хотела что-то договорить вслед. Правда, после съёмки уверенней почувствовала себя с пациентами, стала смелее назначать бабушкины рецепты. Прежде смущалась и, даже видя отличный результат, казалась себе самозванкой.

А теперь стала говорить, что думает. Особенно по поводу детей, однозначным источником болезни которых почти всегда были сами родители. Ей носили крохотного Славика с тяжелейшим ДЦП. Но Валино требование ежедневно купать его в ванне с морской солью мама не выполняла с потрясающим упорством, придумывая каждый раз новую отговорку.

Водили шестилетнюю Диночку с жутким дисбактериозом. Но мама девочки так и не научилась подходить к ребёнку без испуганных глаз с вопросом: у тебя животик не болит? Привозили на автомобиле двенадцатилетнюю Ниночку с вечными головными болями и рвотой. И маме невозможно было доказать, что ребёнка нельзя кормить насильно.

– Согласна, что это дикарство! – кивала мама. – Но посмотрите, какая она худая!

К Вале самостоятельно ходил десятилетний Гоша из соседнего подъезда. У него были печёночные колики и косоглазие. Но через десять минут его рассказа о семье было ясно, что у кого угодно скосит глаза, чтобы только не видеть отношений родителей.

9 Мая Парад в честь 50-летия Победы в Великой Отечественной войне состоял из двух частей: парада ветеранов на Красной площади и парада войск и военной техники Московского гарнизона на Поклонной горе. Это был первый парад в честь Дня Победы в новейшей истории России, но вторую его часть пришлось перенести с Красной площади на Поклонную гору, поскольку Манежную площадь перекрыли стройкой торгового центра «Охотный ряд».

Кто только не приехал на парад на Поклонной горе: и Билл Клинтон, и Джон Мэйджор, и Цзян Цзэминь, и Жан Кретьен, не говоря уже о наших СНГэшных президентах.

– Что ни говори, а Клинтон этот рядом с Ельциным, ну, чистый продавец пива, хоть и баба его в шляпе! – резюмировала мать к концу парада. – А скоко ж денег на этот парад извели? На брюхе шёлк, а в брюхе щёлк!

– Лучше, бабуль, смотри, там одних кранов стая, – важничала Вика, понюхавшая телевидения. – Ну, камер на такой штуке, что сверху летает!

Катя теперь часто приходила лечиться, на ней не было живого места, но платить за лечение могла только съёмками. Потому что на её немаленькую зарплату жили старые родители, ищущий себя сын, его жена и шестимесячный внук.

Катя врывалась в промежутке между съёмками, пока внизу ждала телевизионная машина. Бросала Вике пакет с ватрушками и пирожками из останкинского буфета, на ходу раздевалась и плюхалась на массажный стол. Валя мяла её шею, работала с её придатками, печенью и больными коленками.

А Вика заваривала Кате чай со смородиновым листом, насушенным матерью, и садилась слушать. Катя была сборником сплетен. Она обсуждала личную жизнь, зарплаты и интриги телевизионщиков так красочно, что Вика ахала, а Валя фыркала от отвращения.

– Главный надумал кино про наркоманов, говорит, пиши сценарий. Будто я – Большая советская энциклопедия? – сказала она однажды во время лечения. – Взял бабки у американского антинаркотического фонда, половину свистнул, а фильмом отчитаться всё равно надо.

– Тёть Кать, я за вас напишу, всё про нарков знаю! – заверещала Вика. – Мой парень на герыче сидел. Всё напишу, оформлю, сахаром посыплю. Вас потом «Оскарами» завалят!

Катя вопросительно посмотрела на Валю.

– Вика в теме. Она их мне лечить периодически приводит, – ответила Валя с безразличной интонацией.

– Разве они вылечиваются? – удивилась Катя.

– Сто пудов! Если наркуша просветлится, то запросто, – подтвердила Вика. – Одно дело пыхалово, ну, трава в смысле. Другое дело – ширялово. Третье дело – колёса. Наука ж целая!

– Давай прямо завтра и начнём писать. Проведём тебя по смете как платное интервью, – предложила Катя.

И теперь, после каждого сеанса лечения Катя с Викой уходили в кухню и что-то писали в общей тетради. Маргарита намекнула, что плата установлена только за комнату и коридор, и Эдик демонстративно пустил Катю с Викой к себе.

Валя после этого заглянула в комнату Эдика сделать замечание, что в коридоре пусто и пациенты предоставлены самим себе. И увидела, как Вика расхаживает взад-вперёд с засунутой за ухо шариковой ручкой и важно диктует Кате:

– «Ломка на сухую» – это ваще без колёс и халатов. Каждый может сам. Нельзя, если сердце больное или цирик гуляет.

– Цирик – это что? – хором уточняли Катя и Эдик.

– Цирроз печени. Или там почки в минусе, не фильтруют ни глотка. Но большинство ломаться на сухую боится не потому, что это опасно… а потому, что сыкуны!

– Ну и ребёнок у тебя! – повернулась Катя к Вале. – Профессорша! По-русски бы говорить научилась, цены б не было.

– Это возрастное, – улыбнулась Валя, обняв Вику за плечи. – Израстёт, как говорила моя бабушка.

– Начальник наш, что деньги на фильм украл, решил теперь вместо него снять ток-шоу, мать его. Типа это дешевле, ну хоть так за деньги отчитается. А мне – крутись теперь! – пожаловалась Катя.

Когда обсуждали, что надеть на съёмки этой самой передачи о наркотиках, Валя уже не волновалась, ведь речь шла о сидении в публике. А мать уже ничего не гладила, не отпаривала с волшебными словами, уже не звонила в родной город. Только, зайдя к соседке за морковкой, обронила:

– Ну, просто прохода моей доче телевидение не даёт! Чуть что, приезжай!

Валя спокойно заснула, а под утро увидела во сне бабушку Полю в нарядной блузке с белым воротничком, без платка на седой косе, заколотой на затылке. Вместе шли к реке по густой траве, а потом бабушка стала ломать с ивы молодые прутья и очищать от листьев.

– Корзину будешь плести? – удивилась Валя.

Бабушка никогда не плела корзин, ей и так их таскали с продуктами в благодарность за лечение.

– Нынче-то случится, – без нажима сказала бабушка.

– Что случится?

– Нынче случится… – повторила она и растаяла вместе с прутьями.

Валя проснулась, занервничала. Подумала, может, знак, что нельзя ехать на передачу? Вдруг Вика там наслушается и сорвётся? Но при чём тут ивовый прут? Ивовый прут про любовь. Пусть будет про любовь, договорилась она с собой. И снова заснула.

Юлии Измайловне тоже было интересно посидеть на передаче, она договорилась на работе о выходном и, принарядившись, ждала Валю с Викой у начала поезда метро в сторону центра.

Добрались до Останкино на метро и троллейбусе, а у знакомого семнадцатого подъезда попали в давку. В прокуренном предбаннике толкались очереди на несколько передач сразу. Потом часть увели на «Угадай мелодию», молодняк в наушниках забрали на какую-то викторину, потом на что-то музыкальное, и оставшиеся смогли вздохнуть полной грудью.

К ним спустились две юные бестолковые администраторши с Катиной передачи. У одной был список, у другой – билеты. Сперва пропустили столько, сколько было билетов, потом стали выкликать по списку, хотя любой нормальный человек сделал бы наоборот. Список, естественно, не соответствовал оставшимся без билетов.

– Вы не в списке, вот и помалкивайте, – огрызалась администраторша с волосами красного цвета и в крохотной полоске модной плиссированной юбки на подтяжках.

Юлии Измайловны не было в списке. Катя обещала, что проблем не будет, и Валя поверила, но разборки с администраторшами и охраной лишали мероприятие всякой прелести. Валя чувствовала, ещё немного, и они вернутся домой.

– Слышь ты, Алёнушка! Чеши рывком к тёте Кате, а то я её пейдж забыла. Скажи, у Вали с Викой проблемы, – объявила Вика администраторше. – Иначе без зарплаты останешься!

– К Катерине Андреевне? – переспросила администраторша. – Сейчас, сейчас!

Минут через пять выбежала как обычно мятая лохматая Катя и заорала:

– Что вы стоите, как статуи в Летнем саду? Я вам лучшие места держу! Мотор через пять минут!

– Нас трое, – предупредила Валя.

– Ну, а на пейджер скинуть? Или сказать, что к Егоровой! – закричала она.

– Так мы ж ни фамилии не знаем, ни пейджера…

– Ё-моё! Склероз замучил! Простите дуру! – протащив их через милиционера, Катя вцепилась в администраторшу с красными волосами: – Что глаза пучишь, где гость?

– Домашний телефон не отвечает, – потупилась администраторша. – Сами понимаете, наркоман…

– Не приедет, вместо него в кресло сядешь! – рыкнула Катя.

Поднялись на второй этаж.

– Операторов нанял говённых, с четырёх камер работают, а глубины ноль, – ругалась Катя. – Горбушкина вести будет, она тут как на корове седло. Я просила ведущего или молодого, или умного. А он мне: на Познера у нас денег нет!

– Психолог пришёл? – строго спросила Вика.

– Психолог пришёл, политик пришёл, мент пришёл, священник пришёл – главного героя нет, – переживала Катя.

Она ввела их в здоровенную студию, затянутую тёмной материей и посадила в первый ряд зрительской аудитории перед сценой со стоящими полукругом пятью стульями. Над каждым из стульев стоял на длинной ноге транспарант с рисунком: чаша со змеёй, скипетр с державой, пистолет с дубинкой и крест. А над центральным стулом мрачнели череп и кости.

– Батальненько, – скривилась Вика. – Дизайнера почём брали?

– Да как всегда, чей-то родственник. К телевидению близко не лежал, навалял как в детском саду над полотенчиками, – согласилась с ней Катя.

Юлия Измайловна ужасно стеснялась, а Валя с Викой вели себя как дома. Тем более что один из операторов был из передачи Зайчикова и кивнул им, как хорошим знакомым.

Катя гавкнула на администраторш:

– Быстро шоколадку!

И администраторша потащила вместе с рабочим рекламный щит американской шоколадной продукции и полезла на стремянку крепить его над креслом с черепом и костями.

– Куда ты его над наркоманом вешаешь?! – подскочила к ней Катя. – Спонсор увидит череп с костями, договор расторгнет!

– А куда? Наркоман же в кадре всё время, – спросила администраторша с красными волосами: при залезании на стремянку длина её плиссированной юбки на подтяжках стала особенно критичной. – Над политиком нельзя, над ментом – пистолет, может, над священником?

– Над психологом вешай, – распорядилась Катя и крикнула по громкой связи: – Геннадий Николаевич, пусть третья камера шоколадку всё время держит. Какая вам, к едрене фене композиция? У меня композиция со спонсорами! Гость пришёл? Не пришёл? Ну, всё! Иду бросаться с Останкинской башни! Остальные в гримёрной? Ведите в студию!

– Кривая ситуация – нарк обломился, – огорчилась Вика и тихонько запела: – «Очередь за Солнцем на холодном углу, я сяду на колеса, ты сядешь на иглу…»

– Нет дублёра на такой случай? – наивно спросила Валя.

– Безмазняк! Разве что я? – вскочила Вика с интонацией «очень хочу, ужасно хочу». – Прикид попсовый, но можно упроститься.

Юлия Измайловна почти насильно посадила её обратно:

– Этого категорически нельзя делать! Просто поверьте, нельзя и всё!

– Я была в передаче, ничего страшного, – возразила Валя. – Вика раскованная, у неё получится.

– Ничего страшного для взрослого человека, выступающего по определённой теме, а сейчас вы рискуете всем, что сделали за эти годы! – Валя никогда не видала её такой раздражённой. – Хотите, чтоб на всю оставшуюся жизнь тыкали пальцем: «Это бывшая наркоманка… Её опасно брать на работу… Неизвестно, какие у неё будут дети…»

Вика села и съёжилась в кресле:

– Блин, как я затупила!

И всем троим стало так тоскливо в приподнятой атмосфере ожидания начала передачи, словно у каждой к ноге привязали тяжеленную гирю.

В студии появились Катя, немолодой мужчина в ярком свитере и известная телеведущая Галина Горбушкина в модном платье. При виде телеведущей аудитория зааплодировала.

– Здравствуйте, дорогие друзья! Мы очень рады видеть вас в нашей студии, извините за задержку, сейчас начнём! – поздоровалась она, включив микрофон.

Потом выключила микрофон и начала ругаться многоступенчатым матом с Катей и мужчиной в ярком свитере, что было подробно слышно первым рядам. Втроём они стали бегать к стульям для героев передачи, переставлять их, двигать и орать друг на друга, пока не достигли консенсуса.

– Здравствуйте, дорогие телезрители! Наш сегодняшний разговор на очень тяжёлую тему. О наркотиках. Эта беда пришла во многие семьи, во многие может прийти, и потому мы поговорим сегодня об этом подробно и откровенно, – читала Горбушкина по телесуфлёру, прикреплённому к одной из камер, задорным комсомольским голосом, которым последние двадцать лет говорила в эфире.

– Чё за текст? Они всё испортили, – зашептала Вика. – Норму́льные пиплы уже блеванули от этой повидлы и переключили!

– Мы хотели пригласить в студию человека, имеющего наркозависимость, но потом решили, пусть стул, над которым нарисованы череп и кости, останется пустым. Но будем помнить, что на этом стуле сидят тысячи молодых людей, которым мы протягиваем руку помощи, – продолжала звонко считывать телеведущая.

Она отлично выглядела после ряда подтяжек, новых браков и выбеленной стрижки, особенно в фас, когда не было видно последствий пластических операций на шее и губах.

– У нас в гостях депутат Государственной думы Виктор Горяев!

На площадку вышел немолодой элегантный мужчина, поклонился, сел на стул под изображением скипетра и державы, и у Вали всё оборвалось внутри. Это был тот самый Виктор Миронович, которому она делала массаж в задней комнате за кабинетом… и получила в подарок куклу.

– Это он! – шепнула Валя Вике. – Министр, про которого я говорила!

– Опа! Берём его живым! – шепнула Вика в ответ.

Стулья рядом с Горяевым заняли маленький бородатенький психолог, худой унылый милиционер и толстый расслабленный батюшка. У Вали так колотилось сердце, что почти перестала слышать, о чём речь.

Столько лет мечтала о случайной встрече, а теперь до него было несколько метров! Понимала, что не может не подойти, но при этом не знала, что сказать. «Здравствуйте, Виктор Миронович, давным-давно вы подарили мне куклу…» А он ответит: «Извините, не помню».

Театрально окающий батюшка с ходу начал наезжать на Виктора Мироновича:

– Наркотики – проблема государственная! Церковь не справится, пока государство разрешает всю эту музыку, всю эту бесовщину, все эти дискотеки!

– Чистим дискотеки ежедневно, – вмешался милиционер. – А толку? В школах! В университетах! Всем известны дилеры, а у правоохранительных органов нет возможности приставить к каждому ребёнку милиционера.

– Чистят они дискотеки?! – прошептала Вика. – За бабки сами туда носят!

– Все почему-то спешат не работать с проблемой, а искать персонально ответственного, – мягко ответил Виктор Миронович. – Церковь показывает пальцем на политиков, политики – на правоохранительные органы, правоохранительные органы – на семью, семья – на врачей. А наркотики можно победить только «всем миром». Общество должно испугаться и отнестись к наркомании, как прежде в истории относилось к чуме.

– Люди во власти не принимают решений, потому что чума от них далеко. Вы вылечите детей за границей, и вам плевать на то, что происходит в других слоях общества! – объявил психолог.

– Согласна с Виктором Мироновичем, необходимо уйти от языка взаимных обвинений, – вмешалась Горбушкина. – Послушаем вопросы из зала!

– Хочу что спросить, – встала пожилая женщина. – Извините, волнуюсь… У меня племянник. Где он эту заразу подцепил, не знаем. Мать с отцом всю жизнь вкалывали, всё ему, а он… У других дети в рванье выросли, а в люди вышли.

– Думаю, вопрос к нашему уважаемому психологу, – выполнила диспетчерские функции Горбушкина.

– Патологические формы воспитания не связаны с материальным положением семьи, – психолог погладил бороду. – Наиболее подвержены наркомании дети, выросшие в семьях, где родители не устанавливают чётких норм поведения. В семьях с давящими, гиперопекающими родителями. И вообще родитель наркомана – это человек, не слышащий, что происходит с ребёнком.

– Извините, в торговле работаю. Не поняла ни слова, – пожала плечами женщина, задавшая вопрос. – Может, их бить надо?

– Ребёнок не знает, где есть добро, где есть свет, – перевёл ей батюшка.

– Пожалуйста, молодой человек! – обратилась Горбушкина к длинноволосому парню из второго ряда, тянущему руку.

– Расскажите, как лечат от наркомании? – спросил парень.

– Путь из наркомании не бывает короче, чем путь в неё, лечение состоит из нескольких этапов, – снова погладил бороду психолог. – Сначала детоксикация, потом стадия мягкого отвыкания от наркотика за счёт многостороннего влияния на психологическую зависимость. И только затем психологическая и социальная реабилитация.

– Раньше вот была пионерская организация, комсомол, – встал дедушка в очках. – А теперь сами себе предоставлены, как собаки бездомные. Не было в наше время наркотиков. Их Горбачёв с американцами завезли!

– Это фантазии, – разъяснил милиционер. – Сейчас в стране третья волна наркотизации. Первая была в начале века, когда на каждом углу торговали кокаином и всё высшее общество его нюхало. Вторая – в шестидесятые с оттепелью. А сейчас третья. Горбачёв, конечно, сыграл антиалкогольной реформой наркобизнесу на руку, но нельзя вешать на него вину родителей наркоманов…

Тут Виктор Миронович увидел Валю, сидящую в первом ряду, и в глазах у него вспыхнули лучики. Узнал, – пронеслось в голове, и она окончательно перестала слышать происходящее. Только ловила обрывки:

– Наркогены… жёсткий стиль воспитания… повышение фактора риска… антисоциальное поведение и гиперактивность подростков… отношения принятия и понимания друг друга… демократический контроль ребёнка… формирование барьеров от пяти до семи лет…

Ей снова привиделся вышитый крестиком материн коврик, в который она в юбке солнце-клёш заходила за руку с Виктором Мироновичем, и они сладко кружились в вальсе на фоне кремлёвской стены.

– От моего сценария ни затяжки не осталось! – возмущённо шептала Вика.

– Поверхностно! Грубо! Топорно! – тихо соглашалась с ней Юлия Измайловна.

А Валя уже совсем ничего не слышала, только видела перед собой глаза Виктора Мироновича. Когда съёмка закончилась, все сорвались с места. Девушки побежали брать автографы у Горбушкиной, мужчины побежали к Виктору Мироновичу, пожилые женщины – к психологу.

Валя встала и двинулась на неверных ногах навстречу Виктору Мироновичу. Шла медленно, но показалось, что летит с горы, как в детстве на санках, сейчас врежется в него изо всех сил, и оба разобьются в куски и разлетятся по студии как щебёнка по дворам Каменоломки. Потому что не может быть, чтоб он помнил её столько лет!

Вблизи стало видно, лицо у него загримировано, как у всех выступавших, и грим подчёркивает морщинки около губ. Отвечая на вопросы машущего руками пенсионера в орденах, он поражённо смотрел на Валю. И когда она встала прямо перед ним, тоже встал и, не договорив фразы собеседнику, спросил:

– Вы вернулись?

– Откуда? – видимо, он её с кем-то перепутал.

– Мне сказали, вас увёз иностранец!

Сзади продолжал лепиться пенсионер в орденах, но его уже никто не слышал.

– Просто меня к вам охрана не пускала, – призналась Валя, краснея. – А ваша кукла до сих пор жива.

– Охрана не пускала? Вот что, Валентина, напишите мне скорее свой телефон, а то я вас опять потеряю! – он полез в карман, достал свою визитку, ручку и протянул ей.

– Помните, как меня зовут? – Валя готова была разрыдаться.

– Как мою маму… Вы и похожи на неё чем-то неуловимым.

– Виктор Миронович, хочу пошушукаться про правила приватизации, – спланировала на них Горбушкина. – Привилегии в силе для работников предприятий, акционированных до 1 июля, и есть одна очень солидная история…

– Звоните, Галочка, мне в приёмную. Видите, я занят, – осадил он. – Валентина, где вы живёте?

– На проспекте Вернадского.

– У меня сейчас в соседней студии прямой эфир, никак не могу отменить, – он посмотрел на часы. – Водитель вас отвезёт, а завтра поужинаем? Умоляю, не говорите «нет»!

– Рабочий телефон записала на вашей визитке, звоните туда, – пробормотала она. – Не надо водителя, нас трое. Моя… дочка. И моя… подруга.

Он поискал глазами и мигнул кому-то из публики. Подошёл дюжий мужчина лет сорока.

– Слава, отвезёшь девушку с компанией и сразу за мной, – приказал ему Горяев.

А потом при всех взял Валину руку, поцеловал, сначала сверху, а потом в ладошку:

– Простите! Ужасно спешу!

И быстро вышел из студии.

Валя стояла, не чуя под собой ног, не замечая пялящихся на неё, не слыша, как её зовёт Вика. И всё это казалось галлюцинацией, пока флегматичный здоровенный Слава не спросил:

– Сейчас едем или подождать?

Потрясённая сценой Юлия Измайловна подошла сзади и прошептала:

– Это же Горяев! Вы с ума сошли!

– Я вам рассказывала, – напомнила Валя. – Про куклу…

– Но вы не называли фамилии, – укоризненно добавила учительница.

– Так я её и не знала. Министр и министр.

– Он вам в отцы годится! Это ведь бывшая коммунистическая номенклатура! – с нажимом напомнила Юлия Измайловна. – Вы хоть знаете, как он попал в парламент?

– Какой парламент? Какая номенклатура? – Валя закрыла лицо ладошками. – Я мечтала о нём всю жизнь!

В полной тишине сели в чёрный «Мерседес».

– Хорош мурзик, – заметила Вика, пристроившись на переднее сиденье.

– Кто мурзик? – спросил Слава.

– Ну, «мерс», мурзик. Колёса, короче, не хилые.

– Не хилые, – согласился водитель и рванул через светофоры и знаки.

– Вон мусор вынырнул, – показала Вика.

– У нас спецномера…

Юлия Измайловна поехала на «Юго-Западную», а Валя с Викой вышли на «Университете». Но после всего этого было очень трудно запретить себе всё время представлять лицо Виктора Мироновича, надеть халат, зайти в кабинет и включиться в работу.

– Как прошло? – спросил Эдик Вику.

– Они по полной облажались, столько тайма на них зря спалила! Ну, хоть Катя баблосиков за этот тухляк заплатила, – и Вика помахала стодолларовой бумажкой.

А Валя ходила, как сомнамбула. Она его нашла! Завтра она с ним встречается! Хотя, конечно, всё может рухнуть, вдруг он не позвонит. Или посмотрит и подумает, зачем она мне? Не может же быть, чтоб два человека помнили друг о друге девять лет после единственной встречи? А потом он куда-то повезёт её.

Возьмёт ключи у приятеля от пустой квартиры? Хотя, какая пустая квартира? Пустые квартиры бывают летом. Сердце заколотилось, и она поняла, что больше всего хочет и больше всего боится оказаться в его объятиях. Он, конечно, не назовёт её надувной куклой, как Лошадин, Марк и Михаил. Скажет: «Ты прекрасна…» И больше никогда не позвонит. Значит, надо оттягивать постель до упора.

После конца рабочего дня вышли с Викой на улицу, и Валя спросила:

– Что скажешь?

– Видела, как он тебе хенд облизывает, кипятком сходила! – фыркнула Вика.

– Говори нормально, для меня это важно.

– А чё он депутат, если министром был? Попёрли из министров?

– Какая разница? Я о нём девять лет мечтала!

– Ладно тебе гнать про девять лет! Таузенд способов нужного чела в Москве отловить! Мне когда кого надо найти, я все подвалы отфильтрую. Может, он тебе нужен был, чтоб фанатеть. Вспомнила, пофанатела часок, успокоилась, – предположила Вика. – Он же даже старше папки!

– Завтра с ним ужинаю, – сказала Валя, словно не слыша Вику. – Если позвонит.

– Крутани на самый жирный кабак. Типа «Националь»! И платье чтоб бирюзовое, раз так на этого дядьку завелась.

– Оно слишком обтягивает.

– И ванну перед этим прими, Риткиной соли розовой отсыпь туда. Она не заметит. Потом специальным гелем для тела натрёшься. Я дам. Кожа будет, как пломбир.

– Откуда ты всё это знаешь?

– «Космополитен» читаю. Ты ж ваще от жизни оторвана, а я как в поликлинику заскочу, у девчонок свежий «Космополитен» тырю, – проговорилась Вика и осеклась.

– И часто туда заскакиваешь? – остановилась Валя как вкопанная.

– Да не боись про моё доблестное кожно-венерологическое прошлое. Максик в ногах повалялся, я его простила.

– Он же ударил тебя по лицу! Как ты можешь после этого? – возмутилась Валя.

– Так от ревности же, думал, изменила, – возразила Вика, словно это было оправданием. – Но мы теперь чисто френды. Без половухи, у меня на него больше ничего не сверкает, не свистит. А ты расслабься, и башку не теряй. Чё он, министр, в жизни видел? Проституток в думе, да секретарш в бане!

– Откуда в думе проститутки? – засмеялась Валя.

– Ты с луны хряпнулась? Шмары, что напротив думы стоят, давно себе пропуска купили. Там и в столовке пожрать, и в тубзик сходить, и погреться. Коготь их всех знал, колёса у него брали. Их потому и называют «депутаны».

Валя вертелась в постели полночи. А когда заснула, увидела, будто бежит по банкетному залу министерства, заглядывает людям в лицо, ищет Виктора Мироновича. А он машет ей из дальнего угла, где окружён толпой проституток.

Одна ему что-то рассказывает, другая что-то за ним записывает, третья сидит у него на коленях, четвёртая делает ему маникюр, пятая держит у его уха сотовый телефон, а остальные толпятся сзади и ждут своей очереди предложить услуги.

Утром положила в сумку бирюзовое платье, как велела Вика. Надела лучшее бельё и лучшие туфли.

– Веди себя, будто министров жопой ешь, – наставляла Вика по дороге на работу. – Коготь говорил, за одними бабами перестают бегать после того, как они дали, а за другими только тут и начинают. У него ж не всегда висело. Говорил, качественная кончита – это не только сокращение мышц влагалища, но ещё и искры из глаз! Так что искри по полной!

Валя догадалась, что «кончита» в Викиных устах означает оргазм, и это немного напрягло. Но в конце концов, она не собирается ложиться в постель и сдавать ленинский зачёт на сокращение мышц влагалища, она просто с ним поужинает. Просто искупается в его влюблённом взгляде и получит в подарок новую куклу.

Закончив работу, Валя приняла ванну, поругавшись с Маргаритой, намекнувшей, что пользование ванной требует доплаты. Маргарите было не жалко воды, но она видела, что Валя куда-то «очень серьёзно собирается», надев бирюзовое платье в облипочку, и не осталась к этому равнодушной. Валя первой подбежала к зазвонившему телефону.

– Это я, – сказал Виктор Миронович виновато. – Пока не могу выехать. Переговоры. Вы меня за это сразу не уволите?

– Не знаю, – растерялась Валя.

– Попробую через час. Позвоню, как буду подъезжать, Слава помнит подъезд и знает квартиру, – и положил трубку.

Валю словно окатили ледяной водой. И откуда знает квартиру? Вычислил по телефонному номеру?

– Буду ждать с тобой, не гони волну, – сказала Вика. – Он же крутой, может, его Бен вызвал?

– Кто?

– Ельцин.

– Марафет навела, как дура… – пожаловалась Валя.

– Ты хоть в курсе, что «марафет» – это разбавленный кокс?

– Почему?

– Сама узнала, когда Кате сценарий писала. Во время Гражданской войны кокс бодяжили мукой, мелом и называли «марафет». От него нос краснел, воспалялся, и надо было сильно пудрить. Так и говорили «навести марафет». Но это в передачу почему-то не вошло! Не кисни, возьми вшигонялку и чеши хаер минут двадцать.

– Зачем?

– Чтоб пушились, светились, давали стране электричество. Мужики любят пушистые волосы! И само по себе рела́ксит!

Валя отрицательно помотала головой, взяла журнал, сделала вид, что читает, но не понимала ни слова. Прошло двадцать минут. Она села в йоговскую позу, чтобы прийти в себя. Прошло ещё двадцать минут. Потом ещё двадцать. Снова отправилась на кухню и поставила чайник. Посмотрела в окно. Дождь лил стеной.

– Рабочий день не на шутку затянулся, – ехидно промурлыкала Маргарита.

Она переживала, что Валя не пускает её в свою жизнь.

– У меня встреча, – холодно ответила Валя.

– За версту видно, что встреча, – Маргарита уселась напротив. – Платье немного пустовато. Надо брошь надеть или бусы. Хотите напрокат?

– Нет, спасибо, – жалея Маргариту, Валя решила надеть подаренный Свеном бриллиант на лестнице.

Бриллианта Маргарита точно бы не выдержала.

– Кто же наш избранник? Снова артист или телеведущий? – вкрадчиво спросила Маргарита.

– Телеведущий.

– Уж не Зайчиков ли?

– Зайчиков, – машинально ответила Валя.

Вика прыснула, и тут в дверь позвонили. Маргарита отправилась открывать с кислым лицом, но тут же возбуждённо влетела обратно:

– Там мужчина! Такой авантажный!

В дверях стоял водитель Слава, вёзший их из Останкино.

– Виктор Миронович сказал забрать вас.

– Где он? – спросила Валя.

– Недалеко, – невнятно ответил Слава. – С мигалкой не вопрос.

– Хорошо, – Валя накинула плащ, мигнула Вике и вышла за Славой, чтоб не объясняться при Маргарите.

– Передайте Виктору Мироновичу привет, – сказала она уже у машины, открывая под проливным дождём зонт.

– Не привезу вас, меня с персоналки снимут, – угрюмо ответил Слава. – Буду в разгонных водителях, это совсем другие деньги, а у меня семья.

– Строгий у вас хозяин, – усмехнулась Валя, понимая, что он соврал. – И часто ему дам возите?

– За пять лет работы впервые.

Валя села на заднее сиденье, захлопнула дверь и только тут увидела нагнувшуюся в окне лестничного пролёта Маргариту, пытающуюся рассмотреть сквозь дождь уличную сцену.

Помчались по направлению к Московской окружной кольцевой, потом свернули вправо, появились длинные каменные заборы, ворота, будка с охраной. Вале даже показалось, что приезжала сюда с Тёмой к бандитам, хотя тогда было совсем другое направление.

Ворота со скрежетом разъехались, машина оказалась в большом ухоженном парке, покрутилась по нему и остановилась у двухэтажного панельного корпуса. Слава нажал на звонок на двери, вышла пожилая женщина, поздоровалась и повела Валю наверх.

– Сам-то когда? – спросила она водителя.

– Обещал скоро. Ну, я поехал?

– Ступай, – кивнула женщина.

Они с Валей шли по мраморным лестницам, покрытым ковровыми дорожками, мимо запертых дверей, уголков с мягкой мебелью, цветов в кадках, картин в неброских рамах.

Женщина распахнула дверь роскошного по советским меркам номера:

– Окно я открыла, кабы вас не продуло.

И торопливо ушла, беззвучно ступая по толстому ковру. Валя не поняла, где оказалась. Первая комната была кабинетом-приёмной с массивной мягкой мебелью и кучей телефонов. Вторая спальней с тяжёлыми дорогими портьерами и покрывалами.

Всё было как в старом кино про большое начальство. Гранёные стаканы, графин с водой, настольные лампы чуть не Валиного возраста. Она сняла плащ и начала исследовать номер. Возле компьютера, почти такого же, как у Эдика, стояла фотография в рамке.

На ней красивая немолодая блондинка с белокурым молодым человеком и крохотной девочкой. Жена, сын, внучка. Полный комплект. А теперь ещё будет массажистка на выезде, подумала она с горечью.

На журнальном столике высились пирамиды газет и журналов, валялись пачки документов. В ванной сверкали бесчисленные пузырьки одеколонов и гелей и висел полосатый банный халат.

Валя погладила халат, сняла и прижала к лицу. Вдохнула запах мужчины, которым грезила девять лет. Запах был тот. Родной. Это немного примирило с происходящим. Вспомнила про бриллиант, покопалась в сумке, надела его перед зеркалом. Потом нашла в радиоприёмнике приглушённую приятную музыку и села на широкий подоконник приоткрытого окна лицом к двери.

Он появился в дверном проёме неожиданно и неслышно, когда Валя уже перестала ждать. Стряхнул капли дождя с седеющих висков, запер дверь, сбросил плащ прямо на пол, молча подошёл и начал её целовать. Валя перестала соображать, словно куда-то провалилась, и очнулась, только почувствовав, как он водит ладонями по её спине и шепчет:

– Спина от дождя мокрая, ты простудишься!

Потом, после всего, пила коньяк, хохотала и вдруг застыла поражённая:

– Послушай, а ведь так и было!

– Что «было»?

– Я сидела на подоконнике, а он говорил: «Это будет последний кадр! Обстоятельства жестоко развели их… Он уже не мальчик… Снег прошёл по его волосам… С ней тоже случилось многое… Она ждёт его, сидя на подоконнике… Она ждала его девять лет… Он входит… Им так много надо сказать друг другу, что приходится молчать… Он подходит и начинает целовать её…» Помню слово в слово, потому что часто повторяла про себя! – закричала Валя.

– Кто говорил? – недоумевая, спросил Горяев.

– Лошадин! Режиссёр! – она тоже боялась сказать что-то не так, потому что мысли спешили, спотыкались, кувыркались друг через друга.

– Лошадин?? Как-то просил денег на фильм, я отказал. Слышал, он потом уехал в Германию, – ответил Горяев скорее вопросительно.

– Хотел снимать меня в главной роли, а снял другую. Послушай, ещё раз. Он говорил: «Обстоятельства жестоко развели их… Он уже не мальчик… Снег прошёл по его волосам… С ней тоже случилось многое… Она ждёт его, сидя на подоконнике… Она ждала его девять лет… Им так много надо сказать друг другу, что приходится молчать…» – повторяла Валя, как безумная.

– Это я понял, – кивнул он терпеливо. – Я не понял контекста.

– Получается, он снял фильм, а мы сейчас в этом фильме ещё раз сыграли! – Валя не знала, как объяснить всё, что накопилось внутри.

– Почему девять лет?

– Мы познакомились в министерстве девять лет назад!

– Это я уже такой старый? – искренне удивился он. – Казалось, мы не виделись года три. Впрочем, нет. Конечно, больше. Грубая штука время.

– А как получается, что один человек придумывает историю, а другие – её исполняют, но без камер?!

– Как раз камер тут хватает, я не должен был тебя сюда везти. Но выхода не было, – признался он.

– И всё, что было, на камеру сняли? – испугалась Валя.

– Будут смотреть и завидовать, – засмеялся он. – Шучу! Давно ты общалась с Лошадиным?

– По молодости ушла к нему от первого мужа. Знаешь, когда Лошадин посадил меня на подоконник, говорила: страшно, упаду вниз. А он мне: потому что огонь должен быть внутри. Что если бы я любила или была настоящая артистка, то не заметила бы. Понимаешь, что я говорю?

– Нет.

– Я сейчас заплачу. Ты должен понимать! – отчаянно воскликнула она.

– Чтоб чувствовать человека рядом, совершенно необязательно его понимать, – Горяев погладил её по волосам. – Я понимаю массу людей, но они мне ни секунды не нужны. Ты хотела сниматься в кино?

– Тогда хотела. Но теперь я целительница, экстрасенс, у меня свой кабинет, – похвастала Валя.

– Экстрасенс? Как Джуна? – почему-то озабоченно уточнил он. – Хочешь, как она, создать партию?

– Как это партию?

– Джуна с артистом Панкратовым-Чёрным сколотила партию и идёт на выборы!

– Зачем мне партия?

– А Джуне и Панкратову-Чёрному зачем?

– Ни слова не понимаю, что ты говоришь, – казалось, что их заколдовали, и как только они с языка прикосновений переходят на язык слов, вырастает стена.

– Сейчас скажу ужасную вещь. Она тебя обидит, но пойми правильно.

У Вали внутри всё сжалось.

– Я живу жуткой жизнью, и другой не будет. Увидел тебя на телевидении, показал этой жизни кукиш. Сегодня показал второй, но завтра в восемь – у меня первое совещание. А сейчас два часа!

– И что?

– Пункт первый: ты мне в этой жизни нужна как воздух. Пункт второй: пора спать.

– Но я тебе ещё ничего не рассказала! – возмутилась Валя.

– Разве мы расстаёмся?

– Нет, а как я завтра отсюда выйду?

– С гордо поднятой головой.

Она, конечно, не заснула, а слушала, как он дышит, еле сдерживаясь, чтоб не растормошить поцелуями. Видятся второй раз в жизни, казалось, напридумывала себе всего за девять лет, но рядом с ним в сто раз лучше, чем в грёзах.

С одной стороны, внутри её поселился совершенно необъяснимый внутренний покой, а с другой – чувствовала себя как заведённая волшебным ключиком. Не могла лежать, тихонечко встала, прошлась по номеру. Хотелось петь и танцевать.

Надела его махровый халат, выглянула в коридор. Там было пусто, и Валя босиком, кружась и пританцовывая, пошла по ковру. Наткнулась на комнату для заседаний со скучным длинным столом и множеством стульев. Сбежала по лестнице, устеленной ковром, прислонилась к стеклянной входной двери лбом.

Дождь кончился. В тёмном парке стояла мокрая тишина. И Валя запела самой себе, а гулкое эхо разнесло по помещению:

Напилася я пьяна,

Не дойду я до дому…

Довела меня тропка дальняя

До вишнёвого сада…

Раздались шаги, Валя вздрогнула. Сзади с заспанным лицом, массируя локоть, стояла встретившая её пожилая женщина.

– Охрана звонила, – сказала женщина ровным голосом. – Говорят, в корпусе женщина поёт, танцует. Разговоры-то ему зачем?

– Извините, – Валя пыталась, но не могла погасить веселье.

Хотелось расцеловать сдержанную свидетельницу её счастья в обе щеки.

– Давайте вам руку полечу! – предложила Валя, сияя. – Вижу, у вас сустав болит, а я – целительница.

– На работе ж разве можно? – стала машинально оглядываться женщина в пустом помещении.

– Мы никому не скажем, – засмеялась Валя. – А вы мне за это кусочек хлеба найдёте? Только сейчас поняла, что умираю от голода.

– Так полный ужин у вас в холодильнике на две персоны! Целлофаном затянут. И микроволновку в номер поставили новую.

Вошли в её комнатку с диванчиком и письменным столом. Валя села за стол, положила перед собой руку женщины, начала делать рейки-терапию и весело сказала:

– Представляю, что вы обо мне думаете.

– Не моего ума дело, – опустила глаза женщина.

– Думаете – щучка, – Валю распирало. – А мы с ним последний раз виделись девять лет тому назад!

– Сразу легче стало, – откликнулась женщина. – На погоду локоть прям разламывается. Лежала, вертелась. Две таблетки выпила – не помогло. Вы людей принимаете?

– Да, у меня кабинет на «Университете». Как почувствуете, что начинает болеть, возьмите капустный лист, побейте его толкушкой, чтоб сок выпустил, сверху марлю и бинтом на ночь примотайте. Будете так делать, через некоторое время вылечите.

– Ох, спасибо!

– А где мы с вами?

– Правительственная рабочая дача. Заседания у них тут. Некоторые даже живут, – замявшись, пояснила женщина. – Не надо здесь… в халате танцевать.

– Что у них, квартир нет? – рассмеялась Валя.

– А тут и ленинградские.

– Так им квартиру сделать – раз плюнуть.

– Разные все. Одни хапают, другие не наглые.

– А Виктору Мироновичу зачем?

– Работает много, устаёт. А тут с утра совещания.

– Скучно здесь. Тихо, строго. Думала, на таких дачах праздник, музыка, много людей.

– На заседаниях иногда кричат друг на друга, иногда выпивают за обедом. А вечером полуживые. Ужин поставишь, у них и сил нет. Поклюют как птички, да спать.

– Власть – это когда всё можешь, – возразила Валя.

– Да нет, они как машины заведённые. Себе не принадлежат. Ну, спать вам пора, да из холодильника у себя поешьте!

Валя проснулась от странного шума. Одетый по всем правилам Виктор Миронович стоял у стола с виноватыми глазами, а на полу белел ворох бумаг.

– Разбудил? Прости. Хотел тихонечко достать одну снизу, а всё как посыплется, – он присел на постель и погладил её по волосам.

Утром выглядел бодрее, моложе, главное – счастливей.

– Мне пора? – понимающе спросила Валя.

– Я поеду, а ты выспись. Потом Слава отвезёт. Только, пожалуйста, больше не танцуй в халате, – улыбнулся он.

– Настучали?

– Им за это деньги платят. Пойду, позавтракаю. А тебе сюда что принести?

– Чай. С шоколадной конфетой! – позволила себе покапризничать Валя.

– Здесь конфет нет. Только пирожные пекут и булочки.

– В баре нет конфет?

– И бара нет. Женщин тут мало бывает, вот и конфеты в ресторанном меню по старинке не предусмотрены. Я пошёл?

– Подожди, – Валя привстала на локте, так что одеяло обнажило грудь.

Прежде немедленно бы натянула его, а сейчас в ней проснулось что-то хулиганское:

– Зачем меня сюда привёз?

– За этим, – улыбнулся он.

– А дальше?

– И дальше привезу, – как большинству мужчин, ему хотелось сэкономить на словах.

– В одежде совсем чужой, – упрекнула она.

– А я и есть чужой. Люди, когда одеваются, они как государства, закрывают границы. Так что для всех – чужой, а для тебя, когда вдвоём, – твой.

– Ты все эти годы был счастлив?

– Был бы счастлив, не запомнил бы, как тебя зовут… Прости, опаздываю на завтрак.

Он ушёл, а Валя встала. Пошла в ванную, со смехом подумала, что всё это время её снимают камеры, а на ней ничего, кроме бриллианта на цепочке. Раньше бы сто раз закуталась, а сейчас было наплевать. Умылась, стала расчёсываться его щёткой для волос.

Услышала стук в дверь, накинула его халат, открыла. Вошла вчерашняя женщина с подносом, на котором стоял стакан чая в торжественном подстаканнике, как в старых фильмах. На тарелке лежали бутерброды, а на отдельном блюдце одинокая конфета «Южная ночь».

– Это мне? – обрадовалась Валя.

– Говорит, достаньте конфету как хотите! А я сроду конфеты не ем. У девчонок в соседнем корпусе одну нашла, – отчиталась женщина, – Ой, бумаг-то на полу. За руку спасибо! Спала как убитая. Лечение ваше сильное.

И, ловко подобрав бумаги, вышла. Валя съела конфету, свернула фантик и по-детски заложила им записную книжку. Фантик «Южной ночи» был вещдоком, что всё произошедшее правда, примерно как засушенный в книге цветок – прямой вещдок прошедшего лета.

Горяев вернулся, оперативно сложил нужные бумаги в портфель и нежно спросил:

– Когда со мной пообедаешь?

– Когда позовёшь.

– Не обижайся, если не завтра. Придётся любить меня таким. А кстати, – достал из портфеля чёрный сотовый телефон с торчащей антенкой. – Вот кнопка – будешь нажимать, когда я буду звонить. А эта кнопка, когда ты будешь звонить. И номер его запиши, чтоб пользоваться.

– Кому я буду звонить? – не поняла она.

– Кому захочешь.

– Это ж бешеные деньги! – она видела сотовый телефон по телевизору, но ни у кого из её знакомых ничего подобного не было, в лучшем случае пейджеры.

– Не твой вопрос.

– А где ты его взял?

– У меня два, обойдусь одним. А вот вилка с проводом, будешь его в розетку вставлять, когда вот этот столбик на экране совсем растает. Поняла?

– Прямо в розетку? Как утюг?

– Прямо в розетку, – обнял её, провёл пальцем по шее. – Любишь бриллианты?

– Швед подарил. Заладил, что ему нужна такая жена.

– Всё не так безоблачно для немолодого политика, – усмехнулся Горяев. – Надеюсь, он стар и толст!

– Стар, глуп, весит двести килограммов и плохо говорит по-русски, – успокоила Валя.

Слава отвёз её домой. Мать и Вика спали. Шарик начал повизгивать и царапать входную дверь. Валя тихо переоделась, взяла поводок и повела Шарика в парк.

Разве счастье бывает такое спокойное и ровное, спрашивала она себя? Но мне не нужна его известность и влиятельность, нужно только, чтоб у него было время на меня. Хочу быть женой, а не девкой по вызову.

Отправлять на работу, гладить рубашки, подавать еду. Хотя, нет, еду и рубашку пусть мать, мне же самой на работу. И что теперь? Встреча раз в неделю и звонки по дорогому телефону?

Села на лавочку, достала сотовый, возилась-возилась с ним, кое-как разобралась. Помня, что Юлия Измайловна жаворонок, набрала её номер.

– Доброе утро! Почему вам так не нравится Виктор Миронович? – спросила она с места в карьер.

– Доброе утро! Мне не могут нравиться те, на борьбу с кем потрачена жизнь, – ответила та ледяным тоном.

– Но он играл по общим правилам.

– А я – нет. И весь мой круг – нет. Благодаря чему страна перестала быть лагерем!

– Я его люблю.

– Его или его статус?

– Но вы же меня знаете!

– Не успеете сообразить, как превратитесь в девушку при хозяине жизни. Мечтали о добром сильном папе, а получили разложившегося номенклатурного барина.

– Юлия Измайловна, вы увидите, он не такой.

– Что это за шум?

– Собаки в парке. Он подарил мне сотовый телефон. Без шнура.

– Понятно! Потом будет шуба, машина и… новая мораль. Я слишком хорошо знаю, как ОНИ умеют покупать! – и Юлия Измайловна положила трубку.

Это было настолько несправедливо и обидно, что у Вали чуть не брызнули слёзы, но она взяла себя в руки. В конце концов, есть вещи, которых может не понимать и не чувствовать даже Юлия Измайловна, упёртая в свои чёрно-белые ножницы, отчекрыживающие массу оттенков.

В конце концов, это её, Валина жизнь. Это её новое подсвеченное пространство. Это её девять лет грёз и обрушившееся, как слепой дождь, счастье, которое она не позволит растаптывать словами даже Юлии Измайловне.

И пошла из парка какой-то совершенно новой упругой походкой, ведь несмотря на то, что почти не спала ночью, чувствовала, как тело наполнено музыкой, переливающейся по сосудам и капиллярам.

В тесной кухне Вика возилась с завтраком. Валя подхватила Вику и закружила, чуть не сбив со стола посуду.

– Депутат нам снёс крышак? – подмигнула Вика. – А бабка сделает секир-башка! Прикинь, полночи на кухне ждала, хоть я ей всё выложила!

Мать вошла в кухню с таким лицом, словно кто-то умер.

– И где ж это ты шлялась до утра? В б… пошла в сороковник? – агрессивно спросила она, подбоченясь. – Уеду в квартиру свою! Надоело прислугой быть, когда со мной ничем не делятся.

– Уезжай, раз тебе невыносимо видеть меня счастливой, – спокойно ответила Валя.

– Мне тяжело видеть тебя счастливой? – ахнула мать. – Да я за тебя одних свечей в церкви у «Юго-Западной» на какие деньги поставила! Что это за счастье такое, по ночам к мужикам бегать? Телегу впереди лошади ставить!

И вышла, хлопнув дверью.

– Чё ты её мочишь? – сказала Вика. – Перенсы достаются нам такими старыми, что людей из них уже не сделать.

– Он мне сотовый подарил, – почему-то шёпотом сказала Валя.

– Фигасе!! – не поверила Вика. – Покажи!!

И когда Валя принесла сумку и достала телефон, Вика его долго и восхищённо рассматривала, нажимала на кнопки, прикладывала к уху, даже нюхала.

А потом строго спросила:

– Типа женат?

– А что? – удивилась Валя, ведь это было совсем не важно.

– Значит, факультативный… Но в этом своя клёвость.

На работе ждало продолжение, в перерыве между больными вошла Маргарита с надменным выражением лица:

– Мне предложили сдать комнату новому русскому, дороже, чем вам. Плюс готовить и подавать ему завтрак за отдельную плату.

– Поздравляю, – ответила Валя без всякой интонации.

– Для вас это теперь пустяки, за вами же «Мерседес» с мигалкой присылают! – добавила Маргарита, подняв выщипанную бровь.

– Вика, – крикнула Валя в коридор. – Пиши объявление, с первого числа нам нужен новый офис.

– Го́нишь? – влетела Вика.

– Эта квартира со вчерашнего дня подорожала, – кивнула Валя на Маргариту.

– И тут пробило! – захохотала Вика.

– Но я только предложила подумать, – пошла на попятную Маргарита.

В паузе в кабинет заглянул Эдик.

– Вы не реагируйте на матушку, ей везде глючатся «Мерседесы».

А вечером мать завершила картину, предварительно допросив Вику кто да что:

– Прости меня, доча, думала, опять голь перекатная, а тут начальство!

– Какая тебе разница?

– Так квартиру сделает! Хочу, чтоб в кирпичном доме с высокими потолками. Пора уж!

– Ма, ты действительно считаешь, что мужчины только для этого?

– Так ведь старый да женатый?

– Я его люблю…

– Когда ж успела? – не поверила мать своим ушам. – Ещё не запряг, а уже поехал!

– Девять лет назад, – Вале всё казалось, что невозможно не достучаться до близкого человека с такими простыми вещами.

– И за что любишь?

– Любят не за что-то, а потому что хорошо, когда он рядом!

– Ты мне сказки-то не рассказывай. Я жизнь прожила, – вздохнула мать.

– А я от такой твоей жизни сюда сбежала!

– Ну, пил Володька, лупцевал, безобразил, но потом-то исправился! Человеком стал, – напомнила мать.

– Исправился? После того, как я милиционеров попросила забрать его разок!

– Ты попросила? Да прям и мир без тебя бы не стоял! Ты, доча, тогда ещё сопливка была! Просто совесть у окаянного проснулась…

Но Вале больше не хотелось спорить, потому что распахнувшийся перед ней мир казался отмытым от прошлой грязи, насилия и унижения. И вышитые матерью на скатерти райские птицы с маленькими алыми клювами взлетели всей компанией, расселись на мебели Сониных родителей и поприветствовали всех ликующим щебетом.

Конец первой части.

Content

Мария Ивановна Арбатова
Вышивка по ворованной ткани

Часть первая Вышивка по ворованной ткани