Вячеслав Афончиков, Владлен Чертинов

Возвращая к жизни

Истории реаниматолога из «петербургского Склифа»

Серия «Научно-популярная медицина»

© Вячеслав Афончиков, текст, 2022

© Владлен Чертинов, текст, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2022

* * *

Глава 1

Воскрешение – наша профессия

Люди нашей профессии изменили у человечества отношение к смерти. До появления реаниматологов к тем, кто уходил в мир иной, вызывали священников, и они просто благословляли умирающих перейти грань между жизнью и смертью. Это была дорога в один конец. Теперь к умирающему вызывают нас. Приезжает скорая, проводится реанимация, и человек иногда возвращается.

Меня всегда впечатлял жизненный путь космонавта Георгия Берегового. Он начинал летать перед войной на фанерном биплане По-2, а всего через какие-то 30 лет совершил полет в космос на «Союзе-3».

В реаниматологии произошел примерно такой же прорыв. В 1952 году в издательстве «Медгиз» вышел учебник фармакологии академика Николая Вершинина. Он был обязателен всем врачам. И предписывал для снятия шока вводить подкожно коньяк. Такая вот была реанимация!

В 90-е годы аппарат искусственной вентиляции легких имел лишь две ручки и два индикатора: один показывал давление, другой – поток кислорода. А сегодня пульт управления такого аппарата сравним с кабиной истребителя: 10–15 ручек, а на дисплей выводятся 60–80 показателей. Разница примерно такая же, как между По-2 и «Союзом-3». А врач-реаниматолог – как пилот, он одновременно отслеживает 6–8 таких аппаратов.

Раньше, когда я готовил молодых ординаторов и проводил для них занятие по устройству респиратора РО-6 (Респиратор объемный, шестой), оно длилось полтора часа, и то последние 20 минут я не знал, о чем говорить. Сегодня я провожу для ординаторов три двухчасовых занятия по устройству аппарата искусственной вентиляции легких, и им все равно не хватает этого времени для усвоения материала. Еще пару десятилетий назад многие поражения легких были почти фатальны. Старые аппараты не позволяли обеспечивать больному искусственную вентиляцию легких дольше трех суток – после этого наступали серьезные осложнения. А сегодня мы сохраняем легкие и через месяц после подключения пациента к аппарату ИВЛ. Есть уже интеллектуальные системы, которые сами анализируют состояние больного и подбирают наилучший режим подачи в его организм кислорода и выведения углекислоты.

С каждым годом к нам везут все больше больных и все меньше из них умирает. С 1992 года, когда я пришел работать в отделение реанимации НИИ имени Джанелидзе, летальность в реанимациях значительно сократилась – с 20 до 15 процентов. И только профессионал знает, чего стоит каждый отвоеванный у смерти процент.

Раньше язвенники годами не жили, а мучились изжогой и болями. В 1992 году у нас ни одно ночное дежурство не обходилось без операции, связанной с перфорацией язвы (крайняя степень язвенной болезни, когда у человека уже образовалась дырка в желудке. – Ред.). Теперь, благодаря появлению нескольких новых эффективных лекарств, таких больных очень мало.

В 90-е годы инсульт был приговором. Если после него человек вообще выживал, то становился глубоким инвалидом. Сейчас сотни больных за год уходят от нас на своих ногах. Современные технологии диагностики и лечения, если успеть вовремя их применить, позволяют восстановить мозговое кровообращение до того, как значительная часть мозга инсультника умрет, и во многих случаях человеку инвалидизация даже не грозит.

Мы все чаще оживляем людей с остановившимся сердцем.

В свое время я учился в мединституте на кардиолога. Наш курс в 1992 году был первым, кому отменили распределение. Казалось бы, вот она свобода – устраивайся куда хочешь. И мы носились по городу с высунутыми языками в поисках работы, а нас никуда не брали. И скоро я понял, что кардиологи в городе не нужны. Причем перед словом «не нужны» хотелось вставить еще одно, нецензурное междометие. И это при том, что я из медицинской семьи (бабушка когда-то была главврачом Мариинской больницы, которая раньше называлась больницей имени Куйбышева), были какие-то знакомства, связи. Но такое общее настроение царило в обществе – никто никому был не нужен. Потому что год моего выпуска совпал с распадом СССР; в целом наш выпуск 1992 года напоминал пассажиров «Титаника» после встречи с айсбергом. Поэтому я ухватился за первую попавшуюся вакансию – реаниматолога в НИИ имени Джанелидзе. И за последующие три десятилетия ни разу об этом не сожалел.

Реаниматолог – это человек, стоящий на грани. Его взгляд обострен. Из реанимации многое вокруг видится иначе. И даже время для нас течет по-другому. Эта книга о здоровье и болезнях, о врачах и пациентах, о жизни и смерти.

Неизвестные болезни

Я закончил «Первый мед» Петербурга и до сих пор продолжаю полагать, что это – лучший медицинский вуз страны. Я хорошо учился, особенно на последних двух курсах, когда пошли клинические дисциплины. У меня были почти сплошные пятерки и вроде бы приличные знания. И вот я, гордый выпускник лучшего вуза, пришел работать в реанимацию НИИ скорой помощи имени Джанелидзе. И на первом же обходе у меня случился стресс. Мне показывают больных и называют диагнозы, а я их не знаю! Никогда даже не слышал про такие болезни! Почему-то в институте нам не говорили про синдром Мэллори – Вейсса (разрывы слизистой пищевода при упорной рвоте. – Ред.). Я понимаю, есть редкие болезни – одна на миллион. А тут во время обхода у одного, второго, третьего пациента «неизвестная болезнь» – это потрясающие ощущения. У нас в институте из программы обучения как-то выпала нейрохирургия. А в реанимации НИИ имени Джанелидзе у каждого третьего – черепно-мозговая травма. Приходилось подчищать пробелы в знаниях.

Были и другие удивительные моменты. Например, в институте я был уверен, что если больной умер по неизвестной причине, то патологоанатом после вскрытия обязательно вам ее назовет. Меня ждало большое разочарование. Оказывается, больной, трудный и непонятный при жизни, может оказаться таким же трудным и непонятным и после смерти. Далеко не всегда болезни сопровождаются изменениями внутренних органов. А патологоанатомы тоже нередко разводят руками.

Правило «золотого часа»

Время для реаниматолога – самый дорогой ресурс. Существует правило «золотого часа». Организм человека в момент сильной травмы переживает шок. В этом состоянии у него нарушено кровоснабжение мозга, легких, почек, желудочно-кишечного тракта. Большинство наших пациентов умирают от тромбозов или кровотечений. Но если человек после получения опасной для жизни травмы будет доставлен в больницу в течение часа, есть хорошие шансы его спасти. Если же эвакуация длилась дольше, то процессы в его организме примут необратимый характер. И тогда пусть нам даже удастся в первый момент стабилизировать какие-то жизненные параметры, все равно велика вероятность, что больной через неделю умрет от осложнений, от развития почечной недостаточности и т. д.

В течение первого часа его гораздо легче стабилизировать, особенно при инфаркте и инсульте. Их причина (в большинстве случаев) – тромб. Не позднее чем через 20 минут после доставки больного ему надо сделать компьютерную томографию, определить место тромба. Затем с помощью катетера зайти в нужный сосуд и быстро удалить этот тромб – зацепить его специальной ловушкой и восстановить кровообращение. Сегодня мы убираем у наших больных очень много тромбов. Ну а если имеем дело с внутренним кровотечением, наоборот, точно также с помощью катетера затыкаем сосуды.

Врачи и время

Время для реаниматолога очень насыщенно. Когда одна наша ученица (которая теперь уже замечательный доктор) однажды, учась в ординатуре, сказала, что у нее изменилось ощущение времени, я попросил ее не волноваться – просто она становится одной из нас. На это она мне заметила, что мой ответ, как из фильмов про вампиров.

Да, для нас время течет по-другому. На этой работе в сутках не 24 часа, а 1440 минут. Для нас болтать по телефону 20 минут – совершеннейшее безумие. Потому что всего за 3 минуты человек может умереть. Или за эти же 3 минуты мы можем успеть его подхватить и не дать умереть. 3 минуты для реаниматолога – вечность. За 5 минут развивается тот уровень гипоксии (нехватки кислорода), который становится необратимым. За 5 минут ты, спасая человека с гипоксией, три раза успеваешь вспотеть, у тебя пульс молотит, давление – 140. А когда ты его спас и тебя отпустило, ты смотришь на часы и видишь – прошло всего-то 2 минуты и 45 секунд. А тебе показалось, что ты прожил маленькую жизнь.

Такая насыщенность событий делает ощущение времени другим еще и тогда, когда ты оборачиваешься назад. Декабрь 2017-го, вспышка гриппа H1N1, тяжелые пневмонии. Прошло всего-то три года, а кажется, что это было вообще в прошлой жизни. С тех пор были и теракт в петербургском метро, и коронавирус, и еще тысяча других событий. Кажется, что грипп уже был в прошлой жизни.

Поскольку потерянное время очень сказывается на результатах нашей работы, мы и в водители реанимационных машин стараемся отбирать не только высококлассных шоферов, но и людей определенного склада. Мы их называем «шумахерами» (Михаэль Шумахер – известный гонщик «Формулы-1». – Ред.). Я периодически езжу с нашими водителями. Это можно сравнить с катанием на очень крутых каруселях. Если наш реанимобиль пробивается через пробку, то 5 минут езды на нем бодрят лучше, чем термос выпитого кофе. Очень выручают вертолеты. С их помощью к нам доставляют больных из других регионов и с мест ДТП на Кольцевой автодороге, куда машинам скорой помощи не подъехать. Мы принимаем в среднем пять бортов в неделю.

Кого спасать тяжелее всего

В НИИ имени Джанелидзе сегодня насчитывается одно подразделение анестезиологии и 8 реанимаций: две хирургических разного профиля, кардиохирургическая, нейрореанимация, кардиореанимация, отделение тяжелого сепсиса, токсикологический и ожоговый центры.

Тяжелее всего работать в тех отделениях, где чаще умирают люди. Как бы мы профессионально не деформировались, смерть человека – это всегда стресс. Самые стрессовые реанимации в этом смысле – ожоговый центр и отделение тяжелого сепсиса. И там, и там летальность заведомо высока – около 30 процентов.

Раньше сепсис назывался заражением крови. Но сегодня мы понимаем, что это не только инфекция, но и дефекты иммунитета человека.

У пациентов этого отделения в организме произошла какая-то катастрофа. Очагом сепсиса может стать перфорировавший желудок, воспалившаяся поджелудочная железа или даже содранная заусеница на пальце. Но человек уже не жалуется на больное место, с которого все началось. Воспаление захватывает не локальный участок, а весь организм. Мы собираем таких больных со всего Петербурга.

А с ожогами к нам эвакуируют пострадавших со всего Северо-Запада – из Пскова, Новгорода, Мурманска. Когда был пожар в клубе «Хромая лошадь» в Перми, массово везли и оттуда. Наш Ожоговый центр очень хорошо оснащен. Например, для пациентов с обожженной спиной установлены такие кровати, где они как бы плавают в невесомости – в специальном мелкодисперсном песке, продуваемом воздухом… Но психологически там работать, пожалуй, тяжелее всего. Привезли больного, у которого поражено 80 процентов кожи. Он с тобой разговаривает. У него ничего не болит (поскольку все, что могло болеть, уже сгорело). А ты знаешь, что его уже не спасти и через 2–3 суток этот человек, скорее всего, умрет.

Острые отравления

В НИИ Джанелидзе действует Городской центр по лечению отравлений. Это – токсикология, это наука о ядах и противоядиях. На мой взгляд, изумительная, увлекательнейшая наука! Отравления бывают самые разные – и угарным газом от работающего автомобильного двигателя, и вдыханием паров лакокрасочных изделий, и от укусов змей, скорпионов и каракуртов (есть любители держать у себя дома индийских кобр; помню сюжет рассказа Артура Конан-Дойля «Пестрая лента» – мне всегда было интересно, знают ли об этом соседи). Психически нездоровые пациенты при помощи таблеток и средств бытовой химии пытаются свести счеты с жизнью – это тоже токсикология. А специальность токсиколога довольно редкая – во всей стране их около 200 человек в системе Министерства здравоохранения.

И все-таки, приходя на обходы в токсикологическую реанимацию, я чувствую досаду. Вот лежит рабочий – он вдохнул что-то ядовитое не по своей вине, это нарушение техники безопасности на производстве; вот лежит пожилой человек – он съел таблетки. Но гораздо больше, чем следует, – это явный дефект ухода за ним и косвенный признак его «брошенности». Психиатрический пациент пытался покончить с собой – он не виноват, это болезнь. Все перечисленные – это процентов 30. Остальные – взрослые, дееспособные, осознанно принимавшие наркотики, суррогаты алкоголя или сам алкоголь в почти смертельных дозах. Да, врачебная этика предписывает нам одинаково относится и к несчастной старушке, сбитой на тротуаре водителем-наркоманом, и к самому этому наркоману, переборщившему с дозой. Такие принципы врачебной этики абсолютно справедливы и правильны – по крайней мере с точки зрения наркомана и его родственников. А с точки зрения старушки? Не могу не завершить цитатой моего любимого поэта Михаила Светлова:

Товарищ! Певец наступлений и пушек,

Ваятель красный человеческих статуй,

Прости меня! – я жалею старушек,

Но это – единственный мой недостаток.

Реаниматологи – универсальные солдаты

Сегодня многие приходят в медицину для того, чтобы стать узкими специалистами, а мы в реанимации, наоборот, применяем мультидисциплинарный подход. У нас, конечно, работает команда врачей различных специальностей, но при этом каждый наш реаниматолог и анестизиолог должен быть и универсальным солдатом. Потому что есть дежурства по выходным и если что-то происходит, например в ночь с пятницы на понедельник, дежурному врачу приходится принимать важные решения самому. Какова бы ни была твоя специализация, ты должен уметь разобраться с ритмом сердца, остановить кровотечение или убрать гной.

Ежедневно к нам привозят по скорой около 200 больных. У нас 108 реанимационных коек. Для сравнения: в других крупнейших больницах Петербурга – по 60–80. На эти 108 коек у нас приходится 90 врачей и 160 медсестер. Много это или мало? Если вдруг попытаться привести наш штат к нормам, рекомендованным приказом Минздрава, то придется набрать еще 426 человек. Их даже разместить и переодеть будет негде. На одну ставку у нас никто не работает. В основном на полторы. Больше нельзя по закону. Есть старый анекдот, объясняющий почему в медицине все работают именно на полторы ставки. Потом что на одну есть нечего, а на две некогда.

В годы моей юности многие молодые врачи хотели попасть на работу в реанимацию, чтобы проявлять героизм. Но здесь, как и в армии, никакого подвига быть не должно. Потому что подвиг одного человека – это всегда следствие просчета другого. Я преподаю и по опыту знаю: из 8 студентов, которые приходят на кафедру учиться на анестезиолога-реаниматолога, 2–3 неизбежно отсеются, потому что эта профессия не для них. В ней, как и во многих других профессиях, у человека должна быть голова на плечах. Но даже очень умные и толковые врачи от нас уходили. Потому что они были «свободными художниками», а реанимация – командный вид человеческой деятельности. Поскольку здесь счет идет именно на минуты, от персонала требуется суровая внутренняя дисциплина и слаженность действий. Когда меня спрашивают, какими качествами должен обладать врач-реаниматолог, я отвечаю: качествами воина, пахаря и первопроходца. Плюс интеллект и много-много учебы. Ничего особенного, все это достигается упражнением.

Коллеги, наблюдавшие со стороны за нашей работой с вновь привезенным больным, бывали поражены: «Ты ничего не сказал, только руку поднял, а медсестра тебе уже в нее что-то вкладывает».

У нас есть система оповещения: во время чрезвычайных ситуаций дежурный обзванивает врачей, у которых в этот день выходной, те приезжают и формируют дополнительные бригады. Но когда в 2017 году в петербургском метро случился теракт, мы даже не успели никого оповестить. Все свободные врачи сами приехали, услышав о произошедшем по радио.

Врачи-спринтеры и врачи-стайеры

Помимо военной терминологии к реаниматологам можно применить и спортивную. Я бы разделил их на стайеров и спринтеров. Стайер придет в нейротравматологию, спринтер – в токсикологию. Именно в последнюю сегодня стремится попасть молодежь, и текучка там минимальная. Одно время я по этому поводу немного недоумевал. Представляете, какой в Токсикологическом центре контингент больных! Среди них есть, конечно, 20–30 процентов случайно отравившихся, но остальные – алкоголики и наркоманы – сами себя отравили, зачастую не будучи в здравом уме. Я спросил об этом феномене заведующего Токсикологическим центром. И он объяснил мне его так.

Помимо всех зарплат и социальных статусов, каждый врач хочет видеть плоды своего труда. А в Токсикологическом центре результат лечения очень наглядный. Отравление быстро развивается, но и быстро проходит. Уже через 2–3 дня большинство пациентов выздоравливают.

Также быстро можно восстановить человека после травмы, шока, кровопотери. И совсем другое дело черепно-мозговая травма, когда только острый период длится 2–3 недели и ты еще к концу этого срока не понимаешь, вылечил ты больного или нет, а потом его еще надо восстанавливать месяц. Или заражения крови, которые приходится лечить 2–3 недели.

Врачи-стайеры – это те, кто готов долго ждать результатов своего труда, а может быть, и вообще их не дождаться. Врачи-спринтеры хотят получать удовлетворение от работы как можно быстрее.

В терапии чувства завершенности лечения гораздо меньше. Там пациент может прийти с хронической болезнью, его немного подлечат – астматик задышит, у сердечника исчезнут отеки, и он уйдет чуть менее больным, но все равно больным. И еще не раз потом к врачу вернется.

В любом случае для человека очень важны результаты труда. Если он делает бессмысленную работу, то смыслом его работы становятся деньги. И тогда человек перенастраивает свою философию: если деньги – моя конечная цель, то уже не важно, что я делаю для их зарабатывания. Это очень опасно. Если таких людей в стране станет критически много, то, в концов концов, мы можем построить общество, где все будут делать ничего.

У нас все серьезнее, чем в американском сериале

При том, что реаниматологи – частые герои фильмов и сериалов, мало где люди нашей профессии и работа реанимации показаны правдоподобно. Мой друг говорил: если в американском фильме советский офицер-подводник не ходит в милицейской фуражке – это уже большой успех Голливуда. Примерно то же самое и с фильмами про врачей. Даже если это трагическое кино, все равно смотреть его очень смешно. В одном из старейших учреждений Петербурга снимался эпизод какого-то фильма. Про любовь. Главный герой умирает, врачи его пытаются реанимировать, и ничего не получается. Но приходит девушка и поцелуем его оживляет. Моего друга и коллегу пригласили на этот эпизод консультантом. Он поглядел, как актеры играют реаниматологов, и сказал: «Отойдите, я лучше сам. Над нами смеяться будут». Его спросили: «Почему? Мы же снимаем не про вашу больницу». Он ответил: «Потому что мы старейшее учреждение. Даже эти стены многим врачам знакомы, и я не могу позволить, чтобы в них такое происходило».

Помню, как после выхода сериала «Склифосовский» на одной конференции все смеялись над ребятами из «Склифа», а они краснели и оправдывались, мы, дескать, тут ни при чем.

Более или менее адекватен старый американский сериал «Скорая помощь», но его сценарий написан врачом. Правда, он сам признавался, что сгустил краски, преувеличил интенсивность работы – убрал паузы и сделал нарезку. В каждой серии один день сжат до 40 минут. С учетом такого сжатия в нашем институте, когда за день поступает около 200 больных, можно снять кино и покруче. Особенно про то время, когда я начинал работать, – про 90-е годы.

Что я изменил бы в обучении медиков

Подготовка врачебных кадров – исключительно важное дело. Есть ряд прогрессивных идей, которые не были приняты в мире, но мне очень нравятся. К сожалению, я не помню фамилию американского профессора-медика, который предлагал, на мой взгляд, гениальную идею. Но она и в США не прижилась, и у нас не звучит. Этот врач говорил, что первые два курса в медицинском вузе должны преподавать практикующие врачи. То есть теоретическим дисциплинам должны учить практики. Например, анатомию может преподавать хирург, и это будет изумительно интересно. Он же не просто продемонстрирует анатомию руки, но и расскажет, как он пулю из нее доставал. Биохимию должен давать специалист из лаборатории. А физиологию, я уверен, должны преподавать мы, реаниматологи. Мы ее лучше всех знаем.

От преподавателей теоретических дисциплин должно пахнуть порохом и кровью. Тогда у молодежи глаза будут гореть. Если реализовать эту гениальную идею, в подготовке врачебных кадров будет большой прорыв.

Глава 2

Пациенты как дети малые

Пациенты-бандиты

Я писал эту книгу во время пандемии коронавируса. Меня часто спрашивают, бывало ли в моей медицинской практике что-то более опасное. Бывало. Что-то опасное происходило в начале 1990-х годов. Когда мы из мирного советского времени вошли в период бандитизма и стрельбы. Вошли в войну – внутреннюю, гражданскую. Надо смотреть правде в глаза: 1990-е – это гражданская война. В 1970-х годах в Ленинграде огнестрельное ранение случалось от силы три раза в год. Выросло поколение врачей, редко видевших ножевые ранения и практически никогда – минно-взрывную травму. И вдруг все это обрушилось на страну. Тогда, в 1990-е, нас, конечно, очень выручали военные медики – те, что прошли Афганистан. Они знали, что такое огнестрельное ранение живота. Гражданские хирурги не были виноваты в том, что не знают – они просто такого не видели.

Типичный пациент 90-х: три промиле алкоголя в крови, доза наркотиков и пистолет за поясом. Нам часто привозили раненых, а их «братаны» приходили их охранять. Бывало, они так переживали за больного, что, приняв наркотики, засыпали где-нибудь в коридоре. Иногда забывали у нас свое оружие.

Порой не сразу удавалось понять, чего «братан» хочет. Приходит такой посетитель, называет фамилию больного и говорит: «Доктор, мы очень волнуемся». Ты рассказываешь ему: «Да, привезли такого, у него черепно-мозговая травма, есть угроза для жизни. Сейчас нейрохирурги будут удалять гематому. Мы делаем все, чтобы его спасти». А посетитель: «Нет, доктор, вы меня не поняли. На нем цепочка была золотая. Мы волнуемся, не пропала ли».

Однажды к нам в реанимацию попал крестный отец местной группировки. Его братва самые дефицитные лекарства доставала за считанные минуты. Как доставала – второй вопрос. Его спасли, хотя шансов на это было мало – нам, врачам, объясняли, что наши шансы на выживание такие же, как у него.

Нам повезло, что мы пережили смутное время молодыми, задорными, дерзкими. Нам было лет по 25–32. Если смутное время приходится на более раннюю пору – лет на 18–20, то оно будет способствовать деформации твоего характера и личности. Если на 25–32, то для мужчины это как в армию сходить – то же самое, что кочевать на тачанке с батькой Махно и одновременно его лечить, перевязывать. А вот после 45 лет мне бы уже не хотелось это все повторять.

В 90-е годы попадались не только интересные пациенты, но и интересные санитары. Раздевают привезенного коммерсанта, а у него из карманов «зелень» сыплется. А потом читаем в квитанции о принятых вещах: «Куртка кожаная грязная, брюки, запачканные кровью, один доллар США». Но это было чревато – могла приехать братва и потребовать финансового отчета. От таких санитаров мы, кончено, избавлялись. Набирали новых. Но там же, где и предыдущих, на улице. На Западе санитары – это так называемые «технишн» – специально подготовленные люди, прошедшие определенный отбор, сдавшие зачеты. Они зарабатывают небольшие деньги, но вполне приличные для людей без образования. А у нас еще лет 10 назад санитаром был человек с улицы. Зарплата маленькая, никто не хотел на такую идти. Выручали жители области, которые приезжали утром на электричке, и, отдежурив сутки, возвращались домой. Сейчас младший медпресонал все-таки проходит какие-то курсы. Пусть и формальные пока, но все равно дело сдвинулось с мертвой точки.

Пациенты-бизнесмены

Помимо бандитов в 90-е годы появилась еще одна категория пациентов и их друзей, которых раньше не было, – бизнесмены. По сегодняшним меркам, как правило, довольно мелкие. Бизнесмен 90-х – очень маленькое, но безумно амбициозное и смешное существо. Человеку, заработавшему первую тысячу долларов, кажется, что сейчас он купит весь этот мир (но пока не покупает, ждет, когда акции подрастут). Диалог с мелким смешным бизнесменом у меня был всегда примерно один и тот же – стандартный. Он приходил и говорил:

– Здесь лежит мой братан (друг, родственник – нужное подчеркнуть). Доктор, сделайте, чтобы все с ним было хорошо.

– Давайте уточним, что значит, все хорошо, чтобы я понимал. Вы хотите, чтобы было, как в Америке?

– Да, точно. Как в Америке.

– Нет проблем. Первые четыре недели лечения черепно-мозговых травм – 72 тысячи долларов (так тогда было в США).

После этого следовала немая сцена. Надо было выдержать драматическую паузу (все по Станиславскому), пока до бизнесмена доходил смысл сказанного и он произносил правильную фразу:

– Но доктор, мы же с вами не в Америке.

– Знаете, мне очень приятно общаться с умным человеком, – говорил я. – А то некоторые не понимают, что мы не в Америке, и ждут от нас американских результатов.

После этого надувшийся от собственной значимости бизнесмен тут же сдувался, как воздушный шарик, и уплывал по больничному коридору.

Если же мелкий бизнесмен сам выступал в роли пациента, как правило, подвыпившего, и давал понять, что может купить больницу, то у моих коллег – врачей скорой помощи – была традиция возить их в больницу имени Красина. Она находилась между Ириновским проспектом и шоссе Революции. Очень старая, развалившаяся. Было ощущение, что она понемногу уходит под землю. Бизнесменов возили туда исключительно из гуманных соображений – такую больницу, как больница Красина, было гораздо проще купить по остаточной стоимости, чем какой-нибудь современный оснащенный «тысячник», да и полуразрушенной больнице Красина было бы весьма полезно, чтобы ее купил новоявленный меценат. К сожалению, однако, больницу имени Красина никто так и не купил.

Пациенты-чиновники

С некоторых пор появилась еще одна интересная категория пациентов – чиновники. Если выбирать между ними и бизнесменами, я бы предпочел бизнесменов. Когда лечишь крупного чиновника, ты всегда ему должен за то, что он доставил тебе счастье его лечить. Бизнесмен иногда поблагодарит, чиновник, который скажет «спасибо» – исключение. Выздоравливая, он начинает капризничать. Чиновник может сказать: «Вот в прошлом году я ездил на спа-курорт. Там лечебные процедуры были не такие болезненные». Но у нас не спа-салон, а реанимация. У нас возникает много неприятных моментов. Даже укол – это больно. Чиновник может остаться недоволен. Я не говорю про всех – встречались и вполне адекватные люди. Я про некоего усредненного чиновничьего представителя. Бизнесмены тоже разные бывают, но в целом они как-то получше, особенно крупные.

Пациенты-силовики

Бывали среди наших пациентов и люди из правоохранительных органов, которых тоже удавалось спасти. Только без дорогих препаратов. В 90-е годы с ними тоже иногда случались инциденты. Одному нашему врачу, например, руку сломали. Но в то время сотрудники милиции могли не сильно отличаться от бандитов. А если говорить о нынешней ситуации, то пациенты в погонах на порядок отличаются в лучшую сторону от пациентов без погон. Полицейские, военные, прокуроры все-таки приучены к дисциплине, самоорганизации. Они люди системы, в которой просто так в любые руки оружие не дают. В этой системе человеку объясняют, что не может командовать тот, кто не умеет подчиняться. Общаться с людьми в погонах нам, врачам, намного проще. Они с порога угрожать не будут. Не начнут разговор со слов: «Я прокурор и всех вас посажу».

Консилиум призраков

Много хлопот доставляли и доставляют пациенты-алкоголики. Сегодня уровень алкоголизации в обществе снижается. Мы это видим. Количество алкоголиков среди пациентов нашего Токсикологического центра сокращается. А тогда, в начале 90-х годов, во времена «паленки» и спирта «Рояль», когда чуть ли не каждое второе предприятие разливало водку, реанимация была переполнена неадекватными людьми. Это рождало массу происшествий. В том числе и курьезных.

Отдельной психиатрической службы в нашей клинике тогда не существовало. Не было специального отделения, куда можно было укладывать таких больных. Поэтому неадекватного пациента могли отказаться забрать из реанимации в отделение. А еще были спорные случаи – то ли он адекватен, то ли нет. Если это пациент с черепно-мозговой травмой, таких мы у себя в реанимации однозначно оставляли, потому что с ними много чего могло случиться. Но поступали и люди с нарушением ориентации в пространстве и времени на почве употребления алкоголя. Вот с ними возникали проблемы. Описываю реальную ситуацию: у нас лежит стабильный мужчина лет 45, водитель грузовика, как сейчас помню, после операции язвы желудка (раньше таких пациентов было очень много). С ним все нормально, его нужно увозить из реанимации, чтобы освободить место для другого тяжелого больного. Ведь места в реанимации – на вес золота. Подхожу к нему: «Анализы у вас неплохие, можно переводить на отделение». Он радуется: «Да, доктор, конечно, хочу на отделение. Мне у вас здесь все понравилось. Особенно пингвин, который в углу сидит и глазами зыркает. Но я же понимаю, что это фотоэлементы!» Стоп! «Только этого не хватало!» – думаю я. А мы уже вызвали персонал из хирургического отделения, куда водителя грузовика должны были переводить. Я тут же прокручиваю у себя в голове дальнейшее развитие событий. За ним сейчас приедут, он заговорит о пингвине, и санитары из хирургического отделения откажутся его забирать. Меня это очень пугает, потому что уже заканчивается операция и на место шофера надо класть другого больного. Я спрашиваю тогда: «Вы сейчас пингвина видите?» – «Да». «Я тоже его вижу, – говорю я. – Но рассказывать о нем никому нельзя. Если скажете, вас объявят сумасшедшим, поставят на учет и лишат водительских прав». Для водителя грузовика лишение прав – катастрофа. Поэтому он прислушался к моим словам. За ним приехали санитары из хирургического отделения, стали перекладывать его на каталку. Он им улыбается. Он по-прежнему на позитиве. Но украдкой показывает мне глазами в угол, где сидит пингвин, и подносит палец ко рту. Показывает, что помнит наш уговор.

А осенью 1994 года я наблюдал самый уникальный случай уважительного отношения к врачам. У нас лежала женщина лет сорока. Она была в состоянии белой горячки. Общалась с галлюцинациями, которые ее окружали. Среди этих призраков были ее родные, знакомые. Кого-то она отправляла за пивом, кого-то, видимо, из тех, кто помладше, воспитывала, у кого-то спрашивала советов. И в этот момент начинается обход. В палату вместе со мной входят два профессора Военно-медицинской академии, заведующие отделениями – солидные уважаемые люди. Эта женщина увидела нас, обвела взглядом все свои галлюцинации и сказала: «У меня сейчас консилиум. Все вон отсюда». Она проводила их взглядом, потом повернулась к нам и сказала: «Видите, что творится. У меня только что закончился свой консилиум». Такого уважения к медикам я больше не встречал и вряд ли когда-либо встречу. Человек выгнал свои галлюцинации из-за прихода врачей!

Правильная стратегия выздоровления

В поведении больных есть две крайних противоположности – полный уход даже в пустяковую болезнь и полное отрицание болезни.

Первые, как правило, лежат с томным взглядом, говорят тихим голосом. Такое поведение в основном ориентировано на окружающих – чтобы пожалели. Этим людям, видимо, в обычной жизни до болезни не хватало тепла, ласки, внимания, и они ухватываются за болезнь, как за средство получить недополученное в обычной здоровой жизни. Следующая стадия в их поведении: если болезнь не приходит, я ее вызову и все равно получу то, чего мне недодали.

А есть те, кто вообще отрицает болезнь. Им вечно на работу надо. Реальная история: мой друг звонит мне с температурой 39 градусов, он задыхается, у него коронавирус. Звонит и просит меня: «Подскажи, как закрыть больничный, я на работе нужен». Я ему говорю: «Тебе не больничный надо закрывать, а вызывать скорую и ехать в больницу – ту, где могут дать кислород».

И тот, и другой тип поведения вредны. Но отрицание болезни опаснее. Самая эффективная психологическая стратегия выздоровления – это настрой на победу и сотрудничество с врачом.

Дружите с врачом, а не с болезнью

Еще Гиппократ говорил: есть трое – врач, пациент и болезнь. Если двое объединяются, они всегда побеждают третьего. Если пациент объединяется с врачом, то он борется. А если он теряет веру, то быстро угасает. Не всегда происходит именно так, но большая доля правды в этом есть. Были случаи, когда пациенты проявляли волю и мужество. От работы с ними получаешь большое удовлетворение.

У человека, который хочет выздороветь, должно быть понимание, что врач – его союзник и они воюют вместе. Должен быть оптимистичный настрой: мы победим, как бы ни было трудно. И должна быть воля. В каких-то случаях больному надо три дня полежать, а в каких-то, наоборот, сесть и посидеть, потому что хватит лежать (конечно, предварительно посоветовавшись с врачом). Это требует волевых усилий.

Синдром взрослого ребенка

Есть такой предмет «медицинская психология». На мой взгляд он не совсем правильно преподается в медицинских вузах. Нам рассказывали о психологии больных на 2-м или 3-м курсе, когда мы их еще в глаза не видели. Правильнее было бы читать этот предмет на 5-м курсе, когда студенты уже ходят из одной больницы в другую. Ну и еще гораздо серьезнее надо бы психологию преподавать. По крайней мере, серьезнее, чем было в наше время (не знаю, как это происходит сейчас).

Я нигде в учебниках по медицинской психологии не встречал того, о чем сейчас расскажу. Это мое собственное наблюдение, основанное на личном опыте и довольно большой практике. Я считаю, что, заболев, человек психологически переключается с программы «взрослый» на программу «ребенок».

Чем ребенок отличается от взрослого (если, конечно, его жизнь не протекает в экстремальных условиях – где-нибудь в Африке, где не хватает еды и воды)? Жизнь ребенка беззаботна. За него обо всем думают родители. Ребенок может принимать решения, но не отвечает за их последствия. Взросление – это, собственно, переход к самостоятельному управлению собой и принятию ответственности за последствия своих решений.

Так вот, когда наступает болезнь, особенно если это происходит внезапно, и человек не успевает адаптироваться от режима здоровья к режиму болезни, он пугается. И превращается в ребенка. Ему страшно принимать какие-то решения – например, ехать в больницу или нет. Его надо уговаривать. «Давай сделаем укол?» – «Нет». Ребенку в такой ситуации надо дать конфетку, игрушку. Если есть такая возможность, врач это и делает. Но бывают острые ситуации, когда уговаривать некогда.

Привезли человека с желудочным кровотечением. Мы это видим по характерным клиническим признакам – рвота кровью или содержимым цвета «кофейной гущи», черного цвета стул, бледная холодная кожа, снижение давления. Картина достаточно типичная. Но чтобы найти источник кровотечения, ему нужно сделать гастроскопию или, как говорят обыватели, проглотить кишку. И я вас уверяю, сегодня в 80–90 процентов ситуаций этой кишкой все и решается. Пациенту не нужно резать живот, отрезать желудок, как делали раньше при язвенных кровотечениях. Но гастроскопию надо провести вовремя. Потому что пациент теряет кровь, а это конечный ресурс (у мужчины 70 миллилитров на килограмм массы тела, у женщины – 65), который убывает. И без согласия больного мы не можем дать ему проглотить эту кишку. Он взрослый человек. Но говорит: «Нет, не буду глотать – мне страшно». Ему можно сказать, что мы сделаем обезболивающий укол, он будет в полудреме и ничего не почувствует. А если все-таки откажется? Что делать? Просто смотреть, как он умирает? Или совершать над ним насилие? Вызвать четырех санитаров, привязать его и что-то делать против его воли? Но насилие над человеком жестко регламентируется нашими законами. Теоретически можно было бы прибегнуть к психиатрическим препаратам. Психофармакология – великая дисциплина. Сегодня абсолютно не нужно работать в гестапо и кого-то пытать. Сломать сознание и волю человека можно в любую нужную сторону этими препаратами. Но мы не имеем права это делать без медицинских показаний. В данном случае их нет, и если человек отказывается глотать кишку, остается один выход: воздействовать на него чисто психологически – беседой.

Если пациент юридически взрослый, а психологически у него в голове что-то щелкнуло и он переключился в регистр «ребенок», доктор должен научиться без медикаментозных и физических воздействий переключать этот тумблер в обратную сторону. Вот это как раз серьезный пробел в обучении студентов-медиков.

Есть разные психологические приемы. Например, такой – очень хороший, хотя и жесткий. Врач возвращает пациента в реальность, предлагая ему подписать бумагу-согласие, в которой говорится, что если он не проглотит кишку, то через два часа может умереть. Пожалуйста, он – свободный человек свободной страны, который сам решает свою судьбу. Имеет право не лечиться и умереть. В этой ситуации человек уже не может оставаться ребенком. Он будет вынужден сам свой тумблер переключить. И я вас уверяю, в 99 случаях из 100 пациент, нахмурив брови, будет смотреть на врача секунд 30–40, а потом скажет: «Ну, хорошо, давайте сделаем вашу гастроскопию, раз так дело обернулось». Это простой пример. С такими случаями мы сталкиваемся едва ли не каждый день. Очень важно, чтобы об этой особенности человеческого поведения знали не только врачи, но и все остальные. Например, читатели этой книги. Моя книга для здоровых. Но все здоровые когда-нибудь заболевают, и они должны быть готовы к болезни психологически. Должны уметь свое поведение контролировать и понимать, что врач действует ему на благо. Сейчас, увы, наши люди часто этого не понимают. Русский человек мелочиться не любит. Если ему в какой-нибудь больнице вкололи в попу болезненный укол, он будет жаловаться. И жалобу напишет не главврачу больницы, а на имя президента.

Родственники пациентов

В 90-е годы, когда я пришел работать в НИИ скорой помощи, со страной происходили стремительные перемены. И сегодня я имею возможность сравнивать то, что было, с тем, что стало. Если эффективность лекарств и методов лечения, качество аппаратуры улучшились, то «качество» людей ухудшилось. Это очень хорошо заметно на родственниках пациентов.

Дарю социологам прекрасную модель. Стоит очередь куда-нибудь – поставьте там скрытую камеру и снимайте весь день. Вы увидите, что каждые восемь из десяти человек стоят спокойно, а двое хотят пролезть без очереди. Так же и с нашими пациентами, и их родственниками. Восемь нормальных, а двое нет. Но эти двое могут испортить врачу весь день.

Сегодня, если доктор выходит на беседу с родственниками больных в приемном покое, то двое из десяти обязательно будут ему откровенно хамить. Но самое прискорбное даже не в этом – хамы были и в советское время. Хуже всего то, что остальные восемь нормальных родственников ничего этим двоим не скажут. В СССР такого бы не было. Хамов обязательно бы остановили, одернули, поставили на место. Советское общество было с чувством локтя и коллективной ответственностью; это было здоровое общество. Мое убеждение: 90-е годы и были устроены для того, чтобы люди утратили чувство коллективной ответственности, чтобы сидели и молчали. Кто-то ворует, лезет без очереди – а все сидят и молчат. Если сунешься – можешь получить пулю. То же самое и в приемном покое. Большинство людей хорошие, но когда они видят подонка, молчат. Индивидуализм приводит именно к этому. В 90-е годы, когда общество перевели в режим потребления, коллективизм был утрачен, а самое главное, вместе с ним утрачен оказался и здравый смысл. В Великом Новгороде врачи скорой помощи устраивали пикеты. Одним из их требований было обеспечить дежурные бригады новыми машинами (старые выработали свой ресурс и вот-вот грозили развалиться). При этом население города никак не поддержало врачей. Но давайте зададим себе простой вопрос: кому больше нужны новые машины скорой – населению или докторам?

Был и другой скандал: под Екатеринбургом в Нижнем Тагиле вдруг решили уволиться все хирурги. У них была низкая зарплата, к ним предъявлялись какие-то претензии. У людей накипело. Они дошли до какой-то точки и решили уволиться. Это тоже очень интересный пример. Обыватели любят нам говорить: не нравится – увольняйтесь! И несколько нижнетагильских хирургов (всего трое, но это все, кто был в той больнице), услышав рекомендации обывателей, взяли и написали заявления об увольнении. Для справки читателям сообщаю, что для поддержания круглосуточного дежурства необходимо как минимум 4,75 ставки специалиста. Сразу скандал, сразу истерика! Почему? Вы же сами рекомендовали им уволиться. В чем проблема? Значит, когда вы советуете врачам увольняться, вы уверены, что они не последуют вашему совету? А представьте себе на мгновение, что такое иногда случается. До этого момента всем было наплевать, сколько получают хирурги. А сегодня у обывателей случилась истерика: они завтра уволятся, и мы останемся без хирургической помощи. Но что мешало просчитать на один ход вперед и поддержать этих людей, выйти на митинг? Обычно на это возражают: «Ну нельзя же чуть что – сразу на митинг». Почему нельзя? За Химкинский лес вон ведь как общественность бурлила! Почему бурлила? Деревца жалко! А врачей вам, господа из гражданского общества, когда-нибудь было жалко? Хирург лечит, он каждый день спасает чьи-то жизни. Нужно иметь совсем немного ума и воображения, чтобы понять, что «чьи-то» – это именно ваши!

Если речь заходит о тяжелом положении врачей, остальные граждане сегодня обычно рассуждают так: «Это не моя проблема, сами сделайте, чтобы у вас было нормальное оборудование, нормальная зарплата, а я уж приеду к вам и, так и быть, полечусь. Я ведь плачу налоги». Пока мы не изменим вот такую общественную позицию, ничего не только в медицине, но и в стране по-настоящему не наладится.

Проверенное средство – звонок министру

В любой больнице родственники приходят на беседы с лечащими докторами в специально отведенные для этого приемные часы. При этом нередко повторяется одна и та же ситуация. Ты честно рассказываешь родственникам о ходе лечения пациента, о его самочувствии, прощаешься. А дальше начинается что-то гротескное, но, к сожалению, типичное. Раздаются звонки. Звонит бывшая жена моего школьного друга. Звонит главврач соседней поликлиники. Звонит уважаемый профессор медицинского вуза. Все звонят, чтобы узнать состояние того самого больного. Оказывается, вот те родственники, которые приходят к тебе каждый день в 12 часов, и ты все им рассказываешь, почему-то считают, что ты что-то от них утаил. И пытаются дознаться правды разными способами. Но если я говорю напрямую родственникам о больном все, как есть, то, пройдя через нескольких человек, информация может искажаться. Как в детской игре «испорченный телефон». Сравнивая сведения из разных источников, родственники могут подумать, что здесь что-то не так! Это порождает конфликты.

Второй вариант действий родственников – попытка повлиять на процесс выздоровления больного через демонстрацию врачу своих связей. Я называю этот способ «звонком министру рыбного хозяйства». Если человек не знаком с министром здравоохранения, но знаком с министром рыбного хозяйства, он обязательно ему позвонит. Для того, чтобы тот позвонил министру здравоохранения. А уже он в свою очередь – в комитет здравоохранения Петербурга. Сам его председатель, наверное, не будет звонить лично мне. А вот его заместитель может (мы знакомы, у него есть номер моего телефона). Я встану по стойке смирно и доложу о состоянии больного. Он передаст мои слова председателю комитета, тот – министру здравоохранения, он – министру рыбного хозяйства и т. д.

Для чего это делается? Для того, чтобы я понял, что пациент не простой, а со связями на самом верху. То есть на как бы крыше их как бы автомобиля установлена как бы мигалка. Наверное, родственники думают, что после этого я испугаюсь, и если до этого плохо лечил больного, то теперь после звонка из Кремля, ФСБ, ЦРУ (Центральное ревизионное управление РФ, чтобы вы плохого обо мне не подумали) начну лечить хорошо. На мой взгляд, это грани безумия. Эти люди не понимают, что врач лечит в меру своих способностей, знаний, опыта и навыков. Лечить хорошо для любого врача – это нормальное состояние. А лечить плохо для него трудно – надо перестроиться.

С другой стороны, если эти люди, звонящие в Минрыбхоза, привыкли делать что-то качественно только под угрозой административной расправы – тогда все логично, ибо всем нам свойственно судить о других по себе…

Однажды мы на двух машинах приехали из Петербурга в другой город, чтобы забрать там двух пациентов из местной реанимации. Они были действительно очень тяжелые. Нуждались в немедленной транспортировке в НИИ имени Джанелидзе, их жизни угрожала опасность. Но в местной больнице был и третий больной. В совершенно стабильном состоянии, он даже не находился в реанимации и в транспортировке в Петербург не нуждался. Но рядом с ним была его мама. Она настаивала на перевозке. Из ее уст прозвучала чудовищная по своей нелепости фраза: «А у меня знакомые на 1-м канале российского телевидения». Я сделал удивленное лицо и сказал: «Никогда не знал, что 1-й канал занимается травмами позвоночника». На что услышал: «Он не занимается травмами позвоночника, но вашу жизнь испортить может». Я в ответ соврал: «У меня друг работает в рыбнадзоре, но это не значит, что вы теперь не будете рыбу есть». Мамаша не успокоилась, взяла телефон и, видимо, нажала сразу на все педали, какие у нее были. Мы с хирургом вышли покурить (я тогда еще курил) в ожидании, когда пациентов оформят. За нами вышла мамаша. Я сказал ей: «Хотите расскажу, что вы сделали? Вы, вероятно, позвонили куда-то наверх и сказали, что вашего сына тоже надо везти в Петербург. Что могут сделать наверху? Позвонить руководству города и сказать, чтобы они организовали машину. Но поймите, мы приехали из Петербурга на двух хорошо укомплектованных реанимационных машинах. И мы сейчас увезем на них двух тяжелых пострадавших, которым нужна экстренная помощь. В этом городе таких машин нет. Поэтому вам для перевозки, скорее всего, организуют какую-нибудь старую «Газель». Более того, в этом городе в машинах скорой уже нет и врачебных бригад. И вот на этой «Газели» по плохой дороге без врача повезут вашего сына. Мы не знаем, есть ли у него перелом позвоночника (он действительно был под вопросом, так как томограмму нельзя было сделать – в этом городе отсутствовал томограф), но такая поездка ему на пользу точно не пойдет. Но поскольку вы привели в движение все административные шестеренки, процесс уже не остановить.» И тут – это было великолепно! – во двор въехала раздолбанная «Газель», на бортах которой красные кресты гармонично соседствовали с пятнами ржавчины. Из нее вышла молодая девушка-фельдшер. Мамаша побледнела: «Ой, а что делать?» Я честно ответил: «Не знаю».

Эта система – не есть что-то новое, появившееся при капитализме. Она была очень развита и в Советском Союзе и гениально показана в фильме «Мимино», когда главного героя устраивал в гостиницу солист Большого театра. Но оказывается, эти советские схемы в ходу до сих пор. На мой взгляд, людьми, которые к ним прибегают, в первую очередь движет гордыня. Они звонят своему министру рыбного хозяйства не столько для того, чтобы помочь попавшему в больницу близкому человеку, а чтобы показать: врач никто, а они очень большие и значимые люди.

Честно скажу, мы, врачи, не помним фамилии наших пациентов, потому что их много. Типичная ситуация: к тебе приходит человек с тортиком и говорит: «Доктор, здравствуйте. Я Иванов Иван Иванович. Помните меня?» – «Извините, нет». Тогда он говорит: «Закрытый перелом правой ключицы, таз, голень, бедро сломаны». И только тогда ты реально его вспоминаешь. Мы помним пациентов через диагнозы, а их имена нам мало что говорят. Я бы вообще предпочел, чтобы врачи не знали фамилий пациентов во время лечения. Пусть фигурируют под номерами. Я за то, чтобы делить больных по тяжести состояния – уделять наибольшее внимание тем, кто тяжелее.

Нужно ли пускать родственников в реанимацию

Это обыграно во всевозможных художественных произведениях и в кино. Главное, что делает врач, – не дает близким людям общаться с героем. «Его сейчас нельзя беспокоить», – всегда говорит доктор в любом фильме. Про войну, про революцию – про что угодно. Дедушка с бородкой в белом халате препятствует девушке прорваться к возлюбленному, а она все равно прорывается, потому что любит. И то, с каким напором девушка отталкивает пожилого врача, является физическим проявлением силы ее любви.

Сегодня идею о том, что пациенту нужен полный покой, развернули на 180 градусов. Это случилось относительно недавно. После обращения актера Хабенского во время ежегодной прямой линии главы государства Минздрав принял решение, согласно которому мы теперь обязаны пускать в реанимацию родственников больных.

Я сразу вспомнил несколько случаев из своей практики. Однажды в составе комиссии Минздрава приехал в город Александров Владимирской области. Это было связано с программой оказания помощи пострадавшим при ДТП. Мы проверяли все больницы на крупных трассах. Подъезжаем, а вокруг больницы горят костры. Главврач дико извинялся. Оказалось, это цыгане разбили табор, потому что в больницу попал их барон. Все они считали его своим родственником. В связи с этим вопрос: если ко мне завтра попадет такой же барон, я весь табор в реанимацию пустить должен?

В 90-е годы, когда вокруг стояла стрельба, нам часто привозили раненых. А друзья-родственники приходили их охранять. Мы в те годы бандитов со стволами не пускали в палату, а сейчас после письма из Минздрава обязаны это делать?

Или другая ситуация – родственник приходит нетрезвым. В соответствии с Письмом Минздрава мы имеем право пьяных в реанимацию не пускать. А в соответствии с федеральными законами – мы не имеем права недобровольно освидетельствовать. Получается, что мы не имеем права утверждать, что в стельку пьяный гражданин – пьяный! А он возьмет и уронит по пьяни монитор стоимостью в 3 миллиона рублей. Это очень даже запросто может случиться, потому что у нас теснота. По санитарной норме на одного больного должно приходиться 13 квадратных метров площади. Но во всех больницах, построенных до распада СССР, эта норма не соблюдена. В то же время реанимационная койка оснащена дорогостоящей аппаратурой. А если вдруг посторонний человек что-то сломает, кто будет за это платить – больница или посетитель? Или зацепит капельницу соседнего пациента, которому он ни разу не родственник, и нанесет ему вред? Юридический механизм таких ситуаций совсем не прописан. Есть лишь декларативное заявление «всех пускать».

Часто родственники, оказавшись в палате, начинают всех дергать: почему медсестра или доктор занимаются другими больными, а не моим? Или, начитавшись о болезни в Интернете, пытаются учить врача, как правильно лечить. Пока родственники за барьером, таких конфликтных коллизий не возникает. Вообще эта практика – пускать родственников к больному пришла из детских больниц. Маленьким детям очень страшно там оказаться без мамы. Но в детские больницы у нас родителей всегда и так пускали. И одно дело мама с ребенком, а другое – друзья, пришедшие к наркоману с «гостинцами», после употребления которых его из обычной палаты снова везут в реанимацию с диагнозом «передозировка». Это, кстати, очень реальная ситуация в нашей повседневной работе.

Еще вопрос: а самого больного надо спрашивать? Может, человек против того, чтобы его видели с разрезанным животом, а волю его никак не узнать, так как он находится без сознания. Не нарушим ли мы прав больного? Скажу больше: мы и раньше пускали родственников. Но в тех случаях, когда были уверены, что это пойдет на пользу больному, принесет позитивные эмоции. Но ситуации бывают разные. Может, встреча с родственниками больного только добьет. Некоторые наши пациенты даже маму с папой не хотят видеть. Я уж не говорю про потенциально конфликтные моменты, которые неизбежно будут возникать.

Когда я студентом был на практике в Ленинградской области, то стал свидетелем такого случая. Лежал у нас в отделении кардиологии пациент, перенесший инфаркт. Конечно, это были давние времена – конец 1980-х годов. Тогда не лечили инфаркты как сейчас – не делали ангиографию, не ставили стенты. Лечили по-старинке – две недели покоя, давали какие-то антикоагулянты. Пациент был очень милый дядечка лет шестидесяти. Работал шофером в совхозе. Однажды, когда ему стало получше, он отпросился у заведующей на выходные домой. Вроде бы это было не положено, но уже прошло две недели, и чувствовал себя он нормально. Но в эти выходные к нему в гости зашла то ли родственница, то ли знакомая. Узнав о том, что с ним случилось, она всплеснула руками: «Господи, какое горе! Теперь же тебе инвалидность выпишут. Шофером нельзя будет работать». В общем, описала дядечке его перспективу. А он всю жизнь проработал шофером и теперь задумался над тем, что жизнь его кончена. Он умер на месте – там, у себя дома. Повторный инфаркт. Заведующая отделением себя очень винила, что отпустила его домой к родственникам, но на самом деле это была не ее вина. Пришла какая-то дура и сказала то, чего больному человеку говорить нельзя. У него случился спазм коронарных сосудов, который он уже не перенес. Хотя в принципе мог бы еще прожить лет 15–20 или сколько ему на роду было написано.

Покой очень важен при лечении многих болезней. При переломе накладывают гипс и жестко фиксируют поврежденную руку для того, чтобы в первое время, пока она не зажила, ей был обеспечен полный покой. Точно так же при черепно-мозговой травме, чтобы обеспечить покой поврежденному мозгу в первый острый период, пациентов сегодня все чаще вводят в искусственную кому. Она представляет собой тот же самый лечебный наркоз, но продолжительностью не два часа, а 5–15 дней.

Вот почему врач во многих случаях может решить, что больному нужен покой. Вернее, он раньше мог это решить. А сегодня за него решает общественность. Благодаря инициативе Хабенского врач уже не в силах оградить пациента от такого типа общения. Но тогда снова возникает тот же вопрос: а кто отвечает за последствия? Разве мы можем знать, о чем родственник будет говорить с пациентом? Во благо ли это будет или во вред? Но он это делает, а за последствия отвечаем мы. На мой взгляд, это – безумие. Я не контролирую ситуацию, но отвечаю за ее последствия. Это как если бы ты не рулил машиной, но отвечаешь за то, что она попала в ДТП.

Да, на Западе в реанимации везде пускают. Но там для начала другая система мониторинга. Там даже в кладовках, куда медсестра отлучается за лекарствами, над стеллажами висят экраны, на которые выведены показатели состояния всех больных. Давайте сперва обеспечим в наших реанимациях такой уровень мониторинга. Давайте приведем помещения в соответствие с санитарными нормами. Но это сложно, так как требует серьезных затрат. А написание приказа «всех пускать» ничего не требует. Самое ужасное, что при принятии этого решения никто даже не консультировался, не советовался с врачебным сообществом – Федерацией анестезиологов и реаниматологов, куда входят ведущие представители этой профессии со всей страны.

А давайте я в следующий раз дозвонюсь на прямую линию президента и возмущусь, почему меня не пускают на ЛАЭС (Ленинградская атомная электростанция. – Ред.) или в кабину пилотов, когда я на самолете лечу? А что, я же налогоплательщик! Значит, имею право. Я мог бы помочь операторам реактора или пилотам на кнопочки понажимать, штурвал покрутить…

Глава 3

Чудеса в реанимации

Чудеса выздоровления

В предыдущей главе я высказал немало упреков в адрес родственников наших больных. Не хочу быть неправильно понят. От родственников очень многое зависит, но все же чаще не в реанимации, а на последующих этапах лечения и особенно во время реабилитации больного. Порой в борьбе за своего близкого в, казалось бы, безнадежных ситуациях родственники проявляют потрясающее мужество и стойкость. И совершают настоящие чудеса. Не раз бывало: пациент выжил, но стал инвалидом – у него поврежден головной мозг, глубокая кома. А через полгода он приходит ногами с букетом цветов, тортом и вопросом: «Доктор, вы меня не узнаете?» Хорошая реабилитация иногда дает потрясающие результаты, а она во многом зависит от усилий родственников. От силы их воли и любви. В прошлом году у нас был абсолютно безнадежный больной. Его отдали родственникам в состоянии так называемого «малого сознания» (это почти кома), а через 8 месяцев те прислали нам видео, где он разговаривает и сам ест ложкой. Это чудо.

У нас в реанимации чудеса тоже время от времени случаются. Хотя чудо – в большей степени религиозное понятие, чем медицинское. Давайте лучше назовем их удивительными случаями выздоровления. Чтобы вылечить болезнь, надо поставить диагноз, но иногда это не удается (чудо в медицине – это в известном смысле элемент непрофессионализма). Состояние пациента ухудшается, мы не знаем, что происходит, и просто лечим синдром. У нас в клинике очень интенсивная терапия, позволяющая замещать жизненно важные функции больного, мы располагаем разными хорошими аппаратами. Если к нам привезли человека с дыхательной недостаточностью, у нас имеются средства не дать ему умереть. Если доставили больного с низким давлением, у нас есть средства, которые его нормализуют. Если острая почечная недостаточность, то мы можем подключить его к аппарату «искусственная почка».

Человек умирал, но мы в последний момент успели его подхватить – как волейболист успевает подхватить мяч у самого пола и не дать ему упасть. В какой-то момент наступает перелом. Человек восстанавливается, выздоравливает, выписывается, мы провожаем его долгим вопросительным взглядом. Мы его вылечили, но неизвестно от чего. Впрочем, такое случается довольно редко.

Есть ли жизнь после смерти

Но вот чего ни разу не было за все мои почти 30 лет работы в реанимации, так это свидетельств пациентов о жизни после смерти, хотя, казалось бы, их фиксировать должны именно мы. Реаниматологи чаще других врачей сталкиваются с людьми, побывавшими на «той стороне». Но ни один из пациентов, перенесших клиническую смерть, не рассказывал о черных трубах и полетах в пространстве. Мне приходилось об этом только читать.

Есть одно обстоятельство, которое, на мой взгляд, объясняет такие рассказы. И вот с ним мы в реанимации встречаемся постоянно. Наша память не терпит пустоты. Если человека, допустим, стукнули по голове в понедельник, а очнулся он только в четверг, то, конечно, не помнит, что происходило с ним во вторник и среду. Эта пустота очень тягостна, она мучает человека. И мозг начинает заполнять ее придуманными воспоминаниями. Так устроено наше сознание. Эти выдуманные истории называются конфобуляцией. Ложные воспоминания, например, бывают у алкоголиков. Выйдя из запоя, они начинают рассказывать, как вчера ходили с друзьями на рыбалку. Убеждают в этом себя, а потом окружающих. Так и многие наши выжившие пациенты делятся всякими небылицами о своем пребывании в реанимации, в которые сами искренне верят. Все-таки человеку страшно здесь находиться. И чтобы эта негативная информация не мучила их всю жизнь, она стирается из их памяти и заменяется другой, более позитивной. Я допускаю, что у людей, свидетельства которых собрал в своей известной книге «Восток и Запад о жизни после смерти» Реймонд Моуди в подсознании уже сидели все эти тоннели. Возможно, им в детстве говорили что-то подобное о путешествии в загробный мир, и сознание заполнило именно этой информацией дыру в памяти. А поскольку наши соотечественники в основной своей массе атеисты, то они ничего и не рассказывают. Кстати, у нас в институте работает доктор, который трижды побывал в состоянии клинической смерти. И тоже не видел ничего подобного.

Но в то же время порой мы наблюдаем удивительные вещи, и если реаниматолог со стажем более пяти лет говорит вам, что в Бога не верит, он либо дурак, либо врет. И не случайно в каждом отделении есть свои приметы. Например, нельзя присаживаться на реанимационную койку, нельзя брить больного. Потому что бывали совершенно необъяснимые случаи – пациента собирались выписывать, родственники приносили бритву, чтобы тот перед выходом на волю привел себя в порядок. Он брился и вместо выписки на следующий день вдруг умирал. И когда такое случается раза три, на четвертый ты уже родственников с бритвой отправляешь подальше.

Я не могу объяснить эти случаи, так же как не могу объяснить некоторые примеры выздоровления, о которых сказал выше.

Зато могу раскрыть секрет еще одного чуда – интуиции врача. Иногда со стороны может показаться, что опытный доктор работает интуитивно – мгновенно принимает решения в зависимости от той или иной ситуации. А если потом спросить его, почему он действовал именно так, может даже не суметь объяснить. Но на самом деле человек просто много учился, много практиковался и дошел до того, что у него профессиональная реакция превратилась в рефлекс. Это никакое не чудо, не божий дар, а приобретенный навык, за который заплачено тяжелым трудом.

Глава 4

Человек и его болезни

Как организм мешает лечению

Главное заблуждение человека насчет своего организма – уверенность в том, что в нем все функционирует разумно и правильно. Но это справедливо лишь до какого-то момента. Классический пример – коронавирус. Умирают-то люди не от самого вируса, а от реакции организма на него, в результате которой поражаются сосуды, легкие.

Человеческий организм – сложная саморегулирующаяся система, которая противоборствует любому возмущающему фактору. Но лечение – тоже возмущающий фактор. Мы принимаем таблетку, организм борется с эффектами этой таблетки, что делает некоторые наши виды лечения не вполне эффективными. И та таблетка, которая помогала пациенту в прошлом году, в этом году в тех же дозах больше не действует. Потому что организм, стремясь к равновесию, уже выработал какие-то методы нейтрализации внешнего возмущающего эффекта. Например, если мы будем снижать давление, то организм по своему разумению будет пытаться его повысить. И это делает любое лечение не только интересным, но и сложным процессом. С другой стороны, у человека очень много медиаторных систем: один и тот же эффект мы можем получить пятью, шестью, а то и большим количеством способов, нажимая на разные кнопки организма больного. Например, можем воздействовать на гистаминовые рецепторы, а можем и на норадренергические рецепторы. Все это похоже на весы, которые висят на других весах. И, давая таблетку, врач должен понимать, что тем самым приводит в движение не одни определенные весы, а огромное дерево, состоящее из весов. Умение кидать таблетку на правильную чашу и вместе с тем правильно рассчитывать ее вес – величайшие наука и искусство одновременно. Этому всю жизнь надо учиться. Поэтому я всегда говорю студентам и молодым врачам, что они, кем бы они ни были, должны блестяще знать физиологию и фармакологию.

Какую температуру надо сбивать

Температуру 37,5 не надо сбивать никакими таблетками. Такая температура означает, что организм борется. А вот когда она поднимается до 39, это значит, что система борьбы вышла из-под контроля и начинает разрушать организм изнутри. При такой температуре человек не может существовать достаточно долго. И ее необходимо снижать.

Долго жить – противоестественно?

Британские ученые заявляют, что человек может жить до 140 лет. Дескать, это его естественная, заложенная природой продолжительность жизни. Открывать что-нибудь сенсационное – это, как известно, свойство британских ученых. Другое дело, что «расхлебывать» их открытия приходится нам. Если у нас в клинике вдруг умирает человек в 95 лет, его родственники пишут жалобу: «Плохо лечили». А то, что ему было уже 95 – не в счет, потому что британские ученые всем популярно объяснили, люди спокойно могут жить до 140.

Но давайте посмотрим серьезно на эту проблему. Наш вид приматов homo sapiens существует около 50 тысяч лет. А цивилизация насчитывает 5 тысяч лет. То есть наш организм был сформирован на определенных базовых принципах поддержания жизнедеятельности, имеющих немного общего с нынешним образом жизни. Посмотрим на себя не как на цивилизованных людей XXI века, а как на представителей вида приматов, которые живут в джунглях и коллективно охотятся. Вот мне сейчас 50 лет. В таком возрасте первобытный человек своей стае уже был не нужен. Потому что он уже терял навыки лазания за бананами и эффективной охоты вместе с остальными. В таком возрасте человек годился только в пищу своим сородичам. С точки зрения стаи, долго жить не было смысла, так как пожилой человек становился обузой и лишним ртом. Системы нашего организма тоже сформированы теми суровыми и жестокими временами, когда жизнь людей была ежедневной битвой за элементарное пропитание. Возьмем, к примеру, нашу кровь. Она у нас в принципе настроена на высокую свертываемость. На любое внешнее возмущающее воздействие человеческий организм реагирует повышением свертываемости крови. До 40 лет – это полезное свойство. Потому что именно в активном возрасте людям в основном грозят травмы и кровопотери. В случае нападения хищника или войны с соседним племенем выжить и победить было больше шансов у людей с быстрой свертываемостью – тех, кто мог вовремя остановить кровотечение. Но обратная сторона этого преимущества – тромбозы, которые возникают после 40–50 лет. Когда у человека изнашиваются сосуды и ему начинают грозить тромбозы, у него в организме нет никакого механизма, который бы разжижал кровь и делал ее менее склонной к образованию тромбов. Это значит, что после 40–50 лет мы автоматически входим в зону риска получения инфаркта, инсульта, тромбов в ногах и кишечнике. Вопрос: можно ли жить до 90–100 лет? Да, можно. Но на таблетках. В наши дни миллионы людей принимают препараты, разжижающие кровь. Например, кардиомагнил, содержащий ацетилсалициловую кислоту, которая может продлить человеческую жизнь лет на 15. Но при этом не надо заблуждаться. Такая продолжительность жизни противоестественна, а вовсе не заложена в нас природой. То есть мы искусственно вмешиваемся в генетический механизм в организме человека – отодвигаем границу, которая нам определена эволюцией.

Новые болезни человечества

А за этой естественной возрастной границей мы сталкиваемся с новыми болезнями, неизвестными нашим предкам. Скажем, в Древнем Риме была довольно развитая медицина, но древнеримские врачи не знали целого ряда современных заболеваний. Просто потому, что тогда и до 50 лет немногие доживали. Сегодня мы, поколение 50-летних, рожденных в СССР, еще достаточно бодры и здоровы, чтобы куда-то двигаться, что-то создавать. А Понтий Пилат в 35 был уже почти стариком.

Кто сегодня не слышал об инфаркте миокарда? А эта болезнь впервые была описана во второй половине XIX века (стенокардию, как предынфарктное состояние, Уильям Геберден описал в конце XVIII века). Она считалась редкой. Люди умирали от холеры в 15–20–30 лет и не успевали достичь инфарктного возраста. Сегодня проблема инфаркта существует именно потому, что граница продолжительности жизни отодвинулась.

Новые болезни – в основном сосудистые и онкологические. Хотя онкология была известна всегда, в том числе, думаю, еще во времена Гиппократа. Новообразования начали наблюдать с тех пор, как стали делать вскрытия. Но сейчас онкологических болезней стало очень много. Наряду с фактором увеличения продолжительности жизни (люди стали доживать до своего рака), тут есть и другая причина – плохая экология. Кто из наших предков 200–300 лет назад дышал выхлопными газами? Да и курение появилось относительно недавно – табак завез в Россию Петр I из Голландии.

Глупо отрицать и вредность современной техногенной среды. Возьмем, к примеру, асфальтовые работы. В советское время молодежи казалось, что это хорошо работать асфальтоукладчиками – им много платят. Оно, конечно, здорово. Но если задуматься на минутку, за что столько платят, то можно ведь и ужаснуться. Платят за постоянное вдыхание углеводородов. После такой работы к 45 годам человек уже будет с циррозом печени. От летучих углеводородов сложно защититься. Если даже проводить эти работы в противогазе, сколько по времени вы выдержите?

Машинисты метро тоже много получают. Но сколько они вдыхают радона? Каждый пассажир, спускаясь в метро, вдыхает радон. Но, проехав там полчаса, он его получает в небольших количествах. А если смену отработать? Это очень вредно с точки зрения заболевания легких. Точно также летчикам платят за гипоксию – в самолете давление ниже, чем на земле.

Есть ли у человека лишние органы

Да, у нас есть органы, без которых в принципе можно прожить. В семь лет ЛОР-врачи мне удалили полипы (они же аденоиды) и миндалины (они же гланды). И правильно сделали. Дети, у которых аденоиды разрастаются в носу, все время плохо дышат. Из-за гипоксии у них плохо развивается мозг. И я приветствую решение моих родителей и ЛОР-врачей, которые решили в 1974 году мне все это убрать. Мне кажется, это была достойная цена за то, чтобы я не отстал от своих сверстников в умственном развитии. Без этих двух узелков я дожил до 53 лет и планирую пожить еще. Но это не значит, что они были лишними и мой иммунитет после их удаления стал сильнее.

У нас в организме ничего лишнего нет и быть не может. Во времена, когда я только начинал работать, при разрыве селезенки у пациента ее просто удаляли. Это не очень сложно. Сейчас мы пытаемся сохранить селезенку любой ценой. Для этого появились новые хирургические техники, например, можно зашить ее поврежденную капсулу. Но самое главное – появилось понимание, что это орган иммунной системы. Без селезенки у человека возникают определенные проблемы.

Человек с удаленным червеобразным отростком – аппендиксом – тоже может жить дальше. Но это не значит, что ему станет лучше. Аппендикс – лимфоидный орган, способствующий формированию иммунитета. Это закуток, куда попадает материал из кишечника, анализируется нашей иммунной системой, и она принимает решение о том, нужно ли вырабатывать какие-то там клетки или антитела.

Когда я общался с отдельными гражданами, у меня порой появлялось ощущение, что они совершенно не пользуются своим головным мозгом. Однако даже в этих случаях нельзя говорить о бесполезном органе – у данной разновидности граждан головной мозг отвечает за дыхание, поддержание артериального давления и ритма сердца, функцию размножения.

Так что лишних органов в организме нет.

У кого есть шансы выйти из комы

Сегодня мы часто слышим о людях, которые находятся в коме. Это критическое состояние, вызванное тяжелым поражением коры головного мозга, например после черепно-мозговой травмы или инсульта.

До появления реанимации люди не могли долго находиться в коме. Согласно материалистической теории, человек – это его мозг: умер мозг – умер и человек. Но медицина научилась даже при таком поражении поддерживать жизнь в организме. Есть определенный срок, в течение которого пациент может выйти из комы. Я считаю, что он равен 18 месяцам, особенно если речь идет о молодом человеке и тем более о ребенке. Потому что популярная поговорка «нервные клетки не восстанавливаются», как выяснилось, неверна. Новые нервные клетки образуются до 35 лет. Кроме того, мозг очень сложный компьютер. Если связи в нем оказались нарушены, их вполне реально восстановить окольными путями – через другие нервные клетки. Поэтому иногда многие функции можно заново запустить. Но если это не удалось сделать за полтора года, то почти с гарантией не удастся и в дальнейшем.

Разумеется, многое зависит от того, чем эта кома вызвана. При коматозных состояниях, связанных с острыми отравлениями, возвращение сознания может быть быстрым – по мере снижения концентрации токсина. Если кома вызвана почечной недостаточностью, то помогает аппарат «искусственная почка», при печеночной коме тоже еще можно что-то сделать, хотя отдаленные перспективы в этом случае все-таки пессимистичные. При черепно-мозговой травме все зависит от скорости оказания помощи и профессионализма нейрохирурга.

Как меняется взгляд на болезни

В последние годы по мере развития медицины изменился взгляд на многие заболевания. Про заблуждение насчет того, что нервные клетки не восстанавливаются, я сказал выше. Другая расхожая истина, что все болезни от нервов, сегодня тоже поколеблена.

Еще недавно считалось, что язвенная болезнь возникает из-за нервного расстройства, вызванного нарушением трофики слизистой желудка. Но в начале 1960-х годов австралийские ученые открыли бактерию «хеликобактер пилори» и язву стали лечить антибиотиками.

Хотя и теория нервизма академика Павлова, утверждающая, что многие болезни от нервов, тоже находит новые подтверждения. Например, раньше осеннюю повышенную заболеваемость связывали с авитаминозом – долгим неполноценным питанием. Но на самом деле это реакция людей на похолодание и сокращение светлого времени суток. Эти два фактора с древнейших времен угнетающе действуют на настроение человека. А тот, кто пребывает в депрессии, болеет чаще того, кто радостно живет (разумеется, последнее утверждение не распространяется на болезни, передающиеся половым путем).

В конце 90-х отек легких у всех пострадавших с тяжелой травмой объясняли дистресс-синдромом. Но со временем оказалось, что этот синдром есть лишь у 6 процентов пациентов, у 40 процентов отек связан с ушибом легких, а еще у 40 процентов – с тем, что при травме, например при ДТП, содержимое ротоглотки попало в трахею и бронхи. И в каждом из трех случаев требуется разное лечение.

Симптомы болезней обманчивы

Если у вас что-то заболело, не стоит назначать самому себе лечение, советуясь с друзьями, родственниками или интернетом. Потому что симптомы обманчивы.

– Причиной болей в животе может быть не язва, а несколько десятков других болезней. Например, воспаление легких.

– Боли за грудиной, которые традиционно трактуются как стенокардия, могут как раз быть проявлением язвенной болезни.

– Для повышения температуры тела может быть два десятка самых разнообразных причин, каждая из которых должна лечиться особенным образом.

Хроническое умирание

Человек – довольно совершенная машина. Но как у любой машины срок его «работы» зависит от ресурса. Немецкий патологоанатом Гёрлах различал три вида смерти: быструю, замедленную (отсроченную на несколько суток под влиянием разных факторов) и хроническое умирание. Последнее понятие у других авторов редко встречается. Но я как реаниматолог вижу, что хроническое умирание – это реальность.

Есть болезни, которые вылечить невозможно, они медленно ведут человека к концу, и спасти его нельзя. Эти болезни называют хроническими. Например, при хронической сердечной недостаточности сердце с каждым днем становится все хуже и хуже, но на чуть-чуть.

Это как снижение зарядки телефона. Пока есть еще 5 процентов зарядки, вы можете им пользоваться, а потом экран гаснет. У человека тоже есть ресурс, и он убывает. Хроническая болезнь – дополнительный фактор утечки жизненных сил. Человек, страдающий ею, «разряжается» быстрее. Если исходного ресурса у вас много и вы угодили под машину, ваше здоровье можно восстановить. Но если еще до этого несчастного случая вас точила хроническая болезнь, то критическая ситуация, в которую вы попали, грозит стать роковой. Мы, врачи, можем завести сердце такого пациента, но оно через десять минут опять остановится – у организма уже не осталось зарядки.

Иногда родственники умершего бывают возмущены: «Как же так? Еще неделю назад дедушка ходил по квартире, гладил внука по голове и вдруг умер». Это случилось не вдруг – дедушка болел 20 лет. У него все это время накапливались проблемы, и в какой-то момент их количество перешло в качество.

Вода – источник долголетия

Одним из инструментов человеческой активности и долголетия является водный баланс. Он зависит от слаженной работы трех основных составляющих нашего организма – сердца, почек и желудочно-кишечного тракта.

За водным балансом надо следить, его надо поддерживать и регулировать. А для этого надо знать состояние сердца, почек, секреторную активность желудка.

По мере старения человека его питьевое поведение снижается. Пожилые люди пьют меньше, у них меньше побуждающего мотива пить. К нам в реанимацию часто привозят обезвоженных старичков и старушек лет за 70. Они болеют разными болезнями, к примеру воспалением легких, но при этом усугубляют свое состояние еще и тем, что мало пьют. Если бы такой же болезнью болел молодой человек, он стремился бы напиться. Он бы дополз до крана. Пил бы даже, если бы его рвало. Но с возрастом эта «жажда жизни» снижается. Значит, надо заставлять себя пить.

Я большой любитель минеральной воды. Человечество лечилось водами последние 300 лет. Это было популярное лечение. Более того, оно помогало. Мне думается, что одной из причин кавказского долголетия являются чистые минеральные воды, которые люди там постоянно пьют. Если вам доводилось попробовать воду из источника в Долине нарзанов, то вам знакомо чувство, когда вы пьете и не можете остановиться, – настолько эта вода вкусная.

Многие пациенты, едва попав в больницу, сразу хотят, чтобы им поставили капельницу. Они верят, что это сильное, хорошо помогающее средство. В чем-то они правы (хотя помогает оно не всегда, а в определенных случаях), но стоит ли ждать и доводить себя до капельницы? Может быть, лучше попить минералки? Только ее надо подбирать каждому свою. Минеральная вода – это водно-электролитный раствор. Сегодня в продаже есть разные воды. Вы по совету врача покупаете и ставите в холодильник несколько бутылок и расписываете схему. С утра за завтраком вы выпиваете стакан из бутылки № 1, придя с работы, – стакан из бутылки № 2, перед сном – из бутылки № 3. И живете долго и счастливо.

Сочувствую вегетарианцам

Сегодня многие связывают состояние здоровья и продолжительность жизни с едой. Пишут о том, что мы питаемся суррогатной пищей, химией, которая влияет не только на самочувствие, но даже на образ мыслей.

Все эти разговоры весьма относительны. Потому что на протяжении веков человечество в принципе жило в условиях нехватки еды или, другими словами, в условиях голода. Мне 53 года, и я принадлежу к первому поколению российских детей, которые ели досыта. Меня воспитывала двоюродная бабушка, которая пережила блокаду Ленинграда. Мои родители помнили продуктовые карточки (замечу – в годы моего детства, вспоминая военное и послевоенное время, старшие не говорили слова «продуктовые»: просто «карточки», и все понимали, о чем речь). В связи с этим возникает вопрос, что лучше – хлеб по карточкам или суррогатная докторская колбаса? Что выбрать? Наверное, все-таки колбасу. Накормить человека надо в первую очередь по калориям. Во вторую – по белкам и незаменимым жирным кислотам. В третью очередь – по витаминам (овощи, фрукты) и растительным волокнам (пектинам). И, наконец, в пятую, по микроэлементам.

Если вы очень голодны, вам банально надо съесть хороший свежеиспеченный батон, а то и два. А если с маслом, то вообще здорово! Это – углеводы. И все. Вы ложитесь спать сытым и довольным человеком, но завтра вам будет нужно мясо. Потому что организму необходимы белки. Если вы вегетарианец, я вам сочувствую. Ни одна вегетарианская цивилизация не выиграла ни одной войны. Например, индуистская цивилизация. Александр Македонский пришел из дальней дали со сравнительно небольшой армией и навалял индусам у них дома, хотя, казалось бы, на их стороне были огромные ресурсы. Вегетарианскую цивилизацию бить – ничего не стоит. Сунулся бы Македонский на север, к германцам, интересно было бы посмотреть, чем дело закончилось.

Почему японцы проиграли войну

Насчет воздействия некачественной еды на мозги людей и конкретно на наши мысли соглашусь. Еда – часть нашей культуры, а она очень многое определяет. Но все-таки такое воздействие опосредовано. В первую очередь образ наших мыслей определяет язык – то, на каком языке мы думаем, как строим фразы в уме. В каждом языке своя логика построения фраз, она-то и влияет на образ мыслей. А от него в свою очередь зависит наше поведение. Была очень интересная точка зрения историков на то, почему японцы проиграли американцам войну на Тихом океане. Одна из причин лежит в сфере лингвистики. Японские летчики не могли быстро переговариваться по радио, потому что сама структура японского языка предполагает вежливое обращение с хорошим предисловием. Если американец заходил в хвост японцу, то товарищ, пытаясь ему об этом сообщить, произносил длинную 10-секундную фразу, к концу которой японский летчик уже падал в океан, оставляя за собой дымный след. Красивая теория. Мне нравится.

Как правильно питаться при нехватке продуктов

Главное для поддержания жизни человека – это углеводы (калории), немного жиров, белки (мясо, курица, рыба). Как любой врач я изучал диетологию. В 1990-е годы, когда было плохо с продуктами, старался как-то регулировать рацион своей семьи. Следил за тем, чтобы он был нормальным. Я прикидывал, что надо взять макароны, к ним курицу и хорошо бы еще рыбу, обязательно яйца. Белок яйца по набору аминокислот идеально подходит для человека, он почти идентичен нашему белку – альбумину. Потом требовались незаменимые жирные кислоты (всякие полиненасыщенные Омега 3-6-9). Кроме того, – витамины. Их можно получать по-разному. Например, купить в аптеке поливитамины-шипучки с микроэлементами. Разбавлять в воде и выпивать за завтраком. Чтобы получить пищевые волокна, нужны зелень, помидоры, огурцы, апельсины. Набором всех вышеперечисленных продуктов вы закрываете основные пищевые потребности в белках, жирах, углеводах, витаминах и микроэлементах.

Как выжить в мире суррогатной еды

Да, колбаса может быть суррогатной. Курица тоже. Но их надо правильно обрабатывать. В наших курицах много гормонов и антибиотиков. Это правда. И аллергия у детей из-за этого может быть. Но надо понимать, что 40-минутное кипячение этой курицы разрушит большинство вредных веществ. И если вы после того, как вода, которой вы залили курицу, закипит, сольете ее, а затем, нальете свежей и будете варить уже в ней, то получите бульон, как из настоящей деревенской курицы, выращенной не по бройлерской технологии.

Так что даже в мире суррогатной еды при известной сноровке и минимуме необходимых знаний вполне можно питаться нормально.

Есть ли у болезней национальность

Насчет национальностей не скажу, но с расами заболеваемость точно связана. Потому что существует генетическая предрасположенность. Одним болезням более подвержены европейцы, другим – представители негроидной расы. Допустим, мы с вами южане и сто поколений наших предков жили на юге. Кругом растут фрукты. В те времена, когда еще не придумали виноделия, они портились, подбраживались, но выбрасывать их нашим предкам было жалко. Они ели чуть забродившие фрукты, организм привыкал к небольшим дозам алкоголя, вырабатывал ферментную систему. В результате у южан есть алкогольгидрогеназа – фермент, перерабатывающий эндогенный этанол. Это значит, что когда мы садимся за стол, то можем себе позволить выпить по бокалу вина и разойтись ровными походками. А какие-нибудь финны, а еще хуже того, эскимосы, не имели в рационе фруктов, которые могут подбраживать. И так происходило в течение ста или больше поколений их предков, проживших на севере, где нет солнца и фруктов. Им фермент алкогольгидрогеназа был не нужен, и его у финнов и эскимосов практически нет. В результате они в большей степени подвержены алкоголизму. И неизвестно, чем для них может закончиться употребление стакана водки. Не случайно у нас даже законодательно запрещена продажа спиртных напитков народам Севера.

Что пить и есть для укрепления семьи

Если есть понятие злоупотребления алкоголем, значит, в принципе допускается и благо его употребления. Алкогольные напитки могут быть великолепными пищевыми продуктами при правильном включении их в рацион питания. Вопрос в том, какую цель мы преследуем, когда их употребляем. Например, хорошая кухня включает понятие аперитива и дигестива – эти алкогольные напитки стимулируют работу кишечника, секреции и моторики.

Как диетолог в ряде случаев я бы рекомендовал настоящие, натуральные алкогольные напитки. Под ними я подразумеваю некрепкие, не те, что получены в результате перегонки. Я имею в виду напитки, полученные путем естественного брожения. Все дрожжевые продукты содержат группу витаминов В. В этом плане интересны пиво и виноградные вина. Они содержат большое количество аминокислот – тирозин, фенилаланин (которые чуть отличаются, но по сути – одно и то же), дигидроксифенилаланин. Последняя является промежуточным продуктом биосинтеза наших нейромедиаторов – дофамина, норадреналина и других, которые управляют процессами в центральной нервной системе, создают тонус.

В 1983 году психиатр Майкл Либовиц предложил так называемую «шоколадную теорию любви». Он рассуждал о разных видах любви с точки зрения доминирующего нейромедиатора. Какие медиаторы головного мозга за какую любовь отвечают. Он выделял три вида любви: любовь-наслаждение, любовь-агрессия и любовь-дружба. Именно последняя позволяет выстроить долговременные отношения между мужчиной и женщиной. Ключевую роль в этом может сыграть нейромедиатор дофамин. Соответственно, если мужчина хочет сделать какую-нибудь барышню спутницей жизни, он должен угощать ее шоколадом, хорошими сырами, пивом, настоящим и хорошим сухим вином, – то есть продуктами дрожжевого брожения. Они создают атмосферу дофаминовой дружбы. А это самые крепкие отношения. Так что бутылка полусухого или полусладкого вина за ужином укрепляет семью, – это можно доказать на уровне медиаторов головного мозга. Но могут быть и побочные эффекты.

Избыточное количество дофамина ведет к повышению артериального давления. Гипертоникам вино и пиво противопоказаны.

Кроме того, особенно если люди пьют не для укрепления семьи, могут возникать бесовские соблазны.

Глава 5

Соблазны и зависимости

Можно ли снимать стресс алкоголем

Допустим, вы испытываете серьезный стресс на работе. Он создает у вас ощущение внутренней тревоги. Придя домой в таком состоянии, вы выпиваете большой бокал коньяка и чувствуете, что вам становится легче. Выпиваете второй – становится совсем хорошо. Тревоги забыты. Вы сняли свое внутреннее напряжение алкоголем. Но в этом кроется большая опасность. Если на вашей работе стресс каждый день (вот как у нас, например), то вы и будете постоянно снимать его чем-нибудь крепеньким – сухого вина для этого недостаточно. А если поступать так каждый день, то привычка перерастет в хроническое заболевание. Снимать стресс алкоголем можно. Но один раз. Если вы сделали это сегодня, у вас должно быть достаточно воли, чтобы не делать этого ни завтра, ни послезавтра, ни третьего дня. Иначе эта дорожка опасна. Алкоголь может для вас превратиться в наркотик или, если хотите, в средство наркоза.

Пьющий человек проходит (правда, в замедленном темпе) все те же стадии, что и наши пациенты, которых мы вводим в состояние наркоза перед хирургической операцией.

Пьяница – как больной под наркозом

Первая стадия наркоза – легкая анестезия, когда немножко снижается чувствительность. На этой стадии пациента отпускают дневные проблемы. Вторая стадия – возбуждение. Сейчас мы стараемся ее исключить, потому что она реаниматологам не нужна. Пациент на этой стадии вырывается, пытается встать со стола. Так было на заре реаниматологии, в конце XIX – начале XX века – во времена эфирного наркоза. Но тогда еще не существовало профессии анестезиолог. Если же люди пьют в компании для того, чтобы повеселиться, то им как раз и нужна вторая стадия – возбуждения и эйфории. Раз в полгода, встречаясь с друзьями, наверное, можете себе это позволить. Но нужно понимать, что за этой стадией идет третья – угнетение сознания и кома. Анестезиологи это хорошо знают. Именно эта стадия соответствует понятию «хирургического наркоза», то есть той глубины угнетения сознания и чувств, на которой можно выполнять операцию: пациент не почувствует ни боли, ни каких-либо иных неприятных ощущений, операция не будет вызывать стрессорной реакции. Это стадия становится опасной, если рядом с человеком нет квалифицированного анестезиолога и оборудования; и далеко не всякий пьющий человек умеет ее избежать. Заметим здесь – именно анестезиолога и оборудования. В нашей специальности есть поговорка: «Анестезиолог без оборудования – это танкист без танка». По сути, это очень верно.

Таковы особенности употребления спиртных напитков нормальным здоровым человеком. А дальше идет патология – алкоголизм.

Механизм алкоголизма

Впрочем, перед алкоголизмом есть еще одна стадия – бытовое пьянство. В советское время профессором Эдуардом Бехтелем была написана замечательная монография «Донозологические формы злоупотребления алкоголем». Это потрясающая книга, которую я читаю, как увлекательный роман. В 1970-е годы была создана инициативная группа советских психиатров-исследователей, которые с научной целью устраивались работать на крупные промышленные предприятия в СССР. Они входили в доверие к рабочим, внедрялись в устойчивые группы, которые регулярно алкоголизировались, то есть страдали бытовым пьянством. Как Штирлиц, внедренный в верхушку имперского управления безопасности фашисткой Германии, эти ученые изучали изнутри структуру групп пьяниц и потом описывали их в монографии. В каждой группе был лидер и существовало распределение ролей. Гонец бегал в обеденный перерыв в магазин, разливающий умел разделить пол-литру по-честному на одинаковые дозы для всех.

Бытовое пьянство – это еще не алкоголизм, но уже порок. Край пропасти. Бытовой пьяница в принципе может остановиться, и после этого должна измениться его жизнь. Но остановят его не гипноз, не уколы, не таблетки. (Кстати, первое лекарство от алкоголя – тетурам – было открыто совершенно случайно. Это вулканизатор для резины. Его стали применять на одном из итальянских заводов, выпускающих автопокрышки, и заметили, что рабочих, которые имели с ним дело, начало рвать от вина.) Человека, прежде всего, надо изолировать от прежней компании, перевести в другое место, вырвать из того круга, где его постоянно провоцируют на пьянство.

Алкоголизм – это уже разновидность наркомании. Принципиально зависимость от него не очень отличается от героиновой, хотя и развивается медленнее. Зависимость, при которой человек уже не может себя ощущать, не приняв с утра дозу. Сначала возникает психическая зависимость, а затем наступает и физическая. Когда у человека меняются метаболизм, рецепторы, ферментные цепочки. Организм перестраивается. Ведь алкоголь в чистом виде – это довольно калорийный продукт. Нормальные люди получают калории в основном от углеводов и немного от жиров. А организм алкоголика перестраивает свои цепочки под алкоголь, получает калории в основном от него. Как бы говорит: ну, хорошо, раз вы меня кормите алкоголем, я адаптируюсь, буду жить на этом новом горючем. Это как двигатель автомобиля перевести с бензина на газ. А здесь получается – с углеводов на спирт. И этот механизм очень трудно перенастроить обратно.

Ложный алкоголизм

Но не стоит забывать, что некоторые виды злоупотребления алкоголем, например запои, могут быть симптомами вовсе не алкоголизма, а другой психической болезни. Это могут быть эпилепсия или тревожная депрессия, которая маскируется приемом алкоголя. Тот, кто занимается излечением пьяниц, должен иметь хорошую психиатрическую подготовку. У эпилептиков обычно бывают судороги. Но иногда их нет, зато человек, сам того не осознавая, может уехать в другой город. В классических учебниках по психиатрии приводится история английского купца, который страдал эпилепсией. Живя в Лондоне, он однажды очнулся в Марокко. Он переходил границы, предъявлял паспорта, но ничего этого не помнил. Пребывал в состоянии транса. А бывает, что эквивалентом таких обострений становится запой. Внешне человек пьет по-черному. А фактически у него обострение эпилепсии. Ему надо дать противосудорожные таблетки, тогда у него пройдет этот запой.

Также под внешним алкоголизмом может скрываться опухоль головного мозга. Запои могут быть последствиями инсульта, черепно-мозговой травмы. Может быть, человеку надо прооперировать опухоль, и он заживет нормально. Или подобрать правильные таблетки.

Пьяниц все меньше

Я абсолютно убежден, что сейчас народ пьет намного меньше, чем это было в 1970-е, в мои школьные годы. В то время, если я ехал домой из кружка во Дворце пионеров, то садился в транспорт в то время, когда люди возвращались с работы с флагманов нашей индустрии. Было такое ощущение, что ты – маленький школьник – впихиваешься в автобус, где едут 50 пьяных мужиков. Они были очень доброжелательные, неагрессивные, но пьяные практически все.

В других регионах и в более ранние времена ситуация, конечно, была намного суровее. Читаешь книги Евгения Антоновича Вагнера, работавшего с середины 1950-х годов главным хирургом больницы в Перми (там, где было много пороховых и артиллерийских заводов), и удивляешься, как вообще советская власть разрешила их публиковать. Эти книжки – о проникающих ранениях и закрытых травмах груди «в условиях мирного времени»… В них все четко. Как известно, 10 и 25 числа на заводах – получка и аванс. Вагнер описывает больных, поступавших в этих дни, дает статистику. Работяги получили деньги, выпили, что-то не поделили. Такое ощущение, что ты читаешь сводки с поля боя. Почитаешь и подумаешь, что доктор Вагнер был диссидентом из диссидентов. Никакой Буковский с ним не сравнится. Доктор Вагнер писал об оборотной стороне советской жизни – той, которую мы сегодня идеализируем. Советский Союз был великим государством. Но у него были очень серьезные проблемы и недостатки. Об этом тоже нельзя забывать.

Дурной пример во времена моего детства подавали и туристы из Финляндии. Я жил на окраине Ленинграда – вдали от гостиниц, но даже в своем дворе мог увидеть пьяного финна. Для них это был алкотуризм, они приезжали к нам пить, и их могло занести куда угодно. Раньше Финляндия сдерживала свой алкоголизм высокими ценами на спиртное. Когда я впервые приехал в эту страну в 1991 году, был потрясен тем, что бутылка пива там стоила столько же, сколько наручные электронные часы с цифрами на металлическом браслете. Это была невозможная вещь для советского человека. Выпить бутылку пива по цене часов мне просто жадность не позволяла. Сейчас этого нет. После того как Финляндия вошла в Евросоюз, у них изменились акцизные правила, спиртное подешевело и алкотуристы исчезли. Пьяных финнов в Петербурге я не видел давно. Но и пьяных питерцев стало гораздо меньше.

По крайней мере того ужаса, что мы наблюдали в 1990-е, сейчас нет. Тогда уже по внешнему виду пациента можно было сказать, что он начнет ловить чертей, и он обычно оправдывал наши ожидания. Сегодня такие тоже есть, но их гораздо меньше. Наши люди сейчас намного серьезнее относятся к своему здоровью. Особенно молодежь. Но зато гораздо больше стало пациентов, которые находятся под воздействием наркотиков.

Простой способ победить наркотики

Мы заметили одну интересную особенность. Летом, в каникулы, идет рост числа больных с передозировкой наркотиков, а 1 сентября это число заметно снижается. Наркоманы начинают учиться.

Я считаю, что с наркотиками у нас сегодня нет реальной борьбы. Во время карантина из-за пандемии коронавируса число наркопациентов у нас резко уменьшилось. Значит, уменьшилось употребление наркотиков. Но не потому, что наркоманы безвылазно дома сидели. А потому, что страна закрыла границы и наркотрафик сразу же сократился. После этого напрашивается простой вывод о том, как можно эффективно бороться с потреблением наркотиков. Да, цена вопроса – свобода передвижения.

Я помню интервью одного британского политолога. Отвечая на вопрос о перестройке и распаде СССР, он сказал: «Хоть Советский Союз и перестал быть одной из ведущих промышленных держав, утратил лидерство в науке и космосе, зато советские люди обрели»… И тут он запнулся. Нужно было что-то продолжать, но он сразу не мог придумать – а что же мы обрели взамен того, что потеряли? Но потом все-таки выдал: «Зато советские люди получили возможность поездить по всему миру и посмотреть, как живут другие». Но давайте сами подумаем, стоит ли одно другого? Всякая ли свобода абсолютно бесценна? И стоит ли платить здоровьем наших детей за эту мифическую свободу передвижения? Тем более, что пользоваться ею в 1990-х я, например, не мог, поскольку моей заплаты с трудом хватало на еду. Теоретически я был свободен, но физически, работая врачом, не мог съездить посмотреть Европу.

Что такое порча и зомбирование

Возможно ли навести на человека порчу? Отвечаю: сделать это очень даже легко. У человека, как и у компьютера, есть различные программы. В том числе запрограммирована и его смерть. Даже на клеточном уровне. Каждую отдельно взятую клетку можно убить – разрушить механически, температурой, ионизирующей радиацией, вирусом, микробами. Это – некроз, то есть смерть клетки и ткани. Но есть еще понятие апоптоз – генетическая программа клетки на самоуничтожение. Когда клетка понимает, что она уже старая, запускается программа ее самоликвидации. Она очень давно известна в физиологии, биологии и медицине. Включаются специальные ферменты, которые начинают разрушать эту клетку изнутри. Без какого-либо воздействия снаружи. Можно ли эту программу активировать из вне? Уверен, что да. Как и любую другую программу. Работает это так. Человек радуется жизни, следит за здоровьем, занимается физкультурой, ест по утрам тертую морковь с яблоком, потому что в ней витамины и пектины, полезные для кишечника. А еще строит планы, хочет летом поехать на юг, осенью – жениться, потом завести детей. Но человек внушаем. И тут на его пути возникает кто-то, имеющий репутацию мага, колдуна, шамана, и напускает на него порчу. После чего в скором времени еще вчера здоровый и жизнерадостный человек начинает серьезно болеть или вообще умирает. Что это было?

Все очень просто. Колдун говорит внушаемому человеку: «Какой юг, какие планы на будущее? Вам осталось жить полгода и шансов спастись у вас нет». Дело сделано – колдун загрузил в него вирус саморазрушения. Будет ли человек после этого следить за своим здоровьем? Будете ли рационально питаться? Какой смысл, если он поверил, что жить ему осталось полгода? И сам переключил свою жизненную программу в другой режим. Колдун загрузил в него отрицательную информацию, и человек, действительно, может через какое-то там время умереть. Что скажут окружающие про эту ситуацию? Они скажут, что колдун навел порчу.

Теперь поясню, что такое зомбирование. В конце 1960-х годов XX века два советских журналиста, Песков и Стрельников объехали всю Америку на машине. Тогда был какой-то период потепления в отношениях между СССР и США и такая поездка стала возможна. А потом написали книгу «Земля за океаном». Поскольку они были советские люди, то на родине никогда, не сталкивались с рекламой. А тут попали в мир, где отовсюду назойливо прет реклама. На щитах, в телевизоре, в газетах – везде. И они применили к этому явлению термин «загрязнение окружающей среды». Абсолютно правильно, я считаю.

Если мы вокруг себя на берегу озера намусорим: набросаем фантиков, бутылок – это будет физико-химическое загрязнение окружающей среды. А если мы засоряем информационное пространство, окружающее человека, как сейчас говорят, спамом, мы загрязняем информационную среду.

Это очень важный момент. Мы сегодня фиксируем, что жизнь стала более стрессовой, нервной. В значительной степени это связано с тем, что люди впускают в себя очень большое количество информации. Сколько информации получал житель какого-нибудь европейского или русского города в XVI веке за день? И сколько ее получает современный человек? Но информация бывает разная. В ней может быть откровенный мусор – спам, то самое загрязнение, о котором написали Песков и Стрельников. Оно не полезно для организма. Но помимо него, сегодня мы видим, что в информации есть и специально кем-то сформированные вирусы. Причем они имеют разные цели. Реклама – один из вирусов. По сути, людей ею зомбируют. Бренды откладываются на подсознательном уровне. И если вы не пошли «прямо сейчас» покупать определенные колготки, зубную пасту, сорт пива, автомобиль, то когда надумаете сделать это, нужное название само всплывет в вашем мозгу. Потому что вас так запрограммировали, в вас загрузили вирус. И это касается не только рекламы, но и политических взглядов, общественных установок, стереотипов социального поведения.

Как загрузить в свой мозг антивирусную программу

Сегодня мы много говорим о здоровом образе жизни. Он подразумевает правильное питание, занятие физкультурой и спортом. Но вот с чего надо начать, так это поставить в свой мозг надежную антивирусную программу. А для этого надо достаточно скептически воспринимать все, что вам говорят, и проверять это опытом, исследованием, рассуждением. У человека должна быть логика. Она чрезвычайно важна. Кстати, до начала 1950-х годов в советских школах и гимназиях был такой предмет логика. Но потом его убрали. Справедливости ради замечу, что его давно убрали из школьных программ и в капиталистических странах. Почему? Потому что, если вы хотите запрограммировать людей, неважно на что, – на покупку колготок и джинсов, на прекрасное будущее – то проще, эффективнее и технологичнее не убеждать их с позиций рассудка и здравого смысла, а именно зомбировать. Потому что, если будете убеждать, вам придется подходить индивидуально к каждому человеку. А зомбировать можно массово.

Кстати, хоть в школах СССР и не преподавали логику, советский опыт 1970-х годов все равно был в этом смысле очень полезен. Потому что наше поколение ленинградских школьников старших классов в девять вечера смотрело телепрограмму «Время», а в десять слушало по транзисторному приемнику радио Би-Би-Си. И сравнивало, что говорили те и другие. Новость одна и та же, но у нее были две оценки – наша и западная. Сложив их вместе, мы пытались понять, а что же на самом деле случилось. Мы научены не верить ни тем, ни другим. Мы научены выслушивать разные точки зрения и сопоставлять их. Это как складывать головоломку из деталей. Вот когда она сложится, тогда в голове прояснится. Но сегодня во всем мире идет политика, препятствующая такому прояснению.

Раз сегодня логику не дает школа, тогда ее должна дать семья. Слава богу, я с сыном общаюсь и что-то рассказываю. Он еще застал своих дедушку, бабушку, которые ему тоже что-то рассказывали. То есть у него были источники информации, помимо школьных. Мы должны уметь сопоставлять факты и рассуждать логически. Это и есть здравый смысл. Логика, породившая здравый смысл, является первой базовой программой, которая не дает загрузить в голову человека информационные вирусы. Они могут придти через книги, журналы, прокламацию, телевизор, соцсети. Людям сообщают какие-то якобы факты. Никто их не подтверждает, никто их не проверяет, но люди на эти факты должны реагировать. Например, им говорят, что завтра они должны пойти на митинг. Но почему должны, нормально не разъясняют. Потому что ходить на митинг модно, креативно. Это занятие для современных продвинутых людей. Если ты не пойдешь, значит, ты не в тренде. Поэтому многие ходят на митинги для подтверждения своей продвинутости.

Если в голове у человека стоит защита от информационных вирусов, то они как и обычные вирусы, внутри нас не задерживаются. Мы их как вдохнули, так и выдохнули, даже не чихнув. Нет ни одного рецептора, за который они могли бы зацепиться, – настолько они чужеродны.

Если же у человека нет антивирусной программы, он беззащитен перед информационным зомбированием. Им можно манипулировать как угодно. Если у него не развита логика, все еще хуже – ему просто некуда противовирусную программу загрузить. И тогда все может кончиться очень плохо.

Далеко зашедший вирус создает критическую угрозу. Компьютерный вирус может вывести из строя компьютер. Вирус биологического происхождения – убить человека, а информационный вирус – разрушить его личность.

Глава 6

Лекарства для больных и здоровых

Лекарства дорогие и дешевые

В обществе есть убежденность, что чем дороже лекарство, тем оно полезнее. На самом деле это не так. Есть много эффективных простых лекарств. Сто раз проверено: когда твой родственник попадает в твою больницу, лечить его надо самыми обычными лекарствами. Попытка действовать по принципу «это мой друг, поэтому я сейчас заряжу ему в капельницу пять дорогих лекарств» в лучшем случае приведет к головокружению и рвоте.

Далеко не все лекарства вообще нужны. Часть из них назначается даже не по медицинским мотивам. Если бы меня выселили на необитаемый остров и разрешили взять с собой только одну книгу, я выбрал бы «Клиническую фармакологию» Лоуренса и Беннета. На мой взгляд, это лучшая книга о медицине, которую я читал. В этом учебнике перечислены мотивы, по которым доктор назначает пациенту то или иное лекарство (они их придумали не сами, а цитируют не менее известного американского терапевта Харриса). Среди них есть и такой: чтобы отвязаться от назойливого пациента, который все ходит и чего-то просит. В этом случае следует прописать лекарство неэффективное и безопасное.

Надо четко понимать: лекарство бывает либо эффективное, либо безопасное. Компромисса тут нет. Если лекарство эффективное, оно не может не влиять на функции организма, а чрезмерное влияние может ему повредить. Если лекарство безопасное, значит, оно ни на что не влияет.

Как правило, если лекарство не имеет побочного эффекта, то оно не имеет и основного эффекта, благодаря которому оно, собственно, и может называться лекарством. А такого, чтобы препарат был одновременно и безопасным и эффективным, не бывает в принципе.

Безопасные лекарства – это красивые розовые или голубенькие таблетки-драже. Их можно проглотить одну, а можно и сразу двадцать штук – все равно не отравишься. Никакого смысла в них нет. Кроме одного – психологического. У Лоуренса и Беннета (Харриса) мотив их назначения звучит, как знак внимания, уважения к пациенту, особенно если он непростой. В разные эпохи были разные такие лекарства. Они все доказали свою неэффективность. Но она была и не нужна. Очень уважаемый человек должен получать очень много дорогих лекарств. Если вы лечите его дешевыми, возникает вопрос, а действительно ли вы его уважаете?

Да, бывает, что требуются очень серьезные препараты, которые действительно спасают. Они есть в онкологии (например, моноклональные антитела), есть очень эффективные лекарства против инфекций. Но таких групп лекарств очень немного. Я вас уверяю, из Регистра лекарственных средств половину наименований можно убрать без значительного ущерба для медицины. Мы это проверяли. Берешь лекарства, которые заказывали для НИИ скорой помощи имени Джанелидзе в прошлом году, вычеркиваешь, – ничего не изменилось, никто в клинике исчезновения этого лекарства и не заметил. Только миллион сэкономили, потратили на какие-то другие, более насущные дела для больных.

Я читаю лекцию слушателям о лекарствах, которые вообще не действуют. Мы с бесполезными лекарствами боремся. Но они бесполезные для врачей, а для их производителей – очень даже полезные. Большие фармакологические заводы выпускают в огромных количествах бесполезные лекарства, и благодаря этому их сотрудники имеют хорошие машины, дома… Так что они не врут. Лекарства очень даже полезные, раз позволили им все это купить.

Не надо забывать, что фармакологический рынок – это рынок. И если лекарство не действует, но есть цель его продать, поверьте, аргументы в его пользу найдутся. Я за 20 минут смогу вам объяснить, что если вы до сих пор еще живы, не принимая мое лекарство, то это чудо, которое завтра кончится, и вам нужно срочно бежать в аптеку.

К середине 90-х годов такая реклама лекарств с сомнительным и недоказанным эффектом во всем мире уже просто зашкаливала. Именно поэтому в США родилась и на весь мир распространилась кохрейновская идеология доказательной медицины. Теперь лекарство признается эффективным, если было проведено двойное, слепое, многоцентровое, плацебо-контролируемое его исследование. Правда, у этой системы есть и своя оборотная сторона. Мои друзья столкнулись с интересной проблемой. Им нужно было зарегистрировать медицинский кислород. Оказалось, что исследований, которые доказывают его эффективность, не существует. По меркам кохрейновской системы для проведения таких исследований нужны две группы больных. Одна должна дышать с кислородом, а вторая – нет. Но прокуратура вмешается уже на первом этапе исследований, когда мы будем формировать группу больных, к которым не будет поступать кислород. Спрашивается, как тогда зарегистрировать медицинский кислород? В британском серьезном научном журнале была замечательная статья. Она называлась «Спасает ли парашют жизнь парашютиста с точки зрения доказательной медицины?» Контрольных групп тех, кто прыгал без парашюта, не было. Уже это ставило под сомнение эффективность парашюта как средства спасения. В итоге концепция о том, что при прыжке с самолета нужны парашюты, была напрочь разбита.

Идеальное лекарство

Как правило, если для лечения одной болезни существует много методов или лекарств, это значит, что надежных среди них нет. Очень важный критерий идеального лекарства в том и заключается, что было десять, потом появилось одиннадцатое и всех вытеснило. Все врачи сразу увидели, что препарат этот реально лечит, а все остальные были так себе. И отказываются от них. Так было с ожогами. Долгое время врачи думали, чем их мазать, спорили, пытались лечить то одним, то другим. Но в середине 1970-х годов появился сульфадиазин серебра и дискуссии закончились. До сих пор это самое лучшее средство для обработки ожоговых поверхностей. Почти идеальное средство. Но таких лекарств очень мало.

По рецепту или без?

В США очень мало лекарств, которые можно купить без рецепта. С одной стороны, это очень здорово – никто не будет принимать лекарства, которые могут нанести ему вред. Это рубеж безопасности. Это величайшее достижение наших американских коллег. Чтобы купить таблетку от головной боли, надо придти на прием к врачу и заплатить за него 100–200 долларов. И только после этого с выписанным рецептом – в аптеку за лекарством. Эта схема дает больному безопасность, а амбулаторному врачу общей практики – хороший доход, который кормит его семью. В конце 80-х – начале 90-х у нас в России был общий порыв: «Давайте сделаем, как в Америке!» Но если представить, что и у нас за каждой таблеткой надо будет идти к врачу выписывать рецепт, представляете, какой ад начнется в поликлиниках? Невозможно просто взять и встроить деталь от чужой системы в свою. В США по-другому, столетиями выстраивалось амбулаторное звено. У нас в России многие таблетки отпускают свободно. Но у этого есть обратная сторона. Я не раз наблюдал в аптеке сцену: подходит человек, начинает описывать свои симптомы аптекарю, и тот рекомендует ему лекарство. В 90-е годы был такой рекламный телевизионный персонаж – фармацевт Мария, с которой советовались пациенты. Напомню, высшее фармацевтическое образование – это провизор. А у фармацевта образование среднее специальное. То есть по-нашему это фельдшер. К сожалению, сегодня мы видим у наших пациентов много осложнений и побочных эффектов вот от таких препаратов, которые они приняли по совету аптекаря или кого угодно. Или по собственному разумению, или по рекомендации интернета. Заболело – набираешь в поиске симптомы, приходит ответ: болезнь такая-то. Набираешь болезнь – вылезает перечень лекарств. Людям как-то в голову не приходит, что продажа лекарств – это еще и бизнес. Что всегда есть кто-то, заинтересованный в том, чтобы вы больше лекарств употребляли и покупали. А ваша судьба ему неважна. Никуда не денешься – это капитализм. Но задача государства – ограничивать такие угрозы. Сейчас, слава богу, кое-что для этого делается. По сравнению с 90-ми годами. Но нам надо менять психологию отношения к лекарству. Причем и обществу, и государству, и врачебному сообществу.

Прием таблеток – последнее дело

Даже когда знакомые просят: «Болит горло. Какие таблетки принимать?» Я отвечаю: «Никакие». И температуру таблетками сбивать не советую до 38,0 градусов. Дайте организму самому побороться, не засоряйте себя химией. Я даже противник приема витаминов. Лучше ешьте витамины в виде фруктов и овощей. Нужно понимать простую вещь – абсолютно безопасных лекарств нет и не может быть! Лекарство – это вещество, которое тем или иным образом изменяет состояние нашего организма. И любое такое изменение при определенных условиях может оказаться опасным для человека.

Лучше вообще не принимать без совета врача решений о приеме лекарств.

Если болезнь в острой фазе, она, как правило, нуждается в лечении. Или какие-то ее симптомы нуждаются в устранении. Как, например, бывает при респираторных сезонных заболеваниях. Сами эти заболевания в большинстве случаев лечить не надо, но если температура высокая, ее надо снимать. Два-три дня можно принимать жаропонижающие (тот же парацетамол). Пусть даже с риском ударить по печени. Исходно здоровому человеку они не повредят.

Если вас месяц мучают головные или суставные боли, не надо их обезболивать. Принимая обезболивающие препараты, вы не лечите болезнь. Вы убираете боль. А боль – это сигнал опасности. Боль прошла, вы на следующий день пошли на работу и забыли про то, что вам было плохо. У вас был какой-то сбой в организме, а вы с ним не разобрались.

Антибиотики

Самая типичная проблема – температура и антибиотики. Мне звонит коллега и спрашивает: «У меня 38,5. Что мне попить?» Я отвечаю: «Лучше всего попей «Джонни Уокер» с черной этикеткой». Он отвечает: «Я не об этом, я спрашиваю, какие мне попить антибиотики?» И если я слышу это от врача, то что же ждать от простых обывателей?

Сегодня антибиотики, слава богу, в основном продаются по рецепту. Это большое достижение, а по правде говоря, отчаянная попытка исправить то, что, возможно, уже не исправить. Само существование антибиотиков, а именно пенициллина, открыл в 1928 году Александр Флеминг, экспериментировавший с плесенью. А уже к 1940 году пенициллин был выделен в настолько чистом виде, что его можно было вводить пациентам. Причем в дозировках, которые сейчас нас потрясают своей мизерностью. Потому что теперь пенициллин стал бесполезен в любых дозировках. Микробы к нему приспособились.

В детстве я, как и многие дети, читал сказку «Цветик-семицветик». Если помните, последний лепесток главная героиня девочка Женя потратила на то, чтобы вылечить мальчика на костылях. Между прочим, после войны такие дети на костылях были во многих дворах и почти в каждом классе. Мне об этом мой папа рассказывал. Причина – костный туберкулез. Из-за военных лишений и в первую очередь из-за голода, а также из-за плохих жилищных условий огромное количество детей им болело. В победе над костным туберкулезом решающую роль сыграл антибиотик стрептомицин. Это было потрясающее достижение медицины. Но сегодня и туберкулез эволюционирует. Микобактерии и палочка Коха становятся нечувствительны ко многим лекарствам.

Когда врачи стали сплошь и рядом назначать антибиотики, микробы сделали ответный ход, выработали свои механизмы защиты. Почитайте медицинскую литературу 1960-х годов. Тогда у разработчиков антибиотиков был огромный энтузиазм насчет перспектив их использования. 60-е годы – это вообще время потрясающего оптимизма. Казалось, столько всего можно достигнуть! Человечество полетело в космос, опустилось на дно Марианской впадины, придумало антибиотики и стало лечить тяжелые болезни. К сожалению, не только больные, но и врачи увлеклись антибиотиками – в 1970-е искренне, в 2000-е продолжали верить в них уже по инерции. Но если вы почитаете сегодняшние статьи об антибиотиках, вы увидите в них жуткий пессимизм. Например, профессор Петербургского химико-фармацевтического института Марк Соломонович Поляк честно пишет, что эра антибиотиков заканчивается. Создается новый антибиотик, он убивает всех микробов, и мы радуемся год-два. Потом микробы вырабатывают к нему свою нечувствительность – защитные свои факторы, и он перестает работать. Сейчас новый антибиотик надо делать каждые 5–7 лет. Поединок микроба и антибиотика – это как поединок брони и снаряда. Но есть общая тенденция – мы потихоньку отстаем. Уже виден момент, когда антибиотики перестанут работать. Скоро мы снова останемся один на один с инфекцией. Это общемировая проблема. Строгие меры контроля за лекарствами приняты не столько для того, чтобы врачи могли на них подзаработать, сколько для того, чтобы как-то ограничить эту беду.

Главная мысль этого раздела – повышение температуры тела не может быть показанием для назначения антибиотиков или иных антибактериальных средств. Потому что большинство случаев повышения нашей температуры в течение всей нашей жизни обусловлено не микробами, а вирусами. В отношении вирусов антибиотики неэффективны (есть лишь несколько редких исключений) и причиняют организму, зараженному вирусом, значительный вред, не принося никакой пользы.

Обезболивающие

Вторая типичная проблема – боли и обезболивающие лекарства – нестероидные противовоспалительные средства. Это огромная группа препаратов, первым из которых в конце XIX века фирмой «Байер» был синтезирован аспирин. Он, собственно, и сделал эту компанию мировым лидером в фармацевтике. Потому что, представьте себе, до него вообще не было жаропонижающих (ну может быть, за исключением отваров, например из коры ивы). И вдруг появляется аспирин – не только мощное жаропонижающее, но и мощное противовоспалительное средство. Больной с ревматизмом принимает таблетку – у него проходят боли суставов. У больного с температурой она снижается. Миллиард людей на планете нуждаются в аспирине! После этого фирма «Байер» синтезировала барбитураты – мощные снотворные. Ну и третье ее достижение в XIX веке – синтез героина как порошка от кашля. Надо сказать, кашель он действительно подавлял. Его долго и успешно продавали по всему миру. Так же, как и кокаин (его в аптеках отпускали без рецепта как лекарство от насморка, астмы и многих других болезней). А когда Николай II ввел в начале Первой мировой войны в России «сухой закон», богема легко отказалась от алкоголя и пересела на кокаин (вот вам еще один аргумент против свободной продажи лекарств!). Но вернемся к болеутоляющим, противовоспалительным и жаропонижающим. Сегодня нам в НИИ скорой помощи привозят много пациентов с желудочно-кишечными кровотечениями, связанными с избыточным применением этих лекарств. Пенталгины, баралгины, в меньшей степени анальгины, создают угрозу для слизистой желудка и для почек. Всегда! Парацетамол действует немного по-другому – он больше токсичен в отношении печени. А дальше мы имеем целое нагромождение побочных эффектов. Вы приняли аспирин, но он создает угрозу для слизистой желудка. Чтобы устранить эту угрозу, приходится принимать омепразол – он снижает кислотность желудка. Но снизив ее, вы убрали барьер, не позволявший микробам из кишечника распространиться выше до желудка и ротоглотки. То есть каждым последующим шагом, профилактируя побочный эффект предыдущего лекарства, вы получаете новые побочные эффекты. И так, в конце концов, съедите всю аптеку.

Кстати, в США и Англии есть ужасная традиция. Что делает джентльмен, если у него заболела голова? Достает таблетку аспирина и запивает ее стаканом виски. Со льдом. У них так принято. Вроде бы культурные страны. Но творят что-то страшное. Виски и аспирин у них продаются без рецепта. Но если вы работаете в институте экспериментальной физиологии и изучаете острые эрозивные повреждения слизистой желудка, то можете с успехом делать то же самое. Давать подопытным кроликам аспирин и алкоголь. И будете получать эрозии и язвы на слизистой. И кровотечения… Но это их нравы, их проблемы.

Обезболивающие средства нужны, они позволяют купировать острые ситуации. Нужны и при хронических болезнях – их необходимо постоянно принимать для того, чтобы поддерживать нормальное состояние. Например, кардиоаспирин, тромбоаз, аспирин. Причем, что интересно, аспирин в этом случае работает только в малых дозах. Повысив дозу, вы не только потеряете эффект, но еще и получите прямо противоположный, нежелательный.

Обезболивающие средства позволяют сделать чуть более комфортной нашу жизнь сейчас. Но разум всегда должен шептать пациенту, который их принимает: ты снял боль, то есть один из симптомов, но не устранил причину. А чтобы ее установить, все равно надо попасть к врачу.

Продажа обезболивающих – палка о двух концах. Если торговать ими на каждом углу, возникнет огромное количество побочных эффектов и осложнений. А если ограничивать продажи жесткими мерами, то возникнет другая проблема, когда из-за их нехватки больные будут страдать и даже кончать жизнь самоубийством.

Вакцины

Почему-то наши сограждане, вопреки всякой логике, не боятся антибиотиков, но боятся вакцин. Хотя любое сравнение будет явно в пользу последних. Антибиотики с момента своего появления позволили вылечивать ряд тяжелых болезней, но они не позволили устранить сами эти болезни. Да, классическую пневмококковую пневмонию мы сегодня лечим гораздо лучше, чем в 1920 году. Но она не исчезает. Люди продолжают ею болеть.

В то же время вакцины потрясающим способом позволили практически покончить со страшнейшими болезнями во многих странах. Вдумайтесь! Не лечить болезни, а именно покончить с ними раз и навсегда. Например, с оспой, которая убивала и внешне уродовала людей. Или полиомиелитом. Это не болезнь бедных или голодных. Им болели все слои общества. Это кишечный вирус. Франклин Рузвельт был племянником президента США и потом стал сам президентом. Он был парализован из-за полиомиелита. По окончании Второй мировой войны в Европе и США была вспышка этой болезни. Огромное число детей не могли дышать. Представляете, какая была катастрофа! В больницы привозили много детей, которые умирали от того, что задыхались на глазах врачей. У них была парализована передача импульса из спинного мозга на дыхательную мускулатуру. И именно эта ситуация дала толчок к созданию аппарата искусственного дыхания. С полиомиелитом тоже справились благодаря вакцинам. Как и с другими болезнями, которые принесли человечеству много горя.

Но при этом сегодня очень часто можно встретить людей, которые сами категорически отказываются вакцинироваться и не дают прививать своих детей. Я уверяю, 90 процентов этих людей, если у них заболит голова или горло, пойдут в аптеку, купят антибиотики и начнут их глотать. Да, при вакцинации бывают осложнения – 5 случаев на миллион. Но осложнения от таблеток – на каждые 10–20 тысяч. На три порядка больше! Но все равно люди боятся не таблеток, а вакцин. Психологически это понятно. Таблетку вы принимаете, когда больны. А прививаетесь, когда здоровы. Или прививаете ребенка. А после этого у него или у вас случаются побочные эффекты – аллергия, температура. Это целая психологическая пропасть, через которую человеку непросто перепрыгнуть. Замечу, кстати, что умеренное повышение температуры и недомогание (например – мышечная слабость и боли) в течение первых суток после вакцинации – абсолютно нормальная реакция организма. В организм вводится антиген для того, чтобы спровоцировать выработку антител. Организм начинает выработку антител; при этом развивается либо легкая системная воспалительная реакция, либо местный ответ в области укола. Лично меня, например, больше беспокоит ситуация, когда мне делают прививку, а я (как в старом анекдоте про подругу анестезиолога) «ничего не почувствовал». Беспокоит вопрос: «А точно ли это была вакцина?»

Когда мы учились в 1980-е годы в мединституте, нам, студентам, никто не мог показать больного дифтерией. Их просто не было, потому что в тоталитарном Советском Союзе существовало тотальное прививание. Вакцинировали всех, и, представьте, никто не болел. Мы видели дифтерию только на старых фотографиях (кстати, тогда нам и вторичный сифилис затруднялись показать, мы изучали эту болезнь только по муляжам на кафедре).

Благодаря вакцинам медицина в XX веке достигла самых блистательных побед, вообще устранив некоторые болезни. Полиомиелит, корь, столбняк, коклюш, краснуху, дифтерию… С малярией сложнее: от нее у человека иммунитета нет, поэтому ее лечат по-другому. Например, британцы в Египте в конце XIX – начале XX века, уже понимая, что малярию разносят комары и что они размножаются на болотах, просто заливали болота нефтью, которую тут же и добывали. Нефть всплывала на поверхность и убивала всех комаров. Но сегодня экологи вряд ли позволят так бороться с малярией. И будут правы. С малярией не смогли покончить, но ее распространенность сократилась во много раз; в частности, на территории СССР она была практически ликвидирована.

Вакцинация – серьезнейший вопрос, требующий специальных знаний. Но в конце 80-х вместе с так называемыми гласностью и перестройкой у нас в стране появилось движение антипрививочников. У него есть лидеры. Но кто-нибудь когда-нибудь пытался оценить уровень их образования, интеллекта, их репутацию? Даже у Адольфа Гитлера была определенная репутация: ушел добровольцем на фронт, получил две медали, был ранен. Изначально немцы-фронтовики уважительно к нему относились. А у современных лидеров антипрививочного движения специального образования нет и репутации может вообще не быть. Но слушают их, а не профессионалов – микробиологов, вирусологов, педиатров, эпидемиологов, инфекционистов. Вот такой парадокс. Сейчас время дилетантов.

Как быть с антипрививочниками

Цель вакцинации – выработать коллективный иммунитет. А он невозможен без коллективной ответственности. Это значит, что если какая-то одна мамочка отказывается вакцинировать своего ребенка, она ставит под угрозу не только его, но и всех тех, кто ходит вместе с ним в детский сад. Она вполне заслуживает негативного к себе отношения со стороны остальных родителей. В таком государстве, как Франция (вроде бы недикая, вполне культурная страна, хотя она сейчас меняется не в лучшую сторону), этот вопрос решается просто. Если ваш ребенок привит, вы можете водить его в садик по социальной льготной программе. Но можете его и не прививать, но тогда будете платить в разы больше. Если перенести эту практику в Россию, то картина может выглядеть так. В Питере родители платят за садик, кажется, 1500 рублей в месяц. А с непривитым ребенком сумма увеличится до 15 000. Простое же решение. Очень логичное. И найдется, куда эти 15 000 рублей в садике на благо детям употребить. Улучшить санитарный режим, добавить в питание витаминов. Мне кажется, это простое и красивое решение, при котором антипрививочников останутся единицы. Их движение сразу сдуется. Причем их права не будут попираться. Просто ценник изменится. Это как в армии США. Образ жизни заставил их выработать определенные правила поведения. Если американскому солдату ночью приспичило выйти по нужде, он может выйти в трусах, без трусов, но обязательно в каске. Если он выйдет без каски и получит пулю, то его родственники не получат никакой материальной компенсации за его смерть. Потому что он нарушил устав.

Дженерики

Вопрос дженериков – это прежде всего вопрос цены. Давайте судить прагматически. Вчера мы в нашем НИИ скорой помощи не могли использовать какое-то лекарство, потому что по цене оно нам было не доступно. А сегодня появился более дешевый отечественный аналог, и пациенты, которые раньше вовсе его не получали, сегодня принимают дженерик. Это хорошо или плохо? Лекарство, может быть, не так качественно лечит, но ведь до этого не было вообще никакого. И потом у нас сегодня уже есть заводы, которые делают препараты не хуже. Я общаюсь в неформальной обстановке с сотрудниками одной из отечественных фармацевтических компаний. Я им верю. Они, действительно, выпускают качественные препараты. Когда одна доза нужного лекарства стоит порядка 80 тысяч, а коллега, которая работает в этой фармкомпании, предлагает его взять за 2 тысячи, для нашей страны, для нашей медицины – это критически важно. Потому что были бы мы сейчас в Америке, я бы сказал пациенту: «Вот есть такое лекарство, вот вам рецепт. Пойдите и купите его». А где он деньги на него возьмет, меня совсем бы не волновало.

Да, с дженериками не все однозначно. Например, у моего друга, имеющего высшее фармацевтическое образование, сложилось четкое мнение об индийских дженериках. Он говорит, что купит своему ребенку индийскую таблетку, но не станет колоть внутривенный, внутримышечный укол. Как минимум, из-за степени очистки этих препаратов, хотя молекулярный состав у раствора и таблетки, возможно, и будет один и тот же. Но если ребенок съест таблетку, ничего плохого ему не будет. Наш желудочно-кишечный тракт – надежный барьер, который ничего лишнего просто не впустит. А вот укол в вену – дело другое. Это очень агрессивное вмешательство во внутреннюю среду организма.

Могут ли отечественные фармкомпании конкурировать с западными

Сегодня наше слабое место – исследования. И проблема вовсе не в нашей науке, а в деньгах. В России сильные ученые и достаточное количество больниц, что является хорошей базой для проведения исследований новых лекарств. Но их надо оплачивать. Это происходит, но в единичных случаях.

Ныне действующая в мире система создания лекарств практически исключает конкуренцию с фармацевтическими транснациональными компаниями.

Чтобы доказать необходимость использования нового препарата, нужно провести многоцентровое двойное слепое плацебоконтролируемое исследование. А оно стоит огромных денег.

Посудите сами.

Когда новый препарат доведен через разрешительную комиссию до больниц, фирма-производитель материально стимулирует врачей. За каждого осмотренного им больного, принимавшего это лекарство, и отправленный отчет врач получает от 80 до 200 евро. Нормальный такой приработок доктору. А набрать надо 10 тысяч наблюдений. Подумайте, во сколько это все обойдется. Потом на основе этих собранных отчетов – чек-листов пишутся статьи в мировые журналы. В компанию могут прийти с проверкой, и она обязана предоставить эти чек-листы с подписями врачей, их ID. Каждый больной кодирован, и только в корпорации знают, кому из них давали настоящее лекарство, а кому плацебо. Фирмы-гиганты могут все это оплачивать, а фирмы средних размеров – уже нет. Они априори в пролете.

В России таких денег никто не выделит – ни государство, ни сами производители. Я даже участвовал в такого рода исследованиях отечественных фармкомпаний. И видел, как им тяжело и насколько они ограничены в своих возможностях. Был разработан хороший препарат, его опробовали на довольно приличном количестве больных. Но им сказали, что для достоверности необходимо обследовать в 7 раз больше! И они не знали, где им на это найти деньги.

Другое дело – транснациональные компании, у которых многомиллиардные бюджеты. Им не трудно вкладывать огромные суммы в исследования, чтобы потом заработать еще большие суммы.

Так международные мегакорпорации захватывают мир. Мы видим, как сетевые гипермаркеты потихоньку выдавливают маленькие магазинчики, вынуждая их закрываться. Примерно то же самое происходит на рынках медицинской аппаратуры и фармацевтики. Сейчас там не может быть мелких и даже средних производителей. Для них единственный способ как-то выкручиваться – это оформлять лекарства как БАДы. Они не требуют строгого лицензирования. И лекарства-то могут быть неплохие, но проблема в том, что государственные больницы не имеют права закупать БАДы! Если мы это сделаем, то сколько к нам потом придет людей в погонах и в штатском!

При такой ситуации мы обречены плестись в хвосте западных компаний. Доходит до абсурда. В начале 2000-х годов у нас даже физраствор был немецкий. Вдумайтесь! Это 0,9-процентный раствор поваренной соли (NaCl) в дистиллированной воде. Мы вообще-то сами в подвале можем наладить его производство. Для этого нужно поставить дистиллятор, чтобы все было стерильно. И необходима соль определенной степени очистки, но это не проблема. Соль у нас в стране есть, вода есть. Раньше все больницы и аптеки делали свой физраствор. Но потом в эти аптеки пришли комиссии и закрыли все локальное производство физраствора. Если бы я был поставщиком физраствора из Германии, то постарался бы как-то отблагодарить тех, кто закрывал в России все эти производства. За то, что они расчистили мне рынок сбыта. Вообще-то это безумие. Страна, которая летает в космос, не могла сделать свой физраствор! Сейчас он у нас есть отечественный, слава богу. Что-то движется и с другими препаратами, но мучительно, с большим трудом.

Для отечественных фармацевтических компаний конкурировать с западными фармацевтическими гигантами – это как первокласснику драться с десятиклассником.

То же самое с производством медицинской техники. Нет концептуального понимания того, сколько нужно вложить в изделие денег и времени. Чтобы оно было доведено до ума и стало работоспособным.

Мы уже начали делать аппараты искусственного дыхания. Я имею в виду не приборы «Авента», которые дважды загорались во время пандемии коронавируса в больницах Петербурга и Москвы – для Уральского приборостроительного завода это чудовищные репутационные потери. Но есть и другие производители, которые могут выпускать вполне приличные аппараты искусственного дыхания среднего класса. Я участвовал в проектировании таких аппаратов и хорошо представляю себе, в чем проблема. На них выделили определенные средства (это могут быть деньги завода или государственный грант). Изготовили работоспособные опытные образцы. Производителям говорят: «Молодцы. А теперь продавайте». Да еще и зададут сумасшедший план по выручке от продаж. При этом совершенно игнорируется тот факт, что всякую сложную технику нужно еще обкатать. Или, точнее «облетать», потому что аппарат ИВЛ – это прибор авиационного класса, и поначалу их у нас и делали именно на авиазаводе. Как и любой новый самолет, который выкатили из заводского ангара, его надо испытывать. Гонять 10 тысяч часов в самых жестких режимах, чтобы выявить скрытые дефекты, понять, где он ломается, чтобы эти узкие места укрепить. В технике это называется «наработкой на отказ». Во время испытаний самолета могут, кстати, два-три летчика-испытателя погибнуть. И вот этого понимания у нас в стране пока нет. У нас на ввод новой медицинской техники дают половину от необходимых времени и денег. Иными словами, когда аппарат разработан и его опытный экземпляр уже изготовлен «в металле» – мы прошли примерно половину пути. Для того чтобы наладить выпуск качественного изделия, нам понадобится еще (как минимум) столько же денег и столько же времени. Об этом нужно помнить тем, кто инициирует такие проекты.

Народная медицина

Я – представитель классической европейской научной медицины. Но вся научная медицина вышла из народной – традиционной. Если мы возьмем классическую фармакологию 1950–1970-х годов, то увидим, что большинство лекарств растительные. Например, сердечные гликозиды (дигиталис) – это ландыш. Папаверин – алкалоид опиумного мака. В то время и антибиотики производились из плесени. В отличие от современных, которые изначально искусственные высокотехнологичные.

В чем разница между научной и народной медициной? В том, что я назначаю таблетки, а бабушка в деревне лечит травами. Разница – в дозировке. Если я назначаю таблетку 0,015 дигоксина, то эта доза аптечно выверена. А когда бабушка дает вам высушенные листья дигиталиса (это тот же дигоксин), то точно определить его количество в листьях невозможно, поскольку оно зависит от количества солнца в году. Именно поэтому англичанин Уильям Уизеринг, впервые открывший дигиталис как лекарство, сначала был в восторге. В его время никаких лекарств для лечения сердечной недостаточности не было, а тут вдруг появилось средство, дававшее шикарный эффект. Уходили одышка, отеки, начинало сильнее биться сердце. Но к концу своей карьеры Уизеринг стал писать депрессивные заметки о том, что разочаровался в дигиталисе. А все потому, что не мог подобрать дозу. Чуть передозируешь, срывается сердечный ритм, наступает осложнение. В случае с растительным сырьем почти невозможно соблюсти точную дозировку.

Если вы прикладываете к ране чистый подорожник с целью обеззараживания, это еще куда ни шло – здесь доза не важна. Однако и в подобных случаях следует проявлять осторожность. Потому что некоторые растения содержат очень агрессивные химические вещества, от которых можно получить серьезный ожог или отравиться. В конце концов, многие лекарства – это еще и яды.

Мануальная терапия

Если вы врач и занимались позвоночником, если когда-нибудь видели его 3D-реконструкцию, сделанную на основе магнитно-резонансной томографии, то вы понимаете, что нигде, кроме как на МРТ, не сможете увидеть многих изменений в позвоночнике. А теперь вспомните костоправа, который говорит пациенту: «Ну, давай, ложись. Я тебя сейчас помну». На МРТ четко видно, куда сместился позвонок – вперед или назад. А так наощупь можно ведь и ошибиться. Можно так поставить позвонок на место, что человек до конца жизни останется парализованным. Я бы доверился костоправу в том случае, если бы он меня отправил на МРТ, я бы ему принес результаты, он бы их изучил, показал мне, в каком месте у меня выскочил позвонок, объяснил, что его можно поставить на место. И это не страшно, потому что спинной мозг находится далеко. И только после этого он бы своими ручищам мне что-то мял, чем-то щелкал. А без навигации, без картинки – это русская рулетка. У троих-четверых после сеанса мануальщика ничего в самочувствии не изменится, еще четверым-пятерым он поможет, а одному может и хуже стать. Ну а кроме того, я настоятельно рекомендую всем замечательный роман «Четвертый позвонок, или Мошенник поневоле» финского писателя Марти Ларни. Он лучше меня осведомлен об особенностях мануальной терапии.

Гомеопатия

Гомеопатия завоевала популярность случайно. Во время эпидемии холеры в Европе в XIX веке. Сейчас общеизвестно, что при холере умирают от обезвоживания, а тогда медицина считала, что больным надо, наоборот, ограничивать питье. Это добросовестное заблуждение традиционных медиков повышало летальность. А те, кто лечился у гомеопатов, чаще выздоравливали. Потому что гомеопаты говорили пациенту: «Вот тебе горошина, ее надо запить стаканом воды. Потом прими вторую горошину и запей ее уже двумя стаканами воды». От холеры излечивали не гомеопатические средства, а простая вода. Но, благодаря этой случайности, гомеопатия реально встала на ноги в конце XIX века и стала конкурировать с традиционной медициной.

Глава7

Панацеи

Два условия появления чудо-лекарств

Периодически то здесь, то там появляются панацеи – чудесные лекарства, вокруг которых обязательно будут крутиться шарлатаны. Каждый человек на своем веку с ними сталкивался. Он не обязательно пользовался панацеей, но точно про них слышал. Одно из обязательных условий их появления – неизлечимость болезни. Например, проблема рака пока еще не решена (хотя в последние годы в онкологии произошли серьезные прорывы, и правильнее будет сказать, что на данный момент нерешаема проблема запущенных форм рака). Люди болеют и умирают. Или можно для примера взять СПИД. Есть какие-то лекарства, замедляющие его течение, есть средства профилактики. Если пациентка, ВИЧ-инфицированная наркоманка, кусает врача скорой помощи (это реальный случай), ему назначают профилактические препараты, снижающие риск развития болезни. В течение года у него берутся тесты. Если они отрицательные, то, слава богу, пронесло. Потому что СПИД все еще неизлечим. У него есть летальность, а далеко зашедшие формы болезни просто ужасны – поражается головной мозг, дело доходит до слабоумия и полной деменции больного.

Второе важное условие – среда. Панацея вырастет не на любой почве. Необходим определенный уровень общественного психоза, который будет поддерживать эту панацею, не взирая на мнение врачей и ученых. В здоровом обществе панацеи не появляются. Я считаю, что советское общество образца 1960-х годов прошлого века было здоровым. Люди трезво и критически подходили ко многим вещам. У них был здравый смысл, и шарлатаны, которые без сомнения существовали и в то время, не могли к людям пробиться. Здоровое общество их не пускало. А вот советское общество 1980-х годов, когда уже были расшатаны экономика и идеология – совсем другое. Люди уже не верили в коммунистическое будущее, понимали своим здравым умом, что его не будет. Люди начинали метаться в поисках чего-то там. Это и есть благодатная почва для шарлатанов. Народ думает, что медики либо врут, либо ничего не знают. И когда кто-то появляется на экране, как в те годы Кашпировский или Чумак, люди начинают верить, что они исцелят все болезни. На самом деле, это бывало в разные исторические периоды, в разные годы.

Вакцина «КР»

Говоря о препарате «КР» (Клюевой и Роскина), не могу не вспомнить художественный фильм «Суд чести» с Борисом Чирковым в главной роли, прекрасно отражающий атмосферу той эпохи. В его основе реальная история советских ученых, мужа и жены – Григория Роскина и Нины Клюевой, которые думали, что они создали лекарство от рака. Причем ими даже научная база была подведена. Они заметили, что бразильская разновидность трипаносомы – простейшего одноклеточного организма, который с укусом комара или мухи Цеце попадает в организм человека и может причинить ему вред, – вырабатывает какие-то биологически активные вещества, которые подавляют рост раковых клеток. Было предложено разводить эту трипаносому, выделять из нее экстракт и давать больным раком.

Давно замечено такое явление: если ученый заражен какой-то идеей и верит в ее правоту, он может подсознательно подбирать себе контингент больных, подтверждающих его теорию. Его методика дает блестящие результаты. Но в науке важна повторяемость. Если дать ту же методику десяти коллегам этого ученого, у них она уже не будет работать. Потому что они не заражены идеей спасти с ее помощью человечество. У них совершенно другой настрой, они просто испытывают препарат. Начинают критически просчитывать результаты – сколько поправилось, сколько нет. И вдруг выясняется, что эти результаты – в пределах статистической ошибки. Никакого эффекта нет! С препаратом «КР» вышел большой скандал, поскольку его создатели поторопились опубликовать результаты своих исследований в США. А дело было в конце 1940-х годов, уже начиналась холодная война, уже Уинстон Черчилль выступил в Фултоне. То есть они, по сути, передали свой препарат врагам. Вообще-то, им медали надо было дать за то, что они подсунули врагам совершенно неэффективное лекарство. Но тогда в препарат «КР» действительно верили, причем настолько, что ученых посчитали предателями. Их вопреки сегодняшним стереотипам о сталинских репрессиях не наказали сурово. За передачу «передового препарата № 1» врагу они отделались административными неприятностями. В отличие от заместителя министра – одного из самых ярких наших ученых, академика Василия Васильевича Парина (его книги я с удовольствием читаю до сих пор, никто лучше него не описал физиологию кровообращения). Это он санкционировал передачу данных о препарате «КР» американцам, за что провел 6 лет во Владимирском централе.

Эти ученые не были шарлатанами. Они верили в свою разработку и не ставили перед собой цели получить за нее Сталинскую премию. Препарат все равно продолжили разрабатывать, но с оговоркой, чтобы он впредь никому не передавался. Его разрабатывали еще лет двадцать, даже давали в качестве эксперимента онкобольным разных больниц. Он поступил в продажу, чуть ли не в аптеки. Но все же не дал никаких результатов. Это пример панацеи, но не пример шарлатанства. Я привожу его как показатель реакции здорового общества. Вокруг препарата «КР» не было никакого ажиотажа.

А уже через 20 лет, в 1980-е годы, мы столкнулись с другой реакцией на другую панацею от рака.

«Катрэкс»

По Советскому Союзу пронесся слух о том, что грузинские ученые изобрели лекарство от рака. Оно представляло собой вытяжку плавников акул катранов, которые водятся в Черном море и не болеют раком. И тут началось! Представьте, десятки тысяч онкобольных со всего СССР, которым врачи говорили, что они неизлечимы, хлынули в Грузию за лекарством, изобретенным «великими» грузинскими учеными. Но препарат-то фактически никому не помог. Это было преувеличение. Я не думаю, что ученые, которые занимались «Катрэксом», думали о наживе. Вряд ли. Они просто были амбициозны, им хотелось удивить мир, стать спасителями человечества. И они растрезвонили о своем «открытии» раньше времени. Но всегда найдутся люди, которые сумеют на подобном обогатиться. К ученым примкнула команда каких-то шарлатанов, которые стали организовывать массовые перелеты в Грузию онкобольных, их проживание, платные консультации в этой клинике. В середине 1980-х делать такой вот бизнес уже было нормальным. Шарлатаны становились миллионерами. Думаю, местные власти тоже могли быть причастны к этому. Все было организовано очень масштабно.

«Катрэкс» – это классический пример неадекватного поведения ученых-исследователей и массового психоза, возникающего в нестабильном обществе.

«Арменикум»

Следующий пример из той же оперы – появление в другой закавказской республике – на этот раз в Армении в начале 2000-х годов препарата «Арменикум». Якобы лекарства от СПИДа. Это уже было просто позорище, поскольку «Арменикум» фактически рекламировало наше телевидение. Не знаю, кто и сколько за это проплатил, но по центральному ТВ вовсю шли передачи некритического содержания. Никаких опровержений. Никто не спрашивал мнения врачей-инфекционистов и вирусологов. Представляете себе состояние родителей наркоманов, инфицированных СПИДом. Они же все готовы продать – квартиру, машину – и поедут лечить детей. Это был абсолютно неэффективный препарат. Но его чуть ли не курировал министр национальной безопасности, который рекламировал «Арменикум» по российскому телевидению. Официальной позицией российских властей было полное молчание – «делайте что хотите».

Кашпировский и Чумак

Феномен Кашпировского, как и феномен Чумака, мне абсолютно понятны. Им разрешили в конце 1980-х – начале 1990-х годов «лечить» население по телевизору, предоставили для этого ведущие телеканалы. Почему разваливающаяся центральная власть поддержала этих двух экстрасенсов-целителей? Тут все упирается в деньги. Представим ситуацию: государство не может обеспечить нормальную медицинскую помощь всем гражданам, потратить миллионы долларов на обустройство больниц, на покупку лекарств. И вдруг появляется человек, который говорит, что ничего этого и не надо. Достаточно выделить время в прайм-тайм и всего один миллион долларов только ему, и он по телевизору всех исцелит. Это же очень соблазнительное предложение. За всю историю СССР ничего подобного не происходило. Они не решили ни одной проблемы соматических болезней, но с точки зрения внушения были великолепны. Как уличные цыганки. Которым люди, в том числе и совсем неглупые, высокообразованные, могут внезапно отдать все свои деньги, а потом будут говорить, что цыгане владеют каким-то особым гипнозом, могут заворожить, приворожить… Но давайте смотреть правде в глаза. Для начала – это была ваша дурость.

Почему умные люди дают себя обманывать шарлатанам

Шарлатанов много. И они могут обмануть не только малограмотных. Так было с моей покойной тетей, которая, между прочим, кандидат химических наук, всю жизнь занималась химией радионуклидов, работала на атомную промышленность, – образованнейший человек. Но к старости, уже на пенсии, к ней пришли люди и показали кристаллики кремния, которые «воду очищают». И она их купила для своей и еще для нашей семьи. А когда я спросил, какая у кристаллов кремния может быть сорбционная емкость, у нее что-то в мозгу переключилось, и только в этот момент она стала рассуждать не как обыватель, а как специалист-химик: «Ой, а действительно, как это может быть?». Ее мужу, инженеру-экономисту, предложили купить кровать со встроенными пластинками из германия, «очень полезными для позвоночника». Я его спрашиваю: «А где эти кровати делают?» – «В Южной Корее», – отвечает он. «Разве в Южной Корее есть германий?» – «Нет». – «А сколько в этой кровати германия?» Он показывает рекламные буклеты с кроватями, где германия явно больше килограмма. «Но ведь это редкоземельный металл, дороже золота и платины. А за кровать с вас попросили всего 20 тысяч?» Только в этот момент он начал понимать, что чего-то не сходится. Он согласился: «Да. Я даже не подумал об этом».

Почему умные вроде бы люди, специалисты попадаются в сети шарлатанов? Повторюсь, дело не в гипнозе. Человек – существо социальное. Мы не можем быть волками-одиночками, мы всегда живем в коллективе. Если вы не доверяете врачам, это не значит, что у вас нет простой человеческой потребности кому-то доверять. Та порция доверия, которую вы не отдали своему участковому врачу в поликлинике, никуда не делась. Она лежит где-то у вас на полочке. И тут приходит шарлатан, смотрит на вас: «Ага, глаза добрые, доверие на полочке лежит, не отдал его врачам. Ничего, сейчас мне отдаст. А вместе с доверием отдаст мне все, что копил на похороны, откладывал на карту. Потому что я ему расскажу, что у него в почках камни, а в камнях почки. Но это можно исправить, купив БАДы за 100 тысяч рублей».

Причем юридически шарлатаны достаточно безупречны. Я тоже могу достать из кармана носовой платок, отдать вам со словами «если три раза оботрете им лоб, никогда не заболеете и будете умным». И попросить у вас всего 200 тысяч. Разве это много за такой волшебный платок? Я шарлатан. Но доказать в суде, что вы не стали умным после того, как протерли лоб моим волшебным платком, будет довольно сложно. Как и привлечь меня за мошенничество по 159-й статье УК. Я просто заберу у вас деньги и оставлю вам свой носовой платок. Потому что вы не доверяли своему врачу.

Глава 8

Системы здравоохранения

Главный секрет тибетской медицины

Часто приходится слышать о несовершенстве российской системы здравоохранения. Но она не лучше и не хуже других. У нее есть свои плюсы и минусы. Последние отчасти связаны с недостатком финансирования. Но сегодня вы не найдете страны, граждане которой были бы полностью довольны своей системой здравоохранения. Шведы будут жаловаться на одно, американцы – на другое. Совершим маленький экскурс в разные системы. На мой взгляд, самая эффективная – тибетская медицина. Объясню почему.

Центрами тибетской медицины являются буддистские монастыри, расположенные в горах – где-нибудь на высоте 4 тысячи метров над уровнем моря. А внизу, у подножия гор, живут крестьяне. Когда кто-то из них заболевает, они идут в монастырь полечиться. При этом монахи уверяют, что у них совсем нет летальности, а исцелившихся – почти 100 процентов. Такой результат они объясняют тем, что молятся Будде. Я с ними абсолютно согласен. Это идеальная модель медицины. Потому что она беспроигрышная. Я тоже смогу вылечить любого, кто самостоятельно поднимется на высоту 4 тысячи метров. У нас в рамках отечественной системы здравоохранения, как ни странно, есть нечто подобное. Однажды по распоряжению Комитета по здравоохранению мы с нейрохирургом на нашей реанимационной машине приехали в поселок Сясьстрой. Это 120–130 километров от Питера. Там в районной больнице лежал молодой парень с тяжелой травмой и возможным внутричерепным кровоизлиянием. Он был без сознания, на искусственном дыхании. Мы хотели его забрать к нам в НИИ скорой помощи. Но доктор местной больницы сказала, что это надо согласовать с родственниками. Соединила нас по телефону с его матерью. Та запротестовала: «Никакого Джанелидзе! У нас уже все оговорено, сына везут в институт нейрохирургии им. Поленова». Я ответил, что мы, конечно, насильно никого увозить не будем, но наш вердикт таков: «У вашего сына черепно-мозговая травма, ему сегодня надо делать томограмму, возможно, даже оперировать». Она отказалась, сказав, что уже обо всем договорилась. Его примут в институте имени Поленова. Правда, сейчас там нет мест, его примут в понедельник. А разговаривали мы с ней в среду. И я сразу вспомнил тибетскую медицину. Каждый, кто доживет с черепно-мозговой травмой со среды до понедельника, потом, как правило, поправится. А тяжелый пациент до понедельника не доживет и показатели НИИ имени Поленова не испортит. У меня в этом институте есть друзья, и они высококлассные специалисты – не хочу их обидеть. Но чем это отличается от тибетской модели? Ничем. А потом, когда мы и они будем докладывать о своих результатах лечения, они будут смотреть на нас сверху вниз, будут считать себя по сравнению с нами элитой. Что можно на это ответить? Только одно: «Да здравствует тибетская медицина!» Если вы хотите показать хорошие результаты, низкую летальность, стройте монастырь высоко в горах и у вас все получится.

С точки зрения тибетской медицины, все европейские врачи – шарлатаны. Европейский врач посмотрел больного, пощупал ему живот, посмотрел язык и написал диагноз. С точки зрения тибетских монахов – это неправильно. Пациент должен три дня жить в монастыре, чтобы они наблюдали его жизненный цикл. И только после этого они вынесут ему свой вердикт.

Во времена моей студенческой жизни тибетская медицина была в моде. Я сам занимался у китайца, который закончил Шанхайский университет народной медицины. Удивила совершенно иная методика обучения. Все-таки наш европейский преподаватель в большинстве случаев стремится передать ученику максимум того, что знает. В Китае иначе – тебе дают знания порциями. А если ты начинаешь задавать вопросы, выходящие за пределы этих порций, тебе скажут: «Подождите. Вам еще рано это знать». Китайский доктор осматривал при нас больного, считал пульс, щупал на его теле какие-то точки. А когда наша преподавательница, доцент кафедры, которая занималась иглорефлексотерапией, заметила, что он еще зачем-то внимательно смотрел на лоб пациента, и спросила его об этом, то получила вежливый корректный ответ – мол, это пока не вашего ума дело. То есть у них сложно учиться. Тому, кто хочет преуспеть в тибетской медицине и иглорефлексотерапии, лучше бы вообще европейскую медицину не изучать. Это взаимоисключающие вещи. Вам придется менять все мировоззрение. Для нас легкие – это анатомический орган, который находится в грудной клетке. А для китайцев легкие – это канал. В него может войти огонь или влага. И это никак не будет связано с анатомическим органом. Методика, конечно, интересная. Но вот только она доминировала в Китае, пока страна оставалась экономически слаборазвитой. Сегодня – другое дело. Когда в связи с пандемией коронавируса показывали репортажи из города Ухань, можно было видеть нормальные аппараты искусственной вентиляции легких, нормальные мониторы, капельницы и лекарства, которые китайцы предоставляют своим больным. В этих репортажах мы не видели иголок и полынных сигар для прогревания акупунктурных точек. Подобные методы, конечно, оригинальны, но они все-таки не предназначены для лечения тяжелых болезней. Сегодня Китай достаточно богатая страна, чтобы позволить себе нормальную медицину XXI века. А вот если вы устали и хотите просто взбодриться, получить удовольствие, то ложитесь на стол, а доктор достанет многоигольчатый молоточек и обработает вам спину методом цветения. Поверьте, это интересные ощущения – колющие и бодрящие, я бы даже назвал их приятными. Такая процедура заменит вам чашечку кофе. Но, втыкая иголки, вы не сможете вылечить вирусную пневмонию.

СССР: система Семашко

В свое время на Западе восхищались советской системой здравоохранения, созданной в СССР перед Второй мировой войной при наркоме Николае Александровиче Семашко. Она сменила прежнюю систему земских врачей, которую хорошо описал Михаил Булгаков. Помните? Доктор весь свой инструмент возил в саквояже, приезжал к больному, расстилал на обеденном столе простыню и при свете керосиновой лампы оперировал аппендицит. По сравнению с этим система бесплатной медицины (на самом деле – относительно бесплатной, о чем мы скажем ниже) Семашко была прыжком в будущее. Сеть взрослых и детских поликлиник, к которым граждане были прикреплены по месту жительства, медсанчасти на предприятиях, профилактика болезней, вакцинация населения – эта система была великолепна с точки зрения своей доступности. В то время в так называемых развитых странах Европы существовали отличные клиники, например «Шарите» в Берлине, но мало кто мог позволить себе в них лечиться. Они были не для простого человека, а для элиты. Однако система, созданная Николаем Александровичем Семашко, была ориентирована на свою эпоху и медицинские технологии 20–30-х годов. Простой пример – система Семашко не предполагала наличие рентгеновского аппарата в каждой больнице. Если кто-то в этом сомневается, посмотрите замечательный советский фильм «Сельский врач», вышедший в середине 50-х годов. У главной героини (если не считать ее желания выйти замуж за агронома) есть одна мечта – получить для своей больницы рентгеновский аппарат. Сегодня сохранение модели Н.А. Семашко возможно только в том случае, если мы согласимся остаться по уровню медицинских технологий в 30-х годах прошлого века. Но тогда нам придется согласиться и с тем, что летальность у нас будет соответствующая. Хочется назад в прошлое?

Участковый врач – ключевая фигура советского здравоохранения

Раньше в советских медицинских вузах студентам на экзаменах могли задать вопрос на засыпку: «Кто является ключевым звеном здравоохранения?». Если студент отвечал: «Министр здравоохранения», то получал оценку «2». Правильный ответ был: «Участковый врач». Вся советская система здравоохранения была построена от него.

Амбулаторное звено в том виде, в котором оно существовало в СССР, в огромной степени базировалось на человеческих отношениях участкового врача и пациентов его участка. Это были почти семейные отношения. Сейчас мы стали говорить о семейных врачах. В то время ими как раз и были участковые. Тогда врач много лет работал на одном участке. Его все знали, во дворе здоровались.

Внутри врачебной профессии есть много направлений разного уровня дохода и разного же уровня престижности. В некоторых из них человеческие отношения не особенно важны. К примеру, высокотехнологичные операции в крупных медицинских центрах (установка сосудистых, суставных протезов и другие) сегодня по большому счету поставлены на поток, представляют собой конвейер. Пациенты решают там какую-то свою крупную медицинскую проблему. Вероятность того, что во время такой конвейерной операции что-то пойдет не так, минимальна. Больной приехал, его прооперировали, он ушел. На этом конвейере человеческие отношения ни к чему. А вот для амбулаторного звена они жизненно необходимы. И когда человеческое из отношений между врачом и пациентом в этом звене исчезло, работать там стало трудно, непрестижно, мало денежно и, как вывод, бессмысленно.

Это базовая, ключевая проблема, а уже на нее нарастает ком других проблем, с которыми сталкиваются пациенты – прежде всего, кадровый голод, текучка врачей в поликлиниках, особенно молодых. Кадровый голод порождает оптимизацию. То есть на приеме у доктора будет не 20, а 40 больных. Получается профанация. В мединституте будущих врачей учат обследовать пациента: осматривать его, прослушивать и простукивать – это основа общей терапии. Правильный осмотр должен занимать 30–40 минут. Но когда врач приходит работать в поликлинику, там за эти 30–40 минут ему приходится пропускать через себя человек пять-десять.

Это бьет и по нам, врачам стационаров. Еще пять лет назад наш НИИ имени Джанелидзе принимал около 60 тысяч человек в год, сегодня – около 70 тысяч. Пустых коек почти не бывает, наоборот, часто дополнительные разворачиваем. И поток нарастает. Одна из причин этого потока наряду с увеличением численности населения Петербурга – ухудшение работы амбулаторного звена. Как минимум половине из 70 тысяч наших пациентов могли оказать помощь в поликлиниках – кому-то лучше живот посмотреть, кому-то рентген сделать. И тогда, возможно, они не попали бы в НИИ скорой помощи и мы смогли бы уделить в полтора раза больше времени другим, реально экстренным и тяжелым больным.

Советская медицина многого достигла. Но, увы, вернуться к ней сегодня уже нельзя. Современные методы лечения и новые технологии требуют структурной перестройки всего здравоохранения. Но при этом важно не заниматься слепым копированием западного опыта. Нигде в мире нет такой модели здравоохранения, чтобы ею было довольно все население страны.

Швеция: записи на прием к врачу ждут полгода

Мой друг – профессор биологии в Швеции. Как-то в один из приездов он довольно быстро сделал эхокардиоскопию (ультразвуковое исследование сердца) своей маме. Был потрясен, не верил, что такое возможно. В Швеции это происходит так. Сначала надо записаться на прием к медсестре. Ждать приема придется две недели. И медсестра, осмотрев вас, будет решать, нужно ли вас допускать до следующего этапа – осмотра врача. В случае положительного решения она запишет вас на прием к нему через два месяца. Потом уже врач, осмотрев вас, решит, нужно ли вам делать эхокардиоскопию. Если да, то саму эту процедуру вы будете ждать еще месяца три. Итого в общей сложности почти полгода пройдет. Вот вам шведский социализм. Да, там все застрахованы и, прямо скажем, неслабо. У моего друга профессора очень хорошая зарплата, более 50 процентов которой (а не 13, как у нас) он отдает на налоги. И при этом ему так долго приходится ждать медицинской процедуры.

Англия: скорая приедет не ко всем

В Британии все граждане застрахованы и каждому вроде бы положена бесплатная помощь. Но если, допустим, подданного королевы сбила машина на дороге, скорая к нему приедет, а если просто невыносимо болит живот – добирайся до больницы сам. У нас люди, бывает, из приемного покоя шлют письма и СМС в администрацию Президента, жалуются, что ждут врача уже час. Но в больнице Британии среднее время ожидания врача – 4–6 часов, и там никому в голову не приходит писать королеве. Там людям объясняют, как работает городская больница. Если у человека инфаркт, инсульт или серьезная травма, его принимают очень быстро. Он идет в так называемом красном потоке. А всем остальным приходится ждать. И врачи все это время не чай пьют, а спасают в операционных тех, кто может умереть. У нас в России то же самое. И если ты сидишь и ждешь в приемном покое, значит, тебе повезло. Ты оказался в хорошей компании легко раненных. У тебя нет высокого риска умереть в ближайшие 20 минут – сиди и радуйся: врач освободится и дойдет до тебя. И, кстати, у нашего пациента по сравнению с британским есть преимущества. У нас любой человек, даже без полиса, если его привезут к нам по скорой, сразу же бесплатно получит все, в том числе самые дорогие анализы, при необходимости ему сделают томографию и т. д.

Почему американский путь для нас тупиковый

В Америке самый большой медицинский бюджет. Просто фантастический. Только по программам MediCare и MedicAid – 1 триллион 200 миллиардов долларов. Это почти в два раза больше их военного бюджета! Казалось бы, пациент должен купаться в медицинских услугах. Но на самом деле этого нет.

В Америке полисы стоят бешеных денег. Там 50 миллионов человек (16 процентов граждан) не имеют медицинской страховки, поскольку не могут себе это позволить. Если с ними что-то случится, они поедут в больницу для бедных, где, возможно, закончат свой бренный путь. Для нас американская модель неприемлема по социальным причинам. У нас нет такого количества богатых, как в США. Если там 16 процентов населения за бортом платной медицины, то у нас будут все 70. В этом случае оставшимся 30 процентам населения не понадобится такое количество больниц. Нам придется закрыть от половины до двух третей больниц, а оставшиеся модернизировать. Там, где раньше лечилась тысяча человек, будут лежать всего двести. Но врач, который лечит одного больного в неделю, теряет квалификацию. Чтобы ее поддерживать, а тем более повышать, он должен работать на потоке постоянно. Не будет большого количества больных, начнется деградация врачей. Поэтому американский путь для нас тупиковый. Я в этом абсолютно убежден. Говорят, что в Техасе, в Хьюстоне есть отлично оснащенный кардиоцентр. И что? Туда может попасть любой американец? У нас в такой центр сейчас может попасть каждый.

И сказать, что в США даже по полисам всех отлично лечили, тоже нельзя. У меня несколько школьных друзей и сестра живут в Америке. И от того, что они рассказывают, иногда волосы дыбом встают. Меня за такое от работы бы отстранили. Школьная подруга дважды поступала там в клинику и оба раза чуть не умерла. Ее выписывают после лечения, она выходит из больницы и через пять метров падает на газон. У нас был бы скандал. СМИ сразу бы написали «Из НИИ скорой помощи имени Джанелидзе пациента выпустили умирать». А у них все нормально. Приехала гражданка, такие-то жалобы. Лечили по стандартам. Отпустили. В суд подавать бесполезно. Это оборотная сторона американской медали: работая по стандартам, в глаза пациенту можно не смотреть. Им важнее правильно заполнить бумаги, а что с больным – неважно: выжил – хорошо, умер – тоже не беда. Главное для врача – избежать юридических последствий. В США весь огромный медицинский бюджет в 1 триллион 200 миллиардов долларов гоняют по треугольнику «клиники – страховые компании – юридические фирмы». Страховщики переводят деньги больницам, в которые обращаются заболевшие американцы, а из больниц страховщикам идет обратный поток – это уже врачи страхуют свою гражданскую ответственность от возможных ошибок и юридических претензий (что-то типа профессионального КАСКО), адвокаты подают иски по любому поводу, тянут деньги и с клиник, и со страховщиков. И лишь какая-то часть этой огромной суммы капает на лечение пациентов. Вот такая модель. Мы с нашим российским опытом сказали бы, что это схема по отмыванию денег, а там она вполне законно работает. Думаю, президент Трамп не зря хотел эту систему сломать. И, возможно, бешеное противодействие, которое ему было оказано в США, имело еще и эту медицинскую подоплеку. Слишком большие деньги на кону. И слишком большая армия дармоедов присосалась к системе здравоохранения и паразитирует на ней.

К сожалению, и у нас в последнее время происходит что-то похожее.

Глава 9

Врачи и закон

Юристы-стервятники

В последние 5–6 лет у нас появилась сеть юридических фирм, которые активно занимаются «медицинским бизнесом» – сами выискивают пациентов и предлагают судиться. Одному моему коллеге предложили очень специфическую работу в юридической фирме. Ему надо было дежурить на кладбище. Увидев похоронную процессию, он должен был смешаться с толпой и аккуратно выяснить, кого хоронят и где человек умер. Если он умер в больнице, требовалось узнать, чем болел, и сказать: «Знаете, я сам врач, этот человек должен был жить. Это – нехорошая история. Мы можем вам помочь». И после этого дать визитную карточку.

Такие же люди дежурят на выходе из всех крупных больниц. Задают вопросы: «Вы болели? Вас вылечили? Вам все понравилось? Вы не хотите жалобу написать?» Вывешивают в холлах клиник соответствующие объявления. Их, конечно, срывают. Но в целом бизнес процветает. И по мере своего развития он будет загонять нашу медицину в глубокий тупик. Юристы берут себе определенный процент от суммы иска. Требуют с больницы по 5–15 миллионов рублей. И некоторым питерским медицинским учреждениям приходилось выплачивать такие суммы. Об этом пишут в газетах, что возбуждает новые аппетиты.

Цена врачебных ошибок

Но что значит для российской больницы один такой проигранный иск? При нынешних тарифах, когда она каждый год с трудом сводит баланс, потеря 5–15 миллионов – это удар. Больница ограничит закупку расходных материалов, возможно, не сможет оплачивать свет, газ, а в конечном счете, лечить людей. И уж если мы начали перенимать американскую модель, давайте тогда перенимать до конца – выделять больницам в два раза больше денег, чтобы врачи, как их коллеги в США, застраховывали себя от подобных исков. Но только в этом случае придется увеличивать и налоговую нагрузку для населения, потому что медицина в нашей стране финансируется из налогов.

У нас, к счастью, не было очень больших проигрышей, как у других больниц.

Но вообще мы, конечно, сильно рискуем. Есть медицинские специальности, в которых практически не бывает моментов, когда врачу можно предъявить халатность или ошибку. А есть такие, где риск заведомо высок. По итогам 2018 года Следственный комитет направил письмо министру здравоохранения – тогда еще Веронике Скворцовой. Минздрав его тиражировал, рассылал по больницам. В письме были перечислены медицинские специальности, в отношении которых возбуждается больше всего уголовных дел из-за врачебных ошибок. Это хирурги, акушеры-гинекологи и анестезиологи-реаниматологи.

В Америке, например, акушер тоже самая рискованная специальность с точки зрения возможных судебных исков, но там система другая. Там услуги по ведению беременности и родов оплачивает либо сама роженица, либо ее семья. Это огромная сумма. Но у них есть возможность и отсудить часть этих денег, если что-то пошло не так. Если американскому акушеру вчинят иск, за него расплатится страховая компания. У него есть страховка, покрывающая все возможные риски – что-то вроде нашего автомобильного КАСКО. Мы тоже попробовали пойти этим путем. Наша Федерация анестезиологов и реаниматологов пару лет назад обратилась к страховым конторам с вопросом: сколько стоит в Петербурге застраховать специалиста нашей профессии? Дальше мы хотели обращаться к властям с просьбой застраховать анестезиолога за счет бюджета – ведь мы же бюджетные служащие. Но до этого даже не дошло. Мы споткнулись еще на первом этапе – все страховые компании как одна нам отказали. Даже рассчитывать возможную сумму страховки не стали, объясняя это тем, что риски велики, а перспективы туманны.

То есть у нас в стране позаимствовали только часть американской системы – ту, которая увеличивает риски врачей, а вторую часть, уравновешивающую эти риски, категорически перенимать отказались. А ведь врач может неправильно лечить вовсе не потому, что делает это злонамеренно или халатно. У него может не быть оснащения. Например, больного с черепно-мозговой травмой привезли в больницу, где нет КТ. Следовательно, врач может пропустить скрытые повреждения. Направление непрофильного больного в необорудованный стационар – это ошибка в организации первой помощи. Нет оснащения, не хватает лекарств, занижены тарифы (нормальное полноценное лечение этой болезни стоит миллион, а за него по так называемому тарифному соглашению платят 80 тысяч), но крайним все равно будет врач, которому не повезло дежурить в данную конкретную ночь. Так у нас принято.

А судьи кто?

И еще очень важный вопрос: кто может оценивать ошибку врача? Если разбился самолет, в состав комиссии по расследованию летных происшествий в числе других экспертов обязательно войдут самые опытные летчики. Они будут анализировать данные с «черного ящика». В медицине не так. По крайней мере в отечественной медицине. И мы уже столкнулись с системной проблемой – недобросовестностью экспертов, разбирающих медицинские конфликты. У нас как происходит – если тяжба гражданина с клиникой выходит на уровень прокуратуры, та обращается в центральное бюро судмедэкспертизы. Сотрудник бюро, которому поручили расследование, собирает бригаду, в которую обязательно входит медик. Вот только он может не иметь отношения к рассматриваемой области медицины. Допустим, всю жизнь оперировал животы не в экстренной, а в плановой хирургии, а ему дают на рецензию историю из ожогового центра. И вот тут возникает вопрос этики. Я ни за что не возьмусь писать заключение по конфликтной ситуации, в которой не являюсь специалистом. А кто-то возьмется, потому что за работу в такой бригаде платят деньги. Разобрал несколько случаев – получил неплохую прибавку к зарплате. Конкретная история: нашему анестезиологу вменили в вину осложнение, которое случилось во время операции – больной умер. А эксперт написал заключение о том, что «врач был неправ», сославшись на книгу 1974 года выпуска. Извините, но с тех пор в анестезиологии все уже десять раз поменялось. С таким же успехом можно было сослаться на упомянутый мною учебник Вершинина 1952 года, рекомендовавший вводить пациенту под кожу коньяк. Мы в итоге добились повторных экспертиз и доказали невиновность нашего врача. Но это отняло много сил и времени – эпопея длилась больше года. Во всем мире экспертов назначает профильная общественная организация врачей. Например, в Федерации анестезиологов и реаниматологов, где я состою, знают и могут порекомендовать лучших специалистов в этой области. Если разбирается конфликт, связанный с родами, то было бы логично обратиться в общественную организацию акушеров. И так далее. У нас же полный хаос в этом вопросе.

Врачи и наркотики

В начале 2000-х годов в России была развернута очень жесткая борьба с медицинскими наркотиками. Проводились рейды милиции, на врачей заводились уголовные дела. Помните, был большой скандал, когда из-за отсутствия обезболивающего застрелился адмирал. Для общества тогда врачи, лишившие адмирала спасительного лекарства, однозначно были мерзавцами. Это пример упрощенной реакции на проблему. Общество не знало, что между обезболивающим лекарством и больным было законодательно выстроено очень много преград, а врача в этой цепочке сделали крайним.

Представьте себе, онкобольной ходил с наклеенным фентаниловым пластырем и попадал под машину. Если скорая помощь доставляла его в больницу, врач этот пластырь должен был найти, оприходовать, сдать. А если пластырь пропал, начиналось расследование, почему пациент поступил без него. Для того чтобы назначить 1 миллиграмм обезболивающего, врач должен был исписать тонну бумаги, потом сдать пустые ампулы. И все равно не факт, что правоохранители к чему-нибудь не придрались бы и врач не оказался бы в тюрьме. Эти сложности привели к тому, что доступность обезболивающих резко снизилась. Но это разве нормально, когда полиция охотится на врачей – ловит ампулы фентанила с содержанием наркотика 0,1 миллиграмма?

Сейчас с этим, слава богу, поспокойнее стало. Что-то очень медленно меняется в лучшую сторону. Но до сих пор законодательно не решены другие вопросы, которые серьезно отравляют врачам жизнь.

Абсурды законодательства

Представьте себе человека, находящегося в состоянии белой горячки. Я их много видел и вижу сейчас. Таких надо изолировать. А если он еще тяжело болен (например, получил черепно-мозговую травму), ему надо лежать на кровати, а не ходить по палате. Но он не будет лежать, а попытается соскочить. Если пациенту прооперировали что-то там в животе и поставили туда дренажи, он будет стараться их выдернуть. Таких больных надо фиксировать. В фильме про Шурика на него надевали смирительную рубашку. В реанимации этого сделать невозможно. Поэтому пациента приходится пристегивать к кровати. Сделать это мы можем только с санкции психиатра. Хорошо, что в нашей больнице есть психиатрическая служба и дежурный психиатр. Если у меня в ночь с субботы на воскресенье больной поведет себя буйно, то, слава богу, рядом будет коллега, наделенный полномочиями оценить психический статус пациента и сделать запись в истории его болезни, что тот нуждается в ограничительном режиме. А что делать врачам тех больниц, где такой службы нет? А больные белой горячкой там есть. И поскольку юридически у нас этот вопрос не решен (его просто боятся касаться), получается, что, с одной стороны, мы применяем к человеку насилие, а с другой стороны, если психиатр не поставил диагноз, то не имеем права нарушать права алкоголика и ограничивать его свободу. Больница – это же не тюрьма.

Но, с третьей стороны, если следовать этой либеральной логике, почему бы в длинный список сексуальных меньшинств, женщин, чернокожих, животных не добавить еще и пациентов с белой горячкой? Ведь у них тоже непростая жизнь. И любой юрист уже сейчас может обвинить нас в нарушении прав алкоголика. Почему бы не поступить в духе поборников прав человека и защиты всего, чего только можно, – отвязать всех буйных и отпустить их. И посмотреть, что начнется.

* * *

Лет 10–15 назад при лечении ожогов мы активно использовали ксенокожу, взятую от свиней. Все было очень просто, удобно. Наши хирурги ездили на свиноферму – там забивали свиней, а их кожу отдавали нам. Хирурги ее брили, намывали, снимали нужный нам тонкий слой, консервировали, хранили в холодильниках. Потом этим временным покрытием закрывались раны ожоговых больных. Было даже официальное производство такой свиной кожи на Украине. Но позже возникли препоны. Было сказано, что перед тем как забрать кожу, нужно провести ее анализ на инфекции, которые могут передаваться людям. Проводить такие исследования хирурги не могли. И спасающая жизни успешная технология умерла.

В этом я усматриваю парадокс, извращенность социального сознания. Если на тысячи таких пересадок кожи произошел бы один случай инфицирования (причем человек не обязательно бы умер, а просто чем-нибудь заболел), разразился бы грандиозный скандал, как минимум федерального, а то и мирового масштаба. Но если фактический запрет на пересадку свиной кожи становится причиной смерти тысячи ожоговых больных, никакого скандала не происходит. Так же, как и с прививками. Никто не считает сотни тысяч спасенных, все считают сто тысяч первого, с которым что-то пошло не так.

Эта извращенность – мощная палка, которая вставляется в колесо науки (и, разумеется, практики!). А ситуация с «заразной» свиной кожей напоминает мне историю с коровьим бешенством. Им заболело несколько человек, из-за чего уничтожили целое поголовье в трех странах. Кому-то, наверное, это было экономически выгодно. Кто-то на этом хорошо заработал. Покажите людям графики и цифры – они ничего не поймут, запутаются и перестанут вам верить. Приведите один яркий пример, и они пойдут за вами. Так и в медицине. Один образ человека, у которого случились осложнения после прививки, полностью затмевает тысячи людей, спасенных этой прививкой.

В советское время такого в принципе быть не могло. Просто никому из журналистов не позволили бы раздуть скандал по поводу медицинских осложнений. А сегодня в стране изменилась социальная модель, изменились законы и соответственно изменилось социальное сознание.

* * *

Другой пример – совершенно реальный. Из нашей практики. Сотрудники скорой помощи – водитель, фельдшер, врач – возвращаются на базу. У них в машине нет пациента, но есть лекарства, кислород. Февраль, 20 градусов мороза. Они едут и видят: на обочине дороги лежит сбитый машиной мальчик лет десяти. Вероятнее всего, у него сломана нога – бамперный перелом. Он плачет и кричит от боли. Каковы их действия? С точки зрения врача, они должны оказать ему помощь. Зафиксировать ногу, обезболить, проверить давление, дыхание, отвезти в детскую больницу. А вот с точки зрения юриста, они не имеют права оказывать мальчику помощь, не получив прежде согласия от его родителей. А где его родители – неизвестно.

У коллег из скорой помощи бывали случаи, когда они приезжали к ребенку с температурой 40, который жил с бабушкой, а родители его уехали в другой город на заработки. Ребенка забирали в больницу, вылечивали. А потом приезжали родители и предъявляли претензии: какое право вы имели лечить ребенка без нашего согласия!

И таких примеров сотни. Но проблему нужно обсуждать не на уровне профильной комиссии по скорой помощи Минздрава, куда я вхожу. Она должна обсуждаться в обществе. Общество должно понимать, что есть совершенно дикие перекосы в оказании медицинской помощи, которые должны быть устранены. А если мы будем обсуждать эти вопросы всего лишь на нашей комиссии – среди единомышленников, то, конечно, все скажут «да, мы должны таких мальчиков спасать». Но юрист пожмет плечами и возразит: «Мы живем в правовом поле. И не вам, врачам, это поле менять. Это может сделать только избиратель». Такие вопросы надо решать. Но их невозможно решить лишь внутри медицины.

Это надо делать сначала на уровне «врач – общество», а потом прописать в законе.

Глава 10

Абсурды российской медицины

Бесполезность маленьких больниц

Больницы в российской глубинке надо укрупнять. В свое время бывший директор НИИ имени Джанелидзе (ныне – ректор первого медицинского) Сергей Федорович Багненко продвигал эту мысль, за которую его критиковали. Маленькие больнички не могут вписаться в медицину XXI века. В ней не поставишь томограф, не развернешь нормальную операционную и нормальную реанимацию. Кого в ней лечить – вообще не понятно. Потому что у нас в стране действуют стандарты – целые технологические цепочки лечения болезней. Если это инсульт, то надо делать томограмму, а возможно, придется использовать и ангиограф. Но в маленькую больницу не втиснуть ни одну современную технологию. Больницы на 200 коек (а где-то с советских времен еще остались больницы на 100 коек), если оценивать их по современным критериям, – это вообще не больницы. Поддерживать их существование не то чтобы дорого, а просто бессмысленно. А самое главное – в такой больнице не будет и нормальных кадров. Потому что если там нет высоких технологий, то там не может быть и нормальной зарплаты врача. Если врач хоть что-то собой представляет, он из такой больницы уйдет в другую – ту, что побольше и где есть высокие технологии.

А если больница без технологий, без кадров, то зачем она? Вкладывать в нее деньги – безумие. Развивать надо крупные центры и транспорт, в том числе вертолетный, чтобы было на чем в тяжелых экстренных случаях быстро доставить в эти центры больных. Да, такому направлению развития медицины может противостоять население глубинки. Люди привыкли, что больница под боком, и если бабушку в нее положили, то будет удобно ее навещать. А если будут только крупные клиники в областных центрах, то как тогда бабушек навещать? Ведь областной центр может оказаться за 200 километров от районного. Но (по идее) на это сразу же напрашивается ответ: вам нужно, чтобы бабушка жила или чтобы вы могли ее навещать? Ведь в районной больнице ее только и можно будет, что хорошо навещать. А хорошо лечить там нельзя. То есть вы ее сначала здесь немного понавещаете, а потом будете уже ходить к ней на кладбище. И то, и другое удобно для здоровых родственников больной бабушки, потому что находится в шаговой доступности. Но может быть, ее все-таки лучше отвезти в областной центр и спасти? «Нет, – будут возмущаться родственники, – вы ее спасите, но здесь»! И если больницу вдруг начнут закрывать, то может реально вспыхнуть стихийный митинг. Нам нужно менять модель медицины не только в стране, но и в головах наших граждан. Я помню теледебаты, на которых академик С.Ф. Багненко выступал против лидера КПРФ Геннадия Зюганова. Говорил правильные вещи насчет реформы больниц и реорганизации скорой помощи. Но на него набрасывались. В том числе за то, что он предлагал заменить в машинах скорой помощи врачебные бригады на фельдшерские. Но если бы я был на этих дебатах, то сказал бы зюгановцам: ребята, давайте сейчас отъедем в любую сторону на 300 километров от Москвы и найдем хоть одну врачебную бригаду на скорой. Там они де факто уже давно фельдшерские. Жизнь заставила. Но на это закрывают глаза, делают вид, что этого нет. А в США вообще все бригады скорой помощи фельдшерские (парамедики США примерно аналогичны нашим фельдшерам скорой помощи). И что в этом плохого?

Поддерживать нежизнеспособные маленькие больницы, да еще при нашем небогатом бюджете – бессмысленно. Выкидывать деньги на ветер! Все это понимают и потому экономят на таких больницах, и они становятся еще более стагнационными. Мне могут возразить: если закрывать маленькие больницы – это значит сокращать персонал, увольнять людей, обрекать их на голодную смерть и т. д. Вовсе нет. Я уже сказал, что нормальный врач сам уедет из такой больницы. Нормальный хирург, терапевт, ЛОР-врач найдет себе работу. Дефицит кадров есть и в крупных больницах. И зарплата там, наверняка, будет выше. А если еще и дадут служебное жилье, то вообще одни только плюсы. Этот вопрос совсем несложно отрегулировать грамотной государственной жилищной политикой. Врач может, конечно, остаться в депрессивной больнице и медленно умирать вместе с ней, но это будет неправильно. Также неправильно, как остановиться в своем развитии и не повышать свою врачебную квалификацию (сегодня профессия медика невозможна без постоянного дополнительного обучения). Это называется «синдромом прилипшей задницы». Давайте вспомним Америку 1970-х годов. Полстраны жило на колесах. Вот эти дома на колесах – трейлеры именно тогда получили свою популярность. Потому что в США была безработица. И если человек жил в Оклахоме, а рабочие места появились Миннесоте, то он быстро садился в трейлер и уезжал работать туда. А если и там вдруг фирма закрывались ехал вместе с семьей дальше – в какой-нибудь Орегон. Жизненная позиция может быть активной или пассивной. Пассивная – это когда у нас все плохо и мы сидим. Активная – когда поднялись и поехали.

* * *

Одна из проблем – неравномерность в оплате труда. Хирурги одинаковой квалификации, проведя качественную операцию в Воронеже и в Москве получают по-разному. Воронежский – значительно меньше. В разы. Хотя цены на лекарства и там, и там примерно одинаковы, а вот тарифы отличаются. Причем такая ситуация не противоречит указам о повышении зарплаты медработникам – средняя зарплата врача должна равняться двум средним зарплатам по региону. Если в Воронеже она 20 тысяч, то врач должен получать 40 тысяч. А если в Москве средняя зарплата 100 тысяч, то врач должен получать 200 тысяч. А фактически все зависит от того, сколько больница собирает – зарабатывает денег, выставляя счета по тарифам, которые не ею придуманы.

Тарифы вредят лечению

Сегодня некоторые вполне эффективные методики лечения умирают из-за того, что тарифная комиссия банально не включила их в тариф. Например, так произошло с некогда очень популярными в СССР направлениями – гипербарической оксигенацией (лечением в барокамерах) и ультрафиолетовым облучением крови. Я застал времена, когда такое облучение использовали при инсультах, инфарктах, аппендиците. В конце 1980-х, в мое студенческое время, это был очень распространенный метод. Особенно в СССР и Швейцарии. А потом использование методики пошло на спад. Хотя она не была бесполезна. Еще в начале 1990-х люди, страдающие нейродермитом, псориазом, приходили, просили, даже деньги платили, чтобы к ним ее применили. Но уже к концу 1990-х нам нечем было ее делать. Мы разводили руками. Потому что все аппараты были списаны. Очень жаль, что мы не смогли опробовать этот метод при коронавирусе, потому что теоретически он мог бы помочь и от этой болезни. И я уверен, он еще вернется – может через 10 или через 50 лет. В медицине все очень циклично. Технология ультрафиолетового облучения крови несложная. И сделать эти аппараты не представляет труда. Умерла она именно из-за того, что ее не включили в медицинские тарифы. А сегодня раз нет тарифа, значит, аппараты не выгодно делать. Медучреждения их не заказывают. Заводы-производители не могут их продать. Но если мы сейчас обратимся в Минздрав с предложением эту методику возродить, то нас попросят предоставить десять тысяч примеров международных исследований, доказывающих ее эффективность с точки зрения доказательной медицины. Ну и какие международные исследования мы представим, если в 1980-е годы они отсутствовали? Тогда не было доказательной медицины, существовал другой порядок внедрения оборудования.

Глава 11

Медицина на постсоветском пространстве

Эстония: врачи ездят на работу на пароме

У прибалтийских республик после распада СССР было преимущество – они вошли в еврозону, получали гранты. Им говорили, по каким программам учиться и по каким стандартам работать. В Эстонию, например, пригласили шведов. Те осмотрели старые, еще советские больницы. А поскольку они были нормальные, их не стали сносить, а доработали. Как правило, пристраивали какой-то блок. Оснащали стандартно, как в скандинавских странах: той же мебелью, той же аппаратурой. Но есть и обратная сторона. Поскольку эстонские дипломы стали признаваться в Евросоюзе, многие врачи и медсестры стали ездить в Финляндию. Сели на паром, поплыли в Хельсинки, там отдежурили сутки и на пароме же вернулись в Таллин. Так вахтовым методом можно зарабатывать в 4 раза больше, чем дома. Так что в эстонском здравоохранении существует кадровая проблема.

Унылые больницы Молдавии и Киргизии

Когда я побывал в этих двух бывших советских республиках, у меня возникло ощущение, что я отъехал лет на 25 назад на машине времени и вернулся в свои студенческие 1980-е годы – в то время, когда мы приезжали на практику в районные больнички. В Молдавии и Киргизии их будто законсервировали. Но при этом они ветшают. Видно, что больницы давно не ремонтировались. Нет ангиографа, томографа, того, сего. Аппаратура – по чуть-чуть поступает, но в основном бэушная, например японская, снятая с машин скорой помощи. Но если другой нет, за такую тоже надо сказать спасибо. В 90-е годы мы в Питере тоже брали бывшее в употреблении и не считали это унизительным. Например, американцы отдали нам начинку своего расформированного военного госпиталя в Германии. Тогда это было очень полезно. Ну и что, что аппараты отработали 8 лет, они и у нас в больнице еще столько же отработали.

Хотя сама обстановка в медицинских учреждениях двух вышеупомянутых республик очень унылая. В Бишкеке трудно сделать КТ. Надо куда-то ехать – делать за деньги. Хорошо, если родственники могут себе позволить это обследование оплатить. При сложной черепно-мозговой травме КТ надо делать немедленно. А если у пациента на КТ денег нет? Что тогда? Делать трепанацию черепа? Но с другой стороны, у них в Киргизии каждые три года случается революция. Кому там заниматься медициной?

Казахстан: богатая страна с хорошей медициной

В Астане я видел великолепные европейского уровня клиники, которые европейцами же и построены. Немцы, австрийцы под ключ делают там кардиологические центры. Казахстан может себе это позволит. Страна богатая – после Австралии вторая в мире по запасам урана, там есть газ, нефть. Что показательно: обучившись в Европе, казахстанские студенты возвращаются домой и работают врачами.

Оборотная сторона медали – это бюджетная модель финансирования, которая значительно отличается от нашей, страховой. Бюджетная модель предполагает, что на каждое направление на год выделяются определенные средства. Многие мои коллеги, уставшие от безденежья, полагают, что переход на такую систему был бы для нас благом. Не торопитесь, друзья мои! В бюджетной системе могут возникать коллизии, когда выделенные на год деньги на какую-нибудь процедуру (например на гемодиализ) оказываются израсходованными уже к сентябрю. 1 октября вам привезут пациента с острой почечной недостаточностью, а средств для его лечения нет и не будет до 1 января следующего года. Потому что бюджет – это планирование (как в СССР), но кто может запланировать массовое отравление ртутью или метанолом на химзаводе в марте или массовое отравление грибами (строчками) в мае следующего года? Там потребуется много процедур гемодиализа и к сентябрю бюджет будет исчерпан. А любой экономист объяснит вам, что нет ничего сложнее, чем изыскивать дополнительные средства при уже утвержденном бюджете. Всегда хорошо там, где нас нет, но это не более чем великая иллюзия!

Узбекистан скоро нас догонит

В Узбекистане, наверное, поменьше денег, чем в Казахстане. Но у них есть политическая воля и они развиваются. Я часто езжу в Ташкент. Каждый год вижу, что у них в больницах появилось что-то новое. Они пока еще немножко от нас отстают. Но уже совсем немножко. А еще в 2006-м казалось, что мы и они – небо и земля. Недавно там министром здравоохранения стал профессор А.М. Хаджибаев – человек изумительной эрудиции и великолепный руководитель. Именно руководитель (и только руководитель) может быть генератором и носителем политической воли. Я обоснованно полагаю, что у них сейчас будет еще больший прогресс, и мысленно радуюсь за моих друзей в Ташкенте.

Белоруссия: медицина без признаков запустения

В Белоруссии я тоже не раз бывал. Там государственная бюджетная медицина. И она на очень хорошем уровне. Больницы выглядят весьма достойно. Это рабочие, нормальные современные клиники. Никаких признаков запустения, исчерпания капитальных фондов. Хорошая аппаратура (например, наркозо-дыхательная), причем они делают ее сами, хотя в ней много западных деталей. Но это не стыдно в сегодняшнем мире. Скажем, самые лучшие увлажнители для аппарата искусственного дыхания сегодня производит Новая Зеландия. Во всем мире с этим просто согласились и теперь повсюду ставят их блоки. Зачем плодить лишние сущности?

Оборотную сторону белорусского благополучия невооруженным глазом не видно, однако я полагаю, что она есть. На эту мысль наводит то обстоятельство, что белорусские врачи довольно массово приезжают к нам и работают у нас. Автору трудно поверить, что люди сознательно едут из мест, где получше, туда, где похуже. Очевидно, что поток коллег «оттуда – сюда» поддерживается низкими (даже по нашим меркам) заработными платами врачей. Лично я очень рад этой «трудовой миграции», потому что уровень профессиональной подготовки белорусских коллег весьма высокий. А о проблеме кадрового голода в самой Белоруссии не мне думать.

Грузия: бедно, но душевно

В последний раз я был в Грузии в 2018-м. В частности, в бывшей республиканской клинике в Тбилиси. Это главная больница страны. По нашим меркам она откровенно бедная. Но острого ощущения бедности врача не возникает, потому что в Грузии бедные все. Врач получает 700 лари. Это очень мало, но многие получают еще меньше. Если тебе хватает на хлеб и одежду, то дальше уже возникает вопрос твоего места в социуме. Потому что все относительно. С моей российской зарплатой я был бы первым парнем в Зимбабве, но меня бы там быстро убили именно из-за моей зарплаты. Так что особого смысла быть богачом в Зимбабве нет. Аппаратура в главной больнице Грузии есть, но это уровень нашей российской межрайонной больницы. Однако с Киргизией и Молдовой сравнивать нельзя. Чего бы ни отсутствовало в грузинских больницах, там работает и лечится очень позитивный народ. Такова особенность Грузии. Бедно, но душевно. Даже несмотря на негатив по отношению к России, который умышленно воспитывается. Проявления национализма присутствуют даже среди коллег, что меня неприятно удивило. Если врачи постарше еще общаются на русском языке, то те, кто помоложе, говорят, что по-русски не понимают. Но когда я предлагал им поговорить по-английски (мы обсуждали пациента), все равно следовал отказ – приходилось общаться через переводчика. Впрочем, есть одно правило, которое всегда работает – националисты редко бывают высокими профессионалами. Обычно национализм просыпается в человеке, который ничего в жизни и профессии не достиг.

На мой взгляд, основной потенциал возрождения и развития медицины в Грузии заложен в людях – изумительных оптимистах, которые никогда не унывают. Эта характерная черта грузинского характера будет привлекательна для нас всегда, несмотря ни на какие политические выверты и ухищрения наших врагов…

Глава 12

Врачи и деньги

Блеск и нищета частных клиник

Я считаю, что с точки зрения как христианских, так и атеистических идеалов, медицина должна быть бесплатной. Иначе она морально выродится. Если я начну подходить к пациенту исходя из его имущественного ценза, я вряд ли буду врачом. Я буду преуспевающим, богатым, уважаемым человеком. Но уважаемым не потому, что я врач, а потому, что богат. А врачом я как раз, скорее всего, быть перестану.

При этом я хочу заметить, что «бесплатной» медицины (как и вообще чего-либо бесплатного) в природе в принципе существовать не может. Все равно любая таблетка, любой укол чего-нибудь да стоят. Поэтому, употребляя здесь термин «бесплатная», я на самом деле имею ввиду «оплачиваемая из социальных фондов».

Одна моя очень хорошая знакомая устроилась работать в частную клинику. Она прекрасный педиатр, сотрудница государственной клиники, а в частную пошла, чтобы подработать. И через три месяца была изгнана оттуда с позором. Потому что когда мамаши приводили ей детей, а те оказывались здоровыми, она так и говорила: «Ничего страшного. Ваш ребенок здоров». В частной клинике такие работники не нужны. Это не значит, что там трудятся плохие врачи. Если человек утром работает в государственной клинике, а вечером едет в частную, то в момент переезда из одной клиники в другую он не становится как врач лучше или хуже. Его уровень остался таким же. Но частная клиника вынуждает его выдумывать болезни там, где их нет.

Я не противник коммерческой медицины как таковой. Что плохого, если это, например, пластическая хирургия? В том, что вы за свои деньги хотите себе сделать новый нос или уши? Хотя я абсолютно убежден, что лучшие пластические хирурги работают в государственных клиниках, например у нас в институте. По одной причине – здесь лечат тяжелые ожоги. Наш хирург, имея дело с ожогом сустава, может сделать пластику так, чтобы он при этом гнулся (а иначе больной останется инвалидом). Или может восстановить сожженное почти дотла лицо. Вот такие операции – высший пилотаж пластической хирургии. Ну чего стоит врачу, который их делает, изменить грудь или подправить ухо? Для него эта работа только в удовольствие и совсем несложная. Пластического врача НИИ скорой помощи, в свободное время подрабатывающего в частной клинике, можно сравнить с летчиком Су-57, который иногда немножко пилотирует «кукурузник». И, поверьте, с «кукурузником» он всяко справится.

Частных клиник становится больше, они развиваются. По моим ощущениям, в них подрабатывают 15–20 процентов врачей государственных медучреждений. Но, по моим наблюдениям, в частных клиниках больных лечат до двух дедлайнов. Первый – что-то пошло не так и состояние больного ухудшилось. Второй – у больного закончились деньги. В одном из этих случаев, а чаще сразу в двух, его переводят в государственную клинику, например к нам в НИИ скорой помощи. И это лично у меня вызывает легкий налет раздражения по отношению к системе коммерческой медицины. К нам в реанимацию то и дело на реанимационных автомобилях привозят пациентов из частных клиник, которых там, мягко говоря, лечили «не очень». Настолько «не очень», что шансы этих людей в момент перевода к нам бывают 50 на 50. Но при этом, когда мы таких пациентов спасаем, нередко от них следует благодарность в адрес частной клиники и жалоба на нас. Потому что там было чистенько, занавесочки на окнах, медсестры им улыбались. А у нас здесь, извините, почти военно-полевая хирургия. К нам людей везут со всего города, как с поля боя. Здесь пациенту будут уделять внимания ровно столько, сколько требуется по состоянию его болезни. Если привезут более тяжелого больного, займутся именно им, а от того, что полегче, отвлекутся. Жертве платной медицины спасли жизнь, но при этом были как-то грубоваты, разговаривали как-то громковато, уколы ставили больновато. А там, в частной клинике – одноразовые салфеточки, сияющие улыбочки. Правда, чуть не угробили, но это не важно. Многие люди не вникают в суть, им важнее антураж.

У частной клиники понятная экономика, ее цель – заработать деньги. А значит, она в первую очередь будет искать выгодных пациентов. Тех, которые не особо тяжелые, а платят за них много. Именно таких и наберет, а остальным откажет. Зачем работать себе в убыток?

У государственной клиники и особенно у стационара скорой помощи тоже есть экономика. Но она другая – от слова «экономить». В отличие от частников, мы, прежде всего, должны четко понимать, на чем можно экономить, а на чем нельзя.

Левые деньги врачей

Когда в 90-е годы мы подали документы на получение пособия на второго ребенка, жена (она – педиатр), вернувшись из социальной службы, рассказала мне о сцене, которая там разыгралась. Сотрудница службы села напротив нее, посмотрела проникновенно в глаза и сказала: «Ну, ладно, бумаги вы оформили – это все понятно. А скажите мне, сколько ваш муж-хирург реально зарабатывает? Он же берет левые деньги. Сколько он берет?» В моих справках значилось, что я работаю на кафедре «Хирургии повреждений». На этом основании клерком социальной службы было сделано глубокомысленное заключение, что я – хирург. К сожалению, я не проинструктировал жену, что надо говорить в подобных ситуациях. А отвечать нужно просто. Нужно было спросить: «А сколько вы давали врачам во время своих визитов к ним за минувший год? Сколько вы давали, вот столько мой муж и получает. Потому что он лечит таких, как вы». Это я к тому, что именно люди, которые в жизни не платили врачу ни копейки, больше всего и любят порассуждать о том, что хирург за каждую операцию обязательно возьмет миллион. Потом они приезжают к нам, оперируются, никакого миллиона не дают (собственно мы его у них и не просим), выписываются из больницы и снова продолжают рассказывать свои утиные истории о том, что у нас ужас, что творится в медицине, и каждый хирург за каждую операцию берет миллион. Это какой-то сверхживучий стереотип в общественном сознании, разрушить который не помогает даже личный опыт рассказчиков.

Однажды я был в командировке вместе с чиновниками из Минздрава. Как-то в кафе у нас зашел разговор о левых деньгах. Один чиновник сказал: «Врачи же берут»… Я ответил, что да, случается. «Но ведь не поймешь, где и как берут», – продолжил чиновник. И тут я позволил себе булгаковскую цитату: «Тоже мне, бином Ньютона». Откройте компьютер и посмотрите коэффициент совместительства в медучреждении. Есть такой показатель в здравоохранении. Если больнице положено 20 ставок врачей, и именно столько врачей и работает, то коэффициент —1,0. То есть никто не занимается совместительством.

По КЗоТу этот коэффициент может быть 1,5. Это значит, что на 9 врачебных ставках работают 6 человек. Но в начале 2000-х годов в Новгородской области были районы, где коэффициент приближался к 20. Грубо говоря, в поликлинике один человек работал за 20 врачей. И швец, и жнец, и на дуде игрец.

Так вот там, где на три места приходится один врач, там точно не берут левых денег. Поскольку там их и не дают. А если бы давали, остальные два врача очень быстро подтянулись бы на две свободные ставочки.

Но есть места, где коэффициент совместительства меньше 1. Это значит, что на 4 ставках работает 5 врачей. Но на неполную ставку выжить невозможно. А они как-то выживают. Я не хочу называть специальности, где берут, потому что делают это все равно не все. Но хочу сказать, что берут там, где дают. А дают там, где сложилась традиция. Простой пример – стоматология. Она ведь и в советское время была платной. Все это понимали. Но борьба с этим не велась. Как и сейчас не ведется. Кто-нибудь видел митинги протестов под лозунгом «Сделаем стоматологию бесплатной!»? Значит, общество согласно с тем, что стоматология платная. На этот счет существует консенсус – негласный общественный договор. Напомню читателям, доступность медицинской помощи декларирована нашей Конституцией. Напомню также, что стоматологическая помощь – один из разделов этой самой медицинской помощи.

То же самое и в некоторых других разделах медицины. Есть направления, где дают и берут деньги. Все к этому привыкли. И в таких медицинских сферах нет свободных ставок и дефицита кадров. Я не буду называть «платные» сферы, потому что на этих специальностях работают в том числе мои друзья. Но это не секретные данные. Каждый желающий может сам выяснить для себя этот вопрос. Взяли, открыли статистику по любому региону и узнали коэффициент совместительства в разных врачебных специальностях.

Но все же эти «денежные» направления – очень малая часть отечественной медицины.

Ложно понятая платная медицина

На эту тему существует одно устойчивое заблуждение, которое хотелось бы развеять.

От обывателей и даже экономистов, которые выступают с лекциями, то и дело приходится слышать: «Ну, вы же знаете, что сейчас вся медицина платная и очень дорогая». Я всегда в таких случаях немножко недоумеваю. Да, по большому счету ничего бесплатного не бывает и лечение по ОМС так или иначе оплачивается из общественных фондов. Но, проработав 30 лет, могу заверить: огромное количество вылеченных нами больных не заплатили ни копейки. И тем не менее очень многие люди убеждены, что медицина у нас платная. Часть из них считает платой деньги или подарки, которые они дали врачу в благодарность за лечение – свое или родственника. Такое нелепое представление о «платности медицины» является довольно-таки устоявшимся в нашем обществе.

Лет пятнадцать назад на одной из либеральных радиостанций устроили опрос. Попросили слушателей звонить в эфир и высказываться на тему: «Кто как и где встречался с коррупцией». Примерно треть звонивших привели такой пример: «Когда медсестра делает тебе укол, нужно дать ей шоколадку, чтобы она сделала его хорошо». По мнению обывателей, это было одним из основных проявлений коррупции в России. В то время всякие неправительственные организации (я читал аналитику) оценивали коррупцию в стране в 40 миллиардов долларов. Я сразу представил себе: если треть из этих сорока миллиардов приходится на шоколад для медсестер, то какую же гору шоколада им бедным надо было съесть за год? У них ничего не слиплось бы? Многие из звонивших, тех, кто разорился на шоколадки для медсестер, видимо, ощущали себя меценатами – этакими Саввами Морозовыми, которые поощрили отечественную медицину.

Должен сообщить таким читателям, что к платной медицине приведенный ими пример отношения не имеет. Хотя бы потому, что они отблагодарили одного врача (медсестру), а их лечением занимались десятки медиков. Это были лаборантки, проводившие лабораторные анализы. Рентгенологи, делавшие рентгеновские снимки и писавшие по ним заключение. Если их оперировали, надо добавить сюда хирурга, анестезиолога, операционную сестру и сестру-анестезиста. И еще многих людей. Такова реальность современной больницы. Доктор, которого вы отблагодарили деньгами в конверте или бутылкой коньяка, возможно, с кем-то из них поделился. А возможно, и нет. Но очень важно понимать, эти подношения и подарки не означают, что ваше лечение было платным. Если бы вы заплатили каждому медику, исходя из его вклада (или, как говорят, коэффициента трудового участия) в ваше лечение, а еще компенсировали бы затраты на лекарства и расходные материалы, то тогда ваше лечение стоило бы столько, сколько оно стоит в Германии, США, Швейцарии или Израиле (для иностранцев). Вот это и была бы платная медицина.

В качестве наглядной иллюстрации сказанного выше я приведу один показательный пример из собственной практики. Это случилось в начале 90-х годов. Да, тех самых, «благословенных».

Ночью на дежурстве в операционную был доставлен пациент, у которого были очевидные признаки острого аппендицита. Предстояла операция – удаление воспаленного червеобразного отростка. Пациент (уже предупрежденный о том, что сейчас его будут оперировать) был несколько взволнован и с порога обратился к дежурному анестезиологу: «Только мне, обязательно – под наркозом! Я уже за него заплатил!» Последняя реплика заинтересовала дежурного анестезиолога; как сказали бы юристы, «в деле открылись новые обстоятельства». «Расскажите, пожалуйста, поподробнее – кому и сколько вы заплатили», – попросил анестезиолог. Пациент был общителен и охотно рассказал. После того, как его осмотрел дежурный хирург, который выявил аппендицит и определил показания для экстренной операции, к нему в приемном покое подошел молодой человек в белом халате и начал брить ему живот. (Дальнейшее расследование без труда позволило идентифицировать санитара приемного покоя.) Брея живот, вежливый ангел в белом халате проявил к пациенту внимание и сочувствие, напомнил ему, что предстоит хирургическая операция и деликатно поинтересовался: «Вы как хотите оперироваться – под наркозом или без?». Пациент сразу же выбрал вариант «А» (под наркозом), после чего ангел в белом халате сообщил ему, что услуга платная, стоит что-то около 50 долларов США и он, как представитель самой гуманной из профессий, берется все устроить самым наилучшим образом. Родственники пациента немедленно сделали соответствующий взнос, а сам пациент покатился на каталке в сторону операционной. Пока он ехал, он думал. Думал он о том, что у нас прекрасная страна, но в ней часто случаются всевозможные накладки и неполадки, и все это – от нашей неорганизованности и расхлябанности. Думая об этом, он пришел к выводу, что его могут перепутать, привезти не в ту операционную и (по ошибке) принять за пациента, который выбрал вариант «В» (оперироваться без наркоза). Чтобы этого не произошло, он решил поставить в известность персонал операционной о том, что он уже выбрал себе вариант «А». Именно это он и сделал и именно с этого я и начал свой рассказ. Разумеется, он был прооперирован под наркозом и вполне успешно. С ангелом в белом халате наше учреждение рассталось следующим утром. Не знаю дальнейшей его судьбы, однако допускаю, что уже через неделю он мог работать в какой-то другой больнице – санитаров в то время везде не хватало.

Эту историю я рассказал читателям как яркий пример того, что деньги, которые вы, возможно, заплатили «за хороший наркоз», совершенно не обязательно имеют хоть какое-то отношение к специальности 14.01.20 «анестезиология-реаниматология». Замечу также, что в приведенном выше примере, если бы пациент и его родственники, не вникая в тонкое устройство тогдашней ночной внутрибольничной экономики, решили бы написать письмо в прокуратуру, то первым на допрос пошел бы врач-анестезиолог…

Ложно понятая клятва Гиппократа

Тот, кто избрал себе профессию врача, не раз в своей жизни услышит фразу: «В медицине дело не в деньгах». Фраза правильная, но ее понимание давно извращено. На самом деле, смысл фразы таков: не каждый может быть врачом, даже если вы будете ему платить миллион в месяц. По моим прикидкам, из 100 выпускников школ врачами в принципе смогут быть 7–10 человек. А из них в свою очередь не все по своему здоровью или психологической устойчивости могут быть хирургами или детскими онкологами. Вы бы смогли работать детским онкологом? За тридцать лет работы я видел тех, кто практически полностью заживо сгорел, тех, кто упал с 12-го этажа или попал в работающую бетономешалку, тех, кого разорвало на части взрывом… Это моя работа, так и должно быть. Но лично я ни за какие деньги не смог бы каждый день приходить на работу и смотреть в глаза маленьким детям, больным онкологией. Но лечить их надо. Я снимаю шляпу перед коллегами – детскими онкологами и искренне восхищаюсь мужеством этих людей. Уважаемые читатели, вот кто-нибудь из вас может назвать сумму – сколько стоит эта работа? В день, в месяц, в год?

У нас же, когда говорят, что дело не в деньгах, нередко имеют в виду, что врачу можно не платить: если он настоящий врач, то и так все сделает, раз уж давал клятву Гиппократа. Отсюда и возникают многие проблемы нашей медицины. Потому и увольняются хирурги в Нижнем Тагиле и выходят на митинги работники скорой помощи в Великом Новгороде, что одной клятвой Гиппократа сыт не будешь. Хотя в этой клятве, замечу, ничего про деньги не сказано. Да и не дают медики никакую клятву Гиппократа. Это очередное массовое заблуждение обывателей насчет врачей. А поскольку это заблуждение все время витает в общественном сознании, то представляется целесообразным внести в данный вопрос некоторую ясность. Вот текст этой клятвы:

«Клянусь Апполоном-врачом, Асклепием, Гигиеей и Панакеей и всеми богами и богинями, беря их в свидетели, исполнять честно, соответственно моим силам и моему разумению, следующую присягу и письменное обязательство:

Считать научившего меня врачебному искусству наравне с моими родителями, делиться с ним своими достатками и в случае надобности помогать ему в его нуждах; его потомство считать своими братьями, и это искусство, если они захотят его изучать, преподавать им безвозмездно и без всякого договора; наставления, устные уроки и всё остальное в учении сообщать своим сыновьям, сыновьям своего учителя и ученикам, связанным обязательством и клятвой по закону медицинскому, но никому другому.

Я направляю режим больных к их выгоде сообразно с моими силами и моим разумением, воздерживаясь от причинения всякого вреда и несправедливости. Я не дам никому просимого у меня смертельного средства и не покажу пути для подобного замысла; точно так же я не вручу никакой женщине абортивного пессария. Чисто и непорочно буду я проводить свою жизнь и свое искусство. Я ни в коем случае не буду делать сечения у страдающих каменной болезнью, предоставив это людям, занимающимся этим делом. В какой бы дом я ни вошел, я войду туда для пользы больного, будучи далёк от всякого намеренного, неправедного и пагубного, особенно от любовных дел с женщинами и мужчинами, свободными и рабами.

Что бы при лечении – а также и без лечения – я ни увидел или ни услышал касательно жизни людской из того, что не следует когда-либо разглашать, я умолчу о том, считая подобные вещи тайной. Мне, нерушимо выполняющему клятву, да будет дано счастье в жизни и в искусстве и слава у всех людей на вечные времена, преступающему же и дающему ложную клятву да будет обратное этому».

После того как я привел полный текст клятвы, я хотел бы задать читателям несколько вопросов:

1. Верите ли вы, что в советский период выпускники медицинских вузов (практически все – комсомольцы, некоторые – уже кандидаты в члены партии) действительно клялись «Апполоном, Асклепием и всеми богами и богинями»? Верите ли вы, что Апполоном клянутся сейчас?

2. Из какого пункта данной клятвы прямо или косвенно следует, что врач обязан оказывать кому-либо медицинскую помощь? Да-да, именно так: клятва оговаривает нравственные границы отношений врача и пациента, которого он взялся лечить. Из клятвы не следует, что он обязан кого-то лечить! В Древней Греции (как и Вавилоне) именно так и было…

3. Если врач все-таки оказывает медицинскую помощь, то из какого пункта клятвы следует, что он должен делать это на безвозмездной основе?

4. Где, в каком пункте данной клятвы оговариваются какие-либо обязательства врача в отношении родственников пациента (кроме, разумеется, обещания не вступать с ними в интимную близость, от чего нас, по счастью, эта клятва и оградила)?

5. Из какого пункта данной клятвы следует, что врач должен стойко и невозмутимо переносить грубость, хамство, оскорбления и клевету?

А пока уважаемый читатель думает, как бы ответить на приведенные выше вопросы, я расскажу чуть подробнее, как в Законах Хаммурапи – первой в истории правовой системе, созданной в Вавилоне в 1750-х годах до н. э., были оговорены права и ответственность врача. Заметим, кстати, что и римское право, на основании которого создавались все последующие европейские правовые системы, многое заимствовало у вавилонян.

Так вот, государство требовало от врачей высокого качества оказываемой помощи, действуя по принципу «око за око»: если пациент в результате действий врача терял глаз, то и врачу выкалывали глаз. Если пациент умирал – врача казнили. Прочитав эти строки, многие наши обыватели (из тех, кто все время призывает сажать врачей) мечтательно вздохнут и скажут: «Эх, было же времечко!». Да, действительно, у товарища Хаммурапи я реаниматологом проработал бы совсем недолго. Однако не торопитесь мечтательно вздыхать. В случае успешного исцеления свободный человек уплачивал доктору десять сикелей серебра. Для тогдашнего вавилонского мидл-класса это приблизительно доход за 1,5–2 года. То есть если в результате моего лечения вы все-таки поправились, вы должны мне выплатить больше, чем ваш годовой доход. Если не было денег, врач мог взять жилищем и женщинами. Государство в данном случае гарантировало взыскание означенных сумм с исцеленного, то есть много требовало от доктора, но и много давало. Готовы жить по законам Хаммурапи? Но дело здесь, однако, не в деньгах. Главное (и в законах Хаммурапи, и в клятве Гиппократа, текст которой я привел выше) это то, что врач не обязан был оказывать помощь пациенту просто потому, что тот больной. Именно этого не понимают, да и не хотят понимать наши обыватели, очень любящие порассуждать на тему «Клятвы Гиппократа».

Врач должен был вызваться, согласиться, взяться за лечение пациента – вот тогда и только тогда суровые законы Хаммурапи вступали в силу. Искусство врача, таким образом, в те далекие годы состояло не столько в знании симптомов болезней и лекарств от них, сколько в умении определить тяжесть и перспективность течения болезни. Если пациент стабилен, а болезнь легко излечима – стоит рискнуть заработать свои десять сикелей (сейчас эта денежная единица называется «шекель», правда курс ее уже не тот). Если пациент тяжелый, а болезнь непонятная – лучше не рисковать: пусть он умирает, а я сохраню и свое око, и свою жизнь.

Соблюдают ли эту клятву врачи?

Да, мы не даем клятвы Гиппократа. Но означает ли это, что мы ее не соблюдаем?

Мы действительно не дадим женщине «абортивного пессария» просто потому, что эти сами «пессарии» уже не используются в медицине лет этак 200–300, так что многие врачи сегодня вообще не знают, как они выглядят. С другой стороны, если это необходимо для сохранения здоровья и жизни пациентки, то акушеры-гинекологи могут прервать беременность, а мы, анестезиологи, им в этом поможем. Это делается на пользу пациентке и по сути своей полностью соответствует положению клятвы: «обращать все на благо больного».

Если врач выучился на хирурга, то он сегодня будет делать камнесечение; просто во времена Гиппократа хирурги еще не относились к врачам (это произойдет в эпоху позднего Средневековья).

Абсолютным для меня (и, я надеюсь, для всех моих коллег) является положение клятвы, обязывающей нас почитать своих учителей наравне с родителями. Мне представляется естественным, что каждый врач помнит не только своих предков по отцовской и материнской линии, но помнит и своих профессиональных «родителей» и «прародителей». Именно так: Авраам родил Исаака, Исаак родил Иакова, Иаков родил Иуду и братьев его… Применительно ко мне это выглядит примерно следующим образом:

Георгий Федорович Ланг возглавил кафедру факультетской терапии и стал родоначальником терапевтической школы 1-го Ленинградского медицинского института им. академика И.П. Павлова. Он выучил Татьяну Сергеевну Истаманову, которая возглавила кафедру после смерти Г.Ф. Ланга в 1948 году. В 1954-м в 1-м Ленинградском медицинском институте был очередной выпуск врачей. Уникальный, фантастический выпуск! В этом году дипломы получили: Владимир Андреевич Алмазов (кардиолог), Лев Васильевич Поташов (хирург), Сергей Иванович Рябов (нефролог), Михаил Васильевич Гринев (хирург), Юрий Николаевич Цибин (хирург), Глеб Борисович Федосеев (пульмонолог), Анатолий Петрович Зильбер (основоположник отечественной анестезиологии и реаниматологии). Были и другие великолепные ученые и специалисты, но все перечисленные здесь через 30 лет, когда в 1984 году мы поступили в 1-й ЛМИ, стали нашими учителями. Это были люди, ставшие лицом нашей alma mater, да и всей советской медицины того периода. И я всегда буду благодарен судьбе за то, что она подарила моему поколению счастье иметь таких учителей. Невольно вспоминается замечательное изречение, сказанное Бернаром Шартрским в XI веке нашей эры: «…Мы подобны карликам, усевшимся на плечах великанов; мы видим больше и дальше, чем они, не потому, что обладаем лучшим зрением, и не потому, что выше их, но потому, что они нас подняли и увеличили наш рост собственным величием». Дай бог нынешнему поколению студентов хотя бы половину того, что дано было нам на пути в медицину.

Таким образом, следуя своей профессиональной родословной, я могу говорить, что она восходит к Георгию Федоровичу Лангу. И для того, чтобы эта родословная не прерывалась, я должен учить молодых специалистов – студентов, ординаторов. Даже если за это ничего не платят. Даже если порой мне кажется, что это вообще никому не нужно. Я должен это делать, поскольку дело тех, к кому я (в соответствии с духом и буквой клятвы Гиппократа) должен относиться как к родителям, требует своего продолжения…

И еще одно положение клятвы, которое мы будем соблюдать неукоснительно, хотя бы мы ее и не давали: все обращать лишь на благо больному. Мотивы этого могут быть разными. Помимо человеколюбия, которое, конечно же, есть у врачей, существуют и иные мощные механизмы, заставляющие всех нас следовать данному пункту клятвы. Это профессиональный перфекционизм – великолепное качество, которое необходимо воспитывать и развивать в будущих врачах еще с детства, еще со школьной скамьи. И которое дает великолепные результаты. Дело в том, что «лечить хорошо» – как раз и означает «обращать все на благо» пациента. Напротив – сделать что-то во вред пациенту психологически чудовищно сложно, практически невозможно для любого врача. Для того чтобы причинить пациенту вред, необходимо вывернуть себя наизнанку, если так можно выразиться языком XXI века – очистить и переформатировать свой жесткий диск. Это очень трудно, это почти физически мучительно и практически неосуществимо. Скажу более того: современная медицина и особенно медицина госпитальная (то есть больничная) – это всегда коллективный труд. Врач мало что делает один, индивидуально – он работает в команде, и рядом с ним другие врачи и медицинские сестры. Если даже он, пересилив себя, попытается сделать что-то во вред пациенту, то команда немедленно его остановит и поправит (уж поверьте моему 30-летнему опыту). Потому что в каждом из членов команды сидит профессиональный перфекционизм…

Иными словами, лечить хорошо – это естественное состояние врача, от которого он, как профессионал, получает определенное удовлетворение и удовольствие; лечить плохо – тяжелый и неблагодарный труд, в процессе которого ты теряешь чувство самоуважения, что дороже любой зарплаты.

Этого простого обстоятельства не понимают многие наши обыватели…

Да, мы не давали и не даем клятвы. Но помимо человеколюбия и профессионального перфекционизма есть еще и (я очень надеюсь) будет всегда врачебная этика. И действия врача ограничиваются не только Уголовным кодексом, но и строгими моральными границами, обязательными для любого медика. Эти границы обеспечивают пространство общения врача и пациента. Это значит, что мой пациент, лежащий на койке в палате, в принципе может грубо со мной разговаривать, сквернословить, хамить. Эти моральные границы не позволяют мне предпринимать что-либо в ответ на его грубость, хамство и сквернословие. Он пациент, и я обязан все это игнорировать, пропустить мимо и забыть. Потому, что он пациент. И он болеет. Наши учителя говорили нам: «Если пациент окончательно распоясался, вы можете показать ему фигу в кармане». И все…

Но данные моральные границы никоим образом не относятся к нашим отношениям со здоровыми: родственниками, друзьями и знакомыми пациента.

Главврачи-миллионеры

Устойчивые финансовые стереотипы существуют не только в обществе, но и в самой медицинской среде. Один из них касается главврачей. В России начальников не любят в принципе, какими бы хорошим руководителями и людьми они не были. Например, первый секретарь обкома КПСС Ленинграда Григорий Романов родился в простой крестьянской семье, воевал, имел боевые награды, был ранен. Он много хорошего сделал для Питера – коммуналки расселял. Но относились к нему все равно негативно. Также и с главврачами. Любое начальство наделено определенным набором смертных грехов – это «карьеристы», «воры», «богачи». В интернете есть форумы профессионального медицинского сообщества. Там портреты главврачей рисуются черным кузбасслаком и валиком. Для них есть масса обидных прозвищ. Например, главнюк. Если где-то что-то случилось – главнюк виноват. И, конечно, их часто обвиняют в неправедных заработках. Рассмотрим эту материальную сторону дела. В 2012 году была намечена дорожная карта – план повышения зарплат врачам и медсестрам. Местные власти время от времени рапортуют, озвучивают эти цифры в своих регионах. Обычно они вызывают у врачей бурю эмоций, так как не всегда соответствуют реальности: «У меня зарплата 30 тысяч, а объявили, что у нас в области медики получают в среднем 80 тысяч. Значит, у главврача – миллион!» Я вас уверяю, что у главврача не миллион. Для него и 200 тысяч – это очень высокая зарплата. Но давайте возьмем именно ее для нашего умозрительного эксперимента. Зарплата зависит от размеров больницы. В больнице на 350–400 коек работает 200 врачей и медсестер. Или даже больше. Если в эту больницу придут борцы за справедливость в буденовках с маузерами, главврача расстреляют, а всю его зарплату раздадут врачам и медсестрам, то каждому из них достанется… по тысяче рублей. Медсестра станет вместо 18 тысяч получать 19 тысяч. А доктор вместо 30 тысяч – 31 тысячу. То есть тезис «У главного врача астрономическая зарплата, поэтому у нас низкая» не работает. Низкая зарплата врачей и медсестер от чего-то другого.

Следующий тезис «Нет аппаратуры – виноват главврач». Меня поражают подобные рассуждения коллег. Вопрос финансирования и приобретения аппаратуры не находится в компетенции главврача. У него нет источника доходов для ее покупки. Это компетенция собственника, которым, как правило, является региональная власть. Либо больница может быть федерального подчинения. У главврача не всегда есть средства даже для того, чтобы старую аппаратуру отремонтировать. Но если с ней что-то случается и она выходит из строя, виноват всегда главный врач. И согласитесь, для кого-то это удобно.

Зарплату главврачу, как правило, назначают региональные власти. А сотрудники больницы ее получают из фонда заработной платы, который пополняется государственной системой – в основном за счет поступлений от страховой медицины из Территориального фонда медицинского страхования (плюс какие-то поступления за дополнительные услуги, оказанные больницей по линии ДМС). Если мы начнем изучать активы терфонда, то сразу же упремся не в здравоохранение, не в главврача и даже не в руководителя региона, а в социальную проблему. У меня, например, сразу возникает несколько вопросов. Сколько людей в данном регионе платят отчисления в этот фонд? (Они, кстати, снимаются с нашей зарплаты еще в бухгалтерии до подоходного налога.) Сколько человек получают часть зарплаты или даже ее всю «черным налом» и отчислений не делают? Сколько в этом регионе самозанятых? То есть тех, кто не платит налоги в терфонд официально, по закону, но при этом болеет и приезжает в больницу лечиться. Лечиться за счет других – тех, кто регулярно отчисляет в фонд деньги. А если таких самозанятых в регионе много, например половина? Как можно вылечить 100 процентов населения, если только 50 процентов делают взносы (детей и пенсионеров я оставляю за скобками – это отдельная тема)? Есть относительно благополучные Питер и Москва, и есть регионы, где дела в медицине обстоят очень непросто. Хорошо дома на кухне с попкорном рассуждать: «У нас все плохо, потому что вокруг – воры». Но при этом честно устроиться на работу, отказаться от зарплаты в конвертах и честно платить налоги хочется не всем. Часто от людей, особенно почему-то придерживающихся либеральных взглядов, приходится слышать: «Я плачу налоги, поэтому вы мне обязаны»… И дальше следует список-простыня на три страницы, чего государство ему должно за то, что он является налогоплательщиком. В таких случаях мне всегда хочется вежливо попросить: «Справку 2-НДФЛ покажите, пожалуйста!» Потому что практика показывает: больше всего так кричат те, кто налогов не платит. Есть такой интересный парадокс.

Из выпускников нашего курса один человек стал директором института, другой – главврачом и еще человек пять, как я, – начмедами. Я знаю, ничего они не воруют, а пытаются пятью хлебами накормить 10 тысяч человек. Но если при этом кто-то все-таки остался голодным, то именно они оказываются виноваты. Виноваты в том, что не боги. Вот, ей-богу, лучше бы мы воду в вино превращали – там, по крайней мере, технология понятная! Когда я пару раз на своей странице в соцсети пытался очень мягонько выступить в защиту главврачей, на меня тут же обрушивались не какие-то посторонние люди, а другие мои однокурсники: «Ты же сам зам, потому и выгораживаешь главврачей». То есть линия фронта проходит уже между мной и теми, с кем я сидел за одной партой. Мы почти разделились на белых и красных, как в Гражданскую войну. Мы для них уже белые просто по должностному, по социальному признаку. Они остро чувствуют на себе социальную несправедливость, потому что «обычному доктору платят 30 тысяч, а главврачу 200 тысяч рублей». На самом деле такого разрыва нет, но какой-то есть все равно. Да и кто бы пошел на должность главврача, если бы она не оплачивалась выше, чем должность рядового специалиста. Но в особенности работы главврача никто ведь вникать не хочет.

С таким же успехом шофер грузовика может возмущаться, почему летчик получает намного больше, чем он. Казалось бы, оба водят транспортные средства. Более того, шоферу тяжелее приходится. У летчика в кабине всегда тепло, симпатичная стюардесса ему еще кофе приносит – не жизнь, а малина. Отличие – в ответственности. Летчик отвечает за жизнь нескольких десятков или сотен человек. И еще он человек несвободный – в отличие от водителя грузовика он не может себе позволить выпить две-три рюмки водки за два дня до полета.

Точно также и главврач. Он отвечает за жизни тысячи больных. И он тоже человек несвободный. У него банально нет возможности выключить телефон, не ответить на звонок. У него нет понятий «выходные», «отпуск». Я прихожу на работу в 8 утра – наш главврач уже на месте, ухожу в 7 вечера – он еще на месте. Я заменял главврача и знаю, что это такое. Тебя будут дергать в воскресенье, в 3 часа ночи. И в отпуске главврачу будут звонить. Он вынужден платить из собственного кармана какие-то штрафы, выставленные больнице. Он вроде бы спланировал рабочий день с утра до вечера, но его планы ежедневно рушатся, потому что все время поступают какие-то новые вводные, жалобы, запросы из Минздрава…

Но коллеги-врачи почему-то массово любую беду больницы объясняют поведением главврача. Это все равно, что ставить всем подряд пациентам один и тот же понравившийся тебе диагноз. Но только это не является лечением и не приведет к выздоровлению больного. С диагностикой проблем медицины – та же самая история. Плохо бывает всегда не по какой-то одной причине, а по некой их совокупности. Тут и экономика региона, и взымаемость отчислений, и соотношение черных и белых зарплат, и еще много чего. Все это надо хорошо анализировать и просчитывать, если мы действительно хотим справиться с системной проблемой.

Когда читаешь комментарии коллег, как-то само собой рождается простое решение: а давайте вообще отменим главврачей? Судя по отзывам в Сети, пользы от них нет вообще никакой, а вред народному хозяйству они причиняют просто-таки колоссальный. Отменим, ликвидируем?

Кстати, относительно «главврачей-дармоедов», я легко могу объяснить этот психологический феномен. Допустим, что у меня в подчинении 8 подразделений. А в сутках у меня 24 часа (как и у всех других граждан). Все мои подразделения работают круглосуточно, то есть тоже 24 часа в сутки. Если я разделю свое «внимание-время» (это как «пространство-время» в астрофизике) равномерно на все подразделения, то каждому из подразделений я смогу уделить 12,5 % своего «внимания-времени». Понятно, что в реальной жизни распределение «внимания-времени» происходит не поровну, а по производственной необходимости, что еще более обостряет обстановку. В этом случае мои подчиненные видят, что я работаю на 12,5 % от номинальной мощности. А на то, что я делаю в других подразделениях, им глубоко плевать, и с этим вы ничего не сможете поделать. Работая на 12,5 % мощности по сравнению с ними, работающими на 100 и более процентов своей мощности, я получаю зарплату большую, чем они. Разве это справедливо?!

Но вернемся к прогрессивной идее о ликвидации главврачей как класса. Я приведу простой исторический пример.

В начале прошлого века значительной политической силой были анархисты. Из них наибольшей идейной последовательностью отличались анархисты-максималисты, не признававшие денег, власти и государства. В 1918 году на Украине сложились благоприятные условия для того, чтобы теорию анархизма реализовать на практике. В городе Гуляйполе Запорожской губернии Нестор Иванович Махно объявил первое в мире государство анархистов. Хотя нет, не государство – они его отрицали. Ну, назовем это – общностью людей, объединенных идеей. И они решили жить в соответствии со своей идеологией. Но для того чтобы жить этаким вот образом, необходимо было защищаться. И Нестор Иванович создает армию. И у этой армии появляется руководитель – Батька. И еще у армии появляется штаб – орган административного управления вооруженными силами. А армия Нестора Ивановича формируется из отрядов. И у каждого – свой командир, то есть начальник. Обидно, правда? Только захотели люди жить свободно, по законам анархии, как сразу же эти люди и выстроили какую-то вертикаль власти. И это – анархисты-максималисты. Кстати, деньги-то они отрицали, но попади вы к ним в руки в 1918-м с толстым бумажником… ну, вы понимаете.

Это я про главных врачей. Уж коли у анархистов-максималистов не получилось (а ведь какие хлопцы были, какие хлопцы – одного Железнякова вспомнить: «Караул устал!». Огонь, а не хлопцы!), то, боюсь, и у нас не получится. Придется нам жить в мире, где есть главные врачи. Sorry, Brothers…

Кто получает больше главврача

И, кстати, в российских больницах все-таки есть медики, получающие больше главврачей. Это, как правило, профессионалы очень высокого класса, заточенные на «хайтек» – кардио-, нейрохирурги, хирурги, специализирующиеся на позвоночнике, может быть, сосудистые хирурги.

Они, делая операции по совершенно законным федеральным квотам, сегодня имеют зарплаты выше, чем у главврачей. И если главврач нормальный, адекватный человек, он прекрасно это понимает и только приветствует. В том, что такие специалисты получают высокую зарплату, нет ничего удивительного и тем более плохого. Хотя многим обывателям и это может не понравиться.

Но никто не мешал другим людям выучиться на кардиохирурга и заняться пересадкой сердца. Это вопрос способностей, ума и колоссального труда. Это достигается лет за двадцать. То же самое и в Америке. Американский кардиохирург лет до 25 учится, лет 10 работает ассистентом и только потом становится основным кардиохирургом. А после 45 у него уже здоровье не то. Надо либо идти преподавать, либо вообще уходить. Так что за эти 10 лет – с 35 до 45 – он должен заработать себе на пенсию на всю оставшуюся жизнь. Это нормально и справедливо.

Сделать карьеру за год в какой-нибудь крупной региональной или даже межрегиональной компании – это из мира эффективных менеджеров, где можно за 3 месяца научиться, потом еще 3 месяца расти, а потом начать получать ежемесячно миллионы. Это из мира спекулянтов. В мире профессионалов такого нет и быть не может. В мире профессионалов любой проект – долгоиграющий.

Глава 13

Медицина и власть

Пока жареный петух не клюнет

Расскажу притчу о незадачливом владельце легкового автомобиля. У одного человека была не новая, уже с пробегом машина. Однажды он приехал в сервисный центр и попросил мастера ее осмотреть. Тот, открыв капот и посмотрев щуп в бензобаке, сказал, что старое масло нужно слить и заменить на новое. Иначе двигатель заглохнет и будет все плохо. Владелец машины заехал в автомагазин, увидел цену масла и решил, что он с его заменой пока подождет. К тому же впереди маячит отдых в Турции, ремонт компьютера, покупка новых штор. На следующее утро он сел в машину, вставил ключ в зажигание, мотор заработал. Он решил, что механик его обманывал. На другой день история повторилась. Двигатель снова завелся, машина поехала. И так продолжалось 20 дней. Владелец автомобиля смеялся над глупым механиком, который хотел его принудить купить какое-то там масло. А через 20 дней двигатель вдруг заклинило. И перед человеком встала серьезная проблема – замена двигателя, которая по стоимости перекрывала все его планируемые расходы. Эта притча о том, что есть проблемы, которые не проявляются сразу. Но их нельзя игнорировать. Потому что они все равно придут и их решение будет стоить гораздо дороже. Проблемы нашей медицины, которые мы пытались не замечать десятки лет, могут по нам очень больно ударить. И мы вдруг поймем, что на капремонт могут понадобиться астрономические суммы.

До прихода коронавируса у нас сокращали медицинские ставки. Мы слышали, что столько врачей стране не нужно. А во время пандемии вдруг поняли, что их не хватает. Но за несколько месяцев новых врачей не подготовишь. То, что было сделано неправильно в процессе подготовки медицинских кадров, аукается через 10–15 лет. И наоборот, чтобы добиться улучшений, надо вкладываться с расчетом на 10–15 лет. Но кто у нас думает вперед на 10–15 лет? Мы надеемся, что Верховный думает. По крайней мере, в его политике чувствуется какой-то взгляд в будущее. А на среднем уровне? Если медицинский начальник работает по трехгодичному контракту, нужно ли ему думать о том, что будет с его больницей через 10–15 лет?

Есть такие сферы деятельности, в которых важна длительность, а не кратковременность. Важна непрерывность. Медицина одна из них. Но сейчас повсюду стало много «эффективных менеджеров» – руководителей со специфической философией. Подчиненные говорят: для спасения лишних десяти человек надо сделать то-то и то-то. А ему это невыгодно, он думает о деньгах. У нас уже было два министра здравоохранения без медицинского образования. Не говорю, плохие или хорошие. Но такое ощущение, что многие руководители сегодня живут одним днем, не думают на перспективу, не просчитывают последствия.

Непрерывность медицины

У нас сегодня легко могут решить, что какой-то медицинский вуз или кафедра больше не нужны, и закрыть их. Причем люди, принимающие такие решения, почему-то часто бывают убеждены, что при необходимости снова откроют вуз или кафедру – для этого будет достаточно издать постановление правительства, изыскать средства и сразу уже где-нибудь на поляне между Петербургом и Москвой вырастет с нуля Оксфордский университет. Для них главное, чтобы Минфин деньги выделил. Но вузы создаются даже не десятилетиями. Для этого нужна профессура, нужна школа. А если все рухнуло, люди разошлись и нашли себя где-то в другом месте, они обратно уже не соберутся.

Точно также процесс непрерывности важен в лекарственном обеспечении. Если бы не случился COVID-19, в России весной 2021 года разразился бы лекарственный кризис – из-за введения в действие закона об обязательной маркировке лекарств специальным QR-кодом. Если препарат импортный, то маркировать его должна была фирма-производитель. Но какая фирма будет это делать, ставить дополнительное оборудование на своих заводах, если, например, поставки лекарства в Россию для нее минимальны – составляют каких-нибудь 3 процента от всех продаж? Фирме это просто невыгодно. Ей проще отказаться от экспорта в Россию. Результат – отсутствие лекарств в российских аптеках. А ведь по некоторым позициям мы зависим от импорта довольно сильно.

Благодаря COVID-19 этот кризис удалось устранить – появились возможности ускоренной регистрации лекарств.

Это всегда сложное дело – вносить любые изменения в систему поставки жизненно важных средств. Бесперебойность снабжения очень важна. Это все равно что часовщику поручить заменить шестеренку на часах Спасской башни, но с условием, чтобы они ни на секунду не останавливались – ведь на них смотрит вся страна. Сделать такое на ходу исключительно сложно. Но у нас все время пытаются.

Примерно то же самое происходит и с закупками медицинской аппаратуры. В 2008–2012 годах в России была реализована программа модернизации здравоохранения. Она была очень прорывной. Мы получили огромное количество аппаратуры, о которой до этого и не мечтали. Причем все больницы – крупные и небольшие – попали под эту программу. Это огромное количество аппаратуры вывело нас на новую орбиту. Но средний срок службы медицинского изделия – 7–10 лет. 7 – номинально, 10 – если бережно относиться. Мы в НИИ имени Джанелидзе бережно относились. Что это значит? Это значит, что в 2021 году всю аппаратру пора менять. Нужен новый национальный проект модернизации, который потребует даже больших денег, потому что из-за инфляций цены растут. А будут ли эти деньги? Вопрос. К сожалению, ни одну проблему невозможно решить одномоментным вливанием денег. Подняв какую-то сферу, ее нужно постоянно поддерживать.

Глава 14

Отношение к врачам

Профессия, позволяющая знакомиться с девушками

Есть замечательный советский фильм «Врача вызывали?», снятый в 1974 году. Его главная героиня – девушка, окончившая тот же вуз, что и я (Первый мед), которая приходит работать участковым врачом. Там показана правда, как она есть. В одной квартире старушка спросит: «Девочка, ты, наверное, устала? Давай я тебе чайку налью». А в другой хамло базарное на нее наорет, унизит, жалобу напишет. Все, как сегодня. А когда я читаю «Записки врача» Викентия Викентьевича Вересаева, вышедшие в начале XX века, у меня складывается впечатление, что мало что изменилось и с дореволюционных времен. Читаю вечером перед сном и плачу – там все про меня. Ничего не изменилось в отношениях врача с государством, обществом, пациентами.

И все же различия есть. В наши дни в обществе потребления выбор профессии в основном определяется деньгами. А для моего поколения, которое еще было «сделано в СССР», значимость человека определялась делом, которому он служил. Твой статус в твоих собственных глазах и в глазах окружающих зависел от того, насколько серьезным делом ты занимаешься. «Героями нашего времени» в СССР были летчик-космонавт, моряк-подводник, авиаконструктор… В 1970-е годы в СССР уже были люди, имевшие много денег, – теневики, барыги. Но приходя с толстым бумажником в советский ресторан и знакомясь с симпатичными девушками, барыга представлялся авиаконструктором (очень хорошо это показано в фильме «Следствие ведут знатоки – Дело 10»). Он не мог легализовать свои деньги, назвавшись бизнесменом. Пускать девушкам пыль в глаза с помощью денег не получалось. Надо было, прежде всего, показать свой социальный статус. А потом уже можно было засылать в оркестр 50 рублей, но в конце все равно не забыть заказать «Журавли» (что обыграно в известной песне Высоцкого).

Профессия врача в советское время не имела героического ореола, но все же считалась серьезной и нужной. Она позволяла знакомиться с девушками, не выдавая себя за кого-то другого. Хотя и не все было так однозначно.

Существовал один интересный психологический момент – к людям разных врачебных специальностей и относились по-разному. В СССР в почете был не просто труд, а труд физический. Он обывателю был понятнее. Труд травматолога можно было мысленно уподобить труду автослесаря, труд уролога – труду водопроводчика, труд стоматолога – труду сверлильщика. Но кардиолог, который сидит в тепле, уюте, в белом накрахмаленном халате и шелестит бумажками ЭКГ, он что делает? Ничего. Бездельник и дармоед. Я уж не говорю про психиатра. С точки зрения простого советского обывателя – это вообще шарлатан. Когда я служил в армии, работал в гарнизонном госпитале, был лаборантом – брал кровь у людей. Пациенты – не только действующие солдаты и офицеры, но и родственники, жены комсостава, отставники, ветераны. Когда я брал пальцы пациентов своей рукой, мне не раз говорили с укором: «О, молодой человек, какие у вас руки нежные. Вы, наверное, не работаете». Имея в виду, что на моих ладонях нет трудовых мозолей, что я этими руками молотом по наковальне не бью. Это было такое чисто советско-пролетарское отношение к труду. Тот факт, что я делал анализ их крови, на основании которого врач потом мог их вылечить, не производил никакого впечатления.

Теперь все изменилось на 180 градусов. Как раз сегодня мозоли на руках – это плохо. Я могу знакомиться с девушками, показывать свои нежные руки и говорить, что я биржевой игрок. Не так давно во время обхода молодые врачи мне доложили: такой-то больной получил травму, по специальности рабочий. Я изумился, вернулся посмотреть – уже лет пять не видел рабочего. Герой нашего времени теперь как раз барыга.

Карл Маркс чего-то не додумал про наш XXI век. В его время, в XIX веке, были пролетарии – заводские работяги. А сегодня их нет. Скажу больше, в апреле 2020 года, когда все были на самоизоляции из-за пандемии коронавируса, а врачи продолжали ездить на работу, я вдруг остро ощутил, что теперь пролетариями становимся мы.

Врачи «настоящие» и «ненастоящие»

Часто в разговорах с обывателями мы слышим: «Мы очень уважаем врачей, но только настоящих врачей!». Вариант: «Мы всегда благодарим врачей (в этом контексте речь идет о материальной благодарности), но только настоящих врачей!». Из этих фраз со всей очевидностью следует, что большинство обывателей абсолютно убеждены в своей способности с легкостью отличать «настоящего» от «ненастоящего». Ну, собственно говоря, что здесь такого? Посмотрел внимательно и отличил. А кто же еще, кроме нас?

Для того что бы понять, насколько это просто – распознать «настоящего» врача, я расскажу одну историю, которая мне очень запомнилась. В начале 70-х годов прошлого века мой отец работал в оборонном НИИ. Будучи прекрасным инженером-электронщиком он занимался разработкой инфракрасных прицелов для принимаемых на вооружение нашей армией танков Т-72. Но тогда, как и сейчас, оборонка кроме основного продукта давала и побочный, в том числе и для гражданского здравоохранения. Занимаясь разработкой медицинской аппаратуры, мой отец сотрудничал с НИИ Джанелидзе. Я тогда еще был «курсантом» детского садика. Через 20 лет я, закончив Первый медицинский, пришел работать в этот самый НИИ Джанелидзе. Мой отец любил рассказывать про свою работу с нашим НИИ (про основную работу он никогда и ничего дома не рассказывал – их поколение было научено крепко хранить военную и государственную тайну). Поэтому, узнав, что я устраиваюсь туда работать врачом, он напутствовал меня примерно следующим образом:

«Ты идешь работать в НИИ Джанелидзе, я хорошо помню этот институт. Там есть хирург А (разумеется, я не буду называть имена, ветераны НИИ всех помнят) – вот это настоящий Врач и Хирург с большой буквы. Очень хотелось бы, что бы ты брал с него пример и был похож на него. И еще там есть хирург В, так вот он… Пожалуй, здесь, в книге, из оценочных характеристик, данных ему моим папой, я могу привести только «живодер» и «коновал». Мне категорически рекомендовалось ни в чем не быть на него похожим. Начав работать, я стал участвовать в операциях, в том числе оказывался в бригадах, в которых работали хирурги А и В. Первое время я пребывал в недоумении. Потом начал сомневаться и размышлять. Дело в том, что хирург В, получивший из уст моего отца самую нелестную характеристику, оказался изумительным профессионалом. Сложнейшие операции выполнялись им за 40–50 минут, казалось (да так оно и было в действительности), что его руки не совершают ни единого лишнего движения. Общая кровопотеря при таких операциях, если собрать всю потерянную пациентом кровь, вряд ли наполнила бы кофейную чашечку. И совсем иначе разворачивались события в операционной, где работал хирург А. Типичные (плановые!) операции выполнялись им за 5–6 часов, кровопотеря при этом могла превышать три литра. Я был молод, и мнение моего отца всегда было для меня очень авторитетным. Но здесь мне было очевидно, что мой папа ошибался. Причем, если так можно выразится, ошибался «на 180 градусов»! Я попытался понять причины этого недоразумения. Дело в том, что мой папа не был врачом и не ходил в операционные. Как один из инженеров-разработчиков новой аппаратуры он общался с врачами, если так можно выразиться, в «немедицинской» обстановке. Хирург А даже внешне был очень симпатичным человеком. В общении же он просто очаровывал окружающих своим обаянием; таких обычно называют душой компании. Вот таким он и был в любой компании: остроумно шутил, пел, прекрасно музицировал. Последнее обстоятельство могло быть дополнительным фактором, повлиявшим на восторженную оценку моего отца, любившего классический джаз и виртуозно игравшего на фортепьяно. Хирург В был прямой противоположностью хирурга А. Он не был душой компании, потому что у него вообще не было и не могло быть никакой компании. Высокомерный и надменный, он презирал окружающих его людей, и люди, разумеется, отвечали ему взаимностью. Чтобы дополнить психологический портрет хирурга В, я замечу, что он был болезненно амбициозен и патологически жаден. Мой отец не видел хирургов А и В в операционной – он общался с ними по другим вопросам и в других местах. И произошло то, что психологически вполне объяснимо – милого и обаятельного А мой папа наделил прекрасными профессиональными качествами, а хирурга В – отвратительными. Но «хирургом от Бога» все-таки был В. Когда я рассказал о своих наблюдениях отцу, он посмотрел на меня долгим взглядом и пожал плечами, ничего мне не ответив. Я убежден, что он мне так и не поверил…

Мне кажется, что этот пример очень хорошо иллюстрирует простую и очевидную истину: отличить «настоящего» врача от «ненастоящего» может только врач. Как говорили в годы моей юности мои учителя с кафедры хирургии: «Хороший парень – это не профессия». Тысячу раз верно…

Как найти своего врача

Есть старый анекдот. Вопрос: в какие институты в Ленинграде и Москве можно поступить без связей и денег? Ответ: в Москве – в институт Склифосовского, в Питере – в институт Джанелидзе. Но до этого доводить все же не надо. Мой идеальный совет – лучше найти своего врача. Если речь не идет о критическом состоянии, когда необходима незамедлительная скорая медицинская помощь, то лучше всего лечиться у одного доктора. Этот доктор должен знать вас лучше всего не один год. Знать историю вашей жизни, индивидуальные особенности и еще очень много других «мелочей», которые крайне важны. Если понадобится консультация «узкого» специалиста, то именно «ваш» врач сможет посоветовать хорошего и направить к нему. Мы ведь в своем узком профессиональном мире прекрасно знаем, кто чего стоит, вне зависимости от официальных регалий, выведенных красивым шрифтом на двери кабинета. Вы спросите: а как же найти «своего» врача? Поверьте мне, это не сложнее, чем найти себе жену: сначала она должна вам понравиться, а потом вы должны ей понравиться, и у вас все получится! Именно такими были врачи 100 лет назад – «семейные» доктора в подлинном смысле этого слова. Еще одно немаловажное обстоятельство – такой врач не заинтересован в назначении вам дорогостоящих исследований, процедур и лекарств, как это порой бывает в частных медицинских центрах. Его задача – чтобы вы выздоровели, а не обеднели.

Так как же найти своего врача? Для этого, прежде всего, нужно врача уважать. Не то чтобы это прямо обязательно. Боже упаси. Но это значительно упрощает поиск врача.

Как научиться уважать врача

Первый критерий уважения к врачу – это отношение к его времени. И в большом, и в малом. Пациент пришел на прием к врачу за советом, но ему вдруг захотелось рассказать еще и о своей собачке, с которой что-то случилось. Но доктор поликлиники – не ветеринар.

В половине третьего ночи звонит мне, я даже не скажу приятель, а знакомый, с которым мы вместе служили в вооруженных силах. После армии мы случайно встретились в метро, поболтали, обменялись телефонами. Он работает автослесарем, я – реаниматологом. То есть оба выбились в люди. И вот он мне звонит ночью, как я понял, сидя за столом в компании с какими-то своими друзьями. У одного из них есть теща, у которой случился инсульт. Причем случился не сейчас, а некоторое время назад. И он даже не может сформулировать ни одного вопроса. Просто кореш ему рассказал историю про тещу, а он в ответ рассказал, что у него есть знакомый врач. И тут же набрал мой номер, даже толком не зная зачем.

Описанный феномен объясняется очень просто. По представлениям моего однополчанина, я врач, давал клятву Гиппократа (автослесари иногда говорят – Домкрата), я сплю в накрахмаленном белом халате и в уши мои вставлен стетофонендоскоп. Узнав о том, что у друга моего однополчанина заболела теща, я вскакиваю с кровати (беру с собой собачку Авву), сажусь на корабль и мчусь спасать. Поэтому нет смысла пытаться сформулировать хоть один вопрос ко мне (например, какими лекарствами лучше полечить), поскольку в правой моей руке есть саквояж, наполненный необходимыми таблетками и пилюлями. Просто нужно послать мне сообщение: «Обезьяны (брр, Excusez moi s’il vous plait, – Теща!) заболели!» и дальше все произойдет само собой и наилучшим образом…

Или вот еще один пример, с которым я и другие врачи сталкивались не раз. Обращение знакомого с просьбой найти ему хорошего специалиста, который проконсультировал бы в сложном случае – дал совет, как правильно лечиться. Один такой знакомый звонит мне и рассказывает, что ему не могут поставить диагноз. Здесь я замечу, что это может быть мой знакомый (виделись в жизни 2–3 раза на каких-то массовых мероприятиях), знакомый моего знакомого (см. выше), знакомый знакомого моего знакомого или же троюродный племянник последнего. Это совершенно не важно. Я по его просьбе нахожу ему специалиста – величину российского масштаба, каких в стране, наверное, всего около десятка. Договариваюсь с ним о времени приема. Сообщаю знакомому и слышу в ответ: «Ой, а в это время я не могу – мне надо получать визу на загранпаспорт». Я сразу же начинаю мучительно соображать: «Что я должен теперь соврать уважаемому профессору, объясняя, почему вынужден отменить консультацию?». Потому что честный ответ про визу будет для него, как плевок лицо. Возникает резонный вопрос: если у нас люди позволяют себе так относиться к профессору, на что же тогда рассчитывать обычному врачу? У него есть шансы на уважение в обозримом будущем? Это проблему нельзя решить, добавив в систему здравоохранения еще один триллион рублей. Но я позволю себе цинично и прагматично заметить, что знаю, как решить ее всего за 5 минут. Мне нужно было всего лишь сказать, что консультация у этого профессора будет стоить каких-нибудь 500 долларов. Уверен, в этом случае были бы отложены все «важные» дела. Просто у среднего обывателя нет представления о ценности консультации профессора. Это – оборотная сторона бесплатной медицины.

Вот еще один эпизод, который хорошо иллюстрирует, какими нас видит среднестатистический обыватель.

Воскресенье, 15.00 по Москве. Я пообедал и мирно лежу у себя дома на диване, читая книгу И.С. Шкловского «Вселенная. Жизнь. Разум». В это время раздается телефонный звонок (мобильный телефон) – мне звонят родственники какого-то из моих пациентов, который пару дней назад успешно покинул отделение реанимации. «Успешно» – это значит переведен в профильное отделение нашего института для дальнейшего лечения.

«Мы сейчас к вам заедем», – говорят мне эти родственники. Я несколько внутренне напрягаюсь, потому что помню, что я давал им номер своего телефона, но не помню, чтобы сообщал им своей адрес. «Пробить» меня по базе данных они тоже вряд ли могли – я прописан в другом месте.

«А откуда вы знаете, где я?» – осторожно спросил я их.

«Ну как же, – с энтузиазмом отозвались мои телефонные собеседники, – мы как раз сейчас проезжаем по улице Фучика!» (НИИ им И.И. Джанелидзе расположен на углу улиц Фучика и Будапештской.)

«Вы полагаете, что я сейчас на работе?» – еще более осторожным голосом спросил я.

«Конечно, а где же еще!» – с еще большим энтузиазмом отозвались они…

Судя по интонации их голоса, я мог даже предположить, что они были благодарны мне за спасение жизни их родственника. Возможно даже, что они планировали меня как-то материально вознаградить. Но у них и в мыслях не было, что я могу находиться где-то еще, кроме своей реанимации. Когда я сообщил им об этом, они были крайне изумлены.

Помните, в фильме «Мертвый сезон» нацистский преступник, профессор Хасс, мечтает изменить мир при помощи созданного им психотомиметика RH (на самом деле – сюжет фильма практически документально описывает события вокруг работы британцев по созданию вещества BZ в Портон-Дауне)? Профессор Хасс мечтает о том, что под влиянием его газа будут созданы человек-пекарь, человек-пахарь… Очень многие обыватели «домечтали» за старого нациста и создали в своем воображении человека-врача. Существо, которое 24 часа в сутки 365 дней в году занимается только своим профессиональным делом и счастливо оттого, что ему позволено этим заниматься. И ведь в приведенном мною примере это не были какие-то фашисты, которые меня ненавидели и презирали. Это были добрые бюргеры, исполненные ко мне чувства благодарности. Вот ведь в чем штука-то…

Во время пандемии коронавируса нашумели две истории с загоревшимися аппаратами ИВЛ, что привело к гибели пациентов. А до пандемии в начале 2000-х годов примерно с этого же завода-производителя к нам в НИИ скорой помощи привезли тогда еще новый, только что разработанный аппарат. К сожалению, он получился проигрышный. Из того года, что находился у нас на апробации, семь месяцев он пребывал в ремонте. А в остальное время работал, но плохо. И потом в конце производители подошли ко мне, заглянули в глаза и проникновенно так спросили: «Скажите, вы патриот?» Я ответил утвердительно. «А если вы патриот, – сказали они мне, потирая руки, – так поддержите отечественного производителя. Купите наши аппараты». Мне пришлось вежливо объяснить им мою позицию: «У меня, наверное, извращенное представление о патриотизме, но я патриот не ваших аппаратов, а моих больных. У патриота на первом месте должны быть люди, которые здесь живут. А уже потом березки, тополя и река Волга. Поэтому я не могу согласиться с вашим предложением».

Отношение общества к людям разных профессий может играть чрезвычайно важную роль для страны. У нас в мединституте была кафедра общественных наук. Там в конце 80-х годов работали отставные офицеры Госбезопасности. Один из них нам читал политологию. Сейчас я понимаю, что это были потрясающие лекции. Он в 1990 году рассказал нам все, что будет со страной до 1999 года. Что будет бандитизм, первичное накопление капитала, а потом те бандиты, которые останутся живы, чтобы сохранить свой капитал, станут первыми борцами за возвращения законности и порядка. И еще он раскрыл глаза на другую интересную вещь, которая меня тогда потрясла. Рассказал про Чехословакию. Про то, что, действуя в 1948 году по советским лекалам, чешская власть обидела учителей, значительно снизив их социальный статус, зарплату и т. д. В результате, учителя, которые до этого были элитой чешского общества, были опущены на советский манер до каких-то низкооплачиваемых клерков. И в 1968 году антисоветский мятеж в Чехословакии устроили как раз те ученики, которых выучили учителя, обиженные в 1948 году.

У нас до пандемии коронавируса врачей тоже не раз и не два обижали: сокращали, оптимизировали. И вдруг оказалось, что делать этого не стоило, что врачи на переднем крае, что многие из них – герои, что их не хватает. И они очень нужны.

Глава 15

Ковид – наказание или спасение?

Удивительный коронавирус

Коронавирус с точки зрения патофизиолога (патофизиология – раздел медицины, изучающий физиологические нарушения при различных заболеваниях, патологических процессах и состояниях. – Ред.) изумительно интересная штука. Это не то чтобы у нас, скажем, было 100 вирусов и пришел 101-й. С точки зрения поражения легких в классических учебниках патофизиологии такой модели вообще не описано. Нам казалось, что мы почти все знаем про пневмонию. Ее классическая модель известна где-то с конца XIX – начала XX века. Есть типы дыхательной недостаточности – тип 1, тип 2, тип 3. Каждый тип вызывает несколько десятков болезней. Но сейчас пришел вообще новый тип! Настолько он отличается от прежних. Раньше все патофизиологи и пульмонологи обсуждали, что делать, если функциональная остаточная емкость легких снижается, и как человек от этого страдает. А в случае с коронавирусом мы столкнулись с тем, что у этих больных функциональная остаточная емкость легких патологически увеличена. Такого раньше вообще не было! Это не просто вирус. Это «что-то особенное». То есть когда пандемия закончится, когда все успокоится, когда у нас появится свободное время и мы, наконец, выспимся, нам надо садиться за круглый стол и обсуждать новую главу учебника патофизиологии для 3-го курса. Кстати, насчет сна. Мои коллеги, переболевшие коронавирусом, говорили, что он влияет на сон. Даже если у тебя нет симптомов и температуры, как бы ты ни устал и не был измотан, ты ложишься и не можешь заснуть. Вероятно, этот вирус влияет на центральную нервную систему.

И совершенно точно, одной из его особенностей является то, что он бьет по сосудам, вызывает тромбозы и, как следствие, инфаркты, инсульты, поражения нижних конечностей. Но ковид-пациенты с такими диагнозами растворяются в общем потоке инфарктников и инсультников. Вычислить их на входе в больницу почти невозможно.

Каждый пациент – подозреваемый

Во время пандемии наш НИИ скорой помощи не был «ковидным». К нам по-прежнему везли всех пациентов в критическом состоянии (травмы, кровотечения, острая хирургическая патология живота, отравления, ожоги), которые могли умереть в ближайшие часы или даже минуты. Мы не могли делать им анализ на коронавирус и ждать результата, мы сразу начинали лечить, а потом уже обследовали на предмет наличия у них коронавируса.

Бывало, что он выявлялся: тогда сразу же изолировали больного, решали вопрос о переводе в ковидный стационар (если такой перевод не ухудшил бы его состояние). Но от момента, когда такой пациент поступил к нам, и до момента, как мы выявили у него ковид-19, он уже контактировал со многими из нас. И многие мои коллеги заразились.

Одновременно – примерно треть всего персонала нашего Центра реаниматологии и анестезиологии. Так что всех больных, поступающих к нам, мы были вынуждены рассматривать как «подозреваемых» на коронавирус.

Хочу сказать, что в целом люди – и врачи, и пациенты – вели себя очень достойно. Я в очередной раз убедился, насколько мне повезло в своей жизни с командой. Многие из тех, у кого был положительный тест и кто был вынужден сидеть дома, буквально рвались в бой, хотели поскорее выйти на работу. Ждали результатов новых лабораторных тестов. Нередко ждали неделями. Мы пытались договориться с поликлиниками, чтобы эти тесты медикам делались в первую очередь – ведь кадровый дефицит в стационарах Петербурга ощущался очень остро. Но, к сожалению, при общении с поликлиниками на эту тему возникало острое ощущение разговора со стеной. Отчего так – не могу прокомментировать, сам не знаю…

Почему часто заболевали врачи

Тяжесть заболевания ковидом зависит от вирусной нагрузки. Защитные маски нужно носить именно для того, чтоб ее снизить. Если получить малое количество вируса, то и болезнь будет протекать легко. Инфицированные люди, не имеющие клинических проявлений, выделяют совсем немного вируса. Опаснее всего кашляющие ковид-пациенты с тяжелой пневмонией – они генерируют внутри себя аэрозоль с огромным содержанием вируса и выбрасывают ее с кашлем на полтора-два метра.

Врачи часто заболевали потому, что самые опасные больные с кашлем и затрудненным дыханием концентрировались именно в больницах. А средства индивидуальной защиты полной гарантии не дают. Весь мир при лечении пациентов с ковид-19 пользуется респираторами N-95. Они задерживают 95 процентов взвешенных в воздухе микрочастиц. Стопроцентного респиратора не существует.

Риски заболевания ковидом среди медиков я бы распределил так. В первую очередь рискуют все, кто работает с пациентами на искусственной вентиляции легких, особенно в момент интубации трахеи. Все, кто работает в операционных с данным контингентом больных. Все, кто делает эндоскопические исследования (особенно – бронхоскопию). И, кстати, в этой же группе риска наши коллеги-патологоанатомы, которые вскрывают умерших от ковида. Потому что вскрытие относится к аэрозоль-генерирующим процедурам. Далее идут просто все медики – врачи поликлиник, приемных отделений больниц. Потом – те, кто с ними общается, их семьи. Да, каждому из нас во время пандемии приходилось нести необычный и довольно увесистый моральный груз – ясное осознание того, что ты рискуешь не только собой и можешь принести с работы болезнь и смерть своим близких. Этот груз давил очень серьезно.

Как коронавирус изменил жизнь врачей

Главное изменение – пришлось перестраивать психологию. Одно из фундаментальных требований асептики и антисептики, которым нас учили: врач не должен передать свои микробы больному. Коронавирус развернул ситуацию на 180 градусов. От нас требовалось построить работу так, чтобы уже врачи не получали микробы от больного с опасной инфекцией. К примеру, для того чтобы у пациентов был меньше риск заразиться в операционных, в них создан так называемый ламинарный ток воздуха. Он нагнетается сверху компрессором под давлением и не дает микробам проникнуть в операционную извне. Но при работе с ковидным больным мы должны были включить этот компрессор в обратную сторону или в крайнем случае его отключить. Чтобы не выдувать вирусы за пределы операционной и не заражать окружающих. Потому что если мы оперируем ковидного больного, то генерируем аэрозоли, которые могут заразить окружающих.

Всем врачам так или иначе пришлось переучиться на инфекционистов. Это оказалось не очень сложно. И медучреждения, и персонал достаточно быстро подстроились под ситуацию. Эпидемия началась в марте, а уже в мае определились с лекарствами и с алгоритмом лечения.

Во время пандемии ковида мы стали делать КТ в три раза чаще, чем в доковидное время. И лучевую нагрузку люди получали большую, но это было совершенно необходимо. Это спасало жизни. Потому что именно по данным КТ мы сегодня можем отличить бактериальную пневмонию от вирусной и назначить правильное лечение. А это вопрос жизни. Если при бактериальной давать препараты от вирусной, то они не сработают. К тому же противовирусные препараты совсем не безобидные. Это мощные лекарства. Если давать их всем подряд, мы получим больше побочных эффектов, чем пользы.

Побочные эффекты пандемии

Очевидно, что коронавирус мешал даже не «ковидным» стационарам работать в штатном режиме. Поскольку он поражает сосуды и вызывает тромбозы и эмболии, то у нас закономерно возросло количество пациентов, которых мы можем условно назвать «сосудистыми». Это дополнительная нагрузка. Однако, пользуясь военной терминологией, у нас был ресурс для отступления – плановая медицинская помощь и плановые мероприятия. Мы отложили их «на потом» без серьезного ущерба для пациентов. Если грыжа не осложнена, не ущемлена, легко вправима – вы сможете ее прооперировать и через 34 месяца. Ничего страшного. То же самое можно сказать и про поликлиники, где временно были прекращены профилактические осмотры.

Вообще, побочные эффекты от эпидемий – очень интересная тема. Я читал доклад Всемирной организации здравоохранения о последствиях вспышки лихорадки Эбола в Экваториальной Гвинее. Собственно от самой лихорадки умерло человек 1015 (в той же Гвинее в дорожно-транспортных происшествиях погибло больше народу). Однако больницы закрылись на карантин, оказались сорваны программы прививания населения, противомалярийная программа – это уже сотни новых погибших. В школах ввели карантин, среди старшеклассников, предоставленных самим себе, резко возросло количество беременностей и абортов, что тоже медицинская проблема и т. д. Но это характерно для стран с неразвитой медицинской службой. Как бы мы ни ругали наше здравоохранение, но в России, особенно в большом городе, во время пандемии человек мог пообщаться с врачом по поводу других заболеваний, и, если было необходимо, его госпитализировали. То есть экваториально-гвинейский сценарий – это не про нас.

У нас в период пандемии реанимационных пациентов было практически столько же, как и в доковидное «мирное» время. Мы не отказывали в экстренной помощи никому из тех, кто в ней нуждался. Лекарств и аппаратуры было достаточно. Самая главная проблема, которую мы остро ощущали, дефицит кадров. Было трудно от того, что много коллег находилось на больничном, вдвойне трудно – если они болели тяжело и были госпитализированы.

Алгоритм лечения ковида

В случае с ковидом главный упор надо делать на больных средней тяжести. Тем, у кого легкая степень, надо просто сидеть по домам две недели. И больше ничего. Тяжелые больные попадают в больницу, требуют кислорода, поддержки, но среди них, к сожалению, и летальность высокая – 50–70 процентов (причем это характерно для всего мира и для всех тяжелых пациентов с любой инфекционной болезнью). Но решающее значение, на мой взгляд, имеет борьба за больных средней тяжести. Их надо очень тщательно наблюдать и лечить, чтобы они не стали тяжелыми. Средняя тяжесть для ковидного больного – это когда у него уже есть лихорадка, а температура дольше двух суток держится выше 38. Таких надо лечить лекарствами. Лекарства есть. Их надо просто дать вовремя, в нужный момент. Лечение ковид-19 лекарствами – это как торпедная стрельба. Попал и все нормально. Если выстрелить лекарством чуть раньше или позже, оно уже не работает.

Алгоритм борьбы с пандемией

Ношение масок – правильная мера. Но если в городе распоряжение носить маску выполняют 30 процентов, да и то половина ее надевает неправильно, то сама идея оказывается дискредитирована. Тот, кто едет в метро без маски, – не герой, который не боится ковида, а эгоист и подонок, которому плевать на окружающих. И окружающие должны к нему относиться так же, как он к ним – в идеале выкинуть его из автобуса или вагона метро. Потому что маска не меня от вас защищает, а вас от меня.

К сожалению, у нас строгость закона компенсируется необязательностью его исполнения. Но положить конец этому при желании можно элементарно просто. Отправить в вагоны метро патрули, оштрафовать на 500 евро всех, кто без масок. Власть за неделю залатала бы все дыры в бюджете, образовавшиеся из-за пандемии, а еще через неделю все пассажиры метро были бы в масках.

Много недовольства и критики вызвали требования властей к самоизоляции определенных категорий граждан. Меня очень раздражала и возмущала такая негативная реакция. Ведь пандемия – это война. Государство дало некоторым слоям населения возможность спрятать себя и свои семьи и уберечь их от угроз. Те, кто не мог себе позволить этой роскоши (а в военное время, согласитесь, возможность обезопасить себя и свою семью – это роскошь!), вынуждены были ходить на работу, подвергая себя опасности поймать коронавирус не только там, но и в автобусе, вагоне метро и т. д. А те, кому позволили не рисковать собой, совершенно этого не ценили и не стремились самоизолироваться.

Какие проблемы медицины выявил коронавирус

Коронавирус не то чтобы выявил проблемы, мы знали их и раньше. Он просто еще раз настоятельно напомнил о них. Все проблемы в здравоохранении можно разделить на несколько групп. Это проблемы организации, оснащения, снабжения и кадров. У каждой из этих групп проблем есть свой временной диапазон решения. Появилась новая болезнь и в запасе нет достаточного количества лекарств для ее лечения? При хорошей организации и расторопности ответственных лиц эту проблему можно решить за неделю (если, конечно, данное лекарство зарегистрировано в нашей фармакопее). Если не хватает аппаратов ИВЛ, их тоже можно закупить. Не так быстро, как таблетки, но недели за три-четыре. Министр обороны показал всей стране, что за два месяца можно построить вполне приличные госпитали. А вот на подготовку врача-специалиста в любом случае необходимо несколько лет: это значит, что, если мы хотим подстраховаться от нехватки специалистов для гипотетического кризиса-2025 года или апокалипсиса-2030, действовать нужно уже сегодня. Я бы даже сказал, уже вчера.

Парадокс коронавируса

Не могу сказать, что для медиков коронавирус стал чем-то неожиданным. Чего-то подобного в принципе ждали с начала 2000-х годов. Когда случилась первая вспышка SARS в Гонконге, когда вернулась «испанка» (грипп H1N1), все напряглись и стали готовиться – периодически проверять мобилизационные возможности, количество аппаратов ИВЛ, производственные мощности для их выпуска. Мы уже разворачивали дополнительные отделения реанимации. И, кстати, так совпало, что в этот момент случился пожар в клубе «Хромая лошадь». Когда неожиданно пришла информация, что летят борта, везут в Петербург из Перми обожженных, нам было где их принять. У нас в НИИ скорой помощи стояла пустая реанимация под грипп с готовыми койками. И нам в итоге доставили 22 человека.

И тем не менее, несмотря на то что медики ждали очередную пандемию, ее приход всех потряс.

Раньше во время куда более страшных болезней у людей не было такого шока, как в наши дни от коронавируса. 100 лет назад испанка никого не удивляла. До нее в конце XIX века был так называемый «русский грипп». На протяжении этого века только холера выкосила в Европе 50 миллионов человек. Напомню, столько же Вторая мировая война унесла. А до того были чума, европейские эпидемии сифилиса (некоторые войны прекращались сами собой, потому что и та другая армии были инфицированы сифилисом процентов на 80 и уже физически не могли воевать). Вплоть до XIX века оспа ежегодно убивала в Европе 10 миллионов человек. А кого не убивала, уродовала – выжившие имели на теле характерные оспенные шрамы. И поскольку в крупных городах болел ею едва ли не каждый, почти все люди на улицах были «украшены» этими шрамами. В Европе насчитывалось 20 тысяч лепрозориев для прокаженных, а относились к жертвам этой болезни хуже, чем к заключенным концлагерей…

Всякие были пандемии и страшные болезни в истории, и человечество в общем-то воспринимало их адекватно. Не было такого шока. Все понимали, что подобное случается. Понимали, что во время одной эпидемии надо соблюдать карантин, во время другой, возможно, устроить пир или оргию, чтобы пережить эту беду. Например, в XIX веке во время эпидемий холеры нельзя было пить водопроводную воду – она являлась основным источником распространения заразы. Поэтому люди, если им позволяли деньги, старались с утра до вечера пить пиво, вино, ром. А самое главное, большинство наших предков считали болезни и моры божьей карой за грехи. Да и сегодня любой верующий вам объяснит, что в последние 30–50 лет с точки зрения библейских заповедей человечество очень сильно грешило. И возможно, задастся вопросом: почему пандемия случилась так поздно, а летальность не такая высокая, как люди заслужили?

Но я не религиозный человек. И считаю, что причина в другом – в крушении иллюзий, свойственных современному обществу потребления. Один из его фундаментальных мифов заключается в следующем: если я живу по правилам, то со мной ничего не случится. Если я работаю, плачу налоги, соблюдаю закон, то всю жизнь проживу в комфорте. Если перехожу дорогу только на зеленый свет, то меня никогда не собьет машина. Или представьте: человек, покупает за 100 тысяч долларов поездку на Большой барьерный риф, совершает там погружение, но вдруг появляется белая акула и перекусывает его пополам. Последняя его мысль: «Не может быть! Ведь я заплатил 100 тысяч долларов!»

Так же и с коронавирусом. Люди думали: «Чума, холера, испанка были давно, в проклятое старое время. А мы живем в комфортном мире, где ничего подобного быть не может». И тут появляется вирус и рушит всю идеологию. Это потрясение основ. Его не должно быть, а он приходит. Если вы не верите, что это божья кара, хорошо, давайте назовем случившееся по-дарвинистски. Коронавирус – это урок, преподанный нам природой. Мир нашей планеты суров, а мы слишком расслабились. Это один из звоночков, что пребывать вечно в благостном состоянии протоплазмы не получится. Мы на пороге фундаментальных перемен. Я думаю, после коронавируса мир уже не будет прежним. Должна будет произойти переоценка ценностей. Должно измениться отношение людей ко многим вещам. К самим себе, к окружающим, к жизни и смерти.

Слишком сытая жизнь последних десятилетий привела к созданию общества потребления, к появлению множества по большому счету ненужных услуг и профессий. Например, к появлению мужских парикмахерских – барбершопов для стрижки бороды, поскольку сегодня модно носить бородки. Есть производители дорогих зажигалок с золотым ободком и те, кто занимается их продажей, рекламой. Есть целый сегмент лакшери. Есть те, кто играет на бирже…

Но если завтра случится новая пандемия, которая вызовет новую «великую депрессию», все снова начнут бриться станками и прикуривать от спичек или дешевых пластмассовых зажигалок. И куда денутся те, кто работает в барбершопе и играет на бирже? Кто будет ходить в частные медицинские центры? Сегодня в них лечится клиент барбершопа. Завтра, когда грянет кризис, он в частный медцентр не пойдет, потому что станет безработным. Он пойдет в государственную больницу. Но с другой стороны, будучи безработным, он не сделает никаких отчислений в территориальный фонд медицинского страхования, и на здравоохранение будет выделяться меньше денег. Это всегда лавинообразный процесс. Кризис ударит больно по всем. Он изменит мир, но и, как ни парадоксально, возможно, оздоровит общество.

Станет ли оно после пандемии лучше относиться к врачам? Это мы поймем спустя какое-то время. Когда пройдет испуг от ковида. Это как при черепно-мозговой травме – пациента вводят в искусственную кому, чтобы защитить мозг, а потом после выведения из комы видят реальную картину, что в мозге повреждено, а что нет. Были очень искренние акции. Нашим реаниматологам привозили торты. В мае 2020 года таксисты бесплатно возили врачей. Но есть мотивы возвышенные, а есть мотивы самосохранения. Пусть общество немного успокоится, оправится от испуга, и мы увидим, как оно относится к врачам. При этом я нисколько не буду сожалеть об уходе старого мира. Если парикмахер в барбершопе, бариста или мерчандайзер зарабатывают больше операционной медицинской сестры, на мой взгляд, это нездоровое общество.

Глава 16

Медицина будущего

Как меняются врачи

Наша профессия меняется стремительно. Это видно даже по внешнему виду и образу жизни врача. Медики стали другими. Классический врач с фонендоскопом из красной резины, торчащим из кармана мятого халата, ушел в прошлое. Слишком много техники и технологий пришло в нашу жизнь. Темп жизни нарастает год от года. И мы тоже становимся динамичнее. Когда я приходил в медицину в конце 1980-х – начале 1990-х годов, то здесь, в НИИ скорой помощи имени Джанелидзе, конечно, все кипело. Но по сравнению с сегодняшним днем, я вижу, что в той нашей кипящей жизни была некая вальяжность и леность. Мы раньше могли сходить в ординаторскую, попить чайку, что-то обсудить и решить в спокойной обстановке. Поток пациентов в больницах скорой помощи (то есть в клиниках с круглосуточным дежурством и большим количеством приезжающих машин с мигалками) был гораздо меньше, а в приемных покоях все-таки еще были минуты покоя. Вы только вдумайтесь в само словосочетание «приемный покой»! Зайдите сейчас туда и увидите, какой там покой. Там все клокочет! Там огромное напряжение. Прежней лености и вальяжности уже нет. Темп жизни изменился и изменил людей.

* * *

Медицина становится все более интернациональной. У нас сегодня кто только не работает. Много арабов, африканцев. Как правило, они закончили наши медицинские вузы. У меня, например, учились ребята из Конго. Очень смешно было, когда один наш чернокожий ученик-ординатор одно время смотрел на то, как мы тут в НИИ скорой помощи работаем, а потом сказал: «Про меня говорите, что я негр. Это вы негры».

В другой раз привезли пациента с резаной раной, всего татуированного – в свастиках. Хирурги зашили ему рану, и тут обход. Заходит группа наших врачей – узбек, негр из Конго и грузинка. Мой коллега показывает на них и говорит этому татуированному молодому человеку: «По законам Российской Федерации вы имеете право выбрать себе врача. Выбирайте!»

И у нас, действительно, большой выбор. На любой вкус. Медицина очень интернациональная сфера.

* * *

Сегодня тем, кто идет в медицину, надо настраиваться на то, что в этой профессии надо будет учиться всю жизнь. Есть врачи (я не сексист, но особенно часто это случается с девушками), которые в институте очень прилежно занимались, получили красный диплом и после этого успокоились – внутри них будто щелкнул стоп-кран. С этого момента накопленные знания начинают работать против них. Так, во время учебы моим любимым предметом была фармакология, я хорошо ее знал. Но если бы сегодня с теми моими знаниями 1992 года я открыл шкафчик с лекарствами, то половина из них была бы мне неизвестна. С тех пор они обновились на 30–40 процентов. В нашей профессии мы сегодня имеем дело с непрерывным шквалом новой информации, которую надо воспринимать и усваивать. Пользоваться лишь знаниями, приобретенными в мединституте, не получится – их надо всегда обновлять.

На грани фантастики

Огромный прогресс наблюдается в лечении желудочных кровотечений. Когда я учился, их оперировали. Сейчас 95 процентов желудочных кровотечений удается остановить эндоскопически. Заходим эндоскопом в желудок или двенадцатиперстную кишку. Дальше для остановки кровотечения можно наложить лигатуру (перевязать кровеносный сосуд нитями) или сделать уколы.

Произошли просто потрясающие прорывы в терапии иммунных болезней, в противоопухолевой терапии. Мы уже сегодня можем создавать моноклональные антитела в любой клетке, в любой молекуле, в любом рецепторе. Это точечное дорогостоящее, но очень эффективное лечение. Моноклональные антитела могут блокировать конкретный рецептор и активировать конкретный белок. Они способны подавить так называемый цитокиновый шторм – избыточную реакцию организма на коронавирус, которая приводит к смерти больного. Есть и другие болезни, когда врачам необходимо нейтрализовать человеческий иммунитет. Раньше этого достигали с помощью гормонов. Но это все равно что в артиллерии вести огонь по площадям. Гормоны подавляют иммунитет, они приносят пользу в какой-то одной точке организма, но вредны для всех остальных. Вызывают язву желудка, нарушение электролитного обмена и много чего еще. А моноклональные антитела можно сравнить с ракетами, которые летят точно в цель.

В хирургии от довольно грубых методов (позволю себе так выразиться) мы переходим к аккуратной, я бы сказал, высоко прецизионной работе. Хирургия все больше тянется к микроскопу. Перспективные направления – сосудистая и микрохирургия. Мы получаем возможность делать уникальные операции на очень маленьких сосудах. Условно говоря, сшивать клетку с клеткой.

Совершенно небывалые возможности открылись в эндоваскулярной хирургии. Это когда вы входите в сосуды и двигаетесь по ним, куда угодно. При кровотечении закупориваете сосуд, при тромбе, наоборот, его чистите. Можете донести лекарство точно к опухоли. Не травите им весь организм, а создаете мощнейшую его концентрацию в нужном месте, и она убивает опухоль.

Сегодня онкология уже перестала быть такой фатальной, какой она была еще 30–40 лет назад. Сейчас появились совершенно иные подходы по сравнению с временами моей учебы в мединституте. Раньше кого-то лечили хирургией, кого-то химиотерапией, кого-то облучением. Сейчас используют комплексный подход, который включает в себя и хирургию, и химиопрепарат, а порой еще и добавляется лучевая терапия, в зависимости от расположения и характера гистологической опухоли. Самих препаратов стало гораздо больше: для каждой опухоли есть свои. Многие формы рака лечатся, и лечатся эффективно. Немало моих друзей и знакомых им переболели и до сих пор живы-здоровы. Но, к сожалению, все еще остро стоит проблема ранней диагностики.

В фармакологии эпоха антибиотиков подходит к концу. Сейчас довольно бурно развиваются технологии производства антител, и, возможно, не только наши дети, но и мы сами застанем расцвет этого направления. Сможем производить антитела против определенного микроба у определенного пациента. Делается так: мы взяли пробу у пациента, через 40 минут определили, что это за микроб (такое реально уже сейчас), а через 2–3 дня нам приносят капельницу, в которой заряжены антитела против антигена этого микроба. Мы начинаем прицельно очищать организм.

Но каждый следующий шаг в развитии медицины ставит и новые, очень острые проблемы.

Роботы и люди-зомби

Сегодня активно дискутируется тема роботизации и внедрения в различные сферы жизни, в том числе в медицину, искусственного интеллекта. Не вытеснят ли роботы врачей? На мой взгляд, этого будет добиться сложно по многим причинам. Я помню, когда мы участвовали в разработке аппаратов искусственного дыхания, технари хотели создать конструкцию всего лишь с тремя кнопками – чтобы врач не думал, а нажимал одну из кнопок, а дальше машина сама подбирала бы нужную программу. Сейчас есть определенный прогресс в этой области. Существуют так называемые интеллектуальные режимы в аппаратах ИВЛ, которые подбирают параметры искусственного дыхания, чтобы достичь заданной цели. Но прежде надо ведь понять цель. А для этого надо создать стратегию в лечении больного. Если мы говорим о реаниматологии – специальности, связанной с критическими состояниями больных людей, я думаю, что роботы с этим не справятся. Врачи будут последними людьми, которых они заменят. Потому что в большей степени роботизации подлежат профессии, не требующие сложных алгоритмов – например, водитель автобуса, дворник. Алгоритм хирурга сегодня прописать невозможно, поскольку невозможно создать, скажем, библиотеку животов. Потому что все люди очень индивидуальны.

Но если абстрагироваться от медицины, то роботизация, в принципе, конечно, несет не только благо, но и угрозы для человечества. Она порождает армию ненужных людей, которым придумывают квазипрофессии. И их уже очень много. Финансистов, которые из воздуха, из ноликов в компьютере делают деньги, всевозможных коучей, психологов без медицинских дипломов, блогеров. Ужас в том, что они приходят руководить предприятиями реального сектора экономики и даже приходят руководить государствами. А в одной соседней стране на должность президента претендовала даже не блогер, а жена блогера! Уже сегодня все очень запущено – это я вам как врач говорю. А вдумайтесь, к каким последствиям может привести роботизация в будущем!

Еще одну опасность, на мой взгляд, несет получающая все большее распространение психофармакология. В некоторых странах люди постоянно сидят на антидепрессантах, едят их горстями, регулируя свою психику. Это отдельное, очень пугающее меня направление. Потому что в принципе сегодня психофармакология позволяет решать очень многие вопросы. Едва ли не все. Если мне страшно, я могу принять таблеточку, чтобы было не страшно. Если мне грустно, то можно принять таблеточку, чтобы не было грустно. Приняв таблетку, можно полюбить девушку. Почему нет? Медиаторные основы любви описаны еще в 1984 году Майклом Либовицем, о чем было рассказано выше. И это направление очень развивается. Если так дело дальше пойдет, если наши эмоции будут контролироваться химией, фармакологией, то меня беспокоит вопрос – останемся ли мы лет через 50 людьми? Или будем какими-то другими существами.

Как ни парадоксально, но наряду с очевидным научным прогрессом уже просматривается и некий застой. Все, что сейчас есть в медицине и биологии, – это наследие XX века. И нынешние нобелевские лауреаты – бледная тень нобелевских лауреатов того времени. XX век был драматическим, кровавым, но и уникальным. В 1936 году нобелевскую премию по биологии и медицине поделили два исследователя – Генри Дейл и Отто Лёве. Первый открыл адреналин, а второй – ацетилхолин. Это два основных медиатора человеческого организма. За это открытие нобелевскую премию нужно было давать каждому. Но им дали одну на двоих, потому что каждый год происходило множество таких эпохальных открытий. Примерно тогда же Ганс Кребс впервые описал биохимические циклические процессы, происходящие в человеческом организме. Вместе с Куртом Гензеляйтом он описал цикл мочевины. И им никто ничего не вручил. И только когда Ганс Кребс описал цикл Кребса (названный его именем) в 1953 году, он получил-таки свою нобелевскую премию. Хотя, если по-честному, заслужил их две. Сейчас таких масштабных открытий не совершается. Просто шлифуется то, что уже было открыто. У меня грустные ощущения. Когда мы с коллегами были в аэропорту Внуково, нас на автобусе провезли мимо транспортных «Русланов». Я сказал коллегам: «Посмотрите, перед вами XX век». Потрясающие, фантастические тяжелые самолеты. Зато в XXI веке был создан рулончик туалетной бумаги, гильза от которого растворяется в унитазе, если ее туда бросить. Конечно, у нас сейчас развиваются цифровые технологии. Но опять же, когда был создан Интернет? Это военные разработки конца 1980-х годов. Что мы в XXI веке создали прорывного, инновационно нового? Такого, чего не начали делать еще в XX веке. Положим, в физике я не специалист. Но в своей специальности вполне могу судить о прогрессе. И у меня полное ощущение, что мы сейчас доделываем то, что начали наши предки и учителя в XX веке. И дай бог нам хотя бы этого не потерять. Потому что человечество по многим параметрам скатывается в средневековье. Я не претендую на беспристрастный анализ. Но, на мой взгляд, вокруг стало как-то уж очень много всякого мракобесия.

В XX веке вопрос, нужно ли заниматься наукой, не стоял в принципе. Наука была религией. Вера в нее была почти религиозная. А мракобесие сегодня проявляется в том, что наука не очень-то и нужна. Знания не нужны. Нужны компетенции. Нужно быть успешным – а это другое. Это деньги.

Если миллионы мальчиков и девочек будут рваться в науку, то из них можно будет отобрать много ученых. А если наука станет каким-то особенным занятием для особенных яйцеголовых людей, то и прорывов не будет. Они и будут толочь воду в ступе.

Но, пожалуй, самая большая угроза для будущего, связана с доступностью медицины. Уже очевидно, что каждый этап в ее развитии будет делать ее все дороже. Можно лечиться препаратами 1950-х годов. Дешево и сердито. И во многих случаях до сих пор вполне эффективно. Они вылечивают. Но если заглянуть вперед, то станет понятно, что медицина будущего будет явно не для всех. К сожалению, так. К чему это приведет в социальном плане, я не берусь судить. Я не Карл Маркс. Но последствия могут наступить вполне марксистские.

Новое социальное расслоение – на смертных и бессмертных

Новые технологии и лекарства развиваются чудовищно (в данном случае это очень удачное слово). Они позволяют лечить ранее неизлечимые болезни. Но эти же лекарства подводят нас к опасному рубежу.

Прогресс медицинской науки противоречит моделям финансирования здравоохранения. Причем не только у нас. Медицину во всем мире пытаются оптимизировать. И это в принципе хорошо, когда мы что-то делаем оптимально. Но представьте, появляется новое дорогостоящее лекарство, которое позволит спасти еще 5 процентов жизней. Оно не укладывается в модель оптимизации. Это одно из глобальных противоречий, к которому мы подошли в XXI веке.

Год от года новые лекарства и медицинское оборудование становятся дороже, и в какой-то момент человечеству придется делать дьявольский выбор: либо затормозить прогресс, но сохранить при этом общедоступность медицины, либо разделить всех людей на смертных и бессмертных. В этом, конечно, есть некое преувеличение – бессмертие недостижимо. Но увеличить продолжительность жизни примерно вдвое, думаю, вполне реально.

Все помнят историю с Дэвидом Рокфеллером, которому 7 раз пересаживали сердце и он прожил 101 год. Если человек может себе позволить менять износившиеся органы – это уже заявка на вечную жизнь. Кое-что зная о трансплантологии и о том, как трудно найти донора под конкретного пациента, могу предположить: такое вряд ли возможно, чтобы человеку 7 раз повезло с пересадкой сердца. Даже с точки зрения теории вероятности. У него под рукой должны были находиться какие-то специальные доноры, которые умирали бы в нужный момент. Именно в Рокфеллеров и им подобных все упирается. Человечество на пороге создания неслыханного социального напряжения.

В СССР эту проблему решали просто. Советское общество было закрытым. Я не люблю, когда ругают СССР. У Советского Союза были потрясающие достижения, которые может отрицать только идиот. Например, в образовании. Но в медицине и здравоохранении не все было хорошо. Одного человека лечили и спасали, а другой считался безнадежным. Его болезнь была, как мы полагали, неизлечима на данном этапе медицинской науки. Нашей науки – да! Но за границей – в Европе и США – были лекарства от некоторых болезней, которые у нас считались неизлечимыми. Об этом не знало подавляющее большинство не только советских людей, но и советских врачей.

Для тех, кто думает, что СССР был идеальным местом с точки зрения социальной справедливости, скажу больше. Дорогие заграничные чудо-лекарства были внесены в советскую государственную фармакопию. Они предназначались для 4-го главного управления Минздрава СССР. То есть для партноменклатуры. Но советские люди, не зная об этом, жили спокойно и счастливо, пока не приходил их срок заболеть или умереть.

А теперь представьте, что было бы, если бы больные и врачи знали? У тебя на руках умирает больной, его можно спасти, но лекарства нет. А за границей оно есть. Более того, оно есть и в СССР, но для избранных. Что делать врачу и больному после этого? Только идти в диссиденты, становиться врагом режима. Потому что, столкнувшись с такой ситуацией, хочешь не хочешь, а придешь к выводу: в стране что-то не так.

Сегодня эта же проблема снова подошла к нам вплотную. Но теперь это уже проблема для всего мира.

Год от года медицина становится дороже, и при такой растущей ее стоимости поддерживать здравоохранение доступным для всех почти 8 миллиардов жителей Земли становится невозможно. Появляется медицина не для всех. Очень дорогая, но очень эффективная. В научном плане – это прорыв, в социальном плане – создание сверхнапряжения. Ленин бы сейчас мог сказать, что в мире назревает революционная ситуация. Верхи лечатся, низы болеют.

Неравносторонний треугольник

О том, что в медицине есть много проблем, вам скажет любой врач и любой пациент любой страны. Если говорить о нашем отечественном здравоохранении, то здесь мнения разделятся. Кто-то будет вести отсчет его проблем с прихода к власти коммунистов в 1917 году. Кто-то – с прихода капиталистов в 1992-м. Ни то, ни другое неверно. Бывает, для решения проблемы достаточно изменить всего лишь один пункт в приказе Минздрава. А бывают системные сбои, которые не удается устранить десятилетиями, сколько в медицину денег не влей. И в начале XX века, и в советское время в отношениях врачей с государством и обществом существовал дисбаланс. Существует он и сейчас.

Сложился некий консенсус. Люди выходят и протестуют против вырубки Химкинского леса, но против платной стоматологии хоть раз кто-нибудь протестовал? Значит, всех это устраивает. Серьезной государственной программы по развитию бесплатной сети стоматологии нет и не будет. А платная, которой все довольны, у нас и так развита хорошо.

Есть еще целый ряд направлений, где народ готов врачам заплатить (это те медицинские направления, где коэффициент совместительства меньше 1, о чем я писал выше). Там тоже сложился определенный консенсус. Но в большинстве других сфер медицины консенсуса нет. И общество, и власть дают медикам меньше, чем от медиков ждут и требуют.

Давайте посмотрим на ситуацию так: общество – заказчик, врач – исполнитель. Общество говорит врачам: организуйте, пожалуйста, медицину. Что врачи могут обществу предложить? Два варианта. Как в автосалоне. Первый вариант: вы приходите и заявляете, что хотите купить машину. Дилер спрашивает: какую? Вы: 8 цилиндров, круиз-контроль, климат-контроль, салон из натуральной кожи и так далее. Дилер записывает и предлагает: «Вот чудесный «Майбах» полностью соответствует вашим пожеланиям. Стоит всего 8 миллионов. Платите деньги в кассу и можете забрать его прямо сейчас».

Второй вариант: вы приходите в салон и говорите: «Мне нужна машина, но у меня есть всего 300 тысяч рублей». Тот же самый дилер говорит: «Прекрасно. Поскольку мы берем «в зачет» автомобили с пробегом, то у нас есть для вас замечательный «Фольксваген»: ему всего 10 лет, да, крыло немного поцарапано, но он ездит. И, как и любой «Фольксваген» с таким пробегом, еще проездит несколько лет».

Также и в здравоохранении. Либо вы перечисляете врачу, какой объем помощи вы хотите получить, он считает на калькуляторе и называет цену. Либо вы говорите: «У меня есть только 100 рублей». Врач на это ответит: «Конечно. Бинт, йод, дежурная сестра вам помажет и забинтует. Это лучшее, что можно сделать на ваши 100 рублей. Если у вас будет какая-то ранка, ссадинка, приходите. А если что-то серьезнее, извините, нет».

Дисбаланс – это когда вы хотите «Майбах», но за 300 тысяч рублей. Сегодня само развитие медицины все больше усугубляет существующий дисбаланс. Лечение становится все дороже и эффективнее, все эффективнее – и еще дороже… С точек зрения как христианской, так и атеистической, медицина должна быть бесплатной – иначе она морально выродится. С другой стороны, ничего бесплатного быть не может. Вариант решения – оплата лечения из общественных фондов, но здесь нужно достигнуть баланса, а это очень сложно. Впрочем, устранить дисбаланс вполне реально. Но для этого необходимо соблюсти одно важное условие: внимание, уделяемое обществом и властью врачам, должно быть пропорционально выдвигаемым к ним требованиям.

В XV веке как государство регулировало деятельность врачей? Почти никак. Если есть диплом, иди практикуй. Государство почти ничего не требовало от врача, но и врач ничего не получал от государства. Налоги заплатил, и все нормально: живи спокойно, работай как хочешь. Сегодня требований много.

Из комментариев в соцсетях на медицинскую тему у меня сложилось четкое впечатление о том варианте здравоохранения, который устроил бы большую часть обывателей. Они хотят, чтобы врач их лечил, но если будет делать это плохо, должен быть наказан – лишением денег, должности, свободы. Принимая во внимание, что хороших и плохих врачей у нас определяет сам пациент-обыватель без оглядки на мнение профессионалов (о чем я уже писал выше), то нам предлагается самая примитивная, самая плохая модель профессиональной мотивации врача. Она называется моделью избегания.

Я читал книги по мотивации. Есть мотивация поощрения: вы отработали хорошо и получили за это много денег. Есть мотивация аффилированности в какой-то коллектив: вам платят не больше, чем другим, но вы работаете не абы где, а в очень уважаемой компании и гордитесь этим. Есть мотивация карьерного роста: вы сейчас получаете мало, но в вашей компании созданы условия для быстрого продвижения вверх. И есть мотивация избегания: вы должны работать хорошо, чтобы избежать наказания. Это самая поганая из всех мотиваций. Но именно ее и предлагают распространить на врачей большинство комментаторов в соцсетях. То есть я должен стараться лечить, чтобы не остаться без премии или не сесть в тюрьму. У меня вопрос к комментаторам: господа обыватели, чем эта модель отличается от мотивации заключенного, который плохо работает на руднике, и его за это лишают пайки или сажают в карцер?

Чаще всего в выступлениях каких-нибудь обиженных пациентов звучит тезис, что врачи к ним относились бездушно. Если продолжать аналогию с заключенными, то это можно сравнить с жалобами жителей поселка, в котором находится тюрьма, на то, что заключенные смотрят на них как-то косо.

Господа обыватели, мы теряем душевность по отношению к пациентам не потому, что мы злые, а потому, что нам сегодня предлагают такие модели работы, которые исключают эту душевность. Медицина неуклонно движется к тому, что будет набор стандартов лечения и диагностики. Вы придете к врачу и скажете, что у вас температура. Врач откроет учебник и прочитает, что надо делать при температуре. Если анализ у вас такой, он вам даст такую таблетку, а если этакий, то этакую. «Вот вам ваша таблетка, идите!». А поговорить? А расспросить? Общение и душевность между врачом и пациентом сводится к минимуму по причинам, не зависящим от врача.

Мне отношения между обществом, властью и медициной видятся в форме треугольника. В его верхней точке – власть, внизу по краям – общество и медицина.

Схема 2.

Под медициной здесь в первую очередь подразумеваются люди, в ней работающие. Их называют медиками. Стрелки между кругами отображают требования и вложения. Поясню: государство требует от медиков определенного уровня квалификации и объема оказания помощи гражданам. Это требование. С другой стороны, государство предоставляет медикам заработную плату, жилье, обеспечивает их аппаратурой и лекарствами и т. д. Это – вложение. То же самое и в отношениях между медиками и обществом: общество требует от медиков профессионализма, гуманизма, заботы и внимания. Это требование. Вложением в данном случае становятся уважение и высокий социальный статус. В условиях платной медицины стрелка, направленная от «общества» к «медицине» включает в себя еще и денежные средства. Стрелка между «обществом» и «государством» характеризует политическое устройство системы: вложением со стороны общества являются налоги, законопослушность и лояльность, требованием – законность, порядок и безопасность, а также – социальная защищенность, которая включает в себя и медицинскую помощь.

Таким образом, стрелка «общество – государство» косвенным образом влияет и на медицину. Схема 1 является идеальной и оптимальной, поскольку в ней требования всегда равны вложениям. На деле все выглядит иначе.

Схема 2.

Автор не ручается за корректность стрелок на участке «общество – государство», ориентируясь на свои ощущения. А ощущения подсказывают мне, что стрелка в направлении от общества к государству тонка, поскольку очень многие работающие не платят налоги, очень многие молодые люди призывного возраста не хотят служить в армии и т. д. Государство же, как бы мы к нему ни относились, вкладывает значительные средства в социальную сферу, поэтому стрелка от государства к обществу все равно получается толще. Впрочем, возможно, я ошибаюсь, так как не являюсь ни социологом, ни политологом.

С другой стороны, для меня очевидно, что государство много вкладывает в медицину. В наши дни. Если бы я рисовал эту схему в 1995 году, то стрелки в направлении «государство – медицина» на схеме вообще бы не было, поскольку вложения были нулевые.

Сегодня государство действительно много вкладывает в здравоохранение, хотя и вкладывает неравномерно. Достаточно сравнить вложения государства в оснащение медицинских учреждений аппаратурой и вложения в подготовку квалифицированных кадров. Складывается впечатление, что на медицинском поле, обильно удобренном аппаратурой и лекарствами, специалисты должны вырастать сами собой под теплыми лучами весеннего солнца. Но так не бывает…

Требования государства к медикам (стрелка «медицина – государство») также ежегодно возрастают, так что эта стрелка тоже довольно «толстая» и по своей толщине уже заметно превосходит вложения. Важная деталь: в направлении «медицина – государство» и обратно все вполне регулируемо и во многом зависит от воли руководства. И существующие здесь перекосы еще не поздно исправить. А вот в направлении «медицина – общество» у нас полный провал, что графически отражено мною на Схеме 2.

По моему глубочайшему убеждению, именно чудовищный дисбаланс в этой части треугольника и создает системные проблемы, делает ситуацию нестабильной сегодня и грозит неисчислимыми бедами в будущем.

Чтобы не выглядеть сумасшедшим профессором, придумавшим фантастическую теорию, приведу пример, который у всех на виду.

Россия действительно первой создала эффективную вакцину от смертельно опасного вируса COVID-19. И быстро наладила ее серийный, массовый выпуск. И стала поставлять ее в разные страны. Но процент вакцинированных в нашей стране чудовищно низок, и это при том, что в любом городе можно записаться на прием в поликлинику и сделать прививку – вакцины хватит на всех; она совершенно бесплатная.

В устойчивой системе (какой, например, был Советский Союз в 60-е годы прошлого века, см. Схему 1) вакцинацию 70 процентов населения, позволившую выработать в стране коллективный иммунитет, организовали бы недели за три. А сегодня, имея такую возможность, большинство граждан отказываются вакцинироваться. Почему? На мой взгляд, это предельно понятно.

Для того чтобы принять ответственное решение о вакцинации, простому обывателю нужен совет специалиста, которому он бы доверял. Для того чтобы такой специалист был у большинства обывателей, необходимо было поддерживать сильную обоюдно направленную связь в направлении «медицина – общество». В настоящее время (как это показано на Схеме 2) такая связь вообще отсутствует. В сущности, так и должно было случиться: в обществе потребления умный тот, у кого много денег. Человек, который каждый день ходит на работу за 20 000 рублей в месяц – лузер и дурак. Кто же станет советоваться о принятии жизненно-важного решения с лузером и дураком? Поэтому сегодня совет лечащего врача (высшая категория, 20 лет стажа), ролик блогера на YouTube и слова пенсионерки Марьи Ивановны, сказанные ею на переднем сиденье троллейбуса, имеют для среднестатистического обывателя равновеликое значение. Врач советует вакцинироваться (1 голос), а блогер и Марья Ивановна (2 голоса) – категорически против вакцинации. А два голоса – это всегда сильнее, чем один голос. Да, и еще старичок с пышными усами в телевизоре предупреждал давеча, что все это не прививка, а чипирование…

Результат: на 1 мая 2021 года в России было полностью вакцинировано менее 6 процентов населения. Очень неприятно в этом признаваться, но виноваты в этом мы сами. Мы – общество, которое радостно, подобно детям на зимних горках, ликуя и хохоча, на собственной заднице съезжает из XX века – века небывалого развития науки и технологий – в новое средневековье, мракобесие и тупость. И как бы я не был разозлен и раздосадован этим, я не могу просто сказать катящимся с горки обывателям bon voyage, поскольку в этом новом мире (дивном, не правда ли?) предстоит жить моим детям.

Итак, сегодня мы сидим на табуретке с тремя ножками, при этом ножки – разной длины. Треугольник становится все менее равносторонним. И никакая самая умная власть не сможет его выровнять, если не будет равновесия в отношениях между медициной и обществом. А пока его нет, у нас все время будут какие-то скандалы, следственные комитеты, ворохи жалоб на все и вся. Будут митинговать врачи скорой помощи и увольняться хирурги. И в один прекрасный день мы можем с этой табуретки упасть, больно ударившись о бетонный пол…

Вместо послесловия

Тем, кто затаил обиду, тем, кто привык винить в своих бедах весь окружающий мир, тем, кто хочет сидеть на кухне и брюзжать, но не хочет ничего делать, важнее всего понять ответ на наш первый извечный вопрос – «Кто виноват?».

Тем же, кто хочет изменять мир к лучшему, нужно понять, что делать. Если читатели полагают, что автор сейчас же даст ответ на этот вопрос – я боюсь, что могу их разочаровать.

Те, кто говорит, что в нашей медицине срочно нужно что-то менять (а таких сегодня миллионы), по-моему, все-таки не договаривают. Полностью их фраза должна звучать следующим образом: «Мне категорически не нравится, как у нас обстоят дела с медициной. Поэтому необходимо срочно что-то менять. Менять необходимо в самой медицине, но так, чтобы изменения затрагивали только медицину и никоим образом не касались самого меня. Врачи и медсестры должны внутренне и внешне изменить себя так, чтобы мне стало хорошо».

Я не даю четких рекомендаций на вопрос «Что делать?». Я не Чернышевский. Но я могу посоветовать, с чего начать. Давайте все вместе перестанем врать и лицемерить, тем более, что мы врем не врагам и интервентам, а сами себе.

Может существовать общество, в котором хирург зарабатывает меньше автослесаря. Ни из чего не следует, что хирург обязательно должен много зарабатывать – это общество решает, чей труд для него полезнее и важнее. Пусть такое общество живет и процветает, как это было в СССР.

Может существовать общество, которое считает жизнь и здоровье человека своей величайшей ценностью. Но вот с обществом, в котором первое сочетается со вторым, явно что-то не так…

Когда Конфуция спросили, что бы он сделал в первую очередь, если бы он стал императором, он ответил: «Я вернул бы словам их первоначальный смысл». Он был неглупым человеком, этот Конфуций; он хотел назвать вещи своими именами. Давайте попробуем?

Content

Вячеслав Афончиков, Владлен Чертинов
Возвращая к жизни
Истории реаниматолога из «петербургского Склифа»

Глава 1 Воскрешение – наша профессия

Неизвестные болезни

Правило «золотого часа»

Врачи и время

Кого спасать тяжелее всего

Острые отравления

Реаниматологи – универсальные солдаты

Врачи-спринтеры и врачи-стайеры

У нас все серьезнее, чем в американском сериале

Что я изменил бы в обучении медиков

Глава 2 Пациенты как дети малые

Пациенты-бандиты

Пациенты-бизнесмены

Пациенты-чиновники

Пациенты-силовики

Консилиум призраков

Правильная стратегия выздоровления

Дружите с врачом, а не с болезнью

Синдром взрослого ребенка

Родственники пациентов

Проверенное средство – звонок министру

Нужно ли пускать родственников в реанимацию

Глава 3 Чудеса в реанимации

Чудеса выздоровления

Есть ли жизнь после смерти

Глава 4 Человек и его болезни

Как организм мешает лечению

Какую температуру надо сбивать

Долго жить – противоестественно?

Новые болезни человечества

Есть ли у человека лишние органы

У кого есть шансы выйти из комы

Как меняется взгляд на болезни

Симптомы болезней обманчивы

Хроническое умирание

Вода – источник долголетия

Сочувствую вегетарианцам

Почему японцы проиграли войну

Как правильно питаться при нехватке продуктов

Как выжить в мире суррогатной еды

Есть ли у болезней национальность

Что пить и есть для укрепления семьи

Глава 5 Соблазны и зависимости

Можно ли снимать стресс алкоголем

Пьяница – как больной под наркозом

Механизм алкоголизма

Ложный алкоголизм

Пьяниц все меньше

Простой способ победить наркотики

Что такое порча и зомбирование

Как загрузить в свой мозг антивирусную программу

Глава 6 Лекарства для больных и здоровых

Лекарства дорогие и дешевые

Идеальное лекарство

По рецепту или без?

Прием таблеток – последнее дело

Антибиотики

Обезболивающие

Вакцины

Как быть с антипрививочниками

Дженерики

Могут ли отечественные фармкомпании конкурировать с западными

Народная медицина

Мануальная терапия

Гомеопатия

Глава7 Панацеи

Два условия появления чудо-лекарств

Вакцина «КР»

«Катрэкс»

«Арменикум»

Кашпировский и Чумак

Почему умные люди дают себя обманывать шарлатанам

Глава 8 Системы здравоохранения

Главный секрет тибетской медицины

СССР: система Семашко

Участковый врач – ключевая фигура советского здравоохранения

Швеция: записи на прием к врачу ждут полгода

Англия: скорая приедет не ко всем

Почему американский путь для нас тупиковый

Глава 9 Врачи и закон

Юристы-стервятники

Цена врачебных ошибок

А судьи кто?

Врачи и наркотики

Абсурды законодательства

Глава 10 Абсурды российской медицины

Бесполезность маленьких больниц

Тарифы вредят лечению

Глава 11 Медицина на постсоветском пространстве

Эстония: врачи ездят на работу на пароме

Унылые больницы Молдавии и Киргизии

Казахстан: богатая страна с хорошей медициной

Узбекистан скоро нас догонит

Белоруссия: медицина без признаков запустения

Грузия: бедно, но душевно

Глава 12 Врачи и деньги

Блеск и нищета частных клиник

Левые деньги врачей

Ложно понятая платная медицина

Ложно понятая клятва Гиппократа

Соблюдают ли эту клятву врачи?

Главврачи-миллионеры

Кто получает больше главврача

Глава 13 Медицина и власть

Пока жареный петух не клюнет

Непрерывность медицины

Глава 14 Отношение к врачам

Профессия, позволяющая знакомиться с девушками

Врачи «настоящие» и «ненастоящие»

Как найти своего врача

Как научиться уважать врача

Глава 15 Ковид – наказание или спасение?

Удивительный коронавирус

Каждый пациент – подозреваемый

Почему часто заболевали врачи

Как коронавирус изменил жизнь врачей

Побочные эффекты пандемии

Алгоритм лечения ковида

Алгоритм борьбы с пандемией

Какие проблемы медицины выявил коронавирус

Парадокс коронавируса

Глава 16 Медицина будущего

Как меняются врачи

На грани фантастики

Роботы и люди-зомби

Новое социальное расслоение – на смертных и бессмертных

Неравносторонний треугольник

Вместо послесловия