Говард Филлипс Лавкрафт

Призрак в лунном свете

© Оформление: ООО «Феникс», 2021

© Иллюстрации: Иванов И., 2021

© Перевод: Шокин Г. О., 2021

© В оформлении обложки использованы иллюстрации по лицензии Shutterstock.com

История Чарльза Декстера Варда

Основные соли животных могут быть приготовлены и сохранены таким образом, что изобретательный муж воссоздать способен весь Ноев ковчег в лаборатории своей и всякую прекрасную животную форму поднять из праха по желанию своему. Также из основных солей останков человечьих ученый муж способен, не прибегая к черному поруганию мертвых, форму любого предка из пепла возродить, где бы тело оного огню ни предали.

Борель[1]

Глава 1. Итог и пролог

1

Из частной лечебницы для душевнобольных близ Провиденса, штат Род-Айленд, недавно исчезла чрезвычайно необычная личность по имени Чарльз Декстер Вард. На принудительное лечение сего молодого человека определил, скрепя сердце, обеспокоенный отец, на чьих глазах незначительные странности в поведении сына переросли в зловещую манию с предрасположенностью к насилию, подкрепленную глубокими изменениями в характере и образе мыслей. Врачи признавали, что совершенно сбиты с толку его случаем, так как он был отмечен причудами как общего физиологического, так и психологического характера.

Во-первых, пациент казался на удивление старше своих двадцати шести лет. Умственное расстройство, то верно, быстро старит человека; но на лицо юноши легла удручающая печать, свойственная лишь людям весьма преклонных лет. Во-вторых, органические процессы его организма сделались странным образом рассогласованными — и ничто из обширного медицинского опыта не могло пролить свет на суть их нарушения. Дыхание, равно как и сердечная деятельность, страдали поразительным отсутствием ритмичности, голос едва ли не пропал — говорить у Варда выходило лишь шепотом. Процесс пищеварения, небывало заторможенный, почти совсем сошел на нет, а нервные реакции на стандартные раздражители не имели никакого отношения ни к чему ранее изученному — ни к норме, ни к патологии. Кожа была болезненно холодной и сухой, а клеточная структура тканей казалась чрезмерно грубой и слабо упорядоченной. Даже большое оливковое родимое пятно на правом бедре исчезло, а на груди образовалась очень своеобразная отметина, коей прежде и следа не бывало. Единственное, что могли констатировать врачи в связи с Вардом, — метаболизм пациента претерпел невообразимые изменения.

Психологически Чарльз Вард был также уникален. Его безумие не имело ничего общего ни с одним расстройством психики, описанным даже в самых современных и исчерпывающих трактатах, и проявлялось оно в совокупности с умственной силой, которая сделала бы Варда гением или лидером, если бы не те странные и гротескные формы, что обрели его личностные качества. Доктор Уиллет, семейный врач Варда, утверждал, что изрядные умственные способности пациента, если рассматривать их независимо от душевной хвори, после первого срыва стали и вовсе незаурядными. Конечно, Вард всегда был прирожденным ученым и ценителем старины, но даже самые блестящие из его ранних трудов не демонстрировали ни ту хватку, ни ту поразительную прозорливость, которые он проявлял во время дознаний алиенистов[2]. Поистине нелегко было добиться законного согласия на госпитализацию — настолько сильным и ясным казался ум юноши; и только свидетельства со стороны и непостижимые провалы в знаниях (и это — при уникальной образованности!) позволили в конце концов отлучить его от общества. До самого момента своего исчезновения Чарльз Декстер Вард оставался заядлым читателем и настолько активным собеседником, насколько позволял его севший голос. Проницательные наблюдатели, не сумевшие, впрочем, предвидеть его бегства, были уверены, что такому светлому уму недолго придется томиться в неволе.

Лишь доктор Уиллет, принявший Чарльза в этот мир и с тех пор наблюдавший за ростом его тела и ума, казалось, пугался одной лишь мысли о его будущей свободе. Пережив непростой опыт и сделав одно страшное открытие, о коем он не решился поведать своим скептически настроенным коллегам, доктор сам по себе сделался одной из загадок, связанных с делом Варда. Он последним видел пациента перед побегом и после разговора с ним явно испытывал ужас и облегчение, о чем вспоминали видевшие его, когда три часа спустя стало известно о пропаже Варда из больницы, так и оставшейся неразрешенной загадкой. Возможно, о чем-то говорило распахнутое окно — но выходило-то оно на отвесную стену восемнадцатиметровой высоты! Так или иначе, после разговора с Уиллетом юноша бесследно исчез. Сам доктор не представил каких-либо объяснений, но многие отметили, что он стал вести себя подозрительно спокойно — не в пример спокойнее, чем до бегства Варда. Чувствовалось, что он охотно рассказал бы о пациенте намного больше, если бы думал, что сколько-нибудь значительное число людей поверит ему. Уиллет еще застал Варда в его покоях, но вскоре после его ухода медсестры на дежурстве попытались дозваться больного — и никакого ответа не получили. Дверь в палату отперли; внутри никого не оказалось, лишь задувал в распахнутое окно стылый апрельский ветер, разгоняя по полу голубовато-серую пыль непонятного происхождения, обладавшую весьма затхлым, удушливым запахом. Немногим раньше собаки подняли беспричинно понурый вой, но в то время доктор Уиллет еще находился с Вардом, да и успокоились животные сравнительно быстро.

Отцу юноши сразу же сообщили о случившемся по телефону, но он показался скорее опечаленным, чем удивленным. К тому времени, когда глава лечебницы доктор Уэйт позвонил ему лично, доктор Уиллет уже разговаривал с ним, и оба отрицали свою причастность к побегу. Только от некоторых близких друзей Уиллета и Варда-старшего были получены разъяснения — слишком, впрочем, фантастичные, такие, что трудно принять на веру. Один лишь факт остается фактом — до настоящего времени не было обнаружено никаких следов беглого безумца.

Как уже было помянуто, Чарльз Вард с младых ногтей увлекся стариной. Свой вкус, без сомнения, он выработал за счет почтенных лет города, в котором проживал; свою роль сыграли и реликвии минувших дней, наполнявшие каждый уголок старого особняка его родителей, стоявшего на Проспект-стрит на вершине холма. С годами его преданность древним вещам возрастала, так что история, генеалогия и изучение колониальной архитектуры, мебели и ремесел вытеснили все остальное из сферы интересов Варда. Эти пристрастия важно помнить при рассмотрении его безумия, ибо хотя они и не образуют его абсолютного ядра, все же играют заметную роль в его поверхностных проявлениях. Пробелы в информации, на которые обращали внимание алиенисты, были связаны с современностью — и неизменно компенсировались соответствующими чрезмерными, хотя и внешне скрытыми знаниями о прошлом, выявляемыми искусными расспросами; так что можно было подумать, что пациент буквально переносится в прошедшую эпоху посредством какой-то неясной разновидности самогипноза. Еще больше изумляло то, что интерес Варда к старине внезапно иссяк; сполна удовлетворив его, все силы своего ума он бросил на познание окружающего мира, сведения о коем вдруг улетучились из его памяти. Сей факт Чарльз Вард пытался всячески скрыть, но для многих вполне очевидным казалось, что его жажда к чтению и беседам объясняется отчаянными попытками наверстать упущенное, вобрать как можно больше знаний о собственной жизни и культурно-бытовых особенностях современного мира — казалось бы, предельно очевидных для человека, родившегося в 1902 году и получившего современное надлежащее образование. После исчезновения Варда психиатры удивлялись, как удалось беглецу, почти не разбиравшемуся в перипетиях сегодняшнего дня, приспособиться и влиться в общество. Господствующий вердикт — Вард залег на дно, затаился, смирившись с самым примитивным бытом, до той поры, пока знаниями не сравняется с современниками.

Что же положило начало безумию благополучного члена общества? Алиенисты так и не сошлись во мнениях на сей счет. Профессор Лиман, известный бостонский авторитет, началом болезни полагает 1919 или 1920 год, когда мальчик учился в последнем классе школы Моисея Брауна и внезапно перешел от изучения истории к оккультизму, отказавшись попутно поступать в колледж на том основании, что ему предстояло провести гораздо более важные индивидуальные исследования. Это, безусловно, подтверждается изменившимися привычками Варда в то время, особенно его постоянными копаниями в городских архивах и поисками среди старых захоронений одной весьма конкретной могилы, заложенной в 1771 году. Лежал в той могиле далекий предок юноши, Джозеф Карвен, чьи личные бумаги Вард, по собственному признанию, ненароком обнаружил в старом квартале Стэмперс-Хилл, за облицовкой стены ветхого дома на улице Олни-корт, где когда-то пращур и жил. Как будто бы и нечего противопоставить мнению о том, что зимнее межгодье привнесло в ум Варда значительные перемены, сподвигнувшие забросить исторический курс и начать изучение оккультных дисциплин — как дома, так и за границей, — отличаясь попутно на поприще странно-настойчивых поисков могилы своего предка.

Однако доктор Уиллет существенно расходится во мнениях с профессором Лиманом, основывая свой вердикт на доскональном знании пациента, продолжительном знакомстве с ним и на некоторых наводящих страх открытиях, сделанных им в отношении последнего. Для доктора те изыскания не прошли даром — его голос дрожит, когда он заводит рассказ о них, и рука его нетверда при всякой попытке доверить их бумаге. Уиллет признает, что перемены на рубеже 1919-го и 1920-го годов задали начало кошмару года 1928-го, но считает, что ряд нюансов требует критического уточнения. И пусть Вард всегда был неуравновешен по темпераменту и склонен к фатальной впечатлительности и непредсказуемой рефлексии, не роковое межгодье ознаменовало в его случае фактический переход от здравомыслия к безрассудству. Здесь доктор Уиллет склонен верить словам самого пациента о том, что он открыл (или пробудил) нечто, глубоко и непостижимо воздействующее на человеческий разум. Истинное безумие, уверен Уиллет, пришло с более поздними изменениями — после того, как был обнаружен портрет Карвена и древние документы; после путешествий Варда на чужбину и зловещих инвокаций, к коим он прибегал при странных, потаенных обстоятельствах; после того, как были ясно указаны некоторые последствия оной магии и полубезумного письма, написанного в горячечном состоянии ума. И это еще самые рациональные доводы в пользу доктора; а ведь не стоит забывать и о зловещих слухах из Потаксета, поминающих вампиризм, и тонких переменах в голосе и облике Варда, многими впоследствии подмеченных.

С присущей ему врачебной наблюдательностью — но притом не без заметной суеверной дрожи — Уиллет отмечает, что именно в то время у Варда проявились непостижимые качества, подтверждающие признание о находке, сыгравшей поворотную роль в его жизни. Прежде всего, двое надежных и здравомыслящих свидетелей доказывают нахождение тех старинных бумаг, что принадлежали предку Чарльза. Кроме того, сам Вард однажды разрешил доктору ознакомиться с несколькими документами, в том числе и страницей из дневника Джозефа Карвена, в чьей подлинности сомневаться попросту не приходилось. Стенную нишу, из коей Вард извлек бумаги, давно заделали, но много позже доктор Уиллет лицезрел находки вновь — в немыслимой, едва ли доказуемой обстановке. Ко всему следует присовокупить и те причудливые, исполненные скрытого смысла совпадения в письмах Саймона Орна и Эдуарда Хатчинсона, и особенности почерка Карвена, и информацию о некоем докторе Аллене, раздобытую детективами, а также и то устрашающее послание, начертанное угловатым почерком средневекового ученого, обнаруженное Уиллетом в кармане, едва доктор пробудился от забытья после одного рискованного приключения.

И убедительнее всего этого — двойной шокирующий итог применения доктором двух определенных формул во время своего последнего предприятия; итог, фактически доказавший неподдельность бумаг Карвена и скрытую в них угрозу — аккурат в тот час, когда бумаги те стали навечно закрытой страницей в истории человеческого знания.

2

На прежнюю жизнь Чарльза Декстера Варда уместно оглядываться как на столь же глубокую старину, сколь и реликвии древности, предмет его горячего обожания. Осенью 1918 года, проявляя немалый интерес к военной подготовке былых времен, он поступил на первый свой курс в школе Моисея Брауна, расположенной совсем рядом с его домом. Старое главное здание, возведенное в 1819 году, всегда очаровывало его юношеское антикварное чутье, а просторный парк, в котором располагалась академия, привлекал его острый взор к пейзажу. Его общественная деятельность была достаточно скупа; долгие часы проводил он то дома, то в бесцельных прогулках, то на занятиях и за штудиями, в поисках антикварных и генеалогических данных — в городской ратуше и в здании администрации, в публичной библиотеке и в «Атенеуме»[3], на собраниях Исторического общества и в библиотеках Джона К. Брауна и Джона Хэя, в Университете Брауна и в совсем недавно открытом книгохранилище Шепли на Бенефит-стрит… Высокий, стройный, светловолосый, с чуть запавшими глазами и легкой сутулостью — таким был он в те дни. В одежде он позволял себе некоторую дозволенную его вкусом небрежность и производил впечатление этакого повесы — средней привлекательности и абсолютной безвредности.

Прогулки служили ему упражнениями в поисках исконного — и во время них Чарльз неизменно преуспевал в восстановлении из бесчисленных реликвий очаровательного старого города яркой и связной картины прошедших веков. Домом ему служил большой георгианский особняк на вершине почти отвесного холма, возвышающегося к востоку от реки, и из фасадных окон пристроек Чарльз созерцал с высоты скопление шпилей, куполов, крыш и высот нижнего города, тянущееся вплоть до переливающихся багрянцем сельских холмов. Здесь он родился, и от изящного классического крыльца при двуглавом кирпичном фасаде гувернантка впервые катала его в мальпосте мимо маленького белого фермерского домика двухсотлетней давности, который город давно уж прибрал к рукам, и дальше — к величественным колледжам вдоль тенистой роскошной аллеи, к коей примыкали живописные дворы старинных кирпичных особняков и маленьких деревянных домиков с узкими верандами, уставленными солидными колоннами дорического стиля[4].

Варда катали и вдоль сонной Конгдон-стрит, расположенной на один ярус ниже по крутому склону холма, со всеми ее восточными домами на высоких террасах. Маленькие деревянные постройки здесь были в среднем старше, ведь именно на этот холм «взбирался» растущий город; и во время этих прогулок мальчик впитал в себя пьянящую красоту колониального поселения. Гувернантка любила посидеть на скамейке на Проспект-террас и поболтать с молодым полицейским, тогдашним своим сердечным увлечением, и одно из первых детских воспоминаний Варда — увиденная с этой просторной, обнесенной заграждением насыпи картина простершегося в западной стороне необъятного моря крыш, куполов, шпилей и далеких холмов, подернутых легкой мглою, окрашенных в таинственный фиолетовый цвет на фоне полыхающего красным, пурпурным и золотым огнем заката, крапленого причудливыми зелеными сполохами. Огромный мраморный купол здания городской администрации темнел на фоне пламенеющих небес, венчающая его статуя вдавалась в подобный ореолу проем в слоистом облачном фронте — зрелище дивное, почти что фантасмагорическое.

И вот, когда Вард подрос, пришла пора его собственных городских одиссей — уже без гувернантки, нетерпеливо влекомой за тонкую руку, в одиночестве, в медитативно-мечтательном темпе. Все дальше и дальше сходил он по тому почти отвесному склону, с каждым разом достигая все более старых и причудливых уровней древнего города. Он осторожно спускался по вертикальной Джинкс-стрит с ее прибрежными твердынями и фронтонами в колониальном стиле, шел на тенистый угол Бенефит-стрит, где прямо пред ним представал деревянный дом — настоящий архитектурный памятник, чьи дверные проемы окружали ионические анты[5]. Неподалеку — просевшая под грузом лет усадьба с двускатной крышей при запущенном скотном дворе, а еще немного поодаль — большой дом судьи Дёрфи с его еще не до конца развеянным георгианским флером. Места эти мало-помалу запустевали, обращаясь в трущобы, но величественные вязы погружали старый город в реабилитирующую тень, и мальчик шагал дальше на юг, мимо длинных верениц дореволюционных домов, коронованных высокими трубами. Дома по восточной стороне улицы зиждились на высоких фундаментах, к их дверям с разных сторон подходили каменные лесенки с перилами, и юный Чарльз воображал их новехонькими, недавно отстроенными, и перед его мысленным взором по тротуарам, ныне истоптанным и стертым, прохаживались в пышных париках и красных атласных туфлях обитатели прошлого.

К западу холм спускался почти так же круто, как и уровнем выше, — к седой «променадной улице», проложенной основателями города на речном берегу в 1636 году. Здесь тянулись бесчисленные узенькие улочки с покосившимися, теснящимися домами необъятной древности; и как ни был Чарльз очарован, прошло немало времени, прежде чем он осмелился проникнуть в их архаическую реальность, опасаясь, что они окажутся миражами или же ничуть не благодушно настроенными к нему призраками. Гораздо менее рискованно, по его тогдашнему мнению, было идти себе дальше по Бенефит-стрит, где за железной оградой таился двор церкви Святого Иоанна, вмещавшей в 1761 году колониальную управу, и полуразрушенный постоялый двор «Золотой Шар», где некогда останавливался Вашингтон. На Улице Встреч, в иные эпохи значившейся как перекресток Гейл-Лейн и Кинг-стрит, Чарльз устремлял взгляд вверх, на восток, — и видел арочный лестничный пролет, в который переходила дорога. В западной же стороне, внизу, виднелась старая кирпичная школа, а расположенный напротив дом, где печатались «Провиденс Газетт» и «Кантри Джорнэл», еще до Революции украшала старинная вывеска с изображением шекспировского профиля. Далее красовалась Первая Баптистская Церковь, возведенная в 1775 году, — особый шарм придавали ей несравненная колокольня работы Гиббса[6], георгианские кровли и купола. К югу улицы становились пригожее, являя все больше ухоженных имений ранней постройки; но все же маленькие древние улочки — призрачное в своем архаизме море остроконечных крыш — шли вниз по обрыву на запад, снисходя в буйство цветистого упадка, где старая набережная вспоминала свои гордые лихие дни Ост-Индской компании, средь гениев порока и нищеты, просоленных причалов и мутноглазых корабельных фонарей; где все еще сохранились названия в духе «переулок Пакетботный[7]», «улица Пиастр», «улица Дублонная» и тому подобные.

Порой, едва лишь став старше и смелей, юный Вард отваживался спуститься в этот водоворот расшатанных жилищ, сломанных фрамуг, прогнивших крылец, кривых балюстрад, смуглых лиц и безымянной вони. Там петлял он от Саутмейн к Саутвотер, разыскивая доки, где все еще соприкасались бухта и шумные пароходы, и возвращаясь на север низами мимо складов 1816 года с крутыми крышами, по широкой площади у Большого моста, где рыночный дом 1773 года все еще твердо стоял на своих древних опорах. На площади Вард останавливался подивиться ошеломляющей красоте старого города, возвышающегося на восточном утесе, украшенного двумя георгианскими шпилями и увенчанного огромным новым куполом церкви Христианского Ученья — как Лондон коронован собором Святого Павла. Больше всего ему нравилось приходить сюда ближе к вечеру, когда косые лучи солнца касались рыночного дома, заливали холмы и колокольни золотом и окутывали дымкой грезы пристани, где когда-то стояли на якоре пионеры Провиденса. Наконец, чувствуя, как после долгого созерцания кружится голова от щемящей поэтической любви к этой прекрасной картине, Вард восходил по склону — и уже в сумерках шел домой мимо старой белокаменной церкви, вверх по узким крутым тропинкам, где медовый свет уже сочился из маленьких окошек и входных дверей, высоко поднимавшихся над двойными пролетами ступеней с причудливыми коваными перилами.

В другое время и в более поздние годы Чарльз искал ярких контрастов. Одну половину прогулки проводил он в разрушающихся колониальных районах к северо-западу от своего дома, где холм спускается к более низкой возвышенности Стэмперс-Хилл, к гетто и негритянским кварталам, сгрудившимся вокруг того места, где до Революции брал начало каретный тракт в Бостон. Вторая же половина приходилась на благодатное царство южных кварталов — Георг-стрит, Беневолент-стрит, Пауэр-стрит, Уильямс-стрит, — где сохранились в первозданном виде великолепные поместья, обнесенные каменными палисадами рощи и благоуханные зеленые аллеи. Эти блуждания вкупе с прилежной учебой, несомненно, во многом объясняют солидный багаж антикварных знаний, впоследствии вытеснивших современный мир из сознания Чарльза Варда. Они весьма наглядно иллюстрируют ту духовную почву, из которой в роковое зимнее межгодье проклюнулись побеги, принесшие затем столь страшные и странные плоды.

Доктор Уиллет уверен, что вплоть до злополучной зимы, когда были отмечены первые изменения в характере Варда, его увлечение стариной не несло в себе никакого следа патологии. Кладбища привлекали его лишь оригинальностью памятников и исторической ценностью, и ни о каких танатофильских порывах не шло и речи. Но вот, постепенно и едва заметно, начали обнаруживаться любопытные последствия одного из самых блестящих генеалогических открытий Чарльза, сделанного год назад: среди его предков по материнской линии обнаружился некий Джозеф Карвен, завидный долгожитель, перебравшийся из Салема в Провиденс в марте 1692 года и распустивший по округе паутину странных, если не сказать — тревожных, слухов.

Прапрадедушка Чарльза, Уэлькам Поттер, в 1785 году сочетался браком с некоей Энн Тиллингэст, дочерью миссис Элизы. Миссис Элиза, в свою очередь, происходила от капитана Джеймса Тиллингэста; родословная же самого капитана таяла в тумане безвестности. Уже в самом конце 1918 года, изучая рукописный том старых городских учетных записей, молодой специалист по генеалогии наткнулся на пометку, описывающую законную смену имени, — в 1772 году миссис Элиза Карвен, вдова Джозефа Карвена, восстановила для себя и своей семилетней дочери Энн девичью фамилию Тиллингэст на том основании, что «имя ее мужа стало публичным упреком в силу подробностей, открывшихся после его кончины и подтвердивших прежние слухи, коим не верила добропорядочная жена, пока существовала даже тень сомнения». Пометка обнаружилась при разделении двух страниц, намеренно склеенных и означенных как одна, путем тщательной ревизии всей сквозной нумерации страниц тома.

Юноша сразу понял, что обнаружил до поры неведомого прапрапрадеда. Открытие вдвойне взволновало его — ему доводилось уже слышать некоторые расплывчатые намеки касательно сего человека, о коем не сохранилось никаких официальных сведений, не считая ставших доступными совсем недавно. Складывалось впечатление самого настоящего заговора, нацеленного стереть саму память о Джозефе Карвене. Оно и побудило Варда узнать, что же хотели сокрыть и позабыть отцы города и какими доводами они в ту пору руководствовались.

До этого открытия романтический интерес Варда к Джозефу Карвену не переходил границы обыкновенного любопытства, однако, обнаружив родственную связь с очевидно «замалчиваемым» персонажем, он принялся систематически искать все, что только можно было найти о нем, — и в своем вдохновенном поиске преуспел сверх всяких чаяний. Старые письма, дневники и неопубликованные мемуары, найденные на затянутых паутиной чердаках Провиденса и не преданные наследниками огню, обнаружили множество ценных сведений. Важное сообщение пришло также и из далекого Нью-Йорка, где в музее-таверне Фрунзе хранилась корреспонденция колониальных времен, в том числе и из штата Род-Айленд. Однако по-настоящему решающей и, по мнению доктора Уиллета, определяющей ступенью на пути к погибели Варда стала находка августа 1919 года — бумаги, спрятанные в стене полуразрушенного дома на улице Олни-корт. Именно они указали юноше путь к темной бездне глубочайшего падения.

Глава 2. Предвестник и морок

1

Джозеф Карвен, как сообщали предания, услышанные и прочитанные Вардом, был человеком удивительным, загадочным и внушавшим непонятный страх окружавшим его людям. Он бежал из Салема в Провиденс — сию универсальную гавань для эксцентриков, свободолюбцев и попирателей устоев — в самом начале великой охоты на ведьм, убоявшись обвинений в колдовстве в силу его нелюдимости и интереса к химии и герметической медицине. Тридцатилетний мужчина неприметного облика вскоре стал полноправным гражданином Провиденса и приобрел участок под дом севернее имения Грегори Декстера, там, где брала начало Олни-стрит. Стройка велась в квартале Стэмперс-хилл, западнее Променадной улицы, — впоследствии тот участок был переименован в Олни-корт. В 1761 году Карвен переселился в большой особняк по соседству, стоящий незыблемо по сей день.

Первое, что казалось странным в Джозефе Карвене, — то, что он нисколько не старел с течением лет. Он занимался судоходством, выкупил причал близ бухты Майл-Энд, помог восстановить Большой мост в 1713 году, а в 1723-м стал одним из основателей Конгрегационалистской церкви, неизменно храня неприметный вид человека ненамного старше тридцати — тридцати пяти лет. По мере того, как шли десятилетия, это исключительное качество стало привлекать широкое внимание; но Карвен всегда объяснял это тем, что-де произошел из выносливого рода и вел умеренную жизнь, не отягощавшую его организм. Как заявленная «умеренность» соотносилась с вечными разъездами скрытного торговца, а также с его горящими ночи напролет окнами, оставалось для горожан загадкой — немудрено, что они стали искать другие объяснения непреходящей карвеновой молодости. Большинство сходилось во мнении, что цветущий внешний вид ему помогают беречь различные химические снадобья, приготовляемые в лаборатории особняка. Ходили слухи о странных веществах, которые Карвен привозил из Лондона и Индии на своих кораблях или покупал в Ньюпорте, Бостоне и Нью-Йорке; и когда доктор Иавис Боуэн, перебравшийся из Бастерленда[8], открыл на другом конце Большого моста аптеку под вывеской «Тигель Козерога», досужий говор о лекарствах, кислотах и металлах, постоянно приобретаемых в том заведении немногословным бирюком, более не утихал. Полагая, что Карвен — адепт удивительного и тайного врачебного мастерства, многие страдальцы обращались к нему за помощью. Хотя он, казалось, поощрял их веру в уклончивой форме и всегда снабжал их разноцветными снадобьями и мазями в ответ на их просьбы, было замечено, что его помощь другим редко приносила пользу. Наконец, когда прошло более пятидесяти лет со времени появления незнакомца — а его лицо и телосложение изменилось лет на пять, не более — люди стали перешептываться более угрюмо, почти перестав навещать Карвена. И того, похоже, это более чем устроило.

Частные письма и дневники того периода раскрывают также множество других причин, по которым Джозефу Карвену сначала удивлялись, затем боялись его и, наконец, избегали как чумы. Его страсть к погостам, где его заставали в любое время и во всякую погоду, обрела печальную известность, хотя никто и не замечал с его стороны ничего такого, что можно было назвать непотребным. На Потаксет-роуд у Карвена была ферма, где он обычно жил летом и куда частенько направлялся верхом в разное время дня и ночи. Там его единственными слугами выступала супружеская чета индейцев из племени Наррагансетт: муж немой, весь в каких-то странных порезах, а жена невероятно уродливая — надо думать, из-за примеси крови черномазых. В пристройке фермы располагалась лаборатория, где проводилось большинство химических опытов. Любопытные носильщики и грузчики, доставлявшие бутыли, мешки или коробки к черному ходу, обменивались рассказами о фантастических колбах, тиглях, перегонных кубах и печах, увиденных в низкой комнате с полками, и шепотом пророчествовали, что молчаливый «химик» — читай: чародей — вскоре получит философский камень.

Ближайшие соседи этой фермы — Феннеры, жившие в четверти мили хода, — рассказывали еще более странные вещи о звуках, которые, как они утверждали, доносились ночью с земель Карвена. Они говорили, что слышали крики и продолжительные завывания, и их неизменно настораживало большое количество скота, толкавшегося на карвеновых пастбищах, — явно ведь не требовалось такого числа голов, чтобы покрывать нужды одиночки и пары слуг в мясе, молоке и шерсти. По мере приобретения кингстаунскими фермерами новых стад состав поголовья, как казалось, менялся от недели к неделе. Кроме того, на округу наводил страх огромный каменный флигель с узкими щелями вместо обыкновенных окон.

Зеваки с Большого моста рады были порассказать всякое о городском доме Карвена на Олни-корт: не столько о красивом новом особняке, построенном в 1761 году, когда владельцу, должно быть, исполнился почти что век от роду, сколько о его первом обиталище, низеньком, со старинной мансардой, чердаком без окон, стенами, обшитыми тесом, причем Карвен с подозрительной дотошностью проследил, чтобы все бревна и доски, оставшиеся после сноса, сожгли. Да, в сравнении с фермой дом казался не таким уж загадочным и мрачным местом, но негасимый свет в окнах в самые поздние часы, непробиваемое молчание единственной пары слуг — двух вывезенных неведомо откуда негров, ужасно неразборчивый акцент невероятно дряхлой француженки-экономки, ни с чем не сообразное количество провизии, доставляемой в дом, где проживало всего-то четыре человека, странные голоса, ведущие зловещие споры в явно неуместное для того время, — все вышеперечисленное, вкупе со слухами, ходившими о ферме в Потаксете, принесло недобрую славу нелюдимому Джозефу Карвену.

В избранных кругах также не обходили вниманием дом Карвена; так как новоприбывший его владелец мало-помалу приобщился к церковной и торговой жизни города, он, естественно, завел знакомых лучшего сорта, чьим обществом и беседой вполне мог наслаждаться благодаря образованию. Он происходил из знатного рода — Карвены (допускалось, к слову, и альтернативное написание «Корбен») из Салема могли похвастаться известностью по всей новоанглийской территории. Выяснилось, что в молодости Джозеф много путешествовал, некоторое время жил в Англии и по меньшей мере дважды плавал на Восток. Когда он все-таки заговаривал (а случалось это нечасто), речь выдавала в нем благородного и образованного англичанина. По некой загадочной причине общество людей Карвена интересовало очень избирательно. Никогда не проявляя открытой неприязни в отношении своих гостей, Джозеф выстраивал вокруг себя настоящий лабиринт блоков, так что мало кто мог придумать, что сказать ему, не рискуя показаться докучливым или глупым.

Казалось, в его поведении таилось какое-то загадочное, сардоническое высокомерие, как будто он пришел к выводу, что все человеческие существа скучны и есть где-то более привлекательное и уместное общество. Когда в 1738 году именитый плут доктор Шекли прибыл из Бостона — занять должность настоятеля Королевской церкви, — он не пренебрег визитом к одному из тех, о ком стал вскоре столь наслышан в недобром ключе. Одним зимним вечером, обсуждая наследие Карвена, Чарльз Вард признался отцу, что многое бы отдал, лишь бы узнать, что такого высказал таинственный предок-отшельник священнику-жизнелюбу, что заставило последнего покинуть дом Карвена чуть ли не в гневе, но свидетельства эпохи единодушны в том, что повторить услышанное Шекли всякий раз отказывался, да и вообще не припоминал тот случай без зримой потери веселой учтивости, коей славился.

Чуть более ясна причина, по которой еще один человек с прекрасным воспитанием и вкусом избегал надменного отшельника. В 1746 году Джон Меррит, пожилой англичанин с обширными познаниями в литературе и науке, переехал из Ньюпорта в Провиденс — в город, столь резво догоняющий по значимости его родной, — и вскоре выстроил особняк в сердце Перешейка, ныне наиболее высоко ценимого загородного района. Жил Меррит на широкую ногу — держал превосходную карету и слуг в ливреях, обзавелся собственными телескопом и микроскопом, скопил немало редких книг. Узнав, что Карвен — хозяин лучшей частной библиотеки Провиденса, англичанин сразу же нанес тому визит. Был он принят куда радушнее прежних гостей; его искреннее восхищение изобилием греческой, латинской и английской классики, а также великолепной коллекцией научных трудов, где было место Парацельсу, Агриколе, ван Гельмонту, Сильвию, Глоберу, Бойлю, Бургаве, Бехеру, Шталю, настолько польстило Карвену, что он пригласил гостя посетить лабораторию на ферме — а такой чести до тех пор не удостаивался никто. Заняв карету мистера Меррита, двое джентльменов без промедлений отправились в путь.

Впоследствии мистер Меррит всегда признавался, что ничего ужасного на ферме не лицезрел, — но одних лишь названий книг по тауматургии[9], алхимии и теологии, хранимых Карвеном на виду, вполне хватало, чтобы поставить целесообразность знакомства с эксцентричным экспериментатором под вопрос. Возможно, конечно, сомнениям более поспособствовало выражение лица хозяина, демонстрировавшего гостю свое странное собрание, которое, помимо обычных книг, не вызывавших у Меррита зависти, включало в себя почти всю изведанную каббалистику, демонологию и магию, выступая настоящей сокровищницей познаний в сомнительных областях алхимии и астрологии. Французский перевод «Герметического корпуса» от Луи Менара, «Собрание философов», «Книга исследований» Джабира ибн Хайяна, «Ключ мудрости» Артифия — все это имелось у Карвена, равно как и каббалистическая «Книга Зоар», компендиум Альберта Великого, составленный Питером Джамми, «Великое и окончательное искусство» Раймунда Луллия в издании Затцнера, «История Химии» Роджера Бэкона, «Ключ Алхимии» Роберта Фладда и «Философский камень» Иоганна Тритемия[10]. В обилии были представлены средневековые иудейские и арабские мыслители. Меррит побледнел, когда, сняв с полки прекрасный том «Индо-исламского Канона», обнаружил, что в не вызывающую подозрений обложку переплетен запретный «Некрономикон» опального юродивого араба Абдуллы Аль-Хазреда. О книге Меррит был наслышан с тех пор, как несколько лет тому назад та фигурировала в деле о разоблачении безымянного языческого культа в маленькой рыбацкой деревушке Кингспорт, в провинции Массачусетского залива.

Но более всего достойного джентльмена обеспокоил небольшой отрывок из старинного сочинения. На массивном столе из высокоценного красного дерева покоился зачитанный том авторства Бореля, на полях и меж строк которого виднелись многочисленные пометки, сделанные рукой Карвена. Книга была раскрыта почти на середине, и один параграф был столь тщательно выделен, что Меррит не удержался и прочел его. Содержание ли выделенных предложений или та одержимость, с которой штрихи, почти прорвав бумажный лист, отграничили сей текст от всего прочего — трудно сказать, что из этого встревожило в большей степени бывалого английского библиофила. Отрывок он запомнил предельно ясно — и однажды даже процитировал его помянутому выше Шекли, но не до конца, ибо негодованию сановника, послужившему ответом на такой шаг, не было предела. Итак, строки те сообщали:

«Основные соли животных могут быть приготовлены и сохранены таким образом, что изобретательный муж воссоздать способен весь Ноев ковчег в лаборатории своей и всякую прекрасную животную форму поднять из праха по желанию своему. Также из основных солей останков человечьих ученый муж способен, не прибегая к черному поруганию мертвых, форму любого предка из пепла возродить, где бы тело оного огню ни предали».

Однако же самые недобрые слухи о Джозефе Карвене ходили в доках на южном околотке Променадной улицы. Моряки — суеверный люд; и даже просоленные бывалые корабельщики, прошедшие семь морей на судах с ромом, рабами и специями, лихие водители каперов и бригов, принадлежавших Браунам, Крофордам и Тиллингэстам — все крестились, едва завидя сухощавого, обманчиво молодого мужчину со светлыми волосами и печатью легкой сутулости на плечах, когда тот посещал склады на Дублонной улице или вел деловые переговоры с капитанами и хозяевами грузов на длинном пирсе, куда без конца причаливали карвеновы суда. Даже те капитаны, что плавали под его началом, страшились и чурались своего нанимателя, а матросов Карвен набирал из числа не обремененного принципами отребья с Мартиники, Евстафьева острова, из Гаваны и Порт-Ройяла. К слову, настораживала та частота, с каковой обновлялся состав организуемых Карвеном команд. Когда судно приставало к берегу, экипаж отпускали в увольнение на сушу, а стоило всем снова собраться на борту, как непременно кого-нибудь не досчитывались. И практически всегда незнамо куда девались именно те матросы, кого отправляли с поручениями на ферму в Потаксете, и сей факт не укрывался от внимания остальных. Вскоре Карвен начал испытывать серьезные трудности с укомплектовкой экипажей — слух о роковом дельце с верфей Провиденса множился, кто-то непременно сбегал, а найти замену этим малодушным на вест-индских островах делалось все трудней.

Таким образом, к 1760 году Джозеф Карвен — самый настоящий изгой, подозреваемый в сделках с дьяволом и разного рода злодеяниях, тем паче жутких оттого, что никто не мог их обличить, описать и доказать. Последней каплей стала история с пропавшими в 1758-м солдатами. В марте и апреле того года два королевских полка, направлявшихся в Новую Францию, были временно расквартированы в Провиденсе, после чего из обоих стали убывать солдаты — в количестве, каковое едва ли выходило списать даже на разгоревшийся очаг дезертирства. Говаривали, будто Карвена часто видели беседующим с «красными мундирами»; и поскольку многие из них впоследствии бесследно исчезли, снова вспомнились и странные исчезновения матросов. Кто знает, чем бы обернулось дело, не получи те полки приказ двинуться дальше.

Тем временем благосостояние Карвена знай себе прирастало. Он фактически монопольно торговал в Провиденсе селитрой, черным перцем и корицей, стал вторым после Браунов завозчиком медной посуды, индигокармина, хлопка, шерсти, соли, снастей, железа, бумаги и разнообразных британских товаров. Почти всецело зависели от Карвена такие ушлые торговцы, как Джеймс Грин, владелец магазинчика «Слон» в Чепсайде, чета Расселов, содержавшая лавку у Большого моста под вывеской «Золотой Орел», и даже Кларк с Найтингейлом — хозяева харчевни «Жареная Рыбина» близ Нового Кофейного Дома. А связи с местными винокурами, молочниками, индейцами-коневодами и свечниками из Ньюпорта сделали отшельника с дурной славой одним из ведущих экспортеров колонии.

Хоть Карвен и слыл изгоем, все же он жил в обществе — поэтому, когда сгорело здание колониальной управы, он пожертвовал на постройку нового, до сих пор украшающего старую центральную улицу, весьма значительную сумму. В 1761 году он ссудил деньги управе на реставрацию Большого моста, разрушенного октябрьскими штормами, а для публичной библиотеки приобрел множество новых книг — на замену сгинувшим в пожаре в управе. В довершение делец учредил сбор средств, по итогам коего была вымощена булыжником рыночная площадь, а на Променадной улице были заделаны многочисленные ямы и пробоины и проложен, как бы утверждая правомочность названия, настоящий прогулочный променад. К этому времени Карвен уже переселился в пусть не отличающийся архитектурными изысками, но отмеченный достаточной роскошью новый дом с ионическими антами при входе. Когда в 1743 году ревнители Уайтфилда откололись от церкви доктора Коттона и основали свой храм во главе с дьяконом Сноу напротив Большого Моста, Карвен присоединился к ним — хотя ревностным прихожанином пробыл совсем недолго. Позже он снова начал демонстрировать набожность, очевидно, желая избавиться от падшей на него тени — сознавая, что, если не принять существенных мер, злые языки смогут немало навредить его репутации дельца.

2

Удивительно было наблюдать, как анемичный эксцентрик, переступивший рубеж столетия в маске мужчины средних лет, пытается отделаться от шлейфа народного страха и порочащих пересудов — настолько неопределенных, что сама их причина виделась укрытой мраком. Личное богатство и необходимость блюсти в обществе видимость приличий в конце концов оказались на стороне Карвена — его стали терпеть не в пример лучше, особенно после того, как перестали пропадать нанимаемые им матросы. К тому же он надлежащим образом скрывал свои кладбищенские мытарства — более на погостах его не заставали, и даже слух о жутких явлениях близ фермы в Потаксете сошел на нет. Его огромные траты на провиант и скот притом сохранились, и до недавнего времени, когда Чарльз Вард поднял счета и накладные Карвена из городских архивов, никому, кроме этого остервенелого в своем интересе юнца, не пришло в голову сопоставить поразительно большое число чернокожих рабов, которых Карвен доставлял из Гвинеи вплоть до 1766 года, с ничтожно малым количеством купчих бумаг, удостоверяющих продажу их работорговцам с Большого Моста или окрестным плантаторам. Умело сочетаемые находчивость и изворотливость — то были одни из главных качеств Джозефа Карвена, умело разыгрываемые им при необходимости.

Но, как и следовало ожидать, запоздалые старания не принесли раннего успеха, ибо Карвена все так же сторонились, все так же не доверяли ему. Хоть бы и того, что древний старец на вид оставался мужчиной в самом расцвете сил, хватало для разного рода подозрений, и он не мог не понимать, что растущее общественное предубеждение может в один черный день стоить ему материального достатка. Каким бы тайным целям ни служили его сложные исследования и эксперименты, они явно требовали немалых расходов. Карвен мог бы переехать куда-то еще, где никто бы не знал ни о его странной молодости, ни о темных делах, но переезд на новое место лишил бы его нажитых в Провиденсе преимуществ в торговле. Здравый смысл подсказывал дельцу поддерживать хорошие отношения с горожанами, рассеять окружавшую его атмосферу угрюмого недоброжелательства, подозрительности и страха, не навлекать косых взглядов, шепотка за спиной и желания под любым предлогом избежать его общества. Его беспокоили клерки, зарабатывавшие все меньше из-за начавшегося застоя в делах и не уходившие только потому, что никто теперь не хотел брать их на службу; он удерживал своих капитанов и матросов хитростью, привязывал к себе людей каким-либо способом: залогом, заемным письмом или, прознав что-нибудь компрометирующее, шантажом. Как отмечали не без восхищения многие современники, поистине колдовскую силу Карвен проявлял в извлечении на свет божий и использовании в сомнительных нуждах фамильных секретов! За пять лет до своей смерти он будто бы опросил лично множество умерших свидетелей — только так можно было объяснить иные деликатнейшие сведения, которые держал он, что козыри, наготове.

Примерно в это же время хитроумный ученый сыскал последний отчаянный способ восстановить свое положение в обществе. До сих пор он был совершенным отшельником, но теперь решил заключить выгодный брак, подобрав себе такую невесту, чье неоспоримое положение сделало бы невозможным презрительное отношение к нему самому. Возможно, у него были и более глубокие причины желать брака; причины столь далекие от известных сфер, что только документы, найденные через полтора столетия после смерти Карвена, заставили кого-то заподозрить их; но об этом ничего определенного теперь уж и не узнать. Естественно, Карвен сознавал, с каким ужасом и негодованием будет воспринят любой его обычный знак внимания к женщине, потому искал подходящую кандидатуру, на чьих родителей мог бы оказать соответствующее давление. То был нелегкий поиск, поскольку у Карвена были очень особые требования к красоте, достижениям и социальному обеспечению. В конце концов его поиски сузились до дома одного из лучших и старейших капитанов дальних плаваний, вдовца высокого происхождения и незапятнанного положения по имени Дьюти Тиллингэст, чья единственная дочь Элиза, казалось, была наделена всеми мыслимыми преимуществами, кроме перспектив стать богатой наследницей. Капитан Тиллингэст пребывал всецело под пятою Карвена; после напряженной встречи, состоявшейся в его доме на Пауэрс-Лейн, он был вынужден благословить сей богохульный союз.

Элизе Тиллингэст было в то время восемнадцать лет, и она воспитывалась столь достойно, сколь только позволяли стесненные обстоятельства ее отца. Она училась в школе Стивена Джексона при ратуше, и перед смертью матери от оспы в 1757 году была прилежно обучена всем искусствам и тонкостям домашней жизни. Вышивки Элизы, сделанные ею в возрасте всего девяти лет, по сей день украшают комнаты Род-Айлендского исторического общества. После смерти матери она вела хозяйство, и ей помогала только одна старая негритянка. Несомненно, споры с отцом по поводу брака с Карвеном причинили ей немало боли, однако о том никаких достоверных сведений не сохранилось, и ее помолвка с Эзрой Уиденом, вторым помощником капитана судна «Кроуфорд Пэкет Энтерпрайз», была расторгнута. Седьмого марта 1763 года в Баптистской церкви, в присутствии всех знатных персон города, состоялась свадьба Элизы Тиллингэст и Джозефа Карвена — церемонию проводил Сэмюэл Виндзор-младший. В «Газетт» по этому поводу опубликовали коротенькую заметку, но из большинства сохранившихся экземпляров того номера ее либо вырвали, либо вырезали. Единственную уцелевшую копию газеты удалось найти в архивах известного частного коллекционера, и Чарльз Вард не мог не подивиться и не позабавиться безлично-галантному изъяснительному стилю той эпохи:

«Вечером прошедшего понедельника мистер Джозеф Карвен, уважаемый житель нашего Города, Негоциант, сочетался брачными узами с Мисс Элизой Тиллингэст, Дочерью Капитана Дьюти Тиллингэста, — истинной Леди, чьи несомненные Достоинства вкупе с ангельской Красой да принесут Счастие и Согласье сему славному Союзу».

Содержание переписки Дёрфи и Арнольда, найденной Чарльзом Вардом незадолго до предположительно первого приступа душевной болезни в частной коллекции эсквайра Мелвилла Ф. Питерса с Георг-стрит, охватывающей не только интересовавший его, но даже и более ранний период, демонстрирует то великое возмущение, что всколыхнул в Провиденсе неравный брак. Однако Тиллингэсты пользовались в городе неоспоримым влиянием, и потому дом Джозефа Карвена вновь начала посещать публика, которая при иных обстоятельствах едва ли переступила бы его порог. И пусть общество не признавало Карвена по-настоящему, от чего особенно страдала его жена, все же от него уже не отворачивались, как прежде. Новобрачный удивил как свою супругу, так и всех окружающих, обращаясь с ней в высшей степени галантно и обходительно. В новом доме на Олни-Корт более не имели места никакие тревожные события, и, хотя Карвен часто отлучался на ферму в Потаксете, где его супруга так ни разу и не побывала, отныне он казался более нормальным гражданином, чем когда-либо за долгие годы своего пребывания в Провиденсе. Только один человек оставался в открытой вражде с ним — и то был молодой офицер корабля, чья помолвка с Элизой Тиллингэст была так внезапно разорвана. Эзра Уиден при свидетелях поклялся отомстить; несмотря на спокойный и в общем мягкий характер, он взялся за дело с упорством, продиктованным ненавистью, что не сулило ничего хорошего человеку, отнявшему у него невесту.

Седьмого мая 1765 года родилась единственная дочь Карвена, Энн, крещеная преподобным Джоном Грейвсом в Королевской церкви, чьими прихожанами Карвены стали через некоторое время после свадьбы — то был своего рода компромисс между традициями двух родов, конгрегационалистов и баптистов. Записей о рождении девочки, как и свидетельств регистрации брака, заключенного за два года до ее появления на свет, в городских анналах не осталось, и восстановление правды о тех событиях стоило Чарльзу Варду немалых усилий — во многом запутанности следов способствовало решение вдовы Карвена вернуться к девичьей фамилии. Свидетельство о рождении Энн попало к Варду случайно, благодаря переписке с наследниками лоялиста доктора Грейвса, после революции увезшего с собой в изгнание дубликаты всех церковных учетных книг. Вард обратился к сему источнику, так как знал, что его прапрабабушка, Энн Тиллингэст-Поттер, принадлежала к епископальной церкви.

Вскоре после рождения дочери — события, которое он, казалось, приветствовал с пылом, совершенно не вязавшимся с его обычной холодностью, — Карвен решил позировать для портрета. Его написал очень одаренный шотландец по имени Козмо Александр, в то время — житель Ньюпорта, и с тех пор известный как первый учитель Гилберта Стюарта[11]. Говорили, что портрет был написан на стене библиотеки дома в Олни-корт, но ни один из двух старых дневников, упоминавших о нем, не давал никакого намека на его окончательное расположение. В этот период сумасбродный ученый проявлял признаки необычной рассеянности и проводил как можно больше времени на своей ферме на Потаксет-роуд. Говорили, что он находился в состоянии подавленного возбуждения или ожидания, как будто готовился к некоему феноменальному явлению или находился на грани странного открытия. Химия или алхимия, по-видимому, играли большую роль в том прорыве, ибо Карвен перевез из своего дома на ферму большую часть томов по сим дисциплинам.

Его гражданский интерес не уменьшался, и он не упускал возможности помочь таким важным фигурам, как Стивен Хопкинс, Джозеф Браун и Бенджамин Уэст, в их усилиях поднять культурный тонус города, который тогда был намного ниже уровня Ньюпорта в вопросе покровительства свободным искусствам. Карвен помог Дэниелу Джинксу основать книжный магазин в 1763 году и с тех пор был его лучшим покупателем, оказывая помощь также «Провиденс Газетт», печатавшейся в районной типографии. В политике он горячо поддерживал губернатора Хопкинса против эдвардианской партии, чьи главные силы заседали в Ньюпорте, и его одухотворенные речи в пользу сохранения целостности Провиденса как города, против сепарации северных его районов в отдельное поселение, сделали больше, чем какое-либо иное деяние, чтобы ослабить предубеждение против него. Но Эзра Уиден, внимательно наблюдавший за Карвеном, божился, что все благие дела — не более чем прикрытие для чего-то по-настоящему скверного, пахнущего адской серой. Мстительный молодой человек принялся систематически собирать сведения о своем противнике в порту и проводил часы на верфи с плоскодонкой наготове, готовый преследовать утлую лодку, время от времени покидавшую складские причалы и сплавлявшуюся вниз по заливу. Вдобавок Уиден пристально следил за фермой в Потаксете; однажды он подобрался к ней явно ближе положенного, и в ответ слуги-индейцы спустили на него собак. Само собой, такого рода неудача лишь укрепила в Уидене злость на Карвена.

3

В 1766 году произошла окончательная перемена в Джозефе Карвене — нежданная и привлекшая всеобщее внимание. Сбросив, точно так, как бабочка избавляется от кокона, пелену ожидания и нетерпенья, Карвен явил любопытствующему миру восторг от свершенного триумфа. Он, казалось, с трудом удерживался от того, чтобы во всеуслышанье объявить о том, что нашел, узнал или сделал; но, по-видимому, потребность в тайне была куда важнее желания разделить радость с кем-то, и потому никаких объяснений от Карвена так и не последовало. Именно после той перемены, пришедшей в начале июля, зловещий ученый начал изумлять людей познаниями, которые, казалось, могли передать только их давно умершие предки.

Но лихорадочная тайная деятельность Карвена отнюдь не прекратилась с этой переменой. Напротив, она скорее обрела больший масштаб — все более значительный объем его морских перевозок поручался капитанам, привязанным к Карвену узами страха, такими же значительными, как прежде — боязнь разорения. Делец из Провиденса полностью оставил работорговлю, утверждая, что доходы от нее только падают, почти не покидал ферму в Потаксете. Говаривали, что тайными короткими тропами Карвен ходит на погосты — похоже, не так-то и сильно сменились привычки и пристрастия вековечного негоцианта. Эзра Уиден, вынужденный время от времени прерывать слежку, ходя в плавания, не мог заниматься этим систематически, но зато обладал мстительным упорством, которого были лишены погруженные в повседневные заботы горожане и фермеры; еще дотошнее, чем прежде, изучал он все связанное с именем Джозефа Карвена.

Странные маневры судов, принадлежавших дельцу, горожане объясняли трудными временами — тогда всякий колонист всеми силами противостоял Закону о сахаре[12], серьезно подорвавшему морскую торговлю. Контрабанда стала нормой в заливе Наррагансетт, и ночные перевозки незаконных грузов уже никого не способны были насторожить. Однако Уиден, еженощно следивший за баржами, тайно отплывавшими с верфей Карвена, утвердился вскоре во мнении, что зловещий делец столь тщательно скрывается отнюдь не от патрульных флотов Его Величества. До 1766 года на подобных судах обыкновенно перевозили кандалованных негров, коих высаживали в малоизвестном месте на берегу к северу от Потаксета, потом отвозили вверх по утесу и через всю окраину на ферму, где запирали в огромном каменном флигеле с одними только высокими узкими прорезями вместо окон. Но в означенном году грянули перемены, и подобный маршрут стал более не осуществим. Ввоз рабов сразу же прекратился, и на некоторое время Карвен оставил свои полуночные плавания. Затем, примерно весной 1767 года, заявили о себе новые потаенные маневры. Лихтеры[13] снова стали выходить из черных безмолвных доков, и на этот раз им предстояло пройти по заливу некоторое расстояние — возможно, до мыса Намквит, — и принять груз со странных вместительных судов, приходивших к Провиденсу под самыми разными флагами. Люди Карвена доставляли полученное к старому месту на берегу, перевозили по суше на ферму, запирали во все том же загадочном каменном здании, что раньше принимало негров. Груз состоял почти целиком из ларей и ящиков, по большей части — продолговатых, тяжелых, подозрительно напоминавших гробы.

Уиден всегда наблюдал за фермой с неослабевающим усердием, посещая ее каждую ночь в течение долгих периодов времени; редко когда дозволял он себе неделю без дозора, разве что в те ночи, когда выпадал обличительный свежий снег — и даже тогда он частенько подходил как можно ближе по проторенной дороге или по льду соседней реки, намереваясь сыскать следы других визитеров. Покидая сушу, Уиден подряжал своего старого знакомца по имени Елеазар Смит сменить его на посту. При желании эти двое могли бы пустить по городу весьма любопытные слухи, но предпочитали держать языки за зубами, дабы не спугнуть Карвена и вызнать как можно больше. У Уидена с Елеазаром был уговор: разжиться сперва как можно более точными сведениями о делах Карвена, а уж потом что-либо предпринимать. Вероятно, они узнали немало удивительного, и Чарльз Вард в разговоре с родителями часто сетовал на то, что Уиден позже решил сжечь свои записи. Все факты были им почерпнуты из довольно невразумительного дневника Елеазара Смита, высказываний других мемуаристов и авторов писем, просто повторявших услышанное от других. По их словам, ферма служила своего рода фасадом, скрывавшим некую огромную, богопротивную угрозу — такого размаха и глубины, что и уразуметь-то непросто.

Известно, что Уиден и Смит рано убедились в том, что под фермой пролегает самая настоящая сеть туннелей и катакомб, в которых, кроме старого индейца и его жены, обитает еще не одна живая душа. Дом представлял собой старинный островерхий реликт середины семнадцатого века, с огромной дымовой трубой и решетчатыми окнами с ромбовидными стеклами, лаборатория располагалась в пристройке к северу, где скат крыши почти доставал до земли. Это здание стояло в стороне от остальных; и все же, судя по голосам, раздававшимся в разное время внутри, туда можно было попасть через потайные ходы в земле. Те голоса до 1766 года оставались просто бормотанием, шепотом негров-рабов и дикарскими криками, смешанными с любопытными песнопениями или призывами; но впоследствии они обрели ужасное качество, превращаясь то в многоголосый бездумно-покорный гул, то в спорадические вопли неистовой боли и ярости. Мольбы и стенания то и дело превращались в кровожадно-нетерпеливые завывания — на самых разных языках, несомненно знакомых Карвену, во множестве всевозможных интонаций и акцентов.

Судя по всему, в доме, кроме зловещего дельца и охранников, пребывал целый сонм плененных. Нередко до Уидена и Смита доносились отголоски речи столь причудливо звучащей, что приятели терялись в догадках, силясь определить национальность говорившего, хотя обоим приходилось бывать во множестве шумных многоязычных гаваней мира. Сами разговоры всегда напоминали допросы — как если бы Карвен, вещающий сухим отчетливым голосом, пытался силой вырвать из обезумевших от страха или бунтующих пленников потребные ему сведения.

Уиден сохранил в своем блокноте много стенографических отчетов о подслушанных допросах, так как английский, французский и испанский, которые он знал, часто в них использовались, — но из тех записей ничто не дошло до дней Чарльза Варда. Однако Уиден говорил, что, кроме бесед, в коих речь шла о прошлых делах семей Провиденса, большинство вопросов и ответов, понятных ему, носили историко-научный характер, порой касаясь весьма отдаленных мест и эпох.

Один раз, к примеру, некий голос, то поднимаясь до разъяренного крика, то излагая угрюмо, но покорно, отвечал по-французски на вопросы касательно учиненной Эдуардом Черным Принцем[14] резни в Лиможе в 1370 году, как будто у оной имелась некая неизвестная до того момента подоплека, известная говорившему. Карвен спросил пленника — если то и впрямь был пленник, — был ли отдан приказ убивать из-за Знака Черной Козлицы, что проявился на алтаре в древнеримском склепе под собором, или всему виной Темный Человек из высшего венского ковена, изрекший Троесловие. Так и не добившись ответа, Карвен, судя по всему, применил высшую меру — раздался ужасный вопль, за которым последовало краткое молчание, тихий стон и, наконец, звук падения чего-то тяжелого.

Ни один из подобных допросов приятелям не удалось подсмотреть, потому что окна всегда оставались плотно задрапированными. Но однажды, во время разговора на незнакомом языке, на занавеске появилась тень, чрезвычайно напугавшая Уидена. Она напомнила ему одну из кукол, увиденных в 1764 году в Хакерс-холле, когда некий человек из Германтауна, штат Пенсильвания, устроил искусное механическое представление, заявленное как «…виды знаменитого города Иерусалима, храма и престола Соломоновых, прославленных твердынь и гор, а также Страстей Нашего Спасителя, которые претерпел Он от Сада Гефсиманского до Распятия на горе Голгофе; искуснейший образчик Механических Фигур, достойный Внимания Любопытствующих». Именно тогда престарелая индейская чета, разбуженная испуганным соглядатаем, с шумом отпрянувшим от окна, откуда доносились звуки странной речи, спустила на Уидена собак. После того случая в пределах дома не слышались более разговоры, из чего Уиден и Смит сделали вывод, что Карвен переместил свои опыты в подземелья.

А то, что подземелья, или катакомбы своего рода, взаправду существуют, казалось совершенно ясным из многих наблюдений. Слабые крики и стоны безошибочно доносились время от времени будто бы прямо из-под земли в местах, далеких от каких-либо строений. Скрытая в кустах вдоль берега реки, там, где возвышенность круто спускалась к долам Потаксета, обнаружилась арочная дубовая дверь в раме из тяжелой каменной кладки — ведущая, очевидно, в пещеры внутри холма. Когда и как могли быть построены эти коммуникации, Уиден не мог сказать — но он не раз отмечал, как легко могли добраться до этого места группы рабочих под покровом ночи со стороны реки. Своих безродных моряков Карвен, по всему судя, использовал в самых разных целях! Во время проливных весенних дождей 1769 года Уиден и Смит зорко следили за крутым берегом реки, чтобы увидеть, не выплывут ли наружу какие-нибудь подземные тайны, и были вознаграждены зрелищем изобилия человеческих и животных костей в тех местах, где в берегах были прорыты глубокие овраги. Естественно, можно было бы найти много объяснений таким вещам на задворках животноводческой фермы и в местности, где старые индейские захоронения были обычным делом, но Уиден и Смит сделали свои собственные выводы.

В январе 1770 года, когда друзья-соглядатаи все еще безуспешно спорили о том, что думать или делать во всей этой запутанной истории, произошел инцидент с «Форталезой». Раздраконенный тем, что прошлым летом в Ньюпорте был потоплен доходный шлюп «Либерти», таможенный флот под командованием адмирала Уоллеса стал проявлять повышенную бдительность по отношению к чужим судам, и на этот раз вооруженная шхуна Его Величества «Лебедь» под командованием капитана Чарльза Лесли после короткого преследования захватила барселонскую баржу «Форталеза», следовавшую, согласно бортовому журналу, из Каира в Провиденс. Когда судно обыскали на предмет контрабандных товаров, таможня с удивлением обнаружила, что груз целиком состоит из мумифицированных тел, вывезенных из Египта. В графе получателя груза значился некий «капит. А. Б. В.», который должен был принять его на лихтер близ мыса Намквит и доставить в условленное место. Личность мореплавателя-имярека капитан «Форталезы», Мануэль Аррида, не счел нужным разглашать. Вице-адмиралтейский суд в Ньюпорте мешкал: с одной стороны, мумии — не контрабанда по действующему закону, с другой — кому и зачем они в принципе могли понадобиться? В конце концов, согласно вердикту господина юриста Робинсона, судно Арриды было освобождено, но ему был предписан запрет на заход в портовые воды Род-Айленда. Позже ходили слухи, что его видели в бостонской гавани, хотя оно никогда открыто не заходило в городской порт.

Этот необычайный случай не остался незамеченным в Провиденсе, и мало кто сомневался в существовании некой связи между грузом мумий и зловещим Джозефом Карвеном. Его экзотические заморские закупки и нетривиальные химические исследования были общеизвестным делом, равно как и нездоровый интерес ко всему мертвому. Не требовалось богатого воображения, чтобы связать его с причудливым импортом, который, вестимо, не предназначался никому другому в городе. Будто зная, в каком ключе о нем говорят, Карвен несколько раз как бы случайно поминал особую медицинскую ценность бальзамов, приготовленных из мумий — очевидно, полагая, что может представить это дело как совершенно обычное и естественное, но все же прямо не признавая своей причастности. Уиден и Смит, конечно, не питали никаких сомнений относительно предназначения груза, строя самые невероятные теории, касающиеся как самого Карвена, так и его чудовищных трудов.

Следующей весной, как и в предыдущем году, прошли сильные дожди, и дозорные внимательно следили за берегом реки близ фермы Карвена. Большие участки почвы были смыты осадками, и вновь обнаружилось некоторое количество костей, но никаких реальных подземных камер или катакомб не вскрылось. Однако кое-какие слухи ходили в поселении Потаксет, примерно в миле ниже по реке, где речные воды впадали в безмятежную бухту, не имевшую выхода к морю. Там, где причудливые старые домики поднимались на холм от деревенского моста, а рыбацкие лодки стояли на якоре в своих сонных доках, ходили смутные пересуды о том, что по порогам сплавлялись мертвецы. Конечно, Потаксет — длинная река, протекающая чрез множество населенных мест, изобилующих кладбищами, а весенние дожди, как уже поминалось, выдались на диво сильные, но рыбаки в тех местах утверждали, что один из мертвецов «вращал впалыми глазами, точно живой», а другой и вовсе «вопил благим матом, хоть уже и разложился наполовину, и весь позеленел».

Этот слух заставил Смита — Уиден как раз в это время был в море — поспешить на берег реки за фермой, где, несомненно, сохранились следы обширного размыва. Однако на крутом склоне не сыскалось ничего подозрительного — токи весенних вод оставили за собой стену земли и вырванный с корнями кустарник, ранее произраставший в овраге. Смит даже принялся копать наудачу, но вскоре отказался от этой затеи, не надеясь на успех, а может, даже и опасаясь в глубине души, что добьется цели. Неизвестно, как бы на его месте поступил упрямый и мстительный Уиден, окажись он в то время на берегу.

4

К осени 1770 Уиден решил, что настал час поведать кому-то еще о своих открытиях. В его распоряжении имелось множество фактов, легко увязываемых один с другим, и второй свидетель, могущий опровергнуть возможный упрек в том, что ревность и желание отомстить Карвену дурно сказались на его рассудке. Первым доверенным лицом Уиден выбрал капитана Джеймса Мэтьюсона с «Энтерпрайза»: с одной стороны, тот его хорошо знал и не усомнился бы в правдивости его слов, а с другой — пользовался достаточным авторитетом в городе. Разговор состоялся в верхних залах таверны Томаса Сабина, что неподалеку от доков; участвовал в нем и Елеазар Смит, готовый в случае необходимости подтвердить каждое слово товарища. Капитан Мэтьюсон крайне поразился услышанному. Подобно многим другим жителям города он давно подозревал Джозефа Карвена в темных делах, и теперь его опасения подтвердились. По итогу совещания он строго-настрого велел двум молодым людям хранить молчание о добытых сведениях, сказав, что переговорит с десятком самых образованных и выдающихся граждан Провиденса, выяснит их взгляд на проблему и выслушает любой совет, какой только у оных найдется.

Секретность, вероятно, была бы необходима в любом случае, ибо дело наклевывалось отнюдь не из числа тех, с каким могли бы разобраться рядовые констебли или городская управа. Прежде всего стоило держать в неведении скорую на расправу толпу, чтобы в эти и без того беспокойные времена не повторилась ужасная салемская паника, имевшая место менее века назад — и, собственно, приведшая Карвена в Провиденс.

Мэтьюсон счел, что наилучшими адресатами выступят доктор Бенджамин Уэст, чья брошюра о позднем прохождении Венеры доказала его ученость и проницательность хода мысли; преподобный Джеймс Мэннинг, президент колледжа, только что переехавший из Уоррена и временно разместившийся в новом здании школы на Кинг-Стрит в ожидании завершения строительства на холме над Пресвитериан-Лейн; бывший губернатор Стивен Хопкинс, член философского общества в Ньюпорте и человек очень широких взглядов; Джон Картер, издатель «Газетт»; четверка городских магнатов, братьев Браун — Джозеф, Николай, Моисей и в особенности Джон, сподвижник любительской науки; старый доктор Иавис Боуэн, обладавший немалой эрудицией и имевший много сведений из первых рук о странных покупках Карвена; и наконец капитан Джей Абрахам Уиппл, энергичный смельчак-капер, на которого можно было положиться в любых рискованных начинаниях. Все эти люди, ежели выкажут должную благосклонность, в конце концов могут быть собраны вместе для коллективного обсуждения дела — и на них будет лежать ответственность за принятие решения о том, уведомлять ли обо всем губернатора колонии Джозефа Вантона из Ньюпорта перед тем, как что-либо предпринимать всерьез.

Миссия капитана Мэтьюсона оказалась более чем успешной, ибо, несмотря на то что некоторые из числа избранных им верных людей отнеслись довольно скептически к сверхъестественному аспекту рассказанной Уиденом истории, никто не поставил под сомнение необходимость тщательно взвешенных негласных мер. Карвен, вне сомнений, угрожал благоденствию города и колонии в целом, и угрозу сию требовалось искоренить пусть даже и самой высокой ценой.

В конце декабря 1770 года группа досточтимых горожан провела собрание в доме Стивена Хопкинса и обсудила предварительные шаги. Внимательнейшим образом изучены были записи, переданные Уиденом капитану Мэтьюсону; чтобы засвидетельствовать некоторые детали, пригласили и самого молодого штурмана вместе с Елеазаром Смитом. Нечто сродни суеверному страху охватило всех присутствующих еще до того, как встреча подошла к концу, однако с чувством этим родилась и решимость, нашедшая наиболее яркое отражение в простодушной и звучной брани капитана Уиппла. Губернатора Вантона решили не вовлекать в план — в предстоящей операции официальный закон мало чем мог помочь. Имея в своем распоряжении скрытые силы неопределенного масштаба, Карвен был не из тех, кого можно было бы без опаски надоумить покинуть город — последствия могут оказаться самыми непредсказуемыми, и даже если зловещий делец подчинится — наверняка продолжит попирать закон Божий на новом месте, где его примут. Времена стояли беззаконные, и люди, которые годами пренебрегали королевскими налоговыми органами, были явно не из тех, кто озадачивался более суровыми вещами, когда того требовал долг. Карвен должен быть застигнут врасплох на своей ферме в Потаксете — и получить один решающий шанс объясниться. Если он окажется всего-навсего сумасшедшим, ведущим многоголосые разговоры с самим собой, — что ж, его оставят в покое. Но если вскроется что-то более серьезное, если подземные ужасы окажутся реальны — ворожей да умрет вместе со всем наследием своим. Все можно устроить без огласки — возможно, даже вдове и ее отцу не придется объяснять, как все произошло.

Пока обсуждались серьезные шаги, в городе произошел инцидент настолько ужасный и необъяснимый, что в течение некоторого времени на многие мили вокруг почти ничего другого и не упоминалось вовсе. В середине лунной январской ночи, когда под ногами лежал тяжелый снег, над рекой и холмом разнеслись ужасные крики. Разбуженные окрестные жители прильнули к окнам, и те из них, кто жил ближе всего к Вейбассет-пойнт, увидели, как в проруби за таверной «Голова Турка» барахтается и мечется странное бледное существо. Где-то вдалеке лаяли собаки, но стоило подняться шуму всполошенной округи, как лай утих. Люди с фонарями и мушкетами отправились узнать, что происходит, и ничего не нашли. На следующее утро, однако, на ледяных порогах у южной опоры Большого моста, там, где брал начало Длинный Причал — и тянулся до самой винокурни Эббота, обнаружился труп кряжистого мужчины, полностью раздетый. О личности мертвеца судачили еще долго — причем главным образом не молодежь, а старики. Окаменевший лик с выпученными от ужаса глазами пробудил в патриархах города кое-какие воспоминания — послушать их сбивчивые речи, так мертвец как две капли воды походил на человека, что умер целых полвека назад!

Эзра Уиден присутствовал при находке и, вспомнив вчерашний лай, отправился по Вейбассет-стрит и дальше, через мост — к «Голове Турка», где утопленника впервые заметили. Его вело странное предчувствие, и он ничуть не удивился, когда, дойдя до края заселенного района, где улица сливалась с Потаксет-роуд, наткнулся на очень странные следы на снегу. За нагим великаном гналась целая свора собак и отряд людей в сапогах. По следам, оставшимся на белом покрове, легко можно было проследить их обратный путь: преследователи бросили погоню, подступив слишком близко к городу. С горькой недоброй ухмылкой на устах Уиден прошел по следам до конца — и остановился, глядя на потаксетскую ферму Карвена. Стоило, конечно, осмотреть и истоптанный двор перед самой постройкой, но, памятуя о предыдущей неудаче, молодой человек решил не проявлять к логову алхимика чрезмерный интерес при свете дня.

Уиден отправился с рассказом к доктору Боуэну, уже произведшему вскрытие странного тела и обнаружившему кое-что напрочь сбивающее с толку. Пищеварительный тракт взрослого мужчины, похоже, никогда не использовался по назначению; кожа имела грубую тестообразную структуру, какой у здорового человека не должно быть. Под впечатлением от того, что старики шептали о сходстве мертвеца с давным-давно умершим Дэниелом Грином — кузнецом, чей правнук, Аарон Хоппин, служил вторым помощником капитана на корабле под началом Карвена, — Уиден ударился в сбивчивые расспросы, пока не вызнал-таки, где похоронен помянутый Грин. В ту ночь группа из десяти человек посетила старое Северное кладбище напротив переулка Херрендена и вскопала могилу. Та, как все и боялись, пустовала.

Тем временем почтальонов предупредили, что любую корреспонденцию, направленную Джозефу Карвену, следует задерживать — и незадолго до инцидента с выловленным у моста мертвецом в руки заинтересованным лицам попало письмо от некоего Иедидии Орна из Салема, дающее прелюбопытнейшую пищу для размышлений. Некоторые его отрывки, скопированные и сохраненные в частных архивах семьи Смитов, где Чарльз Вард и отыскал его, читались следующим образом:

Мне доставляет изрядное удовольствие известие, что Вы продолжаете свои штудии Древних Материй известным Вам способом; и полагаю, что мистер Хатчинсон в городе нашем Салеме, к прискорбию, не достиг великих успехов. Разумеется, когда Хатчинсон воссоздал Целое из того, что мы сумели собрать лишь в малой части, ничего, кроме овеществленного Порока, не случилось. Посланное Вами не возымело нужного Действия либо из-за того, что Некоей Вещи недоставало, либо тайные Слова я неверно воспроизвел Голосом (возможно, по Вашим ошибочным записям). Так или иначе, без Вашего участия я постигну лишь Неудачи. Я не обладаю Вашими познаниями в области Химии, дабы следовать наставлениям Бореля, и не могу должным образом разобраться в Книге VII «Некрономикона», Вами порекомендованной. Но хотел бы я, чтобы Вы припомнили, что было нам сказано относительно соблюдения Осторожности в том, Кого мы вызывать станем, ибо ведомо Вам, что записал Коттон Мэзер в своей «Magnalia Christi», — и Вы сами способны судить, насколько верно сие Непотребство изложено. Заклинаю же Вас — не Взывайте к Тому, кого не сумеете подчинить Воле своей. Здесь я имею в виду Того, кто сможет в свою Очередь призвать супротив Вас такие Силы, что многажды превосходят Ваши наиболее мощные колдовские Инструменты и Заклятья. Призовите Нечто Меньшее и молитесь на то, чтобы Нечто Большее не пожелало откликнуться на Ваш зов. Я ужаснулся, прочитав, что Вам известно, что сокрыл бен Заристнатмик[15] в Ларце Черного Дерева, ибо догадался, Кто сказал Вам об Этом. И снова обращаюсь с просьбой писать мне на имя Иедидия, а не Саймон. В нашем Обществе человеку не дозволено жить так долго, как ему вздумается, и Вам известен умысел, согласно коему я проживаю под личиной собственного Сына. С Нетерпением дожидаюсь, когда Вы познакомите меня с тем, о чем Черный Человек беседовал с Клавдием Сильваном[16] в Крипте под Римскими Стенами, и буду безмерно Вам обязан, если соизволите Вы одолжить мне на время ту Рукопись, на которую ссылались.

Другое, на сей раз неподписанное, письмо из Филадельфии вызвало не меньшие подозрения, особенно — по поводу следующего отрывка:

…принимаю во внимание Вашу просьбу отправлять 3аказы только на Ваших Судах, но не всегда могу знать определенно, когда ожидать их. В том Деле, о котором я говорил, мне нужно еще кое-что, но я хочу быть уверенным, что правильно Вас понял. Вы ставите меня в известность, что ни одна Часть утеряна быть не должна, если мы желаем наилучшего Эффекта, но Вам, несомненно, известно, как трудно сие обеспечить. Изрядный Риск и тяжкое Бремя — собрать Лот целиком; в Городе (сиречь в церквах св. Петра, св. Павла, св. Марии или собора Иисуса Христа) оное дело вовсе не представляется возможным. Но я знаю, чего недоставало тем, кого воссоздали в Октябре, и сколько живых Образцов пришлось Вам сотворить, прежде чем нашли Вы в году 1766 верную Методу, и буду преданным последователем Вашим во всех Начинаниях такого рода. С нетерпением ожидаю Вашего Брига — в преддверии его Прибытия ежедневно наведываюсь на верфь мистера Бидля.

Третье подозрительное письмо было написано на неизвестном языке, неизвестным же алфавитом. В обнаруженном Чарльзом Вардом дневнике Смита его текст был неумело скопирован. Специалисты-языковеды из Брауновского университета утверждали, что письмена либо амхарские, либо абиссинские, но расшифровать сам текст им оказалось не под силу. Ни одно из этих посланий Карвену доставлено не было. Исчезновение из Салема примерно в то же время Иедидии Орна указывает на то, что заговорщики из Провиденса все же предприняли некоторые тайные меры; также о проживании в Филадельфии определенного опасного субъекта был оповещен доктор Шиппен, глава Пенсильванского исторического общества. Но необходимость в более решительных шагах назревала все пуще, и уже группы смелых моряков, связанные обетом знания, заполученного Уиденом, тайно собирались ночами на верфях и складах Брауна. Замысел, призванный не оставить камня на камне от зловещего наследия Джозефа Карвена, обретал более явную форму.

Несмотря на атмосферу секретности в стане заговорщиков, Джозеф Карвен внезапно начал проявлять излишнюю обеспокоенность — будто нутром чуя зреющую вендетту. Его карета денно и нощно раскатывала от города до Потаксета, и сам он мало-помалу утратил то напускное добродушие, с коим в последнее время пытался бороться с городскими предрассудками. И вот Феннеры, самые ближние соседи Карвена, поведали Джону Брану в Провиденсе, что как-то ночью из-под крыши загадочного каменного здания с высокими узкими окнами пробился луч нестерпимо яркого света. Мистер Браун, негласный глава группы, поставившей целью избавиться от Карвена, заверил тех, что меры самого серьезного толка в скором времени будут предприняты. Ввести Феннеров в курс дела было необходимостью — ведь они так или иначе стали бы свидетелями налета. Браун наплел им, что Карвен — осведомитель коллекторов из Ньюпорта, и все шкиперы, купцы и фермеры открыто или тайно проголосовали за то, чтобы от него избавиться. Поверили Феннеры в эту ложь или нет — все же на их глазах произошло и без того немало устрашающего и необъяснимого, — неведомо, однако человека с такой репутацией, как у Джозефа Карвена, можно было с легкостью заподозрить во всех смертных грехах. Мистер Браун возложил на соседей дельца ответственную миссию — наблюдать за фермой в Потаксете и регулярно сообщать о всевозможных происшествиях в ее окрестностях.

5

Вероятность того, что Карвен все же прознал о готовящемся налете и предпринимает некие меры, заставила группу обеспокоенных заговорщиков поторопиться с воплощением задуманного. Согласно дневнику Смита, двенадцатого апреля 1771 года в десять часов вечера в большом зале таверны Терстена «Золотой лев», что на Вейбассет-пойнт, супротив Большого моста, собралась почти сотня мужей. Из главных заговорщиков, помимо Джона Брауна, присутствовали доктор Боуэн, захвативший кейс с врачебным инструментарием, президент колледжа Мэннинг без своего знаменательного парика, самого большого в городе, губернатор Хопкинс в темном плаще, в компании брата-мореплавателя Исаака, с дозволения остальных посвященного в готовящийся план, Джон Картер, капитан Мэтьюсон и капитан Уиппл — последний должен был повести за собой налетчиков. Эти достопочтенные неравнодушные горожане некоторое время совещались, разбившись на группы, затем же капитан Уиппл вышел в зал, дабы снова взять обет молчания с собравшихся моряков и дать им последние наставления. Елеазар Смит с прочими руководителями заговора ждал в задней комнате прибытия Эзры Уидена, коему поручено было отслеживать передвижения их цели — и дать знать, когда Джозеф Карвен направится на ферму.

Примерно в половине одиннадцатого экипаж дельца прогрохотал по Большому Мосту и выехал на следующую за мостом улицу. Сигнал Уидена не требовался, чтобы понять — приговоренный общественным судом к смерти в последний раз отправился в путь ради свершения ночных колдовских богохульств. Выждав паузу и дождавшись прихода Уидена, заговорщики, храня мрачное молчание, собрались на улице перед таверной в подобие народного полка, вооруженные мушкетами и охотничьими ружьями. Эзра и Смит присоединились к отряду во главе с Уипплом, рядом с ними шли капитан Исаак Хопкинс, Джон Картер, преподобный Джеймс Мэннинг, капитан Мэтьюсон и доктор Боуэн. Когда пробило одиннадцать, подоспел Моисей Браун, не присутствовавший на предыдущем собрании в той же таверне. Все эти почтенные граждане и около сотни моряков без промедлений выдвинулись в путь: мрачные, напуганные, они вскоре оставили за собой территорию пристаней и по Броуд-стрит стали подниматься к Потаксет-роуд. Сразу за церковью дьякона Сноу кто-то из заговорщиков обернулся и бросил будто прощальный взгляд на Провиденс, лежавший позади в свете робких весенних звезд. Темные силуэты шпилей и домовых чердаков подпирали небо, а из бухты к северу от Большого моста налетал просоленный бриз. Отражаясь в речных водах, по небу плыла Вега[17]; она восходила над вершиной холма, где сплошную темную линию деревьев взрезала крыша недостроенного здания колледжа. У его подножия, вдоль узких, опутывавших склон дорог, дремал старый город, седой Провиденс, ради благоденствия коего потребно было разворошить гнездо чудовищных и богопротивных сил.

Где-то через час с небольшим весь отряд, точно следуя намеченному плану, присоединился к Феннерам, и те сообщили последние новости о Карвене. Он прибыл на свою ферму примерно тридцать минут назад, и вскоре в небо на несколько мгновений поднялся странный сполох света, хотя видимые окна, как и бывало обыкновенно в последнее время, остались темны. Когда свидетели делились своими наблюдениями, в небе вновь что-то полыхнуло — в южной стороне, — и люди получили возможность лишний раз убедиться в творящемся здесь чародействе и в истинной подоплеке деятельности Карвена. Капитан Уиппл поделил отряд натрое — двадцать человек под началом Елеазара Смита отправятся стеречь место возможной высадки приспешников дельца, на случай, если оные решат явиться к нему на помощь, еще двадцать, ведомые капитаном Исааком Хопкинсом, прокрадутся по речной долине за дом и разрушат топорами или пороховым взрывом тяжелую низкую дверь орехового дерева на высоком крутом берегу; остальным надлежало окружить здание и все пристройки. Последнюю группу Уиппл также разделил: треть людей капитан Мэтьюсон поведет к таинственному каменному флигелю с узкими окнами; столько же последуют за Уипплом внутрь дома, а оставшиеся сомкнут кольцо вокруг фермы и дождутся сигнала.

Единичный громкий свист служил сигналом для берегового отряда к сносу дубовой двери в земле и препятствованию к побегу всякому показавшемуся живому существу. Еще два свистка велели бы заговорщикам двинуться через подземелье навстречу врагу или врагам, если таковых будет много. Ровно то же свистки означали для всех на подступах к каменному зданию: сначала — выломать дверь, затем — начать схождение под землю навстречу главному или береговому отряду. Третий сигнал, он же — оповещение тревоги, состоявший из трех коротких свистков подряд, призывал на помощь оцепление числом в двадцать человек, коим пришлось бы разделиться и войти в подземелье с двух сторон, непосредственно через дом и из каменного флигеля.

Капитан Уиппл был твердо уверен в существовании катакомб, и при планировании налета полагался на это убеждение. Он взял с собой очень мощный и громкий свисток, дабы избежать или хотя бы снизить риск ошибок с толкованием сигналов. Пристань располагалась вне пределов слышимости, и к резервному отряду у берега в крайнем случае послали бы гонца. Моисей Браун, Джон Картер и капитан Хопкинс пошли на берег, а преподобного Мэннинга с капитаном Мэтьюсоном послали к флигелю. Доктор Боуэн в компании Эзры Уидена остался в отряде капитана Уиппла, изготовившегося к штурму дома. Облаве полагалось начаться с приходом гонца от Хопкинса к Уипплу с оповещением о готовности к выдвижению берегового отряда. Тогда глава операции даст первый сигнал, и все три формации наступят по трем имевшимся фронтам. Поколь не пробил час ночи, все заговорщики оставили дом Феннеров, уйдя кто на охрану пристани, кто на поиски дубовой двери в холме, кто на оцепление фермы Карвена.

Елеазар Смит, выступавший в береговом отряде, писал в своем дневнике о том, как моряки без происшествий добрались до места и долго ждали, прежде чем вдали послышался едва различимый свист, а за ним — крики и взрывы. Одному моряку из отряда позже послышалась пальба, а потом, как показалось Смиту и как он особо отметил в записях, по небу прокатился раскат невиданного грома — но звучал тот гром будто катастрофически усиленный человеческий голос, в коем даже угадывались слова.

Незадолго до рассвета в стан явился один-единственный изможденный гонец с безумием, плещущимся во взоре; от одежд бедолаги шел странный, ни на что не похожий смрад. Он посоветовал морякам тихо, не привлекая внимания, разойтись по домам и никогда никому не рассказывать о событиях этой ночи и о человеке, звавшемся Джозеф Карвен. Поведение гонца вкупе с обликом оказалось не в пример красноречивее слов: что бы этот закаленный морской жизнью мужчина ни повидал, это плачевно сказалось на покое его души, не то что-то утратившей, не то — обретшей. То же самое стало и со всеми остальными, кто побывал в той зоне ужаса — лицезрев нечто за гранью человеческого разумения, они с тех пор не могли это забыть, однако никому не поведали о случившемся: печать тишины крепко легла на их уста. Береговой группе также передался от единственного добравшегося до них гонца невыразимый опыт. Рассказы о той страшной ночи так и не дошли, похоже, до города, и лишь дневник Елеазара Смита донес до дней насущных память о том, что имело место в прошлом, — о неизбывной горе-миссии заговорщиков из таверны «Золотой лев».

Чарльз Вард, однако, отыскал еще ряд письменных свидетельств в переписке Феннеров, сохранившейся у их родственников в Новом Лондоне[18]. Проводив всех, Феннеры, из чьих окон была видна заговоренная ферма, явственно услышали неистовый лай собак Джозефа Карвена и первый взрыв, предваривший атаку. Вослед за взрывом из-под крыши флигеля вновь полыхнул яркий свет, а еще мгновение спустя, после двукратного свистка, объявившего облаву, прогремели выстрелы из мушкетов — и дикий оглушающий рев, изрядно напугавший Люка Феннера. Этот крик, однако, обладал качеством, которое не могло передать никакое письмо, и корреспондент упоминает, что его мать вмиг потеряла сознание от этого звука. Позже он повторился менее громко, и последовали дальнейшие, но более приглушенные звуки выстрелов, сопровождаемые громким пороховым взрывом с берега реки. Примерно через час все собаки страшно залаяли, и послышался такой неясный грохот, что подсвечники на каминной полке зашатались. Был отмечен сильный запах серы; а отец Люка Феннера заявил, что слышал третий, или аварийный, сигнал свистка, хотя остальные его не заметили. Снова раздался приглушенный выстрел, за которым последовал глубокий крик, менее пронзительный, но еще более ужасный, чем те, что предшествовали ему; что-то вроде гортанного, отвратительно рокота или бульканья, называемый «криком» лишь ввиду продолжительности и психологического эффекта, а не в силу акустических свойств.

Затем Пылающая Тварь появилась в том месте, где должна была находиться ферма Карвена, и послышались людские крики — звуки отчаявшихся, перепуганных насмерть душ. Заговорили мушкеты, и тварь упала на землю. Явилась и вторая, тоже объятая огнем, и теперь уж отчетливо различим был вопль, исторгаемый ей, однозначно человеческий. Феннер писал, что смог даже разобрать несколько слов, изрыгаемых в исступлении: «Всевышний, обереги раба своего!», затем раздались новые выстрелы, и вторая Пылающая Тварь упала. После этого воцарилась тишина примерно на три четверти часа, и по истечении этого времени маленький Артур Феннер, брат Люка, крикнул, что видит «малиновый дым», воспаряющий к звездам с проклятой фермы вдалеке. На это обратил внимание только ребенок, но Люк отмечает одно весьма любопытное совпадение: троицу кошек, сидевших вместе с семьей в комнате, в тот момент охватил необъяснимый страх, и на выгнутых в панике спинах шерсть вздыбилась.

Через пять минут поднялся холодный ветер, и воздух наполнился таким невыносимым зловонием, что только сильные и свежие дуновения моря могли помешать учуять его береговой группе или бодрствующим душам в Потаксете. Та вонь была чем-то таким, с чем раньше не сталкивался никто из Феннеров, и насылала цепкий, невыразимый страх, не похожий на ужас пред могилою или склепом. Совсем рядом раздался ужасный голос, который ни один несчастный слушатель никогда не сможет забыть, — он грохотал с неба, как рок, и окна дребезжали, когда затихало его эхо. Он был глубоким и музыкальным, мощным, как басовый орган, но злым, как языческий бог. Никто не ведал, о чем он гласил, но в письме Люк Феннер записал — большими буквами, выражающими потустороннюю интонацию, — следующее: «ДИСМИС ДЖЕШЕТ БОН ДОСЕФЭ ДУВЕМА ЭНТЕМОС». До 1919 года ни одна душа не связывала эту грубую расшифровку с чем-либо известным смертным, но Чарльз Вард побледнел, узнав в ней то, что Мирандола[19] трепетно назвал «высшим ужасом» среди заклинаний черной магии.

В ответ на сие зловещее чудо с фермы Карвена сошел человеческий вопль о десятках голосов, после чего к неведомой вони примешался в равной степени невыносимый смрад. Звук, уже мало чем напоминающий обычные крики, протягивался по воздуху в нарастающих и спадающих пароксизмах. Временами он становился почти членораздельным, хотя ни один слушатель не способен был уловить определенных слов; и в какие-то моменты он как будто бы переходил в осатанелый истерический смех. Затем из десятков человеческих глоток вырвался вопль крайнего ужаса и абсолютного безумия — вопль сильный и ясный, несмотря на глубину, из которой он, должно быть, вырывался; после чего тьма и тишина воцарились надо всей округой. Спирали едкого дыма закручивались вверх, затмевая звезды в небе, хотя на следующий день не было найдено ни следов огня, ни сгоревших зданий.

Ближе к рассвету два перепуганных гонца, чья одежда пропахла адской серой и еще чем-то совершенно непередаваемым, постучали в дверь Феннера и потребовали бочонок рома, за который очень хорошо заплатили. Один из них сообщил семье, что дело Джозефа Карвена закрыто и что о событиях этой ночи больше не следует упоминать. Каким бы высокомерным ни казался сей приказ, вид того, кто его отдал, умалил всякую возможную в подобном случае обиду и придал словам устрашающий авторитет — так что только эти тайные письма Люка Феннера, которые он завещал уничтожить своему коннектикутскому родичу, остались, чтобы рассказать о том, что видел он и слышал. Вероятно, только необязательность того человека, сохранившего переписку, спасла дело от милосердного забвения.

Чарльзу Варду удалось добавить одну деталь — в результате долгого опроса жителей Потаксета об их предках. Седой Чарльз Слокэм, старожил тех краев, рассказывал, что его деду был известен дикий слух об обугленном, искореженном теле, найденном в поле через неделю после того, как было объявлено о смерти Джозефа Карвена. Останки те, пусть даже и серьезно пострадавшие от огня, явно не были человеческими, но и зверья такого никто из потаксетских жителей даже и по книгам знать не знал.

6

Ни один человек, участвовавший в том ужасном рейде, не мог сказать ни слова о нем, и каждый фрагмент смутных сведений, который только сохранился, происходит от тех, кто не входил в последнюю боевую группу. Есть что-то пугающее в том, с какой тщательностью эти настоящие налетчики уничтожали каждый клочок бумаги, имевший малейшее отношение к делу. Восемь моряков были убиты в ту ночь, но, хотя их тела не были предъявлены, их семьи были удовлетворены заявлением о том, что произошла стычка с таможенниками. То же самое заявление касалось и многочисленных случаев ранений; все были тщательно перевязаны и обработаны только доктором Иависом Боуэном, который сопровождал группу. Труднее всего было объяснить странный запах, буквально пропитавший одежды рейдеров, — о нем в городе говорили еще недели напролет. Из первых лиц города сильней всего пострадали капитан Уиппл и Моисей Браун; письма их жен свидетельствуют о недоумении, вызванном тем, что они никого не подпускали к ранам и ни словом не обмолвились о случившемся. Участники нападения на ферму Карвена как-то сразу постарели, будто после сильного потрясения, — к счастью, все они были сильными, привыкшими работать в самых тяжелых условиях и, кроме того, искренне религиозными людьми, ортодоксами. Умей они глубже задумываться над пережитым, обладай более тонким умом — им пришлось бы не в пример хуже. Тяжелее всех инцидент пережил преподобный Мэннинг, но и он сумел преодолеть мрачный опыт и обрести утешение в молитве. Каждый из этих незаурядных людей сыграл в будущем региона важную роль; капитан Уиппл, например, годом позже возглавил восставшую толпу, спалившую доходное судно «Гаспи». В сем поступке можно усмотреть желание навсегда избавиться от ужасных образов, отягощавших его память, заслонив их другими яркими впечатлениями.

Вдове Джозефа Карвена был доставлен запечатанный свинцовый гроб странной конструкции, очевидно, найденный на ферме и использованный по назначению, в котором, как ей сказали, лежало тело ее мужа. Ей объяснили, что он был убит в стычке с таможенниками и ни к чему уточнять подробности. Больше никто ни словом не обмолвился о кончине Джозефа Карвена; потому-то Чарльз Вард и строил всю свою теорию о предке всего на одном смутном намеке. То был не вполне намек даже — скорее, малая зацепка: подчеркнутый дрогнувшей рукой отрывок из конфискованного послания Иедидии Орна к Карвену, частично переписанного Эзрой Уиденом. Копия сыскалась у потомков Елеазара Смита, и можно лишь гадать, отдал ее Уиден своему другу после расправы, как немой ключ к свершившимся темным делам, или, что более вероятно, письмо находилось у Смита еще до ночных событий, и он самолично сделал ту пометку, обдумав все то, что ему удалось вызнать у Эзры путем проницательных догадок и ловких выспрашиваний. А отмечены им были следующие слова: «Заклинаю же Вас — не Взывайте к Тому, кого не сумеете подчинить Воле своей. Здесь я имею в виду Того, кто сможет в свою Очередь призвать супротив Вас такие Силы, что многажды превосходят Ваши наиболее мощные колдовские Инструменты и Заклятья. Призовите Нечто Меньшее и молитесь на то, чтобы Нечто Большее не пожелало откликнуться на Ваш зов».

В свете этих строк Чарльз Вард всерьез задумался о том, каких невообразимых союзников мог в качестве крайней меры призвать поверженный колдун. Да и взаправду ли был Карвен убит тогда разгневанными жителями Провиденса?..

Тщательному уничтожению любых сведений о темном дельце из жизни и архивов города весьма способствовало высокое положение и влиятельность главных заговорщиков. Поначалу они не были столь осмотрительны: вдова, ее дочь и отец долго пребывали в неведении относительно событий той роковой ночи, пока до сведения капитана Тиллингэста, человека весьма проницательного, не дошли некоторые слухи. Они столь ужаснули его, что он настоятельно рекомендовал дочери и внучке немедленно сменить фамилию, а сам предал огню библиотеку со всеми архивами и сбил надпись со сланцевой могильной плиты зятя. Капитана Уиппла он хорошо знал — и, вероятно, сумел выведать у того куда больше правды о смерти дельца-чародея, чем многие другие любопытствующие.

С того времени запрет на упоминание имени Джозефа Карвена стал полным и безоговорочным, распространившись, по всеобщему согласию, на городские анналы и архивы «Газетт». По духу ситуация была вполне сравнима с тем забвением, коему на десятилетие было предано имя Оскара Уайльда, а по масштабу — только с судьбой нечестивого короля Рунасара из сказки лорда Дансени, короля, коего по воле оскорбленных богов не только не стало, но и никогда не было.

Миссис Тиллингэст — именно так вдову стали величать после 1772 года — продала дом в Олни-корт и переехала к отцу на Пауэрс-Лейн, где и жила до самой смерти в 1817 году. Ферма в Потаксете, куда не отваживалась более ступить ни одна живая душа, на протяжении всех этих лет стояла в запустении и вскоре совсем обветшала. К 1780 году остались лишь каменные и кирпичные стены, а к 1800 и те осыпались в ничто. Никто из жителей округи не пытался отыскать в густых зарослях на речном берегу остатки прохода в подземелье, да и в восстановлении хода событий, приведших Джозефа Карвена к бесславному концу, так никто и не преуспел.

И только крепкий старый капитан Уиппл, как говорят люди с хорошим слухом, иногда бормотал себе под нос: «Чума его забери, почто ж он смеялся, а не кричал, перед самым концом? Как будто припас напоследок какой-то трюк… Эх, уплати б мне кто полкроны — я б его чертов дом дотла спалил!»

Глава 3. Искание и воссоздание

1

Как уже говорилось, Чарльз Вард только в 1918 году узнал о своем тайном предке. Неудивительно, что он тотчас же проявил живейший интерес ко всему относящемуся к этой таинственной личности. Все позабытые подробности жизни Джозефа Карвена приобрели в глазах Чарльза небывалую значимость — ведь и в нем, как оказалось, текла кровь дельца-колдуна! Да и любой генеалог, преданный своему делу и наделенный пытливым умом, ни за что не пропустил бы подобное дело.

Свои первые находки он не пытался держать в тайне, и доктор Лиман потому не мог наверняка сказать, полагать ли началом безумия юноши тот самый момент, когда ему стало известно родство с Карвеном, или же соотнести его с 1919 годом. Чарльз всем делился с родителями — матери, впрочем, не доставило радости известие, что в числе ее предков имеется такой вот сомнительный субъект, — и работниками музеев и библиотек, куда постоянно ходил. Обращаясь к владельцам частных архивов с просьбой ознакомить его с документами, он не скрывал своей цели, разделяя их несколько насмешливое и скептическое отношение к авторам старых писем и дневников. Он не раз говорил, как ему хочется разобраться в том, что в действительности произошло полтора века назад на потаксетской ферме, местоположение которой он тщетно пытался вычислить, и какого рода человек скрывается за легендой, в какую молва превратила реального Джозефа Карвена.

Заполучив к изучению дневник Елеазара Смита и его архив, где нашлось письмо Иедидии Орна, Чарльз Вард вознамерился посетить Салем и узнать, как прожил Карвен свои молодые годы, с кем успел там сдружиться. Поездка выпала на пасхальные каникулы 1919 года; молодого исследователя радушно приняли в институте Эссекса, где он уже не раз бывал ранее, когда заезжал в сей преисполненный очаровательной романтики старый город с обветшалыми пуританскими фронтонами и громоздящимися плотно гамбрелями[20]. Там он узнал немало нового — например, то, что его предок родился в Салем-Виллидж, ныне Дэнверс, в семи милях от города, восемнадцатого февраля 1662 года, и что он сбежал в море в возрасте пятнадцати годов. Пропав таким образом на девять долгих лет, он возвратился в образе коренного англичанина с соответствующими речью, одеждой и манерами и поселился в самом Салеме. В то время он мало общался со своей семьей, большую часть времени проводя с любопытными книгами, купленными в Европе, и странными химическими веществами, поставлявшимися ему на кораблях из Англии, Франции и Голландии. Некоторые его поездки в деревню были предметом большого любопытства местных жителей и шепотом ассоциировались со смутными слухами о пожарах на холмах по ночам.

Единственными близкими друзьями Карвена были Эдуард Хатчинсон из Салем-Виллиджа и Саймон Орн из Салема. С этими людьми его часто видели беседующим на самые широкие темы, и их обоюдные визиты были отнюдь не редкостью. Дом Хатчинсона стоял в черте леса и не очень нравился особо чувствительным местным из-за звуков, доносившихся оттуда по ночам. Говорили, что хозяин принимает там «странных гостей», а из окон его виден такой огонь, какой не под силу породить свече или камину. Знание, которое он демонстрировал относительно давно умерших людей и давно забытых событий, считалось явно нездоровым, и он исчез примерно в то время, когда началась паническая «охота на ведьм» — более о нем никогда не слышали. В это время пропал и сам Джозеф Карвен — но вскоре стало известно о его благополучном поселении в Провиденсе.

Саймон Орн жил в Салеме до 1720 года, когда его неспособность заметно состариться стала привлекать внимание. После этого он исчез, хотя тридцать лет спустя его точный двойник и самозваный сын объявился, чтобы заявить права на его собственность. Иск был удовлетворен на основании документов, написанных рукой Саймона Орна, и Иедидия Орн продолжил жить в Салеме до 1771 года, когда письма граждан Провиденса преподобному Томасу Барнарду и другим поспособствовали его тихому удалению в неизвестные места.

Некоторые документы обо всех этих странных персонажах хранились в посещенном Вардом институте, в судейских архивах и в реестрах городской управы. По большей части были они самого обычного толка — документы на землю, купчие, к примеру, — но попадались средь них и свидетельства более провокационного характера. В протоколах судебных процессов над ведьмами Чарльз встретил несколько не подлежащих сомнению упоминаний интересующего его контекста — например, некая Хепсиба Лоусон поклялась десятого июля 1692 года на слушании дела под председательством судьи Готорна, что «сорок ведьм и Черный Человек имели обыкновение сходиться в лесу за домом Хатчинсона», а еще один свидетель заявил на заседании восьмого августа перед судьей Гэдни, что «мистер Дж. Б. (преподобный Джордж Берроуз) в ту ночь призвал Диавола, и тот отметил Знаком своим Бриджит С., Джонатана Э., Саймона О., Делиберенс В., Джозефа К., Сьюзен П., Мехитабель К. и Дебору В.». Имелся также каталог ведьмовских книг Хатчинсона, составленный после его исчезновения, и незаконченный зашифрованный манускрипт, написанный его почерком, который никто не смог прочесть. Вард заказал фотокопию данной рукописи и сразу после ее получения взялся за расшифровку. К концу августа он трудился над ней особенно упорно, почти безотрывно, и впоследствии из его слов и поступков можно заключить, что в октябре либо ноябре он наконец подобрал ключ к шифру. Но сам юноша никогда не подтверждал на словах подобный успех, если даже тот и имел место.

Но наибольший непосредственный интерес представляли материалы Орна. Варду потребовалось совсем немного времени, чтобы доказать по почерку то, что он уже считал установленным из текста письма к Карвену, а именно — что Саймон Орн и его предполагаемый сын суть одно и то же лицо. Ведь и сам Орн сообщал своему адресату о трудностях, возникших в связи с его долголетием, из-за которых он вынужден был на тридцать лет покинуть Салем и вернуться обратно под личиной собственного отпрыска, представителя нового поколения. Орн предусмотрительно уничтожил большую часть своей корреспонденции, однако граждане Салема, принявшие касательно него меры в 1771 году, нашли и сохранили несколько писем и бумаг, повергших их в удивление. Состояли те из загадочных формул и диаграмм, написанных разными почерками; все это Вард либо тщательно переписал, либо велел перефотографировать для личного пользования. В рукописных завитках одного особенно таинственного письма, которое изыскатель сличил с книгой актов в архиве мэрии, он безоговорочно узнал руку Джозефа Карвена.

Это письмо Карвена, хоть и не датированное никоим образом, не могло быть тем, на которое прислал известный конфискованный ответ Орн, но по его содержанию Вард установил, что оно было написано если не в 1750 году, то лишь немногим позже. Не лишним будет привести текст полностью — как образец стиля того, чья история была столь темной и страшной. Взывает оно к «Саймону», однако имя зачеркнуто (неведомо, самим ли Карвеном или же Орном).

Провиденс, 1 мая.

О Брат,

старинный и почтенный друг мой, да славится имя Того, чьему извечному могуществу мы служим! Сейчас только прознал я кое-что о Последних Пределах, что Вам прознать также будет полезно. Я не расположен следовать Вашему примеру и оставлять город из-за Сомнений в Возрасте моем, ибо в Провиденсе благосклонней относятся ко всему необычному и странному, нежели в Салеме, где на подобных нам давно объявлена Охота. Я связан заботами о Товарах своих и торговых судах и не могу поступить так, как Вы; да и погреба фермы моей, что в Потаксете, полны такого Сокрытого, что не станет дожидаться возвращенья моего под новым именем.

Однако к нежданным Ситуациям я вполне готов, как уже говорил Вам, и давно уж измышляю возможные пути отхода. Прошлой ночью прочел я Слово, призывающее самого Йог-Сотота, и впервые узрел тот Лик, что описан у Ибн Счакабао в «—» (очевидно, название труда было вымарано). Изрек он, что в IX псалме «Liber Damnatus» кроется Ключ, мною столь желанный. Когда Солнце перейдет в пятый Дом, а Сатурн окажется в благоприятном Положении, начерти Пентакль Огня и трижды произнеси IX Псалом. Повторяй оный в каждое Крещение и в канун Дня Всех Святых, и Креатура да зародится во Внешних Сферах; и из Семени Древнего Пращура да возродится Тот, кто заглянет в Прошлое, даже и не ведая цели поиска своего.

Но пройдут те старания втуне, ежели не обзаведешься ты Наследником и если не подготовишь Соль или способ добычи оной. Признаю, в сем направлении необходимых шагов я еще не предпринял и мало пока что собрал. Добыть Потребное вельми нелегко; я уже сгубил десятки живых Образцов, а все новые потребны, хотя я неустанно нанимаю моряков в Ост-Индии. Местный Люд стал излишне любопытствовать, но я способен держать их на должном расстоянии. Ученый же Люд хуже Простонародья, ибо сведущ до многих Нюансов и более упорен в Действиях своих; окроме того, ему лучше верят на Слово. Как и тот Настоятель, так и доктор Меррит, опасаюсь я, посеяли крупицу излишнего Знания в народ, но покамест они Опасности не представляют.

Химические Субстанции доставать мне нетрудно, ибо в городе два компетентных Аптекаря — доктор Боуэн и Сент-Кэрью. Я следую инструкциям Бореля и прибегаю к помощи VII Книги Абдаллаха аль-Хазрата[21]; непременно уделю Вам долю всего, что удастся мне получить. Покамест не проявляйте небрежения в использовании Слов, которые я сообщил Вам. Я переписал их со всем тщанием, но ежели Вы питаете Желание увидеть Его, примените то, что записано на странице из «—», приложенной мною к сему Письму.

Изрекайте Псалм каждое Крещение и в Канун Дня Всех Святых, и ежели Ваша Родословная не прервется, чрез годы да явится тот, кто оглянется в Прошлое и воспользуется Солями или же материалом для изготовления оных. Иов 14:14.

Счастлив знать, что Вы сызнова в Салеме, и питаю надежду на скорую встречу с Вами. Я приобрел доброго коня и намереваюсь купить и карету, благо в Провиденсе уже есть одна — у д-ра Меррита, — но дороги здесь плохи. Во дни, когда будете расположены к Странствию, не минуйте меня. Из Бостона по почтовой дороге проезжайте через Дэдхэм, Рэнтхэм и Аттлборо: в сих городах наиболее славные постоялые дворы. В Рэнтхэме останавливайтесь лучше у мистера Болкома — перины у него мягче, чем у Хэтча, зато у последнего лучше кормят. У порогов Потаксета сверните на Провиденс и езжайте мимо постоялого двора мистера Сайлса. Мой Дом стоит против таверны Епенета Олни — то первый дом на северной стороне Олни-корт. От Бостона сюда примерно сорок четыре мили езды.

Сэр, остаюсь Вашим верным Другом и Слугой во имя Альмузина и Метатрона[22].

Джозеф К.,

м-ру Саймону Орну,

Уильямс-Лейн, Салем

Это письмо, как ни странно, было первым, что дало Варду точное местоположение дома Карвена в Провиденсе, поскольку ни одна из записей, встреченных до этого времени, не несла никакой конкретики. Открытие было вдвойне поразительным, потому что указывало на новый дом Карвена, построенный в 1761 году на месте старого, ветхого здания, все еще стоящего в Олни-корт и хорошо известного Варду по его антикварным блужданиям по Стэмперс-Хилл. То место взаправду находилось недалеко от его собственного дома на холме и ныне служило пристанищем негритянской семьи, услуги коей по стирке, уборке и чистке печных труб пользовались в округе большим спросом. Вард был под большим впечатлением от находки, сделанной в далеком Салеме, давшей ему доказательство того, чем семейное гнездо было в истории его собственной семьи, и он решил немедленно по приезде обследовать его. Более загадочные фрагменты письма он счел символическими, не уделив им должного внимания, отметив, что отлично помнит стих четырнадцатый в четырнадцатой главе Книги Иова: «Только умерший — оживет ли? Пока тянется моя служба, буду ждать, не придет ли избавление».

2

Молодой Вард вернулся домой в состоянии приятного возбуждения и провел следующую субботу в долгом и исчерпывающем изучении дома в Олни-корт. Это место, теперь обветшавшее от старости, никогда не было особняком — скромный двухэтажный деревянный городской дом знакомого Провиденсу колониального типа, с простой остроконечной крышей, большой центральной трубой и искусно вырезанным дверным проемом с лучистым веерным оконцем, треугольным фронтоном и аккуратными дорическими антами. То жилище внешне претерпело с теченьем лет лишь самые незначительные изменения, и этот факт Вард счел чрезвычайно благополучным в свете своих поисков.

Он хорошо знал уже упомянутую негритянскую чету, нынешних обитателей дома. Старый Аза и его дородная супруга Ханна приняли его с отменной любезностью и показали все внутреннее убранство. Оно пострадало сильнее, чем можно было ожидать по наружности строения, и Вард с сожалением отметил, что большая часть мраморных урн, завитков, украшавших камины, буфетов деревянной резьбы и стенных шкафов пропала, а множество прекрасных стенных панелей и лепных украшений отбиты, закопчены, покрыты глубокими царапинами или даже полностью заклеены дешевыми обоями. Зрелище оказалось не столь захватывающим, как ожидал Вард, но по крайней мере он испытал некоторое волнение, стоя в стенах жилища одного из своих предков — дома, служившего приютом такому страшному человеку, как Джозеф Карвен. Юноша невольно содрогнулся, заметив, что со старинного медного дверного молотка тщательно стерта монограмма прежнего владельца.

С тех пор и до окончания школы Вард бился над фотокопией шифра Хатчинсона и сбором региональных данных о Карвене. Шифр все никак не поддавался, но зато из других материалов Вард извлек много нового, вознамерившись даже нанести визит в Нью-Лондон и Нью-Йорк ради некоторых старых писем, что должны были, согласно его наводкам, там находиться. Поездка выдалась плодотворной, ибо принесла Варду переписку Феннера, где в устрашающих подробностях был описан набег на ферму в Потаксете, и письма Найтингейла-Тальбота, из коих он узнал о портрете, нарисованном на стене библиотеки Карвена. Вопрос о портрете особенно заинтересовал Варда — он многое отдал бы за то, чтобы узнать, как выглядит Джозеф Карвен, — и он решил еще раз обыскать дом в Олни-корт, чтобы посмотреть, нет ли следов древних черт под облупившимися слоями более поздней краски или напластованиями заплесневелых обоев.

В начале августа Вард тщательно обследовал стены каждой комнаты, что была достаточно большой по размерам, чтобы служить некогда библиотекой зловещему алхимику. Особое внимание он уделял большим резным панелям над каминами — и приблизительно через час, к пущему своему восторгу, обнаружил на стене просторной комнаты на первом этаже, под несколькими слоями краски, поверхность куда более темную, нежели остальные крашеные или обитые деревом стены. Еще несколько тщательных проб тонким ножом — и Вард понял, что наткнулся на портрет маслом огромной величины. С поистине академической сдержанностью юноша не стал рисковать тем ущербом, какой могла бы нанести немедленная попытка вскрыть спрятанную картину с помощью ножа, а просто удалился с места своего открытия, чтобы заручиться квалифицированной помощью. Через три дня вернулся он с художником с большим опытом, мистером Уолтером К. Дуайтом, чья мастерская находится у подножия Колледж-Хилл; сей опытный реставратор картин сразу же приступил к работе с надлежащими методами и химическими веществами. Старый Аза и его жена были немало всполошены нежданными гостями, но получили должное вознаграждение за это вторжение в их домашний очаг.

По мере ежедневного продвижения реставрационной работы Чарльз Вард с нарастающим интересом следил, как штрихи и цвета картины постепенно обретают новую жизнь после долголетнего забвения. Дуайт начал с самого низа; поэтому, поскольку портрет был в три четверти натуральной величины, лицо некоторое время не проявлялось. Между тем уже было видно, что запечатлен худощавый, но крепкого сложения мужчина в темно-синем сюртуке, расшитом камзоле, черных атласных панталонах и белых шелковых чулках, сидевший в резном кресле на фоне окна, за которым виднелись пристани и корабли. Когда начала вырисовываться голова, юноша увидел аккуратный парик и узкое, спокойное, невыразительное лицо, и Варду, и художнику показавшееся смутно знакомым. Лишь по завершении работы, с потрясением вглядываясь в тонкие бледные черты, заказчик и реставратор начали понимать, какую невероятную шутку сыграла кровь. Финальный штрих острым скребком, последняя протирка маслом — и перед ними возник лик, не видавший света вот уж полтора века; и в оживших чертах зловещего пращура пораженный Чарльз Декстер Вард, фанатичный поклонник старины, узнал самого себя!

Вард привел родителей посмотреть на обнаруженное им чудо, и отец сразу же решил выкупить картину — не помешкав даже перед ее принадлежностью стенной панели. Сходство с юношей, хоть человек на портрете выглядел несколько старше, было поразительным; странная превратность наследственности через полтора столетия породила точного двойника Джозефа Карвена. Миссис Вард совершенно не походила на своего отдаленного предка, хотя и могла вспомнить иных родичей, имевших черты, общие с ее сыном и жившим давным-давно дельцом. Она не особенно обрадовалась находке и заявила мужу, что портрет следовало бы сжечь, а не привозить домой, — было в нем, по ее мнению, «нечто зловредное», лишь подчеркиваемое необычайным сходством Джозефа с Чарльзом. Она твердила, что в нем есть что-то отталкивающее, он противен ей и сам по себе, но особенно из-за необычайного сходства с Чарльзом. Однако господин Вард, мужчина практичный и властный, владелец многочисленных хлопчатобумажных фабрик в Ривер-пойнт и долине Потаксета, был не из тех, кто слишком чуток к впечатлительной женской натуре. Картина произвела на него сильное впечатление своим сходством с сыном, и он считал, что юноша заслужил ее в качестве подарка. Нет нужды говорить, что Чарльз всецело согласился с этим мнением, и несколько дней спустя его отец разыскал хозяина дома, юркого еврея с крысиным личиком и гортанным акцентом, и, дабы предупредить неизбежные елейные излияния в русле торга, сразу утвердил весьма выгодную цену, выкупив деревянную панель вместе с каминной полкой и всеми резными элементами орнамента. Ныне оставалось лишь снять ее и перевезти в дом Вардов, а там уже — подвергнуть должной реставрации и установить над камином в кабинете-библиотеке Чарльза на третьем этаже. На нового владельца антикварной редкости была возложена обязанность проследить за ходом дела; и двадцать восьмого августа двое искусных мастеров из столярной мастерской Крукера прибыли в старинный дом, под надзором Варда осторожно демонтировали деревянную панель над камином и поместили ее в грузовик. За панелью открылись нагие кирпичи дымовой трубы — в кладке кто-то сделал квадратную выемку в фут глубиной, прямо за нарисованной главой Карвена. Чарльз, любопытствуя о предназначении ниши, изучил ее повнимательнее — и из-под толстых слоев пыли и печной сажи изъял несколько пожелтевших листов бумаги и толстую записную книжку, перевязанные истлевшей тканой лентой. Обтерев тряпицей пыль и золу, Вард взял в руки находку — и прочел надпись на обложке тетради для записей, сделанную уже хорошо знакомым ему почерком: Дневник и Заметки Д. Карвена, Гражданина Провиденса, а прежде — Салема.

Взволнованный сверх всякой меры своим открытием, Вард показал книгу двум любопытствующим рабочим Крукера. В тот момент они нисколько не усомнились в природе и подлинности находки, и доктор Уиллет полагается на их убежденность, утверждая собственную теорию о том, что юноша не был бесповоротно сумасшедшим и не «подгонял» под собственный эксцентричный взгляд на вещи факты истории. Все прочие бумаги были также написаны почерком Карвена, и одна из них казалась особенно зловещей из-за подписи: «Тому, кто останется после меня, — путь за пределы Времени и Сфер». Часть их была закодирована шифром, который, как надеялся Вард, повторял шифр Хатчинсона, все так же ставящий юношу в тупик; содержался здесь, на радость искателя, и ключ для дешифровки. Пара писем адресовалась соответственно «господину Э. Хатчинсону» и «эсквайру Иедидии Орну», «либо же наследникам оных или их представителям». Наиболее объемный документ был означен как «Описание Жизни и Путешествий Джозефа Карвена, 1678–1687: Маршруты, Остановки, Увиденное и Узнанное».

3

И вот наступает период, из коего, по мнению алиенистов-ортодоксов, берет начало безумие Чарльза Декстера Варда. Обнаруженные в стенном тайнике рукописи явно произвели на него непомерное, нездоровое впечатление. Показывая заглавия рабочим, он принял все предосторожности, чтобы те не прочли слишком много, и беспокоился об этом гораздо сильнее, чем предполагало антикварно-генеалогическое значение находки. Возвратившись домой, Вард смущенно сообщил новость родителям — в таком ключе, словно ему хотелось внушить им, как важны попавшие ему в руки документы, но так, чтобы ему поверили на слово. Он не стал показывать им даже названия, лишь упомянул о неких «бумагах», писанных рукой Джозефа Карвена, «главным образом шифрованных», подлежащих тщательному изучению для выявления их истинного смысла. Похоже, с любопытством рабочих он мирился с большим трудом — но подозрительная скрытность с его стороны послужила бы лишним поводом к пересудам.

В тот вечер Чарльз Вард заперся в своей спальне и приступил к изучению дневника и бумаг. Солнце взошло и закатилось, но чтения он не прерывал. Когда мать наведалась к нему уточнить, все ли у сына в порядке, Вард горячо попросил не тревожить его и подать еду в комнату; днем он лишь ненадолго покинул спальню, дабы проследить за установкой панели с портретом в его кабинете. Следующей ночью он спал лишь урывками, не разоблачаясь даже, и в минуты бодрствования лихорадочно трудился над расшифровкой текстов. Утром миссис Вард заметила, что сын корпит над фотокопией рукописи Хатчинсона — той, что она видела уже не раз. По заверению юноши, ключ Карвена к тому шифру не подходил, но было ли оно в самом деле так? Днем, отложив изыскания, Чарльз завороженно следил, как мастера заканчивают размещение портрета над новым камином, чьи стороны отделали такими же деревянными панелями, как и во всей комнате — чтобы новый элемент декора не выбивался из общего стиля. Переднюю же панель, на которой и был написан портрет, подпилили и установили так, что за ней осталось свободное пространство, где мастерами был оборудован стенной шкаф.

Когда люди из мастерской Крукера отбыли, Чарльз перенес все бумаги в кабинет и сел прямо напротив портрета. Его взгляд лихорадочно метался от шифра к образу пращура, взыскательно глядевшего на него из пучины веков. Казалось, юноша сумел отыскать некое волшебное зерцало, состарившее его истинный облик.

Родители Варда, вспоминая поведение сына в тот период, говорили о том, как в нем проявлялась отсутствовавшая раньше скрытность. От слуг он редко прятал разбираемые бумаги, совершенно справедливо полагая, что те все равно не сличат причудливую архаику писаний Карвена. С родителями же он вел себя не в пример осторожнее; и если только рукопись не была шифром или просто массой загадочных символов и неизвестных иероглифов (как, например, «Тому, кто останется…»), он закрывал ее какой-нибудь невинной бумагой до тех пор, пока посетитель не уходил. По ночам он держал документы под замком в своем старинном шкафу, куда также клал их всякий раз, когда выходил из комнаты. Вскоре он возобновил свои регулярные занятия и привычки, за исключением того, что его долгие прогулки, как и ряд иных внешних интересов, казалось, сошли на нет. Начало выпускного года в школе принесло Варду непомерную скуку, и он стал часто заявлять о своей решимости никогда не связываться с колледжем или университетом, уверяя, что ему предстоят важные исследования, дающие больше возможностей к философскому познанию, чем любой из сущих в мире храмов науки.

Очевидно, лишь тот, кто с самых юных лет отличался склонностью к одиночеству, прилежанием и любовью к наукам, мог столь долгое время преследовать столь странную цель, не вызывая удивления окружающих. Вард же был прирожденным ученым-отшельником, потому отец и мать не столько удивлялись, сколько сожалели о его строгом целибате и скрытности. Однако и они сочли необычным тот факт, что он не продемонстрировал ни единого фрагмента найденного им сокровища, утаивая всякое заполученное знание. Ореол тайны Чарльз объяснял своим желанием подождать до тех пор, пока не наметится возможность представить свое открытие как нечто целостное, но проходящие неделя за неделей не несли ничего нового. Меж сыном и родителями росла стена недоверия, прочный фундамент коей заложило явное неприятие алхимических интересов зловещего предка Чарльза, постоянно выказываемое миссис Вард.

В октябре юноша снова начал посещать библиотеки, но его больше не интересовала старина, как раньше. Теперь он с головой ушел в изучение колдовства и магии, оккультных наук и демонолатрии. Когда источники в Провиденсе оскудевали, он отправлялся на поезде в Бостон или Нью-Йорк и черпал из сокровищниц большой библиотеки Копли-сквера, книгохранилища Уайднера в Гарварде и научной Читальни Сиона в Бруклине, предоставлявшей исследователям редкие толкования библейских текстов. Кроме того, Вард не скупился на новые книги, и вскоре установил в кабинете дополнительные стеллажи для оккультных дисциплин. Во время рождественских каникул он предпринял ряд поездок в другие города, включая Салем, где изучал архивы института Эссекса.

Примерно с середины января 1920 года поведение Варда ознаменовалось явственным ликованием; и снова — никаких объяснений. Родители заметили, что он больше не работает над шифром Хатчинсона, тратя все время на химические и генеалогические опыты, приспособив пустующую комнату в мансарде для первых и исследуя всю доступную демографическую статистику Провиденса ради вторых. Местные аптекари предоставили весьма любопытные, но особо ничего не объясняющие списки химикатов и инструментов, которые он закупал; но клерки в городской управе, ратуше и разных библиотеках сходятся во мнении относительно предмета его второго интереса. Вард напряженно и лихорадочно искал могилу Джозефа Карвена, с чьей надгробной плиты старшее поколение мудро стерло имя.

Постепенно в семье Вардов росло убеждение, что с сыном творится неладное. Интересы Чарльза и ранее незначительно менялись, но новообретенные скрытность и самоотречение казались нехарактерными даже для него. К школьным делам он относился с пренебрежением — хоть ни один экзамен им провален не был, ни от кого не утаилось, что от былой его прилежности осталась лишь тень. Теперь у него были другие заботы; а когда он не находился в своей новой лаборатории с десятком устаревших алхимических книг, его можно было застать либо за изучением старых погребальных записей в городе, либо за фолиантами оккультных знаний в кабинете, где поразительно — казалось, все больше и больше! — идентичный его собственному лик Джозефа Карвена покровительственно взирал на него с панели на северной стене.

В конце марта Вард стал не просто изучать кладбищенские архивы, но и бродить по различным древним погостам Провиденса. Позже, благодаря чиновникам мэрии, выяснилось, что он, вероятно, нашел в архивах нечто, позволявшее обнаружить, где покоится прах его предка. Кроме могилы Карвена его почему-то интересовало место погребения некой Натали Филд. Причина выяснилась, когда в бумагах юноши нашли копию краткой записи о похоронах алхимика, чудом избежавшую уничтожения, где сообщалось, что таинственный свинцовый гроб закопали «…на десять футов южнее и пятью футами западнее могилы Натали Филд в…». Здесь предложение обрывалось; несохранившееся название кладбища существенно осложняло поиски, а захоронение Филд поначалу казалось такой же неуловимой химерой, как и последний покой самого Карвена. Однако в случае с Филд не имел места всеобщий обет молчания — без сомнения, рано или поздно ее могила найдется, пусть даже и все записи утрачены. Отсюда и скитания Чарльза по городским кладбищам; он обошел стороной лишь то, что при церкви святого Иоанна, бывшей Королевской, и не осматривал старинные могилы конгрегационалистов у Свон-пойнт — так как из единственной записи, что пылилась в архиве, узнал, что Натали Филд, преставившаяся в 1729 году, при жизни была баптисткой.

4

В мае, ознакомившись со сведениями о Карвене, которые Чарльз сообщил родителям до того, как окружил свои изыскания такой тайной, доктор Уиллет по просьбе Варда-старшего поговорил с молодым человеком. Беседа не принесла явной пользы, не привела к ощутимым последствиям — доктор убедился, что Чарльз полностью владеет собой и просто поглощен делами, которые почитает важными; но она по меньшей мере заставила юношу дать в меру рациональные объяснения своим поступкам. Вард-младший, принадлежащий к типу сухих бесстрастных людей, коих не так-то просто смутить, с готовностью согласился поведать о том, как идут поиски, однако цель их предпочел утаить. Признав, что документация предка содержит тайны науки прошлых столетий, большей частью зашифрованные, важность коих сравнима только с открытиями Бэкона или даже превосходит их, он назидательно заявил, что для всеохватного постижения значения и сути тех тайн надобно соотнести их с теориями прошлого, по большей части устаревшими или утраченными. Если же рассматривать их в свете современных научных концепций, то и смысл их, и немалая ценность окажутся непонятными. Чтобы занять достойное место в истории людской мысли, их следует представить на фоне достижений того периода, когда они возникли; именно такую задачу поставил перед собой Вард. Он стремился как можно быстрее постигнуть забытые знания и искусства древних, без коих невозможно объяснение смысла открытий Карвена, и надеялся когда-нибудь создать исчерпывающий труд о предметах, представляющих необычайный интерес для человечества, особенно для науки. Даже Эйнштейн не смог бы глубже изменить понимание сущности миропорядка, утверждал юноша.

Что до хождений по кладбищам, то Вард-младший объяснил их тем, что верит, будто на обезличенном могильном камне Карвена начертаны некие магические символы, выгравированные согласно его завещанию, да так и оставшиеся нетронутыми, когда с надгробия сбивали имя. Они, заявил юноша, совершенно необходимы для окончательной разгадки удивительной теории Карвена. Разговор с Вардом доказал доктору желание юного исследователя во что бы то ни стало сохранить тайну путем хитроумного утаивания подлинных результатов своих открытий. Когда Уиллет попросил его показать документы, найденные за портретом, тот выразил недовольство и попытался отделаться от собеседника, подсунув ему фотокопию манускрипта Хатчинсона вместе с формулами и диаграммами Орна, но в конце концов показал-таки часть своей находки: написанное шифром «Тому, кто останется после…» — совершенно доктору непонятное.

Вард также открыл дневник Карвена, тщательно выбрав наиболее непритязательный фрагмент, и позволил Уиллету ознакомиться с его видом. Доктор внимательно рассмотрел неразборчиво-вычурные каллиграммы, обратив внимание на тот факт, что почерк и стиль характерны для семнадцатого века, хотя автор дожил до восемнадцатого, — документы бесспорно аутентичные. Сам по себе текст был довольно обычен, и Уиллет отметил про себя только один его эпизод:

Среда, 16 октября 1754. Мой шлюп «Бессонный» намедни вышел из Лондона с 20 новыми матросами из Ост-Индии, испанцами с Мартиники и двумя голландцами из Суринама на борту. Голландцы думают дезертировать, ибо до них дошли слухи о моей репутации, но я удержу их любой ценой. Для мистера Н. Декстера везу 120 рулонов камлота, 100 рулонов тонкого камлота разных цветов, 20 рулонов синей байки, 100 рулонов саржи, 50 рулонов каламянки, по 300 рулонов чесучи и грубого индийского хлопка. Для мистера Грина — 50 казанов, 20 грелок, 15 противней для выпечки, 10 коптилен. Для мистера Перри — набор шил, для мистера Найтингейла — 50 стоп лучшей писчей бумаги. Ночью минувшей трижды изрек «Саваоф», однако же безрезультатно. Потребно навести справки у мистера Х. из Трансильвании, хоть в сию пору у него непросто добиться ответа. Неясны Препятствия, мешающие ему разъяснить мне Дело, коим он добровольно занимается на протяжении почти что Века. Саймон не писал все минувшие пять Недель, но я ожидаю вестей от него вскорости.

Дочитав до сего места, Уиллет перевернул страницу, но Вард воспрепятствовал его чтению, с чувством выхватив дневник у доктора из рук. Уиллет разобрал только несколько коротких фраз — но они накрепко вошли в его память: Псалом из Liber Damnatus потребно читать пять раз на Крещение и четырежды в канун Дня Всех Святых. Засим надеюсь на зарождение во Внешних Сферах ожидаемой Креатуры. Сие привлечет Грядущего, ежели сумею обставить так, что оный непременно появится, и Сердцем будет лежать только к Прошлому, и взором пронзит ткань Прошедших Лет, так что должен я иметь в готовности Соли либо материал для приготовлений Оных.

Больше Уиллет ничего не углядел, но строки эти отчего-то придали новую зловещую выразительность портрету Джозефа Карвена, взиравшего на них с северной стены. Еще долгое время доктора не покидало иллюзорное чувство — а по здравому разумению оно должно было быть иллюзорным, — будто мужчина с картины следит за перемещениями по комнате Чарльза Варда. До того, как покинуть кабинет, Уиллет подступил вплотную к портрету и внимательно изучил его, запомнив досконально черты бледного лица, вплоть до едва заметных шрамов и небольшой впадины над правым глазом. Создавший рисунок Козмо Александр, решил Уиллет, был достоин страны, что породила великого сэра Генри Реберна, и не менее достоин — как учитель блистательного портретиста Гилберта Стюарта.

Успокоенные доктором, родители Варда смиренно приняли июньское решение молодого человека отказаться от продолжения учебы. Объявив, что его ждут дела более великие, Вард выказал желание отправиться на следующий год за границу в поисках материалов к изучению, отсутствующих на американской земле. Такую просьбу Вард-старший счел для восемнадцатилетнего юнца абсурдной — в нем все еще теплилось негодование по поводу того, что, блестяще окончив школу Моисея Брауна, Чарльз не получит высшее образование.

Следующие три года Вард-младший совершенствовался в оккультном познании и подолгу наведывался на городские погосты. За ним теперь уже окончательно закрепилась репутация эксцентрика, но он, нисколько тем не смущенный, стал избегать встреч со знакомыми и друзьями родителей и лишь изредка совершал вылазки в другие города по тем или иным туманным поводам. Как-то раз он отъезжал на юг для общения со странным старцем-отшельником, жившим в лачуге в окружении топей — газеты напечатали о сем маргинальном персонаже статью, привлекшую внимание Варда. Вскоре после этого он посетил селение неподалеку от горного хребта Адирондак, жители которого, по слухам, регулярно устраивали ритуальные танцы и жертвоприношения. Но поездку в Старый свет, о каковой он так мечтал, родители ему по-прежнему запрещали.

Достигнув совершеннолетия в 1923 году и получив в наследство небольшой капитал от деда со стороны матери, Вард принял решение совершить наконец заветное путешествие по Европе. Касательно маршрута своего путешествия он лишь заявил, что для успеха исследований придется побывать в самых разных местах, но обещал регулярно и подробно писать родителям. Поняв, что всякие переубеждения тщетны, родители отказались от них — и даже начали помогать Чарльзу со сборами. Таким образом, юноша отплыл в Ливерпуль в июне, заручившись ободрительным напутствием матери и отца, проводивших его до Бостона и махавших платками с Белозвездной набережной в Чарльстоне до тех пор, пока не скрылся из виду пароход.

В письмах Чарльз сообщал о благополучном прибытии и о том, что нашел хорошую меблированную комнату на Рассел-стрит в Лондоне, где и предполагал оставаться, избегая встреч с друзьями семьи, покуда не изучит все интересующие его источники Британского музея. О повседневных мирских делах он подробно не распространялся, но, зная его, можно было предположить, что они на деле сведены к минимуму. Чтение и упражнения в химии занимали все его время; то, что их сын и словом не обмолвливался о прогулках по великолепно-древнему городу, исполненному манящих силуэтов куполов и колоколен, затейливо переплетенных улиц и переулков, неожиданно открывающих захватывающие дух виды, послужило его родителям верным признаком всепоглощающего интереса Варда к новому объекту исследований.

В июне 1924 Вард сообщил, что покидает Лондон и направляется в Париж, куда до сих пор ездил лишь ненадолго и исключительно с целью посетить Национальную библиотеку. На протяжении трех месяцев от него приходили только почтовые открытки. Он обосновался на рю Сен-Жак и упоминал редкие манускрипты, найденные им в частной коллекции какого-то неуточненного книголюба. Новых знакомств Чарльз не заводил, а бывавшие в Париже друзья семьи его там не застали. Наступила внезапная полоса тишины, но в октябре — снова открытка, на этот раз из Праги, куда Чарльз прибыл с целью пообщаться с загадочным вековечным старцем, сведущем в неких очень древних тайных искусствах. Он дал родителям свой адрес в Нойштадте и до января оставался там. В конце зимы пришло письмо из Вены: Чарльз был там проездом, сам же направлялся на восток страны, куда его пригласил давний знакомый по переписке, такой же любитель оккультных наук.

Следующая открытка была из Клаузенбурга, Трансильвания, и сообщала о продвижении Варда к месту назначения. Он собирался навестить барона Ференци, чье поместье находилось в горах к востоку от деревеньки Ракош. Еще одна открытка — из Ракоша, неделю спустя; в ней говорилось, что его встретила карета барона и что он уезжает в горы. И вновь — затянувшаяся эпистолярная пауза; до мая Чарльз не отвечал на частые письма родителей и лишь потом сообщил, что летом не сможет пересечься с матерью ни в Лондоне, ни в Риме, ни в Париже (его родители как раз тогда также запланировали посетить Европу). Его исследования, как писал он, таковы, что он не может покинуть свои теперешние покои, а замок барона Ференци не благоприятствует приему гостей, будучи отстроен на крутом склоне в лесистых горах. Даже местные жители эти места обходят стороной — что уж говорить о чете из Новой Англии, привыкшей ко всякого рода удобствам. Более того, барон был не из тех, кто может понравиться корректным и консервативным американским аристократам. Его внешность и манеры отличались своеобразием, а возраст был настолько велик, что точная цифра вызывала ужас. Было бы лучше, сказал Чарльз, если бы родители дождались его возвращения в Провиденс, до которого уже совсем рукой подать.

Это возвращение, однако, произошло лишь в мае 1926 года, когда после нескольких предвещающих открыток молодой путешественник тихо проскользнул в Нью-Йорк на пароходе «Гомеровский» и проехал долгие мили до Провиденса на поезде, жадно упиваясь зелеными холмами, благоухающими цветущими садами и белыми шпилями городов весеннего Коннектикута — то были его первые впечатления о Новой Англии почти за четыре года. Когда состав пересек Покатак[23] и въехал в Род-Айленд в золотистый разгар поздневесеннего дня, сердце Чарльза забилось с удвоенной силой — и даже груз запретных знаний, тяготивший его ум, не смог смазать чудесных впечатлений от возвращения в Провиденс вдоль водохранилища и Эльмвуд-авеню. На высокой площади, где соединяются улицы Броуд, Вейбассет и Эмпайр, он увидел впереди и внизу, в огнях заката, памятные и радующие глаз дома, купола и шпили старого города; голову Варду вскружило любопытство, когда поезд направился к вокзалу за Билтмором, открывая взору огромный купол и нежную зелень древнего холма, уставленного домами с высокими крышами. Забрезжил и шпиль колониальных времен Первой баптистской церкви, розовевшей в зачарованном вечернем свете на пестром фоне юной весенней листвы.

Старый Провиденс! Именно это место, вкупе с таинственными силами его долгой истории, подарило Чарльзу Варду жизнь — и призвало его назад к чудесам, границы коих неведомы никакому пророку. В этом городе его ждали прекрасно-ужасные тайны — и к их отгадке он в поте лица своего готовился долгие годы, прошедшие в странствиях и в трудах. Свистнутый кэб промчал его через Почтовую площадь, откуда открывался вид на реку, старый рынок и начало залива, и вверх по крутому изогнутому склону Уотермен-стрит к проспекту, где раскаленные закатом ионические колонны церкви Христианского Ученья манили на север. Вот показались знакомые с детских лет уютные старые имения и причудливо выложенные кирпичом тротуары, по которым он ходил еще совсем маленьким. И наконец маленькая белая заброшенная ферма справа, а слева — портик и величественный фасад большого кирпичного дома, где он родился. Так в час, когда уже сгущались сумерки, Чарльз Декстер Вард вернулся домой.

5

Алиенисты не столь ортодоксального крыла, как доктор Лиман, связывают начало подлинного безумия Варда с его путешествием по Европе. Допуская, что юноша был совершенно здоров, когда покинул Америку, они полагают, что возвратился он сильно изменившимся. В свою очередь, Уиллет не признает правоту и за такими утверждениями, упрямо твердя, что поворотный момент произошел позже. Странности юноши на этой стадии болезни следовало приписать только тому, что за границей он часто совершал некие ритуалы — безусловно необычные, но ни в коем случае не говорящие о психических отклонениях.

Значительно возмужавший и окрепший Чарльз Вард на первый взгляд казался совершенно нормальным, а в разговорах с Уиллетом выказывал твердость духа и уверенность, невозможные для любого пытающегося притвориться здравым сумасшедшего, особенно — в долгосрочной перспективе. На мысль о возможном помешательстве Варда наводили лишь звуки, в разное время дня раздававшиеся из чердачной лаборатории, — монотонные напевы, заклинания и вгоняющие в дрожь ритмичные декламации небывалой громкости. И пусть голос всегда принадлежал Варду-младшему, что-то в нем самом и в произносимых им словах крайне настораживало и тревожило. Также и почтенный Уголек, любимый всем семейством старый черный кот, от определенного звучания хозяйского голоса выгибал спину и ощеривался.

Ароматы, временами просачивающиеся из лаборатории, обладали необъяснимой природой — порой ядовито-едкие, но чаще маняще-неуловимые, словно способные зачаровывать, они насылали таинственные видения и образы. Люди, чуявшие их, имели склонность испытывать мимолетные миражи — виды огромных горизонтов со странными горами и бесконечными аллеями сфинксов и гиппогрифов, простиравшимися в необозримую даль.

Вард не возобновил своих прежних блужданий, но усердно занялся старинными книгами, привезенными домой из странствий. Европейские источники, как объяснял он, значительно расширили горизонты его работы, суля великие открытия в ближайшие годы. Лицо юноши осунулось и постарело, поразительно напоминая теперь портрет Карвена в библиотеке, и доктор Уиллет, нанося очередной визит, часто останавливался у последнего, изумляясь феноменальному сходству и подмечая, что теперь лишь маленькая ямка над правым глазом отличает давно умершего алхимика с картины от ныне живущего юноши.

Эти визиты Уиллета, предпринятые по просьбе старших подопечных, были весьма любопытными. Вард ни разу не отверг доктора, но тот видел, что никогда не сможет проникнуть во внутреннюю психологию молодого человека. Часто он замечал странные вещи вокруг него — маленькие восковые фигурки гротескного вида на полках и столах, полустертые остатки кругов, треугольников и пентаграмм, рисованных мелом или углем на расчищенном участке пола в центре большой комнаты… И по-прежнему ночами звучали заклинания и поражавшие чудными ритмами напевы; из-за них Вардам сделалось непросто удерживать у себя прислугу, равно как и пресекать толки о безумии сына.

В январе 1927 года имел место странный случай. Как-то ночью, около полуночи, когда Чарльз пел инвокацию, чей странный ритм неприятно отдавался эхом в холле внизу, с залива внезапно налетел порыв холодного ветра, и все в округе заметили слабое, неясное дрожание земли. Кот метался в совершенно нехарактерном для него ужасе, жалобно выли собаки — на целую милю вокруг. То была прелюдия к резкой грозе, необычной для времени года и принесшей столь сильные раскаты грома, что мистеру и миссис Вард стало казаться, будто началось землетрясение. Они бросились наверх, чтобы посмотреть, что случилось, но Чарльз встретил их у двери на чердак, бледный, решительный и зловещий, с почти пугающей двуединой маской торжества и серьезности на лице. Он заверил их, что дом на самом деле не пострадал и что буря вскоре уляжется. Варды остановились и, глянув в окно, увидели, что сын их прав, ибо молнии сверкали уже где-то в дальних далях, а деревья перестали гнуться под странными стылыми порывами. Гром, перейдя в глухое бормотание, вскоре затих. Одна за другой стали загораться в небе звезды, и триумфальная мина на лице Чарльза Варда выкристаллизовалась в другое, очень тревожащее выражение.

Месяца два после этого Вард гораздо меньше времени проводил в своей лаборатории, выказав примечательный интерес к метеорологическим условиям и часто спрашивая о дате начала весеннего схода снега. Раз в марте он покинул дом около полуночи — и возвратился только к рассвету. Его мать заслышала рокот мотора, затихший возле входа в дом, и чьи-то приглушенные переговоры. Подойдя к окну, она увидела, как квартет темных фигур по указанию Чарльза выволок из грузовика длинный и явно тяжелый ящик и занес ношу в дом через черный ход. Она слышала тяжкое дыхание и топот ног на лестнице, потом — глухой стук на чердаке; после чего шаги повторились, четверо мужчин снова появились снаружи и уехали на своем грузовике.

На следующий день Чарльз вернулся к своему строгому чердачному уединению, опустил темные шторы на окнах лаборатории и, казалось, начал работать с каким-то металлом. Дверь он никому не отворял и упорно отказывался от еды. Около полудня послышался резкий звук, за которым последовал дикий вопль и грохот падения тела, но когда миссис Вард постучалась к сыну, тот слабым голосом ответил, что все в порядке. Отвратительная, ни на что не похожая вонь, выползавшая из-под двери, как он заверил перепуганную мать, явилась побочным продуктом химического опыта — но она совершенно безвредна и скоро выветрится сама собой, а пока придется потерпеть. Кроме того, пока ему необходимо побыть одному, но он непременно появится позже к обеду. И Чарльз сдержал свое слово под вечер, когда перестало слышаться странное шипение с чердака, — на вид потрепанный, явно вымотанный, он предстал перед глазами родителей и попросил никого не подходить к двери лаборатории. Так началась новая череда тайн — с того дня никому не разрешалось посещать ни его секретный химический полигон, ни примыкавшую к нему кладовую, которую Чарльз вычистил, наскоро обставил и пристроил к своим неприкосновенным личным владениям в качестве спальни. Здесь он жил с книгами, принесенными из библиотеки, покуда не приобрел отдельное жилье в Потаксете и не перевез туда все свое научное имущество.

В тот день Чарльз первым взял вечернюю газету — и тихонько изъял из нее один лист, якобы для того, чтобы обернуть прохудившийся тигель. Позже доктор Уиллет, установив дату по показаниям членов семьи, просмотрел целый выпуск в редакции — и обнаружил на забранной Вардом-младшим странице следующее небольшое сообщение:

«НОЧНЫХ КОПАТЕЛЕЙ» ЗАСТИГЛИ ВРАСПЛОХ НА СЕВЕРНОМ КЛАДБИЩЕ

Роберт Гарт, ночной сторож Северного кладбища, сегодня утром застал группу из нескольких человек с грузовиком в самой старой части кладбища, но, по-видимому, спугнул их, прежде чем они совершили задуманное.

Открытие произошло около четырех часов, когда внимание Гарта привлек звук мотора, доносившийся снаружи. Осмотревшись, он увидел большой грузовик на главной дороге, но не успел добраться до него, как звук шагов по гравию выдал его приближение. Злоумышленники поспешно загрузили крупногабаритный ящик в грузовик и уехали, догнать их так и не смогли. Так как ни одна могила не была потревожена, Гарт полагает, что тот ящик и был предметом, который ночные гости намеревались захоронить.

Копатели, должно быть, долго работали, прежде чем их спугнули, — Гарт обнаружил огромную яму, вырытую на значительном расстоянии от дороги на участке Амос-Филд, где уже практически не осталось старых надгробий и памятников. Яма, большая и глубокая, как и полагается могиле, пустовала. Согласно регистрационным записям, на том участке никто не захоронен.

Сержант Райли из Второго полицейского участка осмотрел место происшествия и предположил, что инцидент — на совести бутлегеров, пытавшихся крайне циничным образом организовать схрон спиртной продукции в таком месте, где никто не станет проводить обыски. В ответ на расспросы сержанта Гарт сказал, что, по его мнению, грузовик направлялся по Рокамболь-Авеню, хотя в этом он и не уверен до конца.

В течение следующих нескольких дней Варда редко видели его родные. Пристроив спальню к своему чердачному царству, он держался там очень замкнуто, приказывая, чтобы еду приносили к двери, и не принимал ее до тех пор, пока слуга не уйдет. Монотонное зачитывание магических формул и пение в причудливом ритме повторялись через определенные промежутки времени, прерываясь порой перезвоном тиглей, шипением химикатов, шумом бегущей воды или ревущего газового пламени. Запахи самого неуловимого качества, совершенно не похожие ни на какие из ранее замеченных, окутывали дверь время от времени; и напряженность, которую можно было заметить в молодом отшельнике всякий раз, когда он ненадолго выходил из дома, возбуждала самые острые подозрения. Однажды он поспешил в Атенеум за нужной ему книгой и снова нанял посыльного, чтобы тот привез ему из Бостона весьма малоизвестный том. Дом Вардов охватило тревожное ожидание, и как родители Чарльза, так и доктор Уиллет признавались перед собой, что совершенно не знают, что думать по делу Варда — и что с этим всем поделать.

6

Пятнадцатого апреля ситуация резко переломилась. Внешне, возможно, все так и шло своим чередом, но напряжение обострилось до предела, и доктор Уиллет счел перемену несказанно важной. Дело было в Страстную пятницу — данное обстоятельство прислуга сочла едва ли не основополагающим, а остальные восприняли как простое совпадение. К вечеру молодой Вард принялся необычно громко повторять одно и то же заклинание, одновременно что-то сжигая, отчего запах распространился по всему дому.

Заклинание было так хорошо слышно в коридоре, несмотря на запертую дверь, что миссис Вард, притаившаяся там в беспокойном ожидании, невольно его запомнила, а потом записала по просьбе доктора Уиллета. Впоследствии доктор узнал, что эта формула почти в точности совпадает с найденным в мистических писаниях великого оккультиста и знатока, непостижимого Элифаса Леви, магическим текстом:

Per Adonai Eloim, Adonai Jehova,

Adonai Sabaoth, Metatron On Agla Mathon,

verbum pythonicum, mysterium salamandrae,

conventus sylvorum, antra gnomorum,

daemonia Coeli Gad, Almousin, Gibor, Jehosua,

Evam, Zariatnatmik, veni, veni, veni![24]

Заклинание звучало два часа без перерыва и перемены, и все это время в округе не умолкал жуткий собачий вой. О сатанинском переполохе, поднятом псами, можно судить хотя бы по заметкам, на следующее утро опубликованным во всех городских газетах, но для обитателей дома Вардов все затмил кошмарный запах, заволокший комнаты, — омерзительный, всепроникающий, абсолютно потусторонний смрад. И тут вдруг в пропитанном химическими испарениями воздухе словно блеснула молния, ослепительная даже при ярком дневном свете, а затем послышался голос, который никогда не забудут те, чьих ушей он коснулся, ибо отзвуки его прокатились по округе, как от дальнего раската грома, и был он неимоверно низок и жуток, ни капли не схож с тембром Чарльза. Весь дом дрогнул; глас сей, на несколько мгновений заглушивший громкие собачьи завывания, хорошо услышали по крайней мере двое из соседей семейства Вардов. Мать юноши, в отчаянии застывшая перед запертой дверью лаборатории, содрогнулась, осознав чудовищный смысл того, что произошло, ибо когда-то сын объяснил ей, какое дьявольское значение приписывается прогремевшим сейчас словам в зловещих книгах черной магии, и рассказал о страшном раскатистом зове из писем Феннера, сотрясшем обреченную на гибель ферму в Потаксете той ночью, когда сгинул Джозеф Карвен. Она не сомневалась в том, что услышала именно те слова, потому что в прежние времена, когда Чарльз еще делился с ней результатами своих поисков, он подробно и ясно описал загадочную фразу. Составленная на древнем, ныне забытом языке, она звучала так:

— ДИСМИС ДЖЕШЕТ, БОН ДОСЕФЭ ДУВЕМА ЭНТЕМОС!

Сразу после того, как прозвучал громовой голос, вокруг на несколько мгновений воцарилась тьма, словно накатило затмение, хотя до заката оставался еще целый час. Потом в воздухе разлился новый запах, отличный от первого, но такой же странный и нестерпимый. Миссис Вард, в чьей душе страх боролся с беззаветной отвагой матери, переживающей за свое дитя, подошла к двери и постучала, но не получила ответа; фонтан безумных дикарских восклицаний — «йеинг-нагх-йог-сотот-хи-лъгеб-фаи-тродог-аз!» — исступленно сыпался из-за двери. Миссис Вард попробовала снова — но тут раздался новый вопль, заставивший ее замереть в страхе, ибо на сей раз она узнала голос сына, который звучал одновременно с взрывами чьего-то дьявольского сардонического смеха. Женщина лишилась чувств, хотя до сих пор не вольна объяснить, что именно послужило причиной обморока — память порой стирает травматичные воспоминания, даруя нам спасительное забвение.

Возвратившись из делового района в четверть седьмого, господин Вард, не застав жену в столовой, пошел справляться у слуг, что произошло, — и те, перепуганные вусмерть, сказали ему, что она, должно быть, где-то у чердачной двери, за которой сегодня шумело даже страшнее, чем в прежние дни. Немедленно поднявшись наверх, Вард обнаружил супругу лежащей на полу перед входом в лабораторию. Наскоро принеся стакан холодной воды, он плеснул его жене в лицо — и, к его вящему облегчению, та пришла в чувство, открыла глаза. Тут Варда-старшего самого пробила сильная дрожь, едва не повергшая в то же состояние, в котором только что пребывала его супруга, — из погруженной в кратковременную тишь лаборатории донесся разговор, приглушенно-напряженный. Разобрать слова не получалось, но интонаций было достаточно к тому, чтобы ужаснуться.

Конечно, Чарльз и раньше декламировал чудаковатые заклинания, но делал он это в одиночестве. Теперь же за дверью явно велся диалог — если не полагать, что хозяин лаборатории имитировал чужой голос. Один голос, вне всяких сомнений, ему и принадлежал, а второй звучал столь гулко и глухо, что едва ли у юноши вышло бы изобразить нечто подобное! Настолько чуждо и страшно отвечал этот незримый некто, что, если бы не вскрик вышедшей из забытья жены, расколовший оцепенение, Теодор Хауленд Вард больше не смог бы с гордостью утверждать, что ни разу в жизни не падал в обморок. Как бы то ни было, он схватил жену и помчался вниз прежде, чем та обратила внимание на испугавшие его голоса. Однако, как он ни торопился, все же до его ушей донеслись слова, чуть не повергшие его на колени. Крик миссис Вард был услышан за запертой дверью, и в ответ на него были произнесены вполне разбираемые слова — произнесены взволнованным голосом Чарльза, и отец, уловив в нем страх быть услышанным, без меры и беспричинно перепугался сам. А всего-то и было сказано:

— Тихо! Записывай!

За ужином чета Вардов, посовещавшись, приняла решение этим же вечером пригласить сына на серьезный разговор. Какую бы важность ни представляли его исследования, они наносили спокойному домашнему укладу слишком великий урон — лучше бы им прекратиться. Да и о здравомыслии Чарльза вставали закономерные вопросы — разве может всецело уравновешенный человек издавать такие крики и вести беседы незнамо с кем? Да, такому делу явно стоило положить конец — потому как иначе либо миссис Вард захворает, либо удерживать слуг от повального бегства из дома станет невозможно.

На том и было решено; отложив столовые приборы, господин Вард встал из-за стола и решительным шагом направился в лабораторию Чарльза. На третьем этаже он помедлил, заслышав звуки, идущие из давно уж пустовавшей сыновьей библиотеки, — казалось, кто-то сбрасывал книги с полок, шумно перелистывал бумаги. Заступив за порог, Вард-старший обнаружил Чарльза поспешно собирающим необходимый ему материал — рукописи и разнообразные фолианты. На вид юный исследователь казался вымотанным, зримо исхудалым; заметив отца, он тут же выпустил из рук весь ворох книг и бумаг, будто его застали за чем-то непотребным. Когда отец велел ему сесть, он повиновался и некоторое время молча внимал заслуженным упрекам, не отнекиваясь и не переча. Выслушав родителя, Чарльз согласился, что странные разноголосые диалоги, громогласные декламации заклинаний и вызывающие ужасное зловоние химические опыты мешают всем домочадцам и потому недопустимы. Он пообещал не повторять такого более и не нарушать домашний покой столь радикальным образом; единственное, на чем он с прежней горячностью настаивал, — собственное уединение. Большая часть его дальнейшей работы все равно связана с изучением литературы, а для отправления ритуальной части, вероятно, необходимой впоследствии, можно подыскать и другое место. Чарльз выразил глубокое сожаление по поводу того, что его работа стала причиной материнского нездоровья, и пояснил, что подслушанный двухголосый разговор был частью тщательно продуманной символической системы, призванной создать определенный душевный настрой. Варда поразило, что, ссылаясь на определенные химические элементы, сын использует странные, по-видимому, давно уже не бывшие в ходу обозначения — очевидно, принятые в среде бывалых алхимиков, — однако общение с Чарльзом внушило ему полную уверенность в том, что сын здоров и владеет собой, хоть и практикует нечто в высшей степени сомнительное с точки зрения классической науки. Правда, никаких конкретных сведений он так и не добился, а когда Чарльз собрал книги и ушел, господин Вард проводил его недоуменным и озадаченным взглядом. Неразгаданной осталась и тайна гибели старого Уголька — окоченевшее тело кота обнаружилось в подвале часом ранее, с выпученными глазами и оскаленными в гримасе страха клыками.

Понукаемый почти инстинктивным желанием дознаться до истины, недоумевающий отец осмотрел полупустые полки, чтобы выяснить, что забрал с собой сын. Книги ставились на полки в строжайшем порядке, и беглого осмотра вполне хватало, чтобы сказать, какие из них отсутствуют — или хотя бы какая именно область знания была охвачена. Вард-старший с удивлением отметил, что труды по древним культурам и оккультным наукам, кроме взятых раньше, остались на своих местах. Все, что забрал с собой сын, было связано с современностью: исследования в области новой истории, точных наук, географии и философии, литературы, газеты и журналы за последние годы. Характерный для последнего времени круг чтения Чарльза резко переменился, и отец юноши замер, чувствуя, как вместе с ошеломлением в его душе растет дикая уверенность, что покои сына — уж не те, что прежде. Чувство давило все сильнее, и с камнем на сердце он прошелся по библиотеке, ища причину своей бессмысленной тревоги. Неладное явственно ощущалось и подсознательно, и на вполне физическом, доступном глазу уровне. В библиотеке господин Вард сразу заметил, что чего-то не хватает, — и вдруг его осенило; ответ снизошел как гром средь бела дня.

Резной камин из дома на Олни-корт не пострадал, а вот тщательно отреставрированная картина, изображавшая Джозефа Карвена, погибла. Очевидно, жар, насылаемый системой отопления, учинил расправу — после очередной уборки подновленная краска, перестав держаться за древесину почтенного возраста, осыпалась хлопьями и похожими на частицы картинки-мозаики фрагментами. Портрету предка не суждено было более наблюдать за молодым потомком, столь поразительно на него похожим. Горсть мелкой голубовато-серой пыли на полу — вот и все, что от него осталось.

Глава 4. Преображение и умопомрачение

1

Через неделю после той памятной Страстной пятницы Чарльза Варда видели чаще, чем обычно: он переносил книги из библиотеки на чердак, вел себя спокойно и совершенно нормально, но имел странный, словно загнанный вид, который очень беспокоил мать; кроме того, судя по распоряжениям, что получал повар, у него проявился зверский аппетит.

Доктору Уиллету рассказали о непонятном шуме и прочих событиях пятницы, и на следующей неделе, во вторник, он долго разговаривал с Чарльзом в библиотеке, где больше не стоял портрет Карвена. Беседа, как обычно, ни к чему не привела, но Уиллет готов был поклясться, что Вард тогда вел себя совершенно так же, как всегда. Он обещал, что вскоре откроет свою тайну, говорил, что ему необходимо обустроить еще одну рабочую лабораторию вне дома. Об утрате портрета юноша почти не жалел, что удивительно, если вспомнить, как восторженно относился он к своей находке прежде. Теперь же он, напротив, находил даже что-то забавное в том, что краска на картине так внезапно растрескалась и осыпалась.

Со следующей недели Чарльз стал надолго уходить из дому, а однажды, когда добрая старая чернокожая Ханна пришла к Вардам помочь с ежегодной весенней уборкой, она рассказала, что юноша часто посещает старинный дом на Олни-Корт, куда приходит с большим чемоданом — и подолгу работает в подвале. Он был безмерно щедр и к ней, и к старику Азе, но казался беспокойнее, чем всегда, и это Ханну очень расстраивало, ведь его она знала с младых ногтей.

Еще кое-какие вести пришли из Потаксета, где друзья господина Варда на удивление часто стали видеть его сына — ни разу, впрочем, не решившись с ним заговорить. Судя по всему, он облюбовал курортный поселок Род-на-Потаксет и сделался завсегдатаем лодочной станции. Доктор Уиллет, решив разведать ситуацию на месте, вызнал, что Чарльз доплывает до излучины, а оттуда следует по водам на север и возвращается обычно весьма нескоро.

Конец мая ознаменовало возобновление ритуальных песнопений и инвокаций в мансарде дома Вардов — к безмерному неудовольствию Варда-старшего. Чарльз свел все упреки к шутке, пообещав, что странные практики «покинут дом вместе с майскими жуками». В одно безмятежное утро, как и в злосчастную Страстную пятницу, Чарльз Вард вновь говорил сам с собой — то ли страстно споря, то ли на чем-то настаивая; сверху неслись полные возмущения крики на разные лады, напоминающие то приказы, то отказы. Из-за них миссис Вард взбежала по лестнице на чердак и прислушалась; стоя у запертой двери, она сумела различить одну только фразу: «…кровь потребна три месяца кряду». Стоило ей постучать в дверь, как все голоса разом смолкли. Позже отец стал расспрашивать Чарльза, и тот сказал, что произошел «разлад в полушариях», исправить который под силу лишь опытному и умелому «навигатору сознания» — и он, конечно же, постарается развить требуемые умения.

Середина июля отметилась еще одним странным ночным происшествием. С ранних сумерек в лаборатории что-то громыхало, и Вард-старший уже собрался идти проведать сына, когда шум вдруг стих. В полночь, когда супруги легли спать, а дворецкий пошел запирать входную дверь, у подножия лестницы возник покачивающийся под весом огромного чемодана Чарльз и жестами попросил выпустить его на улицу. Ни одного слова он не произнес, однако славный йоркширец сразу заметил лихорадочный блеск в его глазах, как и трепет некоего зловещего намерения. Открыв дверь, он проводил юного Варда наружу — и наутро испросил у хозяев дома расчет. По его словам, во взгляде, каковым Чарльз окинул его, промелькнуло нечто дьявольское; молодые джентльмены не должны смотреть так на честных слуг, и дворецкий не желает более оставаться в таком доме ни единого дня. Миссис Вард не стала уговаривать его остаться, но и большого значения услышанному не придала. В ту ночь она долго не могла заснуть и слушала, как в лаборатории кто-то всхлипывает, расхаживает из угла в угол и вздыхает — то были звуки глубочайшего отчаяния, а не гнева или безумия. Миссис Вард давно уж привыкла к ночным шумам на чердаке: секрет ее сына заместил собою все иные заботы и тревоги.

На следующий вечер, как и тремя месяцами ранее, Чарльз Вард поспешил вынуть из почтового ящика газету и опять позаимствовал из нее ради неуточненных нужд несколько страниц. О том никто бы и не вспомнил, не предприми доктор Уиллет попытку связать все в единое целое и выявить в истории лакуны. В редакции «Джорнэл» он отсмотрел пропавший раздел, выделив в нем две достойные внимания заметки.

Первая:

ОСКВЕРНИТЕЛИ МОГИЛ НЕ ВЕДАЮТ ПОКОЯ

Этим утром Роберт Гарт, ночной сторож Северного кладбища, обнаружил, что попиратели праха возобновили свои темные дела — на сей раз в наиболее старой части кладбища. Могила Эзры Уидена (годы жизни, согласно разбитому надгробию, — 1740–1824) была разграблена и осквернена. Орудовали злоумышленники лопатой, позаимствованной из сарая для инструментов неподалеку.

Каковым бы ни было содержимое этого старинного захоронения более чем векового возраста, ныне оно безвестно кануло — на месте осталось лишь несколько прогнивших деревянных фрагментов гроба. Все следы варвары тщательно замели, но один отпечаток все же удалось отыскать — от ботинка хорошего кроя, явно принадлежащего человеку знатному и богатому.

Гарт связывает это преступление с инцидентом, произошедшим в марте, когда ему удалось спугнуть компанию злоумышленников на грузовике. Однако сержант Райли подобного взгляда не придерживается, отмечая существенные различия в двух преступлениях. В марте осквернен был пустой участок, на сей же раз пострадала ухоженная могила весьма конкретного человека. Налицо явный признак злого умысла — разбитое надгробие.

Члены семьи Уиденов, поставленные о случившемся в известность, выказали скорбь и недоумение по поводу инцидента. Судя по всему, они понятия не имеют, кому могло понадобиться столь варварски обойтись с захоронением их почтенного предка. Гесиод Уиден, проживающий на Энджел-стрит, 598, по случаю припомнил семейную легенду, гласящую, что Эзра Уиден незадолго до Революции принимал участие в некоем таинственном начинании — не порочащем, впрочем, его фамильную честь, — однако же причины к вражде в наши дни ему неведомы. Инспектор Каннинг, ведущий следствие по делу, рассчитывает в ближайшее время выявить новые важные улики, проливающие на произошедшее свет.

И вторая:

ЛАЙ СОБАК ТРЕВОЖИТ ПОКОЙ ЖИТЕЛЕЙ ПОТАКСЕТА

Ориентировочно в три часа минувшей ночи жители Потаксета были разбужены необычно громким собачьим лаем и воем, раздававшимися на берегу реки к северу от поселка Род-на-Потаксет. Шум, по впечатлениям опрошенных, имел крайне необычное звучание; Фред Лемдин, смотритель на пристани Род, утверждает, что он походил на «крик человека, охваченного смертным ужасом». Конец ночному переполоху положила сильная, но непродолжительная гроза, разразившаяся у самого берега. Жители поселка связывают происшествие со странными неприятными запахами — вероятно, источаемыми нефтехранилищем близ бухты, — что могли послужить причиной необычного поведения животных.

Тем временем Чарльз все терял в весе и прирастал в тревогах; впоследствии все сошлись на том, что в ту пору он явно хотел что-то объявить или даже в чем-то признаться, но боялся. Благодаря хворающей от непреходящего нервного напряжения миссис Вард, ночами вслушивавшейся во всякий шорох, открылось, что он часто совершает вылазки под покровом ночи, и в настоящее время твердолобые алиенисты-ортодоксы в один голос винят Чарльза Декстера Варда в отвратительных актах вампиризма, в то время сенсационно освещенных в прессе, но так и оставшихся нераскрытыми — маньяка-кровопийцу изловить тогда не удалось. Преступления получили широкую огласку в прессе, и нет нужды пересказывать их во всех подробностях: жертвами становились люди разных возрастов и общественного положения, жившие либо в окрестностях холма и Норт-Энда, неподалеку от особняка Вардов, либо у околицы Потаксета. Атакам подвергались как припозднившиеся путники, так и спящие в своих кроватях жители, не имевшие привычки закрывать окна на ночь. Те, кому удалось выжить, рассказывали о «тонком и гибком дьяволе» с «пылающими глазами», что набрасывался на них, вонзал зубы в шею или руку и жадно сосал кровь.

Однако доктор Уиллет отказывается приписывать начало душевной болезни Чарльза даже этому периоду и предпринимает осторожные попытки объяснить вышеперечисленные напасти. У него имеется своя теория, подробности коей он сообщать не желает, ограничиваясь лишь весьма эксцентричным утверждением:

— Не скажу, кто или что в ответе за все эти нападения и убийства, но заявляю со всей уверенностью — Чарльз Декстер Вард не виновен. У меня есть причины настаивать на том, что он вовсе не страдал так называемым вампиризмом, и лучшее доказательство тому — его разгулявшееся малокровие и ужасающая бледность. Вард вскрывал очень опасные темы и заплатил высокую цену за свои пристрастия, но чудовищем и душегубом он никогда не был. Но позже… не ведаю, что с ним случилось, не хочу даже думать. Вместе с переменами, поразившими его тело и разум, умер и сам Чарльз Вард. По крайней мере, дух его угас — а в том безумном теле, канувшем из лечебницы Уэйта, обитала совсем другая персона, мне никоим образом не знакомая.

К словам Уиллета нелишне прислушаться: он часто посещал дом Вардов, занимаясь лечением матери юноши, слегшей от постоянных волнений с нервным расстройством. Ночные бдения страдалицы, ночами напролет ловившей звуки, доносившиеся из мансарды, породили нездоровые галлюцинации, о коих она, преодолев долгие колебания, сообщила доктору. Уиллет как мог успокоил ее, но сам характер жалоб заставил его призадуматься: миссис Вард слышались у себя над головой глухие рыдания и вздохи в самые поздние часы.

В начале июня Уиллет порекомендовал ей съехать на некоторое время в Атлантик-Сити и надлежащим образом отдохнуть, настоятельно убедив мистера Варда и отощавшего, старавшегося избегать людского общества Чарльза, чтобы они отправляли ей только жизнерадостные и ободряющие письма. Вероятно, благодаря этим вынужденным каникулам миссис Вард и сумела сохранить себе жизнь и относительное душевное равновесие.

2

Вскоре после отъезда матери Чарльз Вард начал переговоры по поводу приобретения избушки в Потаксете. Речь шла об убогой деревянной лачуге с каменной пристройкой, что стояла на высоком малолюдном берегу реки вверх от Рода, и именно ее хотел купить юноша, не соглашаясь ни на что иное. Он наседал на посредников, пока те не выкупили для него этот дом у упертого собственника за поистине заоблачную сумму, а как только явилась возможность переселиться, Чарльз под покровом темноты перевез туда все свои пожитки — в большую машину с крытым кузовом погрузили практически все оборудование лаборатории на чердаке вместе с книгами, как старинными, так и современными, которые он забирал из библиотеки. Он отправился уже на рассвете, и отец вспомнил, как сквозь сон слышал приглушенную брань и топот ног, когда рабочие переносили добро его сына. После этого Чарльз перебрался обратно в свои старые покои на третьем этаже и никогда больше не поднимался на чердак.

В свою потаксетскую хижину Чарльз перенес всю таинственность, которой окружал свою обитель в мансарде, — с единственной поправкой на то, что его тайны разделили еще двое: зловещий метис португальского происхождения с Саутмейн-стрит, ставший ему за слугу, и худенький, ученого вида незнакомец в темных очках и с густой бородой, вблизи подозрительно похожей на фальшивую, — несомненно, коллега-экспериментатор Чарльза. Соседи тщетно пытались разговорить этих мужчин. Мулат Гомес почти не понимал по-английски, а бородач, который отрекомендовался всем как доктор Аллен, радушно подражал своему более молодому компаньону. Вард старался вести себя как можно дружелюбнее, но ему удалось разве что возбудить всеобщее любопытство вскользь упоминаемыми им исследованиями. Сразу же пошли разговоры о том, что в доме до утра горит свет; немного позже, когда ночные бдения внезапно прекратились, появились еще более странные слухи — утверждали, что Вард постоянно заказывает у мясника целые туши, что от избы долетают заглушенные крики, декламации, песнопения или заклинания и вопли, словно выходящие из какого-то глубокого погреба.

Всякий добродетельный буржуа в окрестностях почти сразу же возненавидел подозрительных новых соседей. Неудивительно, что никто и не думал как-то смягчать намеки, которые связывали эту одиозную публику с вампирическими нападениями и убийствами — особенно с тех пор, как радиус распространения напасти, как вдруг оказалось, ограничился самим Потаксетом и прилегающими к нему районами. Вард проводил в избушке большую часть своего времени, однако иногда спал дома; дважды отбывал в до сих пор неизвестном направлении — и каждый раз отсутствовал по неделе. Он побледнел и помрачнел, в нем поубавилось уверенности, когда он вновь рассказывал доктору Уиллету свою старую как мир историю о крайне важных опытах и предстоящих открытиях. Уиллет часто навещал его в родительском доме, ибо Вард-старший изрядно пекся о здравии сына и стремился гарантировать тому максимальный медицинский уход, какой только возможен был в случае столь скрытного и отчаянно независимого юноши. Доктор продолжает настаивать, что даже тогда Чарльз пребывал во все еще здравом уме, а в подкрепление этого утверждения приводит их многочисленные беседы.

К сентябрю вампирическая напасть схлынула, но уже в январе Чарльз едва не угодил в серьезный переплет. Какое-то время все просто оживленно беседовали о ночных приездах и отъездах грузовых автомашин в потаксетскую избушку, но вот вследствие непредвиденного стечения обстоятельств удалось разоблачить возимый груз. В глухом местечке Ноп-Вэлли колонну таких грузовиков подстерегли налетчики, надеявшиеся, что везут контрафактное спиртное, но их ждало настоящее потрясение — ибо в продолговатых ящиках, которые они захватили, находились кошмарные вещи — собственно, настолько устрашающие, что даже закоренелые бандиты не смогли удержать увиденное в тайне, только между своими. Они впопыхах закопали свою нежеланную добычу, однако полиция штата прознала о том деле, и было проведено тщательное расследование. Недавно арестованный бутлегер, в обмен на иммунитет от дополнительных обвинений в других делах, в конце концов согласился отвести следственную группу на место захоронения; там, в наскоро выкопанной могиле, и нашли нечто непотребное. Будь находка предана огласке, она прогремела бы, скорее всего, не только на окружном, но и на общенациональном уровне. Даже не слишком-то сообразительным офицерам было трудно превратно истолковать увиденное — и в Вашингтон в безумной спешке немедленно отослали несколько телеграмм.

Как уже можно догадаться, груз предназначался Чарльзу Варду из Потаксета. Полиция и федеральная управа, объединившись, вызвали исследователя на весьма серьезный допрос. Чарльз, как и двое его спутников, был бледен и взволнован, однако все же давал адекватные объяснения и доказательства собственной невиновности. Ему нужны были особые анатомические образцы для одного из этапов его исследовательской программы, ценность и даже важность которой может подтвердить каждый, кому приходилось знать его на протяжении последнего десятилетия; а препараты он заказывал через службы сбыта настолько законные, насколько вообще могут быть законными учреждения, торгующие подобным. О том, кем эти «препараты» некогда были, он и сам ничего не знал — и был искренне поражен, когда инспекторы намекнули ему на то, какую страшную сенсацию может создать огласка ситуации. Все показания Чарльза полностью подтвердил его бородатый коллега, доктор Аллен, удивительно звучный голос которого убеждал значительно лучше, чем нервозный тон Варда, так что, в конце концов, представители власти остались ни с чем, разве что отослали в Нью-Йорк запрос на имя и адрес, продиктованные Вардом, ожидаемо заведший их в тупик. Стоит лишь упомянуть, что «препараты» наскоро погребли в неуточненном месте, и широкая общественность так и не узнала про сей кощунственный случай.

Девятого февраля 1928 года доктор Уиллет получил от Чарльза письмо, которое счел чрезвычайно важным — и о котором нередко дискутировал с доктором Лиманом. По мнению Лимана, текст того письма является ярким свидетельством активной фазы dementia praecox[25], однако Уиллет и дальше настаивает на том, что оно было написано вполне адекватным, пусть и крайне несчастным человеком. Особое внимание он обращает на то, что почерк юноши ничуть не изменился — каждая строчка буквально кричала о дичайшем нервном напряжении, но писал, несомненно, сам Вард — никто другой.

Далее приводится полный текст письма:

Проспект-стрит, 100,

Провиденс, Род-Айленд.

8 февраля 1926 г.

Дражайший доктор Уиллет!

Чувствую, пришла пора признания, с коим я медлил, несмотря на все ваши увещевания. Ничто не способно умалить ценность того поистине ангельского терпения, которое Вы проявили ко мне, и доверия, с коим относились ко мне — как к человеку и пациенту.

С великим сожалением признаю, что научный триумф, столь желанный мной, по-видимому, никогда не наступит. На пути к открытию я пробудил невообразимое зло, и мои слова, обращенные сейчас к Вам, — в сущности, просьба о помощи. Надеюсь, что Вы посоветуете мне, как спасти не только себя, но и, возможно, весь мир от ужасной угрозы, какую не всякий в силах верно оценить. Помните, что сказано в письмах Феннера о заговоре против одного весьма конкретного держателя фермы в Потаксете? Подобное требуется организовать снова — и как можно скорее. На моих плечах сейчас — груз невообразимо великой ответственности не только гражданского, но и, вполне возможно, мирозданческого уровня. Я призвал в этот мир устрашающую химеру — но поступил столь неосмотрительно сугубо в интересах Познания; теперь же, ради самой жизни и природы, Вы должны помочь мне спровадить ее обратно во тьму.

Я навсегда покинул хижину в Потаксете, и нам следует уничтожить все, что там осталось, живое или мертвое. Я туда больше не вернусь — и прошу не верить, если вы вдруг откуда-нибудь услышите, что я снова там. Все объясню при встрече. Я вернулся домой, и теперь прошу Вас связаться со мной, как только Вы будете иметь пять-шесть свободных часов, чтобы выслушать все то, что я должен вам рассказать. Да, разговор будет долгим, но, поверьте, Вам еще никогда не выпадало лучшего случая исполнить свой профессиональный долг. Мои жизнь и здравый смысл — последнее, что поставлено на карту.

Я не решаюсь поделиться всем этим с отцом, ибо он не сможет постичь всего от начала и до конца. Однако я рассказал ему об опасности, которая мне угрожает, и он нанял четверых мужчин из детективного агентства присматривать за домом. Не знаю, велика ли от них польза, ибо против них предстанут силы, какие даже Вам непросто будет представить, не говоря о том, чтобы примириться с их существованием. Так что приходите поскорее, если хотите застать меня еще живым — и услышать о том, что может спасти нас, грешников, от погружения в адскую бездну.

Приходите в любое время: я не буду выходить из дома. Загодя не звоните — трудно сказать, кто или что попытается перехватить Ваш звонок. И давайте помолимся Тому, кто зрит за нами, чтобы этой встрече ничто не воспрепятствовало.

Искренне Ваш, в глубинах отчаяния и безнадежности,

Чарльз Декстер Вард.

P.  S. Немедленно застрелите доктора Аллена и растворите тело в кислоте. Нужно именно растворить — не сжечь.

Доктор Уиллет получил это письмо утром, около десяти тридцати, и мигом освободил себе послеобеденное время и вечер для спешной беседы, которая при необходимости могла продлиться и до поздней ночи. Он планировал приехать к Вардам часа в четыре, а до того все сидел, теряясь в самых невероятных догадках, от которых никак не мог отделаться, или механически занимался привычной для себя работой. Конечно, любому не заинтересованному персонально врачу послание показалось бы бредом сумасшедшего, однако Уиллет повидал немало странностей, происшедших с Чарльзом Вардом, чтобы сейчас позволить себе подобное заблуждение. Он был почти уверен, что за завесой тайны кроется нечто несказанное, древнее и поистине устрашающее, а упоминание имени доктора Аллена пробудило в нем воспоминания о слухах, которыми полнился Потаксет, в отношении таинственного коллеги Варда. Сам Уиллет его никогда не видел, однако немало слышал о его внешности и привычках, и его изрядно интересовало, что за глаза сокрыты за теми зловещими темными очками.

Ровно в четыре доктор Уиллет пришел в дом Вардов, где разочарованно обнаружил, что Чарльз не сдержал свое обещание сидеть дома. Детективы были на своих местах, и, по их словам, юноша немного осмелел. В то утро он долго спорил с кем-то по телефону, постоянно повторяя фразы вроде «очень устал, должен немного отдохнуть», «какое-то время я никого не приму, прошу меня простить», «прошу отложить окончательное решение, пока мы придем к компромиссу» или «простите, но я решил полностью отойти от всего, поговорим позже». Тогда, успокоившись при помощи, похоже, медитации, он так тихо выскользнул из дома, что никто и не заметил его отсутствия, пока он не вернулся где-то за час до обеда, молча войдя в дом. Чарльз поднялся к себе наверх, где его, вероятно, снова оставила храбрость, потому что, запершись, он испуганно заплакал, а плач вскоре сменился хрипением удушаемого. Однако, когда лакей пошел узнать, в чем дело, Чарльз с надменным видом встал в дверях и молча отослал слугу назад жестом, от которого тому стало весьма не по себе. Потом молодой Вард, по всей вероятности, затеял какую-то перестановку на полках — из-за его двери доносились грохот, стук и поскрипывание; после же он снова вышел из комнаты и куда-то подался. Уиллет поинтересовался, не оставил ли тот для него какой-нибудь записки — ответ дворецкого был отрицательный. Слугу что-то явно смутило в виде и манерах молодого хозяина, потому что он все допытывался у врача, есть ли надежда, что тот излечится от нервных расстройств.

Почти два часа Уиллет напрасно прождал в библиотеке Чарльза Варда, осматривая пыльные полки, на которых теперь зияли широкие бреши там, где с них забрали книги, и задумчиво морщась, когда взгляд его падал на каминную панель, с которой еще в прошлом году свысока смотрел образ Джозефа Карвена. Через какое-то время в комнате начали сгущаться тени; безмятежное солнце закатилось за горизонт, и доктор внял тому безотчетному страху, что порой накатывает в сумерках, предваряющих приход глубокой ночи. Наконец приехал Вард-старший — он немало огорчился, узнав о сыновнем отсутствии, ведь столько сил уже было брошено на защиту молодого человека! Он ничего не знал о запланированной Чарльзом встрече, однако пообещал известить Уиллета — сразу, как только бедовый отпрыск вернется. Желая доктору доброй ночи, он снова выразил обеспокоенность состоянием сына и горячо попросил сделать все возможное, чтобы вернуть Чарльза в норму. Уиллет был рад покинуть наконец библиотеку — дух в ней витал нехороший и мерзкий, словно исчезнувшая картина оставила после себя некий зловещий след. Ему никогда не нравился тот портрет; даже сейчас, хоть он и мог похвастаться крепкими нервами, в той пустой панели ему мерещилось что-то такое, что вызывало у него настоятельную потребность как можно скорее выйти на свежий воздух.

3

На следующее утро Уиллет получил от Варда-старшего сообщение о том, что Чарльз до сих пор не появлялся. Господин Вард также написал, что звонил доктор Аллен и оповестил, что Чарльз какое-то время пробудет в Потаксете, где его нельзя беспокоить. Это очень важно, потому что и сам Аллен должен отъехать по неотложным делам на какое-то время, оставив все исследования под постоянным наблюдением Чарльза. Чарльз передавал привет и извинялся за все неудобства, к которым могли привести неожиданные изменения его планов. Слушая это сообщение, господин Вард впервые услышал голос доктора Аллена, и его звучание пробудило в нем какие-то далекие воспоминания — нечеткие и тревожные, пугающие даже.

От столь обескураживающих известий доктор Уиллет растерялся сперва. Он точно был уверен в том, что послание Чарльза — искреннее; но чем тогда вызвана столь внезапная смена настроений и намерений с его стороны? Заклеймив собственное прибежище средоточием кошмара, поклявшись никогда не возвращаться сюда и повелев расправиться с бородатым сподвижником, юный Вард вдруг позабыл о всем сказанном — и поступил ровно наоборот. Здравый смысл подсказывал, что юношу лучше оставить наедине с его причудами, однако глубинное чутье Уиллета не позволяло так просто проигнорировать письмо. Вновь перечитав его, доктор понял, что послание вовсе не так бессодержательно и безумно, как могло бы показаться в силу его экзальтированности и определенной доли недосказанности. Слишком уж глубокий и подлинный был выражен в нем ужас, а беря в расчет то, что уже было известно Уиллету, впору было давно отвергнуть всевозможные толкования, продиктованные примитивным недоверием. На расстоянии вытянутой руки расцветал непостижимый ужас — темное соцветие зла, настоятельно подлежащее эрадикации.

Свыше недели доктор Уиллет ломал голову над дилеммой, которая так неожиданно встала перед ним, и все больше склонялся к мысли навестить Чарльза в его избушке. Никто из друзей юноши не решался направиться туда, и даже отец знал об этом месте лишь то немногое, что сам Чарльз счел уместным сообщить ему, однако Уиллет чувствовал, что ему необходимо поговорить с юношей с глазу на глаз. Вард-старший время от времени получал от сына коротенькие бессодержательные записки, отпечатанные на машинке, и его жена, пребывавшая в Атлантик-Сити, общалась с сыном не больше его самого. Наконец, твердо решив действовать, доктор отринул неприятные предчувствия, навеянные потусторонней фигурой Карвена и все более погружающейся в сумрак личностью его наследника, — и смело отправился к избушке, что стояла на утесе у реки.

Уиллет как-то раз уже бывал там, чистому любопытству в угоду, — хотя, конечно, не заходил внутрь и вообще никак не обличал своего присутствия. Дорога была ему известна — поэтому однажды утром, в конце февраля, он в своей небольшой машине выехал на Броуд-стрит. По дороге ему вдруг пришла мысль о том, что он вольно или невольно повторяет тот же путь, что был проделан сто пятьдесят лет назад отрядом мрачно, но решительно настроенных горожан, шедших свершить страшное дело, до сих пор не распутанное до конца.

Поездка по запустелым окрестностям городка не отняла у доктора много времени, и уже вскоре перед Уиллетом раскинулись нарядный Эджвуд и сонный Потаксет. Доктор повернул направо, вниз по Локвуд-стрит, и, пока мог, ехал по грунтовой дороге, а потом вышел из машины и двинулся на север, где над изгибами реки и погруженными в туман низинами зиждилась круча. Домов тут было немного, и трудно было пройти мимо одинокой хижины с каменной пристройкой, примостившейся на возвышении слева. Быстро пройдя по усыпанной палой листвой гравийной дорожке, Уиллет уверенно постучал в дверь и твердым голосом обратился к зловещему португальцу-мулату, чуть приоткрывшему дверь и уставившемуся на гостя.

Доктор объяснил, что должен немедленно увидеть Чарльза Варда по одному немаловажному делу. Отговорки притом не пройдут — если его не пустят, обо всем немедленно узнает отец хозяина. Мулата эти слова не проняли, и он крепко держал дверь, когда доктор попытался оттеснить ее плечом. Тогда Уиллет повысил голос и повторил свои требования — и вдруг из-за двери, из темного нутра дома, донесся сиплый шепот, от чьего звука доктора проняла сильнейшая дрожь — хотя он и сам не понял, почему так его испугался.

— Да впусти уж его, Тони, — молвил голос, — сейчас поговорить — ничем не хуже, чем когда-либо.

Этот шепот действительно встревожил доктора, однако куда больше его испугало то, что сталось сразу после того. Половицы заскрипели, и тот, кто говорил таким странным глубоким голосом, выступил на свет — оказавшись самим Чарльзом Декстером Вардом!

Та тщательность, с коей доктор Уиллет затем задокументировал разговор, состоявшийся в тот вечер, объясняется важностью перемен, которые он приписывает тому периоду. Потому что здесь и он наконец признает глубинные изменения в психике Чарльза Декстера Варда — по его мнению, именно с этой поры ум, порождавший мысли и слова исчезнувшего пациента, утратил всякое соответствие с умом юноши, за чьим ростом и развитием наблюдал он в течение двадцати шести лет. Разночтения с доктором Лиманом побудили Уиллета стремиться к большей точности диагноза, и он с полной уверенностью датирует начало подлинного безумия Чарльза днем, когда родители получили от него первое письмо, набранное на машинке. Стиль посланий, регулярно отправляемых им, совершенно не похож на обычную манеру Варда, далек даже от слога того экзальтированного письма, которое он прислал доктору, — чрезвычайно архаичный, будто внезапные перемены в рассудке пишущего обнаружили родник суждений и образов, бессознательно приобретенных во дни своего детского увлечения стариной. В письмах тех заметны были потуги казаться человеком современным, но от духа их, да и местами от самого языка, явственно веяло былым. Тяжелый отпечаток лет наблюдался в каждом слове и в каждом жесте Варда, когда он принимал доктора в полумраке своих покоев. Он поклонился, пригласил Уиллета сесть и неожиданно заговорил тем самым странным шепотом, который, впрочем, тут же попытался объяснить.

— Я чуть не подхватил чахотку, — начал он, — от тех отвратительных веяний, что налетают со здешней реки. Так что прошу простить мое нынешнее изъясненье. Я так думаю, вы пришли от моего дражайшего отца — убедиться, нет ли со мной какой беды. Надеюсь, он с вашей помощью уяснит — никаких оснований беспокоиться в помине нет.

Уиллет вслушивался чутко в скрипучий голос, однако еще внимательнее изучал выражение лица молодого собеседника. Он чувствовал — дело нечисто. Припомнился некстати рассказ родителей Варда о внезапном ужасе, поразившем в памятную для них ночь дворецкого, достойного йоркширца. Свет почти не проникал в комнату, но доктор не просил приоткрыть ставни. Он прямо спросил Варда-младшего, почему тот проигнорировал встречу, о которой сам же и справлялся на позапрошлой неделе в письме.

— Уже спешу ответить на ваш вопрос, — с улыбкой ответил хозяин. — Как вы давно знаете, нервы у меня несколько расстроены, поэтому я порой могу говорить разные странные вещи, за которые не вполне несу ответ. Как я уже давеча было говорил, я сейчас на пороге великих открытий, так что порой теряю всякое разумение уже от самого только величия оных. О, любой человек испугался бы того, что я открыл, и я не смог бы его упрекнуть, однако я не собираюсь больше терять время. Я был глупцом, когда согласился отдать себя на попечение сыскарей и пребывание взаперти, зайдя столь далеко; отныне же мое место — здесь. Мои исполненные любомудрия соседи не самого лучшего мнения обо мне, поэтому, видимо, я поддался своей хворобе, да и сам поверил в то, что они обо мне говорили. В том, что я творю, нет в помине зла — по крайней мере, если делать все правильно. Милости прошу подождать еще шесть месяцев, а тогда уж я смогу продемонстрировать то, что окупит ваше ожидание сторицей. Мой предок, может, и имел дурную репутацию среди невежд, может, и ошибался во многом — в методах, в избирании путей, — да вот только не в главном… так что плохого в том, что дверь откроется снова, но уже передо мной, способным опираться на ошибки предшественников, могущим одарить историю, философию и само искусство Познания неоценимыми плодами с заповедных древес? Уверяю вас — осторожности в тех изысканиях мне не занимать. А посему молю забыть все написанное мною в помраченном уме — и не страшиться ни сего места, ни всего, что в нем. Что до доктора Аллена — он муж солидный, и придется ему извинить меня за все то, что я мог о нем наговорить. Жаль, конечно, что он лично не может к нам присоединиться в сей момент, однако ж при нем важные дела иного свойства. Его пыл к делу ничуть не уступает моему собственному, поэтому, думаю, когда я боялся последствий своей работы, убоялся еще и его — как главного советчика и в чем-то даже конкурента своего.

Вард примолк, а доктор тем временем не знал, что думать и о чем говорить. Столкнувшись с таким прямым опровержением письма, он чувствовал себя довольно глупо — но при том никак не мог отделаться от впечатления, что в разговоре Чарльз кажется ему неким не самым приятным неискренним чужаком — а вот то письмо, несмотря на трагический тон, во многом даже благодаря ему, выглядело весьма естественным и похожим по стилю написания на юношу, которого он знал. Уиллет попытался вернуть разговор в былое русло, поговорить о древности, напомнить юноше бывшие события, могущие настроить его на привычную волну, однако эти попытки ни к чему путному не привели. То же самое позже постигло и остальных алиенистов, обследовавших Варда. Большие пласты памяти Чарльза, особенно те, что касались современности и его личной жизни, бесследно канули, в то время как юношеское увлечение стариной вдруг всплыло на поверхность, притопив все насущное. Знания юноши о делах дней минувших обескураживали, если не сказать — настораживали; потому-то он и силился всячески их скрыть. Когда Уиллет упоминал какой-нибудь старинный предмет, любимый Чарльзом с детства, юноша проливал столь яркий свет на его историю — естественно и непринужденно, безо всякого усилия, — что доктору только и оставалось трепетать невольно. Откуда столь точные сведения с массой тонких подробностей? Как современный юноша выведал о парике, сверзившемся с главы тучного сквайра, позорно задремавшего на спектакле Театральной академии мистера Дугласа на Кинг-стрит в четверг одиннадцатого февраля 1762 года? О том, как актеры до того неудачно сократили текст «Благоразумных влюбленных» Стила[26], что ревнители сцены едва ли не радовались, когда почти насквозь баптистский в ту пору городской совет закрыл театр на следующий вечер? Возможно, в каких-нибудь письмах нет-нет да и могли найтись сведения о том, сколь «бесовски неудобны» были пассажирские вагоны бостонских поездов, сработанные на мануфактурах Томаса Сабина, но какой здравомыслящий историк рискнул бы заявить, что скрип новой вывески Епенета Олни, на коей хозяин повелел намалевать аляповатую корону после того, как переименовал свое заведение в «Венценосный Кофейный Дом», звучал некогда в точности так же, как новомодный джаз, играющий во всех радиоприемниках Потаксета?[27]

Однако Вард не был настроен на длительные расспросы и тут же отвергал попытки поговорить на любые современные или личные темы, а от воспоминаний про былое вскоре начал скучать. Очевидно, единственное, к чему он стремился, — в достаточной мере удовлетворить любопытство своего гостя, чтобы тот ушел безо всякого желания вернуться. Наконец он предложил Уиллету показать дом и провел доктора по всем комнатам — от подвала до чердака. Уиллет, внимательно все разглядывавший, заметил, что ряды редчайших трудов на книжных полках поредели, будто от большинства фолиантов Вард избавился; весьма убогая так называемая «лаборатория» была оборудована разве что для вида. Очевидно, библиотека с естествоиспытательской базой куда-то переместилась — неизвестно, правда, куда именно.

Потерпев полное фиаско в своих поисках чего-то, что он сам пока не мог отчетливо представить, Уиллет еще засветло вернулся в городок и рассказал все Варду-старшему. Они сошлись на том, что юноша, очевидно, сошел с ума, однако пока не следует прибегать ни к каким радикальным мерам. А прежде всего следует оберегать покой госпожи Вард, держа ее в полном неведении — насколько это будут позволять странные письма Чарльза.

Вард-старший вознамерился лично навестить сына — неожиданно, безо всякого предупреждения. Одним вечером доктор Уиллет отвез его в Потаксет на своей машине, высадил близ деревянного коттеджа и стал терпеливо ждать возвращения. Встреча продлилась долго, и отец Чарльза вернулся к машине расстроенный и подавленный. Приняли его примерно так же, как давеча самого Уиллета — с той только разницей, что молодой хозяин дома очень долго не выходил к отцу, и тому пришлось силой прорваться внутрь, оттолкнув с пути слугу-португальца. Чарльз в своем новом амплуа не выказал родителю ни капли сыновьей любви; свет в его покоях горел очень тусклый, но даже так он постоянно жаловался на резь в глазах. Говорил Чарльз тихо, почти что шепотом, ссылаясь на больное горло, однако в его охрипшем голосе находил место некий недобрый, угрожающий отзвук, который никак не шел у мистера Варда из головы.

Теперь, окончательно решив сделать для душевного исцеления юноши все, что будет в их силах, господин Вард и доктор Уиллет принялись собирать любую, пусть даже самую незначительную, информацию, которая могла бы помочь в деле. Прежде всего они изучили сплетни, гулявшие по Потаксету, — это было нетрудно, ибо, как оказалось, оба имели друзей в тех краях. Доктор Уиллет узнал гораздо больше слухов, ибо с ним местные общались куда свободнее, чем с отцом ключевой фигуры всей истории, а из всего услышанного следовало, что молодой Вард и в самом деле вел очень странную жизнь. Слухи все еще связывали его со случаями вампиризма прошлого лета, а полуночные приезды-отъезды грузовиков только придавали веса разнообразным темным домыслам. Местные торговцы судачили о странных заказах Варда, поступавших к ним через зловещего мулата, главным образом — на неимоверное количество мяса и свежей крови, которую мясники брали на двух скотобойнях неподалеку. Для подворья, где проживало всего трое мужчин, считая бородача Аллена, подобные запросы выглядели попросту абсурдно.

Поговаривали также и о непонятных звуках, доносившихся из-под земли. Об этом феномене было значительно труднее узнать нечто более или менее конкретное, однако все малопонятные намеки совпадали в одном, а именно: как только в избушке Чарльза Варда гас свет, эхо загадочных песнопений разносилось в прибрежных районах. Конечно, те звуки могли доноситься и из подвала дома, о чьем существовании было хорошо известно, однако слухи утверждали, что под избушкой залегает разветвленная сеть подземелий. Вспомнив старые предания о катакомбах Джозефа Карвена и предположив, что дом был выбран исключительно благодаря его местоположению, ибо где-то здесь была ферма алхимика, как следовало из документов, найденных за портретом, Уиллет и господин Вард уделили этим слухам особое внимание и довольно долго, но безуспешно искали потаенный проход у крутых речных берегов — тот самый дверной проем, что поминался в исторических свидетельствах.

Что же до мнения округи о новых ученых соседях, вскоре стало ясно, что никому не нравился жуликоватый мулат-португалец. Бородатого доктора Аллена, никогда, похоже, не снимавшего свои очки, народ боялся, а молодого ученого вечно изможденного вида просто недолюбливал, ибо не понимал. За последние недели Вард очень изменился, даже не пытался быть любезным и изъяснялся лишь надтреснутым шепотом, да и то в случае крайней необходимости.

Эти сведения, полученные из самых разных источников, мистер Вард и доктор Уиллет обсуждали долго и педантично. Они пробовали в меру своего разумения соотнести все известные факты из последних лет жизни Чарльза, включая отчаянное письмо, которое доктор показал его отцу, со скудными документальными свидетельствами о Джозефе Карвене — и сетовали на невозможность заглянуть в обнаруженные младшим Вардом бумаги. Было предельно очевидно, что ключ к безумию молодого человека кроется в заполученных им знаниях об алхимике и его делах.

4

И все же Вард-старший и доктор Уиллет никоим образом не были причастны к ходу последующих событий сего исключительного дела. Смущенные и сбитые с толку чересчур неопределенной угрозой, отсекающей, казалось, все подходы к ее усмирению, оба — и отец потенциального душевнобольного, и его лечащий врач, — выжидали в беспокойстве. Между тем напечатанные на машинке письма от Чарльза приходили все реже. Начало нового месяца, наилучшим образом подходящее для улаживания разных финансовых формальностей, ознаменовалось для клерков из банка, обслуживающего счета юноши, странными выходками со стороны доселе безупречного клиента. Один из работников, знавший Варда лично, нанес ему прямой визит и осведомился, по какой причине на всех его последних чеках красуются поддельные подписи. Вард все тем же хриплым голосом заверил того, что причин для беспокойства нет — рука не слушается его как надо из-за хронического переутомления, вот почерк и изменился до неузнаваемости. Объяснение мало кого удовлетворило, но, как наглядно было продемонстрировано самим Вардом, письмо стоило ему огромных усилий. Потому-то он и отбивал всю корреспонденцию последнего времени на машинке — даже ту, что адресовал матери и отцу.

Однако окончательно в тупик банковских работников завело не непосредственно это обстоятельство, потому что в нем не было ничего беспрецедентного или слишком подозрительного, и даже не потаксетские слухи, щупальца коих выползали за пределы городка, — их совершенно обескуражили путаные показания и незнание самого молодого человека, который демонстрировал полную амнезию касательно важных финансовых операций, лично им же осуществленных всего месяц-другой назад. Дело было нечисто — несмотря на связность и рациональность увещеваний Чарльза, не существовало никакого разумного объяснения его полного незнания некоторых фактов. И хотя никто из банковского персонала не входил в число закадычных друзей юноши, все заметили изменения в его повадках и речи. Они знали, что Чарльз — преданный историк, но разве хоть один, даже самый заядлый, любитель старины пользуется в быту архаичной лексикой и жестами? Все вместе — хриплый голос, разбитые тремором руки, лакуны в памяти, затрудненная речь и эксцентричное поведение — выглядело как проявление поистине тяжкой болезни. Покидая своего клиента, клерк решил, что подобный случай требует прояснения у отца Чарльза.

Итак, шестого марта 1928 года в офисе господина Варда состоялась долгая и серьезная беседа, после которой вполне сбитый с толку отец вызвал доктора Уиллета и заявил, что сам не может ничего поделать в этой ситуации. Уиллет, просмотрев чеки Чарльза с неуклюже нацарапанными инициалами, мысленно сравнил их с последним посланием юноши. Разница бросалась в глаза, и, похоже, где-то уже встречалась такая манера письма. Буквы с завитками, уложенные в причудливый наклон, — нетипичный почерк, но где Уиллет мог видеть нечто подобное? Впрочем, что бы там ни было, Чарльз все-таки сошел с ума — а раз он уже не способен распоряжаться своей собственностью и здраво взаимодействовать с окружением, необходимо принять меры для того, чтобы его вылечить. Именно тогда к делу привлекли алиенистов — докторов Пека и Уэйта из Провиденса, доктора Лимана из Бостона. Господин Вард вместе с доктором Уиллетом предоставили им исчерпывающие сведения об истории болезни; они собрались в прежней библиотеке юноши, просматривая оставленные Чарльзом тома и бумаги, чтобы получить представление о его наклонностях и характере. Изучив имевшиеся материалы вместе с адресованным Уиллету письмом, доктора согласились, что слишком интенсивные занятия Варда-младшего могли нарушить или по крайней мере пошатнуть психику, и выразили желание увидеть прочие книги и документы, с которыми он работает сейчас. Последнее, правда, они могли осуществить — если вообще могли, — разве что наведавшись в святая святых, в хижину в Потаксете. Уиллет заново пересмотрел все доступные ему материалы — именно тогда заполучил он достопамятные свидетельства рабочих о том, как Чарльз нашел документы Карвена, и, изучив подшивки «Джорнэл», обнаружил, что юноша скрыл от своих родных заметки о происшествиях на кладбище.

Восьмого марта, в четверг, доктора Уиллет, Пек, Лиман и Уэйт в сопровождении господина Варда-старшего неожиданно пожаловали к юноше, даже не скрывая своей цели, и засыпали своего на тот момент уже официального пациента уймой дотошных вопросов. Чарльз появился после длительного игнорирования их прихода — от него едко пахло лабораторными химикатами, а сам он был еще больше взволнован, чем обычно. Однако же молодой естествоиспытатель с готовностью признал, что его память и нервы сильно пострадали в ходе научных изысканий. Когда врачи настояли на его переезде в другое место, он и не вздумал противиться — ум его, в отличие от памяти, похоже, не пострадал. Видимо, учитывая такое его поведение, уважаемые врачи в полном смятении пошли бы домой, если бы не очевидный оттенок архаики в языке юноши — и замена в его сознании современных знаний древними, чего невозможно было не заметить. Именно это едва ли не ярче всего свидетельствовало, насколько далеко он отошел от «нормального» состояния. О своей работе врачам он сказал не больше, чем раньше родителям и доктору Уиллету, а паническое письмо, написанное в прошлом месяце, объяснил расшатанными нервами и истерией. Он утверждал, что в этой полутемной лачуге нет ни одной библиотеки или лаборатории, кроме тех, которые они уже видели, а причиной отъезда из родительского дома назвал нежелание загрязнять его уютную атмосферу такими запахами, как тот, что шел сейчас от его одежды. Слухи, ходившие среди соседей, он приписывал обычному страху из-за их ограниченности. Что касается места пребывания доктора Аллена, то здесь он не был уверен, имеет ли право говорить что-то конкретное, однако заверил своих допросчиков, что этот бородатый мужчина с неизменными очками на носу вернется при малейшей необходимости. Выплачивая жалованье бесстрастному португальцу, который наотрез отказался отвечать на какие-либо вопросы, и запирая избушку на ключ, Вард-младший не выказывал ни малейших признаков волнения или тревоги; казалось только, что он все время прислушивается к каким-то едва уловимым звукам. Он отнесся к переезду спокойно, словно то было дело житейское, вынужденная несущественная заминка, совершенно не вредящая его трудам, если уладить ее мирно. Чарльз был абсолютно уверен, что острый и незамутненный ум позволит ему без труда справиться со всеми недоразумениями, к коим его привели перепутанные воспоминания, утрата голоса и изменившийся почерк, не говоря уже о скрытности, отчужденности и иных причудах. По общему согласию решено было не рассказывать матери об изменениях, которые произошли с Чарльзом: отец согласился от его имени присылать машинописные открытки. Варда забрали в частную больницу, расположенную в спокойной и живописной местности, на берегу залива на острове Конаникут; главным врачом значился в ней доктор Уэйт. Юношу тщательно обследовали и опрашивали все врачи, знавшие про его случай, — именно тогда открылись аномалии его физиологии: замедленный метаболизм, видоизмененная и будто состаренная кожа, неадекватные нервные реакции. Из всех врачей, осматривавших Чарльза, больше всего был поражен доктор Уиллет, знавший Варда с детства и потому видевший, насколько изменилось тело пациента. Оспина или новая родимая отметина на груди взамен другой, исчезнувшей, натолкнула Уиллета на вопрос, не попадал ли Чарльз на какие-либо нечестивые сборища, которые якобы проходят в диких безлюдных местах, где ему могли нанести так называемую «ведьмовскую метку». Доктора не покидали мысли об архивных записях из Салема, которые давным-давно показывал ему молодой историк: «Преподобный Джордж Берроуз в ту ночь призвал Диавола, и тот отметил Знаком своим Бриджит С., Джонатана Э., Саймона О., Делиберенс В., Джозефа К., Сьюзен П., Мехитабель К. и Дебору В.», и даже лик молодого Варда вызывал безотчетный ужас всякий раз, как доктор смотрел на него. В один прекрасный день причина прояснилась — над правым глазом юноши возникла какая-то ранее отсутствовавшая неровность, небольшой шрам или углубление, точно такое же, как на облупившемся старинном портрете его предка.

Пока врачи удивлялись переменам, что произошли с Чарльзом, господин Вард-старший приказал доставлять ему все письма, адресованные Чарльзу и доктору Аллену, и стал внимательно их перечитывать. Уиллет предполагал, что там немногое можно найти, потому что все по-настоящему важные сообщения, видимо, передавали курьером из рук в руки. Но в конце марта из Праги пришло письмо, заставившее изрядно задуматься и врача, и отца пациента. Почерк был очень неровный и ужасно архаичный, и хоть он и не выглядел умышленной стилизацией иностранца, письменная речь казалась столь же далекой от современного английского, как и у самого молодого Варда. Вот что там было написано:

Кляйнштрассе 11,

Альтштадт, Прага,

11 фев. 1928

Брат мой во Альмузине-Метатроне!

Днесь получил уведомление Ваше касательно того, что возродилось из Золы, посланной мною. Сия ошибка означает со всей ясностью, что Варнава предоставил мне Образец из иной Могилы, ибо Надгробия оказались переставлены. Такое случается весьма часто, как Вы должны были заключить по Твари, полученной из Королевской Усыпальницы в году 1769, и из полученного Вами в году 1690 со Старого Кладбища антропофага, к великому счастию, аннигилированного. Нечто подобное воскресил я в землях Египетских семьдесят пять лет назад — оно и оставило мне те Раны, замеченные Юнцом на моем теле в 1924 году. Как и встарь, вновь говорю Вам: не вызывайте из мертвой Золы, равно как и из Внешних Сфер То, что не могучи усмирить. Держите постоянно наготове Слово, потребное для того, чтобы вернуть Нечто в Ничто, и немедленно остановитесь, если появится хотя бы тень сомнения, кто перед вами. Из Надгробий ныне разве что одно на десяток осталось на своем месте — Уверенности нет. Днесь слышал известие о X., у коего случился Конфликт с Солдатами. Думаю, он горько сожалеет теперь, что Трансильвания перешла от Мадьяр к Румынии, и сменил бы местожительство, если бы Замок не полнился Тем, о чем нам с Вами известно. Впрочем, о сем он, без сомнения, сам известил Вас. В следующей моей Посылке будет кое-что из содержимого Восточного Кургана; надеюсь, это доставит Вам изрядное удовольствие. Тем временем памятуйте, что я имею сильное желание заполучить Б. Ф.; не сможете ли достать для меня? Дж. из Филадельфии Вам известен лучше, чем мне. Дозволяю Вам вызвать Его первее меня, но прошу, не изморите Его до той степени, когда Ожесточится он, ибо и мне не терпится после пообщаться с Ним.

Йог-Сотот Ниблод Цин

Саймон О.

Господину Дж. К.

в Провиденс

Мистер Вард и доктор Уиллет в полнейшем замешательстве застыли над письмом, автором которого совершенно точно был сумасброд. Не сразу дошел до них смысл послания. Выходит, именно пропавший доктор Аллен, а вовсе не Чарльз, был вдохновителем и руководителем испытаний в Потаксете? Тогда понятно, откуда происходили осуждение и мольба уничтожить Аллена в последнем письме Чарльза. Но почему же бородача в очках называют «мистером Дж. К.»? Намек очевиден, однако всякому безумию должны быть пределы. И кто есть «Саймон О.» — не тот ли старец, навещенный Вардом в Праге четыре года назад? Вполне может быть, но ведь был и другой Саймон О. — Саймон Орн, он же Иедидия из Салема, пропавший без вести в 1771 году, чей необычный почерк доктор Уиллет видел на фотокопиях рукописных текстов. Что за кошмары и тайны наводнили старый Провиденс полтораста лет спустя, чтобы вновь тревожить старую гавань островерхих крыш?

Уже совершенно не представляя, что думать или делать, отец со старым врачом пошли в больницу к Чарльзу и как можно деликатнее расспросили его о докторе Аллене, путешествии в Прагу, о том, что ему известно о Саймоне (или все же об Иедидии Орне?) из Салема. На все вопросы молодой историк отвечал вежливо, но уклончиво — якобы доктор Аллен обладает уникальным даром входить в духовную связь с призраками прошлого, ну а человек из Праги, с кем переписывается бородач, вероятно, располагает той же способностью. Покинув Чарльза, доктор Уиллет и Вард-старший осознали, что, к великому сожалению, допрашивали на самом деле их самих: ничего толком по делу не сообщив, запертый в четырех стенах юноша без труда выудил из них содержание пражского письма.

Доктора Уэйт, Пек и Лиман были не склонны придавать большое значение этой переписке, поскольку знали — как рыбак рыбака видит издалека, так и полусумасшедший оккультист всегда найдет и распознает единомышленника, а то и нескольких, и непременно привлечет к себе. Они были уверены, что Чарльз либо Аллен списывались с человеком, страдавшим от так называемого «расстройства двойников», — увидев однажды почерк чернокнижника Орна, тот стал ему подражать, пытаясь выдать себя за воплощение давно умершей персоны. Возможно, сам Аллен страдал той же болезнью — и, будучи достаточно заразителен в своем безумии, сумел убедить Варда-младшего примерить на себя личину позабытого пращура Карвена. Подобные случаи были известны психиатрической науке, и на том основании ортодоксы отмахнулись от тревог Уиллета об изменившемся почерке самого Варда, образцы коего в последнее время всеми правдами и неправдами пытались получить от пациента. Сходство писаний, вышедших из-под руки Джозефа Карвена, с обновленной манерой письма Чарльза Варда наконец предстало перед Уиллетом в полном и необъяснимом великолепии; сей факт коллеги-врачи списывали на очередной вполне ожидаемый симптом помянутой выше специфической мании, не позитивный по сути своей, но и не негативный сверх меры. Убедившись в иммобильности подхода коллег, Уиллет сказал Варду-старшему приберечь у себя следующее письмо, адресованное Аллену и пришедшее из трансильванского Ракоша. Адрес был выведен почерком столь схожим с шифрованным манускриптом Хатчинсона, что мистер Вард и доктор долго не решались вскрыть конверт. В послании говорилось:

Замок Ференци.

7 марта 1928 г.

Дражайший К.!

В Замке побывал отряд Милиции в двадцать человек числом. Стремились выведать, правдива ли суеверная трепотня крестьян. Надобно тщательнее оберечь Тайну, дабы не допустить расползновения Слухов. Клятые Румыны сверх меры докучают мне, мнят здесь себя Хозяевами и Пупами Земли. Мадьяр, в отличие от них, всегда можно было расположить к себе добрыми сестрицами Пирушкой и Попойкой.

В прошлом месяце М. извлек для меня Саркофаг Пяти Сфинксов из Акрополя, где обещал пребывать Тот, Кого я Призвал, и я имел три Беседы с Тем, Кто Ждал Внутри. В ближайшее время саркофаг отправится в Прагу к С. О., а затем и к Вам. Насельник его упрям, но Вы-то знаете подход к таким экземплярам. Вы мудро поступаете, уменьшая их количество, ибо так нет нужды и держать овеществленными стражей, и в случае облавы меньше будет найдено Обличительных Свидетельств. Теперь Вы можете без труда переехать в другое место и работать там, не страшась покушений на Убиение — впрочем, надеюсь, в ближайшее время ничто не толкнет Вас к таковому шагу.

Я весьма доволен, что Вы более не имеете дел с Существами Извне, ибо в том всегда сокрыт Великий Риск. Сами знаете, что произошло, когда Вы попросили Защиты у одного из Них, не расположенного снизойти к оной просьбе. Вы превосходите меня в искусстве слагать Формулы таким образом, что произносить их успешно сможет другой; однако Борель утверждает, что главное — найти верные Слова. Успешен ли в употреблении их Ваш Юнец? Искренне сожалею, что он начинает проявлять Непослушание и Строптивость, я опасался этого, еще когда он гостил у меня здесь целых пятнадцать месяцев. Но мне известно, что Вы находите на него управу. Повергнуть его с помощью Формул не выйдет, ибо они оказывают влияние лишь на тех, кто пробужден к жизни из Золы, но все же в Вашем распоряжении сильные Руки, Нож и Револьвер; не составляет особого труда вырыть Могилу либо облить тело кислотой, дабы сжечь его. О. сообщает, что Вы обещали ему Б. Ф. Я должен получить его после него. Б. скоро прибудет к Вам и, надеюсь, поведает о Невыразимой Твари из-под Мемфиса. Будьте осторожны с Тем, что вызываете к жизни; берегитесь произвола Мальчишки. Час пришел; чрез год к Вам могут явиться Легионы из Бездны, и тогда Могуществу нашему не будет края. Верьте Слову моему, ибо Вы знаете О., да и я прожил на полтора века дольше Вашего, сиречь имел больше времени на изучение означенных Материй.

Дж. Карвену, эсквайру

Нефрен-Ка наи Хадот

от Э. X.

в Провиденс

Доктор Уиллет и господин Вард не показали письмо врачам в клинике Уэйта, но это не означало, что сами они собирались сидеть сложа руки. Ни одна заученная софистика или демагогия не способны были опровергнуть тот факт, что доктор Аллен, странный бородач, никогда не снимавший очки, описанный в истеричном послании Чарльза непредставимой угрозой, поддерживал довольно тесную дружбу через переписку с двумя непонятными лицами, которых Вард-младший навещал в своих странствиях. И оба откровенно заявляли о себе как об аватарах стародавних друзей Карвена! Похоже, и сам Аллен считал себя реинкарнацией алхимика, и планировал — если не лично, то по наущению жутких корреспондентов, — расправиться с «юнцом», под которым явно подразумевался сам Чарльз Вард, и никто иной. Перед ними представал некий организованный кошмар, и кто бы ни оказался зачинщиком, очевидно, что пропавший Аллен был причастен к нему — и слава Богу, что Чарльз ныне надежно убережен в клинике. Вард-старший, не теряя времени, нанял частных детективов, дав им задание разузнать как можно больше о личности Аллена — выяснить, когда он вообще появился в Потаксете, что о нем знают там и где он пребывает сейчас, если вдруг предоставится шанс. Отдав детективам один из полученных от Чарльза ключей от хижины, он наказал внимательно обыскать бывшую комнату Аллена, обнаруженную уже после отбытия Чарльза.

Господин Вард разговаривал с сыщиками в старой библиотеке сына. Покинув ее, они почувствовали явственное облегчение, словно бы вся комната дышала злом. Возможно, виною тому были жуткие легенды о старом алхимике, чей портрет некогда украшал деревянную панель над камином, а может, что-то совсем иное другое и менее конкретное повергало их в тревогу — в любом случае они все словно надышались ядовитых паров, исходивших от резного камина и временами сгущавшихся едва ли не до физически осязательной эманации зла.

Глава 5. Ужас и крах

1

Близился час, навеки клеймивший душу Маринуса Бикнелла Уиллета, — тот час, что состарил мужчину, чья молодость и без того осталась далече, еще на добрый десяток лет.

Доктор, подолгу совещаясь с Вардом-старшим, сошелся с ним во мнении относительно некоторых аспектов происходящего, в коих алиенисты бы усомнились. Он вывел, что существует некое ужасное движение, чьи адепты разбросаны по всему миру, — вне сомнений, связанное с некромантией и чем-то даже более старинным, чем салемские процессы. По крайней мере двое ныне живущих — и еще один, о ком Уиллету и Варду-старшему не хотелось думать в таком разрезе, — были одержимы, или и впрямь наделены полноценными личностями людей, ходивших по сей земле еще в 1690 году или даже раньше, вопреки всем законам природы. Деяния и цели этих злодеев, во чьи ряды вступил и Чарльз, весьма очевидно следовали из их переписок — они разворовывали могилы, независимо от древности, а особенно те, где покоились самые мудрые и могучие мужи, надеясь возродить из тлена и праха некий отпечаток умерших, чтобы напитаться их знаниями.

Эти нечестивые осквернители передавали друг другу останки известных людей с холодным расчетом ученых, обменивающихся книгами. Из потревоженного векового праха они добывали свою мощь и мудрость, несоизмеримо превосходящую всякое могущественное знание, когда-либо сосредоточенное в руках одной организованной группы. Ими были выработаны непотребные методы поддержки жизни в интересовавших их умах — в одном теле или же в разных, — и они, очевидно, получили возможность постигать сознания мертвецов, которых держали у себя. Оказалось, было зерно истины в древних причудливых трудах Бореля, где тот писал об изготовлении даже из древнейших останков неких «солей», из которых возрождались давно умершие. Есть формулы как для вызова призраков, так и для повторного упокоения оных, причем их действие столь досконально отработано, что им теперь с успехом можно научить кого угодно. Однако воскрешать мертвых следовало с осторожностью: надписи на древних надгробиях не всегда соответствовали истине.

Уиллет и господин Вард содрогались, делая один вывод за другим. Некие тени или голоса могут быть вызваны из неведомых бездн, а не только из могил, но манипуляции такого рода сопряжены с риском. Джозеф Карвен наверняка свершил немало такого, что даже у алхимиков считается запретным, а Чарльз — что же Чарльз? Какие силы из «потусторонних сфер» настигли его из времени Джозефа Карвена и обратили его рассудок к позабытому? Ему дали подсказки, и он ими воспользовался — он беседовал со страшным человеком в Праге и долго гостил у владельца замка в горах Трансильвании. Скорее всего, ему удалось найти могилу Джозефа Карвена. Заметка в газете, а также то, что его мать слышала по ночам, — наилучшее тому подтверждение. Что-то было им вызвано… и что-то — пришло. Громкий голос, слышанный всеми в Страстную пятницу, разнящиеся тембры в запертой лаборатории на чердаке — чьи они, столь глухие и будто извлекаемые из пустоты? Не были ли они устрашающими предвестниками явления того чужака, «доктора Аллена», с его почти потусторонним басом? Недаром господин Вард испугался, лишь один раз поговорив с этим человеком — человеком ли? — по телефону.

Дьявольский разум или голос, тень или живое существо явилось в ответ на тайные призывы Чарльза Варда в запертую лабораторию? Голоса спорили… «Кровь потребна три месяца кряду…» Боже Милосердный! Не после ли этого появились вампиры? Оскверненная могила Эзры Уидена, крики в Потаксете — кто бы задумал подобную месть, кто разыскал бы заброшенное логово, где некогда свершались черные дела? Уединенная избушка, бородач-незнакомец, ропот негодующих соседей, всеобщий страх… Окончательно недуг Варда-младшего не решались объяснить ни отец, ни врач, хоть оба и чувствовали, что в этот мир снова явился злой гений Джозефа Карвена, не сойдя с прежней дьявольской колеи, — или тут уместно заподозрить всамделишную одержимость самим дьяволом? Аллен определенно имел к этому какое-то отношение, и детективы должны были выведать что-то о том, чье существование так влияло на жизнь юноши. Между тем, поскольку уже почти не оставалось сомнений в существовании пространных катакомб под избушкой, следовало их найти. Хорошо осознавая скепсис других алиенистов, Уиллет на последнем совете с господином Вардом решил сам тайно спуститься в те неизведанные глубины. Уговорились на следующее утро встретиться у хижины, заручившись всеми необходимыми инструментами и снаряжением.

Утро шестого апреля выдалось ясным, и в десять часов запланированная вылазка произошла-таки. Вард-старший отпер дверь в покои сына своим ключом, зашел с доктором внутрь и внимательно все осмотрел. Судя по беспорядку, который царил в комнате доктора Аллена, перед ними здесь уже успели побывать детективы, поэтому оставалось лишь надеяться, что они нашли нечто стоящее. Конечно же, прежде всего их интересовал подвал, и мужчины, не мешкая, спустились вниз — туда, где в присутствии хозяина они еще раньше безо всяких результатов осмотрели каждый закуток. Какое-то время казалось, что старания их напрасны — поверхность грунтового пола и каменных стен была настолько однородной и обычной, что трудно было даже представить, будто бы где-то здесь, под ногами, зияет отверстие, ведущее в бездну подземелья. Тогда Уиллет сообразил, что поскольку этот подвал копали позже, очевидно, не зная о существовании катакомб внизу, то и искать вход в глубины следует среди недавних раскопок, которые проводил сам молодой Вард со своими сообщниками, когда искал старые схроны, о коих узнал уж точно не из простых деревенских слухов.

Доктор попытался поставить себя на место Чарльза и представить, где бы он, скорее всего, начал копать, однако этот метод дал не слишком много. Тогда он решил действовать методом исключения и начал осторожно осматривать всю поверхность подземного помещения — стены, пол, потолок, дюйм за дюймом в поисках подсказок. Круг поисков все ужимался и ужимался, покуда не ограничился небольшим участком у сливных труб, который доктор уже осматривал — и ничего не нашел. Теперь же, прибегая ко всем возможным способам и приложив еще больше усилий, он наконец обнаружил, что на самом деле перед ним нечто вроде крышки люка на угловом шарнире, которую можно повернуть и сдвинуть в сторону. Под ней открылась сплошная бетонная плита с еще одним люком, на этот раз круглым, в самом центре, и господин Вард в тот же миг нетерпеливо бросился к нему. Крышка легко поддалась, и несчастный отец уже почти поднял ее, когда Уиллет заметил, как в один момент страшно побледнело его лицо. Вард пошатнулся и опустил голову на грудь, задурманенный струей затхлого воздуха, ударившего из черной ямы.

Через мгновение доктор Уиллет уже вытаскивал из ямы своего теряющего сознание спутника и брызгал ему в лицо холодной водой. Вард-старший начал подавать слабые признаки жизни, однако видно было, что ядовитые испарения сильно навредили ему. Не желая рисковать, доктор Уиллет поспешил на Броуд-стрит за таксомотором и отправил слабо возражавшего страдальца домой — после чего, взяв электрический фонарик и прикрыв нос стерильной марлевой повязкой, снова спустился к открытому им подземелью. Затхлый дух немного развеялся, так что теперь Уиллет мог заглянуть в самую глубину стигийского жерла. Примерно на десять футов вниз уходил цементированный цилиндрический спуск со стальными скобами вместо лестницы на стенах, переходящий в истертые каменные ступени. Вероятно, когда-то они выходили прямо на поверхность — в юго-западной стороне от места, где ныне стояла избушка.

2

Уиллет безоговорочно признает, что, вспоминая стародавние легенды о Карвене, довольно долго простоял у жерла, не решаясь один сойти в злосмрадную бездну. В памяти его слишком хорошо отпечатались рассказы Люка Феннера о последней ночи вековечного алхимика на земле. Но долг все-таки возымел над ним верх, и он стал спускаться, прихватив с собой саквояж на случай обнаружения каких-либо важных улик. Аккуратно — опять-таки, был он далеко не молод! — доктор совершил спуск по скобам и ступил на скользкие ступеньки внизу. Свет фонарика выхватил из темноты очень древнюю кладку — влажные стены сплошь заплесневели. Все ниже и ниже уходили ступени, не спиралью, но тремя крутыми пролетами, где с трудом разминулись бы двое мужчин. Доктор Уиллет насчитал примерно тридцать ступенек, когда до него донесся едва слышный звук, заставивший его сбиться.

То был неземной звук, низкий и злобный, точно разгневанный рев Природы. Глухой вой, обреченный крик, безнадежный вопль неизбывной тоски и животной боли — никакими словами не передать было тех вгоняющих в слабость и дурноту, бередящих душу обертонов, ибо всякие слова послабляли, вульгаризировали впечатление от них. Не к этим ли звукам прислушивался Вард, когда его забирали? Уиллет не слышал ничего хуже за всю свою жизнь — и когда он спустился по лестнице до самого низа и осветил фонариком стены и высокие своды коридора, что тянулся подобием царства Аида, плутая в бесчисленных арках и ответвлениях, звук тот никуда не исчез, продолжая источаться из безвестного источника.

Зал, в котором доктор оказался, был примерно четырнадцати футов высотой и футов десять-двенадцать в ширину. Пол устилали огромные шлифованные плиты, на стены и своды нанесена была штукатурка. Трудно было оценить размах помещения — из-за мрака казалось, что оно теряется в бесконечности. В иных местах путь преграждали двери в старом колониальном стиле, состоящие из шести панелей, другие же проходы были открыты.

Преодолевая порожденную здешними смрадами и стенаниями оторопь, Уиллет принялся один за другим просматривать боковые арочные проходы, ведущие в утлые залы со сводчатыми каменными потолками. Назначение этих помещений казалось загадкой, но везде доктор замечал переплетения труб — сложные паровые и вентиляционные системы, проведенные давным-давно, но наверняка способные заинтересовать и современных инженеров. Никогда прежде и никогда потом ему не доводилось видеть таких инструментов — или их отдельных частей, — что были разбросаны тут и там, укутанные столетними вуалями пыли и паутины. Несомненно, они были разбиты умышленно — вероятно, людьми из группы, выступившей против Карвена. Однако не во все залы проникли незваные гости — и в тех, нетронутых, Карвен, вернее всего, ставил свои самые первые несложные опыты.

Наконец Уиллет обнаружил комнату, обставленную или по меньшей мере занятую совсем недавно — с расходомерами, горелками и пробирками, новыми стульями и занятыми литературой и оборудованием шкафами. На письменном столе по соседству со старинными пергаментами находились свежие записи, сделанные от руки. Увидев масляную лампу и канделябр, полный свеч, доктор достал из кармана благоразумно припасенные спички — и озарил помещение светом.

Темнота отступила, являя истинную рабочую лабораторию Чарльза Декстера Варда. Многие здешние книги доктор уже видел раньше, почти вся мебель была перевезена сюда из особняка на Проспект-стрит. Везде попадались хорошо знакомые Уиллету вещи, рождая чувство узнавания столь острое, что он почти забыл о том, в сколь страшном месте на самом деле находится, и перестал обращать внимание на стенания, хоть в лаборатории они слышались гораздо четче, чем на лестнице. Доктор решил, что прежде всего необходимо найти и изъять любые бумаги, в которых могло содержаться что-то важное, особенно же — те таинственные документы, разысканные Чарльзом за картиной в доме на Олни-корт. Но проще сказать, чем сделать, — начав поиски, Уиллет понял, сколь великие трудности ждут того, кто пожелает до конца разобраться в запутанном деле Чарльза Декстера Варда. Сотни папок, заполненных листами, исписанными убористо от руки, записи, порой переходящие в шифр, эзотерические схемы и рисунки — на обработку и анализ всего этого могли уйти месяцы, если не годы. Нашлись и целые связки писем, отправленных из Праги в Ракош, причем адреса на конвертах были проставлены рукой Орна или Хатчинсона. Эти находки доктор Уиллет отобрал, чтобы унести с собой.

Наконец в шкафчике красного дерева с затворенными стеклянными дверцами, украшавшем ранее библиотеку, доктор заприметил ворох старых бумаг Карвена. Он мигом признал их, пусть даже Чарльз в свое время дозволил ему лишь мимолетный взгляд на них. Там не было писем, адресованных Орну и Хатчинсону, равно как и шифрованного манускрипта с ключом к нему. Сложив бумаги в саквояж, доктор продолжил осмотр. Прежде прочего его беспокоило нестабильное состояние молодого пациента, и он уделил особое внимание последним записям, выявив в них один необычный аспект — невзирая на изобилие подобных документов, в их числе оказалось подозрительно мало таких, что писались почерком Варда-младшего до прорезавшихся в нем изменений. Самый поздний был датирован двухмесячной давности числом, а целые кипы насущных писаний, испещренных странными знаками и формулами, писались в манере Джозефа Карвена. Похоже, в последнее время Чарльз тщательно практиковал угловато-архаичную манеру стародавнего алхимика и поистине отточил ее до блеска. Доктор не нашел ни одного образца иного почерка, который мог бы принадлежать Аллену. Если он здесь действительно всем заправлял и верховодил — то, очевидно, Чарльз выполнял при нем роль писаря.

В новейших записях раз за разом повторялось двухчастное заклинание, которое к концу обыска Уиллет запомнил наизусть. Писалось оно в два параллельных столбца, причем левый был увенчан древним символом «главы дракона», коим в старинных календарях обозначали асцендент, а правый, соответственно, знаком «хвоста дракона», десцендентом[28]. Доктор почти подсознательно догадался, что второй столбец представляет собой тот же самый текст, записанный по слогам наоборот, за исключением конструкции ЙОГ-СОТОТ — имени, вернее всего? Подобная буквенная комбинация попадалась Уиллету и ранее, в письмах сподвижников Чарльза и оригинальных документах Карвена; ее он приноровился узнавать в самых разнящихся написаниях.

Уиллет мог поклясться, что формула ему что-то напоминает, и каждый раз, когда он ее встречал, по спине его проползали мурашки. Не в ту ли памятную Страстную пятницу миссис Вард слышала нечто подобное? Раз за разом, словно наваждение, повторялись знаки и символы, и доктор, сам того не замечая, стал нашептывать их, тщась уловить верное произношение.

В определенный момент ему показалось, что он набрал уже едва ли не больше бумаг, чем сможет продуктивно изучить, поэтому доктор решил больше ничего здесь не осматривать, пока не созовет здесь самый настоящий конгресс скептиков-алиенистов — пускай сами увидят все своими глазами и попробуют систематически обработать. Он еще должен был найти тайную лабораторию, поэтому, оставив саквояж в освещенной комнате, снова вышел в зловонный черный коридор, от чьих стен непрестанно исходила тусклая грибная флуоресценция.

Следующие несколько комнат, куда доктор попробовал наугад зайти, были пусты или же заставлены лишь трухлявыми ящиками да зловещими свинцовыми гробами, однако именно они поразили доктора размахом диких экспериментов Джозефа Карвена. Он подумал о бесследно канувших рабах и моряках, об оскверненных могилах во всех уголках земного шара и о зрелищах, которые, видимо, предстали пред очи участников провиденского рейда. По правую руку от него протянулась высокая каменная лестница, и Уиллет решил, что она, вероятно, вела к одному из служебных строений Карвена — возможно, к каменному флигелю с высокими окнами-бойницами. Неожиданно стены перед ним словно бы разошлись, а вонь и вой стали невыносимыми. Уиллет вышел в просторное помещение — такое большое, что луч фонарика не достигал его противоположного конца, лишь кое-где зацепляя толстые колонны, поддерживающие потолок.

Через некоторое время он подошел к колоннам, что стояли кругом, наподобие монолитов Стоунхенджа. Среди них на постаменте, к которому вели три ступени, возвышался резной алтарь; и алтарь тот был покрыт такой причудливой и необычной резьбой, что Уиллет сперва подошел ближе, чтобы осмотреть узор в свете электрического фонаря, но почти сразу отшатнулся, различив темные пятна, очернившие самую верхнюю плиту, и тоненькие струйки того же цвета, застывшие на боковых стенках. Потом он заметил противоположную стену и двинулся вдоль нее — она изгибалась большой дугой, кое-где разорванной черными прямоугольниками дверей, и была усеяна множеством пустых камер за железными решетками, где лежали железные кандалы для рук и ног, вделанные в каменный пол. Камеры были пусты, но ужасные запахи и мерзкие стоны никуда не делись — наоборот, они становились еще назойливее, иногда переплетаясь с другими звуками, похожими на удары по чему-то влажному…

3

Теперь уж все внимание Уиллета было приковано к ужасной вони и жуткому гвалту. В величественном зале с колоннами они ощущались четче, чем где-либо, однако даже в этом подземелье казалось, что звуки и запахи доносятся откуда-то снизу. Прежде чем среди темных ответвлений искать ступеньки, уводящие еще глубже под землю, доктор посветил фонариком на мощеный камнем пол. Плиты лежали неплотно, между ними с разными интервалами располагались одинаковые камни, беспорядочно перфорированные мелкими отверстиями, а в одном месте на полу валялась небрежно брошенная приставная стремянка. Как ни странно, именно от нее больше всего отдавало тем смрадом, что пропитал, казалось, все вокруг. Пока Уиллет прохаживался по зале, он понял, что и вонь, и звук сильнее всего ощущаются именно у тех ноздреватых плит — что это могут быть своего рода люки, за которыми скрываются проходы к еще более глубоко залегающим недрам ужаса. Присев близ одной из плит, доктор попытался поднять ее — и та сдвинулась, хоть и не без приложенных значительных усилий. Звуки снизу прибавили в громкости, пока доктор, дрожа всем телом, приподнимал тяжкий камень. Из глубин рванулся неописуемый смрад, и Уиллет, откинув плиту и направив луч фонарика в зияющую жуткой чернотой дыру, почувствовал сильное головокружение. Если он и чаял увидеть здесь лестницу, по коей возможно было бы сойти в простор подполья, полного ультимативных непотребств, его постигло разочарование — ибо в волнах адского смрада и надломленного визга увидел он только облицованное кирпичом колодезное жерло, диаметром приблизительно в полтора ярда. Не то что лестницы — вообще ничего, пригодного для спуска, не наблюдалось там, внизу. Под направленным в жерло лучом света вой вдруг сменился жуткими рыданиями и скрежещущими звуками, и после что-то глухо застучало и захлюпало. Уиллет дрогнул, боясь даже предположить, что за гадкая химера притаилась у него под ногами, однако собрал-таки волю в кулак и заглянул в грубо обтесанную шахту колодезя. Улегшись на пол, доктор опустил фонарик в нижний мрак на всю длину руки, чтобы пролить свет на находившееся внизу нечто. Поначалу он не мог разобрать ничего, кроме скользких замшелых кирпичных стен, сходивших вниз, в клоаку почти что физически ощутимой, неистовой скверны, но вот — различил, как на глубине примерно двадцати футов беснуется и клокочет темная, бесформенная масса плоти. Фонарик задрожал в руке доктора, однако он нашел в себе силы вновь посмотреть вниз и рассмотреть существо, заточенное в беспросветном мраке подпола. Чарльз обрек его на голодную смерть — его и сонм других тварей, брошенных в схожие колодцы под сводчатой залой. Кем бы те твари ни были, лежать спокойно в узких шахтах они не могли. Все долгие недели в отсутствие своего принципала они скребли стены, стенали и ждали его возвращения.

В следующий миг Маринус Бикнелл Уиллет пожалел о повторном взгляде, брошенном в шахту. Опытный хирург, повидавший на своем веку всякое, он оказался не готов к зрелищу, навек лишившему его душу покоя. При здравом разумении то был всего лишь материальный — следовательно, подчиняющийся всем законам сего мира, — объект средних размеров, но форм и пропорций столь чуждых, что разномастные его черты попросту не желали складываться в мозгу в единый завершенный образ, потому как образов подобных не могло быть и не должно было быть в принципе. Выронив фонарик из ослабевшей, повисшей плетью руки, Уиллет закричал — и этот панический фальцет не признала бы и его родная мать. Неспособный распрямиться и встать твердо на ноги, весь скованный ужасом, доктор полз прочь от влажного края колодца, по плитам, укрывавшим дюжины адских шахт, откуда в ответ на его испуганный крик несся кошмарный звук неизбывных мук. Грубый, необработанный камень плит ранил ему ладони, но он продолжал отступать, презрев боль, — его подгонял жуткий скрежет и хруст из ямы, где чудовище, полное бездумной агрессии, кинулось, судя по шумам, пожирать упавший фонарь. В оскверненной вонью темени Уиллет закрыл ладонями уши, чтобы не слышать глухих жалобных стонов, издаваемых сородичами плененной твари; липкая испарина покрыла его с ног до головы, и поверх нее его окутал со всех сторон полный сокрытых кошмаров мрак. Где-то внизу все так же клокотали десятки несчастных тварей, еще живых, — с одного колодца он собственноручно снял крышку… Да, конечно, виданная им внизу тварь — образ, который уже невозможно, как ни старайся, стереть из памяти, — нипочем не сумеет всползти вверх по скользким стенам, и все ж доктор весь дрожал от навязчивой мысли, что где-нибудь для нее найдется лаз или опора.

Что это была за тварь, Уиллет так и не уразумел. Она отдаленно напоминала резные изображения на алтаре, разве что была воплощенной в материи, а не в рисунке. Природа создать подобное никак не могла, и выглядело оно очевиднейшим образом незаконченным, сложенным из безобразных калечных частей. Уиллет предположил впоследствии, что Вард мог создать чудовищ из неправильно подготовленных «солей» и решить оставить их в живых ради услужения или для ритуальных целей — не будь они нужны, на алтаре не было бы и их подобий. Впрочем, там были изображены чудовища и пострашнее… но ведь и Уиллет распечатал лишь один колодец. В те моменты первой связной мыслью, пришедшей доктору на ум, была давно прочитанная фраза из старинных документов Карвена — Саймон-Иедидия Орн писал о том другу-алхимику: «Разумеется, когда Хатчинсон воссоздал Целое из того, что мы сумели собрать лишь в малой части, ничего, кроме овеществленного Порока, не случилось». И вместо того, чтобы вытеснить эти страшные слова, в памяти доктора, вливая в ужас новые соки, всплыл обугленный изуродованный труп, который, по свидетельству старца Слокэма, нашли в полях у Потаксета вскоре после разорения фермы Карвена. Чарльз однажды привел ему слова старика, утверждавшего, что тело походило и на человека, и на неведомого зверя, вот только не было ни тем, ни другим…

И сказанное давным-давно отдавалось эхом теперь в голове Уиллета, покуда он то в одну, то в другую сторону слепо метался на каменном полу подземелья. Дабы заглушить и умерить это эхо, он, сам не сознавая, обратился к гротескным строкам «Бесплодных земель» Т. С. Элиота[29], а потом и вовсе перешел на часто повторяющееся в бумагах Варда двойное заклинание, делая упор именно на вторую его часть — от «огтрод» к «за». Как ни странно, чуждые слова привнесли в его душу столь желанный покой, и через некоторое время Уиллет смог встать на ноги, горько сожалея о потерянном в паническом приступе фонарике и ошалело оглядываясь в поисках хотя бы самого слабого лучика света в чернильной черноте хладного подземелья. Никакой надежды на оный не было — и все же доктор напрягал глаза, высматривая хоть искру, хоть отблеск: ведь осталось же освещение в доме, откуда он сюда спустился!

Какое-то время спустя ему привиделись слабые блики где-то очень далеко, и Уиллет пополз им навстречу на четвереньках, щупая перед собой пол из страха упасть в открытый колодец или удариться об одну из бесчисленных колонн. Пальцы нашли ступень, ведущую к обагренному кровью алтарю, — и доктор с отвращением отдернул руку. После наткнулся он на камень со множеством отверстий, затем — на край провала и стал двигаться еще осторожнее, почти не отрывая ладоней от пола. Наконец колодец остался позади. Отродье, заключенное в нем, уже не выло и не бесновалось — похоже, щелочь батареи из сожранного электрического фонарика отравила его. Всякий раз, нащупывая пальцами отверстия в полу, Уиллет содрогался; когда он проползал над очередным колодцем, снизу раздавались громкие стоны, но обычно его полубесшумные движения никого не тревожили. Иной раз доктору казалось, что свет впереди слабеет — видимо, зажженные свечи и лампы одна за другой гасли. Мысль о том, чтобы остаться одному в кромешном чреве подземелья, заставила его рывком подняться на ноги и побежать вперед: теперь он мог не бояться упасть в колодец, ведь тот остался позади, а если угаснет свет в доме и он заблудится, одна останется надежда — на помощь Варда-старшего. Вскоре Уиллет вбежал из просторного зала в узкий коридор и, отчетливо видя впереди свет, поднялся в дом, дрожа от облегчения и не сводя глаз с медленно умирающего фитиля последней лампы, приведшей его назад в привычный мир.

4

В следующее мгновение доктор уже лихорадочно вливал в опустевшие лампы масло из канистры, которую приметил еще раньше, а когда черты комнаты снова проявились в свете, начал осматриваться в поисках какого-нибудь фонарика для дальнейшего осмотра подземелья. Каким бы он ни был напуганным, все же в нем сильна была и необъяснимая мрачная целеустремленность: он твердо решил заглянуть под каждый камень в своих поисках устрашающих тайн, стоявших за необъяснимым безумием Чарльза Варда. Так и не найдя фонаря, он решил взять самую маленькую из ламп, набил карманы свечами и спичками и прихватил галлон масла, которое решил приберечь на тот случай, если найдет еще какую-нибудь скрытую лабораторию по ту сторону ужасной залы с ее нечестивым алтарем и неизведанными закрытыми колодцами. Чтобы снова пройти по той территории, требовалась изрядная отвага, однако он знал, что должен это сделать. К счастью, ни устрашающий алтарь, ни открытая шахта не находились близ широкой стены с камерами, огибавшей пещеру, из которой, собственно, двери вели в дальнейшем направлении поисков.

Поэтому Уиллет вернулся обратно в большой зал с колоннами, наполненный смрадом и приглушенными завываниями. Он немного прикрутил фитиль, чтобы при тусклом свете лампы нельзя было даже издали различить очертания дьявольского алтаря и зияющее рядом со сдвинутой перфорированной плитой-крышкой отверстие в полу. По большей части за дверьми в дуговой стене находились небольшие каморки, порой пустые, порой заваленные весьма любопытным скарбом. В одной, например, оказалась истлевшая и напрочь запыленная одежда — панталоны, куртки и сюртуки полуторавековой давности; в другой — столь много вполне современных, новомодных нарядов, словно кто-то собирался принарядить небольшую армию. Однако более всего Уиллета настораживали то и дело попадавшиеся на пути большие медные лоханки, инкрустированные смальтой и выстланные изнутри отвратительной засохшей коркой. Они не понравились ему даже больше, чем причудливой формы свинцовые гробы, все еще частично сохранившие свое содержимое и испускавшие густой смрад, приглушавший даже едкое зловоние залы с колодцами.

Когда он прошел вдоль стены примерно половину зала, то увидел еще один коридор, подобный тому, который покинул, и в том коридоре также было немало отверстых дверей. К ним доктор и направился; сначала нашел три комнаты, где не было ничего интересного, но потом наткнулся на большой удлиненный кабинет, загроможденный резервуарами и столами, коптильнями и современными лабораторными принадлежностями, беспорядочно разбросанными книгами и бесконечными полками с банками и бутылками — все в нем свидетельствовало о том, что это и есть та самая обитель опытов Чарльза Варда, которую он искал. Здесь не было ни одного следа давнего пребывания Джозефа Карвена.

Запалив три уже заправленные здешние лампы, доктор Уиллет, ведомый живым интересом, изучил кабинет и его меблировку; исходя из объемов различных реагентов, что стояли в колбах на полках, молодой Вард интересовался какой-то из отраслей органической химии. В целом же по имевшемуся здесь оборудованию, в числе коего имелся и угрожающего вида операционный стол, нельзя было определить, чем именно занимался естествоиспытатель, — что, конечно же, разочаровывало. Среди лежавших на столе книг Уиллет заметил побитое временем издание Бореля, отпечатанное готическим шрифтом, и приметил, что в нем Вард подчеркнул тот же отрывок, что полтора века назад насторожил достойного мистера Меррита, пожаловавшего на ферму. Экземпляр Карвена наверняка пропал во время провиденской облавы вместе с другими его книгами по оккультизму.

Из лаборатории выходило три двери, и доктор начал по очереди проверять помещения за ними. За первыми двумя были бы обычные кладовые, не будь они набиты гробами, от полуистлевших до практически новых, и надгробиями, порой с хорошо читаемыми именами. Здесь также был склад одежды, и еще — несколько новых, наглухо заколоченных ящиков или коробов, но на последние Уиллет не стал тратить время. Наибольший интерес представляли фрагменты старого оборудования; видимо, то были инструменты самого Джозефа Карвена, изрядно пострадавшие от рук налетчиков, химическая параферналия[30] георгианской эпохи.

Третья дверь вела в просторное помещение с изобилием стеллажей и столом с двумя лампами в самом центре. Уиллет зажег обе и в их бриллиантовом свете принялся разглядывать громоздившиеся кругом полки. Самые верхние пустовали, большинство свободного места на остальных занимали изысканные сосуды — высокие, без ушек, наподобие египетских каноп[31], и приземистые, с одной ручкой, походившие на амфоры для фалерна[32]. Почти сразу доктор заметил, что сосуды, тщательно закупоренные, были классифицированы: канопы, что стояли с одной стороны комнаты, означались деревянной табличкой с надписью «Custodes», свисавшей на цепях с потолка над ними, а все амфоры в другой стороне проходили, соответственно, под грифом «Materia». Все сосуды, за исключением разве что самых вышестоящих, были полны, и каждому полагалась бирка с номером, очевидно, отраженным в некоем каталоге — однако Уиллет не стал его искать; к тому времени его больше интересовало, чем, кроме формы, отличаются эти вместилища, поэтому он наугад откупорил несколько каноп и амфор, дабы изучить их содержимое. Но везде его ждало одно и то же — в емкостях обоих видов хранили вещество однородное и почти невесомое: мелкодисперсный матовый порошок разнящихся оттенков серого. Что до оттенков — а единственно оттенками и различалось наполнение сосудов, — то здесь нельзя было отследить никакой четкой закономерности; не было связи даже между субстанциями каноп и амфор. Синевато-серый порошок мог оказаться рядом с розово-белым, а начинка любой амфоры могла прямо соответствовать той, что обнаруживалась в одной из каноп. Самой примечательной чертой всех этих порошков было то, что они не слипались. Уиллет мог набрать полную горсть, высыпать ее обратно — и на его ладони не оставалось и крупинки.

Вначале доктор никак не мог понять, что есть «Custodes» и «Materia» и почему емкости разного вида столь тщательно отделены друг от друга и не хранятся вместе с бутылками и склянками, стоящими в лаборатории. Внезапно он вспомнил, что «кустодес» и «материя» с латыни переводятся как «стражи» и «материалы». Первое слово не раз употреблялось в недавно полученном на имя доктора Аллена письме от человека, утверждавшего, что он — проживший мафусаилов век Эдуард Хатчинсон. Одна фраза запомнилась Уиллету почти полностью: «Вы мудро поступаете, уменьшая их количество… нет нужды держать овеществленными стражей, и в случае облавы меньше будет найдено Обличительных Свидетельств». Какой в этом смысл? «Стражи» поминались и ранее — когда Вард еще охотно делился с доктором своими находками, он поведал ему о дневнике Елеазара Смита, где тот описывал слежку за домом Карвена. В той хронике говорилось о загадочных допросах, подслушанных Смитом и Уиденом возле проклятого дома, еще до того, как Карвен полностью перенес свою деятельность под землю: пленных допрашивал сам алхимик и «охранники». Их-то, согласно Хатчинсону или его обновленному воплощению-аватару, Аллен больше не держал «овеществленными». Если зловещий сподвижник Чарльза не стал их воссоздавать — значит, они хранятся… здесь, в виде порошка, тех самых «солей», в которые члены колдовского заговора перерабатывали бесчисленные выкраденные трупы и даже более древние костные останки!

Так вот что содержалось в канопах: устрашающие плоды нечестивых опытов, усмиренный прах, который, вызванный к жизни дьявольским заговором, должен беспрекословно защищать своего воскресителя или принуждать к повиновению непокорных! Уиллет похолодел при одном воспоминании о том, что пересыпал из ладони в ладонь, и на мгновение ощутил необоримое желание убежать подальше от зловещих шкафов с безгласными, но, может статься, даже в таком виде способными следить за ним часовыми.

И тут его настигла иная мысль — об амфорах с «материалами» на противоположной стене. Если в них — не «стражи», то что? Уж не хранятся ли там останки величайших мыслителей всех веков, похищенные алхимиками для своих зловещих некромантических умыслов из крипт и могил? Тех самых умыслов, что, согласно отчаянному письму Чарльза Варда, способны потрясти мироздание до основ, — а он-то легкомысленно пересыпал сей прах!

Немного успокоившись, доктор снова начал внимательно разглядывать комнату. Заметив небольшую дверь, он подступил к ней и взялся изучать испещрившие ее символы. Те письмена! Бог знает, что это были за письмена! Ни в одной книге не видывал доктор таких письмен — смутно подобное лишь один из друзей Уиллета, болезный и вечно витающий в облаках Рэндольф Картер, воспроизвел однажды на бумаге, сославшись на то, что сей древний утраченный алфавит, обладающий невероятной колдовской силой, был явлен ему в одном затянувшемся фантасмагорическом сне.

От размышлений его отвлекла резкая вонь некой ядовитой химии, ясно различимая даже в зловонном воздухе подземелья. Без сомнения, она проникала из комнаты, находящейся за дверью. Уиллет сразу узнал запах: он исходил от одежды Чарльза Варда в день его вынужденного отъезда в лечебницу. Значит, он находился именно здесь, когда неожиданные посетители прервали его опыты. Юноша оказался благоразумнее своего предка, не оказав сопротивления. Полный решимости разгадать все тайны зловещего подполья, доктор взял лампу и, поборов страх перед неизвестным, переступил порог. Нет, он не успокоится до тех пор, пока не выяснит истинную причину безумия Чарльза Декстера Варда!

И вот — очередная комната, в этот раз — скуднейше обставленная: лишь стол, стул и вериги с крюками и зажимами, ворохом звеньев сваленные на полу. Кроме большой лампы, журнала с поеденными влагой страницами и карандаша, на столе находились две закупоренные высокие канопы — взятые, очевидно, из комнаты, где содержались «стражи», да позабытые здесь в спешке. Уиллет зажег свет и здесь — и взялся листать журнал, предложивший ему лишь краткие и не особо вразумительные заметки, набросанные угловатым карвеновым почерком:

Б. не мертв. Прошел сквозь стены, укрылся в земле. Повидал старого В. Изрекши «Саваоф», тот узрел истинный Путь. Трижды призвал того, чье имя ЙОГ-СОТОТ, на следующий день отвадил его. Ф. был намерен истребить всех, кто искусен взывать к Запредельным.

Когда свечение лампы проникло во все уголки тайной комнаты, Уиллет увидел, что стена напротив двери испещрена вбитыми колышками, с коих свисают бесформенные желтые саваны. Однако больший интерес представляли голые боковые стены, покрытые нанесенными на каменную основу при помощи зубила мистическими символами и формулами. На отсыревшем полу тоже красовалось нечто резное; вглядевшись, Уиллет различил большой пифагорейский пентакль в центре комнаты, а между ним и углами пола — четыре круга диаметром около трех с половиной футов. В одном из них, рядом с небрежно скомканной на полу желтой ветошью, стоял неглубокий килик[33] — взятый явно с полки при входе, — а за пределами круга доктор увидел амфору с пометкой «№ 118» на ярлыке. Амфору распечатали и опустошили, а в килике Уиллет с внутренней дрожью различил горсть сухого зеленовато-серого порошка, не разметанного по комнате лишь благодаря отсутствию сквозняков — явно высыпанного из сосуда с «материалом». Картина происходившего здесь была, с учетом всего изведанного, более-менее ясна — уточнения требовали, возможно, лишь подробности, но ценой им вполне могли стать остатки душевного покоя как самого доктора, так и родных Варда. Вериги, соль из амфоры «материала», две канопы «стражей», желтые саваны и формулы на стенах, записи в журнале, намеки из писем и легенд и целый калейдоскоп проблесковых сомнений и предположений — почти неподъемный груз знания…

С усилием прогнав прочь страшные мысли, Уиллет стал рассматривать высеченные на стенах знаки. Их покрывали зеленоватые пятна грибка, иная символика уже совсем стерлась — вероятно, ее нанесли еще в давнюю пору, — но и сам текст был более или менее знаком для того, кто читал заметки Карвена или всерьез интересовался историей магии. В одной формуле доктор безошибочно узнал фрагмент, который миссис Вард слышала от своего сына в ту зловещую Страстную пятницу прошлого года и который, как доктору потом объяснили знатоки сих дисциплин, был грозным обращением к тайным богам, обитающим вне границ физической сферы. Здесь оно было записано не точно так, как его передала по памяти мать Чарльза, и даже не так, как специалисты привыкли цитировать его по Элифасу Леви[34], однако же не приходилось сомневаться, что это — тот самый призыв. От слов Саваоф, Метатрон, Альмузин, Зариатнатмик Уиллет испытывал благоговейный трепет — невзирая на весь опыт столкновения с кошмаром, уже имевшийся за спиной.

Заклинание было высечено слева от дверного проема. Прилежащую справа стену также сплошь покрывали буквы и символы, и, вглядевшись, Уиллет остановил внимание на двухчастной формуле, не раз встречавшейся ему в подземном кабинете. Главным образом она совпадала с виденной в записях Варда — столбцы текста предваряли асцендент и десцендент, Глава и Хвост Дракона, — однако правописание существенно отличалось от современного, как если бы старый Карвен несколько иначе записывал звуки или же в более поздних исследованиях усовершенствовал произношение, повысив действенность призыва. Доктор попытался сравнить вырезанный в камне текст с тем, что до сих пор крутился у него в мыслях, однако это было непросто. Запись, которую он вспоминал, начиналась с «Y'ai' ng'ngah, Yog-Sothoth», а в настенной версии в начале было «Aye, engengah, Yogge-Sothothe», и в этом варианте, по его мнению, второе слово было гораздо важнее дробить на слоги.

Поскольку «поздний» вариант заклинания прочно засел у доктора в голове, это различие не давало ему покоя, и он принялся вслух проговаривать первую долю формулы, стараясь соотнести звуки с высеченными в камне буквами. Странно и угрожающе звучали эти древние инвокации во мраке подземелья, бередя родовую память о старинных колдовских наговорах, — и вторило им бездумное, богохульное стенание из глубоких ям, нечеловеческие каденции которого ритмично вздымались и опадали, пробиваясь сквозь смрад и тьму: йеин-нагх-йог-сотот-хи-лъгеб-фаи-тродог-аааз…

И откуда только взялся пронизывающий до костей холодный ветер, закружившийся по комнате будто в ответ на этот зов? Порывом своим он заставил трепетать пламень в лампах, и свет померк, сместился — надписи на стене смело, смазало властной рукой подступившего мрака. Всклубился чад, и запах, перекрывающий колодезную вонь из центральной залы, ощущавшийся и раньше, теперь стал едва ли переносим. Уиллет затравленно обернулся: из килика на полу, куда ссыпан был мелкий могильный порошок, завивались клубы удивительно плотного черно-зеленого дыма. Прах был принесен сюда из секции «Материалов», что же с ним теперь происходит… и почему? Изречена была первая доля формулы — «Глава Дракона», асцендент… неужели кто-то сейчас взаправду воскреснет? Как возможно подобное?

Доктор пошатнулся. Перед его мысленным взором мелькали обрывки прочитанного, разобщенные образы — все недавно увиденное и услышанное. «Как и встарь, вновь говорю Вам: не вызывайте из мертвой Золы, равно как и из Внешних Сфер, То, что не могучи усмирить. Держите постоянно наготове Слово, потребное для того, чтобы вернуть Нечто в Ничто, и немедленно остановитесь, если появится хотя бы тень сомнения, кто перед вами…»

…и вот завеса черно-зеленого дыма расступилась — кто-то был там, за ней, некая фигура неясных очертаний, зловещий потусторонний силуэт.

5

Маринус Бикнелл Уиллет даже не надеялся, что кто-то, кроме самых близких друзей, поверит хотя бы частично его рассказу, поэтому не выносил эту историю на суд широкой общественности. Лишь несколько посторонних слышали ее из третьих уст и, конечно же, преимущественно посмеивались над ней, говоря, что доктор уже стареет. Ему посоветовали уйти в длительный отпуск и в дальнейшем избегать дел, связанных с нервными потрясениями. Однако господин Вард знал, что опытный врач глаголет жуткую правду. Разве он сам не видел своими глазами тот ужасный лаз в подвале избушки? Разве же Уиллет еще в одиннадцать часов того злосчастного утра не отправил его, отравленного и больного, домой? Разве он напрасно названивал доктору целый вечер и на следующий день, разве не он поехал в полдень назад в тот проклятый дом, где и нашел своего друга невредимым, хоть и без сознания, на одной из кроватей на втором этаже? Уиллет хрипло дышал — и когда господин Вард дал ему немного хереса из бутылки, открыл глаза широко-широко и сбивчиво что-то забормотал. Вард-старший почти ничего не разобрал, кроме как «колодцы… борода… глаза за стеклами… кто же это такой». Эти последние слова доктора прозвучали особенно странно, если учесть, что обращался он к аккуратному, чисто выбритому джентльмену, которого знал уже много лет.

Залитая ярким полуденным светом, избушка была такой же, как и сутки назад. Да и Уиллет был одет в точности так, как вчера, — разве что брюки его были протерты на коленях и замараны подземной плесенью, чей кислый дух живо напоминал господину Варду зловоние, исходящее от одежд его сына, — в тот день, когда Чарльза забирали в лечебницу. Фонарик, с коим доктор спустился под землю, куда-то запропастился, однако неподалеку валялся саквояж — опустошенный, без всех собранных под землей бумаг и улик. Прежде чем вдаваться в какие-либо объяснения, Уиллет со зримым значительным усилием, нетвердо ступая, спустился в подвал и попытался вновь сдвинуть роковую плиту у сливных труб. Та не поддавалась. Доктор пошел туда, где оставил инструменты, так и не понадобившиеся до сей поры, взял зубило и принялся по одной выламывать крепкие доски. Внизу оказался свежий слой бетона без единой прорехи. Пропал дышащий вредоносным подземным газом люк, исчез доступ к адскому лабиринту и колодцам с безымянными вопящими тварями, к тайной лаборатории, чьи стены покрывали резные формулы. Доктор Уиллет ухватил Варда-старшего за грудки.

— Вы же сами видели, — процедил он. — Сами видели, обоняли тот смрад…

Мистер Вард, удивленный и испуганный, утвердительно кивнул.

— Тогда я все объясню вам, — бросил доктор, выпуская его и шумно выдыхая.

Они нашли наверху самую солнечную комнату, сели в кресла, и доктор утомленным тихим голосом целый час пересказывал господину Варду свои похождения. С чем сравнить тот силуэт, что возник в шедшем из килика зеленоватом дыму, он не знал и был слишком измотан, чтобы задаваться всерьез вопросом о его природе. Проведя некоторое время в молчании и лишь беспомощно покачивая головой, Вард-старший наконец спросил осторожным шепотом:

— Как думаете, может, стоит попробовать распечатать подпол вновь?

Уиллет в ответ смолчал. Явление потустороннего гостя оставило его в смятении; он не знал, что и думать по сему поводу. Тогда Вард задал менее трудный вопрос:

— Куда же он ушел? После того, как перенес вас сюда и заделал тот вход…

И снова доктор ничего не ответил.

Однако неведомый пришелец все же оставил доказательство своего существования. Прежде чем уйти, Уиллет полез в карман за носовым платком. Помимо свеч и спичек, взятых в лаборатории Варда, он нащупал неизвестно как попавший туда клочок бумаги. То был ничем не примечательный листок, вырванный, скорее всего, из журнала, хранившегося в комнате с пентаклем на полу, — и слова были написаны на нем обычным оливковым карандашом, одним из тех, что лежали на столе рядом с тем журналом. Бумажка была очень неряшливо сложена в несколько раз и, если не считать слабого кисловатого запаха подземелья, не несла на себе никаких отпечатков потустороннего. Однако сам текст, бесспорно, был более чем странен, являя собой письмена неизвестной эпохи. Старательно выведенные строки дышали средневековой тьмой и были едва ли пригодны для прочтения даже специалистам по тайнописи. Тем не менее иные комбинации символов казались странным образом знакомыми. Ниже приведена эта короткая записка, чей секрет заставил двух потрясенных взрослых мужчин после первого же ознакомления ринуться на улицу к автомобилю Варда-старшего и поехать сперва в место, где можно было спокойно пообедать, а затем — в библиотеку имени Джона Гея[35], что на холме.

В библиотеке Вард и Уиллет без труда раздобыли подробные пособия по палеографии и просидели за ними до наступления темноты и зажжения величественной хрустальной люстры под потолком. В конце концов они обнаружили-таки требуемое: мистическая вязь оказалась шрифтом, бывшим в ходу в раннем средневековье, саксонским алфавитом восьмого или девятого века — бурного времени, когда тонким кружевом нового христианского учения прикрывались древние языческие религии с их невыразимыми ритуалами, а на Британских островах под бледным серпом луны в руинах римских крепостей Карлеона, Хексема и близ крошащегося Вала Адриана свершались тайные обряды. Автор записки изъяснялся на латыни, какой ее помнила та варварская эпоха: «Corvinus necandus est. Cadaver aq(ua) forti dissolvendum, nec aliq(ui)d retinendum. Tace ut potes», что можно приблизительно перевести как: «Карвен должен быть уничтожен. Тело предать кислоте, ничего не оставляя. Храните молчание».

Расшифровав текст, Уиллет и господин Вард долго не знали, что сказать. После всего пережитого ничто уже не могло их удивить. Они просидели в библиотеке до самого закрытия, затем отправились на Проспект-стрит и проговорили в доме Вардов всю ночь, не придя ни к какому решению. Доктор пробыл там до послеобеденного воскресного часа; наконец позвонили детективы, отправленные развенчать тайну доктора Аллена.

Мистер Вард, нервно измерявший шагами комнату, бросился к телефону и, услышав, что расследование почти закончено, попросил явиться с рапортом к следующему утру. Он, как и доктор, не сомневался, что Карвен, надлежащий уничтожению по воле автора записки, и есть тот прячущий глаза за очками лукавый бородач — ведь сам Чарльз боялся его и в том своем письме оставил точно такое же распоряжение. В европейской корреспонденции к Аллену обращались как к Карвену, и он, без сомнения, полагал себя новым воплощением алхимика — едва ли подобное можно назвать простым совпадением. И разве не Аллен намеревался умертвить Чарльза по наущению некоего субъекта, назвавшегося Хатчинсоном, — если молодой историк вдруг сделается «непослушным и строптивым»? Определенно стоило как можно скорее найти этого сумасброда и пресечь его злые деяния.

В тот же день, без надежды добыть хоть малую щепоть сведений касаемо величайших тайн этого дела из того единственного источника, который мог этими сведениями поделиться, отец Варда вместе с доктором навестил молодого Чарльза в лечебнице. Уиллет с напускным спокойствием поведал о том, что увидел в подземелье, приведя множество деталей, доказывающих правдивость рассказа. Лицо юноши стало мертвенно-бледным. Дойдя до каменных колодцев и заключенных в них чудовищ, Уиллет постарался, как мог, расцветить свое описание устрашающими подробностями, однако Чарльз оставался безучастным. Уиллет на минуту умолк, потом негодующе заговорил о том, что несчастные существа умирают с голоду, огульно обвинив их содержателя в бессердечии и жестокости. Однако в ответ он услышал лишь сухой смешок. Поняв бесполезность отнекиваний, Вард-младший обратился к проблеме с замогильным юмором — выдав свистяще-надтреснутым голосом:

— Будь прокляты эти твари, они и впрямь едят, но им же оно ни к чему! Редкие птицы, не правда ли? Месяц, говорите, без еды? Будет вам, сэр, что для них месяц! Знаете же, экая сыгралась шутка с бедным старым Уипплом с его добродетельным бахвальством? Говорил, всех там истребит. Черт подери, да он бы наполовину оглох от одного лишь зова Запредельных, и скулеж тот колодезный даже бы не услышал! Ему бы и в голову не пришло, что там вообще кто-то есть! Клянусь вам, сэр, те проклятые твари воют с тех самых пор, как Джозеф Карвен был убит, — сто пятьдесят семь лет тому назад!

Больше Уиллет ничего не добился от молодого человека. Покоробленный, но против воли поверивший в эти слова, он продолжил рассказ в надежде, что хоть какая-нибудь подробность лишит молодого человека его ненормального самообладания. Глядя на его лицо, доктор не мог не ужаснуться переменам в нем — что и говорить, этот новый Чарльз явно прошел огонь и воду и теперь почти что пробуждал страх. Лишь упоминание комнаты с пентаклем и зеленоватого порошка в килике чуть сдвинуло глыбу его самодовольства — но, укрывшись за насмешкой, он заверил доктора в том, что заклинания, вырезанные на стенах, безмерно стары и бессмысленны для человека, что не знаком досконально с колдовством.

— Знай вы слова, — сказал он, — способные пробудить к жизни прах в той чаше, вас бы не было здесь и сейчас. Сто восемнадцатый образец из моей коллекции — уверяю, вы ужаснулись бы, заглянув в поименованный список, что лежал в другой комнате, и поняв, кто это был. Я его еще ни разу не вызывал, но как раз собирался это сделать, когда вы приехали, чтобы сопроводить меня в больницу.

Тут Уиллет сказал ему о произнесенной формуле и о черно-зеленом дыме — и впервые узрел неподдельный страх на лице Чарльза Варда.

— Так у вас получилось… и вы — здесь, передо мной? — произнес он, но уже не хриплым шепотом, а фальцетом, недобрым звонким эхом отдавшимся в комнате.

Уиллет, решив воспользоваться внезапным волнением своего пациента, быстро процитировал отрывок из письма, который запомнил наизусть:

— Из надгробий разве что одно на десяток осталось на своем месте — уверенности нет.

После он молча вынул из кармана полученное им послание на варварской латыни и поднес к глазам историка. Результат превзошел все ожидания — Чарльз Вард побледнел еще пуще прежнего и обмяк без чувств.

Конечно, весь этот разговор происходил совершенно секретно от трудившихся в лечебнице алиенистов, дабы те не обвинили отца пациента и своего коллегу в потакании бредовым состояниям подопечного. Поэтому доктор Уиллет с господином Вардом без посторонней помощи подняли упавшего молодого человека и положили его на кушетку. Тот, едва очнувшись, забормотал что-то про весть, которую надо немедленно доставить Орну и Хатчинсону. Когда сознание всецело возвратилось к Чарльзу, доктор поставил его в известность, что из помянутых им двоих по крайней мере один — недруг, науськивающий доктора Аллена убить его. Открытие не произвело особого впечатления на историка — на лице его и так застыла маска глухой безнадежности. После этого он не произнес больше ни слова, поэтому отец несчастного и Уиллет удалились, напоследок еще раз предупредив его насчет Аллена, на что юноша ответил, что об этом персонаже «уже должным образом позаботились» и что больше он не причинит ему никакого вреда, даже если очень захочет. Эту фразу сопровождал злобный смешок, от которого мороз шел по коже. Уиллет и Вард знали, что Чарльз не сможет предупредить двух странных сподвижников Аллена о возможной угрозе — администрация лечебницы задерживала для проверки все письма от пациентов и не пропускала те послания, что носили явные признаки бреда.

Впрочем, история с Орном и Хатчинсоном, если то действительно были салемские колдуны-изгнанники, имела интересное продолжение. Движимый каким-то неясным предчувствием, рожденным ужасами последнего времени, Уиллет связался с международным пресс-бюро и попросил присылать ему сообщения о всех достойных внимания преступлениях и просто странных событиях в Праге и на востоке Трансильвании; за полгода в изобилии переведенных статей, отправленных ему, удалось найти две, на взгляд доктора, весьма важные. В первой речь шла о полном разрушении особняка в старейшем квартале Праги и исчезновении тамошнего нелюдимого старожила по имени Йозеф Надек, о ком все соседи отзывались как о «человеке, который жил всегда»; во второй — о прогремевшем в горах Трансильвании, к востоку от Ракоша, взрыве, стершем с лица земли вместе со всеми обитателями древний замок Ференци. Тот пользовался настолько дурной славой у местных крестьян, что владельца собирались вызвать в Бухарест для допроса, но трагический инцидент, оборвавший феноменально долгую жизнь барона Ференци, поставил в деле жирную точку.

Уиллет осознал, что тот, кто составил записку угловатым саксонским почерком, способен и на большее, чем простое предупреждение; доверив доктору разобраться с Джозефом Карвеном, он решил собственноручно уничтожить Орна и Хатчинсона. Об участи, постигшей этих двоих, Уиллет предпочел не думать.

6

На следующее утро после свидания с Чарльзом доктор поспешил к Варду-старшему, чтобы присутствовать на переговорах с детективами. Уверенный в настоятельной необходимости ликвидации или как минимум помещения под стражу Аллена, он был намерен убедить в том и своего друга. В этот раз они не поднимались в библиотеку — на верхний этаж вообще старались лишний раз не заходить из-за странного тошнотворного запаха, который все никак не желал выветриться. Слуги приписывали такое зловоние порче, навлеченной на дом портретом Карвена.

В девять часов утра прибыли трое сыщиков. Они немедленно выложили перед Вардом и Уиллетом все карты — разыскать некоего Тони Гомеса, мулата-слугу, у них не вышло, да и о местонахождении самого Аллена ничего известно не было. Зато не было недостатка в свидетельствах со стороны жителей Потаксета. В их кругах Аллен почитался за настоящую ходячую аномалию — он носил, по общему мнению, крашеную либо вовсе накладную бороду (догадка подтвердилась поздними находками в хижине Варда) и обладал поистине экзотическим тембром голоса, памятным Варду-старшему даже по единичному телефонному разговору — гулким, словно отдававшимся многократным эхом. Взгляд его, по свидетельству сталкивавшихся с ним, был тяжел, и это не могли утаить и дымчатые стекла очков в роговой оправе. Один лавочник во время переговоров увидел образец почерка Аллена и заявил, что он очень странный и неряшливый; это было подтверждено карандашными пометками неясного смысла, найденными в его комнате и опознанными опрошенным. В связи со слухами о вампиризме, ходившими прошлым летом, большинство сплетников считали, что настоящим вампиром был Аллен, а вовсе не Вард-младший. Заявления были получены также от официальных лиц, посетивших потаксетскую резиденцию после неприятного инцидента с ограблением грузовика. Они не заметили в «докторе» ничего странного, но утверждали, что распоряжался там именно он, а Чарльз лишь выполнял приказания. В доме царил полумрак, и они не смогли ясно разобрать черты лица, но узнали бы их, увидя вновь. Борода Аллена выглядела фальшивой; они также вспомнили, что на лбу над правым глазом у него имелся небольшой шрам. Тщательный обыск в комнате не дал существенных результатов — разве что добыты были в изобилии карандашные заметки, набросанные угловатым почерком, идентичным, как понял Уиллет с первого взгляда, тому, что был в материалах исследований покойного Карвена и в журнальных записях, виденных доктором в канувших катакомбах ужаса.

Теперь, когда Уиллет и Вард-старший столько узнали, им открылся столь глубокий и всеохватный морок, что они внутренне содрогнулись, ибо обоим тотчас пришла в голову одна смутно-неправдоподобная догадка. Борода-фальшивка и затемненные очки, причудливый почерк Карвена, старый портрет с крошечным шрамом на лбу; и в больнице — более не похожий на самого себя Чарльз с таким же шрамом. Плюс ко всему тот глухой голос в телефонной трубке — тот, что прорезался, когда его сын на мгновение забыл о жалком шепоте, на который был якобы обречен болезнью…

Кто видел Чарльза и Аллена вместе? Полицейские — лишь единожды. А потом? Аллен якобы уехал, когда Чарльз неожиданно позабыл о своем страхе и переселился в Потаксет. Карвен — Аллен — Вард: по какому дьявольскому умыслу сплавились воедино две эпохи и два человека? Ошеломительное сходство портрета с Чарльзом… та всецело неясная причина, по которой и Аллен, и Чарльз подражали почерку Карвена даже тогда, когда за ними никто не следил… их нечестивые труды — исчезнувшие катакомбы, оголодавшие твари в зловещих колодцах, колдовская формула, чье изречение привело к неописуемым результатам, послание на латыни в кармане Уиллета, документы, письма, разговоры о могилах, «солях» и немыслимых открытиях… что из всего этого следует? И тогда мистер Вард, сам толком не зная зачем, передал детективам кое-что, попросив показать торговцам, общавшимся с Алленом. Вручил он им фотографию своего бедного сына — ей он аккуратно пририсовал чернилами очки в толстой оправе и изобильную лицевую растительность по типу той маскарадной фальшивки, что нашлась в комнате Аллена.

Два часа господин Вард вместе с доктором провели словно в остановившемся отрезке времени, пропитавшемся донельзя гнетущей атмосферой старого дома, то и дело поглядывая на опустевшую панель над камином, откуда некогда бросал в мир свой надменный взор старый алхимик Карвен. Наконец детективы вернулись — и подтвердили, что «украшенная» Вардом-старшим фотокарточка, согласно свидетелям, подозрительно напоминает доктора Аллена.

Аллен… Вард… Карвен… все это становилось слишком невероятным для любой логической связи. Уиллет обтер носовым платком испарину со лба. Что молодой историк вызволил из небытия и что оно с ним сделало? Какова правда за всеми этими туманами? Кем был Аллен, намеревавшийся убить Чарльза за «Непослушание и Строптивость», и почему перепуганный юноша в своем последнем отчаянном воззвании настаивал на растворении тела Аллена в кислоте? Почему в записке-предупреждении на архаичной диалектической латыни, о чьем происхождении никто не осмеливался и слова сказать, также говорилось о кислотной эрадикации — но уже в отношении «Карвена»? Кто кого подменил, когда так вышло? В день, когда Уиллет получил от младшего Варда паническое письмо, юноша все утро проявлял крайнюю нервозность, но впоследствии поведение его резко и необъяснимо изменилось. Он украдкой покинул дом, но обратно вернулся не таясь, прошествовав мимо охранявших его людей. Очевидно, что-то произошло, когда он покинул свое убежище. Но нет — ведь потом, войдя в библиотеку, Чарльз вскрикнул в страхе! Он что-то нашел там… или же что-то нашло там его? Тот симулякр, что бесстрашно проскользнул внутрь, не замеченный уходящим, — не это ли чужак, выдавший себя за раздавленную ужасом личность, никуда на самом деле не выходившую? И разве же дворецкий не припоминал странные звуки?

Уиллет разыскал слугу и задал тому на ухо пару вопросов. Что-то неладное тогда и впрямь имело место — прозвучал вскрик, перешедший в придушенный хрип, а затем не то грохот от падения, не то треск чего-то под подошвой, не то все это вместе. И мистер Чарльз как будто стал совсем другим, когда молча вышел из дома. Рассказывая об этом, дворецкий то и дело покачивал головой и морщился от вони, шедшей от распахнутого окна наверху.

В доме поселился неодолимый страх, и только деловитые детективы будто не желали ничего замечать. Правда, и они пребывали в некоторой еле заметной оторопи — в ходе дела они явно обнаружили нечто неприглядное. Доктор Уиллет лихорадочно осмысливал новые сведения и время от времени начинал бормотать что-то себе под нос, вновь и вновь смыкая и размыкая в уме звенья ужасающей событийной цепи.

В конце концов мистер Вард подал знак, что беседа закончена, и все, кроме него и доктора, удалились. Полдень пребывал в самом разгаре, однако в комнате царили сумерки, словно проклятье вечной ночи коснулось дома Вардов. Уиллет с холодной серьезностью обратился к хозяину с требованием дальнейшее следствие препоручить ему одному; вот-вот вскроются обстоятельства такого рода, каковые проще вынести другу семьи, нежели любящему родителю. Как домашний врач он испросил определенной свободы действий — и, прежде всего, велел оставить его одного наверху, в библиотеке Чарльза, до тех пор, пока он сам не сочтет нужным покинуть ее пределы.

Господин Вард, совсем потерявшийся в потоке обрушивавшихся на него со всех сторон — одно страшнее другого — известий, не стал возражать. На полчаса доктор Уиллет заперся в помещении со старинной деревянной панелью, спасенной из дома на Олни-корте, и его друг ловил всякий идущий оттуда звук. Скрипела сдвигаемая мебель, и вот тугие петли издали раздраженно-жалобный звук… потом доктор, как и Чарльз до него, приглушенно вскрикнул. То был, впрочем, вскрик скорее горести, нежели испуга, — и после него плотно прилегающую дверцу стенного шкафа над камином, к которой доктор, очевидно, освобождал доступ, с силой захлопнули.

Повернув ключ в замке, Уиллет вышел из библиотеки бледнее бледного, с обращенным в себя взглядом, и потребовал принести ему… вязанку дров для камина: что-то в комнате холодновато, а от электрического отопления толку — чуть. Господин Вард, не посмев задать ему ни одного вопроса, немедленно послал за поленьями, и дворецкий, складывая их в библиотеке, заметно вжимал голову в плечи в опаске. Тем временем Уиллет успел побывать в находившейся по соседству бывшей лаборатории Чарльза и забрать оттуда кое-что оставшееся после июльского переезда. Взятое он сложил в корзину с крышкой — господин Вард так и не увидел, что же это было.

Затем доктор снова заперся в библиотеке, и по густым клубам плотного дыма, льнувшим к оконным стеклам, стало понятно, что в камине разожжен огонь. Долго слышался шорох газет, затем вновь раздался натужный скрип петель дверцы шкафа за панелью, и за ним — звук падения чего-то тяжелого, никому из подслушивающих не понравившийся. За двумя сдавленными выкриками доктора последовал невыразимо жуткий шелест-свист, и из трубы повалил очень темный и едкий дым, на который, увы, не сыскалось ветра. У господина Варда закружилась голова, и прислуга сбилась кругом него в кучу, в страхе взирая на жирную змею черного смога, выползающую из трубы на кровлю. Прошла будто бы целая вечность, прежде чем «шкура» той змеи посветлела и истаяла, а за закрытой дверью Уиллет стал выскребать из камина пепел и возвращать сдвинутую мебель на место, предварительно захлопнув вновь стенной шкаф.

И вот доктор встал на пороге библиотеки — бледный, чем-то явно опечаленный и усталый. В руке он держал все ту же закрытую корзину. Окно он оставил после себя открытым, и в комнату вливался теперь приток свежего воздуха. Панель осталась на своем прежнем месте над камином, но в ней не чувствовалось более ничего зловещего, словно изображение Джозефа Карвена никогда не пятнало ее собой. Надвигалась ночь, однако темнота уже не грозила тревогами, навевая лишь мягкую меланхолию.

Доктор никому не рассказал, чем занимался в библиотеке, ограничившись краткой ремаркой в адрес господина Варда:

— Нет времени объяснять. Одно замечу — магия, а в ее существование ваш сын верил свято, и глупо мне не уважить эту веру, — работает по-всякому. Известными мне методами я очистил это жилище от порчи. Отныне и впредь можете спать спокойно.

7

То, что «чистка» для доктора Уиллета в определенном смысле стала испытанием не менее суровым, чем его ужасные приключения в подземельях, наглядно иллюстрирует по крайней мере тот факт, что старый врач, едва переступив порог собственного дома, тут же свалился без сил. Трое суток не покидал доктор свою спальню, хотя слуги вполголоса судачили о том, что в среду, в самый полночный час, парадную дверь тихо открыли и через мгновение затворили почти без шума. К счастью, наблюдения свои недосужий этот люд не сопоставил со следующей заметкой из «Ивнинг Бюллетин»:

УПЫРИ ИЗ НОРТ-ЭНДА СНОВА В ДЕЛЕ

Десятимесячное затишье после подлого акта вандализма на участке Уиденов, что на Северном кладбище, прервалось сегодня утром, когда ночной сторож Роберт Гарт снова застал грабителя. По случаю выглянув из сторожки около двух ночи, Гарт заметил неподалеку огонек лампы или карманного фонарика в северо-западном направлении; открыв дверь шире, он заметил фигуру «артиста садовой лопаты», хорошо обрисованную электрическим светом. Едва начав идти навстречу, Гарт увидел, как мужчина стремглав бросился к центральному входу, выбежал за ворота и канул в темноту прежде, чем сторож смог к нему приблизиться, не говоря уже о том, чтобы поймать преступника.

Как и в прошлогоднем случае с расхитителями могил, спугнутый вандал не успел навредить кладбищенскому имуществу. На пустующей ныне доле участка Вардов была перекопана земля, но поблизости не было ничего, что хотя бы отдаленно напоминало бы гроб, а ни одну из уже имеющихся там могил не потревожили.

Гарт, сообщивший о преступнике только то, что это был невысокий мужчина с густой бородой, склоняется к мысли, что во всех трех случаях действовали одни и те же люди, но правоохранители из Второго полицейского участка считают иначе, ссылаясь на иной характер второго эпизода, когда из земли с особым цинизмом извлекли древний гроб и раскололи могильный камень.

Первый из случаев, когда, по мнению обеспокоенной общественности, злоумышленникам помешали что-то похоронить, случился в марте прошлого года; то преступление приписывают бутлегерам, пытавшимся обустроить в крайне неподходящем месте тайник. По словам сержанта Райли, третий случай, возможно, имеет какую-то связь с самым первым. Офицеры Второго участка сбиваются с ног, пытаясь поймать банду негодяев, ответственную за эти неоднократные циничные преступления.

Доктор Уиллет отдыхал весь четверг, словно оправляясь от недавнего потрясения — или, раз уж на то пошло, готовя себя к потрясению грядущему. Вечером он написал письмо господину Варду; оное доставили на следующее же утро, и после его прочтения не вполне проснувшийся еще господин Вард надолго впал в глубокую задумчивость. С воскресенья он все никак не мог вернуться к работе, не придя в себя после шока, вызванного всем услышанным и увиденным, пуще прочего — жуткой «чисткой», однако послание Уиллета удивительным образом успокоило его, несмотря на сулимые им скорби и новые мрачные тайны.

Барнс-стрит, 10,

Провиденс, Род-Айленд

12 апреля 1928

Дорогой Теодор,

Мне кажется, я должен адресовать тебе хоть слово, прежде чем совершить то, что я задумал сделать завтра. Это положит конец всем тем ужасам, сквозь которые мы с тобой прошли (ибо что-то мне подсказывает, что никому и никогда больше не проникнуть в то ужасное место, о коем нам обоим известно), однако боюсь, что душевное спокойствие не возвратится к тебе без подробных объяснений и заверений с моей стороны.

Ты знаешь меня еще с мальчишеской поры, так что, думаю, не станешь возражать, когда я скажу, что некоторые загадки лучше оставить неразгаданными, а иные феномены — неисследованными. Тебе лучше оставить любые домыслы по поводу дела Чарльза, и я, считай, приказываю тебе хранить молчание пред лицом его матери — хватит с нее и уже имеющихся подозрений.

Когда я завтра позвоню в твою дверь, Чарльз уже покинет пределы лечебницы. Он совершит побег — и это все, что должны знать окружающие. Конечно, какой молодой человек, пусть даже и не вполне в своем уме, захочет терпеть притеснения — такое сплошь и рядом случается. Со временем ты сможешь с надлежащей деликатностью, без спешки, посвятить жену в обстоятельства его недуга — и тогда наконец уйдет нужда посылать ей отпечатанные на машинке письма от имени сына. Настоятельно рекомендую тебе навестить ее в Атлантик-Сити, да и самому немного отдохнуть — видит Бог, ты заслужил покой. Сам же я отправлюсь на юг, дабы успокоиться немного и отрешиться от тяжелых дум.

Так что ни о чем меня не спрашивай, когда я завтра позвоню в твою дверь. Возможно, что-то пойдет не так, но в таком случае я тебя уведомлю. Однако не думаю, что до этого дойдет. Тебе больше ни о чем не придется беспокоиться, потому что Чарльз будет в полной безопасности. Он уже в месте более надежном, чем ты можешь помыслить. Можешь также не бояться Аллена; он теперь — такое же достояние прошлого, как и портрет Карвена, и если завтра я объявлюсь на твоем пороге, тем окончательно подтвердится факт исчезновения этого человека с лица земли. Автор записки на латыни, думаю, также никогда не потревожит ни тебя, ни твоих домочадцев.

Но будь готов столкнуться с великой скорбью — и всячески помоги своей супруге пережить ее. Я должен откровенно признаться, что бегство Чарльза никак не означает, что он к вам вернется. Его поразила весьма специфическая болезнь, и от нее, увы, спасения нет. Могу утешить тебя единственно тем, что он никогда не был злодеем или даже сумасшедшим в истинной мере сего слова — а всего лишь любознательным, умным и полным усердия парнем, чья страсть ко всему древнему и таинственному не принесла хороших плодов. Он постиг то, что превыше разума смертных, и мрачная тень тьмы времен пала на него.

А сейчас я подхожу к делу, в котором прошу тебя верить мне еще безоговорочнее, чем до сих пор, — потому что относительно судьбы Чарльза не должно быть никаких недомолвок. Скажем, где-то через год, если хочешь, ты сможешь подвести под этим делом достойную черту, потому что парня более не будет на свете. Установи надгробие на своем участке Северного кладбища, на десять футов западнее могилы твоего отца, — так ты обозначишь истинное место упокоения своего сына. Не страшись, что под этим камнем будет лежать прах какой-либо химеры или подкидыша, — нет, это прах твоего родного сына, того самого Чарльза Декстера Варда, которого ты нянчил и воспитывал, настоящего Чарльза, не отмеченного черным колдовским клеймом и шрамом над бровью, Чарльза, который никому не сделал зла, но трагически поплатился за свою жажду познания.

На этом — все. Он сбежит из больницы, а через год с сегодняшнего дня ты сможешь поставить надгробие. Ни о чем меня завтра не расспрашивай. Верь — честь твоего древнего рода столь же чиста, сколь и в славном прошлом.

С глубочайшим сочувствием и призывом к стойкости, спокойствию и смирению, извечно преданный твой товарищ

Маринус Бикнелл Уиллет.

Итак, утром в пятницу тринадцатого апреля 1928 года доктор Уиллет вошел в палату пациента частной лечебницы Уэйта по имени Чарльз Декстер Вард. Молодой человек, хоть и не старался избегать посетителя, был очень подавлен и не слишком радушно поддерживал разговор, которого изо всех сил добивался Уиллет. Очевидно, источником определенного напряжения было то, что доктор нашел подземелье, и то, что он в нем пережил, поэтому оба несколько стушевались, обменявшись формальными словами приветствия. Тогда между ними протянулась новая струна, готовая к надрыву, ибо Вард, кажется, приметил в застывшем, словно маска, лице доктора решимость, которой раньше не было и в помине, — и испугался, хорошо сознавая, что со времени последнего визита тихий и миролюбивый семейный врач превратился в ожесточенного, глухого к мольбам и запугиванию мстителя.

И поэтому, когда доктор начал говорить, Вард побледнел, точно больничная стена.

— Всплыли новые факты, — промолвил Уиллет, — и я должен честно сказать, что теперь моим долгом является расплата.

— Копнули поглубже — и наткнулись уже на других несчастных оголодавших тварей? — прозвучал полный горького злорадства ответ. Было очевидно, что Карвен до последнего решил сохранять бравурный тон.

— О нет, — Уиллет улыбнулся. — На сей раз копать не пришлось. Тут кое-кто искал доктора Аллена, а нашел в хижине в Потаксете только накладную бороду и очки…

— Прекрасно! — откликнулся встревоженный пациент, стараясь придать своим словам удали. — Могу лишь надеяться, что они больше подходили бывшему владельцу, чем ваши — вам!

— Вам они больше к лицу, — спокойно парировал доктор, — и на лице этом вы их не раз носили, готов поручиться небесами.

Когда слова эти были сказаны, показалось, будто на солнце набежала туча — хоть рисунок теней на полу и остался неизменен.

— И что же в той бороде так взывает о мести? — поинтересовался пациент. — Полагаете, к такому жалкому во всех смыслах маскараду могли время от времени прибегать, дабы жить двойной жизнью? Что же это получается — желание менять изредка имидж уже преследуется по закону?

— Нет, конечно, — с тоской протянул Уиллет. — И если кто-то ведет двойную жизнь — не моего это ума дело… при условии, конечно, что этот кто-то вообще имеет право на существование, или если он не убил того, кто призвал его в этот мир.

— Бога ради, что еще вы там нашли — и что вам нужно теперь от меня? — возопил, явно теряя терпение, пациент.

Доктор выдержал небольшую паузу перед ответом, словно подбирая слова.

— Я нашел, — наконец сказал он, — кое-что в шкафу за старой панелью над камином, там, где когда-то была картина. Я сжег это — и захоронил пепел там, где должно быть могиле настоящего Чарльза Декстера Варда.

Его собеседник, задыхаясь, вскочил со стула.

— Да будь ты проклят, старый проныра, шельмец! Кому еще ты рассказал… да и кто поверит этому теперь, в любом случае — уж два месяца прошло, а я сижу здесь, цел и невредим! Чего ты тут добиваешься?

Несмотря на невеликий свой рост, Уиллет выглядел почти величественно, когда жестом призвал своего собеседника уняться:

— Никому я не говорил. Дело ведь не из числа каждодневных — тут замешано безумие, протянувшееся сквозь века, и ужас из таких сфер, над которыми не властны и пред коими бессильны полиция, юристы, алиенисты и земные суды. Хорошо, что Господь наделил меня — неразумного слугу своего, — толикой живого воображения. Потому-то, обдумывая это дело, я не сбился с пути. Ты не обманешь меня, Джозеф Карвен, ибо я прекрасно знаю, что за преступление ты совершил! Я знаю — благодаря кровному колдовству ты заполучил в лице Чарльза потомка-двойника; знаю, как разжег в нем интерес к прошлому и науськал выкопать твой прах из позабытой могилы. Я знаю, что он прятал тебя в своей лаборатории, пока ты изучал современность, знаю, что ночами ты пил кровь, чтобы воскреснуть в полной мере. Уже потом ты стал носить бороду и очки, чтобы не смущать никого своим фантастическим сходством с Чарльзом. Я знаю, что ты задумал сделать, когда ему не понравилось святотатственное осквернение могил мудрецов по всему свету, и что ты задумал свершить потом; более того — я знаю, как ты это сделал.

Ты снял бороду и очки — и так обвел часовых вокруг пальца. Они подумали, что это Чарльз зашел в дом. Они подумали, что это он вышел после того, как ты задушил настоящего Чарльза и спрятал тело. Но ты не взвесил разницу в вашем умственном развитии. Ты был дураком, Карвен, сочтя, что будет достаточно лишь визуального сходства. Почему ты вообще не подумал о произношении, о голосе, о почерке? Сам видишь, не удалось спрятать шило в мешке. Ты лучше меня знаешь, кто написал на архаичной латыни памятную нам обоим записку, так знай — то предупреждение не прошло даром. Существуют сорняки, от которых надо без жалости избавляться, и я искренне надеюсь, что автор того послания позаботился об Орне и Хатчинсоне. Один из них, помнится, посоветовал тебе не вызывать того, кого не сможешь покорить своей воле. Однажды тебе уже положили конец, и теперь ты снова падешь — жертвой собственного коварства. Ученый муж может тягаться с Природой, Карвен, но лишь до определенной черты — за которой все кошмары, тобой порожденные, восстанут против тебя же.

Здесь доктора прервал судорожный крик, исторгнутый стоявшим перед ним. Загнанный в угол, безоружный, отчетливо осознающий, что любое физическое насилие неизбежно приведет на помощь Уиллету санитаров, Джозеф Карвен решил призвать на помощь своего единственного извечного союзника — и начал выводить каббалистические знаки обоими указательными пальцами, одновременно произнося своим глубоким, звонким голосом, больше не сдерживаемым притворным шепотом, вступительные слова ужасающей формулы:

— Пер Адонаи Элохим, Адонаи Иегова, Адонаи Саваоф, Метатрон…

Однако Уиллет опередил его. Уже во дворе вокруг дома завыли собаки, уже ледяной ветер поднялся со стороны глубоких вод бухты острова Конаникут, но доктор начал нараспев произносить заклинание, приготовленное им загодя. Око за око, чары за чары — вот-вот откроется, насколько прочно им усвоен урок бездны. Твердо и четко Маринус Бикнелл Уиллет огласил вторую долю двухчастного заговора, чьи первые строки — под Главою Дракона и асцендентом — вернули к жизни автора карандашной записки:

— ОГТРОД АИФ — ГЪЕВЛ-ИХ — ЙОГ-СОТОТ — НГАХНГ ИЕЙ ЗА.

Едва прозвучало первое слово, Карвен замолк и замер. Не в силах говорить, он размахивал руками, но и те сковал паралич. По изречении имени Йог-Сотота жуткие перемены охватили тело алхимика, и Уиллет смежил веки, не желая заворожиться кошмарным зрелищем — и не довести формулу до конца. Он устоял, докончив начатое, и воскрешенный дьявол навсегда покинул мир людей; мощь злых сил из темных веков сошла на нет, и истории безумия Чарльза Декстера Варда пришел конец. Ибо по полу, не требуя даже растворения в кислоте, рассыпался серо-голубоватый прах развоплощенного верно изреченной формулой Джозефа Карвена — лиходея постигла та же участь, что и его портрет год назад.

Рассказы

Вспоминая доктора Сэмюэла Джонсона

Писание Хамфри Несмышлитта, эсквайра[36]

Право написания мемуаров, подчас непоследовательных и скучных, по обыкновению приписывают людям в летах. Безвестные исторические нюансы и казусы из жизней великих, отпечатавшиеся в чьей-то памяти, передаются по наследству потомкам в форме пространных старческих писаний — так уж заведено.

Но хоть и не укроется от современного читателя патина Старины, лежащая на писчем моем пере и том, что выходит из-под него, пред ним предстану я совсем молодым человеком, что на свет появился якобы в 1890 году в американской стороне. Что ж, намерен признаться — пора сложить с себя бремя хранимого долго из опасений в неверии секрета, и да просветится мир на сей счет, и удовлетворится жажда достоверных сведений о той Эпохе, с знаменитыми особами коей был я дружен. Итак, рожден я был в родовом поместье в Девоншире, десятого дня августа 1690 года (а по новейшему григорианскому календарю — двадцатого августа). Так сочтите же — ныне мне двести двадцать восемь полных лет! В юности прибывши в Лондон, я еще детьми видал многих выдающихся мужей времен правления короля Вильгельма, среди них и печально известного господина Драйдена, часто сиживавшего за столиками кофейного заведения Уилла. С господами Аддисоном и Свифтом[37] я не преминул свести весьма близкое знакомство, а господину Поупу[38] и вовсе сделался одним из доверенных друзей и уважал его безмерно до самого дня кончины. Но поелику ныне хочу я поведать о друге, обретенном чуть позже, — о покойном докторе Джонсоне[39], — да пребудет пока в стороне пора моей молодости.

О докторе я впервые услышал в мае 1738 года; лично в то время мы не пересекались. Мистер Поуп окончил работу над Эпилогом к своим «Сатирам», начинавшимся словами «Не явишься в печати ты по разу в полугод», как раз тогда и уже готовил плоды трудов своих к окончательному изданию. Так получилось, что в один день с ним вышла в свет сатирическая поэма-подражание Ювеналу[40] — под заглавием «Лондон» и именем тогда еще безызвестного Джонсона. Надлежит сказать, сотворила она шуму! Многие джентльмены, славные за свой хороший вкус, заявляли, что се — творение Поэта более великого, нежели сам господин Поуп. И хоть иные недоброжелатели и множили слухи о мелочной завистливости мистера Поупа, тот воздавал виршам своего новоиспеченного соперника немалые хвалы и, узнав от мистера Ричардсона, кто сей поэт, сказал мне, что «господин Джонсон вскорости будет извлечен из подпола[41]».

Мы с доктором не были представлены друг другу до 1763 года, когда нас познакомил в таверне «Митра» господин Джеймс Босуэлл, юный шотландец из прекрасной семьи, человек великой учености при невеликом уме, чьи рифмованные излияния мне приходилось править до толковости в иной час. Доктор Джонсон, каким узрел я его впервые, оказался мужчиной тучным и мучающимся одышкою, вдобавок скверно и неопрятно облаченным. Припоминаю, что носил он завитой власяной парик — не перевязанный сзади лентой, не напудренный, да и явно не по размерам его главы. Его камзол рыжевато-коричневого цвета был изрядно помят и местами не досчитывался пуговиц. Лицо доктора, одутловатое без меры, будто несло на себе печать некой хвори, и его то и дело охватывал тик. О сем физическом изъяне я, впрочем, знал заранее от господина Поупа, потрудившегося навести некоторые справки.

Будучи почти семидесяти трех лет от роду, на целых девятнадцать лет старше доктора Джонсона (я величаю его «доктором», хоть и добился он сего звания двумя годами позднее), я, само собою, ожидал от него почтительного отношения к моим летам — и потому не питал к его фигуре того страха, в коем признавались многие другие. Я напрямую поинтересовался у него, что он думает насчет хвалебного отзыва на его «Словарь» в «Лондонце», издаваемой мною периодической газете, он заметил:

— Добрый сэр, не припоминаю, чтобы читывал ваш листок, да и не особо пекусь я о тех мнениях, коими обзаводится менее сметливая часть общества человеческого.

Зело задетый неучтивостью человека, чья известность заставляла меня добиваться его одобренья, я отважился ответить ему в том же тоне и выказал удивление тем, что сметливый, без сомненья, муж вроде него берется судить ум другого мужа, с чьими произведениями даже не знаком.

— Видите ли, добрый сэр, — ответил на это Джонсон, — мне и не требуется знакомиться с чьими-то писаниями, дабы оценить их поверхностность. Сам автор рьяно выдает ее стремлением помянуть труды свои в первом же обращенном ко мне вопросе!

Так завязалась наша дружба, и впоследствии общались мы с доктором на самые разные темы. Когда, в согласии с ним, подметил я, что подлинность поэм Оссиана для меня довольно сомнительна, господин Джонсон изрек:

— Как же славно, сэр, что поэмам Оссиана не требуется ни ваше сомненье, ни одобренье! С чем согласен весь город — то всяко не великое разоблачение для критика с Граб-стрит[42]. Раз уж на то пошло, можете заявить, будто имеете основания подозревать, что «Потерянный рай» сотворил никакой не Мильтон!

С тех пор я очень часто виделся с Джонсоном, чаще всего на заседаниях Литературного Клуба, основанного на следующий год доктором вместе с мистером Берком, парламентским оратором, мистером Боклерком, светским джентльменом, мистером Ленгтоном, полисменом и просто благочестивым человеком, сэром Рейнольдсом, широко известным художником, доктором Голдсмитом, прозаиком и поэтом, доктором Ньюджентом, тестем мистера Берка, сэром Джоном Хокинсом, господином Энтони Шамье… ну и, разумеется, самим собой. Мы собирались обыкновенно в семь часов вечера, раз в неделю, в «Голове турка» на Джерард-стрит, Сохо, пока таверна не была продана хозяином, превратившись в частное жилище. Мы после того огорчительного события повадились навещать то «У Принца» на Сэквилль-стрит, то «У Ле Теллье» на Довер-стрит, захаживали в «Парслоу» и в «Дом с соломенной крышей» на Сент-Джеймс-стрит. На тех собраниях мы старательно берегли тепло дружеских связей и спокойствие, выгодно контрастирующие с некоторыми разногласиями и разладами, которые наблюдались в литературе, а также и в нынешней «Ассоциации любительской прессы». Тем замечательнее была наша мирная аура, чем больше среди нас присутствовало господ весьма разнящихся взглядов. Например, я и доктор Джонсон, как и многие другие, были ярыми тори, в то время как господин Берк выступал против американской войны — многие его речи по этому вопросу доступны широкой публике. Наименее мирным же участником общества слыл один из его основателей — сэр Джон Хокинс, сочинивший впоследствии о нас не один очерняющий пасквиль. Сэр Джон, эксцентрик и смутьян по природе, как-то раз дал понять, что категорически не намерен вносить свою лепту в оплату ужина, ибо всецело отказался от вечерних приемов пищи.

Позже он оскорбил мистера Берка, да и в принципе все чаще вел себя так невыносимо, что мы все постарались выказать вящее свое неодобрение; после всеобщего осуждения более не появлялся он на наших собраниях. Однако сэр Хокинс никогда в открытую не ссорился с доктором и был исполнителем его завещания, хотя мистер Босуэлл и другие сомневались в искренности его привязанности.

Другими, более поздними членами клуба были мистер Дэвид Гаррик, актер и давний друг доктора Джонсона, господа Томас и Джозеф Уортоны, доктора Адам Смит и Перси Томас, мистер Эдуард Гиббон, историк, доктор Берни, музыкант, мистер Малоун, критик и мистер Босуэлл[43]. Стоит заметить, что Гаррик добился членства далеко не сразу, ибо доктор, несмотря на свое приметное дружеское великодушие, всегда делал вид, что осуждает сцену и всех, кто с ней связан. У Джонсона была поистине странная привычка говорить за Дэви, когда другие были против него, и спорить с ним, когда другие были за него. Не сомневаюсь, что он искренне любил мистера Гаррика, ведь он никогда не упоминал о нем в таком тоне, что был им позволителен в отношении Фута — отъявленного, несмотря на свой комический гений, грубияна. Мистер Гиббон тоже был обществу не слишком-то симпатичен из-за своих раздражительных насмешливо-покровительственных манер, оскорблявших даже тех из нас, кому больше всего были по нраву его исторические произведения.

А вот мистер Голдсмит, маленький человечек, очень тщеславный во всем, что касалось нарядов, и очень безыскусный в разговорах, был моим особым любимцем — ведь, как и я, не способен был блистать в беседе. Он страшно завидовал доктору Джонсону, но тем не менее любил и уважал его. Я помню, что однажды в нашей компании был иностранец — кажется, немец; пока Голдсмит вещал, он заметил, что доктор готовится что-то сказать. Неосознанно отнесшись к Голдсмиту как к незначительной помехе на пути излияний великого человека, иностранец резко прервал его и навлек на себя голдсмитову длительную немилость криком:

— Тиш-ше! Токтор Тшонсон имеет что-то сказать!

В сей блестящей компании меня терпели больше из-за моего возраста, нежели из-за ума или знаний; в остальном же я не был ровней остальным. Моя дружба со знаменитым месье Вольтером также вызывала досаду со стороны доктора, который был глубоким ортодоксом и повелся о французском философе говорить следующее: «Vir est acerrimi Ingenii et paucarum Literarum»[44].

Мистер Босуэлл, маленький насмешник, знакомец мой с давних пор, обычно устраивал потеху из моих неловких манер и старомодного парика и одеянья. Однажды, слегка захмелев от вина, до коего был охоч, он вздумал экспромтом сочинить на меня стихотворный памфлет — удумав писать его прямо на столешнице; правда, без той помощи, к коей обычно прибегал при создании своих сочинений, допустил досадный грамматический промах.

— Такова кара свыше, — заметил я, — ибо не стоит писать памфлеты на доброго сэра, что правит ваши стихи.

В другой раз Босси (так мы его звали) пожаловался, что в статьях моего «Ежемесячного обозрения» я чрезмерно суров к начинающим авторам; заявил даже, что я нарочно свергаю со склонов Парнаса всякого, кто желает попасть на вершину.

— Сэр, — ответил я, — вы глубочайше заблуждаетесь. Кто пал вниз — тем просто недостает словесной удали; но дабы скрыть недостачу эту, приписывают они отсутствие успеха самому первому критику, кто дерзнул их разгромить.

И доктор Джонсон, к облегчению моему, со мной всецело согласился.

Никто не прилагал больших усилий, чем доктор Джонсон, к исправлению промахов в чужих стихах. В самом деле, говорят, что в книге бедной слепой старой миссис Уильямс вряд ли сыщется хоть бы и пара строк, которые не принадлежали бы доктору. Однажды Джонсон процитировал мне вирши слуги герцога Лидского, столь позабавившие его, что он выучил их наизусть. Они были посвящены свадьбе герцога и настолько напоминают по качеству работы других, более поздних, олухов, ютящихся под сенью Евтерпы[45], что я не могу удержаться от соблазна привести их здесь:

Когда же герцог Лидский надумает жениться

На леди юной и непогрешимой,

Какое счастье, право, той выпадет девице,

Ведь герцога доверье нерушимо!

Я спросил доктора, пытался ли он когда-нибудь понять смысл этого четверостишия; и когда он сказал, что нет, я позабавил его следующей переделкой:

Когда галантный Лидс возьмет себе жену,

Из нежных юных див первейшую в роду,

Пусть рада будет та, пусть гордо улыбнется —

Такой Супруг не всякой достается.

Вышло недурственно, однако Джонсон справедливо заметил:

— Добрый сэр, вы поправили стопы[46] в этих стихах, но, право, не привнесли в них ни остроумия, ни поэтической ценности.

Я с удовольствием продолжил бы рассказ о своем общении с доктором Джонсоном и умами его круга, но я так стар и легкоутомим. Припоминая дела давно минувших дней, я как будто бы плутаю наугад впотьмах; боюсь, я осветил лишь малость случаев, никем прежде не обнародованных. И если же эти мои мемуары будут приняты благосклонно, впоследствии я поведаю и некоторые другие занимательные истории прошедших лет, живым представителем коих остался я один. Еще многое стоит припомнить о Сэмюэле Джонсоне и его достославном клубе, которому был верен я еще много лет после смерти доктора, какую считаю достойной многих скорбей. Помню, как Джона Бергойна, эсквайра и генерала, чьи драматургические и поэтические творения увидели свет уже после его смерти, не допустили в клуб в силу трех голосов против — навеянных, вероятно, его незавидным поражением в Американской войне, под Саратогой. Бедняга Джон! Хотя бы сыну его повезло поболее, и он даже добился титула баронета… но, право слово, как же утомился я, как устал. Я стар, страшно стар, и пора уж мне вздремнуть после обеда.

Тот Самус

«…как писал Тот Самус в своих знаменитых «Житиях поэтов»…»

Из студенческого сочинения[47]

Следует заметить: то, что автором «Жития» часто указан Тот Самус, в корне неверно. Увы, досадное заблуждение бытует даже среди претендующих на должную образованность личностей — так просветим же их. Автором «Жития» на самом деле является японский монах Какего Тамус. А Тот Самус, в свою очередь, — создатель шедевра «См. источник», в коем все сколько-нибудь значимые тропы и аллюзии греко-римской мысли воплотились в вековечной, кристаллизованной форме. Не могу не отметить восхитительную остроту «Источника» — ведь определенно Тот Самус произвел труд, намного опередивший свое время.

Современные исследования зачастую описывают, якобы ссылаясь на монументальную «Историю Ост-Готов в Италии» фон Хрюндлера, Тота Самуса как романизированного вест-гота из орды Атаульфа, осевшей в Пласенсии[48] приблизительно в 410 году н. э. «Якобы» здесь — ключевое слово, ибо на самом деле и фон Хрюндлер, и вслед за ним Несмышлитт, и даже Луи Отброс твердо и четко определяли уникальную обособленную фигуру Тота Самуса как неподдельного римлянина — во всяком случае, настолько неподдельного, насколько вообще такое возможно в упадочную и ублюдочную эпоху. Право, о Тоте Самусе Гиббон сказал бы то же, что и в свое время — о Боэции: «Он был последний, кого Катон или Тулий признали бы соотечественником своим».

Как Боэций и почти все выдающиеся персоны его времени, Тот Самус происходил из великого рода Анисиев. Его генеалогическое древо с большущей точностью и огромнейшей гордостью восходило ко всем значимым героям Республики. Его полное имя, протяженное и помпезное в полном согласии с обычаем эпохи, поправшей простоту и лаконизм, звучало, согласно фон Хрюндлеру, как Гай Анисий Магний Фурий Камилл Корнелий Валерий Юлий Помпей Тот Самус, хотя Несмышлитт между Камиллом и Корнелием добавляет благородные номены[49] Клавдий Десятипуп, тогда как Луи Отброс не согласен ни с первым, ни со вторым вариантом, приводя свой собственный — Магний Фурий Камилл Аврелий Антонин Флавий Анисий Петроний Валериан Тот Самус.

Выдающийся критик и биограф родился в 486 году, вскоре после свержения Хлодвигом римского владычества в Галлии. Рим и Равенна соперничают за честь его рождения, но факты указывают на то, что искусству ритора и философа Тот Самус обучался в Афинах, которые, вопреки поверхностным мнениям, не так-то и сильно были притеснены Феодосием столетием раньше. В 512 году, во время культивирующего царствования ост-гота Теодориха, Тот Самус преподавал риторику в Риме, в 516-м — становится консулом вместе с Помилием Нуманцием Бомбастом Марцианом Богомразом. После смерти Теодориха в 526 году Тот Самус удалился от общества, дабы свершить свой великолепный труд «См. источник», исполненный в столь превосходном цицероновском стиле, что его можно по праву назвать классикой мысли, ныне не присной, — как и вирши Клавдия Клавдиана, жившего веком ранее. Впоследствии великий творец был призван в придворный круг, дабы стать почетным ритором Теодата — племянника Теодориха.

Когда же воцарился узурпатор Витигес, Тот Самус впал в немилость и даже заключен был под стражу, но на диво скорый приход византийско-римских войск под командованием Велизария даровал ему свободу и восстановил почетный статус в обществе. Во время осады Рима Тот Самус проявил отвагу защитника, и вместе с лучшими мужами Велизария прошел до Альбы, Порто и Центумцелл. После франкской осады Милана был Тот Самус избран для сопровождения ученого епископа Дация в Грецию и пребывал в его резиденции в Коринфе в 539 году; а около 541 года перебрался в Константинополь, где чествовали его в августейших сферах и сам Юстиниан, и Юстин Второй. Императоры Тиберий и Маврикий уважали Тота и в преклонные его годы, и внесли немалый вклад в бессмертие его имени — особенно в этом отметился Маврикий, коему в удовольствие было прослеживать род свой до Древнего Рима, хоть и родился он на территории Малой Азии, в Каппадокии. Именно Маврикий повелел на сто первый день рождения Тота Самуса утвердить его труды учебными пособиями для всех имперских школ. Столь великая честь оказалась роковой для старого ритора, и от радости он мирно скончался в своем доме подле собора Святой Софии за шестеро суток до наступления сентябрьских календ, в 587 году от Рождества Христова, на сто втором году жизни.

Невзирая на смутные времена в Италии, тело Тота Самуса было доставлено в Равенну с целью погребения и предано земле в Клаассе, но ломбардский герцог Сполетто изъял труп из земли и учинил над ним глумленье, а после забрал череп в качестве подарка королю Автарию — дабы тот испивал из него, как из чаши, на своих разнузданных пирах.

Череп Тота Самуса с гордостью передавался от короля к королю в ломбардском роду. Во время взятия Павии Карлом Великим в 774 году данный трофей был отнят у отступника Дезидерия и помещен в обоз франкского завоевателя. Считается, что именно из этого сосуда папа Лев совершал таинство помазания на царство, сделавшее героя-номада[50] императором Священной Римской империи. Карл взял череп Тота Самуса в свою столицу Аахен, и вскоре презентовал его своему саксонскому учителю Алкуину, после смерти которого в 804 году трофей был переправлен родичами Алкуина в Англию.

Вильгельм Завоеватель впоследствии обнаружил реликвию в монастырском тайнике — туда ее поместило благочестивое семейство Алкуина, полагая, что пред ними — глава святого, с Божьей помощью повергшего племя ломбардов одними лишь молитвами[51]. К его чести, к своей находке он отнесся почтительно. Даже грубые солдафоны Кромвеля, сровнявшие с землей ирландское аббатство Баллилог (в которое череп Самуса тайком перевез в 1539-м один набожный папист после тюдоровской секуляризации[52]) в 1650 году, не дерзнули уничтожить досточтимую реликвию.

После множества сих треволнений череп Святого Самуса достался рядовому Козлодою Хопкинсу, который вскоре сменял его у Святосхрана Стаббса на фунт свежего вирджинского табаку. Стаббс, отправляя своего сына Зоробабеля искать счастья в Новой Англии в 1661 году (считая, что веяния Реставрации губительны для благочестивого юного йомена[53]), вручил ему главу святого Самуса — или, вернее, Брата Самуса, ибо к папской эстетике питал Стаббс крайнее отвращение, — в качестве талисмана на удачу. Осев в Салеме, Зоробабель построил скромный домишко близ городской водокачки и поместил реликвию в сервант, подпиравший печную трубу. Реставрационные настроения все же коснулись его, как открылось позже, ибо сделался Стаббс-младший заядлым игроком в орлянку и проиграл череп Эпенету Декстеру, свободному гражданину проездом из Провиденса.

В доме Декстера, что в северной части города близ нынешнего пересечения Северной Мейн-стрит и Олни-стрит, он и оставался вплоть до рейда Сагамора Канончета[54], случившегося тридцатого марта 1676 года в ходе Войны Короля Филипа[55]. Мудрый вождь, распознавший в черепе предмет особого почитания и достоинства, отправил его в Коннектикут — как подарок союзной фратрии пекотов. Четвертого апреля колонисты пленили вождя, и вскоре учинили над ним казнь, и многотрудное странствие мертвой главы Тота Самуса продолжилось.

Пекоты, ослабленные предшествующей войной, не могли ныне оказать пострадавшим наррангасеттам никакой помощи, и в 1680 году голландский торговец пушниной из Олбани, Петр ван Швах, выкупив реликвию за жалкий мизер в два гульдена, сличил его значимость по полустертой надписи, начертанной ломбардским алфавитом (тут следует пояснить, что в числе полезных навыков голландских меховщиков семнадцатого века присутствовало знание истории письма и памятников древней письменности):

К прискорбию, реликвия вновь не задержалась у нового владельца надолго — в 1683 году ее у Шваха украл французский купец Жан Гринье, по явленному откровению сумевший отождествить ее черты с чертами того, кого еще на коленях матери научился чтить как Сент-Самуса. Будучи папистом, Гринье воспылал праведным гневом — как же, протестант, и имеет при себе святые мощи! — и, недолго думая, прокрался к Шваху под покровом ночи, раскроил тому голову топором и бежал с черепом на север. Вскоре, однако, его убил и обчистил дикий полукровка Мишель Савар. Хоть и был он неграмотный и далекий от святынь, череп взял все равно — с целью присовокупить его к собранию аналогичных, но значительно менее древних краниологических артефактов.

После смерти Савара в 1701 году его сын Пьер, такой же полукровка, продал череп с уймой других отцовских пожитков негоциантам из объединенной конфедерации индейских племен сауков и фоксов. Поколение спустя тот был примечен Шарлем де Лангледом у вождя в вигваме. Шарль, основатель гринбейской торговой колонии в Висконсине, выказал святыне надлежащее почтение и уплатил за нее ворох стеклянных бус; однако после его смерти пошла она по рукам сперва среди поселенцев в верховьях озера Виннебаго, затем в племенах у озера Мендота, пока не очутилась в начале девятнадцатого века у некоего Соломона Жуно, в новой милуокской фактории, пролегшей меж берегов реки Меномини и озера Мичиган.

Позже проданный Жаку Кабошу, очередному колонисту, череп был проигран не то в покер, не то в шахматы в 1850 году юнцу по имени Ганс Циммерман. Ганс, в свою очередь, пользовал его как пивную кружку — до тех пор, пока в один чудесный день, перебрав хмеля, не швырнул его с крыльца своей лачуги прямо в степь. Досточтимый сосуд угодил прямиком в глубокую нору луговой собачки, так что его нерадивый хозяин, протрезвев, не сумел найти его, да и вспомнить даже, куда тот запропастился, тоже не смог.

Так священный для многих поколений череп Тота Самуса, римского консула, любимца императоров и святого римско-католической церкви, укрылся под твердью растущего города. Почитаемый сперва темными обрядами луговых собачек, видевших в нем божество, данное свыше, далее он угодил в тяжкую немилость, когда грубые бесхитростные землеройки пошли на собачек ополчением — и вытеснили их со степи прочь. Им тоже не суждено было ликовать долго, ибо всех их погубила Канализация, проложенная людьми в той степи, и возведенные там дома, числом две тысячи триста три — и даже больше. Но вот наконец в одну роковую ночь произошло поистине знаменательное событие. Нежная Природа, содрогаясь в духовном экстазе подобно пене на издавна чтимом в тех краях напитке, низложила надменных, вознеся смиренных — и вот! Едва затеплился рассвет, горожане Милуоки узрели на месте прерии горы — и все кругом, покуда хватало глаз, преобразилось дивно. Сокрытые столетиями, явились на свет глубинные секреты Земли — а в сердце всего этого, прямо на рассыпавшемся дорожном покрытии, возлежал череп Тота Самуса — белесый и безмятежный в своем консульском чину, высоколобый, священный… и ровным счетом ни на что не претендующий!

Сокровищница Зверя-чародея

Случилось так, что в городе Зете, многолюдном и многобашенном, произошел довольно обыденный столичный инцидент. Но не только лишь потому, что находился Зет на планете, где произрастала диковинная флора и господствовала невероятная фауна, отличался случай тот от похожих происшествий в Лондоне, Париже или любой другой изведанной столице.

Благодаря искусно скрытой нечестности пожилого, но проницательного чинуши казна Зета была истощена. Не сияли уж в казнохранилище бруски злата, уложенные штабелями, а над пустыми ларями плел изысканное кружево насмешник-паук. Когда наконец визирь Ялден ступил под сень темного хранилища и обнаружил кражу, вольготно обжившие подземелье крысы смерили его недобрыми взглядами, веля безмолвно — прочь, чужак!

Не велось учета с тех пор, как многие луны назад преставился старый хранитель Кишан, и велико было смятение Ялдена, когда обнаружил он вместо ожидаемого богатства пустоту. Низшие твари флегматично ползали в щелях меж плит, что мостили пол казнохранилища, но Ялден не мог позволить себе их животное равнодушие. Пропажа злата была очень серьезной проблемой, какую надобно было решить в кратчайший срок, и Ялдену не оставалось ничего другого, кроме как обратиться за советом к Урну, существу по природе своей весьма и весьма зловещему.

Урн, тварь крайне сомнительной природы, выступал фактическим халифом Зета. Он до поры пребывал во внешних безднах, но однажды ночью прибыл в Зет и был схвачен жрецами культа Шамит. Его чрезвычайно причудливое исконное обличье вкупе с умением виртуозно подражать виду других произвело на священных братьев впечатление. Дар Урна, в разумении их, открывал великие возможности, и потому в конце концов поименовали Урна пророком и Божеством, и было созвано новое братство ради служения Ему — а также провозглашения от лица Его жреческих указов и наущений. Подобно дельфийским и додонским[56] оракулам более поздних времен, Урн прославился как критичный судия и ниспровергатель тайн; по сути, от оракулов он ничем и не отличался, разве что древностью своею. И вот Ялден — легковерный, как и многие в то время и на той планете, — отправился в тщательно охраняемый и богато обставленный зал, где Урн размышлял и потакал внушениям жрецов.

Ступив под сень башни из голубой черепицы, в коей и находился тот зал, визирь Ялден, обуянный суеверием, поник плечами и в смиренной манере, сильно препятствовавшей его скорому продвижению, вошел внутрь. По обычаю стражи божества приняли его поклон и денежное подношение и удалились за тяжелые занавеси, чтобы возжечь курильни. Когда все было готово, Ялден пробормотал надлежащую молитву и низко поклонился перед странным пустым помостом, усыпанным экзотическими драгоценностями. На миг, как и предписывал ритуал, он застыл в этой позе, а когда поднялся, помост уже не был пуст. Беспечно жуя некое жреческое подношение, восседало на нем большое и тучное существо, едва ли поддающееся внятному описанию, заросшее короткой серой шерстью. Как поспело оно явиться за краткий миг, могли сказать только жрецы, но посетитель башни знал — перед ним сам Урн.

Смутившись, Ялден поведал о своем несчастии и попросил совета, вплетая в свою речь немного лести, что казалась ему уместной. Затем с тревогой он стать ждать ответа оракула. Аккуратно завершив свою трапезу, Урн поднял три маленьких красноватых глаза на Ялдена и властно прорычал что-то абсолютно невразумительное, после чего вдруг растаял в облачке розоватого дыма, который, казалось, шел из занавешенного алькова, где прятались жрецы.

Те и впрямь появились оттуда с вестью:

— Ты потешил божество своим лаконичным рассказом о плачевном состоянии дел, и для нас есть великая честь растолковать тебе Его послание. Итак, Урн велел — ступай назначению твоему навстречу. Судя по всему, на тебя возлагает Урн долг убиения зверя-чародея Анатаса. Из его знаменитых сокровищниц ты и пополнишь казну.

С этими словами Ялден был изгнан из храма. Нельзя сказать, что он был бесстрашен, ибо на самом деле он открыто боялся чудовища Анатаса, как и все жители Улати и окрестных земель. Даже те, кто сомневался в его реальности, не захотели бы жить в непосредственной близости от Пещеры Трех Ветров, где, как поговаривали, Анатас обитал.

Но перспектива была не лишена романтической привлекательности, а Ялден был молод и, следовательно, неразумен. Он знал, помимо всего прочего, что всегда есть надежда спасти какую-нибудь очаровательную пленницу, жертву извращенного вкуса чудовища. Кстати, чем или кем Анатас на деле являлся, никто не мог сказать наверняка — ибо твердили о нем всяк на свой лад. Кто-то клялся, что им Анатас явился далекой черной тенью, страшной и противной всему человеческому; кто-то утверждал, что зверь-чародей есть лишь гора гниющей мерзко пахнущей плоти, непостижимым образом живая; кто-то брал на себя смелость говорить, что Анатас — гигантский насекомый гад о непомерном множестве лап. Сходились все, в общем-то, лишь в одном — чем дальше от чудовища, тем лучше.

Вознеся должные молитвы своим богам и их посланнику Урну, Ялден направил стопы к Пещере Трех Ветров. В его груди смешались глубоко укоренившееся патриотическое чувство долга и трепет авантюрного ожидания неизвестных тайн, с коими он непременно столкнется. Благоразумием он, впрочем, не пренебрег — один умудренный волхв снабдил его полезными оберегами, и Ялден отказываться не стал. Достались ему защищавший от голода и жажды амулет, блестящая накидка, спасающая от едких минеральных эманаций, грозивших на пути, отвратитель огромных хищных раков и гаситель смертоносных сладких дурманов, кое-где все еще источаемых здешней землей и развеивающихся лишь гелиотропическим[57] путем.

Защищенный таким образом, Ялден благополучно добрался до места, где обитал Белый Червь. Там он задержался, чтобы подготовиться к преодолению оставшейся части пути. С усердием и старанием изловив маленькую бесцветную личинку, он поместил ее в колдовской узор, начертанный зеленой краской. Как было предсказано, Повелитель Червей, чье имя было Саралл, пообещал помощь в обмен на отнятую свободу — и, заручившись ею, Ялден отпустил червя и отправился в ту степь, которую червь ему подсказал.

Суровая пустошь, по которой он теперь ступал, не несла на себе ни единой отметины жизни. Даже самых выносливых зверей не было видно за краем того последнего плато, что отделяло Ялдена от цели. Вдали, в пурпурной дымке, возвышались горы, среди которых жил Анатас. Он жил не один, несмотря на пустынную местность вокруг, ибо с ним пребывала его невообразимая свита — легендарные древние чудовища и единственные в своем роде твари, созданные собственным страшным ремеслом зверя-чародея.

Легенда гласила, что в самом сердце пещеры Анатас прячет великий клад драгоценных камней, золота и других предметов невероятной ценности. Почему столь могущественный чудотворец должен заботиться о таких вещах или упиваться подсчетом денег, было отнюдь не ясно; но многое свидетельствовало об истинности этих вкусов. Множество людей с более сильной волей и умом, чем у Ялдена, погибло во время поисков сокровищницы зверя, и из их костей был выложен причудливый узор перед входом в пещеру, как предупреждение другим.

Когда после бесчисленных превратностей судьбы Ялден наконец увидел Пещеру Трех Ветров среди сверкающих валунов, то понял, что молва не солгала относительно изоляции логова Анатаса. Вход в пещеру был хорошо замаскирован, кругом царила зловещая тишина. Не было никаких признаков, указывающих на то, что тут кто-то живет, за исключением, само собой, помянутых костных орнаментов. Держа руку на эфесе меча, заговоренного жрецом Урна, Ялден, дрожа, двинулся вперед. Добравшись до самого входа в логово, он больше не колебался, так как было очевидно, что ныне зверь где-то далеко.

Полагая себя счастливчиком, Ялден тут же углубился в пещеру. Грязное и тесное жерло было освещено изнутри — по потолку скользили многоцветные сполохи, насылаемые откуда-то извне. В дальнем конце открывался еще один проход — быть может, образовавшийся по воле природы, или кем-то все же прорезанный; Ялден, встав на четвереньки, вполз в него и, следуя тусклому голубому свечению, достиг вскоре просторной залы. Здесь смог он встать во весь рост — и засвидетельствовать удивительную перемену в земляном нутре. Просторная и сводчатая, эта новая пещера, плававшая в сине-серебристой мгле, казалась творением неких запредельных сил.

Что ни говори, в достатке жил зверь-чародей Анатас, подумалось Ялдену, — ибо зала его была прекраснее любых покоев во дворце Зета или даже в храме Урна, на который расточены были немыслимые богатства и красоты. Ялден стоял, разинув рот, но недолго, так как больше всего на свете ему хотелось найти сокровища и уйти до того, как Анатас вернется, где бы он сейчас ни был. Ибо Ялден не желал встречаться со зверем-чародеем, о коем столько дурного и страшного рассказывали. Поэтому, покинув эту вторую пещеру через примеченную узкую расщелину, искатель окольным и неосвещенным путем сошел далеко вниз по твердой скале плато. Близилась третья, последняя пещера — схрон богатств.

Продвигаясь вперед и вглубь, Ялден заприметил впереди странное свечение — и наконец стены отступили, явив обширное открытое пространство, вымощенное пылающими углями, в вышине коего кричали и бесновались чешуекрылые змей-птицы. По алой тверди скользили зеленые чудовищные саламандры, злобно поглядывая на незваного гостя. Вдалеке же ввысь восходили ступени стального помоста, усыпанного драгоценными камнями и заваленного дражайшей утварью — легендарными сокровищами зверя-чародея.

При виде этого недосягаемого богатства пыл захлестнул Ялдена, и он стал выглядывать в море огня переправу к помосту. Таковой, как вскоре стало ясно, тут не сыскать, ибо во всем тайнике был один только тонкий настил в форме полумесяца при входе, и на нем смертный человек мог лишь стоять, не двигаясь.

Отчаяние охватило Ялдена, и он, отринув рассудок, вознамерился пройти прямиком по раскаленным камням — ведь лучше дерзнуть и погибнуть, чем отбыть с пустыми руками. И он шагнул прямо к морю огня, сжав зубы, забыв о всяческой осторожности. Он ожидал, что этот пламень впереди опалит его — и каково же было удивление Ялдена, когда прямо из лавовых недр навстречу его стопам вынырнули непостижимо прохладные каменья, слагая проход к золотому помосту. Не задумываясь над тем, что может крыться за столь благожелательной магией, Ялден обнажил меч и смело сделал большой шаг меж языков огня, завивающихся из трещин в каменном полу. Жар не причинял ему вреда; чешуекрылые змей-птицы шипели на него, но не осмеливались напасть. Сокровища теперь сияли на расстоянии вытянутой руки, и Ялден грезил о том, как вернется в Зет, нагруженный сказочной добычей, и как толпа будет кланяться ему — новому герою.

В своем порыве нисколько не дивился он тому, что Анатас уж слишком равнодушен к своему богатству, не раздумывал над оказавшейся иллюзорной опасностью пламенного пола — самой по себе подозрительной. Даже громадный арочный проем позади помоста, не особо и заметный с другого конца пещеры, всерьез не обеспокоил Ялдена. Лишь только достигнув широкой лестницы, взойдя на помост и оказавшись по колени в чудесных золотых реликвиях прежних веков и иных миров, средь драгоценных камней из безымянных шахт, Ялден начал осознавать неладное.

И теперь заметил он, что волшебный проход через огненный пол сужается, оставляя его в одиночестве на помосте — среди желанных гор злата, но без скупой надежды на помощь. А когда проход полностью исчез, и взор Ялдена отчаянно заметался в поисках спасения, тревог добавила и некая бесформенная податливая тень колоссальных размеров, замаячившая по ту сторону помоста. Дохнуло нестерпимым смрадом, но Ялден не дал себе лишиться чувств. Он буквально заставил себя смотреть — смотреть на что-то гораздо более омерзительное, чем все образы легенд, на что-то, что смотрело на него в ответ, спокойно и насмешливо, семью очами — полными переливчатого блеска.

И вот Анатас, зверь-чародей, миновал арку — могучий, повергающий в омертвелый ужас — и потешился над видом маленького испуганного завоевателя, прежде чем позволить сонму раболепных и безумно голодных саламандр осадить и помост, и того, кто стоял на нем.

Убиение чудовища

Содрогнулся и зароптал славный Лаэн, ибо с Драконьих Холмов сошел черный дым. То наверняка было предвестие, значащее, что Дракон, брызжущий лавой и сотрясающий твердь, утратил покой и корчился ныне в недрах земных, готовый пробудиться. И тогда, собравшись, жители Лаэна поклялись убить чудовище и не дать его огненному дыханию опалить славный их город, помешать врагу низвергнуть изобилие алебастровых его шпилей.

И вот при свете факелов собралось сотенное войско из простого люда, изготовившегося сразиться с врагом в потаенной твердыне его. С наступлением ночи неровными колоннами двинулось то войско к подножию холмов, доверяясь лунному свету на пути своем. Впереди, сквозь пурпур сумерек, отчетливо виднелся огненный столп, указующий цель.

Во имя истины следует отметить, что войсковой дух пал задолго до того, как показался глазам людей враг. Когда луна померкла и сияющие облака возвестили наступление рассвета, сильней всего горе-ратники желали возвратиться домой — победа над Драконом не прельщала их более. Но с восходом солнца они чуть приободрились — и, салютуя копьями, решительно преодолели остаток пути.

Клубы сернистого дыма парили над миром, пеленою затмевая даже взошедшее совсем недавно солнце, и не было им конца — как не было конца дыханию чудовища. Расцветали тут и там крохотные очаги огня, понукая лаэнийцев как можно скорее миновать раскалившуюся скалистую твердь.

— И где здесь Дракон? — прошептал один из воинов — со страхом и надеждой на то, что враг не воспримет слова эти за вызов. Тщетно искали люди Лаэна врага своего — ибо не было там, куда явились они, и намека на сколько-нибудь осязаемую угрозу.

Так, взвалив на плечи копья свои, вернулись они в Лаэн и воздвигли у себя каменную скрижаль, на коей высечено было следующее: «Будучи обеспокоены свирепым Чудовищем, храбрые граждане Лаэна отправились в Его огненное логово и там повергли Его, тем самым сохранив отчизну свою от ужасной Погибели».

Нам стоило немалых трудов прочесть эти слова, когда выкопали мы сей камень из-под обильного древнего слоя застывшей лавы.

Призрак в лунном свете

Морган — не писатель; он даже по-английски связно не говорит. Вот что заставляет меня задуматься о словах, которые он написал, хотя другие над ними только смеются.

Тем вечером он, как обычно, сидел в одиночестве, и вдруг на него будто снизошло что-то. Схватив ручку и бумагу, он стал в спешке оставлять строку за строкой — и вот что у него получилось:

Меня зовут Говард Филлипс. Живу я в Провиденсе, в доме № 66 по Колледж-стрит. 24 ноября 1927 года — не знаю точно, какой год сейчас, — я впал в сон, из которого до сих пор не могу выйти.

Во сне я очутился в мрачной, окутанной туманом трясине под серым осенним небом на северной стороне от покрытых лишайником крутых утесов. Движимый каким-то темным порывом, я карабкался по стене головокружительной высоты, когда мое внимание привлекли многочисленные черные зияющие норы, уходящие вглубь, в самые недра скалы, за которую я цеплялся. Иные участки моего пути казались такими темными, что я не мог разглядеть ни зги. В одном особенно темном месте меня охватил дикий страх — будто я вдохнул затхлых испарений из бездны и на миг повредился в рассудке. Во мраке, утратив всякие ориентиры, я попросту не знал, что именно меня так пугает.

Напрягая последние силы, я взобрался наконец на заросшее мхом каменистое плато, освещенное бледным лунным светом, пришедшим на смену угасающему дню. Вокруг меня не сыскать было ни одной живой души… хотя что-то определенно копошилось в вересковых зарослях на оставшейся далеко внизу угрюмой топи, которую я незадолго до того покинул.

Некоторое время спустя я набрел на ржавые рельсы и источенные временем столбы, что поддерживали кое-как проброшенную через них трамвайную линию. Пройдя вдоль пути, я вскоре наткнулся на желтый трамвай с номером 1852 — вполне себе обыденный для первой декады двадцатого века двухвагонник. Он был пустой, но рабочий, готовый тронуться вот-вот в путь — штанговые токоприемники цеплялись за линию, стучал под полом привод, ручка тормоза повернута. Очевидно, водитель ушел совсем недавно и должен был рано или поздно вернуться, так что я устроился на одном из поперечных сидений и стал ждать.

Вдруг где-то снаружи, слева от меня, громко зашуршал кустарник — и я увидел на фоне лунного неба чернеющие силуэты двух мужчин. На них были форменные фуражки, и я понял, что контролер и водитель прибыли наконец. Вот только… вот только один из них фыркнул по-звериному, принюхался — задрал лицо к небу — безумно завыл на луну. Другой же, пав на все четыре лапы, рванулся к вагону.

И я выскочил из трамвая с безумно колотящимся сердцем, и бежал целые лиги[58] через мшистое плато, пока усталость не остановила меня — и вовсе не контролер, бегающий, как зверь, на четырех лапах, так испугал меня, а водитель, из чьего лица, бледного и конического, издевательски торчало кверху кроваво-красное щупальце.

Я сознавал, что мне это только снится, но даже и такое осознание не приносило мне облегчения. С той страшной ночи я молился только о пробуждении — но оно не пришло!

И теперь я заперт в этом кошмаре. Первая ночь сменилась рассветом, и я бесцельно бродил по пустынным болотам и резко обрывающимся тропам. Когда наступила ночь, я все еще бродил, надеясь проснуться. Но вдруг я раздвинул сорняки и увидел перед собой все тот же трамвай-двухвагонник — а рядом с ним чудовище с конусовидной мордой, злобно воющее на луну.

Одно и то же, каждый день. И каждая ночь приводит меня в это ужасное место. Я предпринимал попытки никуда не двигаться ночью — тщетно. Меня упорно выносит к этому кошмарному воющему фантому, и ничего нельзя с этим поделать. Бледная луна бросает на оживший кошмар свой свет, и я вновь и вновь разворачиваюсь и куда-то безумно бегу…

Боже правый. Когда же я наконец проснусь?

Вот что написал Морган. Мне следует, конечно, отправиться в Провиденс и найти дом номер шестьдесят шесть по Колледж-стрит, пусть и боязно — что ждет меня там, внутри?

Тайная напасть

I. Тень на изразцах

В ту ночь, когда я отправился в заброшенную усадьбу на вершине Грозового Холма — в место, где обитала Тайная Напасть, — воздух дрожал от раскатов грома. Я был не один, потому как тогда безрассудство еще не сопутствовало моей любви к неизведанному, превратившей мою жизнь в непрестанный поиск необъяснимых ужасов в искусстве и жизни. Меня сопровождали два товарища — люди надежные и сильные, за чьей помощью я уже обращался в свое время. В недостатке удали и лояльности их никак нельзя было упрекнуть.

Мы тихонько вышли из ближайшей деревни, чтобы не попасться на глаза журналистам, которые бродили по окрестностям еще со времен страшной паники, месяц назад охватившей это место, — после того, как эпидемия убийств прокатилась по округе. Позже я осознал, что эти люди вполне могли бы пригодиться, но тогда их соседство едва ли казалось чем-то благотворным. Вразуми меня Всевышний взять кого-то из них с собой — возможно, мне не пришлось бы так долго хранить тайну в одиночку, в страхе перед тем, что мир или сочтет меня сумасшедшим, или, приобщившись к вызнанной мною дьявольщине, сойдет с ума сам. Сейчас я все равно рассказываю обо всем, чтобы бремя этого знания не сокрушило меня вконец, — и скрывать уже ничего не хочу. Одному мне, похоже, ведома природа ужаса, что воцарился на Грозовом Холме.

На легковой машине мы преодолели мили старого леса и взгорий, и вот за склоном одного лесистого холма пейзаж сменился. Во мраке ночи, без привычной людской суеты и посторонних взглядов, окрестности казались еще более жуткими, и у нас не раз возникало желание зажечь ацетиленовую лампу — рискуя тем самым привлечь нежелательное внимание. При свете дня пейзаж кругом тоже не радовал глаз, и даже если бы я не ведал о напасти, поразившей эти земли, все равно отметил бы его гнетущую безотрадность. Поблизости не было дикого зверья — оно ведь чутко к угрозам и по звериной мудрости своей чурается таких мест. Древние, потрепанные ударами молний деревья сникли к земле, из которой вздымались чахлые немощные ростки; странные бугристые возвышения в поросшей сорняками и вспаханной скалами земле напоминали не то клубки змей, не то черепа погребенных здесь великанов.

Тайная Напасть жила в этом краю больше века. Знание это я добыл в свое время в газетах — они-то и заострили внимание большого мира на нашем захолустном регионе. Грозовой Холм, отдаленная и одинокая возвышенность в той части гор Катскилл, где селились голландские первопроходцы, опустившиеся с течением лет до скваттерства и жившие в дикарских лачугах, никогда не славился популярностью даже у местных — разве что штатская полиция наведывалась в эти места по долгу службы. Тайная Напасть была и оставалась темой номер один тех слухов, что ходили среди бедняков-полукровок, торгующих плетеными корзинами, живущих на подножном корму и довольствующихся простейшим бытом, близким к варварству, — когда покупается только та провизия, которую они сами не в состоянии вырастить или добыть охотой, и только та утварь, которую им не под силу было смастерить самим.

Тайная Напасть укрывалась в заброшенной усадьбе Мартинса — и ее все обходили десятой дорогой. Усадьба та была отстроена на высоком, но достаточно пологом притом холме, прозванном Грозовым из-за весьма часто бьющих в него молний. Более века о том древнем, окруженном лесом каменном доме рассказывали удивительно дикие и зловещие истории; истории о молчаливой, готовой щедро одарить смертью любого встречного, коварной донельзя твари, летом рыщущей по окрестностям. С детским упрямством скваттеры травили байки о демоне, который в сумерках хватал одиноких путников и уносил их прочь — или же оставлял чудовищно растерзанные тела; иногда они шептались о кровавых следах, тянувшихся к уединенной усадьбе. Кто-то считал, что это раскаты грома понукают Тайную Напасть покинуть дом, кто-то говорил, что гром — голос ее.

Никто за пределами захолустья не верил в эти расходящиеся в деталях и противоречивые истории. Кровожадного демона поместья никто толком и описать-то не мог, однако ни фермеры, ни крестьяне ни капли не сомневались в том, что дом Мартинса заселен нечистью. Местный фольклор не допускал ни малейших сомнений в этом, хотя ни один антрополог, наведывавшийся на холм под впечатлением от скваттерских баек, не находил весомых доказательств в пользу чего-либо потустороннего. Старухи охотно делились живописными историями о призраке заброшенной усадьбы и о самом семействе Мартинсов, отмеченном наследственной гетерохромией и склонностью к убийствам, протянувшейся сущим проклятием через все их извилистое генеалогическое древо.

Инцидент, приведший меня к холму, — нежданно-негаданное зверство — подтвердил самые невероятные домыслы горцев. Одной летней ночью, после небывало сильной грозы, всю округу всполошило паническое бегство скваттеров. Охваченные неподдельным ужасом, они все как один божились, что в каком-то из их селений люди кричали так страшно и отчаянно, что совершенно ясно было — жуткая смерть пришла по их души.

Утром простые граждане и патрульные полиции штата отправились вслед за горцами, одуревшими от испуга, к месту возможного неназванного преступления. Увиденное там повергло всех в шок. От многочисленных ударов молний земля буквально провалилась под одним из скваттерских поселков, и россыпь неухоженных лачуг была стерта с лица земли — в самом прямом смысле. Но сильнее этих разрушений ошеломлял тот факт, что из семидесяти пяти поселян в живых не осталось никого — смерть в одном из самых неприглядных обличий воцарилась там; вспученная твердь была залита кровью и усеяна фрагментами тел с очевидными следами чьих-то зубов и когтей. От побоища не уводил ни один видимый след. Все торопливо сошлись на том, что расправу учинил какой-то кровожадный зверь, и версия о том, что упадочные простолюдины сами перебили друг друга по какому-то поводу, казалась попросту смешной. Сама по себе она возникла лишь после того, как были обнаружены двадцать пять обитателей подвергшегося жуткому нападению селения, коим удалось избежать печальной участи большинства. Однако чем объяснить хоть бы и то, что этим двадцати пяти удалось зверски расправиться с превосходящим их вдвойне числом соседей? Домыслы — домыслами, а факт оставался фактом: в ту летнюю ночь, пока бушевала гроза, некто буквально выпотрошил маленькую деревню, оставив за собой растерзанные и изуродованные самым богохульным образом тела с отметинами каннибализма.

Потрясенные обитатели окрестностей немедленно связали эти ужасы с проклятой усадьбой Мартинса, хотя эти два места и разделяло больше трех миль. Полицейские были настроены скептично — усадьба удостоилась лишь беглого осмотра, и когда стало понятно, что в ней пусто, о заброшенном здании тут же забыли. Местные, напротив, обыскали ее от угла до угла, перевернув буквально вверх дном. Они прощупали длинными шестами пруды и ручьи, вырубили вокруг усадьбы кустарник, прочесали прилегавший к участку лес. Труд большой, да напрасный, — ибо источник напасти ушел так же, как явился, без единого следа, будто растворившись в воздухе, пропахшем кровью безвинных жертв.

На второй день поисков о деле уже вовсю трубили газеты, чьи репортеры наводнили склоны Грозового Холма. Они во всех подробностях расписывали событие, брали многочисленные интервью, пытались разобраться в местных стариковских поверьях и разнообразных трактовках. Я, полагая себя знатоком всевозможных кошмаров, отнесся к их потугам с юмором — поначалу; но прошла всего неделя, и вот я уже сам окунулся в нездоровую атмосферу сенсации с головой. 5 августа 1921 года я уже сам был среди газетчиков, от которых трещали постоялые дворы в Лафферт-Корнерс, ближайшем от Грозового Холма селе, сделавшемся невольно штаб-квартирой народного следствия. Спустя три недели все жаждущие правды борзописцы исчезли, расчистив дорогу моему собственному расследованию, основанному на доскональном изучении местности, которое я до той поры проводил в одиночку.

Итак, в летнюю ночь, с первыми звуками далекой грозы, я оставил свою машину и в сопровождении двух вооруженных бойцов отправился вверх по холмистому пассажу к Грозовому Холму, с твердой решимостью взирая на видневшиеся за гигантскими дубами скалистые склоны. Достигнув усадьбы, я включил фонарь и осмотрел дом Мартинса перед тем, как ступить под его свод. Что и говорить, днем он был далеко не столь зловещ — но сдавать назад я не собирался; всякой гипотезе надлежит быть проверенной. Я полагал, что раскаты грома пробуждают демона и выманивают из какого-то потаенного укрытия, и чем бы тот демон ни был — существом из плоти или сотканным из эфира призраком, — я хотел узреть его своими глазами.

Еще раньше я тщательно обыскал здание, поэтому имел возможность спланировать наше ночное дежурство. Ждать предстояло в комнате, принадлежавшей Яну Мартинсу, чье убийство породило тьму сельских легенд. Я интуитивно чувствовал, что покои этой давней жертвы насилия как нельзя лучше соответствуют моим намерениям. В комнате площадью около двадцати квадратных метров, как и везде, нашлись останки старой мебели. Спальня располагалась на втором этаже юго-восточного крыла дома, в ней было огромное окно, выходящее на восток, и окно поменьше — на юг; голые проемы — ни ставен, ни штор. Напротив большого окна красовалась огромная голландская печь, облицованная изразцами со сценами из легенды о блудном сыне; напротив маленького — широкая кровать в стенной нише.

Приглушенный лесным массивом гром постепенно надвигался, пока я улаживал детали плана. Сначала я с товарищами закрепил на подоконнике большого окна веревочные лестницы — три в ряд; мы лично проверили, чтобы они касались земли в наиболее подходящих для экстренного спуска местах. Затем мы приволокли из соседней комнаты массивный остов кровати и приставили его вплотную к окну. Набросав на него еловые ветки, мы легли отдохнуть с автоматическими пистолетами наготове: пока двое дежурили, кто-то один отдыхал. Откуда бы ни появился демон, мы обеспечили себе пути отхода. Если бы он пришел изнутри дома, мы бы сбежали по лестницам через окно; если снаружи — ни одни стены нас не сдержали бы. Памятуя о двадцати пяти выживших, мы надеялись, что преследовать он нас не станет — даже если все и обернется худшим образом.

Я караулил от полуночи до часу ночи, а потом, несмотря на зловещий дух мрачного дома, незащищенное, по сути, окно и роковую близость грозы, почувствовал непривычную сонливость. Я расположился среди двух своих спутников — Джордж Беннет сидел у окна, а Вильям Туби примостился у печи. Беннет спал, видимо, сморенный той самой усталостью, что обуревала и меня, так что пришлось полагаться на Туби. Я вдруг поймал себя на том, что пристально смотрю на печь, — более того, я был просто не в силах оторвать от нее взгляд, что само по себе было довольно странно.

Проносившиеся перед моим внутренним взором образы наверняка были навеяны приближавшейся грозой, ибо во время короткой дремы меня посетили поистине апокалиптические видения. Один раз я почти проснулся — скорее всего, по той причине, что мой товарищ, лежавший у окна, беспокойно взмахнул рукой и уронил ее мне на грудь. В полусне я не видел, насколько бдительно несет дежурство Туби, но помню, что испытал острое беспокойство по сему поводу. Никогда раньше меня так неодолимо не угнетало присутствие зла. Потом я, должно быть, снова заснул, глубоко нырнув в хаос фантазмов, где сложно было понять, реальны ли невиданно мощные душераздирающие крики — или лишь снятся. Кричать так могла лишь бесповоротно проклятая душа во власти агонии и страха, неистово царапавшаяся в костяные врата забвения.

И когда я все-таки проснулся по-настоящему, от воплощенного в звуке кристально чистого страдания осталось лишь эхо — сам звук отступал все дальше и дальше, в немыслимые пространства. Было темно, и справа от меня никого не было — Туби исчез, одному Богу известно куда. На грудь мне все так же давила тяжелая рука того, кто дремал слева.

И когда прокатился оглушительный раскат грома, сотрясший до основания всю гору, когда небесный огонь осветил самые дальние закоулки старого леса и объял самое высокое из кособоких больных деревьев, — тогда, в зловещем отблеске слепящей вспышки, лежащий рядом резко поднялся, и его тень упала на изразцы печи, куда был устремлен мой взгляд. Мой Бог! Что я увидел! Как объяснить, что я тогда остался жив и невредим? Та тень — она не принадлежала ни Джорджу Беннету, ни какому-то другому человеку. Неведомый эмиссар ада, гнусный безвестный монстр, — кем бы ни был, в следующий миг он пропал, отступил по неведомому маршруту, и я остался в одиночестве в проклятой усадь-бе — вздрагивающий, что-то бормочущий себе под нос. Джордж Беннет и Вильям Туби исчезли, не оставив следов, без всяких признаков борьбы. Больше о них никто никогда не слышал.

II. Пред лицом бури

Еще долго после ужасных событий в затерянном среди лесов имении я лежал совершенно изможденный в своем гостиничном номере в Лафферт-Корнерс. Не помню точно, как добрался до машины, завел двигатель и, незамеченный, проскользнул назад в де-ревню; у меня не осталось никаких четких воспоминаний, кроме образов невозмутимых титанов-деревьев, дьявольского эха грозы и потусторонних теней, наискосок падавших на невысокие холмы, рассыпанные по окрестности.

Я тщетно пытался представить себе то отвратительное существо, что бросило на голландскую печь кошмарную тень непотребного вида. Я отчетливо сознавал, что наконец-то увидел, пусть мельком, один из величайших ужасов мира, кого-то из бесчисленных монстров потусторонних глубин, что обычно дают о себе знать лишь неопределенными звуками из мрака. Подступая достаточно близко, мы слышим их, но от облика их нас спасает благословенная близорукость. Бесстрастно проанализировать инцидент не выходило; раз за разом терпя фиаско в попытках отнести нечто, находившееся в ту ночь между мной и окном, к известным классам существ и явлений, я лишь снова навлекал на себя холод страха. Если бы только та тварь рычала… или выла… издавала хоть какой-нибудь звук… мне бы было куда легче смириться с фактом ее существования. Но она пришла и ушла в тишине, лишь издевательски коснувшись меня тяжелой лапой — или какой-то конечностью в принципе. Очевидно, чудовище состояло из живой — или некогда живой — материи; тут вспомнилось мне, что Ян Мартинс, в чью комнату я вторгся, был похоронен на приусадебном участке. Нужно было отыскать Беннета и Туби, если они еще живы, — почему же, забрав их, страшный ночной гость не тронул меня?

От навалившихся треволнений хотелось отгородиться сном, но я знал, что приснятся мне одни лишь неизбывные кошмары.

Вскоре я понял, что должен кому-то рассказать эту историю — иначе просто сломаюсь. Я уже пообещал себе не прекращать поисков Тайной Напасти, наивно полагая, что мрак незнания стократ хуже даже самого дурного просветленья. Мне должен кто-то помочь выследить тварь, забравшую двух моих товарищей, — но кому довериться на сей раз? В Лафферт-Корнерс я был знаком преимущественно со словоохотливыми репортерами, иные из которых еще не уехали, охотясь на последние отголоски трагедии. Один из таких упрямцев очень пригодился бы мне в роли помощника, и чем дольше я раздумывал, тем больше склонялся к кандидатуре Артура Монро. То был темноволосый худощавый чело-век лет тридцати пяти от роду, чьи образованность, взгляды и характер выдавали незаурядную натуру, которую не успели проесть насквозь приземленность и избыточный практицизм.

И вот однажды утром в начале сентября я рассказал Артуру Монро свою историю. С самого начала я видел, что он слушает с интересом и сочувствием, а когда я закончил — проанализировал все сказанное мной и рассудил случай со всей возможной тщательностью и непредвзятостью. Он предложил отсрочить маневры на территории усадьбы Мартинса до тех пор, пока мы не вооружимся как можно более точными историческими и географическими данными, — и был, очевидно, прав. Именно по его инициативе мы прочесали окружающую местность в поисках сведений относительно загадочного семейства Мартинсов и вышли на хранителя ценного исторического свидетельства — унаследованного дневника, что проливал свет на многие события. Кроме того, не жалея времени, мы подолгу беседовали с теми из местных жителей, что, несмотря на пережитый ужас, остались при своей земле. Для успеха нашего предприятия были также совершенно необходимы дотошный осмотр всех мест, так или иначе связанных с трагедиями, упоминавшимися в рассказах поселян, и повторное исследование усадебных территорий — с учетом ее проясненной истории.

Результаты наших изысканий не продвинули нас на пути к решению основной загадки, природы Тайной Напасти, но структурированный подход позволил выявить небезынтересную закономерность. Все известные столкновения с потусторонней тварью в подавляющем большинстве происходили вблизи дома Мартинсов или же на тех участках, где чрезвычайно густой лес подступал к нему вплотную. Правда, бывали и исключения; собственно, та трагедия, что привлекла внимание мирового сообщества, произошла на равнинной местности, равноудаленной как от усадьбы, так и от любых густых чащоб.

Что же касается вида Тайной Напасти, здесь нам не удалось ничего вытянуть из запуганных и суеверных оборванцев. Они описывали чудовище то как змею, то как великана, повелевающего громами, то как тварь навроде хищной птицы или летучей мыши, то как ходячее дерево. Мы с Монро решили ограничиться суждением о том, что придется столкнуться с живым организмом, сверхчувствительным к электрическим атмосферным возмущениям, и хотя некоторые рассказы приписывали ему крылья, мы сочли, что нелюбовь к открытым пространствам вероятнее свидетельствует об исключительно наземных передвижениях чудовища. Единственным обстоятельством, которое никак не вязалось с последним предположением, была скорость, с которой эта тварь должна была бы передвигаться, чтобы успевать творить весь тот кошмар, что ей приписывали.

Когда мы лучше познакомились со скваттерами, то неожиданно начали испытывать к ним определенную симпатию. Они были всего лишь людьми, которые из-за несчастливой наследственности и глухой изоляции медленно сходили вниз по лестнице эволюции. Чужаков они избегали, но к нам вскоре привыкли, и даже изрядно помогли нам, когда мы хотели уже было отказаться от идеи прочесывать заросли вокруг усадьбы и все без исключения пристройки к ней. Однако сельский люд очень болезненно воспринял нашу просьбу о помощи в поисках Беннета и Туби, потому что, несмотря на желание помочь, они знали, что этих несчастных уже нет на свете, как и их пропавших соседей. Мы же, зная, сколь много их земляков — загнанных, словно дикое зверье, в угол, — сгинуло в этих краях, предчувствовали, что на том дело не кончится, и ждали дальнейшего развития событий.

Но к середине октября мы с Монро уже и сами не могли себе объяснить, почему нет никакого прогресса в нашем расследовании. Ночи стояли неизменно ясные, спокойные — и потому, видимо, не являла себя злая сила. Ничего не обнаружив ни в усадьбе, ни в ее окрестностях, мы стали склоняться к мысли, что Тайная Напасть — нечто нематериальное, способное к полному развоплощению. К сожалению, приход холодов мог сорвать все наши планы: было замечено, что зимой демон ведет себя спокойно. Последние дни полевого розыска прошли в отчаянной спешке. Мы не покидали селение, опустошенное Напастью, но в нем оставались совершенно одни — никто не рисковал проведать гиблое место, не говоря уже о том, чтобы вернуться сюда жить.

Та злосчастная скваттерская заимка существовала с давних лет, но у нее до сих пор не имелось названия. Изолированно стояла она в безлесной теснине меж двух возвышенностей, прозванных местными Конической Горой и Кленовым Холмом. Заимка притулилась поближе к последнему, и некоторые из жилищ на ее территории представляли собой простые землянки, выкопанные в склоне. Географически она располагалась примерно в двух милях к северо-западу от основания Грозового Холма и в трех милях от окруженной дубравой усадьбы. Между селением и усадьбой пролегали две с четвертью мили абсолютно ровного открытого пространства — учитывая подобную топографию, мы с Монро сделали вывод, что демон, вернее всего, приходит с Конической Горы, лесистый южный склон которой доходил до западного отрога Грозового Холма. Мы тщательно исследовали полосу вздыбленной земли вплоть до места оползня на Кленовом Холме — до одиноко стоящего дерева, высокого и расщепленного надвое ударом молнии дьявольской силы.

Обследовав раз двадцать самым тщательным образом злосчастную деревушку, мы с Артуром Монро испытали сильное разочарование, к коему добавилась еще и невыразимая тревога какого-то жуткого свойства, — в самом деле, разве не странно, что после таких чудовищных событий не осталось ничего, что могло бы указать на их виновника? Вот и сейчас мы уныло бродили под угрюмым свинцовым небом, испытывая смешанное чувство правомочности и одновременно бессмысленности наших действий. Наш осмотр и на сей раз выдался донельзя методичным: мы вновь обошли всякую хижину, прочесали склоны в поисках непогребенных тел или их фрагментов, обследовали каждую яму, каждую дыру в земле — и все будто бы напрасно. А груз тревоги только рос, как будто сам Аваддон, устроившись на горной вершине, насмешливо взирал на нас своими глазами, помертвевшими от зрелищ древних космических бездн.

Перевалило за полдень, почти стемнело. Со стороны Грозового Холма долетел рокот грома. Естественно, в подобном месте сей звук застиг нас врасплох, но не так сильно, как если бы мы услыхали его ночью. В отчаянной надежде мы ждали, что гроза продлится до самых поздних часов, и, отказавшись от блужданий по холмам, направились к ближайшему селению скваттеров — просить их о подмоге. Несмотря на природную робость, несколько вдохновленных нами молодых людей пообещали посодействовать нам.

Однако из-за небывалого ливня, накрывшего нас сплошной стеной воды, пришлось изменить планы и искать прибежище. Мы то и дело сбивались с пути, пробираясь в густом, присущем лишь глубокой ночи мраке, но благодаря частым вспышкам молний и нашим набранным на месте знаниям топографии поселка вскоре добрались до наименее разрушенной среди всех хижин, сколоченной из разномастных бревен и досок; уцелевшие двери и единственное крошечное оконце выходили на Кленовый Холм. Запершись от непогоды, мы приладили на место растрескавшиеся ставни — найти место их хранения не составило труда, ведь мы уже посещали похожие хибарки. В гнетущей темени мы сидели на деревянных сундуках, оставшихся от канувших хозяев, лишь изредка разжигая курительные трубки и подсвечивая интерьер фонарем. Сквозь щели в стенах полыхали молнии; вечер был непроницаемо темен, и каждая вспышка казалась необычайно яркой.

Исступление бури живо напомнило мне о роковой ночи на Грозовом Холме. Я снова задался мучившим меня с тех пор вопросом — почему, приблизившись к троице людей то ли со стороны окна, то ли откуда-то из недр дома, демон начал с тех, кто был с краю, оставив того, кто был в середине, напоследок? Почему, откуда бы он ни пришел, он не забрал своих жертв в естественном порядке, то есть вторым — меня? Что в принципе понукало его убивать? Не учуял ли он каким-то образом, что из тех троих главным был я, и не приготовил ли мне участь похлеще той, что досталась моим товарищам?

Пока я перелистывал драматичные воспоминания в уме, неподалеку ударила в землю молния, послышался шум осыпающейся земли. В то же время протяжный вой ветра набрал еще большую силу, возвысившись до крещендо. Мы решили, что молния снова поразила одно из деревьев на Кленовом Холме, и, чтобы проверить догадку, Монро поднялся со своего места и прошел к маленькому окошку. Как только он отворил ставню, внутрь с душераздирающим ревом ворвались ветер и дождь, так что я не расслышал, что он в тот момент сказал; я сидел и ждал, а Монро глядел из окна, оценивая масштабы нанесенного природой разрушения.

Постепенно ветер утих, неестественная темнота начала рассеиваться — судя по всему, буря миновала. Я было надеялся, что она продлится всю ночь и поспособствует нашим поискам, но яркий солнечный луч сверкнул сквозь прореху в стенной панели за моей спиной, положив конец всем моим ожиданиям. Сказав Монро, что стоит впустить в хижину немного света, пусть даже вместе с дождем, я распахнул настежь старые двери. Снаружи царило сплошное месиво — грязь и лужи, свежие груды земли после недавнего оползня; впрочем, я не заметил ничего такого, что бы могло настолько приковать внимание моего друга, который продолжал молча выглядывать из окна. Подойдя к нему, я коснулся его плеча, однако Монро не пошевелился. Тогда я в шутку встряхнул его, разворачивая к себе лицом, — и мерзкий удушливый страх, корнями уходивший в далекое прошлое и необъятные пучины помраченного безвременья, овладел мной.

Потому что Артур Монро был мертв — а то, что осталось на его погрызенной, изуродованной голове, больше нельзя было назвать лицом.

III. Багровый отсвет

Той неистовой бурной ночью 8 ноября 1921 года, вооруженный фонарем, который отбрасывал зловещие тени, я одиноко и безрассудно осквернял могилу Яна Мартинса. Буря назревала еще засветло, когда я только приступил к раскопкам, и сейчас я даже приветствовал тот факт, что кругом стемнело, и неистовые порывы ветра терзают кроны гигантских дубов, простертые к небесам надо мной.

Думаю, мой разум несколько помутился вследствие всех пережитых с пятого августа событий. После того, что произошло на скваттерской заимке во время октябрьской бури, мне пришлось анонимно похоронить человека, чья гибель так и осталась для меня непостижимой. Никто другой не сумел бы объяснить ее тоже, поэтому я оставил всех при мысли, что Артур Монро просто убрался восвояси. Может, скваттеры и раскусили мою ложь, но я в любом случае не хотел их больше пугать. Сам же я на диво зачерствел; пережитое потрясение оставило на моей душе клеймо, и теперь я думал лишь о том, чтобы найти и постичь Тайную Напасть, разросшуюся в моем воображении до поистине вселенской угрозы. Свои поиски я, памятуя о жуткой судьбе журналиста, поклялся отныне проводить в одиночестве, с печатью молчания на устах.

Картина раскопок сама по себе способна была любого вывести из равновесия. Зловещие деревья, невероятно древние, могучие и столь же безобразные, склонялись надо мной колоннадой богохульного друидического капища, приглушая громовые раскаты, порывы ветра и струи дождя. За их испещренными шрамами стволами, в неверном свете вспышек молнии, высились сырые, увитые плющом стены заброшенной усадьбы, а чуть поодаль виднелся запущенный голландский сад, чьи клумбы и дорожки оскверняла белесая гадостная поросль фосфоресцирующего грибка, что явно никогда не был светолюбив. Но ближе всего ко мне было кладбище, где исковерканные деревья вздымали скрюченные ветви, разрывая корнями нечестивые могилы, напитываясь отравой этой земли. Здесь и там сквозь бурую гниль опавшей листвы пробивались уже знакомые мне земляные бугры, отмечавшие места ударов молний в почву.

История привела-таки меня к этой могиле. Когда все прочее оказалось сатанинской насмешкой судьбы, у меня, собственно, и не осталось ничего, кроме истории. Теперь я верил, что Тайная Напасть была не материальной сущностью, а мстительным призраком, седлавшим полуночные молнии. Благодаря многочисленным местным легендам, которые мы с Артуром Монро изучали, я верил, что то был призрак Яна Мартинса, умершего в 1762 году. Именно поэтому я упрямо и бездумно раскапывал его могилу.

Имение отстроил в 1670 году Геррит Мартинс, состоятельный торговец из Нового Амстердама, не принимавший порядков британской короны. Он повелел возвести прежде явно достойное восторгов здание на холме в лесной глуши, уединенность и девственная природа коей пришлись ему по нраву. Лишь сильные грозы, бушевавшие здесь летней порой, омрачали его радость, но, подбирая место для постройки усадьбы, минхер Мартинс списал устойчивый природный катаклизм на преходящие капризы погоды. С течением времени, впрочем, стало очевидно, что феномен сей был присущ всей округе. В часы грозы Мартинс неизменно мучался от нестерпимых головных болей — и потому оборудовал комфортно подвал, где укрывался от бесчинств стихии.

О потомках Геррита Мартинса известно еще меньше: все они воспитывались в ненависти к королевской власти и избегали чтущих ее, жили отчужденно, и среди людей шла молва, что изоляция повлияла на их умственные способности и манеру изъясняться. Всех их объединяла черта, передававшаяся по наследству, а именно — гетерохромия, разный цвет глаз: один голубой, другой карий. Их связи с окружающим миром постепенно сходили на нет, и в конце концов они повадились брать в жены усадебных служанок. Их отпрыски спустились в долину, смешавшись с местными — так, в свою очередь, появились нынешние безродные скваттеры: те же из них, что не покинули отчий дом, становились все более замкнутыми и нелюдимыми, и их нервная система особым образом реагировала на частые в тех краях грозы.

Большая часть этих сведений стала известна благодаря молодому Яну Мартинсу, который в силу своей врожденной неугомонности пополнил ряды колониальных войск, когда весть о планах конгресса Олбани достигла Грозового Холма. Он был первым из потомков Геррита, кто повидал большой мир, и, вернувшись через шесть лет после военных действий, был с неприязнью встречен отцом, братьями и прочей родней. Он более не разделял странностей и предрассудков Мартинсов, а горные грозы уже не влияли на него так, как раньше. Напротив, его начала угнетать семейная среда, и он часто писал своему другу в Олбани, что планирует оставить родительский дом.

Весной 1763 года Джонатан Гиффорд, тот самый товарищ Яна Мартинса, обеспокоенный его молчанием и слухами о разладе и ссорах в горном семействе, решил посетить усадьбу. Оседлав верного гнедого коня, он отправился в путь; из его дневника я узнал, что он достиг Грозового Холма двадцатого сентября, застав усадьбу в плачевном состоянии. Угрюмые разноглазые Мартинсы, чей дикарский облик шокировал его, на ломаном гортанном наречии сообщили, что Ян умер — дескать, прошлой осенью его поразила молния, и они погребли тело близ запущенного голландского сада. Могила — неухоженная, с безымянным надгробием, — также была предъявлена Джонатану.

Что-то в поведении Мартинсов испугало и насторожило Гиффорда, поэтому через неделю он вернулся с лопатой и кайлом, чтобы обследовать захоронение. Худшие его подозрения подтвердились — череп его друга был весь в пробоинах от безжалостных ударов. Вернувшись в Олбани, Гиффорд выдвинул против Мартинсов обвинение в убийстве родственника.

Улик не хватило, чтобы дать делу ход, но слухи быстро разошлись по округе, и с той поры Мартинсов стали избегать. Никто не желал иметь с ними никаких дел, и усадьба приобрела дурную славу. Какое-то время они жили в изоляции, питаясь тем, что выращивали сами, и свет с холма говорил о том, что в доме еще теплится жизнь. Так продолжалось до 1810 года, когда огни стали загораться все реже.

Тем временем усадьба и холм, на котором она стояла, постепенно обрастали целым ворохом невероятных слухов и домыслов. Тех мест повадились избегать еще тщательнее, и год от года к старым поводам сторониться усадьбы прибавлялось все больше и больше новых. Никто не посещал Грозовой Холм вплоть до 1816 года, когда скваттеры заметили, что уж очень давно не видно никаких огней. Группа добровольцев, отправившаяся на разведку, застала дом Мартинсов опустевшим и частично разрушенным. Ничьих останков там не нашли, и причиной исчезновения семейства посчитали скорее отъезд, нежели смерть. Судя по всему, весь клан убыл еще несколько лет назад, а многочисленные надстройки свидетельствовали о том, сколь значимо он разросся накануне переселения. Культура Мартинсов пришла в серьезный упадок, о чем свидетельствовали грязная мебель и разбросанное по дому столовое серебро, которым, очевидно, перестали пользоваться задолго до того, как покинуть двор. Но, несмотря на исчезновение неприятного семейства, страх перед их владениями сохранился и даже усилился, породив новую волну слухов в горных селениях. Так и стоял этот дом — заброшенный, страшный, кровно связанный с мстительным духом Яна Мартинса. Таким он был и в ту ночь, когда я раскапывал могилу убитого.

Я уже упомянул, что копал как одержимый, и сам замысел мой был безрассуден, как и способ достичь цели. Мне сравнительно быстро удалось докопать до гроба, под крышкой коего я обнаружил пригоршню праха — и ничего сверх. Во власти порыва я стал углубляться дальше, точно намереваясь достать из-под земли сам дух Яна Мартинса. Одному Богу ведомо, что в действительности я чаял найти; помню только неотступную мысль о том, что раскапываю могилу человека, чья бессмертная злость сотрясает по ночам окрестности Грозового Холма.

Трудно сказать, какой глубины я достиг, когда мой заступ, а следом за ним и мои ноги провалились в подземелье. Перемена положения застала меня врасплох; фонарь разбился при падении, но отсветы сверху позволяли различить небольшой горизонтально расположенный туннель, уходивший в обе стороны. Он был вполне широк для того, чтобы в нем мог двигаться человек, и хотя ни один здравомыслящий не спустился бы туда в тот час, я отринул опасность, зов разума и чистоплотность в мрачном желании найти истоки Тайной Напасти. Выбрав направление, что вело к усадьбе, я пополз вперед, быстро и почти вслепую, точно крот.

Какими словами описать эту картину — затерянный в неведомом подземелье человек исступленно пробирается по тесному проходу, впиваясь ногтями в сырую землю и чувствуя нехватку воздуха при каждом движении? Боже, что это был за опыт! Туннель вился и вился, будто попирая законы пространства. О своей сохранности я тогда и не помышлял; впрочем, об объекте моих поисков я тоже благополучно забыл, всецело сосредоточившись на упрямом продвижении вперед, длившемся так долго, что вся моя прошлая жизнь будто бы утратила смысл, выцвела. Флуоресценция внезапно попавшейся на пути колонии подземных грибков поначалу сбила меня с толку, заставив усомниться в собственном здравомыслии, — откуда здесь, в этих недрах, свет? Но после, поняв, с чем имею дело, я приободрился, различив впереди глиняные стены пролаза, вдававшегося прямо вперед — и резко забирающего вбок где-то впереди.

Грибки здесь росли даже гуще, и неровная глиняная поверхность уходящей вдаль норы утопала в их зловещем свечении. Некоторое время я полз по ней вперед, но затем лаз резко свернул вверх, и пришлось замедлиться. Остановившись для передышки, я ненароком глянул вверх — и тут же обомлел.

Две точки светились там, впереди. Но то не был свет грибков, определенно — то было отражение флуоресценции в чьих-то глазах. Застигнутый врасплох, я впал в ступор, и даже мысли об отступлении обратились внутри меня в камень. А глаза все приближались… глаза, почему-то кажущиеся если не знакомыми, то уж точно наводящими на какую-то запамятованную мысль… и мне теперь даже видна была протянутая вперед рука их владельца, увенчанная загнутыми книзу уродливыми когтями, — кошмарное, кошмарное зрелище!

Тут где-то над головой послышался знакомый грохот — неистовый вопль разыгравшейся в горах яростной грозы. Должно быть, я довольно далеко прополз вверх и оказался почти у поверхности. Глаза таращились на меня с бессмысленной злобой — и я наконец-то обрел способность двигаться; должно быть Бог заступился за меня в тот момент, иначе я был бы мертв. Я спасся лишь благодаря одному из ударов молнии, что разверзали землю, оставляя за собой обвалы и фульгуриты, — он сотряс землю с циклопической силой, ослепил и оглушил, но не погубил меня. Остервенело карабкаясь по оседающим массам земли, я остановился, лишь почувствовав дождь на лице; осмотревшись затравленно, я обнаружил, что пребываю в знакомом мне месте — на крутом, лишенном растительности юго-западном склоне холма. Яркие молнии то и дело освещали изрытую землю и остатки низкого пригорка, протянувшегося вдоль уходящего вверх лесистого склона. Теперь уже было бы невозможно найти место моего выхода из погибельных катакомб.

Будто от оползня, все смешалось в моем сознании, и, наблюдая за багровыми отсветами в южной стороне, я с трудом осознавал, что только что пережил.

Но два дня спустя, узнав от скваттеров, что означали те отсветы, я почувствовал еще большее потрясение, чем в глиняном лазе; еще большее — из-за жуткого предположения. За ударом молнии, чаяниями которой я выбрался на поверхность, на заимке в двадцати милях оттуда разыгралась очередная трагедия: безвестная тварь, прыгнув на хлипкую крышу одной из хижин с нависшего над ней дерева, проломила ее и пробралась внутрь. Она успела совершить новое убийство, но уйти ей не дали — скваттеры, в панике и ярости, заперли хижину и подожгли прежде, чем монстр ускользнул. Ее своды, сдается мне, обрушились в тот самый миг, когда земля поглотила страшную нежить, с которой я столкнулся в подземелье.

IV. Глаза чудовищ

Вряд ли может быть в здравом уме тот, кто, зная то, что знал я об ужасах Грозового Холма, отправился бы сам, в одиночку, на поиски Тайной Напасти. По меньшей мере два его воплощения были уничтожены, что дарило мне слабый луч надежды на то, что, окунувшись в этот кошмар, как в дьявольский Ахерон, я выберусь невредимым; странно, но чем более ужасные события и открытия представали предо мной, тем упорнее становились мои поиски. Когда через два дня после ужасного путешествия по подземелью и столкновения с когтистым чудовищем я узнал, что в тот самый миг, когда его глаза угрожающе поблескивали предо мной, оно же появилось за двадцать миль оттуда, я ощутил величайший в своей жизни приступ страха. Но этот страх был настолько переплетен с удивлением от невероятности всего, что произошло, что был почти приятен. Иногда, бросаясь угрозе навстречу, ты теряешь перед ней всякий трепет — и именно так подействовали на меня кошмары Грозового Холма. Знание о том, что чудовищ как минимум двое, пробудило во мне безумное стремление вгрызться в землю гиблого места и хоть бы и голыми руками добраться до Напасти, что притаилась под напластованиями неплодородных почв.

Как только представилась возможность, я навестил могилу Яна Мартинса и снова напрасно копал ее там, где уже когда-то это делал. Мощный обвал грунта засыпал все следы подземного лаза, а дождь смыл столько земли в яму, что я уже и не мог сказать, насколько глубоко пробился несколько дней назад. Кроме того, я также совершил довольно трудоемкое путешествие на отдаленную заимку, где сожгли несущую смерть тварь, и получил за свои хлопоты небольшое вознаграждение — найдя на пепелище злополучной лачуги останки жертв. Скваттеры уверяли, что той ночью Напасть оборвала лишь одну жизнь, но я им не особо-то верил, ведь костей набиралось на два полноценных скелета — оба человеческих, впрочем. Один из черепов выглядел вполне нормально, а второй, судя по всему, пострадал при обвале хижины — иначе ничем не объяснить было странную его форму. Хотя много кто видел стремительный прыжок чудовища на крышу, никто не мог точно сказать, как оно выглядело; все называли его просто «бесом». Обследовав большое дерево, на котором тварь пряталась, я не нашел никаких характерных отметин. Я пытался найти ее следы в чаще, но на этот раз не смог выдержать вида ни неестественно больших стволов, ни их толстых змеевидных корней, которые болезненно извивались, прежде чем нырнуть назад под землю.

Моим следующим шагом было тщательное обследование заброшенного поселения, где смерть собрала щедрый урожай — и где Артур Монро видел что-то, о чем не успел мне рассказать. Хотя мои предыдущие поиски, которые проводились как можно тщательнее, оказались безрезультатными, сейчас у меня появились новые данные, которые я хотел проверить; сойдя под могилу Яна Мартинса, я убедился, что обитавшее под землей существо было по меньшей мере одним из воплощений Напасти. На сей раз, четырнадцатого ноября, я проводил поиски в основном на тех склонах Конической Горы и Кленового Холма, что выходили на злосчастное селение, — особое внимание обращая на разрыхленную землю на местах свежих оползней.

Я потратил на поиски добрую половину дня, но это не принесло мне ровным счетом ничего нового. Когда над холмами стали сгущаться сумерки, я все еще стоял на Кленовом Холме, прослеживая глазами путь от опустошенного поселка до Грозового Холма. Закат в тот вечер пылал поистине великолепными красками; после взошла луна и залила серебристым светом равнину, высившиеся вдали горные вершины и привычные уже повсеместные земляные бугры. Пейзаж сей — классический пасторальный, умиротворенный, — не пробуждал во мне никаких чувств, кроме ненависти, ибо мне-то было прекрасно известно, что сокрыто за его иллюзорной безмятежностью. Я ненавидел насмешливую луну, лицемерную долину, набухший чирей горы и эти зловещие миниатюрные насыпи — все казалось мне в этом месте недужным, рожденным от слияния враждебных человеку злонамеренных начал.

Оглядывая озаренную луной панораму, я невольно обратил внимание на определенное своеобразие ландшафта, повторение того самого топографического элемента. Не имея основательных знаний по геологии, поначалу я просто заинтересовался странными холмами и насыпями в этом регионе. Я заметил, что их довольно много разбросано вокруг Грозового Холма — и что в долине их меньше, чем у самой вершины, где доисторические ледники, вероятно, встречали меньшее сопротивление своему феноменальному продвижению вниз.

Тогда, в свете низкой луны, среди длинных теней-химер, я внезапно обнаружил, что странные земляные фракции удаляются от Грозового Холма по вполне уловимым траекториям. Холм, вне сомнений, был центром, от которого во все стороны неправильными линиями разбегались ряды взрыхленных бугров. Как будто усадьба Мартинсов распустила тут страшные корни… и при мысли о корнях на меня снизошло новое озарение. С какой стати я считал эти отметины следами оледенения? Чем больше я думал, тем меньше верил себе, и в голове моей роились нелепые, ошеломляющие аналогии, основанные на опыте столкновения со сверхъестественным в теории и на практике — в подземелье под могилой Мартинса. Еще не уразумев все окончательно, я бормотал бессвязно: «Боже мой! Кротовые норы… да это же дьяволов улей… сколько же их там… и тогда, в усадьбе… они сперва забрали Туби, потом Беннетта… подступив с двух сторон».

Я взялся копать ближайший ко мне бугор, с дрожащими руками, но почти что торжествуя, копал, пока не завопил во весь голос, охваченный противоречивыми эмоциями, — наткнувшись на точно такой же ход или лаз, в каком побывал в ночь багровых отсветов.

Помню, как после пустился бежать с лопатой наперевес по облуненным дорожкам и лужайкам, сквозь чахлый лесок, проросший на крутом склоне. Я бежал, с трудом держа в горящей груди дыхание, перепрыгивая ухабы и коряги, — прямо к зловещей усадьбе Мартинсов. Дальше, помнится, я бессистемно перекапывал заросший вереском подвал, тщась вычленить сердцевину подземной заразы. Помню, как дико расхохотался, наткнувшись на подземный ход у основания старой печи, где густо рос бурьян, чьи высокие стебли бросали диковинные тени при свете зажженного огарка, в угоду случаю оказавшегося при мне. Тогда я не знал еще, живет ли кто-то в этих адских подземных сотах, и дожидался грозы, которая пробудила бы их обитателей. Два монстра уже погибли — может, других и нет? Меня подгоняло острое желание разгадать наконец секрет Напасти, которая, ныне я был убежден, выражала себя в чем-то плотском и приземленном.

Мои колебания и размышления о том, стоит ли исследовать проход самостоятельно и немедленно, или попытаться приобщить к этому скваттеров, через некоторое время унял внезапный порыв ветра снаружи; он задул свечу и оставил меня в непроницаемой темноте. Луна больше не просвечивала сквозь вехи и трещины над моей головой, и с чувством обреченности я услыхал зловещую перекличку близкого грома. Смятенный, я отступил в самый дальний угол подвала, не сводя глаз с ужасного отверстия в фундаменте, с жерла, чьи стены облепил фосфоресцирующий грибок. Каждая минута, отмеряемая по вспышкам ярких молний снаружи, пробивающимся даже сквозь сорные заросли вокруг усадьбы, переполняла меня страхом вперемешку с любопытством. Что призовет сюда эта новая буря — и осталось ли еще что-то, что она может призвать?

Если небеса сжалятся надо мной, когда-нибудь они сотрут из памяти те виды, что предстали моим глазам, и позволят мне мирно дожить свой век. У меня и так развилась острая бронтофобия, лишающая ночного покоя, которую приходится подавлять снотворными препаратами, — неужто этого мало? О, как же внезапно и неожиданно — он вышмыгнул из чрева земли, точно крыса, тяжко сопя, вынюхивая что-то; и за ним из пролаза буквально полились его сородичи, отвратительные, точно поеденные проказой, порожденные ночью существа, вобравшие в себя все самые мерзкие проявления органической жизни. Кипя и бурля, клекоча и шипя, будто змеиное гнездо, они растекались из той зияющей дыры, будто гной из язвы, сквозь щели и дыры разливаясь из подвала, чтобы рассредоточиться по проклятым полночным чащам, разнося ужас, безумие и смерть.

Только Богу известно, сколько их там было, — надо думать, тысячи. Только Богу известно, как, забившись в дальний угол подвала, там, где сорные травы росли гуще всего, я остался незамеченным. Зрелище порочного живого потока в слабых отсветах зарниц потрясло меня до глубины души. Когда же поток поредел настолько, что можно было различить отдельных существ, я увидел, что они были маленькими, уродливыми, волосатыми — этакие грубые карикатуры на высших приматов. Их немота ужасала; лишь раз послышался слабый писк, когда одно из последних чудовищ очевидно привычным, отработанным движением сгребло более слабого спутника и удавило с целью сожрать. Остальные тоже набросились на останки и, захлебываясь слюной и прищелкивая зубами, растащили их.

Вопреки оторопи, страху и отвращению, любопытство возобладало во мне, и, когда последняя в стае тварь собралась покинуть подземное укрытие, я достал походный револьвер из кобуры и, подгадав выстрел под очередной раскат грома, свалил ее.

Моя история почти подошла к концу. В ту ночь я сумел добраться до нормального человеческого жилья — мирной деревушки, спящей спокойно под сенью звезд на чистом небе. Мне хватило недели, чтобы оправиться, но еще до этого я вызвал из Олбани бригаду строителей с ящиками демонтажной взрывчатки. Их стараниями усадьба Мартинсов была стерта с лица земли вместе с вершиной Грозового Холма; все подземные лазы, обнаруженные под земляными буграми, были замурованы, а чащобы с болезными деревьями, бывшие охотничьи угодья, — вырублены. После принятия всех этих мер я обрел толику покоя, но мне уж точно не спать спокойно до тех пор, пока жива память о Тайной Напасти. Меня преследует мысль о том, что уничтожена не вся популяция, да и кто скажет, что где-то в мире не зародится вновь нечто подобное? Кто из ныне живущих, ведая то, что ведомо мне, дерзнет без содрогания заглянуть в бездны земные и узнать, что они вот-вот породят? Я сам-то не могу без дрожи смотреть на колодец или спуск в метрополитен… сразу же перед глазами встают демонические подземные аркады из глины, облепленные грибовидной порослью; в ушах звучат отголоски бурной грозы над растрескавшимися усадебными стенами в витках плюща… почему даже врачи не способны подобрать что-то, что взаправду успокоило бы мой несчастный ум перед грозами?

Разгадка тайны, открывшаяся мне сразу, как только очередная молния помогла мне рассмотреть застреленную тварь, отставшую от стаи, оказалась настолько проста, что мне потребовалась добрая минута на осознание — по истечении которой и нахлынул подлинный ужас. У гнусного приматовидного ублюдка была синюшная кожа, желтые клыки и свалявшиеся волосы. Воистину, венец вырождения — плачевный итог изолированного существования, инцеста и каннибализма; живое воплощение хаоса и зверства, восставшее из земных каверн. Нелюдь таращилась на меня в предсмертной агонии; глаза ее своей необычностью напомнили мне те, другие, увиденные под землей, пробудившие тогда неясные воспоминания. То были глаза, о коих говорилось в старых преданиях, глаза двух разных цветов — карий и голубой. Тогда-то, объятый немым страхом, я уразумел до конца, какая омерзительная участь постигла исчезнувшее давным-давно семейство — и какую роль в этом всем сыграла проклятая усадьба Мартинсов, ввергнутых в первобытное безумие громовыми раскатами.

Старый cумасброд

Бильярдная Шихана на одной из узких улочек, затерянных в недрах складского района Чикаго, — место не самое изысканное. Воздух этого заведения, пропитанный тысячью запахов, воспетых Кольриджем в «Кельне»[59], крайне редко дезинфицируется хоть бы и светом солнца, пропитанный едким дымом бессчетных сигар и сигарет — народ в бильярдной смолит день и ночь, так уж повелось. У непреходящей популярности местечка имеется причина, очевидная любому, кто рискнет окунуться в тамошний чад: сквозь смесь запахов и изнуряющую духоту пробивается аромат, некогда повсеместно известный, а ныне благополучно вытесненный на задворки жизни гуманным правительственным постановлением — аромат крепчайшего виски, запретного плода образца одна тысяча девятьсот пятидесятого года нашей эры[60].

Заведение Шихана — признанный центр подпольной торговли спиртным и наркотиками в Чикаго. В таком качестве оно имеет определенную славу, которая так или иначе затрагивает даже самых неказистых его посетителей. Однако до недавнего времени средь них был один тип, представлявший собой исключение из сего правила; грязи и убожества ему доставалось сполна, а вот почета — ни грамма. Прозвали его Старым Сумасбродом, и был он опустившимся среди опустившихся. Многие ломали голову, пытаясь распознать в нем человека, каким был Сумасброд прежде, ибо, наливаясь чрезмерно, красноречием своим он способен был изумить. Ну а человек, каким он был ныне, — сиречь кромешный забулдыга, — в распознании вовсе не нуждался, будучи зело очевидным.

Никто толком не знал, откуда он тут взялся. Однажды вечером он ворвался к Шихану, с пеной у рта требуя виски и гашиша. Получив желаемое под обещание все отработать, он с тех пор околачивался в бильярдной, моя полы, драя плевательницы и стаканы, выполняя разного рода мелкую работу — в обмен на алкоголь и дурман. Похоже, только они и поддерживали в нем жизнь и остатки здравомыслия.

Общался Сумасброд мало, изъяснялся на невразумительном жаргоне, характерном для социальных низов, но порой, воодушевившись чрезвычайно щедрой порцией чистого виски, мог неожиданно для всех затянуть выспренную речь, или же начать цитировать прозаические и стихотворные фрагменты, заставлявшие иных завсегдатаев бильярдной заподозрить, что старик знавал лучшие времена. Один постоянный посетитель, банкир, растративший деньги клиентов и пребывающий в бегах, регулярно вел с Сумасбродом беседы и по манере говорить заключил, что тот в свое время был учителем, или же мастером пера. Однако единственным осязаемым следом его прошлого была поблекшая фотокарточка, которую Старый Сумасброд всегда держал при себе, — фотография молодой женщины с величавыми аристократичными чертами лица. Порой он доставал ее из рваного кармана, аккуратно разворачивал обертку из тонкой тисненой бумаги и часами разглядывал с выражением, полным неописуемой печали и нежности. Само собой, завсегдатаям притона было невдомек, кто запечатлен на том снимке; это был фотопортрет леди очаровательной внешности и, несомненно, благородной крови, чей наряд нес отпечаток модных веяний тридцатилетней давности.

Старый Сумасброд и сам был наряжен по старинной моде — насколько можно было это заключить по тем неописуемым обноскам, что красовались на нем. В нем было больше шести футов росту, хоть сутулость плеч и скрадывала сей факт. Его волосы, грязные и свалявшиеся, давно не знавали расчески, узкое лицо заросло запущенной проволочно-жесткой щетиной, казалось, всегда остававшейся в одном и том же колючем состоянии — он никогда не брился и никогда не обрастал длинной бородой, ибо та лишь мешала бы порядочному глотку виски. Лик Сумасброда, возможно, когда-то имел благородные черты, но сейчас был изборожден жуткими следами упадка. Очевидно, в какой-то период — возможно, на середине жизненной дороги — был Сумасброд дороден, если не тучен; теперь же он выглядел ужасно худым, и багровые складки кожи свободно свисали мешками под бельмами глаз и на щеках. Воистину, Старый Сумасброд был не из тех людей, что услаждают взгляд.

Чудаковатость облика старца всецело гармонировала с его повадками. Ведь прозвище свое Старый Сумасброд получил отнюдь не за то, что готов был как угодно извернуться за щепоть гашиша, порцию виски или пятицентовую монету, а за совсем другие свойства своей натуры, выказываемые по случаю. И если случай благоволил, Сумасброд расправлял плечи, и тогда возвышенный огонь загорался в его впалых глазах. Его манера вести себя приобретала черты выдающейся грации и уверенности; жалкие существа вокруг него начинали ощущать в нем явное превосходство — нечто, не дававшее им оскорблять бедного служку вошедшими у иных в привычку пинками и тычками. В такие периоды он выказывал сардонический юмор и отпускал ремарки, которые народ из бильярдной считал непонятными, лишенными смысла. Но эти колдовские приступы быстро заканчивались, и Старый Сумасброд вновь возвращался к натирке полов и чистке пепельниц. Он был бы во всем образцовый работник, если бы не одно «но» — стоило молодняку впервые появиться в злачном местечке, как он сразу бросался отговаривать их, размахивать грязными руками, бормотать странные увещевания пополам с проклятиями. Та угрюмая серьезность, коей были преисполнены его слова в такие моменты, повергала в дрожь не один одурманенный ум в переполненном людьми зале. Впрочем, спустя некоторое время его отравленный алкоголем мозг терял ориентацию в мыслях, и с идиотской усмешкой он снова брался за швабру или щетку.

Думаю, нескоро еще забудется посетителями шиханова местечка тот день, когда к ним явился молодой Альфред Тревер. В самом деле, то была примечательная личность — богатый и энергичный юноша, достигавший высшего предела во всем, за что брался (по крайней мере, таково было категорическое убеждение Пита Шульца, выступавшего для Шихана кем-то на манер зазывалы; с Тревером Пит свел знакомство в Лоуренс-колледже, что в маленьком городке Эпплтон в штате Висконсин). Тревер был сыном именитых родителей. Его отец, Карл Тревер, служил прокурором округа и являлся почетным гражданином города, в то время как его мать обрела известность как поэтесса. Стихи свои она подписывала девичьим именем Элеонора Винг. Альфред, также преуспевший на поэтическом и ученом поприщах, страдал некоторой инфантильностью, делавшей его идеальной добычей для шихановского охотника за клиентурой. Он был белокурым, красивым и избалованным, страстно желавшим испытать различные формы распутства, о коих читал и слышал. В Лоуренсе он занимал видное место в шуточном братстве «Фифы, Пиво, Пиво» и слыл самым диким и веселым из диких и веселых молодых гуляк; но это незрелое студенческое легкомыслие не удовлетворяло его. Он знал о более глубоких пороках по книгам — и теперь жаждал узнать их из первых рук. Возможно, эта склонность к необузданности в какой-то мере стимулировалась ущемлениями, коим Альфред подвергался дома, ибо миссис Тревер была не из тех, кто любит легкомыслие. У нее имелись особые причины держать своего единственного ребенка под строгим контролем — на юности самой Элиноры лежала неизгладимая печать ужаса, вызванного беспутством человека, с коим она некоторое время была обручена.

Юный Хэлпин, тот самый жених, был одним из наиболее примечательных уроженцев Эпплтона. С младых ногтей отличившийся незаурядным умом, он прогремел в университете Висконсина, а к двадцати трем годам вернулся в родной город, чтобы занять профессорскую должность в Лоуренс-колледже, а затем и надеть кольцо с бриллиантом на пальчик самой очаровательной и красивой девушки Эпплтона. До поры до времени их отношения протекали безмятежно, и ничто не предвещало бури. Дурные привычки, рожденные первой выпивкой, укрылись в недрах души Хэлпина, усыпленные изолированной жизнью в окруженном лесами городке, но спустя некоторое время они все же раскрылись в молодом профессоре. Только путем поспешного отказа от кафедры Хэлпин избежал мучительного расследования того, как тлетворно влиял он на образ жизни и нравственный облик учеников. Его помолвка распалась, и он отбыл на восток, стремясь открыть новую страницу в книге жизни; но вскоре до жителей Эпплтона дошел слух о его скором увольнении из Нью-Йоркского университета, где трудился он преподавателем английского. Не упав, казалось бы, духом, все свое время Хэлпин стал посвящать библиотекам и публичным лекциям, читая яркие речи в защиту Франсуа Вийона, Эдгара По, Верлена и Оскара Уайльда. Во многом убедительности и пылкости Хэлпина как оратора способствовал его неоспоримый личный шарм, и в недолговременный расцвет славы ему даже пророчили новую помолвку с одной из особо приверженных поклонниц таланта из солидного семейства с Парк-авеню. Но и эти надежды никак не оправдались. Окончательное бесчестье, в сравнении с которым предыдущие были ничем, разбило вдребезги иллюзии тех, кто поверил в возрождение Хэлпина. Молодой ученый навсегда лишился доброго имени, да и вовсе перестал появляться на людях. Периодически возникавшие слухи ассоциировали его с загадочным «консулом Гастингсом», чьи сочинения для театра и кино неизменно привлекали внимание основательностью и глубиной авторских познаний; однако через некоторое время и этот Гастингс пропал из поля зрения публики, и Хэлпин стал символом позора в байках, что читают менторы в назидание беспечным ученикам. Элеонора Винг же вышла замуж за Карла Тревера, перспективного молодого адвоката, и об ее прежнем поклоннике остались только воспоминания, положенные в основу воспитания ее единственного сына, этого обаятельного, но безмерно упрямого юноши. Сейчас, вопреки всем нравственным руководствам, Альфред Тревер явился к Шихану, твердо намеренный предаться хмельному разгулу.

— Эге-гей, патрон! — прокричал Шульц, окунувшись вместе с Тревером в чад кутежа, что царил в бильярдной. — Будь знаком с моим другом Альфи Тревером, лучшим из всех гуляк в Лоуренс-колледже, что в Эпплтоне, штат Висконсин! Он сам из недурного общества — отец его большая шишка в адвокатском деле, а матушка — самая настоящая поэтесса! Но это ему, сам знаешь, не помешает вкусить взрослой жизни и хлебнуть самого настоящего огненного виски; так что помни — он мой друг, и обращайся с ним подобающе!

Как только были сказаны эти слова — Тревер, Лоуренс, Эпплтон, — собравшиеся в зале тунеядцы ощутили необычную перемену в атмосфере. Возможно, всему виной был какой-то необычно звонкий перестук шаров на бильярдном столе, или звон стаканов, извлеченных из тайника за стойкой, — возможно, лишь это, да еще тот альковный шелест грязных занавесок на единственном грязном окне. Так или иначе, в ту минуту многим показалось, что кто-то среди них скрежещет зубами и тяжко вздыхает.

— Рад познакомиться, Шихан, — произнес Тревер спокойным, учтивым тоном. — В этаком местечке я впервые, но жизнь хороша во всех проявлениях, и даже таким опытом пренебречь — непростительно, знаешь ли.

— Еще как знаю, дружище, — ответил хозяин. — Ежели хочешь вкусить жизни, местечко ты выбрал самое подходящее, ибо здесь есть все — и драма, и накал страстей, и славный пир человеческий. Узколобые крючкотворы, что стоят сейчас у руля власти, хотят подогнать всех под одни рамки, но им не удастся остановить парней, которые просто хотят взбодриться и развлечься. Все, что пожелаешь, дружище, любой дурман найду — только скажи.

По словам завсегдатаев бильярдной, именно в этот момент в размеренных, монотонных движениях швабры возникла пауза.

— Хочу виски! Старого-доброго ржаного виски! — с энтузиазмом высказался Тревер. — Я как прочел о веселых попойках студентов былого времени — сразу тошно стало глядеть на все прочие источники утоленья жажды. Как читаю Анакреона и его подпевал[61], так одна мысль в голове — долой водицу пресную, даешь воду огненную!

— Ну и славно! А Анакреон — это кто такой, черт бы его побрал? — смущенно зароптали пьяницы, но один банкир-растратчик поспешил просветить их, что Анакреон — гуляка среди гуляк, живший в стародавние времена и писавший о своих похождениях еще тогда, когда мир был подобен бильярдной Шихана.

— Послушай-ка, Тревер, — обратился к молодому гостю этот горе-банкир, — я ведь верно услышал Шульца, твоя матушка — поэтесса?

— Так и есть, — ответил Тревер, — но как же ей далеко до Анакреона! Она ведь из числа тех нагоняющих скуку моралистов, сущих во все времена и стремящихся своей поучительной дребеденью лишить жизнь всех ярких красок! А что, слыхали о ней? Она подписывает стихи девичьим именем — Элеонора Винг.

В тот миг Старый Сумасброд выпустил метлу из рук.

— А вот и твоя выпивка, — жизнерадостно объявил Шихан, внося в зал поднос с бутылью и стаканами. — Отменный виски, крепче во всем Чикаго не сыскать!

Глаза юноши блестели, а ноздри раздувались от паров коричневатой жидкости, которую ему наливали. Это ужасно отталкивало и возмущало всю его унаследованную деликатность; но решимость вкусить жизнь в полной мере оставалась с ним, и он держался смело. Правда, прежде чем его решимость подверглась испытанию, вмешалось нечто неожиданное. Старый Сумасброд, вскочив с того места, где сидел до сих пор, прыгнул на юношу и вырвал у него из рук поднятый стакан, почти одновременно шваброй зацепив поднос с бутылками и стаканами и разбросав содержимое по полу. Кое-кто из пьянчуг, давно лишившихся всех человеческих притязаний, повалился на пол и, стараясь не зачерпнуть битого стекла, стал лакать виски из расплывшейся пахучей лужи. Но в массе своей народ остался недвижим, предпочтя следить за беспрецедентным действом издалека. Старый Сумасброд выпрямился перед изумленным Тревером и мягким, хорошо поставленным голосом сказал:

— Когда-то я был таким же, как ты, и сделал это. Теперь я — вот такой.

— Что ты такое несешь, развалина дурная? — закричал Тревер. — Какое право имеешь ты препятствовать отдыхающему джентльмену?

Шихан, оправившись от изумления, подошел и положил тяжелую руку на плечо старцу.

— Слишком долго я тебя терпел! — яростно воскликнул он. — Когда джентльмен захочет выпить здесь, клянусь богом, он это сделает без твоего вмешательства. А теперь убирайся-ка отсюда к чертовой матери, пока я тебя не вышвырнул!

Но Шихану следовало бы лучше разбираться в психопатологии и считаться с тем, как на пожилом человеке сказывается нервное перевозбуждение. Ибо старик, покрепче ухватив за черенок швабру, начал размахивать ею, как гладиатор-македонец — копьем, и ею расчистил порядочное пространство вокруг себя, покрикивая попутно:

— Разнузданны и пьяны, Велиала на улицы выходят сыновья![62]

В бильярдной воцарился поистине адский переполох. Пьянчужки скулили в ужасе пред гневным демоном, коего ненароком пробудили. Юный Тревер был ошеломлен и смятен без меры случившимся. Он медленно отползал к стене по мере того, как усиливалась заварушка.

— Не должно пьянствовать ему, не должно! — ревел Сумасброд, исчерпавший, похоже, — или утративший вовсе — запас цветистых выражений. У входа в заведение уже собирались полицейские, привлеченные шумом, но и они не торопились вмешаться. Тревер, совершенно перепуганный и уже не рвавшийся познать жизнь через возлияния, отступал в сторону синих мундиров. Если удастся слинять отсюда и успеть на поезд до Эпплтона, размышлял юноша, можно считать свое образование в области распутства успешно оконченным.

Вдруг Старый Сумасброд перестал размахивать шваброй и застыл в неподвижности — выпрямившись столь статно, каким его прежде никогда здесь не видели.

— Ave, Caesar, morituri te salutant![63] — выкрикнул он — и рухнул на залитый виски пол, уже не поднимаясь более.

Последующие впечатления никогда не покинут сознание Тревера. Их образ померкнет, расплывется, но не сотрется полностью. Полисмены шерстили толпу, расспрашивая всех, кто находился как в центре происшествия, так и рядом с мертвым телом. Шихан был подвергнут особо дотошному допросу, но и от него не удалось добиться каких-либо значимых сведений о Старом Сумасброде. Разве что давешний горе-банкир вспомнил о фотокарточке, которую с собой всегда носил покойный, и предложил приобщить ее к делу — вдруг да прольет немного света и поможет в опознании. Молодой офицер склонился с брезгливой миной над телом, чьи глаза уже остекленели, и нашел завернутую в тисненую бумагу карточку, которую передал по кругу, чтобы все рассмотрели изображение.

— Экая цыпочка! — присвистнул один пьяница, разглядывая прекрасное лицо на снимке, но те, у кого ум не был окончательно затуманен спиртными парами, смотрели с почтением и смущением. Никто не знал эту женщину, никто не понимал, откуда у юродивого отщепенца фотопортрет такой дивной красоты, и только горе-банкир, с тревогой глядящий на снующих по бильярдной блюстителей порядка, что-то да понимал. Пожалуй, только он видел немного глубже — и мог понять, что скрыто под маской крайней деградации чокнутого старикашки.

Наконец фотография перекочевала к Треверу, и юноша переменился в лице. Вздрогнув, он быстро завернул изображение в бумагу, словно хотел защитить его от грязи, царившей в бильярдной. Затем он долгим, изучающим взглядом посмотрел на тело, лежавшее на полу, отметив про себя высокий рост и аристократичность черт, которая проступила лишь сейчас, когда тусклое пламя жизни угасло.

— Нет, — поспешно бросил он в ответ на обращенный к нему вопрос, — кто эта леди на снимке, мне неизвестно. Да и потом, — добавил он, — оно такое старое, это фото, что сейчас-то вряд ли кто ее узнает…

Но Альфред Тревер солгал — и об этом догадались многие, ведь о теле умершего старца он проявил неожиданную заботу, даже вызвался организовать в Эпплтоне погребение. Само собой, Альфред узнал женщину на снимке — над каминной полкой в его домашней библиотеке висела точная копия этого фотопортрета, и всю свою жизнь он знал и любил его оригинал.

Ибо эти утонченные и благородные черты принадлежали его матери.

Западня

В один из декабрьских четвергов все началось с того необъяснимого движения, которое, как мне показалось, я уловил в старинном копенгагенском зеркале. Нечто шевельнулось или отразилось в стекле, хотя я был один в своей комнате. Я замешкался, пристально вгляделся, потом, решив, что это, должно быть, чистая иллюзия, снова принялся расчесывать волосы.

Я нашел это старое зеркало, покрытое пылью и паутиной, во флигеле заброшенного поместья на малонаселенной северной территории Санта-Круса[64] и привез его в Соединенные Штаты с Виргинских островов. Почтенное стекло потускнело от более чем двухсотлетнего пребывания в тропическом климате, а изящный орнамент на позолоченной раме рассыпался. Впрочем, мне удалось собрать все его части и привести практически в былой вид — и зеркало, несшее на себе благородно-антикварный отпечаток, пополнило мой интерьер.

Теперь, несколько лет спустя, я жил наполовину как постоялец, наполовину как учитель в частной школе моего старого друга Брауна на ветреном склоне Коннектикутского холма — занимал неиспользуемое крыло в одном из общежитий, где у меня было две комнаты и целый коридор под собственные нужды. Старое зеркало, надежно спрятанное в матрасе, было мною распаковано по прибытии в первую очередь — его я разместил в гостиной на старом столе из розового дерева, принадлежавшем моей прабабушке.

Дверь моей спальни находилась как раз напротив двери гостиной, а между ними был коридор; и я заметил, что, глядя в свое шифоньерное зеркало, могу видеть большое зеркало через два дверных проема, как бы глядя в бесконечный уменьшающийся коридор. В этот четверг утром мне показалось, что я заметил странное движение в этом обычно пустовавшем проходе, — но, как уже было сказано, вскоре я отбросил эту мысль как абсурдную.

Спустившись в столовую, я застал учеников жалующимися на холод — оказалось, что из строя вышла школьная котельная. Будучи особо чувствительным к низким температурам, я и сам решил не занимать ни одну из наверняка промерзших классных комнат, так что весь мой класс разместился в гостиной у камина — едва такое предложение прозвучало, ученики, галдя радостно, устремились в мое крыло.

Когда занятие подошло к концу, юноши и девушки разбежались кто куда — задержался один только Роберт Грандисон. Он попросил остаться, так как у него не был назначен второй утренний урок, и я разрешил. Усевшись в удобное кресло перед камином, Роберт принялся с любопытством глазеть по сторонам.

Однако прошло совсем немного времени, прежде чем он пересел в другое кресло — в то, что стояло несколько дальше от только что разожженного камина; и эта перемена привела его прямо к старинному зеркалу. Сидя в своем кресле в другой части комнаты, я заметил, как пристально он стал смотреть на мутное стекло. Дивясь тому, что так сильно заинтересовало Роберта, я вспомнил о собственном утреннем опыте. Время шло, а он продолжал смотреть, слегка нахмурив брови.

Наконец я тихо окликнул его, спросив, что привлекло его внимание. Медленно, все еще озадаченно хмурясь, он оглянулся и ответил довольно осторожно:

— Это все волнистость стекла… кажется, так это называется, мистер Каневин[65]. Там как будто бы пучок линий двигается — и все сходятся в одной точке. Я могу показать!

Мальчик вскочил, подошел к зеркалу и приложил палец к точке в левом нижнем углу.

— Здесь, сэр, — сказал он, повернувшись ко мне, не отрывая пальца от выбранного места.

Должно быть, в тот момент, когда он повернулся ко мне, его палец слишком сильно вжался в стекло, потому что он вдруг резко отдернул руку от зеркала, как будто с некоторым усилием, и уставился на стекольную гладь с явным недоумением.

— Что такое? — удивленно спросил я, поднимаясь и подходя ближе.

— Я… мне… — Он выглядел смущенным. — Такое дело, сэр… В общем, мне показалось, что кто-то… или что-то… пыталось втянуть меня за палец туда, внутрь. Конечно, это звучит как небывальщина… но клянусь, именно это я и почувствовал! — для своих пятнадцати лет он порой делал совершенно неожиданные выводы.

Я подошел и попросил его показать мне точное место, которое он имел в виду.

— Вы, конечно, сочтете меня дураком, сэр, — смущенно сказал он, — но… ну, отсюда я не смогу точно показать. А вот с того места, где сидел — вполне.

Заинтригованный, я сел в кресло, которое занимал Роберт, и посмотрел на отмеченное им место на зеркале. И правда, с этой конкретной позиции многочисленные завитки древнего стекла, казалось, сходились — как растянутые струны, перехваченные невидимой рукой.

Встав и подступив вплотную к зеркалу, я понял, что не могу больше наблюдать этот причудливый эффект. По-видимому, он был доступен только с определенных углов. Та часть зеркала, где он сильнее всего проявлялся, при прямом взгляде не давала четкого отражения — я едва мог видеть собственное лицо. И как только я не замечал ранее? Загадка.

Вскоре прозвучал школьный гонг, и Роберт убежал, оставив меня наедине с оптической аберрацией. Подняв шторы на окнах, я пересек коридор и стал искать то место в отражении в зеркале шифоньера. Довольно быстро отыскав его, я пристально всмотрелся — и опять, как мне показалось, уловил некоторое мельтешение; а когда, вытянув шею, добился нужного угла зрения, нечто будто бы прянуло на меня из глубины зеркала.

Иллюзия «движения» стала явной, оформившейся, напоминающей мимолетный, но при том интенсивный закрученный вихрь — по подобной траектории кружатся опавшие листья на крыльце поздней осенью. По кругу — и в то же время вовнутрь, в нескончаемом потоке, что устремлен к некой конкретной точке по ту сторону стекла. Я был зачарован этим оптическим феноменом. Даже понимая, что передо мной, верней всего, простая иллюзия, я все никак не мог забыть, что сказал Роберт: «Что-то пыталось втянуть меня за палец туда, внутрь», — и сам будто бы втягивался в наблюдаемый в зеркале водоворот.

Легкий холодок внезапно пробежал вверх и вниз по моей спине. Здесь явно было что-то, на что стоило обратить внимание. И когда мысль о расследовании пришла мне в голову, я вспомнил задумчивое выражение лица Роберта Грандисона перед самым гонгом. Я вспомнил, как он оглянулся через плечо, покорно выходя в коридор, и решил, что этот малый может мне изрядно помочь в распутывании «зеркальной» загадки — он наблюдателен и любопытен, что полезно в любом сыскном деле.

Однако волнующие события, связанные с Робертом, вскоре изгнали из моего сознания на время все мысли о зеркале. Я отсутствовал весь день и вернулся в школу только в пять пятнадцать — на общее собрание, непреложное для всех учащихся. Зайдя на это мероприятие с мыслью поговорить о зеркале с Робертом, я был поражен и огорчен, обнаружив, что один из самых пунктуальных учащихся школы по непонятной причине отсутствует. В тот же вечер Браун огорошил меня новостью, что мальчик действительно исчез. Обыск в его комнате, в спортзале и во всех других привычных местах оказался безрезультатным; при этом все вещи, включая верхнюю одежду, остались на своих местах. В тот день его не застали ни на льду, ни на плацу, и даже телефонные звонки в местечковые кафе не принесли результата. После того, как в четверть третьего закончился урок, никто не видел Роберта — поднявшись по лестнице в свою комнату в третьем жилом корпусе, он будто в воду канул.

Что и говорить, едва весть была в полной мере усвоена всеми, в школе стало некоторым образом неуютно. Брауну как директору пришлось взвалить на себя всю тяжесть случая — столь беспрецедентное в его безукоризненно организованном славном учреждении бедствие повергло его в полное замешательство. Стало известно, что Роберт не убежал к себе домой в Западную Пенсильванию, и ни одна из поисковых групп не нашла его следов в заснеженной сельской местности вокруг школы. Насколько можно было судить, он исчез без следа.

Родители Роберта приехали на второй день после его пропажи. Они проявили завидную стойкость, хотя, конечно же, были потрясены случившимся гораздо сильнее всех нас. Браун после разговора с ними будто на десять лет постарел. На четвертый день дело стало казаться школе неразрешимой загадкой, мистер и миссис Грандисон неохотно вернулись домой, а на следующее утро начались десятидневные рождественские каникулы.

Учащиеся и учителя разъехались по домам отнюдь не в праздничном настроении. Браун с женой и прислугой остались единственными моими соседями в огромном школьном здании — непривычно пустом, погрузившимся в слегка зловещую ауру.

В тот день я сидел перед камином, размышляя об исчезновении Роберта и продумывая всевозможные версии. К вечеру у меня сильно разболелась голова, и я, неплотно поужинав в столовой, вернулся к себе через вереницу корпусов, отрешенный от мира стеной тягостных дум.

Когда часы пробили десять, я пробудился, поняв, что сижу в кресле посреди холодной комнаты — пока я спал, огонь в камине погас. Невзирая на физическую утомленность, в душе я ощутил неожиданный прилив сил, осознав, что шансы на разгадку участи Роберта не столь ничтожны, как может показаться. Ибо из сна я вынырнул с любопытной настойчивой мыслью — Роберт, где бы он сейчас ни был, пытается отчаянно воззвать ко мне откуда-то издалека. Да, во мне жила определенная надежда на то, что мальчик жив, и его реально спасти.

Такая уверенность может показаться странной, но я многие годы провел в Вест-Индии, где доводилось не раз соприкасаться с разного рода необъяснимыми явлениями. Прежде чем заснуть во второй раз, я сознательно напрягал свой мозг, пытаясь установить нечто вроде мысленной связи с пропавшим воспитанником. Даже самые прозаически настроенные ученые утверждают, солидарно с Юнгом и Адлером, что подсознание наиболее открыто для внешних психических влияний во сне, пусть даже и полученные от них впечатления редко переносятся в целостности в бодрствующее состояние.

Если пойти еще дальше и допустить существование телепатических сил, то из этого следует, что такие силы должны действовать наиболее сильно на спящего человека; так что если я когда-нибудь и получу определенное послание от Роберта, то только в фазе глубокого сна. Конечно, я могу забыть его, проснувшись, но способность запоминать сны в моем случае была славно отточена умственными практиками, коим подвергался я в разное время в темных уголках земного шара.

Должно быть, я заснул мгновенно, и по живости моих сновидений и отсутствию промежутков бодрствования я заключаю, что мой сон был очень глубоким. Было шесть сорок пять, когда я проснулся, и в памяти все еще оставались некоторые впечатления, которые, как я знал, были перенесены из сновидческого опыта. Мой ум занял образ Роберта Грандисона — такой же, как и в жизни, с поправкой на зловещий цвет кожи, сочетавший черноту, синеву и болотную зелень. Роберт отчаянно пытался общаться со мной посредством речи, но находил в этом некоторые почти что непреодолимые трудности. Стена странного пространственного разделения, казалось, стояла между ним и мной — таинственный, незримый барьер, который полностью сбивал нас обоих с толку.

Я видел Роберта как бы издалека, но, как ни странно, он в то же время находился совсем рядом со мной. Хоть и не сразу, но я нашел тому объяснение: размеры его тела непонятным образом изменялись в прямой, а не в обратной пропорции, и чем больше было разделяющее нас расстояние, тем крупнее казался сам Роберт. Законы реальной перспективы в этом случае были поставлены с ног на голову. И все же более всего я был озадачен даже не пропорциями размеров Роберта и не туманными, расплывчатыми очертаниями его фигуры, а именно той аномальной цветовой инверсией его облика из моего сна.

В определенный момент во сне голосовые усилия Роберта наконец кристаллизовались в слышимую речь — пусть даже с трудом различимую, с небывало низким тембром. Какое-то время я ничего не понимал из того, что он говорил, и даже ломал голову, пытаясь понять, где он находится, что хочет сказать и почему его слова так неразборчивы. Затем мало-помалу я начал различать фразы — и этого хватило, чтобы активизировать мое спящее «я» и установить некую ментальную связь, которая прежде отказывалась принимать сознательную форму из-за полной невероятности того, что она подразумевала.

Не знаю, как долго я слушал эти прерывистые слова в глубоком сне, но, должно быть, прошли часы, пока невообразимо далекий собеседник вел свой рассказ. Мне открылось такое обстоятельство, в коем я не смею чаять убедить других без подтверждающих доказательств наиболее серьезного толка, но каковое я был вполне готов принять как истину — как во сне, так и после пробуждения, — из-за моих прежних контактов со сверхъестественными силами. Во всяком случае, одно обстоятельство порадовало меня — когда Роберт убедился в том, что я наконец начал понимать его речь, лицо его озарилось благодарностью и надеждой.

Переходя к попытке пересказать сообщение Роберта в том виде, в каком оно звучало в моей голове, нужно весьма тщательно подбирать слова — ведь трудно поддается определению все то, что связано с этой историей. Я уже говорил о том, что благодаря посетившему меня во сне откровению в сознании моем зафиксировалась совершенно четкая связь, природа коей не позволяла мне постичь ее ранее, — связь вихреобразных завитков старинного копенгагенского стекла, из которого было сделано зеркало, с той иллюзией завихрения, что так удивила и очаровала нас с Робертом тем декабрьским утром четверга. В итоге я решил опираться в большей степени на разум, чем на интуицию, и заключил, что фантасмагории сродни тем, что Кэрролл выписывал в сказках об Алисе, для Роберта воплотились в страшную реальность. Мое антикварное зеркало взаправду могло втянуть объект физического мира в свое внутреннее пространство, где, как следовало из объяснений явившегося мне во сне Роберта, нарушались радикальнейшим образом законы, присущие трехмерному миру. Выражаясь проще, зеркало — самая настоящая западня, проход в пространственный альков, не предназначенный жителям нашей осязаемой вселенной, определяемый исключительно положениями наисложнейшей неевклидовой геометрии. Неким совершенно неочевидным образом Роберт Грандисон вошел в такой проход — и оказался замурован в зеркальном измерении.

Примечательно также вот что: проснувшись, я не испытывал ни малейшего сомнения в реальности полученного откровения. То, что я в самом деле разговаривал с «потусторонним» Робертом, а не вообразил этот эпизод, основываясь на догадках о его исчезновении и о тех причудах зеркального отражения, что мы с ним заметили, было так же несомненно для моих сыскных инстинктов, как и любая инстинктивная догадка, признаваемая действительной по итогу следствия.

Таким образом, история, развернувшаяся передо мной, была невероятно странной. Как было ясно, в утро исчезновения Роберт был чрезвычайно очарован древним зеркалом. Все время, пока мы были в школе, он только и думал о том, чтобы вернуться в мою гостиную и осмотреть его еще раз. Он освободился от занятий примерно в двадцать минут третьего, меня не застал — я еще был в городе, — поэтому, зная, что я не стал бы возражать, вошел в комнату и направился прямо к зеркалу. Встав перед ним, он стал изучать то место, где, как мы уже заметили, сходились некие оптические линии.

Затем, совершенно неожиданно, у него возникло непреодолимое желание положить на деформированную амальгаму руку. Почти неохотно, будто бы вопреки здравому смыслу, он так и сделал; и, войдя в контакт, сразу же ощутил странное болезненное погружение, которое озадачило его тем утром. Сразу же после этого, без предупреждения, он был втянут в проход — перенос по ту сторону зеркала сопровождался сильным спазмом, который, как показалось, выворачивал и разрывал каждую кость и мышцу в его теле, растягивал и резал каждую жилу.

Но мучительно болезненное напряжение не продлилось долго. По словам Роберта, по ту сторону зеркала он чувствовал себя так, словно только что родился — и это подтверждалось всякий раз, когда он пытался что-то делать: ходить, наклоняться, поворачивать голову или говорить. Собственное тело казалось ему рассогласованным, непригодным.

Через некоторое время эти ощущения исчезли, и Роберт превратился в организованное целое, а не в набор протестующих частей. Из всех форм самовыражения речь оставалась для него самой трудной; несомненно, потому что сам процесс сложен и задействует множество различных органов, мышц и сухожилий. Ноги Роберта, с другой стороны, приспособились к новым условиям первее всего.

По пробуждении утром я стал обдумывать весь этот не поддающийся объяснению опыт, сопоставляя все, что видел и слышал, отваживая естественный скептицизм здравомыслящего человека, планируя разработать возможные планы освобождения Роберта из его невероятной тюрьмы. По мере углубления в суть проблемы ряд первоначально озадачивающих моментов становился ясным — или, по крайней мере, более ясным, — для меня.

В первую очередь удалось разрешить загадку необычной цветовой гаммы зазеркального мира. Например, лицо и руки Роберта, как я уже говорил, были окрашены в некую странную смесь болотно-зеленого и иссиня-черного цветов. Его синий пиджак норфолкского кроя стал бледно-лимонно-желтым, в то время как брюки остались нейтрально-серыми, как и прежде. Размышляя об этом после пробуждения, я обнаружил, что это обстоятельство тесно связано с изменением перспективы, которое заставляло Роберта казаться больше, когда он удалялся, и меньше, когда приближался. Здесь имел место тот же физический выверт; все цвета в западне зеркала стали инвертированными. В физике типичными цветами спектра являются синий и желтый, а также красный и зеленый. Эти пары противоположны, и при смешивании дают серый цвет. Соответственно, серые брюки серыми и остались, но синий пиджак пожелтел, а кожа обрела описанный мой композитный оттенок. Для серого цвета нет противоположности — или, вернее выражаясь, он инвертируется сам в себя.

Еще один проясненный момент касался странно притупленной басистой речи Роберта, а также ощущений телесной рассогласованности, на которые он жаловался. Поначалу симптом казался загадкой, но после долгих размышлений ключ к разгадке пришел ко мне. Здесь снова имела место та же подмена, повлиявшая на перспективу и окраску. Если предположить, что зеркальное измерение живет по законам отражения, любой попавший в него выворачивается именно таким образом — руки и ноги, а также цвета и перспективы меняются местами. То же самое происходит и со всеми другими двойственными органами, такими как ноздри, уши и глаза. Таким образом, Роберт говорил с «перевернутыми» голосовыми связками и речевым аппаратом — тем и объяснялись все его затруднения.

Пока день клонился к закату, мое чувство суровой реальности и сводящей с ума срочности ситуации, раскрытой во сне, скорее усилилось, чем уменьшилось. Все больше и больше я чувствовал, что надо что-то предпринять, но понимал, что не могу ни у кого испросить совета или помощи. Расскажи я, что собираюсь всецело довериться образам из сна, наверняка надо мной посмеются или, того хуже, усомнятся в душевном здравии. Да и о какой конкретно помощи просить, располагая столь невеликими сведениями? Тут я понял, что мне нужно выведать больше, а пока глупо и думать о возможном плане вызволения моего ученика из западни. А выведать больше по-прежнему можно было одним лишь способом — в фазе глубокого сна воспринимая посещавшие меня видения.

Сразу после обеда, за которым мне удалось с помощью жесткого самоконтроля скрыть от Брауна и его жены бурные думы, я смог крепко заснуть — и в какой-то момент предо мной начал вырисовываться смутный мысленный образ. Вскоре я, безмерно волнуясь, понял, что он идентичен тому, что я видел раньше. Во всяком случае, теперь он был более отчетлив; и когда он начал говорить, я, казалось, смог уловить большую часть слов.

Во время этого сна я обнаружил, что большая часть утренних выводов подтвердилась, хотя беседа была таинственным образом прервана задолго до моего пробуждения. Роберт казался встревоженным как раз перед тем, как связь прервалась, но успел подтвердить, что в его странной четырехмерной тюрьме цвета и пространственные отношения действительно поменялись местами — черное стало белым, расстояние зримо увеличилось, и так далее.

Роберт также поведал мне о том, что физиологическая рутина попавшего в зазеркалье человеческого организма коренным образом отличается от таковой в повседневной жизни. В частности, отпадала надобность в пропитании — явление действительно более необычное, чем всеобъемлющая инверсия объектов и атрибутов, которую, как я думал, все же возможно было теоретически обосновать, прибегнув к соответствующим математическим выкладкам. Еще один важный нюанс заключался в том, что единственным выходом из зеркальной западни являлся вход в нее — и что выбраться из нее без вмешательства извне невозможно.

Следующей ночью я опять встретился во сне с Робертом. Кажется, сновидческий канал связи между нами обрел должную устойчивость — хотя порой его попытки донести до меня что-то словесно терпели неудачу: усталость, волнение или страх прерывания делали его речь неуклюжей, сумбурной и малопонятной.

С таким же успехом я могу изложить все, что рассказывал мне Роберт на протяжении всей серии мимолетных ментальных контактов, возможно, дополнив его в некоторых местах фактами, непосредственно связанными с его высвобождением. Телепатическая информация была отрывочной и часто почти нечленораздельной, но я изучал ее снова и снова в течение трех напряженных дней бодрствования, классифицируя и анализируя с почти лихорадочным усердием — ведь только так я мог вернуть Роберта в мир людей.

Вопреки фантазиям сюрреалистов, универсум заточения Роберта не являлся цветистым безграничным царством, полным странных зрелищ и фантастических обитателей. На деле то была проекция некоторых ограниченных частей нашей собственной земной сферы, поданная в весьма чуждом аспекте и искаженная. Это был удивительно фрагментарный, неосязаемый и неоднородный мир — серия, казалось бы, разрозненных сцен, сливающихся одна с другой; их составные части имели явно иной статус, чем объект, втянутый в зеркальный мир, каким был Роберт. Эти сцены были подобны видениям во сне или образам калейдоскопа — неуловимым зримым впечатлениям, частью которых мальчик не был, но которые образовывали своего рода панорамный фон или эфирную среду, на фоне которой или в которой он двигался.

Он не мог коснуться ни одной из частей этих сцен — стен, деревьев, мебели и тому подобного, — но происходило ли это потому, что они были взаправду нематериальны, или потому, что они всегда отступали при его приближении, он был совершенно не в состоянии определить. Все казалось текучим, изменчивым и нереальным. При ходьбе, например, он видел поверхность, на которую опирались его ноги, будь то пол, тропинка или зеленый газон, но когда он наклонялся, чтобы потрогать рукой твердь, та непостижимым образом ускользала от него. При этом сила сопротивления поверхности независимо от ее внешнего вида всегда оставалась примерно одинаковой — это было некое давление, уравновешивающее то усилие, с которым тело воздействовало на опору своим весом. Что до перемещений с одного уровня высоты на другой, то они осуществлялись при помощи определенной балансирующей силы — когда Роберту нужно было подняться вверх, он не преодолевал ступеньку за ступенькой, как в обычном мире, а просто плавно всходил вверх по невидимому пандусу; таким же образом осуществлялось и движение вниз.

Переход от одной определенной сцены к другой включал в себя своего рода скольжение через область тени или размытого фокуса, где детали каждой сцены странно смешивались. Все сцены отличались отсутствием переходных объектов и неопределенно-двусмысленным видом таких полупереходных объектов, как мебель или растительность. Освещение каждой сцены было рассеянным и сбивало с толку, и, конечно же, сочетание противоположностей цветового спектра — ярко-алый оттенок травы, желтизна неба с черными и серыми облаками, бледность древесных стволов и зелень кирпичных стен — придавало невероятно гротескный вид даже самым обычным пейзажам. Смена дня и ночи — привычное донельзя явление — в соответствии с обратным действием физических законов представляла чередование дневного мрака со светом ночи.

Скудное однообразие локаций зазеркалья озадачивало Роберта поначалу — потом же он сообразил, что состояли они всего лишь из тех мест, которые длительное время отражались в зеркале. Так объяснялось и странное отсутствие переходов, довольно произвольный характер связи локаций между собой и, наконец, неизменное окаймление видов контурами оконных рам и дверных проемов. Несомненным было для меня то, что зеркало обладало способностью запечатлевать те неосязаемые сейчас картины, что были некогда отражены его поверхностью. Неосязаемыми они были потому, что зеркало поглощало внутрь своего пространства не сами объекты в их материальном качестве, а только их эфемерные образы. Роберт был захвачен им во плоти и крови, но в этом случае имел место другой, особенный процесс.

Однако самой невероятной чертой этого феномена — по крайней мере, для меня, — было то чудовищное низложение известных законов пространства, проявлявшееся при сравнении иллюзорных сцен зеркального мира с их реальными земными аналогами. Говоря о том, что магическое стекло хранит внутри себя образы земных пейзажей, я позволяю себе некоторое упрощение истинного положения вещей — на деле каждая из декораций зеркала представляла собой неискаженную квазиперманентную проекцию четвертого измерения соответствующего земного участка. Поэтому, когда я наблюдал Роберта в пределах той или иной декорации — к примеру, в рамках образа моей комнаты, где он неизменно оказывался в ходе наших сеансов телепатической связи, — он действительно пребывал именно в этом месте реального земного мира, хотя и в условиях, исключающих возможность всяческого сенсорного контакта между ним и аспектами обычного трехмерного пространства.

Теоретически заключенный в зеркале мог за несколько мгновений перенестись в любую точку нашей планеты — то есть, в любое место, которое когда-либо отражалось в зеркале. Это, вероятно, относилось даже к тем местам, где зеркало провисело недостаточно долго, чтобы создать ясную иллюзорную картину; они были представлены нечетко оформленными зонами темноты. За пределами определенных сцен простиралась кажущаяся безграничной область нейтрально-серых сумерек, в которой Роберт никогда не был уверен, не осмеливаясь далеко заходить в нее из страха безнадежно потеряться как в реальном, так и в зеркальном мирах.

Среди первых подробностей, которые сообщил Роберт, было то, что он не один в своем заключении. Вместе с ним там были и другие люди, все — в старинных одеждах: дородный джентльмен средних лет в парике и бархатных бриджах до колен, говорящий по-английски бегло, хотя и с заметным скандинавским акцентом; довольно красивая маленькая девочка с очень светлыми волосами, которые в мире зеркала выглядели влажно-синими; два немых, по всей видимости, негра, чьи крупные черты гротескно контрастировали с бледностью кожи; одна молодая женщина; очень маленький ребенок, почти младенец; и, наконец, худощавый пожилой датчанин экстравагантного облика с умным лицом — человек явно образованный, но похоже ни капли не сострадательный, а возможно, и лукавый.

Датчанина звали Аксель Холм, и по моде более чем двухсотлетней давности наряд его состоял из расклешенного сюртука, атласных панталон и пышного парика. Среди небольшой группы пленников зеркала он выделялся тем, что был ответственен за присутствие остальных — ведь именно он, одинаково искусный в чернокнижии и стеклоделии, давным-давно создал эту странную пространственную тюрьму, в которой он сам, его рабы и те, кого он пригласил или заманил туда, были замурованы навсегда — ну или по меньшей мере на тот срок, пока сохранно было зеркало.

Холм родился в самом начале семнадцатого века и с огромным знанием дела и успехом занимался ремеслом стеклодува и формовщика в Копенгагене. Изготовляемые им большие зеркала, настоящие произведения искусства, всегда были в большом почете. Но тот же самый смелый ум, который сделал Холма первым стекольщиком Европы, помог ему перенести свои интересы и амбиции далеко за пределы сугубо материального мастерства. Окружающий мир раздражал его ограниченностью человеческих знаний и возможностей. В конце концов Холм стал искать темные пути преодоления этих ограничений и достиг гораздо большего, чем дозволительно любому смертному, успеха в своих поисках.

Он стремился вкусить истинной вечности — и зеркало было его средством достижения цели. Серьезному изучению четвертого измерения положил начало далеко не Эйнштейн в нашем веке, а Холм — в семнадцатом, и именно Холм в ходе своих изысканий открыл, что в случае физического вхождения в скрытую фазу пространства можно предотвратить смерть в принципе. Заключив, что явление оптического отражения открывает универсальный вход во все измерения пространства, помимо наших обычных трех, Холм приложил нечеловеческие усилия к розыску очень редкого и древнего артефакта — хроматического отражающего стекла, или, скорее, стекольного фрагмента, в определенных трудах означенного как «Око Локи[66]». И удача, как очевидно, улыбнулась ему. Исследовав Око в соответствии с предусмотренным им методом, Холм проникся осознанием того, что жизнь в смысле сохранения формы и сознания будет продолжаться практически вечно в открывшемся ему зазеркалье — при условии, что сам рефлектор будет бесконечно долго предохранен от поломки или порчи.

И Холм сделал великолепное зеркало, высоко оцененное и бережно хранимое, и в него ловко вплавил добытое алхимическое Око Локи. Подготовив таким образом свое убежище — и свою западню, — он начал планировать способ перехода и условия проживания. Он хотел иметь при себе как слуг, так и товарищей, и в качестве начала эксперимента послал вперед себя двух надежных негритянских рабов, привезенных из Вест-Индии. Какими должны были быть его ощущения при виде этой первой конкретной демонстрации правоты его теорий? Я могу лишь гадать.

Несомненно, человек его знаний понимал, что отсутствие во внешнем мире, если оно откладывается за предел естественной продолжительности жизни тех, кто находится внутри, должно означать мгновенный телесный распад при первой же попытке вернуться в наш мир. Но если зеркало останется целым, его пленники пребудут навсегда такими, какими они были во время входа. Они никогда не состарятся и не будут нуждаться ни в пище, ни в питье.

Чтобы сделать свою западню более сносной, Холм переправил в зазеркалье библиотеку и письменные принадлежности, прочно сработанную мебель и другие предметы привычной ему обстановки. Он знал, что образы, которые отразит стекло, не будут осязаемыми, а просто будут простираться вокруг него, как фон сна, поэтому и провел подобную подготовку. Его собственный переход в 1687 году был знаменательным событием и сопровождался чувством триумфа, смешанного с ужасом. Если бы в планы вмешалось что-то непредвиденное, Холм мог навеки затеряться в темных и непостижимых множественных измерениях.

В течение более чем полувека ему не удавалось пополнить свою скудную компанию рабов, но позже он усовершенствовал свой телепатический метод визуализации небольших участков внешнего мира вблизи зеркала — и привлечения определенных людей в эти области посредством Ока Локи. Таким образом Роберт, под влиянием желания надавить на «проход» рукой, был заманен внутрь. Такие визуализации полностью зависели от телепатии, поскольку никто внутри зеркала не мог видеть того, что происходило за его пределами.

По правде говоря, Холм и его компания вели странную жизнь за стеклом. Поскольку зеркало простояло целое столетие, обращенное лицевой стороной к пыльной каменной стене сарая, где я его нашел, Роберт был первым существом, вошедшим в этот Лимб за предолгие годы. Его прибытие было торжественным событием, так как он принес известия из внешнего мира, которые, должно быть, произвели самое поразительное впечатление на слушателей. Да и самому мальчишке было не по себе от знакомства с людьми, жившими в семнадцатом и восемнадцатом веках.

Можно лишь весьма смутно представить себе ту убийственную монотонность, которой характеризовалась жизнь этих заключенных. Как уже упоминалось, все окружавшие их виды сводились к довольно ограниченному числу пейзажей и интерьеров, которые были когда-либо отражены старинным зеркалом за весь период его существования; многие из них из-за пагубного воздействия тропического климата на зеркальную поверхность стали размытыми и непонятными. Некоторые, однако, сохранили яркость и красоту; именно на их фоне компания любила собираться вместе. Но все же ни один из тех видов нельзя было назвать безупречным, ибо даже хорошо видимые предметы отличались безжизненной неосязаемостью и неприятно озадачивали своими подчас приводящими в недоумение свойствами. И когда мир зеркальной западни погружался в тягостный мрак, его обитатели, за неимением лучшей доли, терзались зацикленной ностальгией, предавались думам и беседам — неизменным с того самого дня, как стали невосприимчивы к влиянию хода времени во внешнем мире сами пленники.

Неодушевленные предметы в зазеркалье можно было перечесть по пальцам — по факту, их число ограничивалось вещами, которые Холм заготовил для себя, да еще той одеждой, что была на узниках. За исключением датчанина, все они обходились без кроватей; впрочем, те не были им нужны, ибо сон и усталость были им точно так же неведомы, как голод или жажда. Неорганические вещества и изготовленные из них вещи были в одной степени с органикой предохранены от распада. Низшие формы животной жизни полностью отсутствовали.

Большинство сведений Роберт почерпнул у герра Тиле, того самого господина, который говорил по-английски со скандинавским акцентом. Дородный датчанин быстро привязался к мальчику и все свое время проводил в беседах с ним; да и другие узники полюбили Роберта всей душой, и даже сам Аксель Холм благоволил ему — именно от него мальчик узнал многое о природе западни и о способе входа в нее. И все же Роберт благоразумно не вступал со мною в телепатическую связь, если Холм находился неподалеку. Дважды во время нашего общения в поле зрения возникала фигура датчанина — и Роберт, не колеблясь, тут же замолкал.

Общаясь с Робертом, я не видел того мира, в который он попал. Его зримый образ был соткан из контуров телесной оболочки и облегавшей ее одежды и представлял, подобно акустическому рисунку его прерывистого голоса для меня и моему зрительному образу для него, типичный пример телепатической передачи информации, иного процесса в сравнении с обычным зрительным восприятием трехмерных физических тел. Если бы Роберт был таким же сильным телепатом, как Холм, он наверняка мог бы передать несколько сильных образов в отдельности от образа своей непосредственной персоны.

В течение всего этого периода откровений я отчаянно пытался найти способ спасения Роберта. На четвертый день — девятый после исчезновения мальчика — решение нашлось. С учетом всех обстоятельств разработанный мною план отличался простотой, несопоставимой с затраченными на него усилиями… и полной непредсказуемостью последствий, которые — в случае неудачи — могли быть совершенно непоправимыми. План зиждился в основном на том знании, что выхода из зазеркалья как такового не существует. Если Холм и его пленники были навсегда запечатаны, то освобождение должно было прийти полностью извне. Другие соображения затрагивали судьбу остальных заключенных, если таковые оставались в живых при переходе, и особенно — судьбу Акселя Холма. То, что Роберт рассказал мне о нем, было далеко не обнадеживающим, и я, конечно же, не желал, чтобы он свободно разгуливал по моим покоям, вновь обретя свободу изъявлять свою волю миру. Телепатические послания не вполне прояснили эффект освобождения для тех, кто вошел в зеркало целые века назад.

Кроме того, существовала еще одна, хотя и незначительная, проблема в случае успеха — как вернуть Роберта в рутину школьной жизни без сумасбродных объяснений? Даже мне правда казалась безумной всякий раз, когда я позволял своему разуму отвлечься от картины, столь убедительно обрисованной в нескольких насыщенных сновидениях.

Обдумав план и решив, что игра всяко стоит свеч, я принес из школьной лаборатории большое увеличительное стекло и тщательно изучил каждый квадратный миллиметр центра зеркала, ответственного за вихреобразную иллюзию. По всей вероятности, центр этот и был фрагментом старинного стекла, что использовал Холм для перехода в свою западню. Но даже так я не мог поначалу выявить границу между старым и новым зеркалами. У меня ушли часы на то, чтобы отметить границу оправы Холма и обвести мягким синим карандашом — фигура, получившаяся в итоге, представляла собой почти правильный овал. После этого я съездил в Стэмфорд, где приобрел стеклорез. С его помощью я намерен был изъять колдовской участок стекла из его более позднего обрамления.

Вслед за тем я выбрал оптимальное время суток для проведения эксперимента, исход которого должен был решить судьбу Роберта, остановившись на половине третьего ночи. Во-первых, столь поздний час был надежной гарантией моего полного уединения, а во-вторых, время это выступало «зеркальным» по отношению к половине третьего пополудни, времени предполагаемого перехода Роберта. Противоположность такого рода, вполне возможно, и не имела никакого значения, но чутье подсказывало мне, что я на верном пути.

Наконец, на одиннадцатый день после исчезновения, рано утром, задернув все шторы в гостиной и заперев дверь в прихожую, я принялся за работу. Затаив дыхание, я установил на синей карандашной отметке резец и провел пробную линию. Старое зеркало полудюймовой толщины хрустело под твердым равномерным давлением, и, завершив круг, я обошел его во второй раз, еще глубже вдавливая резец в стекло.

Затем, соблюдая предельную осторожность, я снял тяжелое зеркало со столика, где оно стояло все это время, и прислонил его лицевой стороной к стене, отодрав пару тонких узких полосок, прибитых к задней стенке. Аккуратно стукнул ручкой стеклореза по прорезанному участку — и первого же удара оказалось достаточно, чтобы овальный фрагмент вывалился из оправы на застилавший пол бухарский ковер.

Признаться, столь скорый успех застал меня врасплох. Я не знал, что может случиться, но был готов ко всему и невольно сделал глубокий вдох. В эту минуту я удобства ради стоял на коленях, приблизив лицо к только что проделанному отверстию, — и в ноздри мне ударил сильный затхлый смрад, не сравнимый ни с каким другим из всех изведанных. В глазах тут же посерело; я почувствовал, что меня подавляет невидимая сила, лишающая мои мышцы способности функционировать. Помню, как слабо и тщетно ухватился за край ближайшей оконной драпировки — та сорвалась с крючка, и я распластался на полу без сознания.

Очнувшись, я обнаружил, что лежу на бухарском ковре, а мои ноги кем-то задраны вверх. Комната была полна того отвратительного и необъяснимого запаха, и когда мои глаза начали воспринимать определенные образы, я увидел, что передо мной — Роберт Грандисон собственной персоной. Именно он — во плоти, с нормальным цветом кожи — держал меня за ноги, чтобы кровь прилила к голове, как учили его на курсах оказания первой медицинской помощи людям, потерявшим сознание. На мгновение я лишился дара речи — как от стоящего зловония, так и от растерянности, которая быстро переросла в чувство торжества; затем я обнаружил, что могу шевелиться и даже говорить.

Подняв руку, я дал Роберту слабую отмашку.

— Довольно, старина… бросай меня. Большое спасибо. Кажется, я снова в порядке. Этот запах… думаю, он меня и свалил. Открой самое дальнее окно — пошире, да, вот так. Шторы не отодвигай. Спасибо тебе.

Я тяжко поднялся на ноги, чувствуя, как мое нарушенное кровообращение понемногу восстанавливается, и выпрямился, опершись на спинку ближайшего стула. Я все еще был не в себе, но дуновение свежего, пронизывающе холодного воздуха из окна быстро привело меня в чувство. Сев в большое кресло, я посмотрел на Роберта.

— А где остальные? — спросил я. — Где сам Холм? Что с ними стало?

Роберт замер и очень серьезно посмотрел на меня.

— Их нет, мистер Каневин. Я видел, как они все исчезли. Там, в этом зеркале… ничего не осталось больше. — Поддавшись нахлынувшим чувствам, мальчишка зашмыгал носом. Тут я нашел в себе силы принести ему плед, сел рядом, успокаивающе положил руку ему на плечо.

— Все в порядке, старина, — заверил я его.

Внезапный и вполне естественный срыв миновал так же быстро, как начался, когда я заговорил с ним о своих планах относительно его спокойного возвращения в школу. Интерес к ситуации и необходимость скрыть невероятную правду под рациональным объяснением завладели его воображением, как я и ожидал, и наконец он стал поспешно пересказывать все подробности своего освобождения. Когда я ломал стекло, он находился в «проекции» моей спальни, и в тот самый момент, когда западня была разъята, оказался в реальной трехмерной комнате — не успев до конца осознать собственное освобождение. Услышав, как я падаю в гостиной, он вбежал туда — и нашел меня на коврике в обмороке.

Я не стану слишком подробно останавливаться на той инсценировке, которую устроили мы с Робертом, чтобы скрыть от общественности истинную картину его исчезновения. Скажу только, что ранним утром усадил мальчика в машину, отъехал на порядочное расстояние от школы и, повторив по пути выдуманную мною легенду, вернулся обратно, чтобы разбудить Брауна новостью о находке. Я объяснил ему, что в день исчезновения Роберт гулял один, и двое молодых людей предложили ему прокатиться на автомобиле, а потом, несмотря на все протесты и заверения в том, что он не может ехать дальше Стэмфорда, повезли его дальше. Роберту все же удалось ускользнуть от них, когда машина остановилась из-за какой-то поломки; скрывшись от похитителей, он стал ловить на дороге попутку, надеясь поспеть к вечерней перекличке, и по неосторожности попал под автомобиль. Ясный ум вернулся к нему лишь десять дней спустя — в доме того водителя, под колесами чьей машины он оказался. Тут же, посреди ночи, мальчик сделал звонок в школу, и я, будучи единственным, кто не спал в столь поздний час, не тратя время на извещения третьих лиц, приехал и забрал его.

Браун, тотчас же позвонивший родителям Роберта, принял рассказ без всяких вопросов и не стал расспрашивать мальчика из-за явного истощения последнего. Было решено, что он останется в школе на некоторое время; жена Брауна, в прошлом сестра милосердия, взялась ухаживать за ним до приезда родителей. Естественно, я часто виделся с ним во время рождественских каникул и таким образом смог заполнить некоторые пробелы в отрывочной истории, изложенной им телепатически.

Время от времени мы почти сомневались в реальности того, что произошло, задаваясь вопросом, не были ли мы оба охвачены каким-то чудовищным заблуждением, порожденным оптико-гипнотическим качеством зеркала, не была ли история о поездке и несчастном случае, в конце концов, настоящей правдой? Но всякий раз от сомнений одно чудовищно-навязчивое воспоминание возвращало нас к вере: меня — образ Роберта во сне, его хриплый голос и цвет кожи, обращенный в негатив; его — фантастическое великолепие жителей прошлых веков и безжизненных сцен, свидетелем коих он был. Ну и сверх всего — наше общее воспоминание о мертвецком смраде, хлынувшем из прореза в зеркале, сопровождавшем мгновенный распад тех, кто вошел в иное измерение столетие и более назад.

Есть, кроме того, по крайней мере две линии более убедительных свидетельств; одна из них приходит через мои исследования в датских анналах, касающихся Акселя Холма. Такой человек действительно оставил много следов в фольклоре и письменных свидетельствах; и усердные библиотечные поиски вкупе с письмами, написанными мною нескольким датским краеведам, пролили гораздо больше света на его дурную славу. Копенгагенский мастер дел стекольных, родившийся в 1612 году, слыл известным чернокнижником, чье исчезновение с лица земли служило предметом благоговейных дебатов более двух столетий назад. Он горел желанием познать все сущее и преодолеть все ограничения человечества — и с этой целью с самого детства углублялся в оккультные и запретные учения. У него были довольно странные интересы и цели, неизвестные досконально, но общепризнанные недобрыми. Известно, что два его негритянских помощника, первоначально рабы из датской Вест-Индии, стали немыми вскоре после того, как он их приобрел, и что они исчезли незадолго до того, как он сам канул незнамо куда.

К концу и без того предолгой жизни ему, видимо, пришла в голову идея о достижении «зеркального бессмертия». Откуда к нему попал ключевой компонент задуманного проекта, ходили самые разные слухи. Утверждалось даже, что он выкрал его из иностранного музея под предлогом проведения полировки и реставрации. Артефакт, согласно народному эпосу, столь же могущественный в своем роде, как более известные Эгида Минервы и Молот Тора, представлял собой овальный лист из отполированного легкоплавкого минерала и назывался Оком Локи. Ему приписывали «стандартные» магические свойства вроде способности видеть врагов владельца или предсказывать ближнее будущее, но в том, что свойства его могут быть гораздо более невероятными, не сомневался почти никто из оккультных знатоков, многих из которых всполошила весть о попытках Холма создать на основе Ока Локи зеркало большого размера. Но Холм исчез в 1687 году, и все его наследство — то, что удалось найти, ведь какая-то его часть тоже исчезла, — было распродано по всему свету. История, казалось бы, из числа небылиц, но для меня она — прямое подтверждение всех ошеломляющих чудес, что испытали на себе я и Роберт Грандисон.

Но, как я уже упомянул, в моем распоряжении имеется еще одно доказательство нашей правоты, доказательство совершенно иного характера. Через два дня, когда Роберт, заметно окрепший, сидел в моей гостиной и бросал поленца в камин, я приметил некую неловкость в его движениях — и был поражен одной догадкой. Подозвав его к своему столу, я попросил его взять чернильницу — и почти не удивился, заметив, что, несмотря на праворукость, он сделал это левой рукой. При помощи стетоскопа мисс Браун я установил, что и сердце бьется у него с правой стороны, — и некоторое время не говорил ему об этом открытии.

Он вошел в зеркало праворуким, с обычным расположением внутренних органов — но возвратился уже левшой, с «отзеркаленным» строением, и таким, думаю, и останется на всю жизнь. Очевидно, переход в другое измерение не был иллюзией — ибо физические изменения Роберта были ощутимы и безошибочны. Если бы существовал естественный выход из чрева зеркала, Роберт, вероятно, подвергся бы тщательному обратному обращению и появился бы в совершенной нормальности. Насильственный характер его освобождения сотворил парадокс своего рода, и если обратные частоты спектральных волн успели смениться на изначальные, вернув цвет кожи и одежды, то с пространственным расположением предметов этого, увы, не произошло.

Я не просто открыл западню Холма — я разрушил ее, и на какой-то определенной стадии ее краха, совпавшей с моментом выхода Роберта наружу, часть свойств инвертированного мира утратилась. Замечу, что во время выхода из зеркала Роберт не испытал тех болезненных ощущений, что сопровождали вход в зазеркалье. Будь раскрытие западни еще более резким — меня невольно коробит мысль о том, каково было бы мальчику жить со столь жутким цветом кожи, ведь инвертированная цветовая гамма не успела бы обратиться в нормальную. Кстати, не только сердце и другие внутренние органы у Роберта сместились в противоположную сторону — то же коснулось и деталей его одежды, таких как карманы или пуговицы.

Ныне Око Локи хранится у меня дома, ибо я не стал вправлять его обратно в старинное зеркало, от которого я избавился. Оно покоится на моем письменном столе, выполняя роль пресс-папье — здесь, в Сент-Томасе, почтенной столице датской Вест-Индии, которую сейчас величают Американскими Виргинскими островами. Различные ценители старины ошибочно принимают его за причудливый образец американского стекольного антиквариата примерно вековой давности. Но мне-то известно, что Око Локи — плод искусства несоизмеримо более древнего и высокого, но не вижу абсолютно никаких причин разубеждать мою энтузиастично настроенную публику.

Йигов сглаз

В одна тысяча девятьсот двадцать пятом году я прибыл в штат Оклахома в качестве этнографа, воодушевленного культом змей; покинул же я эту местность, питая к ползучим рептилиям страх, что будет со мной до конца дней. Вся безосновательность фобии предельно ясна мне, ведь наверняка существуют разумные логические объяснения всему услышанному и увиденному мною, но даже им не под силу ее, эту фобию, устранить хотя бы частично.

Возможно, история Йигова сглаза не наложила бы на меня столь сильный отпечаток, не будь у нее определенных этнографических оснований. По природе своей работы я привык относиться к причудливым поверьям американских индейцев скептически — чего не скажешь о простых людях, куда более легковерных, чем их краснокожие собратья, в тех областях, что принято называть непознанными. Но до сих пор перед глазами у меня стоит то последнее видение — существо, запертое в палате психиатрической лечебницы в Гатри.

Стоит сказать, лечебница сразу привлекла мое внимание, так как о ней и ее обитателях ходили прелюбопытнейшие слухи у местных старожилов. Ни белые, ни индейцы ни разу не упоминали Великого Змея Йига напрямую, а ведь именно этого персонажа легенд я начал вплотную изучать. Новые поселенцы, приехавшие сюда в период нефтедобычи, разумеется, ничего не знали об этом мифе, а краснокожие и старые первопроходцы были явно напуганы моими попытками разговорить их. Но несколько человек все же упомянули лечебницу — да и то снизойдя до боязливого шепота. До моего сведения довели, что некий доктор Макнил мог бы удовлетворить мое любопытство; более того, кое-кто из пациентов представляет из себя нагляднейшее подтверждение истинности всего того, что доктор мог бы мне рассказать. По итогу двух знакомств я бы мигом понял, почему же к Йигу, Змею-и-Человеку, питают столь сложную смесь боязни и почитания в самом сердце Оклахомы, и почему первопоселенцев ввергают в дрожь традиционные индейские ритуалы, полнящие осенние дни и ночи угрюмым неумолчным барабанным боем, раскатывающимся над пустошами и полями.

Я прибыл в Гатри в приподнятом расположении духа, словно взявшая след гончая, — ибо не один трудный год ушел у меня на картографирование и прослеживание эволюционной динамики культа Великого Змея среди индейских племен. Моя теория заключалась в том, что великий и могучий Кетцалькоатль мексиканцев имеет гораздо более древнюю и не столь милостивую предтечу. В течение последних месяцев я был весьма близок к ее доказательству — тому способствовали результаты исследований, охватывавших пространство от Гватемалы до оклахомских равнин. Но чем дальше я продвигался в познании тайны, тем больше мешала мне липкая и беспросветная завесь страха и секретности. Теперь же мне намекали на новый, обнадеживающий источник информации, и я, подстегиваемый азартом и простым природным любопытством, отправился к загадочной лечебнице.

Доктор Макнил оказался обладателем почтенной лысины и невысокого роста; его речь и манеры выдавали в нем человека благородного происхождения и энциклопедического ума. Когда я сообщил о цели своего визита, на серьезном лице доктора отразилось сомнение. Но постепенно ему на смену пришло выражение задумчивости. Он изучил мое удостоверение Королевского этнографического общества и верительное письмо, любезно предоставленное одним отставным военным интендантом.

— Значит, вы исследуете легенду о Йиге? — спросил он, закончив с просмотром бумаг. — Многие этнологи-любители Оклахомы пытались породнить его с Кетцалькоатлем, да только не думаю я, что удача подбросила им все звенья связующей цепи. Вы провели солидную работу для столь молодого исследователя. Вы не похожи на простого любопытствующего, и, похоже, все эти рекомендации — не пустой звук.

Вряд ли старый майор Мур или кто-то еще мог сказать вам, кого я здесь содержу. Этой темы они по вполне понятным причинам избегают, не распространяются. Случай, конечно, трагический… но — не более. О роли чего-то сверхъестественного в произошедшем судить не мне. Пойдемте, я покажу вам то, за чем вы пришли, а потом расскажу одну историю. История — та еще небывальщина, но, признаться честно, не верю я ни в сглаз, ни в магию. Просто предрассудки оказывают на определенный тип людей слишком сильное влияние, а вера, сами знаете, иногда далеко заходит… Ну, обычно не так далеко, как в нашем случае, — потому иногда, обдумывая все это, я все же ощущаю некий подспудный сплин… Впрочем, это можно списать на шалости нервов. Увы! Я уже не молод.

Того пациента вы можете назвать жертвой Йигова сглаза — причем выжившей жертвой. Пройти к нему несложно, но подавляющее большинство местных о его существовании не догадывается. Есть только два надежных человека, которым я позволяю кормить существо и убираться в его комнате, — раньше было трое, но старина Стивенс умер несколько лет назад. Я полагаю, что вскоре мне придется набрать новую группу, поскольку это существо не очень-то подвержено течению времени, чего не скажешь о нас, старцах. Может, мораль ближайшего будущего позволит нам выпустить его с Богом… но сейчас на это трудно надеяться.

Проезжая сюда, вы, надо полагать, заметили то одиночное окно с затемненным стеклом, что смотрит на восток? Это окно палаты того пациента. Идемте, посмотрим. Прошу избегать преждевременных выводов — просто поверьте глазам, а когда поверите, скажите спасибо небу за то, что мы содержим его в тусклом свете. Потом — его история; не ручаюсь за полноту, но на связность можете рассчитывать.

…Итак, мы с доктором Макнилом, храня молчание, поднялись по винтовой лестнице и прошли по безлюдному коридору, в котором звук наших шагов гулко отскакивал от скругленных стен. Доктор Макнил открыл покрашенную серой краской стальную дверь, и за ней нас встретил еще один коридор. Путь наш окончился у двери, отмеченной кодом Б-116. Доктор отодвинул щиток узкого смотрового окошка, в которое можно было заглянуть только поднявшись на цыпочки, и несколько раз ударил ладонью по окрашенному металлу, словно желая разбудить обитателя помещения, кем бы он ни являлся.

Слабый зловонный дух пополз нам навстречу, и — быть может, мне только показалось? — в ответ на шум, созданный Макнилом, из глубин палаты раздалось приглушенное шипение. Жестом доктор пригласил присоединиться к нему у смотрового окна, и шаг навстречу дался мне не без подспудной дрожи.

Затемненные стекла окна, снабженного вдобавок стальной решеткой, пропускали очень мало света, и я некоторое время напрягал глаза, чтобы различить в странно пахнущих недрах палаты хоть что-нибудь. Но как только оно зашипело снова, я прозрел — неясные очертания приобрели форму припавшего к полу в странной позе человека. Сердце мое резко ухнуло вниз. Человек — если это существо еще можно было назвать человеком! — был наг, безволос, и кожа на его спине имела странный ржаво-коричневый цвет и глянцевую фактуру, куда более напоминающую чешую рептилий. Плечи существа усыпала колония черных пятен, голова имела абсурдную вытянуто-сплюснутую форму. Когда оно с шипением взглянуло на меня, я увидел, что бусинки его маленьких черных глазок чертовски похожи на человеческие, но не решился долго смотреть в них. Тварь сама с ужасающим упорством уставилась на меня, и я резко закрыл дверцу смотровой щели, оставив тварь невидимо извиваться на своей соломе в потемках. Шатаясь, я побрел прочь, держа за руку ведущего меня доктора. Заикаясь, я вновь и вновь спрашивал его: но, ради Бога, что это?

Доктор Макнил поведал мне свою историю в кабинете, в то время как я растянулся в кресле напротив него. Золотисто-малиновые лучи позднего дня обращались в лиловое зарево ранних сумерек, но я по-прежнему сидел неподвижно, испытывая благоговейный страх. Меня раздражал всякий телефонный звонок, всякий шум с улицы, я клял медсестер и интернов, чьи вызовы то и дело вынуждали доктора покидать кабинет. Наступила ночь, и я был рад, когда Макнил зажег все лампы. Хоть и был я ученым, исследовательское рвение поутихло от гнета душащего экстатического страха, который мог бы испытывать ребенок, слушая передаваемые шепотом байки о ведьмах у камина.

Согласно доктору, Йиг, бог-змей племен с центральных равнин — предположительно, первичный источник южных легенд о Кетцалькоатле или Кукулькане, — был неким частично антропоморфным отродьем чрезвычайно произвольной и непостоянной природы; не являлся абсолютным злом и обыкновенно был весьма расположен к тем, кто выполнял обряды в честь его и его детей-змей. Но осенью он становился необычно прожорливым, и его можно было задобрить лишь посредством особых церемоний. Вот почему барабаны в Поуни, Уичито и Каддо неделями не прекращали рокотать в августе, сентябре и октябре, вот почему шаманы музицировали при помощи трещоток и свистков, похожих на те, что бывали в ходу у ацтеков и майя — народов невообразимо древних.

Главной чертой Йига была безусловная привязанность к своим детям — привязанность столь сильная, что краснокожие почти боялись защищаться от ядовитых гремучих змей, которые изобиловали в этих местах. Ужасные тайные истории намекали на его месть тем смертным, что глумились над ним или причиняли ущерб его извивающемуся народу; таких людей после жестоких мучений он превращал в пятнистых змей.

В старые времена на индейской территории, куда приехал доктор, миф о Йиге еще не был жуткой тайной. Равнинные кланы, менее осторожные, чем кочевники прерий, несколько более откровенно рассказывали о своих поверьях и ритуалах первым белым людям, позволяя распространять свою мудрость среди белых поселенцев в соседних регионах. Великий страх пришел в период активного заселения страны в одна тысяча восемьсот восемьдесят девятом году, когда череда странных происшествий пустила слух, что был впоследствии подкреплен наглядными отталкивающими доказательствами. Индейцы сетовали на то, что «эти пришлые белые люди» не знают, как ладить с Йигом, и тот преподал им суровый урок. Ныне никого из старожилов центральной Оклахомы, будь то краснокожий или белый, нельзя было убедить вымолвить хоть слово о боге змей, разве что иносказательно.

И все же подлинный кошмар, подчеркнул доктор, произошел позже — кошмар донельзя материальный и оттого еще более ошеломляющий, пусть даже и дающий огромную почву для спекуляций заключительным своим актом.

Доктор Макнил сделал паузу и прокашлялся, прежде чем перешел непосредственно к истории, и я чувствовал нарастающее волнение по мере того, как над тайной постепенно поднимался занавес. Эта история началась, когда Уокер Дэвис и его жена Одри покинули Арканзас, решив поселиться в новой земле весной восемьдесят девятого. В итоге они осели в Уичито, к северу от одноименной реки; ныне те территории причислены к округу Каддо. Есть там деревушка под названием Бинджер, и тянется к ней железнодорожная ветка, но во всем остальном это место изменилось гораздо меньше, чем иные регионы Оклахомы. На той земле по-прежнему стоит множество ферм и ранчо, процветающих и в нынешние дни — обширные нефтяные месторождения не успели пока подобраться вплотную и вытеснить их.

Уокер и Одри явились из округа Франклин, что на плато Озарк, — в крытом парусиной фургоне, с двумя мулами, старой бесполезной псиной по кличке Волк и всеми домашними пожитками. Были они типичные обитатели холмов, молодые и, возможно, несколько более амбициозные, чем большинство. Оба чаяли, что в будущем их жизнь изменится к лучшему сравнительно тяжелого арканзасского быта; оба были худощавы и жилисты. Уокер — рослый, рыжий, зеленоглазый, Одри — низенькая брюнетка с прямыми волосами до пояса и либо лишь кажущейся, либо действительно имевшей место примесью индейской крови.

В общем, в них было немного особенного, и только одна их черта была не свойственна характеру тысяч пионеров, хлынувших в ту пору в новые края, а именно — патологический страх Уокера перед змеями, то ли засевший в нем еще в утробе матери, то ли, как говаривали, происходивший от мрачного пророчества насчет его кончины, которым старая индианка его в детстве стращала. Какова бы ни была причина, эффект она давала заметный; несмотря на то, что в целом Уокер был сильным и храбрым мужчиной, одна лишь мысль о змеях заставляла его бледнеть и содрогаться, а вид самой маленькой гадины доводил до нездорового ступора и шока.

Дэвисы выехали из Арканзаса в начале года, надеясь обжить новую землю к открытию пахотного сезона. Продвигались они медленно; в Арканзасе проезды плохи, но на индейской территории повсюду лишь округлые холмы и красные песчаные дюны без всякого признака дорог. По мере того как равнина становилась все более плоской, разница нового ландшафта с их родными холмами угнетала их больше, чем они ожидали. Но они обнаружили, что жители пограничных с индейцами поселений приветливы, да и сами индейцы выглядят дружелюбно и ведут себя донельзя цивилизованно. Час от часу встречая на пути других пионеров, Дэвисы вступали в шутливые перебранки, клянясь перещеголять друг друга в фермерских успехах.

По сезону змей было немного, и Уокер не особо страдал от своей специфической фобии — и даже индейские легенды о змеях на ранних этапах путешествия не чинили препон, к тому же переселившиеся с востока племена не придерживались диких верований своих западных соседей. К краху безоблачного будущего подтолкнул рассказ одного белого мужчины родом из селения Окмугли — именно он намекнул Дэвисам о существовании традиции поклонения Йигу, и сей намек произвел небывало сильное впечатление на Уокера. Бедняга расспрашивал о нем снова и снова, вытягивая из рассказчика все больше наводящих дрожь подробностей.

Стало ясно, что Уокер сильно перепугался. Он сделался небывало осторожным во всем, что касалось обустройства лагеря на ночь, тщательно проверял кусты и заросли травы, начал по возможности избегать избыточно каменистых мест. В каждом чахлом кустике, во всякой трещине в больших плитообразных скалах ему мерещились затаившиеся змеи. К счастью, никто из встречающихся на пути людей не усиливал его невроз новыми байками.

Вскоре Дэвисы обнаружили, что становится все труднее ставить лагерь в стороне от скал. Наконец это сделалось совершенно невозможным, и бедный Уокер решился прибегнуть к совсем уж детскому средству, взявшись распевать какие-то деревенские заговоры от змей, по детству еще знакомые. Два-три раза ползучие рептилии взаправду показывались, и их вид не способствовал попыткам страдающего Уокера сохранить самообладание.

Вечером двадцать второго дня путешествия ярые порывы ветра вынудили опасавшихся за своих мулов Дэвисов искать пристанище в как можно более надежном месте. Выбор пал на утес, возвысившийся необычайно высоко над пересохшим руслом Канадской реки. Уокеру не понравилось скалистое место, но Одри удалось его уговорить, и они подвели распряженных мулов к защитному склону. Фургон подогнать у них не вышло — непроходимые колдобины в половину колеса глубиной изрыли землю, и по ним ему было никак не проехать.

Меж тем Одри, осматривавшая груды камней подле фургона, заметила, что немощный старый пес настороженно принюхивается. Взяв ружье, она двинулась за ним — и уже через несколько мгновений возблагодарила судьбу за то, что прежде мужа обнаружила жуткую находку — поскольку там, уютно разместившись в промежутке между двумя валунами, было то, чего ему явно видеть не следовало, а именно, целый копошащийся ворох новорожденных гремучих змей.

Стремясь уберечь Уокера от очередного шока, Одри решила действовать. Она крепко сжала ствол ружья и навела его на корчащихся тварей. В ее глазах они были отвратительны… но ничуть не страшны. Когда дело было сделано, Одри стала палкой засыпать змей красным песком и высохшей травой. Следовало спрятать их тела до того, как Уокер привяжет мулов и придет сюда. Старый Волк, помесь австралийской овчарки и койота, куда-то пропал, и Одри опасалась, что он отправился за хозяином.

Найденные тут же следы подтвердили ее догадку. Секунду спустя Уокер увидел все. Одри сделала движение, чтобы удержать его, в тот момент, когда он застыл на месте, но он колебался лишь мгновение. Затем выражение чистого ужаса на его бледном лице медленно сменилось трепетным гневом, и дрожащим голосом он принялся укорять жену:

— Ради Бога, Од, неужели ты пришла сюда, чтобы сделать это? Разве ты не слышала все те вещи, что нам рассказывали о Йиге? Ты должна была просто предупредить меня, и мы бы ушли отсюда. Знаешь, что сделает с нами этот дьявол за то, что ты убила его детей? Что ты думаешь насчет всех этих индейских танцев и барабанов? Эта земля проклята, говорю тебе — и каждая живая душа скажет тебе то же самое. Здесь правит Йиг, и он придет за своими жертвами и обратит их в змей. Вот почему, Од, никто из индейцев по всему Канайхину ни за какие деньги не осмелится убить змею! Только Богу ведомо, на что ты обрекла себя, убив вылупившихся детей Йига. Он прибудет рано или поздно, сколько бы я ни пытался заклясть его по советам индейских шаманов. Он придет по твою душу, Од, — проползет под покровом ночи и превратит тебя в пятнистую ползучую тварь!

Всю оставшуюся часть пути Уокер продолжал отмечать пугающие подтверждения и предсказания. Они пересекли Канадскую реку у Ньюкасла и вскоре встретились с первыми индейцами с равнины. Вождь, предварительно угостившись предложенным Уокером виски, поделился древним заклинанием против Йига, получив потом еще четверть бутылки того же вдохновляющего напитка.

К концу недели Дэвисы достигли выбранного места в земле уичита и взялись поспешно отмечать границы своих владений, начав весеннюю пахоту еще до того, как был обустроен их дом. Местность была равнинной, ветреной и скудной на естественную растительность, но обещала большое плодородие при возделывании. Редкие выступы гранита разнообразили эту почву из разложившегося красного песчаника, и тут и там вдоль поверхности земли тянулась огромная плоская скала, похожая на искусственный пол. Змей, по-видимому, тут жило мало, и Одри в конце концов убедила Уокера возвести однокомнатный домик на огромной гладкой каменной плите. С такой твердью и большим камином можно было не бояться даже самой сырой погоды, хотя вскоре стало ясно, что сырость — не самое главное качество этого района. Бревна тащили в повозке из ближайшей лесной полосы за много миль к горам Уичито.

Уокер построил дом с широкой дымовой трубой и с помощью других поселенцев кое-как соорудил сарай, хотя всего в миле отсюда находился амбар. В свою очередь он помог своим новым друзьям в возведении таких же жилищ, и у Дэвисов появилось предостаточно дружеских связей. Во всей округе не имелось ни одного городка, удостоившегося хоть бы и названия, — крупнейшим считался Эль-Рино, поселок-полустанок милях в тридцати к северо-востоку, — и потому местные жители очень скоро сплотились в своего рода общину, несмотря на разделявшие их ощутимые расстояния. Кое-кто из индейцев начал жить оседло на фермах и ранчо; были они мирными людьми и немного буянили лишь под действием горячительных напитков, которые попадали к ним в обход сухого закона и правительственных табу.

Из всех соседей Дэвисы быстрее и ближе всего сошлись с Джо и Салли Комптонами, тоже перебравшимися из Арканзаса. Салли и ныне здравствует — теперь все зовут ее Бабушка Комптон, — а ее сын Клайд, в ту пору грудной младенец, теперь один из самых влиятельных в штате людей. Одри и Салли частенько навещали друг друга, их хижины разделяла лишь пара миль — незначительное в тамошних просторах расстояние. Весной и летом долгими вечерами они рассказывали друг дружке истории о прежнем житье в Арканзасе и делились байками о своем новом доме.

К змеебоязни Уокера Салли отнеслась с должным сочувствием, но в отношении Одри — без злого умысла, скорее по простодушию, — проявила некоторую бестактность, многократно усугубив тревогу подруги, рожденную бесконечными мужниными пророчествами о Йиговом сглазе. Салли знала прорву страшных историй про змей и ввергла Одри в тягостную хандру рассказом о мужчине из округа Скотт, убитом целым выводком гремучих змей. Отравленный труп так сильно раздулся от змеиного яда, что в конечном счете его кожа натянулась, как на барабане, и с треском лопнула. Само собой, Одри не стала пересказывать эту байку мужу — и умоляла Комптонов не распространять ее в сельской округе. К чести Джо и Салли, просьба эта была исполнена.

Рано закончив с обустройством кукурузного поля, Уокер уже в середине лета пожинал с него превосходные початки. На пару с Джо Комптоном он вырыл колодезь, обеспечивающий его отменной водой, но на том не остановился, решив впоследствии обустроить полноценную артезианскую скважину. Змеи почти не встречались ему, да и землю свою он сделал для них максимально негостеприимной. Порой он верхом приезжал в главное селение уичита и долго беседовал со стариками и шаманами у ворот их соломенных лачуг — хотел вызнать, как бога змей задобрить. Индейцы всегда были готовы обменять заговор-другой на пару литров виски, но по большей части полученное не внушало Уокеру покоя.

— Йиг был великим богом. Йиг был злым волшебником. Он ничего не забыл. Осенью его дети голодны и свирепы, и Йиг также голоден и свиреп. Все племена заклинают Йига, когда поспевает урожай кукурузы. Они приносят ему часть зерна и, поднося дань, танцуют, треща, свистя и стуча в тамтамы. Бей, бей, барабан, отгоняй Йига, взывай к Тираве, чьи дети — люди, якоже дети Йига — змеи. Плохо, что жена Дэвиса убила детей Йига. Пусть Дэвис зовет Тираву много раз, когда поспеет урожай кукурузы. Йиг — это Йиг, Йиг — он великий бог, — бормотали шаманы.

Вскоре Уокер предсказуемо подвел Одри на грань истерики. Его мольбы и выменянные у индейцев обереги безмерно раздражали ее. Когда пришла пора справлять осенние обряды, ветер стал разносить по окрестностям непрестанный тревожный бой индейских тамтамов. И как только руки краснокожих не уставали творить этот глухой монотонный звук? Барабаны стучали днями и ночами, неделю за неделей, столь же напористые, сколь и равнинный ветер, разносивший кругом красноватую пыль. В то время как Уокер почитал тамтамы за хороший знак и видел в них дополнительную духовную защиту, Одри буквально сходила от них с ума.

Сборы закончились, и Уокер стал готовить дом к приходу зимы. Осень выдалась дивно теплой, и любовно сложенный камин в доме супругов простаивал без дела. Духота и облака горячей пыли досаждали всем поселенцам, но более всего — Одри и Уокеру. Мысли о сглазе змеиного покровителя и далекий пульс барабанного боя сплетались в мрачном союзе, и даже самая незначительная дурная примета прирастала стократно в силе.

Однако всем тревогам вопреки после жатвы то в одном, то в другом доме переселенцы устраивали веселые пирушки, наивно и неумело воспроизводя обряды празднества урожая, дошедшего до нас с тех времен, когда человек только начинал возделывать землю. Лафайетт Смит, переселенец с юга штата Миссури (его хижина стояла в трех милях к востоку от дома Дэвисов), весьма недурно играл на скрипке — его музицирование помогало пирующим забыть о монотонном бое далеких барабанов. Близился Хэллоуин, и землепашцы решили собраться и отметить его, ничуть не ведая о том, что праздник этот куда древнее, чем песни жнецов, и что истоки его лежат в страшных колдовских шабашах первобытных доарийских племен. Из века в век в полночном мраке лесов проходили эти сборища, и под современной маской пустого веселья праздник до сих пор скрывал смутные отголоски древних ужасов. В том году Канун Дня Всех Святых выпал на четверг, и окрестные фермеры договорились отмечать у Дэвисов.

Тридцать первого числа нагрянули холода. Утром небо затянули серые свинцовые тучи, к полудню не желающий улечься ветер из иссушающего сделался промозглым. Никто не был готов к такой перемене; даже бывалый старый Волк, поджав хвост, забежал в дом, дабы занять местечко поближе к очагу. Но тамтамы краснокожих упорно и угрюмо били вдалеке, да и белые поселенцы вовсе не намеревались отказываться от намеченного празднества. Когда пробило четыре, к дому Уокера стали съезжаться повозки; вечером же, на славу угостившись, многочисленные гости, воодушевленные скрипичной музыкой Лафайетта Смита, пустились в пляс, выкидывая самые невероятные коленца в тесноте донельзя переполненной комнаты. И лишь старый Волк, казалось, не радовался, подвывая жалобно в такт скрипке — прежде ему не доводилось слышать подобных звуков, вот он и переполошился, вернее всего. Наскулившись вдоволь, бывалый пес уснул прямо в разгар торжества — что неудивительно, ведь лучшие его деньки давно прошли, и теперь он большую часть жизни проводил во сне. Томас и Дженни Ригби привели своего колли Зеке, но собаки меж собой не снюхались. Зеке, кроме того, чем-то был явно обеспокоен — постоянно озирался кругом да прятал морду в лапы.

Одри и Уокер показались всем тогда небывало красивой и гармоничной парой. Бабушка Комптон до сих пор любит вспоминать о том, какое впечатление произвел их танец. Все их тревоги как будто бы забылись на время — и даже чисто выбритый Уокер в опрятной одежде выглядел настоящим денди. К десяти часам гости, отбив себе все ладоши, стали разъезжаться поочередно, обмениваясь на прощание рукопожатиями и искренними заверениями в том, что их праздник удался на славу. Зеке тоскливо завывал, волочась за хозяевами к фургону, но Том и Дженни решили, что ему просто не хочется назад, домой, а Одри заметила, что собаку пугает грохот тамтамов — слишком уж зловещий в сравнении с веселым гомоном гостей.

Ночь выдалась очень холодной, и Уокер положил в очаг огромное бревно, присыпав его угольями, чтобы тлело до утра. Старый Волк подполз поближе к рыжим отблескам огня, сник и ушел во сны. Одри и Уокер до того устали, что, позабыв о всех чарах и сглазах на свете, поскорее улеглись на грубо сколоченную из сосновых досок кровать и заснули за считанные минуты. А где-то вдали все так же глухо и ритмично били тамтамы, чей звук подхватывали и разносили ледяные ветры ночи.

Доктор Макнил в этом месте сделал паузу и снял очки — как если бы расплывшиеся очертания окружающего мира могли помочь сделать его воспоминания четче.

— Вы скоро поймете, — произнес он, — сколь трудно было мне восстановить ход событий после отъезда гостей. Однако в свое время… когда все следы еще были горячи… у меня все же имелась такая возможность. — И, помолчав еще мгновение-другое, он возобновил рассказ.

…Одри приснился ужасный сон про Йига — тот явился к ней в обличье Сатаны, каким его изображают на классических гравюрах: столь явное воплощение кошмара, что бедняжка немедленно проснулась. Оказалось, и Уокер бодрствует, застыв на самом краю постели. Ему явно что-то слышалось — когда Одри громко спросила, что случилось, он приложил палец к ее губам и возбужденно зашептал:

— Од, тс-с-с! Вслушайся! Этот стрекот… будто сверчки поют.

Она уловила этот звук — чуждый на первый взгляд, до боли знакомый при некотором раздумье… и все равно — безымянный, неназываемый. Его почти совсем перекрывали издали барабаны, рокочущие через укрытую тенью равнину, над коей зависла луна в плотном саване из туч.

— Уокер, думаешь, это… это Йиг пришел?

От нее не укрылась дрожь, пробежавшая по телу мужа.

— Нет, дорогая, вряд ли он пришел таким путем. Он ведь подобен человеку — до тех пор, пока не взглянешь на него вблизи. Об этом меня предупреждал вождь Серый Орел. Видать, мотыльки залетели к нам с холода. Встать бы да выгнать их всех, пока в буфет не забрались.

Уокер поднялся, на ощупь отыскал висевший на прибитом у изголовья гвозде фонарь и загремел жестянкой со спичками. Одри, сев на постели, наблюдала за тем, как искра разожгла ровное пламя в фонаре. Супруги огляделись по сторонам, и в следующий миг — закричали оба разом, истошно и тонко, точно дети, ибо гладкий каменный пол, на который лег круг света, весь собой являл копошащееся море пятнистых гремучих змей. Привлеченные теплом, твари отворачивали свои чешуйчатые головы, испугавшись яркого фонарного света.

Одри недолго пришлось созерцать этих тварей. Не она лишилась чувств первой — Уокер безвольно сполз на пол, и фонарь, выпавший из его руки, погас, оставив ее в кромешной тьме со змеями. Он даже не вскрикнул — ужас сразил его, точно стрела-невидимка, выпущенная из бесшумного лука. Одри казалось, что все вокруг закружилось в чудовищном водовороте, где реальность смешалась с кошмаром, который она сама и начала.

Воля и чувство реальности оставили ее. Она бессильно откинулась на подушку, надеясь вот-вот проснуться, — ей не верилось, что все это происходит наяву. Потом мало-помалу у нее закралось подозрение, что она не спит вовсе, и тогда Одри содрогнулась от захлестнувших душу горя и панического страха и заплакала вопреки злым чарам, ввергнувшим ее в немоту.

Уокер погиб, и она ничем не сумела помочь ему. Змеи погубили его — как и предрекала ему в детстве индианка. Старый Волк тоже ничем не помог своему хозяину, вероятно, даже не пробудившись от своего старческого сна в роковой час. Теперь рептилии примутся за нее — почти наверняка ползут сейчас к ней в темноте, все ближе и ближе, скользят по ножкам их с Уокером кровати, по грубому шерстяному одеялу…

Значит, таков был истинный Йигов сглаз? Значит, в Канун Дня Всех Святых Йиг послал своих отродий мстить — и первым они забрали Уокера? Но его-то за что? Он ни в чем виноват не был. Почему змеи не напали на нее — разве не она убила их молодняк? Впрочем, истинный сглаз не убивает. Индейцы толковали совсем о другом — о физическом превращении еретика в змею. Значит, она уподобится тем тварям на полу — тем, кого Йиг послал, чтобы забрать ее и пополнить свои чешуйчатые ряды. Конечно, это хуже смерти! Одри попыталась вспомнить хоть один заговор, которые заучивал у индейцев Уокер, но не смогла и слова промолвить.

О, эти неумолчные проклятые тамтамы вдалеке! Эти змеи не могут оставаться здесь так долго! В конце концов, они не посланники Йига, а всего лишь гремучки, что угнездились под камнями и приползли сюда, в тепло. Может статься, Уокера им хватило — и за ней уже никто не придет. Но где они сейчас? Ускользнули? Свернулись у огня? Покрыли ее одеяло… или — распростертое тело несчастного Уокера? Барабанный бой отсчитывал время, точно часы… но разве могло пройти столько времени?

Помыслив о теле мужа, лежащем в темноте, Одри содрогнулась от абсолютного ужаса. Ей вспомнилась история Салли Комптон — кошмарная байка о человеке из округа Скотт. Его тоже искусало целое полчище гремучих змей, и что же случилось потом? От яда труп начал гнить, весь раздулся, и в конце концов лопнул с омерзительным треском. Неужели с Уокером сейчас происходит то же самое — там, на каменном полу? Одри поняла, что помимо своей воли прислушивается к чему-то совершенно ужасному, в чем страшно было признаться даже самой себе. Будь проклята крепкость нервов, не дававшая ей лишиться чувств и отрешиться от мысли о безумно далеком рассвете! Наверняка кто-то из соседей, проезжая мимо, захочет заглянуть на огонек… поможет ей… да вот только не повредится ли она к утру рассудком? И в своем ли она уме сейчас?

Изо всех сил прислушиваясь, Одри вдруг поняла нечто такое, во что даже не верилось, и ей пришлось напрячься изо всех сил, дабы убедиться в невероятном. К худу ли, к добру — бой индейских тамтамов прекратился. Он всегда сводил ее с ума, но разве Уокер не полагал его защитой от неведомого потустороннего зла? Разве не об этом поминал Уокер суеверным шепотом — после бесед с Серым Орлом и шаманами племени уичита?

Ей нисколько не нравилась эта внезапно нахлынувшая, необоримо зловещая тишина, но благодаря ей паралич отхлынул, и Одри, вывернувшись из-под одеяла, всмотрелась в темноту за окном. Должно быть, после того как луна взошла, небо прояснилось: в квадратном проеме ясно виднелись яркие звезды.

Вот только проем тот перестал быть квадратным. Что-то свисало с подоконника — что-то невообразимое и бесформенное, громко и отчетливо вдыхающее и выдыхающее. И вдохи и выдохи те отнюдь не были плодом распространенной иллюзии, когда собственное дыхание принимается за посторонний звук; не мог так дышать и старый Волк — он всегда спал очень тихо, без малейшего шума. Но будто этого было мало — в следующий же миг раздался резкий и неописуемо жуткий звук, будто пробка вылетела из бутылки. То наверняка треснула от яда прокушенная в уйме мест кожа, разбрызгав свернувшуюся мертвую кровь! Мерзкая байка от Салли… коснувшийся ноздрей Одри смрад смерти… вернувшаяся вновь тишина, терзающая нервы… всего этого было слишком много для нее одной. И она закричала — долго, безумно и протяжно, как выпь в ночи. И снова на фоне звезд проступил черный и жуткий силуэт чего-то человекообразного — медленно тянущаяся в ее сторону неровная громада чудовищной головы и плеч…

— Поди прочь! — запричитала Одри в страхе. — Поди прочь, гадкий бес! Поди прочь, Йиг! Я не собиралась убивать их… я лишь боялась, что они напугают его! Я не хотела чинить боль твоим детям… не приближайся ко мне… не превращай меня в гадину!

Но бесформенная фигура неумолимо приближалась к постели…

И разум покинул Одри. В секунду она превратилась из сжавшегося от страха ребенка в яростную безумную фурию. Она знала, где топор — он висел на гвозде, вбитом в стену, возле фонаря. До него было несложно достать, и она сумела отыскать его в темноте. Прежде чем она осознала что-либо, топор оказался у нее в руках, и она осторожно подползла к спинке кровати — по направлению к монструозной голове, что с каждым мгновением становилась все ближе и ближе. Будь там светло, выражение ее лица вряд ли понравилось бы пришельцу.

— Вот тебе, получай! — завизжала она. — И еще, и еще, и еще!

Теперь она пронзительно смеялась, и ее смех становился все громче по мере того, как свет звезд позади окна бледнел и затуманивался перед наступающим рассветом.

Утерев пот со лба, доктор Макнил вновь водрузил на нос очки. Я ожидал продолжения истории, но он все молчал и молчал, и я решил осторожно взять слово:

— Одри выжила? Ее спасли? Как, великий Боже, все это объяснялось?

Макнил сухо кашлянул.

— Да, в каком-то смысле она выжила. И не думаю, что в этом повинны чудеса. Говорил я вам — мой рассказ без колдовства, ужас в нем материален, а потому — уродлив и беспощаден.

Первой ее обнаружила Салли Комптон. На следующий день она прискакала на лошади к дому Дэвисов, чтобы поболтать с Одри, и не приметила дыма из печной трубы. Это было по меньшей мере странно — пусть с утра и потеплело слегка, в такой час Дэвисы обычно вовсю готовили еду. Оголодавшие мулы громко ревели в хлеву, и нигде не было видно старого пса, привычно стерегущего дом у двери.

У Салли на сердце заскребли кошки, и она, преодолев незнамо откуда пришедший страх самого суеверного толка, спешилась и постучала в дощатую дверь. Ответа не последовало, и она, подождав некоторое время, попробовала толкнуть дверь. Та оказалась незапертой — и то, что Салли увидела на полу в комнате, заставило ее отпрянуть назад и схватиться за косяк, ибо от страха у нее подкосились ноги.

Ужасный запах вырвался наружу, когда она открыла дверь, но не это ошеломило ее. Вся тяжесть ситуации заключалась именно в открывшемся зрелище. Три объекта, находившиеся в комнате, внушали благоговейный трепет и повергали в немоту.

Рядом с дотлевшим камином лежал труп старого Волка — шерсть клоками облезла с его пурпурной кожи, насыщенной змеиным ядом и разорвавшейся во множестве мест. Похоже, в одночасье целый легион змей искусал бедного пса.

Справа от двери лежало изрубленное топором тело, принадлежавшее мужчине. Уокер — а это, несомненно, был он — был одет в ночную рубашку и сжимал в руке разбитый фонарь. На нем не было ни единого следа змеиных укусов. Рядом с ним лежал небрежно брошенный окровавленный топор.

А на полу корчилось отвратительное существо с пустыми глазами, которое когда-то было женщиной, а теперь превратилось в немую безумную карикатуру на нее. Все, на что это существо было способно теперь, — шипеть, шипеть и шипеть.

К этому времени мы с доктором уже оба смахивали холодные капли со лба. Он плеснул себе виски из фляжки на столе, сделал глоток и протянул мне другой стакан. Меня только и хватило на то, чтобы нетвердым голосом уточнить:

— Значит, Уокер всего-навсего лишился чувств, затем очнулся от воплей Одри, а топор с ее стороны довершил дело?

— Да, — тихо ответил доктор Макнил. — Но все-таки он встретил свою смерть от змей. Его страх повлек за собой два последствия — он загнал самого себя и довел дикими россказнями свою жену до безумия, когда она увидела то, что показалось ей Йигом.

Секунду я размышлял.

— А Одри — странно, но ведь Йигов сглаз повлиял на нее сам по себе? Похоже, ужас от вида шипящих змей совершенно сломил ее…

— Сперва у нее бывали моменты просветления, но длились они все меньше и случались все реже. Ее волосы поседели до самых корней и позже начали выпадать. И кожа покрылась вся пятнами, так что когда она умерла…

Я прервал его на полуслове:

— Умерла? Тогда что это было — та тварь в подвале?

Макнил мрачно произнес:

— Это существо родилось у нее спустя девять месяцев. Сперва их было трое… двое были гораздо ужаснее на вид — но выжило только одно.

Кудри Горгоны

I

Дорога к мысу Жирардо пролегала по незнакомой местности, и когда послеполуденный свет сделался золотистым и похожим на сон, я понял, что должен спросить дорогу, если хочу добраться до города до наступления ночи. Мне не улыбалось блуждать по унылым равнинам Южного Миссури после наступления темноты, ибо дороги были плохи, а ноябрьский холод пронизывал меня насквозь в машине с открытым верхом. Да и черные тучи сгущались где-то на горизонте — поэтому, окинув взглядом царство долгих сизых теней, легших на коричневую гладь полей, я стал искать какой-нибудь дом, где можно было бы спросить совета.

Местность отличалась пустынностью и безлюдьем, но наконец я приметил крышу среди деревьев возле небольшой реки справа от меня. Вестимо, в доброй полумиле от дороги — и, вероятно, до дома можно было добраться по какой-нибудь тропке или подъездной дорожке, на которую я вскоре наткнусь. За неимением более близкого жилья я решил попытать счастья там и обрадовался, когда кусты на обочине дороги обнажили развалины резных каменных ворот, увитых сухими, мертвыми виноградными лозами, заросших подлеском, что объясняло, почему я не смог проследить путь через поля при первом приближении. Поняв, что не смогу завести машину внутрь, я осторожно припарковал ее у ворот — там, где густая вечнозеленая заросль защитит ее от дождя, — и вышел на длинную прогулку к дому.

Идя по заросшей кустарником тропинке в сгущающихся сумерках, я отчетливо ощущал дурное предчувствие, вызванное, похоже, зловещим духом гниения, витавшим над воротами и бывшей подъездной дорожкой. По резьбе на старых каменных колоннах я заключил, что это место когда-то было поместьем немалого достатка; и я мог ясно видеть, что подъездная дорожка некогда была усажена по обе стороны величественными липами, ныне зачахшими и сникшими навстречу разросшимся диким кустам.

Пока я шел, ветер сдувал в мою сторону опавшую листву и колючки, и я задался весьма резонным вопросом — не заброшено ли это место? Может, я зря трачу здесь время? Тут меня охватил мимолетный порыв, велящий развернуться и поискать какую-нибудь ферму дальше по дороге, но вид дома впереди возбудил мое любопытство и подстегнул мой смелый дух.

Было что-то вызывающе завораживающее в опоясанной деревьями ветхой руине передо мной, ибо она одним своим видом навевала воспоминания о грации и широте души эпох Юга — типичный деревянный плантаторский дом классического образца начала XIX века, с двумя этажами, эркером и колоннами при входе, что восходили до самого чердака и поддерживали треугольный фронтон. Упадок жилища был предельно очевиден: одна из огромных колонн рухнула наземь, и, кажется, сам фронтон грозил вот-вот последовать за нею. Похоже, когда-то пристроек здесь было гораздо больше, но все они канули.

Восходя по широким каменным ступеням на низкое крыльцо, куда открывалась резная дверь с веерообразным оконцем, я почувствовал беспричинную тревогу и потянулся было к сигаретам, но передумал, увидев, какое все вокруг сухое и легковоспламеняющееся. Теперь уж точно убедившись, что дом покинут, я почему-то не мог уйти, не постучав. Растревожив проржавевший дверной молоток, я опустил его на дверь — от легкого касания дом будто бы весь заходил ходуном. Ответа, как и ожидалось, не последовало, но все же я снова взялся за громоздкое скрипучее устройство — как для того, чтобы рассеять ауру глубокой покинутости и тоски, окутавшую это место, так и с намереньем пробудить любого возможного обитателя развалин, будь то человек или бесплотный дух.

Где-то у реки послышался скорбный крик козодоя; сам же шепот речной воды еле-еле угадывался. Повинуясь непонятному помрачению, я ухватил старый засов, потряс его и налег всем весом на дверь, пытаясь открыть. Она оказалась незапертой, но подавалась с огромным трудом, безумно притом скрежеща. Наконец мне удалось сыскать на нее управу, и я ступил в огромный темный зал.

Но в тот же миг, как был сделан шаг, я пожалел о нем — и вовсе не потому, что сонмы призраков прянули на меня из этого пыльного полумрака. Просто я сразу же понял, что здесь кто-то все еще живет, — большая деревянная лестница скрипела под весом чьих-то нетвердых, медленно надвигающихся шагов. Затем я увидел высокую согбенную фигуру, на мгновение вырисовавшуюся на фоне огромного палладианского[67] окна на лестничной площадке.

Первичный мой испуг отхлынул, и когда некто спустился с последнего пролета, я был готов приветствовать хозяина дома, в чье уединение вторгся. В полумраке я различал, как он опускает руку в карман за спичкой. Он зажег маленькую керосиновую лампу, стоявшую на шатком столике у подножия лестницы, и слабое мерцание фитиля осветило сутулого, очень высокого, изможденного старика, в котором, несмотря на небритость и небрежность одеяния, можно было сразу же признать джентльмена.

Я не стал дожидаться, пока он заговорит, а сразу же начал объяснять свое присутствие:

— Прошу простить за вторжение. Я стучал, но никто не проснулся — я решил, что этот дом заброшен. Я хочу спросить верную дорогу к мысу Жирардо — самую короткую. Планировал до темноты туда поспеть, но сейчас, конечно…

Когда я взял паузу, чтобы перевести дух, пожилой хозяин заговорил — в точности тем тоном и с тем мягким акцентом, что и ожидался от южанина старой закалки:

— Это уж вы извините меня за то, что не ответил на ваш стук сразу. Я живу уединенной жизнью, и гости ко мне обычно не захаживают. Сначала я решил, что стучит кто-то слишком уж любопытный. Здоровье у меня уж не то, что раньше, шаг у меня неспешный, да и хворью я страдаю весьма неприятной — позвоночным невритом. А к мысу вы до темноты не поспеете, это уж точно. Полагаю, вы спустились сюда от ворот — значит, дорога, по которой вы едете, не из лучших, и уж точно не из коротких. Вам нужно свернуть налево на первом же повороте после ворот — я имею в виду поворот на большую трассу. Там есть еще три-четыре колеи для повозок — их вам следует пропустить, но настоящую дорогу вы уж никак не проглядите, ибо прямо напротив нее, по правой стороне, растет огромная ива. Как повернете — продвигайтесь дальше. Вычтите два поворота, на третьем — снова налево сверните. А уж потом…

Сбитый с толку этими подробными указаниями, мало что говорящими человеку, в этих местах не проживающему, я не мог не прервать его:

— Пожалуйста, подождите минутку! Как могу я сыскать этот маршрут ночью, я ведь тут и не бывал никогда раньше! Полагаясь только на свет фар, едва ли я сыщу верный путь! Да и гроза, сдается мне, скоро грянет, а у меня автомобиль без верха. Не стану даже пытаться… и, поверьте, не хочу обременять вас, но, учитывая обстоятельства, не могли бы вы приютить на ночь путника? Со мной никаких хлопот не будет — я не потребую ни еды, ни чего-либо еще. Дайте мне только уголок, где можно будет проспать до рассвета, — этого хватит с лихвой. Ну а машина пусть стоит там, у ворот, где я ее оставил, — не думаю, что за одну дождливую ночь с ней что-то случится.

Высказав свою негаданную просьбу, я увидел, как лик старого хозяина утратил прежнее выражение тихой покорности и принял странное, удивленное выражение.

— Вы хотите заночевать… здесь?

Он был так удивлен моей просьбой, что я повторил ее:

— Да, а почему бы и нет? Уверяю вас, я не доставлю вам никаких хлопот. Мне ничего не остается другого — я здесь чужак, эти дороги — сущий лабиринт, ехать по ним впотьмах глупо, и я готов поспорить, что не пройдет и часа, как пойдет проливной дождь…

На этот раз настала очередь хозяина дома прервать меня, и в его голосе почудились мне некие странные интонации:

— Ну да, конечно, вы должны быть чужаком, иначе б вам и в голову не пришло у меня ночевать. Вы бы даже спускаться сюда не стали. Нынче люди это место не навещают.

Он сделал паузу, и мое желание остаться усилилось тысячекратно от ощущения тайны, которую, казалось, подразумевали его лаконичные слова. Несомненно, присутствовала в этом месте некая заманчивая странность; всепроникающий затхлый запах намекал на тысячи тайн. Я снова обратил внимание на крайнюю дряхлость всего, что окружало меня; она проявлялась даже в слабых лучах единственной маленькой лампы. Мне было жутко холодно, а отопления в доме, вестимо, не было — однако мое любопытство было столь велико, что я все еще желал безмерно задержаться здесь и выведать побольше об отшельнике и его мрачном жилище.

— Пусть будет так, — ответил я. — Против мнения других людей я едва ли могу что-либо поделать. Но лично я хотел бы остаться до рассвета. Не запущенный ли вид поместья, кстати, отторгает всех прочих? Чтобы содержать дом таких размеров, нужно целое состояние, но раз уж бремя слишком велико — почему бы вам не подыскать себе жилище поменьше? Скажите, что вас тут держит?

Старика, казалось, не задели мои слова, но ответствовал он с предельной серьезностью:

— Воля ваша — оставайтесь, конечно. Насколько могу разуметь, с меня не убудет. А что до других — они утверждают, что место здесь плохое. А держит меня тут долг, и только. Есть тут кое-что, что я считаю своим долгом охранять. Что-то, удерживающее меня здесь. И очень жаль, что у меня нет ни денег, ни здоровья с честолюбием, чтобы достойно заботиться о доме и о земле.

С еще более возросшим любопытством я поверил старику на слово и медленно прошел за ним наверх, когда он приглашающе махнул рукой. Уже совсем стемнело, слабый перестук снаружи подсказал мне, что надвигается дождь. Я был бы рад любому укрытию, но этот дом был приятен мне вдвойне из-за пленительной тайны как самого места, так и его хозяина. Для неизлечимого любителя гротесков не нашлось бы более подходящего убежища.

II

На втором этаже была угловая комната, не такая неопрятная, как все остальное в доме, и хозяин провел меня туда, поставив свою маленькую лампу и запалив другую, побольше. По чистоте и содержимому комнаты и по книгам, расставленным вдоль стен, я понял, что вовсе не ошибся, приняв старика за джентльмена со вкусом и воспитанием. Он был эксцентриком и отшельником, без сомнения, но у него остались некие стандарты и умственные интересы. Как только он молчаливым жестом пригласил меня сесть, я завел разговор на общие темы — и был рад узнать, что хозяин дома не из тех, кто всякому ответу предпочитает молчание. Во всяком случае, он, казалось, был рад с кем-то поговорить — и даже не пытался отклонить разговор от личных тем.

Как я узнал, звали его Антуан де Рюсси, и происходил он из древнего могущественного рода луизианских плантаторов. Более века назад его дед, на тот момент — самый младший в роду отпрыск, перебрался на юг Миссури и основал новое поместье в роскошном наследном стиле, построив сей особняк с колоннами и окружив его всеми удобствами для создания здесь крупной плантации. Когда-то в хижинах, стоявших на пустоши позади поместья, куда теперь вторгся ход речных вод, жило до двухсот негров, и слышать их пение, смех и игру на банджо по ночам означало вкушать всю прелесть цивилизации и социального порядка, ныне совсем утраченного. Перед домом, где росли могучие дубы-хранители и ивы, расстилалась лужайка, похожая на широкий зеленый ковер, всегда поливаемая и подстриженная, и мощеные тропы пересекали ее, окаймленные дорожками душистых цветов. Риверсайд — так называлось это место — в свое время являл собой прелестное идиллическое поместье, и мой хозяин бережно хранил память о тех лучших временах.

Дождь снаружи тем временем усилился, плотные водяные струи хлестали о разбитую крышу, и с потолка то тут, то там срывались сквозь трещины ледяные потеки. Вода стекалась на полу в самых неожиданных местах, и усиливающийся ветер сотрясал гниющие, свободно висящие ставни снаружи. Но я не обращал на это никакого внимания и даже не думал о своем автомобиле, стоявшем под деревьями, потому что видел — меня ждет История. Побуждаемый воспоминаниями, хозяин продолжал вспоминать старые, лучшие дни. Вскоре я понял, почему он живет один в этом древнем месте, которое соседи считают гиблым и дурным. Речь старца лилась, точно музыка, и вскоре его рассказ принял такой оборот, который не оставил мне ни малейшего шанса на сон.

— Да, Риверсайд был построен в 1816 году, а мой отец родился здесь в 1828-м. Если бы он был жив, ему было бы уже больше ста лет, но он умер молодым — таким молодым, что я едва его помню. В шестьдесят четвертом дело было — он записался добровольцем в Седьмой Луизианский пехотный полк, потому что хотел воевать на родине. Дед был слишком стар для сражений, но все же дотянул до девяноста пяти — помогал моей матери воспитывать меня. Да, он на славу постарался — стоит отдать ему должное. У нас всегда были крепкие традиции — и высокие понятия о чести. Дед заботился о том, чтобы я рос так же, как росли все де Рюсси, поколение за поколением, со времен Крестовых походов. Мы не были полностью разорены в финансовом отношении, но сумели хорошо устроиться после войны. Я учился в престижной школе в Луизиане, а потом и в Принстоне. Позже мне удалось заполучить плантацию на довольно выгодной основе — хотя вы же видите, к чему это привело сейчас.

…Моя мать умерла, когда мне было двадцать, а дед — два года спустя. После этого мне стало страшно одиноко, и в восемьдесят пятом я женился на дальней родственнице из Нового Орлеана. Все могло бы быть иначе, проживи она подольше, но бедняжка отдала Богу душу сразу после родов моего сына, Денниса. Один он у меня остался. Я больше не пытался искать жену — все время посвящал мальчишке. Он был похож на меня, да и на всех де Рюсси сразу — высокий, поджарый, светлокожий, с характером прямиком из преисподней! Всему, что знал от деда, научил я его, но он не нуждался в особой подготовке, когда дело касалось вопросов чести. Думаю, это было в нем самом. Никогда не видел такого высокого духа — он едва ли не сбежал на Испанскую войну, когда ему было всего одиннадцать! Романтичный юный дьявол, полный высоких идей… теперь, наверное, о них сказали бы, поморщившись, — викторианские. И мне никогда не приходилось отгонять его от негритянских девок. Я отправил его учиться в ту же школу, где был сам, и потом — тоже в Принстон. Выпуск 1909 года — до сих пор помню!

В конце концов он решил стать врачом и год проучился в Гарвардской медицинской академии. Потом ему пришла в голову мысль придерживаться старых французских семейных традиций, и он уговорил меня отправить его в Сорбонну. Я так и сделал — и я гордился таким выбором, хоть и знал, что буду терзаться волнениями, ведь сын так далеко, на чужбине. Бог мой, если бы только я одумался! Я-то решил, что во всем Париже будет не сыскать молодого человека благоразумнее его. У него была комната на улице Сен-Жак — это совсем рядом с университетом, в Латинском квартале, — но, судя по его письмам и друзьям, он вообще не общался с повесами. Его круг состоял в основном из серьезных студентов и художников, чьи мысли в большей степени занимала работа, чем дикие выходки и визиты в кварталы красных фонарей.

Но, конечно, было в его кругу немало и таких персонажей, что стояли на своего рода рубиконе, отделяющем благодетель от диавола. Эстеты-декаденты, ярые экспериментаторы в жизни и ощущениях — этот проклятый бодлерианский типаж. Естественно, Деннис многих из них знавал, многого наслушался об их жизни. Они сбивались во всевозможные оккультные общества и имитировали черные мессы, вакхические церемонии… все в таком духе. И знаете, не думаю, что многим из них это все чрезмерно навредило, — думаю, большинство из них уже через год-другой выбросили всю эту чушь из головы. Но одним из самых упорных адептов декадентства был парень, которого Деннис знал еще по школе, — и чьего отца, если уж на то пошло, я сам знал лично. Фрэнк Марш из Нового Орлеана! Поклонник Лафкадио Хирна, Ван Гога, Гогена — истинное дитя того времени. Бедняга — у него был настоящий дар художника, великого живописца!

Марш был самым старым другом Денниса в Париже, и они, конечно, часто виделись — обсуждали старые времена, делились новостями. Сын много писал мне о нем, и я не придавал особого значения той группе мистиков, с которыми работал Марш. Просто среди богемной молодежи с левого берега Сены открылся некий круг ценителей египетской и карфагенской старины, не более, — но что они о себе воображали! Говорили, что якобы обладают знаниями, сохранившимися со времен Великого Зимбабве, прямиком из мертвых столиц Атлантиды и гробниц Хоггара в Сахаре. Еще более узкий круг, своего рода культ внутри культа, слагался из диковатых почитателей Медузы Горгоны. У них был прямо-таки сдвиг на тематике змей и волос, они чтили миф о жене Птолемея Веронике, что пожертвовала волосами во спасение мужа — который братом ей приходился, только подумайте, — и боги преобразили ее кудри в созвездие на ночном небе[68]. Мне это тогда казалось сущей тарабарщиной.

Не думаю, что Денниса сильно влекло их общество, — до той ночи, когда он встретил ту девушку-жрицу, проводившую странные церемонии в покоях Марша. Имя ей было Марселин Бедар — настоящее имя, имею в виду, потому что она частенько представлялась то Таннитой, то Исидой[69]. Касательно же своей светской ипостаси она всех заверяла в том, что в ней течет кровь самого де Шампо[70], — и из горстки очарованных ее женственностью и эрудицией юнцов образовала некий культ «почитателей Медузы», снискав в среде некрепких умов небывалый авторитет; хотя на самом-то деле была она всего-навсего художницей, или даже натурщицей. Некоторый период своей жизни, по слухам, она провела в Вест-Индии — на Мартинике, если мне не изменяет память, — но не любила об этом особо распространяться. Себя она подавала как образец строгости и святости, но я почти уверен — всякий чуть более опытный в вопросах жизни студент прозревал ее маскарад насквозь.

Деннис, однако, опытен не был. В письме на десять страниц, полных отборной розовой сентиментальщины, он только и делал, что восхищался ей. Величал ее «богиней», вы только подумайте… Если бы я только понимал его простодушие, я смог бы что-нибудь сделать, но я никогда не думал, что такое щенячье увлечение может много значить. Я был абсурдно тверд в вере в то, что щепетильность и семейная гордость Денниса предостерегут его от поспешных шагов.

Со временем, однако, его письма стали меня нервировать. Он упоминал Марселин все чаще, а своих друзей все реже, и принялся твердить о «жестокой и бессмысленной манере», в которой они отказывались представить ее своим матерям и сестрам. Он, думаю, не задавался никакими вопросами касательно ее самой, и я не сомневаюсь, что она соблазнила его уймой романтических легенд о собственном происхождении, попутно жалуясь на непонимание со стороны большинства. Наконец я осознал, что Деннис совершенно отошел от своего круга и большую часть времени проводит с этой чаровницей. По ее особой просьбе он никогда не говорил старой компании, что продолжает встречаться с ней, а потому никто и не пытался их отношениям воспрепятствовать.

Наверное, она думала, что Деннис сказочно богат, — ведь он держался как аристократ, а люди определенного сорта склонны считать всех без исключения американских аристократов богачами. Наверное, ей показалось, что лучшего шанса заключить законный союз с юношей из по-настоящему хорошей семьи не предоставится. К тому времени, как я решился открыто сообщить ему о своих опасениях, было уже слишком поздно. Мой мальчик успел сочетаться законным браком — и сообщил, что бросает учебу и выезжает со своей избранницей домой, в Риверсайд. Он был так глупо уверен в том, что она принесла неизмеримую жертву, предпочтя тиаре верховной священницы абсурдного культа мирскую жизнь. Теперь, уверял он меня, она станет самой обычной леди — будущей хозяйкой Риверсайда и славной продолжательницей рода де Рюсси.

Я постарался отнестись к случившемуся спокойно. Я знал, что принятые у изощренных европейцев жизненные нормы и принципы сильно отличаются от наших, американских, и в любом случае об этой женщине ничего по-настоящему плохого не говорили. Положим, она шарлатанка, склонная к дешевой мистике, — но зачем же обязательно подозревать в ней некие худшие качества? Полагаю, ради моего мальчика я старался смотреть на все сквозь пальцы. Представлялось очевидным, что в данной ситуации разумнее всего оставить Денниса в покое, покуда его молодая жена следует правилам поведения, принятым в роду де Рюсси. Надо дать ей шанс проявить себя — вполне возможно, она хорошо впишется в семью. Поэтому гневаться или требовать от сына раскаяния я не стал — сделанного не воротишь. Я поклялся принять его с распростертыми объятиями — и совершенно неважно, кого он там привезет с собой.

Они прибыли через три недели после того, как я получил телеграмму с сообщением о свадьбе. Спору нет, Марселин оказалась настоящей красавицей, и мне не пришлось гадать, от чего мой мальчик потерял голову. В ней чувствовался аристократизм — до сих пор уверен, в ее жилах текла немалая доля голубой крови. На вид ей было немногим больше двадцати лет — среднего роста, тонкая и стройная, с царственной осанкой, неимоверной грациозности дива. С лица темно-оливкового цвета, схожего с оттенком старой слоновой кости, взирали на мир бездонные черные глаза. Ее черты, отличавшиеся правильностью, на мой вкус были чересчур мягки — но такой роскошной гривы иссиня-черных волос мне ни разу в жизни не доводилось видеть.

Я недолго ломал голову над тем, почему она избрала столь специфическую тему для своего мистического кружка, — вернее всего, с такой уникальной роскошной шевелюрой идея пришла к ней сама собой. Густые черные кудри придавали ей облик восточной принцессы с полотен Обри Бердсли[71]. Ниспадая с ее головы причудливой черной волной, волосы доставали ей до колен — и даже ниже, сияя на свету, будто лучась некой самостоятельной и наводящей подспудный страх жизнью. Меня и без всякой исторически-оккультной нагрузки посещали мысли о Медузе или Веронике при взгляде на Марселин. Иной раз мне вообще казалось, что кудри еле заметно двигались сами по себе, стремясь поддержать весьма конкретную, до боли знакомую форму, — но то лишь обман зрения, твердил я себе. Она постоянно заплетала кудри и бережно расчесывала их, будто бы даже находя в этом какое-то особое удовольствие. Как-то раз меня посетила диковинная, фантасмагорическая догадка — а не живут ли эти ее волосы сами по себе, не являются ли живым существом, о котором Марселин была обречена печься всю жизнь? Глупость, конечно… но именно эта глупость посеяла первые ростки неприязни к жене Денниса в моей растревоженной душе.

Глупо отрицать, что я не смог принять ее. Я старался, но не вышло. Не выходило даже облечь проблему в должные слова — но проблема была. Что-то в ней неуловимо отталкивало меня, порождало болезненные и жуткие ассоциации. Цвет ее лица навевал мысли о Вавилоне, Атлантиде, Лемурии, всех этих забытых и сгинувших мирах; глаза ее порой поражали меня — как очи дикого лесного зверя или какой-нибудь анималистической богини, бесчеловечной в силу одной лишь древности своей. А эти волосы, мой Бог, те густые волны тропической тьмы, — я дрожал, глядя на них, дрожал, как если бы смотрел на черные кольца анаконды. Конечно, она не могла не заметить, что я чувствую, но не подавала виду, а я в свою очередь старался проявлять как можно меньше истинного отношения в ее присутствии.

А чувства Денниса, как назло, все никак не ослабевали. Он прямо-таки заискивал перед ней и был до тошноты галантен и любезен в повседневной жизни. Марселин будто отвечала ему взаимностью, хотя я-то видел, что ей стоит сознательных усилий служить зеркалом всех его восторгов. И еще — все же думаю, что ее задело понимание того, что мы не столь богаты, как ей бы хотелось.

Словом, ситуация ухудшалась, набирали силу негативные подводные течения. Деннис был так привязан к своей возлюбленной, что начал отдаляться от меня, чувствуя растущие во мне предубеждения. Так продолжалось несколько месяцев, и я все отчетливее понимал, что теряю единственного сына, средоточие всех моих забот и упований за последние четверть века. Признаюсь, мне было горько, — да и какой отец не испытывал бы горечи? Но я ничего не мог поделать, так или иначе.

Марселин, казалось, была образцовой женой в первые месяцы, и наши друзья приняли ее безо всяких сомнений и уклонений. Я тем не менее по-прежнему тревожился из-за того, что иные из молодых парижских приятелей Денниса известили о его женитьбе родственников и знакомых, вследствие чего новость широко распространилась. Несмотря на ее стремление соткать вокруг себя плотную завесу тайны, союз Дэнни и Марселин мог надолго остаться в тени — хотя мой мальчик, только обосновавшись с ней в Риверсайде, известил самых близких своих друзей конфиденциальными письмами.

Я повадился все больше и больше времени проводить в одиночестве в своей комнате, оправдываясь слабеющим здоровьем. Примерно в ту же лихую пору у меня стал развиваться нынешний спинномозговой неврит, делавший мое оправдание весьма убедительным. Деннис, казалось, не замечал моего недуга и не проявлял ко мне, моим привычкам и делам никакого интереса. Больно было смотреть, насколько бессердечным по отношению ко мне он делался. Перед каждодневным отходом ко сну я часто ломал голову, пытаясь понять, что случилось на самом деле — что именно сделало мою новую невестку такой отталкивающей, почти ужасной в моих глазах. Уж точно не ее мистифицированное оккультное прошлое — она ведь никогда не заговаривала даже о своих былых делах, не пыталась даже рисовать, хотя, как я понял из рассказов Денниса, когда-то увлекалась живописью.

Странно, но единственными, кто, казалось, разделял мое беспокойство по отношению к Марселин, были слуги. Черные в доме относились к ней очень предвзято, и через несколько недель все, кроме тех немногих, кто был сильно привязан к нашей семье, уехали. Челядь, о которой идет речь, — старик Сципион, его жена Сара, кухарка Далила и Мария, дочь Сципиона, — была настолько вежлива, насколько это было возможно, но ясно выказывала, что хозяйку с нею связывает лишь долг, а не благоволенье. Все свободное время слуги проводили в своей части дома — подальше от того крыла, где жила Марселин. Но вот Маккиб, наш белый шофер, ею открыто и дерзко восхищался, а дряхлая, слишком старая, чтобы работать, зулуска, почти век назад привезенная из Африки и жившая в лачуге на окраине наших имений, выражала ей почти раболепное почтение. Однажды я стал свидетелем поистине дикого зрелища — старуха Сафонисба целовала землю, где ступала ее госпожа. Чернокожие — люд суеверный; я решил, что Марселин, возможно, забила головы слугам своим мистическим вздором, дабы отвадить их явную неприязнь.

III

Как-то так мы и жили почти полгода. Затем, летом 1916-го, начали происходить вещи донельзя странные. В середине июня Деннис получил письмо от своего старого друга Фрэнка Марша, в котором говорилось о некоем нервном срыве, вызвавшем у него желание отдохнуть в деревне. На нем был почтовый штемпель Нового Орлеана — Марш уехал домой из Парижа, когда почувствовал приближение беды, — и содержало оно открытую, но вполне вежливую просьбу о приглашении в гости. Марш, разумеется, знал, что Марселин живет в Риверсайде, и весьма учтиво справлялся о ней. Деннис принял близко к сердцу проблемы друга и написал, чтобы тот приезжал немедленно на сколь угодно долгий срок.

Марш явился, и я был потрясен, заметив, как он изменился с тех пор, когда я видел его в последний раз. Это был невысокий, светловолосый юноша с голубыми глазами, без волевого подбородка. Пьянство — и еще одному Богу известно что — сказалось на его внешнем виде, проступив в запавших глазах, в темных жилах у переносицы, в тяжелых морщинах в уголках рта. Я думаю, что он очень серьезно относился к своей декадентской позе и старался быть как можно более похожим на Рембо, Бодлера или Лотреамона. И все же мне с ним было приятно разговаривать, ибо, как и все декаденты, он обладал исключительной чувствительностью к цвету, атмосфере и именам вещей; восхитительно живой ум, бездна эмпирического опыта во всем, что касалось темных и загадочных сфер жизни, о существовании которых большинство даже не догадывается, — вот чем был богат этот мальчик поистине незаурядных талантов. Ах, если бы только отец его прожил подольше, если бы только направил в нужное русло!

Да, я был безмерно рад его визиту, так как чувствовал, что он поможет восстановить нормальную атмосферу в доме. На первый взгляд, так оно и получилось — ведь, повторюсь, Марш был просто восхитительным малым. Другого такого искреннего и глубокого мастера кисти я никогда не встречал, и мне охотно верилось, что ничто на свете не имело для него значения, кроме восприятия и выражения красоты. Когда он видел изысканную вещь или создавал ее, его глаза расширялись до тех пор, пока светлые радужки почти не исчезали из виду, оставляя две мистические черные бездны на этом слабом, нежном, мучнисто-бледном лице — затененные проходы, ведущие в странные миры, о существовании которых никто из нас и не догадывался.

Однако по прибытии в Риверсайд Марш не заимел особой возможности проявить свои дарования, поскольку, по его же словам, совершенно выдохся. Похоже, одно время он имел огромный успех в качестве фантасмагорического художника в русле Фюссли, Гойи, Сайма и Кларка Эштона Смита, но внезапно утратил вдохновение. Мир обычных вещей вокруг него перестал содержать в себе что-либо, что он мог бы распознать как красоту, обладающую могущественной силой, гальванизирующей его творческие способности. Он часто приходил к такому состоянию и раньше — все декаденты таковы, — но на этот раз не мог измыслить ни одного нового странного или необычного ощущения или переживания, способного создать необходимую иллюзию прекрасного или наполнить трепетным предвкушением, будящим в нем созидательные силы. В тот период Фрэнк Марш напоминал мне Дюрталя и дез Эссента — в самой высшей точке их безумных жизненных орбит.

Приехав, Марш не застал Марселин. Она не пришла в восторг от предстоящего визита парижского знакомого и решила принять приглашение наших друзей из Сент-Луиса, как раз тогда поступившее им с Деннисом. Мой мальчик, разумеется, остался встретить гостя; уехала она одна. Впервые со дня свадьбы влюбленные расставались, и я надеялся, что разлука с нею рассеет флер, застилавший моему сыну глаза. Возвращаться Марселин не спешила, и даже, я готов был клясться, намеренно старалась продлить свое отсутствие в Риверсайде. Деннис переносил расставание лучше, чем можно было ожидать от столь пылко любящего мужа, и казался более похожим на себя прежнего, когда общался с Маршем и пытался подбодрить увядающего эстета.

Именно Маршу, казалось, не терпелось увидеть эту женщину — возможно, из-за мыслей о том, что ее странная красота или крупица мистицизма, проникшего в ее некогда магический культ, способна помочь пробудить его интерес к миру, дать новый толчок к художественному творчеству. Зная характер Марша, я был абсолютно уверен в отсутствии у него каких-либо низменных мотивов. При всех своих слабостях он всегда оставался истинным джентльменом, и я даже испытал облегчение, узнав о его скором приезде, ибо его желание воспользоваться гостеприимством Денниса доказывало, что не существовало причин, по которым люди могли бы избегать его.

Когда наконец Марселин вернулась, я увидел, что Марш был потрясен ею до глубины души. Он не пытался выпытывать у нее что-либо об эксцентричных занятиях, оставленных ею в прошлом, но не скрывал глубочайшего восхищения — и всякий раз, когда она находилась поблизости, ни на миг не сводил с нее глаз, впервые со времени его приезда в наш Риверсайд обретших пытливое выражение. Марселин столь пристальное внимание с его стороны скорее смущало, нежели обольщало, — во всяком случае поначалу, хотя через несколько дней чувство неловкости прошло и между ними установились довольно-таки сердечные, непринужденные отношения. Я видел, как Марш постоянно изучает Марселин алчущим взором, когда думает, что на него никто не смотрит, и невольно задавался вопросом, сколь долго ее энигматическая красота будет возбуждать в нем только художника, а не мужчину.

Деннис, естественно, испытывал некоторое раздражение по сему поводу, пусть даже и отдавал себе отчет в том, что гость его — человек чести. Марш и Марселин оба были эстетами и мистиками — естественно, у них было много общих специфических тем, недоступных менее искушенным. Деннис ни на кого не держал зла, лишь сожалел, что его собственное воображение было слишком ограниченно и традиционно, чтобы позволить ему говорить с женой на равных, — в чем не находил затруднений Марш. На этой стадии развития событий я общался с сыном чаще. Когда жена оказалась занята другими делами, он наконец удосужился вспомнить, что у него есть отец, всегда готовый помочь советом и примером.

Мы часто сидели вместе на веранде, наблюдая, как Марш и Марселин катаются верхом по поместью или играют в теннис на корте, что располагался за южной стороной дома. Они обычно говорили на французском языке — его Марш, хоть в нем и было не больше четверти французской крови, знал намного лучше, чем я с сыном. Английский Марселин, безупречный в той сухой академической манере, что свойственна иностранцам, звучал не так летуче — она с явным удовольствием возвращалась к родному языку. При виде новообразованной милой парочки, как я часто замечал, брови и губы Денниса трогал болезненный тик, хотя он ни на йоту не отступал от принципов идеального хозяина по отношению к Маршу и оставался все таким же любящим и чутким мужем для Марселин.

Их совместные прогулки обычно происходили днем, так как Марселин вставала очень поздно, завтракала в своей комнате и проводила безумно долгие часы за прихорашиванием. Я никогда еще не встречал женщину, находящую столь сильный интерес в косметике, маслах и бальзамах — главным образом для волос. Именно в эти утренние часы Деннису удавалось общаться с Маршем, и тогда друзья вели долгие доверительные разговоры, поддерживавшие их дружбу, несмотря на напряжение, внесенное в их отношения ревностью.

Как раз во время одной из таких утренних бесед на веранде Марш и озвучил просьбу, запалившую костер грядущей катастрофы. У меня разыгрался очередной приступ неврита, но я все же сумел спуститься на первый этаж и устроиться на софе, что стояла подле большого окна в гостиной. Деннис с Маршем сидели по другую сторону окна, так что я просто не мог не слышать их разговора. Они разговаривали об искусстве и о тех странных, порой нисколько не поддающихся объяснению аспектах окружения, на почве коих истинный художник может взрастить истинный шедевр. Вдруг Марш резко свернул от досужей болтовни к конкретной просьбе — и теперь я понимаю, что задуманное терзало его ум с самого начала.

— Сдается мне, — произнес он, — никто не знает точно, что именно превращает обычную вещь или заурядную личность в источник вдохновения для творца. Думаю, все определяют подсознательные ассоциации — у каждого человека они свои, их траектории подчас запутаны без меры. И едва ли можно сыскать двух человек, у кого был бы во всем одинаковый способ восприятия мира — и реакция на воспринятое, само собой. Мы, декаденты, из такой когорты творцов, для которых в обыденных вещах не осталось совсем ничего такого, за что фантазия и чувственность могли бы зацепиться, но если уж мы встретим что-то достойное восхищения — среагируем каждый по-разному. Вот взять хотя бы меня…

Он немного помолчал, а затем продолжил:

— Деннис, дружище, я знаю, что могу говорить с тобой без обиняков — у тебя невинный взгляд на вещи, а еще чистый и очень возвышенный ум. Ты не воспримешь сказанное мною в неверном ключе — как поступил бы развращенный и пресытившийся светский мужчина, — тут он снова выдержал паузу. — Кажется, я понял, что может распалить мое измельчавшее серое воображение. Смутная идея бродила у меня в голове еще в те дни, когда мы были в Париже, но теперь — выкристаллизовалась. Я говорю о Марселин, Дэнни! Ее лицо, волосы, стан — она пробуждает в моем мозгу легион туманных образов. И дело тут не только во внешней красоте — хотя и ее, видит Бог, предостаточно. Для меня дело в чем-то особенном, сокровенном, о чем словами и не скажешь. Знаешь, в последние несколько дней я ощущаю столь сильный порыв, что, кажется, смогу возвыситься над всеми прошлыми своими стандартами. Все, что нужно, — холст, краски и она. Она — такое тревожащее, столь неземное создание; неудивительно, что себя она отождествляла раньше с древним существом из легенд, ведь если у кого и есть на то полное право, то лишь у нее. Не знаю, говорила ли она тебе об этой стороне своей натуры, но могу тебя заверить: в твоей жене очень много от нее. Она неким чудесным и непостижимым образом связана с…

Надо думать, от слов друга Деннис разительно переменился в лице, потому как Марш вдруг умолк, и воспоследовавшая пауза затянулась дольше обычного. К такой превратности судьбы я никак не был готов — и был потрясен до глубины души своей. Представляю, каково в ту минуту приходилось моему мальчику! С колотящимся от волнения сердцем я обратился весь в слух, стараясь не пропустить ни слова. Наконец Марш снова заговорил:

— Само собой, ты ревнуешь. Понимаю, что ты слышишь в моих словах, но клянусь всей честью мира — подозревать меня в дурной игре совершенно незачем.

Деннис не ответил, и Марш продолжал:

— По правде говоря, я никогда не смог бы полюбить Марселин… или даже стать для нее хорошим другом в истинном смысле слова. Да я, черт возьми, только и делаю, что лицемерю, любезничая с ней в последнее время! Просто одна сторона ее натуры привлекает меня самым странным, немыслимым и жутким образом, тогда как тебя — вполне естественно и здраво — влечет сторона другая. Я вижу в Марселин — не в ней самой, а как бы за ней или даже внутри нее — кое-что тебе недоступное. Нечто, пробуждающее яркие зрелища из заповедных бездн, возбуждающее во мне желание рисовать невероятные ландшафты, которые исчезают в тот же миг, когда я тщусь рассмотреть их в деталях. Пойми меня правильно, Дэнни, твоя Марселин — великолепное создание, роскошный манифест космических сил. Если кто-то в этом мире и достоин звания богини, то лишь она одна.

Ситуация, казалось бы, начала проясняться, хотя пространное заявление Марша вкупе с высказанными им комплиментами не могли разоружить и успокоить ревностного супруга вроде Денниса. Марш, очевидно, и сам понял это, ибо в дальнейших его словах прибавилось оттенка доверительности.

— Я должен изобразить ее, Дэнни. Запечатлеть эти волосы… ты не пожалеешь. В кудрях ее кроется смертельная красота, и даже нечто гораздо большее…

Он умолк, и я задался вопросом, что думает обо всем этом Деннис — и что, собственно говоря, разумею я сам. Взаправду ли Маршем руководит один лишь интерес художника или он просто влюбился до безумия, как это в свое время произошло с моим сыном? Когда они с Маршем учились в школе, мне казалось, что последний завидует первому, и что-то упрямо подсказывало мне, что в данном случае история повторяется. С другой стороны, все, что он говорил о вдохновении, звучало на удивление убедительно, и чем дольше я размышлял, тем больше склонялся к тому, чтобы принять сказанное им на веру. Похоже, к тому же пришел и мой сын — ответив тихо и неразборчиво, но, судя по реакции художника, давая добро. Я услышал, как один из них хлопнул другого по спине, после чего Марш разразился благодарной речью, надолго запавшей мне в память:

— Великолепно, Дэнни! Говорю тебе, ты об этом никогда не станешь жалеть. В каком-то смысле я стараюсь ради тебя. Ты будешь потрясен, когда увидишь, что у меня получилось. Я возвращу тебя к самым истокам — растормошу тебя, а в какой-то мере, быть может, спасу, — и тогда ты поймешь, что я имел в виду. Об одном лишь прошу — помни нашу старую дружбу и не тяготись мыслью, будто я уже не та старая птица, что раньше!

Глубоко озадаченный, я поднялся с дивана и увидел, как они неторопливо идут рука об руку через лужайку, раскуривая толстые сигары. И как прикажете понимать слова Марша? Я, может, и успокаивался по одному поводу — но на чаше весов иных волнений груз знай себе прирастал. С какой стороны ни взгляни, что-то здесь было не так.

Но маховик уже был раскручен. Деннис обустроил под нужды художеств Марша чердак с застекленной крышей, а сам Марш отправил посыльного закупаться красками и кистями. Я только радовался поначалу — казалось, напряжение в кругу трех друзей схлынуло. Закипела работа, и, видя, сколь великое значение придает ей Марш, мы старались создать ему всячески потворствующую атмосферу. В эти часы мы с Дэнни обычно молчаливо прогуливались около дома, как будто за стенами его вершилось священное таинство, — а для Марша, думаю, так и обстояли дела.

Однако я сразу заметил, что для Марселин все было иначе. Как бы себя ни вел Марш во время рисования, ее отклик был прост и очевиден. Всеми доступными путями она потакала откровенному безумию художника, отвергая притом любые проявления страсти со стороны Денниса. Забавно, но я видел ситуацию куда яснее сына — и продумывал, как сгладить его волнения до завершения задумки Марша. Не было смысла раскрывать ему глаза на перемены в поведении Марселин — уж от такого-то камень с его души точно не свалился бы.

Наконец я решил, что Деннису лучше побыть подальше отсюда, от всей этой скверной ситуации. Я хорошо представлял себе Марша и был уверен, что, когда он закончит картину, — просто отбудет. Мое мнение о его чести было таковым, что я не ожидал какого-то плохого развития этой истории. Когда он закончит, Марселин позабудет о мимолетном увлечении — и снова приберет простодушного Денниса к рукам.

Поэтому я написал длинное письмо своему агенту по финансам в Нью-Йорке и составил план, как вызвать мальчика туда на неопределенное время. Я попросил агента написать ему, что наши дела безотлагательно требуют, чтобы один из нас отправился на восток, и, конечно, моя болезнь ясно давала понять, что я не могу быть тем самым эмиссаром. Было условлено, что на Денниса по приезде в Нью-Йорк навалится достаточно не вызывающих подозрений и вместе с тем крепко поглощающих думы дел.

План сработал идеально, и Деннис отправился в Нью-Йорк, ни о чем не подозревая. До мыса Жирардо Марш с Марселин проводили его на машине; там он сел на дневной поезд в Сент-Луис. Возвратились они уже в густых сумерках, и, когда Маккиб повел машину в гараж, расположились на веранде, в тех же креслах у большого окна гостиной, где заседали Марш и Деннис, когда я случайно подслушал разговор о готовящейся картине. На этот раз я решил подслушивать умышленно, а посему тихонько спустился в гостиную и улегся на софе у окна.

Сперва я ничего не слышал, но вскоре донесся звук, как будто кто-то отодвинул стул, а вслед за ним — короткий резкий вздох и неясное, но явно обиженное восклицание со стороны Марселин. Затем я услышал, как Марш говорит в напряженном, почти официальном тоне:

— Я с удовольствием поработаю сегодня вечером, если ты не слишком устала.

Она ответила ему — все так же недовольно, по-английски:

— О, Фрэнк, неужели это все, что тебя волнует? Одна работа на уме. Почему бы нам не посидеть здесь в покое, при этом роскошном лунном свете?

На это Марш выдал почти что с презрением:

— Роскошный лунный свет? Какой дешевый романтический штамп. Для такой сложной особы, как ты, несолидно цепляться за лексикон бульварных романов, что продаются за одну десятицентовую. При тех познаниях, что имеются у тебя, о луне надлежит думать лишь как о светильнике над сценой, подсвечивающем величественный танец Руд близ каменных столпов во славу Атуа! И незачем на меня так смотреть. Ну да, ты ведь отрешилась от подобных тем. Для мадам де Рюсси не существует больше таких вздорных вещей, как Атлантида и культы Медуз… Я теперь — единственный, кто еще помнит старые времена, кто помнит о сущностях, что призываются в храмах Танниты, и внемлет отзвукам старого Зимбабве. Но пусть память сия не обольщает меня, пусть проступит всего-навсего еще одной краской на изображающем то, чему уже семьдесят пять тысяч лет, полотне…

Марселин прервала его голосом, полным смешанных чувств.

— Да разве не ты сейчас сентиментален? Кому, как не тебе, знать, что старину лучше не поминать всуе! Если я начну справлять обряды старого Зимбабве или попытаюсь воззвать к Югготу или Р’Льеху — всем придется спасаться бегством! Я думала, у тебя побольше разума, но у тебя и с разумением очевидные проблемы — все хочешь, чтобы я только и думала, что о твоей чудо-картине, но при том ни разу не позволил мне взглянуть на нее. Все время — черная ткань поверх мольберта! Это ведь я там изображена — что плохого, если я посмотрю?

Марш ответил ей неожиданно резко, напряженно:

— Рано. Пока — рано. Всему свое время. Да, ты есть на той картине — но есть там и нечто большее. Знала бы ты, что я имею в виду, — поумерила бы пыл… — О, бедный Деннис! Мне безумно его жаль!..

У меня внезапно пересохло в горле, когда речь Марша стала почти лихорадочной. Что имел в виду художник, говоря — всему свое время? Он вошел в дом один — хлопнула входная дверь, заскрипела лестница. С веранды все еще доносилось разгоряченное сердитое дыхание Марселин. Кошки заскребли у меня на душе, и я крадучись покинул гостиную, чувствуя, что мне предстоит разведать еще много темных тайн, прежде чем я возвращу Дэнни домой безо всяких опасений.

После того вечера обстановка в Риверсайде разладилась. Марселин уж давно привыкла к атмосфере лести и низкопоклонства, и нескольких резких слов, брошенных Маршем, вполне хватило, чтобы выбить ее из равновесия. Не находя, куда выплеснуть свой подавленный гнев, она уходила в хижину Сафонисбы и часами разговаривала со старой полоумной зулуской. Я как-то раз попытался узнать, о чем они там толкуют, — и обнаружил, что Марселин зловещим шепотом твердит что-то о «древних запретах» и о «Кадате Неведомом», пока черная старуха, сидя в кресле перед ней, подобострастно раскачивается взад-вперед и неразборчиво ухает — в знак почтения и восхищения, судя по всему.

Но ничто не могло разрушить ее безумное увлечение Маршем. Она заговаривала с ним в угрюмой и раздраженной манере, но не противилась его указаниям ни капли. Ему только то и нужно было — теперь он загонял ее позировать на чердак по первому же художественному порыву. Марш, как я видел, пытался донести до нее благодарность за отзывчивость, но даже в его безупречную вежливость теперь вплетались горечь и неприязнь. Что до меня самого — о, я искренне ненавидел Марселин! В те дни ничто не могло смягчить это чувство. И конечно, я был доволен, что Деннис уехал подальше. Его письма, не столь частые, как мне хотелось бы, несли печать волнения и тревоги.

К середине августа я понял из слов Марша, что картина почти готова. С каждым днем он приходил во все более ехидное настроение, зато у Марселин расположение духа несколько улучшилось, ибо мысль о почти готовом произведении искусства, посвященном ее персоне, не могла не тешить ее самолюбие. Я до сих пор в подробностях помню тот день, когда Марш сообщил, что в течение недели завершит свое творение. Марселин улыбнулась, но ее губы в тот момент будто расцветил яд, а вьющиеся по обе стороны от ее глаз черные кудри, как мне почудилось, заколыхались сами по себе, точно от прошедшей по ним колдовской волны.

— Картину я буду смотреть первой, — заявила она безапелляционно и добавила, переведя на Марша выразительный взгляд: — Если она мне не понравится — возьму ножницы и разрежу ее на тысячу кусочков.

Марш ответил ей с самой странной гримасой из всех, какие я когда-либо видел:

— Не могу поручиться за ваш вкус, мадам де Рюсси, но клянусь, картина великолепна! Я не набиваю себе цену — искусство рождается само по себе, и если бы не я, то кто-нибудь иной нарисовал бы подобное. Прошу, еще немного терпения!

В течение следующих нескольких дней я испытывал странное предчувствие, как будто завершение картины сулило скорее трагедию, нежели разрядку. Деннис совсем перестал мне писать, и мой агент в Нью-Йорке сказал, что он запланировал какую-то загородную поездку. Но мне определенно было интересно, чем все это кончится. Какой странный конфликт сторон — Марш и Марселин, Деннис и я! Как же сложатся наши отношения в дальнейшем? Когда все эти опасения начинали чересчур докучать даже мне, я пытался списать все на свое старческое нездоровье — но, честно сказать, объяснение такого рода не могло усмирить меня.

IV

Беда грянула во вторник, двадцать шестого августа. Я встал в свое обычное время и позавтракал, то и дело морщась от болей в позвоночнике. В последнее время спина донимала меня особенно сильно, и когда становилось совсем худо, я принимал опий. Внизу никого не было, кроме слуг, но у себя над головой я слышал шаги Марселин — она расхаживала из угла в угол в своей комнате. Марш, имевший привычку работать допоздна, спал в кладовке рядом со своей студией и редко поднимался раньше полудня. К десяти часам я настолько поддался своей хворобе, что задавил ее двойной дозой опия и прилег на софе в гостиной. Последнее, что я слышал, — беспокойный топоток Марселин этажом выше. Вот кому жить хорошо… Она ведь наверняка прохаживалась перед большим настенным зеркалом, любовалась собой. Такое — вполне в ее духе. Тщеславие с головы до пят — только свою красоту она и ценила в жизни; ее да те маленькие роскошества, коими одарял ее при любой возможности Деннис.

Я проснулся только на закате и сразу понял, как долго проспал, по золотистому свету и длинным теням за окном. Поблизости никого не было, и дом погрузился в непривычную, без намека на уютную умиротворенность, тишину. Однако мне показалось, что издалека несется слабый вой, дикий и прерывистый, в котором было что-то слегка знакомое, но сбивающее с толку. Я не очень-то и разбираюсь в экстрасенсорных предчувствиях, но с самого начала мне было ужасно не по себе. Мне снились сны — даже хуже тех кошмаров, что навещали меня до этого, неделями ранее, — и на этот раз они казались ужасным образом связанными с какой-то черной, гноящейся реальностью. Весь дом был пропитан недобрым предчувствием. Позднее я решил, что во время этого навеянного опием сна какие-то отдельные звуки все же доходили до моего одурманенного сознания. Боль, однако, отпустила, и я встал и пошел без труда.

Довольно скоро я почуял неладное. Марш и Марселин, положим, могли сейчас кататься верхом, но кто-то ведь должен был готовить ужин на кухне. Однако в доме царила мертвая тишина, нарушаемая лишь помянутыми мною стенаниями вдалеке, и никто не явился ко мне, когда я подергал шнур старомодного колокольчика, зовя Сципиона. Ну а потом, совершенно случайно подняв глаза к потолку, я весь обомлел — ибо на побелке расползалось жуткое пятно неправильной формы, уродливая багровая клякса точно в том месте, где находилась комната Марселин.

В одно мгновенье позабыв о больной спине, я взбежал наверх, готовясь узреть худшее. Сонм предположений проносился у меня в голове, пока я боролся с искореженной сыростью дверью этой тихой комнаты. Ужаснее всего было захлестнувшее меня чувство непотребного злого удовлетворения — мне вдруг пришло в голову, что я с самого начала только и ждал, как все дурные приметы сольются воедино под крышей Риверсайда и расплещутся по сторонам кровью и ужасом.

Наконец дверь подалась, и я, оступаясь, вошел в большую комнату, затененную ветвями массивных деревьев за окнами. Ноздрей моих коснулся странный, трудноуловимый смрад — и стоило мне включить свет, как глазам моим предстало безымянное непотребство, простертое на кремово-желтом ковре.

Оно лежало ничком в озере темной загустевшей крови. Алые потеки были повсюду — на стенах, на мебели, на полу. Ослабев в коленях от страха, я с величайшим трудом прошагал к креслу — и обессиленно опустился в него. Передо мной, сомнений не осталось, простерлось на полу человеческое тело — хоть я понял это и не сразу ввиду отсутствия на нем одежды и из-за страшной сырой раны, занимавшей большую часть головы: там, где волосы не были грубо срезаны под корень, жертву частично оскальпировали. Лишь незапятнанные кровью участки кожи нежного оттенка слоновой кости помогли мне опознать в этом безжизненном предмете Марселин; безобразие зрелища усугублял отчетливый отпечаток чьей-то обутой ноги у тела на спине. Я даже и отдаленно не мог вообразить, что за кошмарная драма разыгралась здесь, пока я спал внизу. Подняв руку, чтобы утереть пот со лба, я почувствовал, что пальцы у меня — липкие от крови, вскрикнул в ужасе и неверии, но почти сразу сообразил, что замарал их о ручку двери, закрытой неизвестным убийцей перед уходом. Похоже, орудие злодеяния унес он с собой — ибо в комнате не было ничего и отдаленно пригодного для учиненной расправы.

На полу я различил отпечатки ног, совпадавшие по форме со следом на теле и ведшие к двери. Другой кровавый след объяснить было труднее; то была широкая непрерывная полоса, как будто след от тела проползшей здесь крупной змеи. Сперва я счел, что душегуб волок за собой что-то, но потом заметил — отпечатки ног кое-где накладывались на странный след. То есть, он уже был здесь, когда неведомый потрошитель уходил. Но что еще за ползучее нечто находилось в комнате вместе с жертвой и убийцей — и покинуло место жестокого злодеяния первым? Едва я задался этим вопросом, как мне снова почудился далекий слабый скулеж.

Наконец, с трудом пробудившись от летаргии ужаса, я пошел по следу на полу. У меня не имелось ни малейших предположений касательно личности убийцы, и отсутствие слуг для меня тоже не поддавалось объяснению. Смутные догадки велели проверить студию Марша, но прежде, чем идея должным образом оформилась у меня в голове, я осознал, что кровавые отпечатки ведут именно туда. Значит, всему виной — Марш? Неужели добела накалившаяся атмосфера Риверсайда заставила его заступить за грань?

В чердачном коридоре след сделался слабым, почти исчез, слившись с темным ковром, но я все еще мог различить странную колею существа, ушедшего из комнаты первым, — и вела она прямо к закрытой двери студии Марша, заходя под нее. Очевидно, впустив это незнамо что внутрь, дверь заперли изнутри.

С болью в сердце я повернул ручку — открыто! Застыв на пороге, я тщился в меркнущем свете дня углядеть, что за новый кошмар уготован мне. На полу без движения лежал какой-то человек, и я потянулся к выключателю, собираясь зажечь люстру.

Но когда вспыхнул свет, мой взор оторвался от пола и от того, что на нем лежало, — от того, что когда-то явно было бедным Фрэнком Маршем, — и недоуменно обратился к живому существу, съежившемуся в проеме двери, ведущей в спальню Марша. Взъерошенное, с диким взором, покрытое с ног до головы засохшей кровью, оно сжимало в руке кривой ятаган, что служил одним из экзотических украшений на стене мастерской. Но даже в этот ужасный миг я узнал в нем того, кто, как мне казалось, находился за тысячу миль отсюда. То был мой сын Деннис, мой мальчик, — некая фантасмагорическая карикатура на его родной сердцу облик.

Мой вид, казалось, вернул ему немного здравомыслия — или по крайней мере памяти. Он выпрямился и начал трясти головой, точно силясь освободиться от какого-то наваждения. Я не мог вымолвить ни слова, но шевелил губами, пытаясь вернуть себе голос. Мой взгляд на мгновение задержался на фигуре на полу перед задрапированным мольбертом — фигуре, к которой вел странный кровавый след и которая, казалось, запуталась в витках просмоленного черного каната. Очевидно, проследив за моим взглядом, Деннис на краткий миг вынырнул из морока — внезапно разразившись хриплым потоком слов, смысл коих я не сразу уловил:

— Я должен был сделать с ней это — она дьяволица! — дочерь бездны, исповедница зла — Марш знал, Марш хотел предостеречь меня — старый добрый Фрэнки, я не убивал его, хотя уже почти решился, — но нет, я пошел к ней и расправился с ней — а потом эти ее кудри…

Я с ужасом слушал, как Деннис поперхнулся, замолчал и начал снова:

— Ты не знал… ее письма стали странными, и я понял, что она влюблена в Марша, потом она почти перестала писать вовсе! Он никогда не упоминал о ней — я чувствовал, что что-то не так, подумал, что нужно вернуться, выяснить. Не мог сказать тебе, твои манеры выдали бы все… хотел сделать им сюрприз. Приехал сегодня, в районе полудня, — с извозчиком, отослал всех слуг — только работающие в поле остались, но их хижины далеко, никто не услышал бы, — велел Маккибу проведать кое-что на мысе Жирардо и не возвращаться до завтра. А неграм дал старую машину, чтобы Мэри отвезла всех в Бенд-Виллидж на выходной. Сказал, что мы все уезжаем на целый день, что обойдемся без их помощи. Посоветовал заночевать у кузена дядюшки Сципа — он содержит тот негритянский пансион…

Деннис сбился, перешел почти на шепот, и я напряг слух, улавливая его речь. Тут снова мне показалось, что я слышу этот дикий далекий вой, но в тот момент рассказ сына был для меня на первом месте.

— Увидел, что ты спишь в гостиной, решил, что не проснешься. Поднялся наверх, очень тихо, а там — Марш и эта… эта… эта женщина!

Он вздрогнул — имя Марселин почему-то не шло у него с языка. Его глаза расширились в унисон со всплеском далекого плача — и где все-таки мог я слышать этот звук, почему мне он казался все более знакомым?

— Ее не было в комнате, и я поднялся в студию. Дверь была закрыта, и я слышал голоса изнутри. Стучать не стал, просто ворвался и застал ее позирующей для картины. Нагую, но до самых пят увитую кудрями… шлющую эти овечьи взгляды в сторону Марша! Он поставил мольберт вполоборота от двери, картину я видеть не мог. Но их я застал врасплох, это точно, — Марш даже кисть выронил. Я был так зол на него. Я сказал, что должен посмотреть, что он там рисует, но он на диво спокойным тоном возразил — мол, работа не вполне закончена, дня через два лягут последние штрихи, и я смогу посмотреть. И она тоже ее не видела. Но с меня было достаточно. Я шагнул вперед, и он закрыл картину тканью — чтобы я не увидел. Драться был готов, лишь бы я не увидел, но эта… эта… она встала на мою сторону. Сказала — я прав, хватит увиливать. Фрэнк ужасно разозлился. Влепил мне затрещину, когда я попытался этот покров сорвать. Я ударил его в ответ — и он, кажется, потерял сознание. А потом я и сам чуть не лишился чувств… от ее крика. Пока мы дрались, она добралась до мольберта… и увидела все первой. Когда я обернулся, она уже выбегала прочь. И я… я тоже увидел тот рисунок.

Безумие снова вспыхнуло в глазах Дэнни, и на мгновение мне показалось, что он и на меня бросится с ятаганом. Но, выдержав паузу, он немного успокоился.

— Тот рисунок… великий Боже! Не вздумай смотреть на него! Сожги — вместе с тканью, что скрывает его от глаз, а пепел развей по ветру! Марш все знал, Марш хотел предупредить меня! Он знал, кто она такая — на самом деле! Пытался намекнуть мне еще в Париже, но ведь такую правду и словами не передать — так, чтобы кто-то поверил! Я думал, все эти слухи про нее — вздор… какой я был дурак! Тот рисунок… как же точно он ухватил суть! Фрэнк — он же гений! И его полотно — величайшее из всех, что написаны смертными со времен Рембрандта! Сжечь его — кощунство, оставить — преступление против разума! А пощадить запечатленную на ней — и вовсе смертный грех! Как только я все увидел… как только понял, почему ее круг так почитал Медузу… проводил обряды, устоявшиеся еще в Атлантиде… во времена Ктулху и иных Древних… господи, так это все правда. Как было бы хорошо, если бы все это так и осталось выдумкой! Древнегреческие мифы… древние философы… описывали ее, но никто из них никогда не осмеливался сказать прямо, и лишь в «Некрономиконе»… и картина, о да, конечно, — картина Фрэнка говорит обо всем прямым текстом. Пусть даже она не завершена — того, что есть, вполне достаточно. Какой страшный талант! Даже ее саму — испугал! Потому-то она и сбежала! Поняла, что я пойму, а как только пойму — не оставлю ей шанса на жизнь! Прошу тебя, сожги картину не глядя! Застал ее у зеркала… она держала глаза закрытыми — боже, я бы ничего не смог поделать, посмотри она на меня своим особенным взглядом… но я успел, я опередил ее — когда она стала поворачиваться ко мне, я пронзил это черное сердце!

Деннису снова пришлось остановиться, и я увидел, как пот струится по его лбу сквозь брызги крови. Но через мгновение он хрипло продолжил:

— Но ничего не кончилось, пойми! Когда она сникла, все только началось! Ее ужасные волосы… я будто бился против адских легионов! Я встал ей на спину, чтобы удержаться, я хватал и натягивал… как они сражались, как много в них было жизни — своей, не зависящей от той, которую я оборвал! Я рубил их ятаганом — дьявольский труд! Жесткие, как проволока, они извивались и боролись у меня в руках… скрутились в одну жуткую ползучую гадину — и все пытались вырваться. Когда ушла последняя прядь, там, на реке, кто-то завыл… ты ведь слышишь — и сейчас этот звук не смолкает! Не знаю, кто это, но уверен — это как-то связано с ней… я как только услышал — дико испугался и разжал пальцы, и это чудовище заструилось прочь… по полу… как большая-пребольшая змея… я побежал за ней, она оставляла след из крови… но я не успел — только-только заступил на порог, а она уже набросилась на бедолагу Марша. Он так и не пришел в себя — может, оно и лучше… она сдавила его всего кольцами, как анаконда… со всей злостью и страстью, на которые была способна та, чьей частью была эта змеиная мерзость… я старался, очень старался отодрать ее, но без толку, и ятаган бы мне ничем не помог — я бы скорее порезал Фрэнка, чем ее. Те кольца сжимались все плотнее… и я слышал тошнотворный хруст костей… и все это время кто-то жутко завывал на полях. Таков был их конец… я закрыл картину драпом — надеюсь, никто не заглянет под него. Сожги этот холст, прошу. Я не смог выпутать Фрэнка из ее жутких кудрей — они въелись в него, словно какая-то щелочь, и не сдвигаются ни на йоту; ибо так змея выражает извращенную нежность к тому, кого погубила, — вцепилась крепко и никогда уж не выпустит. Тебе придется предать тело Фрэнка огню вместе с ней, но только, Бога ради, проследи, чтобы она сгорела дотла. Она — и эта картина. Во имя всего святого и дорогого тебе — избавься от них.

Может статься, Деннис рассказал бы и больше, но его в тот миг прервал новый всплеск далекого скулежа. И тут мы оба догадались, что это за звук, — переменившийся наконец ветер донес до нас обрывки фраз, которые можно было разобрать. Мы могли бы и сами догадаться, ибо часто слышали подобные причитания — то голосила у своей хижины древняя зулусская ведьма Сафонисба, преклонявшаяся перед Марселин, окончательно утверждая власть ужаса, древнего как мир и невыразимого, над всеми нами:

— Йа, йа, Шаб-Ниггурат! Йа Р'льех! Н'гаи н'булу бвана н'лоло! О бедная миссус Таннита, о бедная миссус Исида! Великий Ктулху, поднимись из-под вод и прими дщерь свою — ибо ей не жить больше, ибо она умерла! У власяных змей больше нет госпожи! О великий Ктулху! Старая Софи все знает! Старая Софи под сердцем носит черный камень Большого Зимбабве! Старая Софи, она плясала при луне вокруг крокодильего алтаря, пока Н'бангус не поймал ее и не продал белым людям на корабль! Больше нет Танниты! Больше нет Исиды! Больше нет великой колдуньи, что подольет огонь в большой каменный очаг! Йа, йа! Н'гаи н'булу бвана н'лоло! Она умерла! Старая Софи знает!

На том вопли не стихли, но большего я не расслышал. Деннис, разобрав их, изменился в лице, и я понял, что непонятные эти слова напомнили ему о чем-то ужасном. Его стиснувшая ятаган рука не сулила ничего хорошего. Я прекрасно понимал его отчаянное состояние — его надо было обезоружить, пока не натворил новых бед.

Но я не успел. Да и много ли смог бы противопоставить молодому и здоровому парню старик с больной спиной? Мы схватились, но он развернул ятаган лезвием к себе — и ударил в грудь. Мне кажется, перед тем роковым моментом он чуть было не поднял руку и на меня… его последние слова были о том, что необходимо выполоть все, что было связано с Марселин, — кровно или через брак.

V

Больше всего меня тогда поразило то, что я не помрачился умом в тот момент — или же спустя часы. Передо мной лежало мертвое тело сына, единственного человека, о котором я должен был заботиться, а в десяти футах, возле окутанного мольберта, упокоился лучший его друг, увитый жуткими черными волосами. В комнате внизу простерлись ничком в море крови оскальпированные останки женщины-чудовища, относительно коей я был готов уверовать во что угодно. Я был слишком испуган, чтобы пытаться проанализировать правдивость рассказа о волосах, — и даже не случись со мной тот шок, безумных завываний из хижины тетки Софи хватало, чтобы сокрушить все сомнения.

Если бы мне хватило мудрости, я бы сразу выполнил то, о чем просил бедный Деннис, — сжег бы картину и обвившие тело Марша кудри, не проявляя к ним любопытства, — но слаб человек! Кажется, я долго бормотал какой-то вздор над моим мальчиком, а затем вспомнил, что ночь уже на исходе, и вскоре с приходом утра возвратятся слуги. Было ясно, что придется как-то объясняться перед ними, и я решил, что необходимо скрыть все свидетельства жуткой правды и выдумать какую-нибудь безобидную историю.

О, этот клубок волос вокруг Марша был поистине чудовищной вещью! Когда я ткнул в него мечом, который снял со стены, мне показалось, что он даже крепче сжал мертвеца. Я не осмеливался прикоснуться к нему, и чем дольше смотрел, тем больше ужасных подробностей замечал в нем. Одна из них пробрала меня прямо-таки до костей — не стану упоминать о ней, но отчасти мне стала понятна необходимость умащивать волосы экзотическими маслами, как всегда делала Марселин.

В конце концов я решил похоронить все тела в подвале, под негашеной известью, запас которой, я знал, хранился у нас в сарае. Всю ночь я работал не покладая рук — вырыл троицу погребальных ям, а ту, что предназначалась моему мальчику, расположил поодаль от других. Не хотелось мне, чтобы он покоился рядом с этой женщиной и ее наследием. Увы, не удалось мне избавить Марша от посмертного власяного плена — хорошо хоть, что скромных моих сил хватило на перенос их всех в подвал. Марселин и Марша я стащил на покрывалах, после чего прикатил из сарая две бочки извести. Не иначе как сам Бог помогал мне, ведь даже засыпка могил далась мне относительно легко.

Из части извести я сделал побелку. Пришлось взять стремянку и закрасить багровеющее пятно на потолке в гостиной. Почти все вещи из комнаты Марселин я сжег, а после дотошно вымыл стены, пол и тяжелую мебель. Прибрался я и в чердачной студии, вычистил ведущие в нее следы. И все это время я слышал вдалеке причитания старой Софи. Дьявол, должно быть, вселился в каргу, наделив ее голос столь безумной силой. Но старость уж давно сделала Софи юродивой — думаю, поэтому в ту ночь работавшие в поле негры не испугались и не проявили любопытства. Заперев студию на ключ, я сжег всю свою испачканную одежду в камине, и к рассвету дом стал выглядеть вполне нормально, насколько мог судить посторонний глаз. Я не осмелился прикоснуться к занавешенному мольберту, но собирался заняться им позже.

Слуги вернулись на следующий день, и я сказал им, что вся молодежь уехала в Сент-Луис. Никто из полевых работников, казалось, ничего не видел и не слышал, а плач старухи Сафонисбы прекратился с восходом солнца. После этого она, уподобившись Сфинксу, так и не промолвила ни слова о том, что творилось у нее в голове в те злополучные часы.

Позднее я известил всех, кого только мог, что Деннис, Марш и Марселин возвратились в Париж. Одна надежная контора стала пересылать мне оттуда письма — подделки, писанные моей же рукой; со временем я наловчился подделывать почерк всех троих. Много хитрости и словесной эквилибристики потребовалось, чтобы объяснить причину неожиданного отъезда трех молодых людей знакомым, и я подозреваю, что некоторые из них втайне догадывались о том, что я не говорю всей правды. Я сфальсифицировал сообщения о смертях Марша и Дэнни во время войны и позже сказал, что Марселин ушла в женский монастырь. К счастью, Марш был сиротой, чей эксцентричный образ жизни отвадил его от родных из Луизианы. Все могло бы сложиться гораздо лучше для меня, если бы у меня хватило ума сжечь картину, продать плантацию и отказаться от попыток вести дела — после всего пережитого. Вы видите, до чего порой доводят глупость и упрямство? Сплошь неурожаи… негры сбегали один за другим… и дом со временем пришел в упадок… и вот он я — отшельник и герой десятков деревенских баек. В наши дни никто не приходит сюда после наступления темноты — да и в любое другое время, честь по чести говоря. Вот почему я сразу понял — вы гость нездешний.

Почему же я остаюсь здесь? Всей правды я вам не скажу. Уж слишком тесно связана она с вещами, выходящими за пределы человеческого разумения. Быть может, все сложилось бы иначе, не взгляни я на картину. Стоило послушаться сына! Я ведь взаправду собирался сжечь холст, когда неделю спустя поднялся в студию, но взглянул-таки на него — и эта моя слабость все перечеркнула.

Нет смысла рассказывать, что я увидел. Можете и сами взглянуть, хотя время и сырость сказались на полотне. Думаю, с вами не случится ничего страшного, коли увидите творение Марша, но со мной вышло иначе — я-то слишком хорошо знал, что за всем этим стоит.

Деннис был сплошь прав, то был величайший триумф человеческого искусства с эпохи Рембрандта, хотя и незаконченный. Я понял это с самого начала — понял, что бедняга Марш оправдал свою декадентскую философию. Он был для живописи тем же, чем Бодлер был для поэзии, а Марселин послужила ключом, отомкнувшим его сокровенную твердыню гения.

Картина ошеломила, оглушила меня еще до того, как я осознал, что разворачивается пред моим взором, — и лишь отчасти она представляла собой запечатленный образ Марселин. Марш выразился весьма метко, когда дал понять, что рисует не ее саму, а то, что выступает из наблюдений за нею, кроется где-то внутри.

Конечно, для картины она играла ключевую роль, но ее фигура была лишь частью очень обширной композиции. Нагая, если не считать этой чудовищной массы окутывающих волос, она возлежала, откинувшись, на своего рода бизеллиуме[72], украшенном резными узорами, не знакомыми ни по одной живописной традиции. В одной руке она держала кубок, из которого изливалась жидкость, чей цвет я до сих пор не могу определить — не знаю, откуда Марш взял такие краски.

Фигура и скамья были расположены слева на переднем плане сцены самого странного характера. Казалось, она представляла собой призрачную эманацию из сознания женщины на картине, однако, с другой стороны, можно было допустить совсем иное предположение — что сама женщина выступала лишь зловещим фасадом для фонового пейзажа, или своеобразной иллюзией, им навеянной.

Я не берусь утверждать, находилась эта сцена внутри или вовне какого-то помещения — были ли те адские своды частью интерьера или экстерьера, были ли они вырезаны из камня или вытесаны в уродливой, заросшей грибками древовидной структуре. Геометрия общности всех объектов на полотне была попросту безумна — в ней всякий предмет обладал и острыми, и тупыми углами разом.

Но хуже всего — кошмарные формы, обитавшие в изображенных демонических дебрях! Богохульные твари, что, затаившись, бросали вожделенные взоры на свою верховную жрицу! Черные косматые существа с витыми козлиными рогами, пресмыкающиеся демоны о шести лапах с уродливыми «парусами», растущими из хребтов, плоскоголовые фавны, пляшущие в исступлении, — все казни египетские, собранные в одном месте!

Но там был изображен не Египет, а нечто более древнее, чем Египет, более древнее, чем даже Атлантида, легендарный континент My и мифическая Лемурия. Марш изобразил исток всех земных ужасов, доисторический ящик Пандоры — кощунственный Р'Льех, сотворенный существами не из нашего мира, бездну, на которую туманно намекали полушепотом Марш и Деннис. О Р’Льехе упоминали обычно как о городе, скрытом под толщей вод, но отродья на картине явно дышали свободно.

И вот, неспособный шелохнуться, я стоял и взирал на холст, дрожа, — и вдруг заметил: за мной, полные древнего коварства, неотрывно следят широко раскрытые, слишком живые для просто нарисованных глаза Марселин! И я не бредил — сплетя цвет, текстуру и линии в самых безумных сочетаниях, Марш, похоже, воплотил часть чудовищной жизненной силы ведьмы, дав ей возможность и дальше вынашивать черные мысли и навязывать всякому смотрящему свою жестокую волю. Могильный хлад, груда негашеной извести в подвале — всего этого не хватало для ее вековечного упокоения. И я понял это отчетливо, когда заметил, как несколько кошмарных змееподобных прядей вдруг зашевелились, отделились от поверхности холста и медленно потянулись по направлению ко мне.

Тогда я познал последний безмерный ужас и понял, что мне суждено навеки остаться здесь стражем и узником. Марселин, живая героиня легенды о Медузе Горгоне, превращала мою надломленную душу — не тело, ей того и не требовалось! — в камень. Никогда больше не уйти мне от этих гибко змеящихся кудрей — как существующих на картине, так и законсервированных известью в схроне за винными бочками. Слишком поздно вспомнил я истории о нетленных волосах мертвецов, пролежавших целые тысячелетия…

С тех пор я жил презренным рабом, заложником собственного подспудного страха. Не прошло и месяца, как негры стали шептаться о большой черной змее, ползавшей за бочками по ночам и неизменно оставлявшей след, ведущий к конкретному месту в шести футах от тех бочек. В конце концов мне пришлось перенести все важные припасы в другой погреб, ибо ни один чернокожий под страхом смерти не соглашался хаживать туда, где видели гадину.

Потом полевые рабочие взялись поговаривать, что черная змея наведывается в хижину старой Сафонисбы каждую полночь. Один из них показал мне оставленный ею след; вскоре я заметил, что и сама тетушка Софи взяла странное обыкновение спускаться в подвал особняка и проводить там по многу часов кряду, склоняясь над тем самым местом, куда не мог подойти ни один другой негр, и что-то глухо бормоча. Господи, я был так рад, когда эта старая ведьма издохла! Нисколько не сомневаюсь в том, что в Африке она была кем-то вроде шаманки. На момент смерти ей, по моим подсчетам, исполнилось без малого полтора столетия!

Ночами мне порой чудится какое-то существо, тихо скользящее по комнатам поместья. Расшатанные ступени лестницы чуть поскрипывают, и дверной засов в моей комнате звякает, точно кто-то пробует дверь с другой стороны. Разумеется, я всегда запираюсь на ночь. Иным утром я застаю гнилостную вонь в коридоре и различаю отчетливый след-борозду в пыли на полу. Я знаю, что должен охранять картину: если с ней что-нибудь случится, заселившие дом темные силы жестоко и неотвратимо отомстят. Я даже не осмеливаюсь умереть, ибо жизнь и смерть суть одно для человека, оказавшегося во власти Горгоны, чьи кудри обвили меня так крепко, что вовек не выпутаться. И ежели бессмертие собственной души для вас хоть что-то значит, юноша, — никогда не вставайте на пути столь темных и могущественных сил.

VI

Когда старик закончил свой рассказ, я увидел, что маленькая лампа давно догорела, а большая — уже почти пуста. Я знал, что скоро рассветет, и мой слух говорил мне, что буря миновала. Рассказ держал меня в полубессознательном состоянии, и я почти боялся взглянуть на дверь — а вдруг скрипнет под весом кого-то безымянного, кто намерен попасть внутрь? Да, не берусь сказать наверняка, что сильнее всего овладело мной — абсолютный ужас, недоверие или какое-то болезненное фантастическое любопытство. Я был совершенно лишен дара речи — и должен был ждать, пока мой странный хозяин разрушит чары.

— А хотите… хотите сами посмотреть?

Его голос был очень тихим и неуверенным, но я видел, что старик говорит совершенно серьезно. Из всех моих эмоций любопытство взяло верх, и я молча кивнул. Он встал, зажег свечу на соседнем столе и, держа ее высоко перед собой, открыл дверь.

— Ступайте за мной. Наверх.

Мне совсем не улыбалось снова оказаться в затхлых коридорах, но очарование истории заглушило все мои сомнения. Доски заскрипели под нашими ногами, и я вздрогнул, когда мне показалось, что я вижу слабую, похожую на след от веревки линию, начертанную в пыли около лестницы.

Ступеньки на чердаке были шумными и шаткими, некоторые и вовсе отсутствовали. Я был только рад необходимости пристально смотреть под ноги, ведь это давало мне повод не оглядываться по сторонам. Чердачный коридор был черен, как смоль, густо затянут паутиной и покрыт слоем пыли толщиной в дюйм, за исключением того места, где протоптанная тропа вела к двери слева в дальнем конце. Заметив гниющие остатки толстого ковра, я подумал о других ногах, что давили на него в прошлые десятилетия… и еще об одном создании, ног не имевшем вовсе.

Старик повел меня прямо к двери в конце проторенной дорожки и еще секунду возился с ржавой задвижкой. Теперь, зная, что картина столь близко, я был очень напуган, но не смел отступить, так далеко зайдя. В следующее мгновение хозяин уже вел меня в покинутую очень давно студию.

Свет свечи был очень слаб, но все же освещал большую часть основных деталей. Я обратил внимание на слуховое окно во всю крышу, на диковинки и трофеи, развешанные по стенам, — и, само собой, на огромный мольберт в центре помещения. К нему-то и подступил де Рюсси, отодвинув в сторону пыльный бархатный драп. Жестом он велел подойти; мне потребовалось немалое мужество, чтобы заставить себя повиноваться, особенно когда я увидел, как глаза моего проводника расширились в колеблющемся свете свечи при взгляде на холст. Но ничто не могло побороть любопытство — и я подошел к тому месту, где стоял де Рюсси.

И увидел все.

Я не лишился чувств, хотя мне стоило определенных усилий устоять на ногах. Слабый крик чуть не сорвался с моих губ, но, увидев испуганное выражение лица старика, я подавил его. Как я и ожидал, холст был покоробленным, заплесневелым и шершавым от сырости и небрежения; но, несмотря на все это, я различал чудовищное, потустороннее, космическое зло, затаившееся в неописуемой сцене самого болезненного смыслового наполнения, самой дикой композиции.

Все было так, как и говорил старик, — сводчатый, с колоннами, ад, потусторонний шабаш темных сущностей, — и я не в силах был догадаться, какое завершение могла иметь картина наподобие этой. Разложение только усилило крайнюю безобразность ее порочной символики и болезненного внушения, ибо наиболее подверженные влиянию времени части были именно теми частями картины, которые в природе — или в том внепланарном царстве, что потешалось над самой природой, — были склонны к разложению или распаду.

Особо, само собой, выдавался образ Марселин — едва узрев ее раздутую, обесцвеченную плоть, я задался вопросом, не имел ли ее образ с холста некой неясной оккультной связи с ее телом, погребенным в извести. Возможно, щелок сохранил труп вместо того, чтобы ускорить его распад, — но могли ли сохраниться в целости эти черные злобные очи, что обжигали сардоническим пламенем из глубин нарисованного ада?

И было в этой женщине кое-что еще — то, чего нельзя было не отметить, — может быть, имевшее отношение к желанию Денниса оборвать свой род раз и навсегда. Интересно, знал ли о том Марш, — или гений, говоривший в нем, добавил этот штрих неосознанно? Уже никто и не скажет. Но Деннис и его отец не могли знать этого, пока не увидели картину.

Ужаснее всего были струящиеся черные волосы, которые покрывали гниющее тело, но сами при этом нисколько не разрушившиеся. Все, что я слышал о них от де Рюсси, было наглядно доказано. В тех вязких, волнообразно-маслянистых, изгибающихся кольцах темной змеи не было ничего человеческого. Мерзкая независимая жизнь утверждала себя в каждом неестественным витке, и намек на бесчисленные головы рептилий на вывернутых концах был слишком заметен, чтобы быть иллюзорным или случайным.

Это богохульство притягивало меня, как магнит. Я был беспомощен — и уже не дивился мифу о взгляде Горгоны, обращавшем всех созерцателей в камень. Но худшее меня только ждало: вдруг черты страшного лица дрогнули, ожили — усохшая челюсть отвисла, явив ряды острых змеиных клыков, зрачки дьявольских глаз расширились, сами же глаза выкатились из гнилых орбит. А кудри — эти страшные кудри! Они вдруг отчетливо зашевелились, по черной массе волос прошло заметное волнение — и все змеиные головы на их концах обратились к де Рюсси и стали раскачиваться угрожающе, будто в преддверии молниеносного броска!

Рассудок окончательно покинул меня, и прежде чем понял, что делаю, я выхватил свой походный револьвер и разрядил весь барабан в омерзительное полотно. Оно тут же перестало существовать как единое целое — даже рама слетела с мольберта, громко ударившись о пол и взметнув многолетнюю пыль. Но хоть один ужас и был разбит вдребезги, другой мгновенно возник передо мной в образе самого де Рюсси. Казнь картины, свершившаяся на его глазах, заставила его завопить зверем — и это было ничуть не менее ужасно в сравнении с канувшим с глаз адским пейзажем.

— О Господи, что ты наделал!

Выкрикнув эти слова, сумасшедший старик схватил меня за руку и потянул прочь из комнаты, а затем — вниз по шаткой лестнице. Посреди всей этой суматохи он уронил свечу, но, к счастью, близилось утро, и слабый серый свет просачивался сквозь запыленные окна. Я постоянно оступался, но мой провожатый ни на секунду не замедлил шага.

— Беги! — причитал он. — Беги, глупец, спасай свою жизнь! Сам не знаешь, что ты сейчас натворил! Я ведь так и не сказал тебе всей правды! Эта тварь с картины говорит со мной все время, велит оберегать и охранять, — и я подвел ее! Теперь жди худшего — она поднимется из могилы вместе со своими змеями, и одному нечистому известно, что у нее на уме! Давай же, парень, поторопись — сбежим, пока еще есть время! У тебя есть машина — отвези меня на мыс Жирардо! Уверен, она меня отовсюду достанет — но пусть сначала поплутает, я без боя ей не сдамся! Ну же, ну же!

Когда мы добрались до нижнего этажа, я расслышал какой-то странный глухой шорох в задней части дома. За ним последовал скрип затворившейся двери. Вряд ли де Рюсси уловил тот шорох, но и второго звука хватило, чтобы вырвать из его груди самый жуткий вопль, на какой только способно человеческое горло.

— Боже! Дверь в погреб! Она идет!

Я отчаянно боролся со ржавым запором и покосившимися петлями огромной входной двери. Теперь, хорошо расслышав медленную тяжелую поступь из неведомых задних комнат проклятого дома, я пребывал почти в таком же неистовстве, как и старик. От прошедшего за ночь дождя дубовые доски покоробились; тяжелая дверь застряла в раме и подавалась даже хуже, чем когда я ворвался сюда накануне вечером.

Где-то скрипнула доска под ногами того, кто шел за нами, и этот звук, похоже, оборвал последнюю нить здравомыслия в бедном де Рюсси. С воплем, похожим на рев обезумевшего быка, он отпустил меня и бросился вправо, в открытую дверь комнаты, которая, как я понял, была гостиной. Секундой позже, когда я уже отпер входную дверь и собрался бежать, оттуда донесся звон бьющегося стекла — старик, спасаясь, прыгнул в окно. Соскочив с прогнившего крыльца, я припустил по длинной, заросшей сорняками подъездной аллее, слыша упрямую и недобрую поступь — следовавшую не за мной, ибо звучала она теперь где-то в гостиной дома.

Я оглянулся лишь дважды, когда необдуманно кинулся сквозь колючий шиповник по направлению к оставленной машине чрез дебри умирающих лип и причудливых дубов в бледном свете пасмурного ноябрьского утра. Первый раз — когда меня настиг какой-то резкий запах, и я вспомнил о свече, оброненной де Рюсси в студии. К тому времени я был уже очень близко к главной дороге — и оказался на вершине небольшой возвышенности, с которой среди окружающих крон деревьев хорошо просматривалась крыша особняка. Как я и предполагал, густые клубы дыма поднимались к серому своду неба из чердачного окна. В мыслях своих я возблагодарил силы творения за то, что древнее проклятие вот-вот будет очищено огнем и стерто с лица земли.

Но в следующее мгновение брошенный мною взгляд нашел другое зрелище — и оно-то мигом свело на нет все поспешные утешительные выводы, ввергнув меня в потрясение. Как уже сказано, находился я на возвышенности, с коей была видна большая часть плантации, то есть обозревал не только сам дом в окружении деревьев, но и часть неухоженного, частично затопленного луга у реки вместе с несколькими изгибами заросшей бурьяном аллеи, по коей я промчался во весь дух. Так вот и на той аллее, и на том лугу увидел я — или это мне только померещилось? — такое, чего не пожелал бы засвидетельствовать никому и никогда.

Оглянуться меня заставил донесшийся издалека слабый крик. Обратившись назад, я уловил движение на унылой серой равнине позади дома. На таком расстоянии человеческие фигуры представлялись крохотными, и все же я разглядел, что их было две — преследователь и преследуемый. Одна из них, несомненно, принадлежала старику, о второй едва ли можно было сказать что-то внятное — безволосая, лишенная одежды, вся изломанная. Но именно это второе нечто настигло старика де Рюсси без труда — настигло, схватило и поволокло к огню, пожиравшему дом!

А на тернистой аллее, в том месте, где я был несколько минут тому назад, шевелились трава и кусты — и никакой ветер не мог раскачивать их. Они колыхались так, точно в них, следуя за мной, скользила крупная и неимоверно сильная змея.

Я не смог больше выносить этого ужаса и неистово рванулся к воротам, позабыв о том, что костюм мой порван, а на руках и лице — сетка кровоточащих царапин. Машина ждала меня под раскидистым вечнозеленым деревом; сиденья промокли насквозь, но мотору ничего не сталось, и я с пол-оборота ключа оживил его. Снявшись с места, я помчался, не разбирая дороги, движимый настоятельной потребностью покинуть этот гиблый край, облюбованный кошмарными призраками, побыстрее очутиться на максимально возможном удалении от всех мрачных тайн Риверсайда.

Через три или четыре мили меня окликнул местный фермер — добродушный мужчина средних лет. Обрадовавшись возможности спросить дорогу, я притормозил, хотя и понимал, что представляю собой довольно странное зрелище. Мужчина охотно объяснил, как доехать до мыса Жирардо, и поинтересовался, откуда я еду в столь ранний час да в таком плачевном виде. Я, даже не пытаясь придерживаться правды, сказал ему, что ночью попал под дождь и нашел пристанище на ферме неподалеку, а с утра долго плутал в зарослях бурьяна, пытаясь разыскать автомобиль.

— На ферме, значит? — удивился встречный. — Интересно, на чьей бы это? В той стороне, откуда катите, нет никакого жилья аж до самой плантации Джима Фарриса за Баркерс-Крик, а до нее — миль двадцать ехать, никак не меньше.

Я вздрогнул, гадая, что за новую тайну знаменуют его слова, и спросил, не позабыл ли он про большой обветшалый особняк с воротами на дорогу.

— Ну вы и припомнили — верно, бывали здесь раньше? Так того дома ныне уж нет, в огне канул — лет эдак пять-шесть тому назад. Ох и странные же слухи о нем ходили!

Невольно встрепенувшись, я поинтересовался, какого рода были те слухи.

— Ну, звалось то поместье Риверсайд, держал его старый де Рюсси. Пятнадцать-двадцать лет назад там целая драма разыгралась. Сын старика женился за границей на иностранке. Уж больно многим в здешних краях она пришлась не по душе — манеры чудные, вид загадочный весь такой. Потом молодые внезапно взяли да уехали, а после старик сказал, что сын погиб на войне. Но послушать негров — так соврал старик. На самом-то деле, говорят, сам он в девицу ту и влюбился. Но она ему, понятное дело, отворот дала, а он от ревности совсем сбрендил и порешил ее на пару с сынком своим. В доме том, вот те крест, змея завелась — большая такая, черная, что смоль. Ну, можете мне не верить, конечно… но одно точно — Риверсайд сгорел, и старика де Рюсси с тех пор никто не видывал. Тоже, видать, в том огне костьми лег. Там ведь все сухое было, трухлявое — оно и немудрено, и дождь не уберег; а когда случилось это, я как сейчас помню, утро стояло сырое, пасмурное, опосля ночного ливня — ну совсем как сейчас… Сами-то что об этом думаете? По всему, не впервой вам слышать про Риверсайд. А историю про отца и сына де Рюсси слыхали раньше? Как по-вашему, что-то было неладно с девицей, на которой женился юный Деннис? Чураться-то ее все чурались, а вот почему — а поди теперь разбери…

Мои разбежавшиеся мысли никак не могли обрести должный порядок. Значит, поместье Риверсайд давно погибло в пожаре? И где же тогда, скажите на милость, провел я эту ночь? И этот волос на моем рукаве… короткий седой стариковский волос — откуда бы ему взяться?

Я уехал, так ничего и не рассказав фермеру, но вскользь упомянул, что пересказанная им байка о ревности едва ли имеет под собой реальные основания. Если верить ближайшим источникам настрадавшегося семейства, беда пришла в Риверсайд вместе с Марселин. Жизнь в Миссури испортила ее, и лучше бы Деннис никогда на ней не женился.

На большее я не стал намекать, полагая, что де Рюсси — с их щепетильной фамильной честью и высокой чувствительной натурой — едва ли одобрили бы мою досужую болтовню. И незачем давать их соседям новую пищу для диких домыслов о природе бросившего тень на незапятнанный доселе род зла — пусть хотя бы имена мертвых останутся чисты.

Было бы неправильно допустить, чтобы люди в этом краю прознали о том ужасе, что не смог до конца рассказать мне мой странный ночной хозяин, — об ужасе, который он, как и я, познал в деталях утраченного ныне шедевра злополучного Фрэнка Марша.

И уж совсем некрасивая ситуация сложилась бы, узнай они все, что супруга наследника Риверсайда — Медуза Горгона, чьи наделенные колдовской жизнью кудри даже теперь, почти уверен, шевелятся в своей известковой могиле, опутав скелет одного одаренного художника, — имела весьма слабое, почти незаметное, но не укрывшееся от зоркого взгляда гения родство со своей почитательницей из Зимбабве. Ничего удивительного не было в том, что шаманка из туземного племени так боготворила ее — ведь в жилах Марселин в обманчиво незначительной пропорции текла африканская кровь.

Кладбищенская история

Когда закрыт главный проезд в Ратленд, путникам ничего не остается, кроме как ехать в Отплесье через болотистую пустошь. Пейзажи кругом — подчас загляденье, но в последние годы маршрут забросили. Здешние края тем мрачнее, чем ближе к Отплесью, и проезжающие мимо фермерского дома на северном холме с плотно сомкнутыми ставнями или мимо того же старинного кладбища в стороне южной терзаются некой неизъяснимой тревогой. Оно-то и немудрено — по кладбищу тому частенько бродит жуткого вида седобородый деревенский дурень, беседующий с обитателями иных могил что с живыми.

Отплесье — уже не то, что прежде: земли истощились, люд перебрался в те поселки, что на другом берегу реки, а кто и в город за дальними холмами. Рассыпался старый церковный купол из белого камня, поставленные то тут, то там дома заброшены и неторопливо приходят в упадок. Биение жизни уловимо лишь в лавке Неда Пека и у бензоколонки — проезжие, что охочи до историй, останавливаются там, дабы расспросить, что за мрачный дом со ставнями на окнах стоит на холме, и что за дело у деревенского дурачка к покойникам.

Уходят они оттуда зачастую с тягостью на душе: веет от дряхлых здешних обывателей, чья память — сплошь полунамеки да безвестные дела давно минувших дней, безысходностью и унынием духа. О делах самого обыденного толка говорят они многозначительно, напуская зловещего тумана, понижая голос до лукавого шепотка; слушаешь — и закрадывается в сердце тревога. Подобная манера довольно типична для старожилов Новой Англии, но для рассказа о мрачном прошлом полузаброшенной деревеньки — уместна особо. Слушатель всем нутром ощущает некий безмерный ужас, сокрытый за словами и темными намеками седобородого пуританина, — и рвется поскорее выбраться из гибельной атмосферы посещенного захолустья.

Итак, согласно заговорщицким перешептыванием местных, дом, чьи ставни на окнах всегда плотно сомкнуты, принадлежал старухе Спраг — той самой Софье Спраг, чьего брата схоронили семнадцатого июля в далеком одна тысяча восемьсот восемьдесят шестом году. После всего того, что произошло в тот памятный день, — и подразумеваются тут не одни лишь похороны, — Софья стала сама не своя, и в какой-то момент жизни вовсе отказалась от всяких выходов в общество. С тех пор она — убежденная отшельница-домоседка, с внешним миром общающаяся через паренька-посыльного из лавки Неда Пека: ему она оставляет под дверью черного хода записки, а он их подбирает и бегает за нее в бакалейную лавку. Надо полагать, главнейшая причина страхов Софьи — старое кладбище на болотистой пустоши. Как лег в ту землю братец ее — а с ним и еще кое-кто, — в те места она ни ногой. Видимо, разгул дурачка Джонни Дава ей не по душе — хотя кому было бы по душе этакое жалкое зрелище: ходит Дав меж могил то днем, то и ночью, да твердит усердно, что Софьин братец, Том, и тот, кого с ним в один день погребли, к нему-де взывают. То одна беда, а другая — находившись у могил, Дав прямиком к Софьиному дому путь держит, а как дойдет — начнет хозяйку громко-громко бранить последней бранью на все лады. «Ужо явятся за тобой с погоста, Софья!» — кричит в самые окна. Ему бы всыпать для острастки — но с юродивого спрос невелик. И против таких мер Стив Барбер однозначно бы выступил.

Истинно так — говорит Джонни только с двумя могилами. В одной — Томас Спраг, как и сказано, а в другой, на дальнем кладбищенском околотке, — Генри Торндайк, денно с Томасом земле преданный. Был Генри, вот так ирония, деревенский гробовщик, да не какой-то там, а на всю округу — один. Вроде бы и нужный человек, но какая же дурная молва о нем ходила. А все потому, что был он из Ратленда — городской малый с университетским прошлым, до жути образованный; в Отплесье такие вещи, о каких он говаривал, были абсолютно неслыханными, — а его страсть к любительским химическим опытам отвратила последних, кто мог бы встать на его защиту, ведь алхимии и ведовства в округе боялись как огня. Но Генри Торндайк, само собой, алхимиком не был — всего лишь химиком-самоучкой, поставившим себе цель открыть не то улучшенную формулу бальзамирования, не то чуть ли не эликсир омоложения. Ходили слухи, что он хотел стать настоящим доктором, да ума не хватило, вот он и занялся работою смежной, не менее нужной. Хотя в таком-то глухом краю, как Отплесье, дел для гробовщика немного, но Генри распространил свое влияние на все окрестные селенья.

Человек нрава подлого, болезненного, — и тайный выпивоха, если судить по опустевшим бутылкам в мусорной куче, вот кем был Генри. Неудивительно, что Том Спраг возненавидел его — выгнал из масонской ложи и перекрыл все пути подхода к сестре. А уж что Генри над живностью вытворял вопреки всем законам Природы, не говоря уже о Священном Писании! Никто ведь не забыл ни ту замученную колли, ни случай с кошкой старухи Эйкли. Ну а после случая с теленком дьякона Левита Том собрал группу деревенских парней и пошел требовать у Генри пояснений. Любопытно, что в конце концов теленок все-таки ожил, хотя Том нашел его окоченевшим, что кирпич. Кто-то утверждал, что та разборка изначально была шуточной, — но вряд ли Торндайк с ними бы согласился, ведь он попал под кулак своего врага прежде, чем ошибочная оценка телячьего здравия обрела огласку.

Том, конечно, был тогда наполовину пьян. Он тоже был дрянь человечишка — родную сестру все время запугивал, угрожал ей. Наверное, именно поэтому она до сих пор вся в себе. Они жили вдвоем под одной крышей, и Том никогда не позволил бы ей уйти жить к другому, ведь это означало бы раздел имущества. Парни по большей части слишком уж его боялись, чтобы добиваться внимания Софьи, — росту в этом борове было шесть футов один дюйм без учета башмаков, — но Генри Торндайк был хитрец, умевший играть втихую. Красавцем пусть и не назовешь — Софья его не чуралась. Пусть подлый и крысоподобный — если сможет ее из-под власти брата вызволить, и такой сойдет. Возможно, она даже не задумывалась о том, как ей избавиться от Генри после того, как тот избавит ее от Тома.

Так обстояли дела в июне восемьдесят шестого. До этого места шепот рассказчиков из лавки Пека еще терпимо зловещ, но дальше они мало-помалу напускают таинственности, подогревая недобрые предчувствия слушателя. Том Спраг, как выяснялось с их слов, время от времени ездил в Ратленд, и его отлучки были для Генри Торндайка большой удачей. Когда Том возвращался домой, ему всегда было плохо, и старый доктор Пратт, хоть и был глухим и полуслепым, часто предупреждал его о проблемах с сердцем и об опасности белой горячки. В деревне уже знали: коли из дома Спрагов несутся крики и брань — значит, хозяин на месте.

Девятого июня — в среду, на следующий день после того, как юный Джошуа Гуденаф закончил строить свою новомодную силосную башню, — Том отправился в свой последний и самый продолжительный загул. Вернулся в следующий вторник утром — народ в лавке видел, как он нещадно бичевал своего гнедого жеребца; всегда так делал, коли с виски перебирал. В доме Спрагов, как всегда, поднялись вопли, визги и ругань, но потом вдруг Софья выскочила стремглав за порог и побежала к дому старика Пратта.

Призванный на помощь доктор Пратт застал у Спрагов гробовщика Генри; хозяин дома же лежал на кровати в своей спальне — глаза в кучку, на губах пена. После осмотра и весьма формальных попыток запустить сердце Пратт покачал головой и объявил Софье, что ничего уже не попишешь — самый близкий и дорогой ей человек безвременно отошел в лучший мир. Насчет лучшего мира он, конечно, загнул — где это видано, чтоб от трактирных ворот человек в райские кущи отправлялся.

Софья пошмыгала носом для виду, но ясно было, что к скорби у нее в тот момент душа ну совсем не лежала. Торндайк так и вовсе ухмылялся в открытую — по иронии судьбы лишь он, заклятый враг Тома, мог быть тому сейчас хоть чем-то полезен. Он прокричал старику Пратту в тугое ухо, что надо бы поспешить с погребением, ибо клиент не в лучшей форме. С опустившимися пьяницами вроде него всегда хлопотно; любая задержка, учитывая сельское отсутствие удобств, влечет за собой последствия — визуального и всякого прочего характера, — едва ли приемлемые для скорбящих родственников покойного. Доктор пробормотал, что в Томе, верно, столько спирта, что он еще при жизни был забальзамирован, но Торндайк стал с ним горячо спорить, не упуская при том случая щегольнуть своим мастерством и шикарными методами сохранения тканей, изобретенными в ходе его экспериментов.

Именно в этом месте шепот рассказчиков становится особенно тревожным. Обычно до этой части рассказывает Эзра Давенпорт (или Лютер Фрай, если Эзра лежит с обморожением, как это частенько с ним случается по зиме); но дальше в игру вступает Кельвин Уиллер, а уж его-то голос просто создан для россказней с коварной подноготной. Если Джонни Дав мимо проходит в этот момент — повисает пауза. В Отплесье не любят, когда Джонни с нездешними языком чешет.

Кельвин подбирается к проезжему слушателю почти вплотную, наполовину прикрыв выцветшие, некогда голубые глаза, а иной раз и ухватив его за обшлаг узловатыми пальцами в темных пятнах.

— Ну так вот, сэр, — чеканит он, — сходил, значит, Генри домой, собрал свои похоронные принадлежности, заставил нашего юродивого Джонни их тащить, — а Джонни за Генри всегда всю пыльную работенку выполнял, если что, и даже тушу Тома на стол сгрузил тогда на пару с доктором Праттом. Док, кстати, всегда считал, что Генри чересчур бахвалится по поводу своего великого мастерства да насчет того, как всем нам повезло, что гробовщик у нас свой да мастеровитый — мол, народ в Отплесье честь по чести хоронят, а не как в Уитби или еще где.

— Вдруг кого судорогой лютой скрутит, да так и оставит, — слыхали, наверное, про такие случаи, — говорил нам Генри. — Вы прикиньте, каково ему будет, когда в могилу опустят да на крышку гробовую землю начнут лопатами кидать. Каково это — хрипеть под только-только поставленным камешком, а если паралич отпустил, то еще и крутиться-вертеться, понимая, что света белого уж не увидеть? Истинно говорю — хорошо, что в Отплесье опытный доктор есть, который знает, когда человек мертв, а когда нет, и бывалый гробовщик, который в гроб так уложит, будто ты там всегда и лежал!

Что-то подобное Генри выдавал при каждом удобном случае — вот и над трупом Тома, бедового братца Софьи, не преминул то же самое провозгласить. Старому Пратту слова его не очень-то нравились, и даже лесть про «опытного доктора» тут не сработала. Тем временем дурачок Джонни все на покойного смотрел и скулил: «Доктор, доктор, а он не холодеет!» или «Гляньте, а у него в руке дырочка, как у меня после уколов; Генри в шприц волшебной воды наберет, мне даст, я себя кольну — хорошо так делается». Торндайк юродивого одернул, хотя в округе-то все знали, что он его дурманом пичкает. И как только бедолага не пристрастился вконец к этой дряни?

Но самое худшее, по словам доктора, стряслось тогда, когда труп, которому Генри в тот момент вовсю заливал бальзамирующую жидкость, вдруг задергался на столе. Торндайк знай себе хвастался, какую прекрасную новую формулу получил, тренируясь на кошках и собаках, а мертвый Том вдруг весь пополам сложился и руками замахал, ну точь-в-точь живой. Пратт так растерялся, что чуть язык не проглотил, хоть и знал, как ведут себя мертвяки, когда у них мышцы коченеть начинают. Короче говоря, сэр, мертвый Том приподнялся, гробовщика за руку хвать — и кончилось все тем, что шприц с чудо-бальзамом в бальзамирующего и ткнулся за благую компанию. Генри не на шутку испугался, но живо вынул иглу, умудрился уложить Тома обратно и залить своим составом до бровей. Ампулу за ампулой ему ставил, словно для пущей верности, и сам себя вслух успокаивал — мол, в меня-то совсем маленько попало! Но тут болван Джонни как завел нараспев:

— То самое, то самое, что ты псине колол; околела она, окоченела она, а потом как ожила и к хозяйке своей, Льеж Хопкинс, побежала. Теперь и ты в околевшего сыграешь, задубеешь весь, прям как Том Спраг! Только, сам знаешь, не сразу это будет — потому как средство твое, когда чуть-чуть попадет, не скоро эффекту нагоняет…

А Софья тогда внизу была — там соседи пришли, и средь них женушка моя, Матильда, вот уж три раза по десятку лет, как преставилась, ведьма этакая. Очень все дознаться хотели, застал тогда Том у себя Генри, или разминулся, а ежели застал — не от этого ли удар схватил. Могу сказать, тогда кой-кому вельми забавным показалось, что Софья во всей той ситуации спокойно себя вела и Торндайку над трупом брата глумиться не мешала. Был такой намек, что Генри, мол, Тому немножко помог умереть каким-нибудь своим чудо-препаратом, ну и что Софья потому такая тихая, что тоже в дельце замешана, — но, знаете, домыслов такого рода на любых поминках всегда столько, что хоть в шапку собирай. Все ведь знали, что Торндайк Тома на дух не переносил — и было ведь, за что. Эмили Барбер сказала тогда моей Матильде — повезло Генри, что старый доктор Пратт тотчас явился и засвидетельствовал смерть, вроде как все честь по чести, без умысла.

Доходя до этого места, Кельвин Уиллер обычно уходит в глубокие раздумья, перебирая отстраненно седые прядки в козлиной своей бородке. Слушатель, завидев такое, от Кельвина отстраняется тихонечко — тому и невдомек из-за стены дум. Как правило, Фред Пек, который был очень маленьким мальчиком во время описываемых событий, подхватывает рассказ.

…Похороны Томаса Спрага состоялись в четверг, семнадцатого июня, всего через двое суток после смерти. Подобная поспешность считалась почти что неприличной в захолустном Отплесье, докуда и из ближайших-то поселков путь не близок, но Торндайк настаивал, что этого требовало особое состояние покойного. Гробовщик, казалось, сильно нервничал с тех пор, как приготовил тело, и часто нащупывал у самого себя пульс. Старик Пратт тогда решил, что Генри беспокоит случайно полученная доза бальзамирующей жидкости. Естественно, тут же пошел слух, что со смертью Тома не все так просто, отчего скорбящие земляки рванулись на похороны с удвоенной прытью, надеясь утолить нездоровое свое любопытство.

Торндайк, хотя и был явно расстроен, казалось, был полон решимости выполнить свой профессиональный долг с блеском. Софья и другие, кто видел тело, поражались его крайнему жизнеподобию; меж тем виртуоз дел похоронных упорно делал мертвецу какие-то вливания — с целью, видимо, закрепить успех. Генри почти неохотно вызывал восхищение у горожан и гостей, хотя обычно портил это впечатление своей хвастливой циничной болтовней. Всякий раз, когда он обращался к своему молчаливому подопечному — повторял свою мантру о том, как хорошо попасть в руки первоклассного гробовщика.

— А вдруг, — говорил он, как будто обращаясь непосредственно к Тому, — попал бы ты, братец, к одному из тех неосторожных парней, что людей заживо хоронят?

Что и говорить, ужасы погребения заживо Генри Торндайк расписывал без конца, да с поистине непотребным смакованием.

Панихиду справляли в лучшей, но самой душной из комнат, — ее впервые открыли после смерти миссис Спраг, матушки Тома и Софьи. Безутешно стонал расстроенный старый рояль, на поставленный на дроги гроб у входной двери сыпались тошнотворно пахнущие цветы от гостей. Никогда прежде в здешних местах не бывало столь многолюдных похорон, и Софья по такому случаю вовсю изображала как следует убитую горем бедную родственницу. Но и в этой ее маске находилась брешь, и порой она казалась озадаченной и встревоженной, глядя то на Генри, которому вроде как становилось все хуже, то на пышущего зримым здоровьем Тома-мертвеца. Казалось, в ней медленно зрело отвращение к Торндайку, и соседи свободно шептались, что теперь, когда Том уже не помеха, она скоро и гробовщика кинет — если у нее выйдет, конечно, ведь такого ушлого парня пойди проведи. Но с ее-то наследством и пока еще не увядшей красотой она сможет найти себе кого покрепче, а уж новый-то наверняка о дальнейшей судьбе Генри позаботится.

Когда же посыпались рассогласованные аккорды из песенки «Прекрасный остров где-то там, вдали…», методистский церковный хор влил свои понурые голоса в дикую какофонию, и все благочестиво уставились на дьякона Левита — все, кроме юродивого Джонни Дава, во все глаза таращившегося на неподвижное тело в гробу и что-то тихо бормотавшего под нос. На это один только Стивен Барбер с окрестной фермы внимание обратил — его передернуло всего, как он увидел, что дурачок деревенский к трупу взывает и дурашливо тому пальцами грозит, будто в насмешку. Джонни, конечно, не раз от Тома прилетало — но, может, не зазря. Так или иначе, церемония действовала Стивену на нервы; в воздухе разлилось непонятное и вроде как беспричинное напряжение. Зря, наверное, Джонни пустили в дом; и не странно ли, что Торндайк старательно избегает смотреть на труп? Да еще и пульс у себя украдкой то и дело считает — это-то к чему?

Преподобный Сайлас Этвуд монотонно и жалобно бубнил о покойном — о том, как коса смерти обрушилась на маленькое благочестивое семейство, разорвав земные узы меж братом и сестрой, любящими друг друга родственниками… Тут соседи, конечно, стали поглядывать друг на друга украдкой с хитрецой в глазах, а Софья всплакнула — вроде бы даже настоящими слезами. Торндайк подступил к ней и стал утешать, но она от него отшатнулась как от огня. Движения его были как-то скованы; похоже, и он чувствовал себя не лучшим образом в этой полубезумной атмосфере. Наконец, сознавая свой долг церемониймейстера, Генри выступил вперед и замогильным голосом объявил, что телу можно поклониться в последний раз.

Друзья и соседи медленно прошли мимо гроба, от которого Торндайк грубо оттащил юродивого Джонни. Том, казалось, мирно отдыхал. По молодости этот чертяка был весьма недурен собой; прозвучали несколько искренних и куда больше притворных всхлипываний. Но в основном собравшиеся ограничивались тем, что бросали на покойника пытливый взгляд — и тут же принимались шепотом обсуждать его состояние. Стив Барбер задержался у гроба: он долго и пристально всматривался в неподвижное лицо, а затем отошел, покачав головой. Его жена Эмили, семенившая следом, вполголоса сказала, что Генри зря так уж нахваливал свою работу, вот глаза у Тома опять раскрылись, хотя к началу панихиды были закрыты — она сама видела, потому как стояла рядом. Взгляд Тома и впрямь казался живым, а ведь умер он вот уже двое суток как — разве же так бывает?

Когда Фред Пек заходит так далеко, он обычно делает паузу, как будто ему не хочется продолжать. Слушатель тоже склонен чувствовать, что впереди его ждет что-то неприятное. Но Пек успокаивает свою аудиторию заявлением, что произошедшее не так ужасно, как люди любят намекать. Даже Стив никогда не выражал словами то, о чем, возможно, думал, ну а с мнением сумасшедшего Джонни можно вообще не считаться.

Началось все с Луэллы Моррис, нервной старой девы, певшей в хоре. Прошла она мимо гроба, как и остальные, остановилась, вгляделась в лицо покойного чуть внимательнее — да и рухнула вдруг без чувств. Естественно, в комнате мигом воцарились хаос и сумятица. Старый доктор Пратт протолкался к Луэлле и попросил воды, чтобы плеснуть ей в лицо, а остальные подбежали посмотреть на нее и на гроб. А Джонни Дав вдруг как затянул:

— А он нас понимает, он все слышит и видит, да только все одно его в землю спровадят и камешек сверху поставят!

Эти слова почти все, кроме Стива Барбера, пропустили мимо ушей. Луэлла некоторое время спустя очнулась, но вспомнить, чего именно испугалась, не смогла, — повторяла только:

— Ну и вид у него! Ну и вид!

Никто ничего особенного в покойнике не приметил — каким был, таким и остался. Вид и впрямь жутковатый, конечно — глаза вытаращены, на щеках румянец.

И тут сбитая с толку толпа заметила нечто такое, что заставило позабыть и об усопшем, и о Луэлле. Генри Торндайк в суматохе повалился на пол — и теперь отчаянно пытался встать, да что-то не получалось. Лицо его превратилось в кошмарную маску, а глаза уже стекленели — он едва мог говорить вслух, и хрипы, заменившие ему речь, несли на себе печать крайнего и до боли очевидного отчаяния:

— Домой… кто-нибудь… везите меня домой, там и оставьте… тот препарат мне в кровь случайно попал… на сердце влияет… чертова свистопляска… вы только не думайте, будто я умер, — это всего лишь препарат… просто свезите меня домой и ждите… приду в себя позже, не знаю, когда… все это время буду в сознании, буду знать, что творится… не вздумайте…

Когда последние слова сошли у Генри с губ, старый доктор Пратт склонился над ним, пощупал пульс, долго смотрел, а после — покачал головой.

— Дело ясное, что тело мертвое, — объявил он. — Стало плохо с сердцем — может, и от той гадости бальзамической, что ему в кровь попала. Понятия не имею, что это за вещество было.

На гостей нашел своего рода ступор. Не успели предать земле одного покойника, как уж второй подоспел! И только Стив Барбер вслух задался вопросом о тех словах, что Торндайк перед самым концом выдавил. Действительно ли он преставился — сам ведь сказал, что будет казаться мертвым, но только с виду? Не лучше ли подождать и посмотреть, что произойдет? И если уж на то пошло, что плохого, если док Пратт еще раз осмотрит Томаса Спрага перед захоронением?

Юродивый Джонни меж тем застонал и бросился на тело Торндайка верным псом.

— Не губите его, не хороните! — запричитал он. — Он ведь сейчас совсем как псина Льеж Хопкинс, и как теленок дьякона Левита — не мертвый, накачанный просто! У него такая бурда есть, ею накачаешь человека — тот как мертвый делается, а на деле живой! С виду мертвее не бывает, но все видит и слышит, а на другой день встает как ни в чем не бывало. Не хороните его — он же как под землей очнется, сам себя не выкопает! Он такой человек хороший — не то что Том Спраг! Чтоб этот Том всю крышку исцарапал, чтоб все глаза во мрак проглядел, а уж только потом задохнулся…

Но никто, кроме Барбера, не обращал внимания на бедного Джонни; да и то, что сказал сам Стив, очевидно, осталось без внимания. Вокруг царила полная неразбериха, старик Пратт проводил окончательный осмотр тела и бурчал что-то насчет бланков свидетельств о смерти, ханжески любезный преподобный Этвуд призывал определиться со вторыми похоронами — ведь теперь, когда не стало Торндайка, нигде ближе Ратленда гробовщика не найти, но вызов городского слишком дорого обойдется, а если Генри не забальзамировать, неизвестно, что с телом станет — на дворе-то июньский зной. И за отсутствием родных и близких принять решение некому, если только Софья не пожелает взять на себя такую ответственность, — но та недвижимо застыла в другом конце комнаты, пристально, с почти что загипнотизированным видом глядя на гроб с телом брата.

Дьякон Левит, надеясь укрепить подобие приличий, велел отнести бедолагу Торндайка через холл в гостиную, а сам тем временем послал Зенаса Уэллса и Уолтера Перкинса в дом гробовщика за гробом нужного размера. Ключ лежал в кармане брюк Генри. Джонни Дав все скулил да обнимал тело, преподобный Этвуд занялся расспросами о вероисповедании Генри — тот ведь никогда не посещал местных служб. Когда всплыло, что его предки в Ратленде, все уж ныне умершие, были баптистами, Этвуд посоветовал дьякону Левиту обойтись отходной молитвой, короткой и формальной.

Тот день стал для любителей похорон из Отплесья и окрестностей большим событием. Даже Луэлла Моррис нашла в себе силы продержаться до самого конца. Пока прихорашивали деревенеющее тело Генри, гости, ожидая продолжения церемонии, судачили и шептались, и комнату переполнял ровный, на одной ноте, гул их голосов. Юродивого Джонни вытолкали из дома взашей — по мнению большинства, так стоило поступить еще в начале службы. Даже будучи отлученным, впрочем, деревенский дурачок время от времени напоминал о себе воем, несущимся снаружи.

Когда два заполненных гроба были поставлены бок о бок, до жути молчаливая Софья стала пристально смотреть на Генри — так же, как до того на брата. Она долго молчала, лицо ее выражало нечто такое, чего никто из гостей не брался описать или истолковать. Когда все остальные удалились, оставив ее наедине с мертвецами, она стала что-то тихо говорить, но ее слов никто не разобрал. Похоже было, что она обращалась сначала к одному усопшему, затем — к другому.

И вот — о черная ирония судьбы, очевидная любому постороннему: дневная похоронная трагикомедия вяло разыгралась по новой. Рыдал рояль, и плакальщики гнулись, и вновь носы свои совали всюду гости, ходя чредою между двух гробов.

Нашлись, конечно, тонко чувствующие души, которым было это все не в радость. Вновь Стивен Барбер хватался в душе за голову от ненормальности происходящего. Оба усопших ему казались подозрительно живыми — но что попишешь перед лицом здравого смысла? Тело в гробу есть тело в гробу — а тут еще старый док Пратт с его многолетним опытом; раз никто больше не беспокоится, зачем беспокоиться самому? Бедняга Торндайк, ведь точно не шутил, когда требовал учесть, что не умер… а как люто ненавидел он Тома Спрага! Но какой бы рок ни постиг брата Софьи — он, вероятно, его сам на себя накликал, а если к тому Генри уменья свои приложил — что ж, теперь их счета уравнялись, а Софья наконец-то свободна от всех и вся.

Преподобный Этвуд, стоя на дороге, говорил с кучером катафалка, парнем с каретного двора по имени Ли, а дьякон Левит искал носильщиков для второй похоронной процессии. К счастью, катафалк вмещал оба гроба. Спешить было некуда — Эд Пламмер с Итаном Стоуном отправятся впереди всех и выроют вторую могилу. Траурный кортеж составят три наемных экипажа и столько частных упряжек, сколько наберется, — чинить препоны к проходу всякого желающего на кладбище не имело смысла.

Тут вдруг из гостиной, где Софья коротала время с покойниками, донесся отчаянный крик. Его внезапность почти парализовала толпу и вызвала то же самое ощущение, которое нахлынуло, когда Луэлла закричала и упала в обморок. Стив Барбер и дьякон Левит кинулись было к дому, но Софья сама выбежала им навстречу, всхлипывая и причитая:

— Эта рожа в окне! Эта рожа в окне!

В тот же миг из-за угла дома показалась фигура с дико вращающимися глазами, и стало ясно, кто скорбную сестрицу так напугал. «Рожей в окне» оказался юродивый Джонни Дав. В волнении своем он прыгал, как ополоумевший кроль, тыкал пальцем в сторону Софьи да знай себе вопил:

— А ей все понятно! Ей все понятно! По лицу же видно, когда она смотрела на них и с ними болтала! Она знает, что с ними, и обоих велит похоронить, чтобы они там, под землею, задохнулись, ведь они ей оба не любы — я-то знаю, я-то своими глазами видел! Ничего, она их еще услышит, они с ней поговорят… и увидит их… они еще придут… за ней придут!

Зенас Уэллс оттащил крикливого дурачка в дровяной сарай позади дома и накрепко там запер. Его грай оттуда на всю округу звучал, но никто больше не обращал на него внимания. Процессия, построившись, тронулась к болотистым окраинам, где раскинулось деревенское кладбище. Софья, всхлипывая и дрожа, забралась в первый по счету экипаж.

Когда гроб Томаса Спрага опустили в могилу, преподобный Этвуд молвил подобающее случаю слово, а ко времени, когда он умолк, Эд и Итан закончили могилу для Торндайка на противолежащем конце кладбища — туда и передислоцировалось все сборище. Затем дьякон Левит произнес еще одну пышную речь, и был доверен земле второй гроб. Народ тут же стал разъезжаться небольшими группами, кругом стояли скрипы и лязги отбывающих экипажей и легких колясок, а у могил вновь застучали лопаты. Твердые комки почвы дождем сыпались на деревянные крышки — первым закапывали Торндайка, — и Стивен Барбер заметил, с каким видом Софья смотрит на это действо. Сложно сказать наверняка… но, похоже, душой ее в те минуты владело угрюмое греховное торжество. Стив только покачал головой.

Зенас побежал назад и выпустил юродивого Джонни из дровяного сарая, прежде чем Софья вернулась домой. Бедняга сразу же бросился на кладбище. Он прибыл еще до того, как лопаты разровняли землю, — народ тогда еще далеко не весь разошелся. Что кричал Джонни в еще не зарытую могилу Тома Спрага, как рыхлил пальцами с обломанными ногтями твердь у свежего могильного холмика Торндайка на дальнем конце погоста — о том здравствующие и поныне свидетели до сих пор вспоминают с содроганием. Джотам Блейк, местный констебль, вынужден был силой увести Джонни на близлежащую ферму, и жуткие отголоски его воплей еще долго смущали покой всей округи.

На этом Фред Пек обычно заканчивает свою историю. Что еще, спрашивает он, можно тут добавить? Случай-то с душком, и едва ли приходится удивляться, что у Софьи после него прорезались всякие странности в поведении.

На том рассказ завершается, если время позднее и старый Кельвин Уиллер уже побрел домой; однако если он все еще где-то неподалеку, то уж наверняка не удержится и примется по новой вещать в своей пробирающей манере рассказчика баек. Наслушавшись хриплого стариковского говора, некоторые потом боятся ходить мимо дома с закрытыми ставнями или кладбища, особенно с наступленьем темноты.

— Хе-хе… Фред тогда был совсем мелюзга — где ему упомнить хоть бы и половину? Так вы хотите знать, почему Софья держит ставни наглухо закрытыми, зачем юродивый Джонни Дав до сих пор разговаривает с мертвыми и кричит сестрице Тома в окна? Ну, сэр, не уверен, что знаю все, что нужно знать, — но что слышал, тем поделюсь, — старик, выплюнув понюшку жевательного табака, подается вперед и принимается крутить пуговицы слушающему. — Дело было той же ночью — заметьте, ближе к утру, где-то восемь часов с похорон минуло. Тогда-то мы и услышали первый крик из дома Софьи. Всполошил нас всех — Стива и Эмили Барберов, меня с Матильдой. Мы все, как были в ночных рубахах, прибежали к ее дому — там Софью и застали, на полу гостиной без чувств лежала. Хорошо хоть, дверь у ней была открыта… Ну, мы ее растормошили, а она трясется как лист осиновый. Так ей, видать, тяжко, что говорить не может: слово-другое проронит — и все. Матильда с Эмили давай ее успокаивать, а Стив тут такое мне стал на ухо нашептывать, что я и сам покоя лишился. Прошел час, решили мы, что уже и назад по домам можно, да Софья вдруг вроде как прислушиваться к чему-то начала: голову набок склонит — внемлет. А потом как завопит — и назад в обморок.

Я-то говорю все как есть, безо всяких там намеков, как Стив Барбер: уж он бы напустил туману, коли взялся бы досказать. Он у нас был мастак на такие штуки… уже десять лет как помер — пневмония.

Мы в ту ночь кое-что слышали… но это все, конечно, Джонни Дав воду мутил. От дома до кладбища не больше мили; видать, он с фермы убежал — через окно вылез, хоть констебль Блейк и клялся, что той ночью Дав сидел под замком и носу никуда не казал. Так с той поры и ошивается Джонни у этих самых могил, говорит с тамошними покойничками: холмик Тома пинает да бранью осыпает, а Генри на могилку кладет цветочки, веночки и все такое прочее. Ну а коли Джонни не на кладбище, значит, у дома Софьиного вертится: воет под закрытыми ставнями, что скоро и ее черед наступит.

Она и тогда уже в сторону кладбища — ни ногой, а теперь вот вовсе из дому не выходит и ни с кем не видится. Твердит, что Отплесье — богом проклятое место, и будь я сам проклят, если она не права хотя бы наполовину, потому как в наши дни все прахом идет…

С самого начала в Софье определенно было что-то странное. Однажды, когда ее Салли Хопкинс навещала, — кажется, в девяносто седьмом, или годом позже, — раздался как будто бы из ниоткуда страшный грохот у ее ворот, а Джонни тогда поблизости ну никак быть не могло, его новый констебль Додж на пахоту отправил. Но я, кстати, не принимаю близко к сердцу всякие слухи — будто каждый семнадцатый день июня по всей округе что-то шумит, или что двое бледных призраков ломятся в Софьин дом под утро того же дня, около двух часов…

Видите ли, как раз где-то в два часа той первой послепохоронной ночи Софья услыхала тот шум, до обморока ее доведший. Мы со Стивом, Матильдой и Эмили тоже кой-чего вроде разобрали — но звук был такой далекий-далекий, слабый-слабый. Повторюсь — то наверняка юродивый Джонни колобродил на кладбище, что бы там ни говорил констебль Блейк. Голос человека на таком удалении не распознать, а мы в тот день замаялись знатно, вот и вышло так — почудилось нам, будто двое говорят, притом те, кому уж вовек слова не молвить.

Стив после уверял, будто больше моего расслышал, но он-то точно верил в привидения. А Матильда и Эмили с перепугу и вовсе ничего не запомнили. Замечу, во всей округе никто больше ни голосов, ни всяких других звуков не слышал. Ну, оно и немудрено в глухую ночь — спали все. Вот не знаю, что это было, — будто ветер шептал, речи людской научившись. Да и слова были — тихие, но вполне разборчивые. Кое-что я сам уловил, а за то, чем Стив дополнял, — ручаться не стану…

Но слова «бесовка… все это время… Генри… живой…» отлично угадывались — так же, как и «знаешь… говорила, будешь заодно… избавиться от него… меня схоронить…», только вот эти последние произносились уже как будто другим голосом. А потом кто-то возьми и прорычи — глухо, страшно, как из-под земли: «Еще вернемся!» Но, думаю, Джонни Дав тоже бы так сумел.

Э, постойте, куда же вы? С чего вдруг заторопились? Я ведь еще кой-чего порассказать могу, ежели захочу…

Летучая смерть

Гостиница «Апельсин» располагалась близ железнодорожного вокзала в Блумфонтейне, в Южной Африке. Воскресным днем 24 января 1932 года в дешевом гостиничном номере сидели, настороженно вслушиваясь в каждый шорох, четверо мужчин: управляющий Джорди К. Титтеридж, констебль Ян де Витт, участковый инспектор Йоханнес Боггарт и хранивший большую, чем у остальных, невозмутимость судебный врач Корнелиус ван Кейлен.

На улице стояла изнуряющая январская жара. Посреди комнаты лежал труп мужчины — однако не он вызывал дрожь в сердцах присутствующих. Их взгляды, блуждая по комнате, старательно миновали заваленный рабочий стол и участок низкого потолка, вдоль которого протянулась неаккуратная полоса чернильной надписи. Время от времени доктор ван Кейлен поглядывал украдкой на истрепанный переплет гроссбуха в своей левой руке. Собравшиеся, несомненно, боялись — и страх их одинаково распределился между этой книгой, чернилами на потолке и причудливого вида издохшей мухой, плавающей в пузырьке с нашатырем. Чуть поодаль на столе находилась открытая чернильница, а рядом с ней ручка с тетрадью, саквояж с медицинскими принадлежностями, склянка с перекисью водорода и заполненный где-то на четверть густым раствором марганцовокислого калия стакан.

В угрюмом молчании джентльмены обдумывали сложившуюся ситуацию. Ко времени они уже доподлинно установили, что мертвец был кем угодно, только не «Фредериком Н. Мэйсоном, рудничное дело, Торонто, Канада», как было записано в журнале регистрации, — на это указывала первая же страница гроссбуха, на поверку оказавшегося дневником того, кто сейчас темным пятном распластался по полу, уже потихоньку начиная распространять трупное зловоние. Дневник вскрывал и другие загадки, жуткие по природе своей, но на некоторые вопросы не отвечал, переводя их в сферы зловещей недосказанности. Окрепшие в силу долгой жизни бок о бок с племенами Черного Континента суеверия — вот что заставляло четырех взрослых мужчин зябко поеживаться, невзирая на сильный январский зной.

Переплетенный в кожу дневник был невелик по объему; записи вносились аккуратным почерком, сделавшимся торопливо-нервным к самому концу. Поначалу они носили характер отрывистый, случайный, но впоследствии практически ежедневный. Называть их дневником было, пожалуй, не вполне правомерно, ибо охватывали они узкую область деятельности их автора. Имя умершего доктор ван Кейлен узнал по первой странице — то был известнейший в медицинских кругах ученый, посвятивший жизнь исследованию поветрий, разгуливавших по Черному Континенту. При дальнейшем чтении открылось, что коллега Кейлена причастен к одному официально нераскрытому громкому преступлению, совершенному около четырех месяцев назад. Переворачивая страницу за страницей, судебный врач ощущал, как становится ему все более не по себе.

Ниже, с незначительными лакунами, следует текст, который доктор прочел вслух в сумрачном гостиничном номере, пока трое его слушателей украдкой опасливо поглядывали на стол, на потолок, на тело, распростертое на полу, — и друг на друга.

ЖУРНАЛ ТОМАСА СЛОУНВАЙТА, ДОКТОРА МЕДИЦИНСКИХ НАУК

Посвященный подробностям гибели Генри Сарджента Мура, доктора философии Бруклинского колледжа, профессора сравнительной зоологии насекомых Колумбийского университета в Нью-Йорке. Прочесть в случае моей смерти, дабы пролить свет на обстоятельства мести, свершенной моей рукой и согласно моей же воле.

5 января 1929 года.

Окончательно утвердился в своем намерении убить доктора Генри Мура. Сегодняшний инцидент навел меня на хорошие идеи касательно оружия возмездия. С этого момента буду вести дневник, посвященный моему плану — и только ему.

Едва ли нужно вновь подробно излагать обстоятельства, приведшие меня на этот путь, — заинтересованной части публики уже знакомы ведущие факты. Я родился в городе Трентоне, штат Нью-Джерси, 12 апреля 1885 года, в семье доктора Пола Слоунвайта, жившего прежде в Претории, что в провинции Трансвааль Южной Африки. В угоду семейной традиции избрав медицину своим призванием, я учился сначала у отца — он погиб во время службы под стягом Южноафриканского полка во Франции, в 1916-м, а потом, как специалист по лихорадкам, окончив Колумбийский университет, ушел с головой в исследования в джунглях Африки. Их я исходил вдоль и поперек — от форта Дурбан до самого экватора.

Потом я работал в Момбасе, и на основании исследований нескольких лет вывел свою теорию распространения и клинического течения некоторых видов f. intermittens. Публикация научной статьи принесла мне громкую славу, на мои предложения откликнулись несколько крупных журналов разных стран, департамент здравоохранения Южной Африки предложил мне высокий пост в министерстве (и даже рыцарское звание в случае принятия мною весьма желанного британского подданства). И тут Генри Мур выступил с заявлением, поставившим под сомнение мои выводы. Нет, даже не выводы — они были безупречны, — а мой приоритет. Он заявил, что истинным автором открытия является покойный сэр Норман Слейн, а я просто использовал записи старика, при загадочных обстоятельствах пропавшие после его смерти. В доказательство своей претенциозной чуши он представил письма сэра Нормана, из которых можно было заключить, что тот действительно сделал свое открытие раньше меня — и, если бы не скоропостижная смерть, вскоре напечатал бы о том статью. Сознаюсь, я действительно видел эти бумаги — я обнаружил их в медицинском журнале, что взял почитать незадолго до кончины у доктора Слейна, — но в свое оправдание могу сказать, что выкладки старика лишь подтверждали выводы, к коим я пришел и без его чертовой рукописи.

А вот поступку Генри я никаких оправданий найти не могу — мой однокурсник, друг, товарищ по экспедициям в Южной Америке и Африке обвинил меня в мародерстве, в том, что я ограбил покойника! Департамент здравоохранения тут же забыл о своем предложении, официальные представители в Момбасе, особенно знавшие сэра Нормана, стали относиться ко мне более чем прохладно. Стало ясно — на моей научной карьере в Африке поставлен крест: по ветру пошли все надежды, возлагаемые мною на эту страну, вплоть до смены подданства. И благодарить за это нужно было друга, которому я помогал, которого вдохновлял, которого пестовал, покуда не достиг он нынешнего своего авторитета в области энтомологии Африки. Даже сейчас, ненавидя его, не стану отрицать его успехов. Но благодаря именно авторитету он походя, одним своим словом, раздавил меня — раздавил как муху!

Что ж, тогда и я раздавлю его.

Увидев, сколь молниеносно падает мой авторитет в Момбасе, я перебрался в захолустье — в Мгангу, что в пятидесяти милях от границы с Угандой. На восемь тысяч черномазых тут всего восемь человек белых, не считая меня. Живет это место за счет торговли хлопком и слоновой костью. Ужасающая, омерзительная дыра эта Мганга, и нет в ней ничего, кроме огромного количества змей, ядовитых насекомых, а еще — разных мух, о существовании коих я прежде и не догадывался. Всякий раз, когда попадается мне на глаза занимающий в моем шкафу видное место внушительный том Генри Мура «Двукрылые Центральной и Южной Африки», я язвительно усмехаюсь — может, там, в Гарварде, где преподает Генри, он и сойдет за настольную книгу, но в нем нет и половины того, что теперь ведомо мне. Впрочем, какой толк от моих знаний, если как ученый я уже мертв!

На прошлой неделе способ убить Мура обрел четкие черты. Группа охотников из племени галлас принесла в мой лазарет своего товарища. Он пребывал в сомнамбулическом состоянии, странно двигался, температура была понижена настолько, что кожа была почти что ледяной. Соплеменники сказали, что больного заколдовал шаман вуду, но негр-толмач заявил, что всему виной — укус какого-то насекомого. На руке различался след — ярко-алый в самом центре и багровый по краям, на вид жуткий, — неудивительно, что туземцы приписали болезнь злонамеренным чарам. Похоже, такие случаи бывали и раньше, — негры в один голос твердят, что противоядие их племени неведомо.

Седой Нкуру, один из старейшин деревни, говорит, что это укус «мухи-дьявола». От него человек неизбежно умирает, а душа и мысли его переходят в ужалившее насекомое — он как бы продолжает жизнь в новом воплощении. Любопытное суеверие — представить не могу, какие у него могут быть истоки. Больному негру — звать его Мвана, — я ввел хинин и взял на анализ образец крови. В нем я обнаружил чужеродный микроорганизм, но идентифицировать его не смог. Больше всего походит на те бактерии, что обнаруживаются в крови животных после укуса мухи цеце. Но ведь цеце не нападает на людей, да и ареалы ее распространения — гораздо южнее.

И все же теперь я понял, как совершу свое идеальное убийство — на дуэли между мной и доктором Муром на поле африканской энтомологии. Я достану его отсюда, из Африки, через многие тысячи километров — отправлю в Америку целую посылку этих мух, позаботившись, чтобы Мур получил их через надежные руки с уверениями в их совершенной безвредности. Он позабудет всякие предосторожности, когда увидит незнакомый науке вид, а там сама Мать-Природа молвит свое весомое слово! Нетрудно, думаю, будет сыскать насекомых, чей вид нагоняет на черномазых страх. Посмотрю, как справится с болезнью Мвана — и сразу же на поиски моих маленьких разносчиков смерти.

7 января 1929 года.

Мване ничуть не лучше, хоть я и перепробовал на нем десятки подручных лекарств. Не помогает ни одно — туземец бредит и постоянно спрашивает, как же он, такой большой, после смерти уместится в крохотной мухе. Когда острая фаза бреда минует, Мвана снова впадает в ступор — зрачки не реагируют на свет, но сердце продолжает слабо биться. Мне нужно спасти его, чтобы он указал на то место, где его укусила муха-дьявол.

Стоит написать письмо доктору Линкольну, моему предшественнику в сей глуши. Алан — глава здешнего торгового поста — говорит, что тот знал почти все о местных хворях. Если кто-то из белых имел дело с мухой-дьяволом, случай не мог пройти мимо внимания доктора. Сейчас он в Найроби, и негр-почтальон обещал доставить мне ответ в неделю, если я покрою его затраты на проезд.

10 января 1929 года.

Состояние пациента без изменений, но я раздобыл кое-что. В ожидании ответа доктора Линкольна я изучил подшивки медицинских журналов и газет, которыми был забит здешний кабинет предшественника. Сыскались даже выпуски полувековой давности, и я набрел на заметку, в которой сообщалось об эпидемии в Уганде, около тридцати лет назад унесшей несколько тысяч жизней. Причиной был необычайный рост популяции тропической мухи, кем-то неизвестным окрещенной glossina palpalis — на манер двоюродной сестры, известной всем glossina morsitans, мухи цеце. Колонии ее гнездятся вдоль берегов рек и озер, пища этих насекомых — кровь крокодилов, газелей и крупных млекопитающих. Поначалу, когда в кровь животного внедряется микроскопическая трипаносома, бактерия, провоцирующая сонную болезнь, внешне никаких перемен не наблюдается. Крокодилы и газели спокойно переносят инкубационный период, длящийся тридцать один день, а потом делаются заторможенными, угнетенными — на сорок четвертый день после инкубационного периода умирают.

Сомнения нет — таковы последствия укуса мухи-дьявола, о которой толкуют старики в здешних племенах. Надеюсь, Мвана перенесет болезнь. Примерно через четверо-пятеро суток придет ответ от Линкольна — у него отличная репутация в подобных делах. Самая насущная проблема — доставить мух Муру так, чтобы он их не узнал. С его проклятой академической дотошностью — вполне возможно, что он уже знает все о них, коль скоро записи существуют.

15 января 1929 года.

Только что получил письмо от Линкольна — тот подтвердил все газетные сообщения о glossina palpalis. Он разработал противоядие, которое успешно применял в случаях, когда болезнь не зашла слишком далеко: внутримышечные инъекции трипарсамида. Мвана болен почти два месяца, так что я не уверен в эффективности лечения. Впрочем, Линкольн пишет об отдельных случаях, тянувшихся до восемнадцати месяцев, — может статься, у меня есть еще время. Через почтальона Линкольн передал несколько препаратов, и я уже испробовал их на Мване. Ступор не проходит. Приходила его жена из деревни, но он не признает даже ее. Если негр выживет — пусть обязательно покажет мне, где водится эта муха. По рассказам, он непревзойденный охотник на крокодилов, читает местность Уганды как открытую книгу. Я сделаю ему еще одну инъекцию — но уже завтра.

16 января 1929 года.

Сегодня Мвана выглядит не в пример лучше, но снизилась частота пульса. Продолжаю инъекции — в рамках рекомендуемой Линкольном дозировки.

17 января 1929 года.

Первые признаки выздоровления. Мвана открыл глаза, вел себя осознанно, пусть и был заторможен после инъекции. Надеюсь, Мур не осведомлен о действии трипарсамида. Очень может быть; сколько помню, он никогда не питал особого интереса к фармакологии. Похоже, у Мваны отнялся язык, но то пустяки — главное, чтобы он встал на ноги. Сам я едва держусь: все мысли о сне, однако Боже остереги от такого сна, как у этого черномазого!

25 января 1929 года.

Мвана почти здоров; на следующей неделе он сможет сопроводить меня в джунгли. Придя в себя, он впал в истерику — все боялся, что душа его переселилась в муху, — однако мне удалось убедить его, что всякая опасность миновала. Теперь за ним ухаживает его жена, Угове, и у меня есть время на сон. Как только восстановятся силы — сразу же в джунгли.

3 февраля 1929 года.

Состояние Мваны превосходное. Говорил с ним о предстоящем путешествии — туземец боится даже приближаться к месту, где его укусила муха. Остается взывать к его чувству долга передо мной — похоже, он верит, что в моих силах не только излечить болезнь, но и извести на корню ее источник.

Позже в тот же день:

Я был опрометчив, считая Мвану трусом. На деле отваге этого дикаря позавидовал бы и белый — уж нет никаких сомнений, что он отправится со мной. Главе поселения скажу, что поход наш исключительно в интересах здешнего здравоохранения.

12 марта 1929 года.

Наконец-то прибыли в Уганду. Не считая Мваны, со мной еще пятеро туземцев. Тех черных, что более-менее цивилизованны здешним укладом, не подвязать ни за какие деньги после инцидента с Мваной. Джунгли кишат ядовитыми тварями и чадят чумной скверной. Все озера кажутся застойными. В одном месте наш отряд набрел на огромные руины — негры предпочли обогнуть их дальней стороной. Они говорят, что эти мегалиты когда-то служили пристанищем или форпостом Ловчих Извне — что бы это ни значило — и местом поклонения злым богам Ктулху и Тсаттогва. До сих пор близость руин, по словам черномазых, приносила лишь невзгоды: каким-то непонятным образом эти строения связаны с ареалом мухи-дьявола.

15 марта 1929 года.

Этим утром добрались до озера Млоло, где покусали Мвану, — настоящий рассадник для крокодилов, затянутый ряской. Мвана расставил частую сетку-ловушку, в середину поместил кусок крокодильего мяса. Это дьявольское насекомое сколь смертоносно, столь же и глупо — очертя голову летит на запах крови, через маленькое отверстие попадает внутрь сетки, а найти выход ему ума уже не хватает, оно целиком и полностью наше. Надеюсь, мы сможем заполучить целую популяцию. Я решил, что должен поэкспериментировать с ними — найти способ изменить их внешний вид, чтобы Мур не узнал их. Возможно, я смогу скрестить их с каким-нибудь другим видом, создав странный гибрид, способность которого переносить инфекции не уменьшится. Но это вопрос времени. Спешка в подобных замыслах неуместна. Когда все будет готово, Мвана добудет зараженное мясо, чтобы с него кормились мои мухи, а потом мы отправимся в ближайшее почтовое отделение. Не должно быть никаких проблем с инфекцией, ведь эта страна — один сплошной рассадник заразы.

16 марта 1929 года.

Везение на нашей стороне — два садка заполнены: около двадцати крупных особей с крылышками, блестящими, точно сталь, лениво барражируют внутри. Мвана вытряхнул мух в жестянку, накрыл зарешеченной крышкой. Доставить пойманные экземпляры в Мгонгу не составит труда; тяжелее с запасом крокодильего мяса, которое необходимо для их кормежки, однако заготавливаем впрок и его. Практически все оно заражено укусами мух.

20 апреля 1929 года.

Снова в Мгонге, занят в лаборатории. Отправил курьера к доктору Йосту в Преторию за мушками цеце, которые необходимы для экспериментов по скрещиванию. Если гибрид получится жизнеспособным, в моем распоряжении будет смертоносное оружие, которое не различит даже опытный глаз энтомолога. В случае неудачи придется попытать счастья с мушками цеце из внутренних областей Экваториальной Африки: я уже послал просьбу доктору Вандервальду в Ньянгве поймать для меня несколько экземпляров, обитающих по берегам реки Конго. Необходимость всякий раз отправлять Мвану за пополнением запаса крокодильего мяса отпала. Я выделил (и теперь могу производить в лабораторных условиях) trypanosoma gambiense — культуру бактерий, которыми заражено мясо и которые делают укус мушек смертельным. Придет время, и я досыта накормлю моих маленьких посланцев судьбы. Счастливого им пути!

18 июня 1929 года.

Сегодня получил посылку с мушками цеце от Йоста. Клетки для скрещивания давно подготовлены, остается только отделить зерна от плевел. Для ускорения жизненного цикла я намерен подвергнуть мух ультрафиолетовому облучению. По счастью, лампы имеются среди лабораторного оборудования. Естественно, я никого не посвящаю в суть работ. Невежество остальных членов белой колонии способствует моим планам, и я успешно изображаю из себя безобидного медика-естествоиспытателя.

28 июня 1929 года.

Скрещивание прошло успешно: в минувшую среду каждая самка произвела кладку яиц, и теперь на дне клеток копошатся превосходные личинки. Если взрослые экземпляры будут выглядеть так же необычно, как уже выглядят эти недооформившиеся особи, моя цель будет успешно достигнута. Пронумеровываю чистые клетки для новорожденных.

7 июля 1929 года.

Гибридное потомство оформилось окончательно. Внешний вид вводит в заблуждение даже меня, хотя поблескивающие крылышки все еще выдают palpalis. На грудках у них есть еле заметные полоски, унаследованные от цеце. Незначительные вариации от особи к особи. Высаживаю их на зараженное крокодилье мясо; как только мушки подцепят заразу, опробую их укусы на ком-нибудь из черных. Вокруг слишком много болезнетворных насекомых — я буду вне подозрений. Когда Батта, мой слуга, принесет завтрак, я выпущу одну из мушек. Плотные марлевые экраны на дверях и окнах не дадут ей улететь, а я буду бдителен. После укуса поймаю муху сачком или просто прихлопну, это легко сделать ввиду неповоротливости гибридных особей. Даже если муха чудом забьется в укромный уголок, я все равно достану ее, протравив комнату хлорным газом. Само собой, на столе будет стоять приготовленный раствор трипарсамида на случай, если мерзкая тварь ужалит меня. И все равно — предельная осторожность. Не существует антидотов, что действуют наверняка.

10 августа 1929 года.

Удалось ужалить Батту, да так, что тот ничего не заподозрил. Прямо с его плеча я снял мушку и вернул ее в клетку. Смазал раствором йода пораненное место, и этот простофиля искренне благодарен мне за помощь, несмотря на сильную боль, из-за которой рука его едва шевелится. Завтра испытаю еще одну особь на Гамбе, почтальоне. Это будет финальный тест — большего позволить не могу, не навлекая подозрений местных. Однако, если потребуется вдруг уточнить действие, перевезу несколько особей в Укалу и выпущу их там.

11 августа 1929 года.

Ужалить Гамбу не вышло, однако мушку поймал целой и невредимой. У Батты никаких изменений, укус на плече почти не беспокоит. С Гамбой придется повременить.

14 августа 1929 года.

Наконец-то пришла посылка с мухами цеце от Вандервальда: семь разных подвидов, переносящих разные заболевания. Пересадил в подготовленные клетки, кормлю и ухаживаю за ними на случай, если первое скрещивание не принесет результатов. Иные особи абсолютно утратили отличительные черты palpalis, однако же главная сложность в том, что предугадать, как сформируется потомство, едва ли возможно.

17 августа 1929 года.

Сегодня в полдень Гамба подставился, но муху пришлось убить прямо на нем. Укус пришелся в левое плечо. Я перебинтовал его, и Гамба благодарен мне, как до этого — Батта. С последним пока никаких перемен.

20 августа 1929 года.

Гамба — без изменений. Батта — аналогично. Я экспериментировал с новой формой маскировки в дополнение к гибридизации — искал нетоксичный краситель, чтобы изменить предательский блеск крыльев palpalis. Голубоватый оттенок был бы лучше всего: неброский, его я смог бы распылить на целую партию насекомых. Присматриваюсь к гамбургской сини и лазури Тернбулла — то есть к солям калия и железа.

25 августа 1929 года.

Батта жалуется на боль в спине, усиливающуюся со временем.

3 сентября 1929 года.

Прогресс налицо. Спинная боль Батты не проходит, он потихоньку начинает бредить. А Гамбу все больше тревожит укус на плече.

24 сентября 1929 года.

Батте все хуже и хуже, он явно обеспокоен своим состоянием. Обвиняет муху-дьявола, просит меня избавиться от всех питомцев — видел, как я рассаживал мух по клеткам. Я сделал вид, что они все давно передохли. Батта говорит, что не хочет передавать душу мухе после смерти. Делаю ему слабые инъекции натрия хлорида — изображаю лечение. Похоже, гибриды сохраняют всю исходную смертоносность. Гамба тоже слег, симптомы ровно те же самые. Я даю ему шанс и ввожу трипарсамид — проверяю устойчивость штамма. Но Батта трипарсамида не получит — мне нужно приблизительное представление о том, сколько времени уходит на вхождение болезни в необратимую стадию.

Продолжаю эксперименты с окрашиванием. Поиски привели меня к замечательному во всех смыслах варианту: в спиртовом растворе я смешал изомер железистого ферроцианида с одной из щелочных солей меди. Нанесенный на крылья состав придал им яркий сапфировый цвет. Смыть эту краску невозможно, держится как татуировка. Думаю, такой вариант вполне удовлетворителен, и нет нужды возиться с дальнейшими поисками. Как бы ни был остер на глаз Мур, муху с сапфировыми крыльями и грудкой, наполовину унаследованной от цеце, ему не опознать как известный вид. Конечно, все эти махинации с перелицовкой насекомых я держу в глубокой тайне. Отныне и впредь ничто и никак не должно связывать мое имя с этими крашеными тварями.

9 октября 1924 года.

Батта в летаргии. Гамбе две недели давал трипарсамид — он поправится.

25 октября 1924 года.

Батта очень плох. А вот Гамба — почти здоров.

18 октября 1924 года.

Батта умер вчера. Имело место странное событие — вернувшись с похорон к себе, в той клетке, где содержалась укусившая его муха, услышал громкое жужжание и возню. Та особь, как оказалось, проявляла аномальную активность — но, как только я склонился над сеткой, сразу затихла. Потом — взлетела, вцепилась в проволочную сетку и уставилась на меня, еще и выпростав две передние конечности наружу, будто в мольбе. Вечером я проверил ее еще раз — она лежала мертвая. Под увеличительным стеклом исследовал трупик: крылья повреждены, лапки странно вывернуты, словно муха в отчаянии билась о проволочное заграждение до тех пор, пока не растерзала саму себя насмерть.

Забавно, конечно, что произошло это сразу после смерти Батты. Черные, несомненно, списали бы все на факт свершившегося обмена душами. Отправлю-ка своих голубых гибридов в путь пораньше. Судя по всему, их смертоносная способность намного выше, чем у чистых palpalis. Батта умер через три месяца и восемь дней после заражения; естественно, всегда нужно учитывать широкий диапазон неопределенности. Почти сожалею о том, что не пронаблюдал болезнь Гамбы до конца.

5 декабря 1929 года.

Готовлюсь к пересылке. Мухи с сапфировыми крыльями должны попасть к Муру как дар от бескорыстного энтомолога, читавшего «Двукрылых Центральной и Южной Африки» и уверенного, что Мура, как выдающегося специалиста, заинтересует новый неописанный вид. Само собой, сопроводительное письмо будет содержать заверения в том, что мухи не опасны, — с ссылками на личный опыт обращения и свидетельства аборигенов. Мур, беспечный сам по себе, пренебрежет осторожностью — и одна из тварей рано или поздно ужалит его. Когда это произойдет — вычислить трудно, но письма от друзей в Нью-Йорке — они порой сообщают о том, как продвигаются успехи Мура, — просигналят мне о ходе болезни, а некролог я прочту и в газете. Заинтересованность мне выказывать, конечно же, нельзя. Разумнее всего будет взять долгий отпуск, отрастить бороду и под видом энтомолога-путешественника отправить посылку из Укалы — и уже без бороды вернуться домой.

12 апреля 1930 года.

Проделал долгий путь до Мгонги. Все вышло превосходно, график выдержан до часа. Отправил мух Муру, не оставив никаких следов. Пятнадцатого декабря по случаю скорого Рождества взял отгул и сразу же отбыл, забрав с собой все необходимое. Своими руками сделал почтовый контейнер со специальным отделением для куска зараженного крокодильего мяса, с которого будут кормиться мушки. К концу февраля отрастил бороду — достаточной густоты, чтобы сделать «ван дейк[73]».

9 марта в Укале прибыл на почтамт и там набрал на пишущей машинке письмо Генри Муру. Подписался как Нэвилл Вейланд-Холл — кажется, энтомолог-любитель с таким именем впрямь существовал. Думаю, выбрал верный тон, вполне в духе лондонского академического побратимства. Контейнер с письмом упаковали при мне, нанесли сургуч и оттащили вглубь помещения. Проводив его взглядом — признаю, взволнованным, — я покинул почтамт, а через пару часов — и саму Укалу.

Углубившись в джунгли, я сбрил бороду — ко времени возвращения не должен никому бросаться в глаза мой незагорелый подбородок. За исключением небольшого заболоченного участка, я прошел весь путь без туземных проводников — ориентироваться на местности, даже и незнакомой, у меня выходит исключительно хорошо, да и к длительным пешим ходам я привычен. Долгий срок своего отсутствия я оправдал приступом лихорадки и тем, что ошибся тропой, минуя буш.

Теперь предстояло самое тяжелое: с напускным равнодушием ждать новостей о Генри. Всегда остается вероятность, что он долгое время сможет избегать укуса, и живущая в мухах зараза утратит силу, но я готов побиться об заклад, что беспечность подведет его. И никаких угрызений совести — его поступок в отношении меня мерзок, и я воздаю ему сполна.

30 июня 1930 года.

Только что случайно узнал от Дайсона из Колумбии, что Мур получил из Африки неизвестных синекрылых мух; чрезвычайно удивлен ими — посылка дошла. Пока ни слова об укусах.

27 августа 1930 года.

Пришло письмо от Мортона из Кембриджа. Мур сообщил ему, что в последнее время испытывает сильную слабость, упоминая при этом о насекомом, что ужалило его в шею, — мухе из числа тех причудливых особей, полученных в посылке из Африки в середине июня. Пора праздновать успех? Видимо, Мур еще не связывает укус с испытываемой им слабостью. Если все счастливые звезды сошлись, то Мур был укушен в самое подходящее время, когда инфекция в насекомом вызрела.

12 сентября 1930 года.

Вот теперь — точно победа. Дайсон сообщает, что состояние Мура критическое. Теперь он сам связывает заболевание с укусом, имевшим место девятнадцатого июня, около полудня, и также отмечает сходство неизвестного вида с мухами цеце. Пытается связаться с Нэвиллом Вейланд-Холлом, отправителем посылки, пока безрезультатно. Из сотни с лишним особей, отправленных ему, выжили двадцать пять, и еще несколько выскользнули из клетки, когда Мур утратил после укуса последние крохи осторожности. Но из отложенных по пути к Муру яиц вылупилось некоторое количество личинок. Если верить Дайсону, Мур следит за ходом их развития пристальнейшим образом. Когда они созреют, он сумеет, я полагаю, определить их как гибрид мухи цеце и palpalis, но вряд ли это его спасет. Как же удивится этот жалкий человечек, когда увидит, что лазурный оттенок крыльев не переходит по наследству!

8 ноября 1930 года.

Пришло много писем, почти все — так или иначе о серьезной болезни Мура. Сегодня еще одно прибыло, от Дайсона. В нем сказано, что Мура поставили в тупик вылупившиеся из личинок гибриды — он, кажется, заподозрил, что их родители обрели лазурный окрас крыльев при чьей-то помощи. Почти все время Мур блюдет постельный режим и, похоже, не лечится трипарсамидом.

13 февраля 1931 года.

Что ж, не все так гладко, как я предрекал. Муру все хуже, он не ведает, чем себя спасти, но, похоже, он как-то подозревает меня. В прошлом месяце пришло пропитанное каким-то холодком предубеждения письмо от Мортона, и о Муре в нем ни слова. Теперь и Дайсон мне пишет — столь же сдержано, сдается мне, — о том, что Мур пытается расследовать инцидент. Он разыскивает Вейланд-Холла — разослал каблограммы в Лондон, Найроби, Момбасу и еще в несколько мест, но, само собой, поиски ни к чему не приводят. Подозрениями он, похоже, поделился с Дайсоном — пусть и верит им пока не до конца. А Мортон, боюсь, уже поверил.

Пришло время исчезнуть, господа. Моей карьере конец, но виновник уже наказан. Верю — по прошествии времени мне удастся вернуться в Южную Африку; пока же я заведу новый банковский счет на имя Фредерика Несбита Мэйсона из Торонто, брокера по делам горных и рудных разработок. Обзаведусь новой подписью, а если подозрения Мура не получат огласки — просто переведу все средства обратно на настоящее имя.

15 августа 1931 года.

Вот уже полгода прошло, а сплин тревожного ожидания не оставляет меня. Уже не пишут ни Дайсон, ни Мортон, да и порядочно других контактов оборвалось. Доктор Джеймс из Сан-Франциско порой извещает меня о Муре через вторые руки — тот очень плох, с мая не ходит. Пока язык не отказал, жаловался на озноб. Сейчас утратил способность говорить, еле дышит. Несомненно, Мур подцепил Trypanosoma gambiense. Долго же продержался — дольше моих подопытных-негров. Батты хватило на три месяца и восемь дней, а Мур живет уже год после укуса. Месяц назад слух донес до меня, что в Укале искали и не могли найти доктора Вейланд-Холла. Пока особо не волнуюсь ни о чем — никаких улик ко мне не ведет.

7 октября 1931 года.

Все. Конец. «Момбаса гэзетт» пишет: Генри Мур умер двадцатого сентября после продолжительного приступа лихорадки, сопровождавшегося резким упадком температуры тела. Моей радости нет предела — я поклялся покарать его, и я его покарал. Если в чем-то я и просчитался, то только в значимости Мура для Африки — расследование гибели идет полным ходом, не прекращаются поиски отправителя посылки, муха, укусившая его, полностью идентифицирована по уцелевшим особям и развившимся личинкам, установлена и обманная природа окраски крыльев. Никто не сомневается в том, что насекомых вывели и направили к Муру с целью убийства. Оказывается, Мур взаправду поставил в известность Дайсона о моей возможной причастности, но тот молчит — слишком мало прямых улик; вслед за ним молчит и полиция. Ищут всех возможных недругов Мура подряд, а «Ассошиэйтед Пресс» намекает, что «расследование, которое, возможно, приведет к одному известному врачу, находящемуся ныне за рубежом, будет продолжено».

Не дает мне покоя один факт, приведенный в самом конце сообщения и наверняка являющийся жареной уткой желтого журналиста, — особенно тревожусь, вспоминая поверья чернокожих и странное поведение мухи, укусившей Батту. Похоже, подобного рода причуда имела место в ночь, когда скончался Мур. Дайсона разбудило жужжание мухи — с лазурными крылышками. Она покружилась у него над головой и вылетела за окно, а через считанные минуты ему позвонила сиделка, что ухаживала за немощным доктором в доме в Бруклине, и известила о его кончине.

Но тревожнее всего — огласка; люди в Укале вспомнили бородатого белого, что набрал на машинке письмо и отправил что-то по почте, и полиция ныне прочесывает окрестности в поисках туземцев, что вели его сквозь джунгли. Я почти везде справлялся сам, но если они отыщут убандийцев, что сопроводили меня через лесной пояс Н'Кини, придется объясняться более обстоятельно, чем хотелось бы.

9 ноября 1931 года.

Не без трудностей, но все же взял расчет по всем делам. Спешно покидать эти места не хочу — паническое бегство стоит лишних подозрений. На этой неделе — еще одно письмо от Дайсона, с вестью о смерти Мура, но в нем сказано не больше, чем в газетах. Нью-йоркские таблоиды, похоже, воздерживаются от сообщения подробностей, хотя в один голос уверяют, что расследование не сбавляет обороты. Ни слова от старых друзей. Видимо, до своего ухода в небытие Мур пустил злокозненный слух, но что есть слух, не подкрепленный уликами?

И все же я поостерегусь. Я выеду в Момбасу в четверг, а оттуда на пароходе достигну Дурбана. Там я окончательно исчезну для мира, но вскоре в Йоханнесбурге появится брокер по горнорудной промышленности, канадец Фредерик Несбит Мэйсон.

На этом мой дневник закончится. Если следствие не выйдет на меня, сотворенное мной увидит свет лишь после моей смерти. Если же подозрения подтвердятся и сделаются неопровержимыми, журнал удостоверит и уяснит нечеткие обвинения, а также восполнит многие важные и туманные пробелы во всей этой истории. Правда, в случае прямой опасности для жизни я, конечно, буду вынужден уничтожить его.

Все это неважно, если подумать. Доктор Генри Мур испил чашу сполна. С ним в воды Стикса канул и доктор Томас Слоунвайт. И лишь смерть Фредерика Мэйсона прольет свет на связывающее эти две призрачные фигуры злодеяние.

15 января 1932 года.

Вот и новый год; в силу обстоятельств возобновляю записи. На сей раз обращаю мысли в дневник единственно ради сохранения душевного равновесия, поскольку было бы абсурдно считать, что в истории не поставлена точка. Я проживаю в отеле «Вааль» в Йоханнесбурге под своим новым именем, и пока еще никто не усомнился в моей фальшивой личности. Веду пустопорожние деловые переговоры, чтобы выглядеть убедительнее в роли торгового агента, но уже подумываю заняться этим делом всерьез. Позже нанесу визит в Торонто и внесу еще немного реальных штрихов в свою биографическую фикцию.

Что меня теперь беспокоит более всего, так это насекомое, около полудня влетевшее ко мне в номер. Конечно, в последнее время я подвержен всякого рода ночным кошмарам, но их и следовало ожидать ввиду моего постоянного нервного напряжения. Однако, реальная живая муха цеце сродни сну наяву, который я совершенно не в силах объяснить. Целую четверть часа она с жужжаньем сновала вокруг книжной полки, успешно уклоняясь от всех моих попыток поймать или убить ее. Самое же странное — ее окраска и обличье; у нее крылья цвета лазури, да и во всех прочих отношениях она прямой дубликат моего гибрида, летучей смерти. Просто не понимаю, как это могло случиться. Я ведь отделался от всех своих гибридов, как окрашенных, так и нет, что остались у меня после того, как я отправил посылку Муру, и я не припомню ни единого случая их побега.

Может быть, это всего лишь галлюцинация? Или, скажем, одна из особей, удравших на волю из бруклинского дома Мура, нашла обратный путь в Африку? Налицо та же абсурдная ситуация, что и в случае с мухой, разбудившей Дайсона после смерти Мура, но, в конце концов, нельзя исключить и того, что некоторые из этих тварей выжили и вернулись на родину. Что же касается лазурной окраски, то она намертво пристала к их крылышкам, ибо составленный мною пигмент является столь же прочным, как и тот, что обычно используется для татуировок. Это единственное рациональное объяснение, какое приходит мне в голову, хотя и в этом случае чрезвычайно странно, что маленькой твари удалось залететь так далеко на юг. Впрочем, она наверняка обладает неким наследственным инстинктом, способностью находить дорогу домой, которая, по-видимому, присуща этому виду мух цеце. В конце концов, эта линия их родства и ведет в Южную Африку.

Следует остерегаться ее укуса. Разумеется, изначальная способность к инфицированию (ежели это действительно одна из мух, побывавших у Мура) уже давно иссякла, но в пути ей нужно было чем-то питаться, и нет никаких гарантий, что в Центральной Африке не сыскала она новый источник заразы, — это самый вероятный исход, учитывая силу наследственного инстинкта palpalis, способную увлечь ее в насквозь зараженные угандийские джунгли. У меня при себе осталось некое количество трипарсамида — я не решился избавиться от саквояжа врача, хоть тот и был уликой против меня, — однако моя уверенность в непогрешимости препарата упала. Да, трипарсамид дает больному шанс — как Гамбе, которому неимоверно повезло, — но отнюдь не гарантирует успеха.

И все же странно, что муха залетела в мой номер, избрав именно это место средь всех огромных просторов Африки! Как же трудно поверить мне в простое совпадение! Объявится сегодня — непременно прихлопну ее. В толк не возьму, как она избежала смерти сегодня, ведь прежде я без труда избавлялся от этих ленивых отродий. Может, она и вовсе померещилась мне. Проклятая жара — даже в Уганде я переносил ее не в пример легче…

16 января

Состояние мое все больше напоминает помешательство, фиксацию. Сегодня в полдень видел муху снова. Поведение — совершенно нехарактерное для представителей ее вида. Вдруг возникла у самой книжной полки, сидела на книге Мура, «Двукрылых…». Сидела на корешке и периодически подлетала прямо ко мне, от удара газетой ловко уворачивалась. Откуда такая прыть у бестолковой цеце? Полчаса гонял ее по комнате — спаслась через веху в москитной сетке, прежде мною незамеченную. Порой казалось, что она меня дразнит, намеренно ставит себя под удар — и в последний момент увиливает. Кажется, я становлюсь одержим мухами — ну и жалкая же ирония судьбы.

17 января

Либо здравый смысл подводит меня, либо законы вероятности — в том виде, какой нам привычен и понятен, — покинули этот мир. Она явилась перед полуднем. Снова маневрирует у книги Мура. Как и вчера, попытки убить ее беспочвенны. Сделав пару кругов по комнате, опустилась на стол и уселась на край чернильницы, погрузила лапки и грудь в чернила, взмыла вверх и стала ползать по потолку, оставляя за собой фиолетовую закорючку. Потом улетела. Закорючка как закорючка, похожа и на вопросительный знак, и на цифру 5.

Так все же 5? Или вопрос? Прислуга отеля пока не заметила эту отметину. Остаток дня и вечер прошли без чудес — муха больше не появлялась, но я на всякий случай держу пузырек с чернилами плотно закрытым. Неужели меня мучает совесть из-за Мура, вызывая видения? Быть может, этой мухи и вовсе не существует в реальности.

Быть может.

18 января

Служащий отеля увидел знаки на потолке. Подтвердил их реальность: они настоящие. Какой-то бред. Сегодня около одиннадцати часов утра я сидел и заполнял документы по своей новой работе, как вдруг что-то пронеслось мимо моего лица, шлепнулось в чернильницу и тут же взмыло вверх. Я поднял глаза и завороженно смотрел, как муха выводит на потолке очередную закорючку. Новый чернильный след представлял собой большую, теперь уже вне всяких ошибок распознаваемую цифру 5 — еще одну. Два нечестивых фиолетовых глифа подрагивали перед моими глазами, словно смеясь надо мной.

Попробовал достать тварь газетой. Не поддается. Собравшись с духом, вышел, купил в лавчонке незастывающий клей и чернильницу — точно такую, какая стояла на моем столе. Дома наполнил ее клеем и поставил на место прежней. Заставил себя сесть и возобновить те дела с бумагами. Следил.

Лишь к трем пополудни послышалось уже знакомое жужжание. Она сделала круг над чернильницей и улетела. Стала атаковать меня — я в который раз промахиваюсь, рука уже не столь тверда. Она летит к полке, выписывает пируэты у трактата Мура. К этой книге ее будто привязывает некий зловещий интерес.

Худшее было впереди. Оставив наконец в покое книжную полку, муха переместилась к окну и стала ритмично колотиться о натянутую москитную сеть. После каждой серии ударов — выдерживала паузу и в точности их повторяла. Озадаченный, не мог сдвинуться с места, потом все же подошел к окну и попробовал ее убить. Безуспешно — насекомое перелетело к лампе и принялось выстукивать все ту же дробь на ее абажуре. Отчаявшись до нее добраться, я обошел комнату по кругу, плотно закрыл все двери и то окно, где в сетке сыскалась веха. Нужно уничтожить это назойливое отродье, пока из-за него я не схлопотал нервный срыв.

Понял, что она отстукивает по пять ударов.

Именно цифру 5 муха вывела ранее на потолке. Есть ли тут логическая связь? Мысль, конечно, совершенно безумна — мухи не обладают ни способностью к счету, ни зачаточным интеллектом. Эти маленькие биомеханизмы движимы лишь инстинктами. Наделяя муху даже самым примитивным разумом, я опускаюсь на уровень туземцев с их верой в заселение души в мушиное тело. Но откуда у нее эта дьявольская изворотливость, нетипичная для вида? Едва я отбросил свернутую в трубку газету и сел, пребывая в совершеннейшем смятении, отродье взвилось под потолок и покинуло комнату сквозь щель в том месте, где отопительная труба поднимается в номер этажом выше.

Ее исчезновение меня не успокоило — в голове уже выстраивалась цепочка небывалых подозрений. Допустим, туземцы кое-что смыслят. Допустим, их ересь о заселении души в тело насекомого хотя бы отчасти правдива. Тогда чье конкретно сознание заключено в этой мухе — Генри Мура? По всему выходило, что передо мной — одна из тех особей, что улизнули в ту пору, когда был ужален мой враг. Выходит, это та самая муха, что разделалась с ним? С леденящей душу ясностью я вспомнил, как муха, укусившая Батту, в мольбе протягивала лапки ко мне. И еще — ту газетную историю о Дайсоне, разбуженном необычным поведением схожего насекомого. Возможно ли, чтобы действия мухи направлял разум умершего человека — разум, исполненный желания отомстить? И этот дьявольский интерес к труду о насекомых покойного Мура…

Я прогнал все эти мысли. Им на смену пришла жуткая уверенность, что муха заражена всеми мыслимыми поветриями Африки. Учитывая зловещую целенаправленность маневров, вытворяемых ею, логично предположить, что на пути ко мне она пировала гниющим мясом зараженных животных так часто, как только было возможно. Мой разум, очевидно, истощен — я уже приписываю насекомому способность к логическому мышлению.

Позвонил администратору отеля, попросил прислать человека для заделки отверстия рядом с трубой отопления, а также всех прочих щелей в моем номере. Сослался на досадную мушиную активность, ко мне отнеслись с сочувствием и пониманием. Едва пришел рабочий, я попросил его взглянуть на потолок. Он тоже видит чернила на нем — значит, все реально. Похожесть узоров на цифры настолько озадачила его, что он долгое время не мог отвести от них взгляд, словно гадая о чем-то. В конце концов он заделал все щели, какие только нашел, и починил москитную сетку; теперь все окна снова можно держать открытыми. Надо думать, он увидел во мне помешанного — в номере-то не летало ни одной мухи. Мне без разницы. Сейчас вечер — летучее отродье не кажет носу. Одному Всевышнему ведомо, что оно от меня хочет и чем все это обернется.

19 января

Я напуган — тварь прикоснулась ко мне; что-то странное происходит, и ныне жертвой зловещего плана становлюсь я сам — утром муха ворвалась в номер, пролетела у меня прямо над головой, стала биться о сетку — четыре удара в этот раз.

Помню, я крикнул — будучи, очевидно, не в себе: «Мур, ради бога, что тебе нужно?!» Муха сразу же снялась с сетки и, подлетев ко мне, описала дугу, словно сделала широкий поклон, после чего уселась на излюбленную обложку «Двукрылых…». По крайней мере, так о происходящем доложили мне глаза — но могу ли я теперь им доверять, не знаю.

Потом случилось самое страшное. Я намеренно оставил дверь в номер распахнутой — в надежде на то, что насекомое вылетит вон, если только раньше я не доберусь до него. Где-то в половине двенадцатого я затворил дверь, взял книгу и погрузился в чтение. Ровно в полдень что-то защекотало мне шею пониже затылка. Потрогал то место, но ничего не обнаружил. Но уже спустя мгновение щекочущее чувство возобновилось, и не успел я и глазом моргнуть, как летучее отродье вылетело из-за спины и повторило свой издевательский поклон! После же муха покинула номер через замочную скважину — до того мне и в голову не приходило, что она сможет протиснуться в настолько узкое отверстие!

В том, что она ползала по мне, сомнений не было. Дважды садилась на шею, однако — не стала жалить. Внезапно, похолодев от страха, я вспомнил, что именно так — сзади, в шею, около полудня, — был поражен сам Генри Мур. До конца этого дня муха более не появлялась, но я принял меры предосторожности — заткнул бумагой замочную скважину, а мухобойку из газеты держал под рукой, чтобы пустить в ход, как только замечу муху при открытии двери.

20 января

Все еще отказываюсь верить в оккультную подоплеку дела, но при этом меня никак не желает оставлять роковое предчувствие. Боюсь, с этой напастью мне никак не сладить.

Сегодня перед полуднем дьявольская муха возникла с внешней стороны окна. Снова — тот же фокус, только в этот раз — три удара. Когда я приблизился к окну, она улетела. Но я не намерен сдаваться, поэтому предпринял еще одну попытку расквитаться с ней. Вытащив из рам сетки, я смазал их клеем с обеих сторон, а затем вернул на место. Пусть попробует еще по ним постучать — тут-то и настанет твари конец.

Остаток дня прошел спокойно. Смогу ли я сохранить способность мыслить трезво?

21 января

Веду записи в вагоне поезда, следующего в Блумфонтейн. Полный провал. Отродье берет верх. Оно дьявольски хитрое, и уловки мои не работают. Этим утром оно появилось за окном, но не прикоснулось к сетке. Вместо этого — выводило в воздухе круги, по два подряд, перемежаемые зависаниями в воздухе. Проделав этот трюк несколько раз, насекомое улетало прочь. Нервы на пределе. Я понимаю, что мне отпущен срок. Ведь «пять» было в понедельник, а во вторник — уже «четыре», в среду — «три», а сегодня — «два». Полдня собирался, еду ночным экспрессом в Блумфонтейн. Может, и зря, но что мне еще остается?

22 января

По приезде в Блумфонтейн заселился в гостиницу «Апельсин». Номер отличный, полон удобств, но страх не оставляет меня и здесь. Закрыл все двери и окна, заткнул все замочные скважины, проверил, нет ли где щелей, задвинул плотно портьеры — но за минуту до полудня заслышал глухой стук в одну из оконных сеток. Я подождал — стук повторился после паузы, длительной, издевательской паузы.

Конечно же, там, за шторой, я снова ее увидел. Постучала, описала круг, смылась. Едва держась на подкашивающихся ногах, я отошел от окна и распластался на софе. Один. Значит, один удар, один круг, один день — столько мне осталось до незнамо чего? И что мне делать — спасаться бегством еще раз или держать глухую осаду здесь?

После часового отдыха я почувствовал в себе прилив сил и велел прислать в номер как можно больше съестных припасов в виде консервированной и наглухо запакованной пищи, а также стопку скатертей и салфеток. Завтра ни под каким видом, ни на единый миллиметр я не отворю ни дверь, ни окно. Принеся продукты и столовые принадлежности, чернокожий слуга одарил меня странным взглядом, но меня более не беспокоило, насколько эксцентрично или безумно я смотрюсь. Меня угнетал страх куда более сильный, чем тот, что навлекаем смехом ограниченных масс. Сложив припасы, я изучил каждый миллиметр стен, заткнул всякую, даже и микроскопическую, щелочку, какую только смог обнаружить. После этого я, наконец, почувствовал, что впервые смогу уснуть по-настоящему спокойно.

[Дальнейший текст написан неровным, торопливым, трудночитаемым почерком]

23 января

Почти полдень, и воздух пропитан предчувствием катастрофы. Несмотря на бессонную ночь, проведенную в поезде, встал очень рано и долго пытался сосредоточиться, проглядывая купленные на перроне газеты. Неумолимый отсчет дней угнетает меня. Не ведаю, сами ли силы природы восстали против меня, или я просто сошел с ума.

До одиннадцати утра бесцельно слонялся из угла в угол по комнате. Обернулся на очень слабый шорох — где-то рядом с пакетами с провизией. Проклятая муха потирала лапки, устроившись на ярком картоне одной из упаковок. Схватив газету, я попытался прихлопнуть ее, отрешившись от страха, — и в этот раз меткость подвела меня. Стоило мне рвануться к ней, как муха перелетела на стол. Поползав по трактату Мура о двукрылых, дьяволица воспарила к часам на каминной полке и приземлилась на циферблат у отметины в двенадцать часов.

Она медленно движется, выписывая полный круг. Проползает под минутной стрелкой, огибает часовую, возвращается к двенадцати, взлетает — и с жужжанием опускается обратно. Это какая-то новая угроза, некий знак? Теперь я суевернее любого черномазого. Сейчас уже начало двенадцатого — что ждет меня в полдень? Чем я могу себе помочь?

Да, я все еще могу. Есть одно средство — жаль, не подумал об этом раньше, да и сейчас меня толкает к нему лишь безнадега. В моем врачебном саквояже есть все ингредиенты для приготовления хлорноватистого газа. Я протравлю комнату ядовитыми парами и убью муху, защитив себя марлевой повязкой с нашатырем. Конечно, подобная задумка требует крайне осторожного исполнения. Ужасное насекомое может напасть на меня, пока я буду готовить все необходимое. Постараюсь вести записи параллельно процессу.

Позднее

Оба препарата, хлорноватая кислота и двуокись марганца, у меня под рукой, нос и рот закрыты основательно сделанной повязкой. Держу наготове колбу с нашатырем — смачивать марлю, пока пары ядовитого газа не рассеются. Оба окна закрыл. Все готово, но поведение мухи мне решительно не нравится. Тварь крадется от цифры 12 к надвигающейся минутной стрелке. Возможно, это — последняя глава в моей хронике. Нет смысла отрицать то, о чем я и сам давно уж догадался. Всходы зерна истины произрастают из небывальщины легенд, и мне с горечью остается признать, что за мной охотится не муха цеце, а умерший ее стараниями Генри Мур. Значит, моей душой он намерен вытеснить свою из этого крохотного тельца? Что ж, пусть попробует меня укусить. У меня есть трипарсамид, а раскаяние уже ничего не решит — Мур свою смерть заслужил. Будь что будет.

Позднее

Муха застыла на девятом делении — без четверти двенадцать. А сейчас половина. Марля на лице смочена нашатырем, склянки на столе раскупорены и готовы к бою. Это моя самая последняя запись перед тем, как я смешаю кислоту и двуокись марганца и протравлю номер парами хлорноватистого газа. Каждый миг на счету, но я обязан довести дневник до конца — лишь эти записи хранят меня в подобии здравомыслия. Муха беспокойно шевелит крыльями, минутная стрелка клонится к ней. Сейчас я возьму кислоту…

[Конец дневника]

Воскресным утром, 24 января 1932 года, когда никто так и не смог достучаться в триста третий номер гостиницы «Апельсин», где жил весьма чудаковатый тип, один из слуг-негров отпер комнату запасным ключом, но тут же, крича, сбежал вниз и известил администратора о страшной находке. Тот, позвонив в полицию, вызвал также и хозяина гостиницы. Последний и сопроводил в номер констебля де Витта, следователя Боггарта и доктора ван Кейлена.

Мужчина, которого они нашли внутри, лежал на полу мертвым. На лице, закрывая рот и нос, у него был повязан воняющий аммиаком марлевый лоскут. Лицо покойника отчего-то выражало ужас, поневоле передавшийся и вошедшим в комнату. На левой стороне шеи мертвеца доктор ван Кейлен обнаружил синюшный след укуса, окольцованный алым вздутием, — такие обычно оставляют мухи цеце и другие, еще более опасные, африканские насекомые. Но, как показало обследование, смерть вызвал спровоцированный, судя по всему, сильным испугом сердечный приступ, а не сам укус, хоть последующее вскрытие и выявило в крови следы trypanosomiasis.

На столе умершего нашли гроссбух в потертом кожаном переплете, перо в чернильнице и саквояж врача с тиснеными золотом инициалами Т. С., две склянки с кислотой и двуокисью марганца и пузырек нашатыря. Он-то и потребовал повторного осмотра, так как в нем кроме жидкости находилось что-то еще. Присмотревшись, следователь Боггарт установил, что этим посторонним предметом была мертвая муха. То был некий гибридный уродец в родстве с мухой цеце, но расцветка его крыльев, сохранивших, несмотря на воздействие сильного раствора аммиака, трудноуловимый лазурный тон, стала для всех загадкой. Соображения на сей счет имелись у доктора ван Кейлена, памятовавшего об одной давнишней заметке в газете, и вскоре они подтвердились сведениями из обнаруженного в номере дневника. Лапки и брюшко мухи были, по-видимому, окрашены чернилами, причем столь основательно, что аммиак не растворил цвет. Можно было предположить, что насекомое перед тем побывало в чернильнице, хотя крылышки его при этом не пострадали. Но как ухитрилась муха оказаться в пузырьке с аммиаком, имеющем столь узкое горлышко? Не могла же она забраться туда намеренно.

И тут на любопытные глаза констебля де Витта попались надписи на потолке. Окликнув остальных, он указал на них пальцем, — доктор ван Кейлен, уже долго листавший гроссбух в потертой кожаной огранке, с трудом оторвал взгляд от страниц, чье содержимое постоянно нагоняло на его лицо то недоверие, то удивление, то легкий страх.

Штрихи и пятна на побелке, вполне могущие быть оставленными перепачкавшейся в чернилах мухой, складывались под пристальным взором во вполне узнаваемое подобие букв. Следователь Боггарт, движимый чутьем эксперта, огляделся кругом в поисках предмета или постамента, что помог бы оставить надпись на такой высоте. Не найдя ничего подходящего, он снова уставился наверх, перепуганный и изумленный.

Доктор ван Кейлен разобрал надпись первым. Его спутники, затаив дыхание, слушали, как он произносит одно за другим слова небывалого послания, столь невероятным образом, наспех и коряво, выведенные там, куда не могла бы дотянуться рука человека:

МОЙ ДНЕВНИК. МУХА УЖАЛИЛА — УМЕР — ЧЕРНЫЕ ПРАВЫ, ЧТО-ТО ДЕРЖИТ МЕНЯ В ЕЕ ТЕЛЕ. ВЫБОРА НЕТ. ПРИДЕТСЯ УМЕРЕТЬ ЕЩЕ РАЗ.

И тогда повисшую тишину нарушил шелест страниц, и ван Кейлен — теперь уже вслух — начал читать, знакомя своих спутников со зловещей хроникой Томаса Слоунвайта.

Кошмар на пляже Мартина

Я никогда не слышал даже приблизительно адекватного объяснения кошмару на пляже Мартина. Несмотря на большое количество очевидцев, ни одно из свидетельств не сходится в фактах с другими. Показания, взятые местными властями, содержат бездну расхождений.

Возможно, эта туманность естественна ввиду неслыханного характера самого случая — пережившие его до сих пор пребывают обескураженно в тени собственного страха. Немалые усилия по предотвращению широкой огласки были приложены управлением фешенебельного отеля «Вейвкрест» — возможно, сказалось и это обстоятельство. Так или иначе, о случае много где заговорили после выхода статьи профессора Элтона «К вопросу об изученности человечеством гипнотических состояний».

Здесь я постараюсь представить максимально последовательную версию. Будучи одним из свидетелей кошмара, я считаю, что он должен быть предельно точно задокументирован и изучен хоть бы и на случай повторного столкновения с чем-то подобным. Пляж Мартина снова стал популярным местом для купания, но я содрогаюсь, когда думаю о нем. Теперь я, похоже, на сам океан не способен взглянуть без содрогания.

Порой судьба выстраивает сюжеты в полном соответствии с канонами драматургии. До того, как восьмого августа тысяча девятьсот двадцать второго года грянул апогей кошмара, курортная публика переживала период беззаботной любознательной оживленности. Я имею в виду события семнадцатого мая, когда команда парусного траулера «Альма Глостерская» под руководством капитана Джеймса Орна после почти сорокачасового противостояния одолело самое настоящее морское чудовище. Иначе о том существе не скажешь — его размер и облик произвели в научном сообществе ажиотаж столь великий, что несколько бостонских зоологов оплатили в срочном порядке таксидермию внушительной туши.

В длину морской монстр насчитывал примерно пятнадцать метров и обладал примерно четырехметровым обхватом. Несомненно, это была жаберная рыба, претерпевшая некоторые загадочные мутации — вместо грудных плавников у нее имелись шестипалые хватательные конечности, наблюдались рудименты лап; нетипичной структурой обладала чешуя, в центре черепа был утоплен один-единственный массивный глаз, подразумевавший абсолютно не характерный для рыб тип зрения. Более того, тщательно исследовав тело, зоологи заключили, что существо не развилось до конца — то есть, является, вопреки впечатляющим габаритам, недавно появившимся на свет детенышем. После такого заявления общественный интерес к улову Орна достиг необычайных высот.

Капитан с характерной для янки деловой хваткой раздобыл судно достаточно большое, чтобы разместить на нем экспонат, и стараниями нанятых плотников переоборудовал его в этакий музей на плаву. Отправившись на юг, в район респектабельных курортов, он встал на якорь у пляжа Мартина, прямо напротив отеля, и принялся обирать желающих лично увидеть морское чудо курортников.

Поразительная анатомия чудовища и его популярность у посетителей-ученых, живущих неподалеку или прибывших издалека, сделали его настоящим гвоздем сезона. То, что трофей Орна безмерно уникален и вполне способен совершить прорыв в морской биологии, понимал даже недалекий. Натуралисты обсуждали, сколь сильно существо отличалось от пойманного у берегов Флориды гигантского сельдяного короля, и отмечали тот факт, что средой обитания монстра почти наверняка были глубокие донные области — тысячи футов от поверхности вод. Мозг и главные органы существа, по их мнению, указывали на необычайно высокую степень развития — совершенно несоизмеримую с той, что до сих пор ассоциировалась с классом рыб.

Утром двадцатого июля шумиха усилилась из-за пропажи судна и его ценного груза. Во время шторма накануне ночью оно сорвалось с якоря и бесследно сгинуло в открытом море — вместе с охранником, неосмотрительно заночевавшим на борту в бурю. Капитан Орн, быстро заручившись поддержкой ученых и целой флотилией рыбацких лодок из Глостера, совершил тщательный и исчерпывающий поисковый круиз, единственным результатом которого стала новая волна интереса и разнотолков. К седьмому августа все надежды были оставлены, и Орн вернулся в «Вейвкрест», чтобы закончить свои дела на пляже Мартина и посовещаться с теми учеными, что еще остались там. Кошмар, напоминаю, грянул восьмого числа.

Стояли сумерки, и серые чайки низко парили над берегом, а восходящая луна начала прокладывать на водах сверкающую дорожку. Все эти подробности важно держать в уме для воссоздания полной картины произошедшего. На пляже в тот час — парочки на променаде и припозднившиеся купальщики, спустившиеся с зеленого холма в северной стороне, где стоял небольшой коттеджный поселок. Кто-то почти наверняка вышел провести вечер за пределами внушительной громады фешенебельного отеля. Невдалеке расположились несколько других очевидцев, праздно проводивших время на высокой, хорошо освещенной фонарями веранде «Вейвкреста» и делавших вид, что наслаждаются музыкой из роскошного танцевального зала внутри. Эти наблюдатели, в числе которых — сам капитан Орн и ученые, присоединились к группе на пляже прежде, чем ужасное действо вошло в необратимую фазу. Недостатка в свидетелях определенно не было, так почему столь многие из них потом сомневались в том, что видели? Неужели так силен был их страх?

Точных данных о том, когда кошмар начался, нет, хотя многие упоминали практически полную луну «примерно в футе» над стелившейся по горизонту мглой. Этот факт врезался им в память не случайно, а в связи с довольно странным явлением, которое предстало их взору, — с тихой, осторожной и в то же время какой-то зловещей зыбью, накатывавшей с далекого горизонта по мерцающей полосе отраженных лунных лучей, но рассеивающейся, не достигая берега.

Многие не замечали это явление, пока о нем не напомнили более поздние события; но зыбь, по-видимому, была очень заметной и отличалась по частоте и характеру движения от обыкновенных волн близ нее. Кто-то даже сказал, что она походила на музыкальный ритм — в том смысле, что за ней будто стояла работа некоего потаенного разума. И когда последний из амплитудных следов растворился у далекого черного рифа, откуда-то из-под воды вырвался вдруг ужасающий крик, жалобный вопль муки и отчаяния — увы, лишь теперь я понимаю, что это была всего-навсего имитация человеческого голоса.

Первыми на крик среагировали два дежуривших спасателя — двое крепышей в белых купальных костюмах, на груди у которых красовалась надпись, заявляющая об их профессии. Привыкшие к спасательным работам и крикам утопающих, на сей раз они ничего знакомого в том страшном вое не услышали — но, повинуясь чувству долга, быстро совладали с оторопью и поспешили на помощь.

Поспешно схватив надувной круг с закрепленным на нем мотком веревки, один из них быстро побежал вдоль берега к месту скопления толпы. Оттуда, хорошенько раскрутив свой снаряд, он забросил его в море — в том направлении, откуда доносился крик. Круг ударился о волны, и толпа затаила дыхание, вот-вот ожидая увидеть несчастного, чье отчаяние породило столь безутешный крик.

Но вскоре выяснилось, что спасение не было быстрым и легким делом, потому что, как ни тянули веревку двое крепких мужчин, кто-то, схвативший круг с другого конца, не давал сдвинуть ее ни на йоту. Более того, стало понятно, что веревку натягивают с равной — если не с большей — силой в противоположном направлении. Через несколько мгновений неведомая сила, оказавшаяся с другой стороны спасательного каната, сбила спасателей с ног и потащила в воду.

Один из них, придя в себя, тотчас же позвал на помощь толпу на берегу, которой он бросил оставшийся моток веревки, и в ту же минуту к спасателям присоединилось немалое число добровольцев, в числе первых — сам капитан «Альмы Глостерской» Джеймс Орн. Более дюжины рук отчаянно тянули за толстую веревку, но все безрезультатно.

Как бы усердно ни налегали на трос люди на берегу, странная сила с другого конца ни в чем им не уступала — и меж двух противоборствующих сторон натянулась самая настоящая звенящая струна. Как спасатели, так и очевидцы терялись в догадках касательно того, с чем имеют дело. Предположение о тонущем человеке давно отбросили; наперебой высказывались догадки о кашалотах, батискафах и доисторических чудовищах. Там, куда спасателей изначально привело сострадание, теперь властвовало любопытство, и канат тянули с мрачной решимостью раскрыть тайну.

Наконец, когда сошлись на том, что спасательный круг, должно быть, проглотил кит, капитан Орн крикнул стоящим на берегу привести корабль, чтобы приблизиться, загарпунить и выволочь на берег незримого титана. Несколько моряков тут же бросились разыскивать ему подходящее судно, в то время как другие подбежали заменить капитана у веревки, — никто не сомневался, что именно ему предстоит руководить ловчей командой. Собственно, Орн в тот момент наверняка уже не думал, что все дело в простом ките. Ему уже довелось наткнуться у этих берегов на самое настоящее чудовище, будто рожденное древними мифами приморских народов, и он давно уже терзался вопросом, как может выглядеть и вести себя взрослая особь того вида, чей пятнадцатиметровый представитель был всего-навсего детенышем.

И тут с ужасающей внезапностью открылось обстоятельство, превратившее всю сцену из удивительной в ужасную и ошеломившее буквально каждого на пляже: когда капитан Орн повернулся с намерением покинуть свой пост у каната, то обнаружил, что обе его руки будто приросли — необъяснимая сила удерживает их в жестко зафиксированном положении. Через мгновение он понял, что попросту не может отпустить веревку.

О его бедственном положении тут же догадались остальные — и при попытке сделать то же, что и он, столкнулись с идентичной проблемой. Спасательный отряд непреодолимым и загадочным образом стал единым целым с пеньковым тросом, который пусть медленно, но с безжалостной устремленностью стаскивал людей в море.

Нахлынул безмолвный ужас — объятые им зрители уподобились бездвижным статуям, и ныне полная их деморализация сличается по противоречивым свидетельствам и сбивчивым оправданиям своего на первый взгляд бессердечного бездействия. Я был одним из них — и я никого не осуждаю.

Даже полные ужаса и изумления возгласы и вскрики узников веревки стихли в какой-то момент — видимо, перед лицом неведомых сил они покорились судьбе, стоя в бледном свете луны и вслед за раскачкой каната клонясь то в одну, то в другую сторону. Волны незаметно подобрались к их коленям, затем — объяли по пояс. Лик ночного светила наполовину укрылся за вуалью облаков, и в полусумраке вереница тел походила на змею, извивающуюся в тисках незаметно подкравшегося змеелова.

Веревка становилась все крепче и крепче по мере того, как увеличивалась сила тяги в обоих направлениях, и ее волокна набухали от поднимавшейся все выше соленой воды. Тем временем прилив отвоевывал себе все больше суши — и там, где еще недавно резвились дети или прогуливались влюбленные, теперь бушевал пенистый поток. Легион паникующих зевак слепо попятился назад, когда вода ударила по ногам, в то время как зачарованная шеренга у каната, не издавая ни звука, уходила все дальше в волны. Толпа, кое-как сомкнувшая ряды за пределами досягаемости прилива, таращилась на обреченных, не пытаясь оказать какую-либо помощь. В воздухе витал кошмарный страх перед надвигающимся злом, какого мир никогда прежде не знал.

Минуты, казалось, растянулись в часы, а вереница тел все еще виднелась над быстро поднимающимся приливом, замедленно-ритмичными колебаниями задавая ритм композиции кошмара. Над восходящей луной теперь уж плотно сгустились тучи, дорожка света на воде почти исчезла. Время от времени во мраке случался проблеск белизны — то мелькало бледное лицо какого-то из беспомощно оглядывавшихся назад узников троса.

Все быстрее и быстрее собиралась гроза, и вот первые молнии расцветили небосвод. За первыми негромкими раскатами грома последовали куда более уверенные, мощные; и вскоре на пляж Мартина один за другим стали обрушиваться звуковые удары оглушительной, с ума сводящей силы. И вот налетел сильнейший раскат, чье эхо, казалось, сотрясло воды и сушу разом, — следом же хлынул ливень, чья ожесточенность победила ослепший мир. Словно сами небеса разверзлись, чтобы излиться мстительным потоком.

Зрители, действовавшие инстинктивно, несмотря на отсутствие сознательной и связной мысли, теперь отступили по ступеням утеса на веранду отеля. Слухи дошли до гостей внутри, так что беженцы окунулись в атмосферу ужаса, почти равного их собственному. Думаю, что уже тогда в народ пошли наидичайшие слухи, хотя наверняка утверждать не могу.

Иные из постояльцев отеля в страхе сбежали назад в свои номера. Другие же остались наблюдать мучительную экзекуцию зачарованной шеренги, то уходящей под волны целиком, с головой, то вновь выныривающей на неспокойную поверхность в прерывистых вспышках молний. Я помню эти головы, помню выпученные остекленевшие глаза, в которых плескался ужас и морок нашей темной вселенной. Все печали, грехи, страдания, бесплодные надежды и несбыточные чаяния, тревоги, ярость и боль всех эпох нашли в них отражение — то были очи, горящие душераздирающей мукой вечно пылающего ада.

И пока я всматривался вдаль, заметил среди волн еще один глаз — один-единственный, огромный, тоже ярко горящий, но горящий чувством и намерением столь чуждыми, что мозг мой списал все на галлюцинацию, наваждение. Зажатая в неведомых тисках, хорда узников удалялась в глубины; что кричали и о чем молили в последние минуты те люди, знают лишь демоны черных вод и ночных ветров.

Разъяренное небо разродилось новым невиданной силы звуком — на его фоне прежний раскат казался слабым, незначительным. В ослепительном блеске небесного электричества я в последний раз увидел шеренгу отчетливо — и уловил отзвук ее отдаленной агонии, единой на всех прикованных. И вдруг — любой прибрежный житель укажет на то, что морская погода на подобное горазда, но мне данное обстоятельство все равно показалось фантастическим, — буря кончилась, словно ее отрезало. С необъяснимой внезапностью прекратился дождь, и вот уже луна вновь бросала свой бледный свет на странно притихшее море.

Вереница узников троса исчезла под водой, а сама вода стала спокойна и пустынна, и только слабеющая рябь расходилась от далекого небольшого водоворота в том месте, откуда впервые донесся странный отчаянный крик. Я смотрел на эту предательскую полосу лунного блеска — чувства мои были обострены до предела, а разум находился в смятении, — и почти слышал, как темные бездны моря, неподвластные и недоступные человеку, насмехаются надо мной.

Четвертый час утра

Около двух часов ночи я понял, что он приближается. Великая черная тишина глубин ночи сказала мне об этом, и сверчок, стрекочущий с непотребной настойчивостью, утвердил мои опасения. Я не вполне верил в это раньше, ведь пророчества мстительных сумасбродов редко принимаются всерьез. Кроме того, меня нельзя было по справедливости винить за то, что случилось с ним в четыре часа утра в то ужасное утро, память о котором никогда не покинет меня. И когда, наконец, он умер и был похоронен на древнем кладбище прямо через дорогу от моих восточных окон, я был уверен, что проклятие не причинит мне вреда. Разве я не видел, как лопатами была разровнена глинистая почва на его могиле? Разве могут чьи-то крошащиеся кости принести мне гибель в точно означенный день и предреченный час? Так я думал до этой самой ужасной ночи, когда раздрай поселился в моей душе, былая уверенность улетучилась, а зловещий рок сгустился надо мной.

Я рано лег спать, тщетно надеясь урвать несколько часов сна, несмотря на пророчество, которое преследовало меня. Теперь, когда близился предзнаменованный час, становилось все тяжелее отделаться от смутных страхов, нашедших прибежище в моих мыслях. Пусть холод простыней успокаивал мое разгоряченное тело, я не мог найти ничего, что могло успокоить мой еще более разгоряченный ум. Так я и лежал, ворочаясь и беспокойно бодрствуя, пробуя сначала одно положение, затем другое в отчаянной попытке прогнать сном одну чертовски настойчивую мысль — о том, что должно произойти в четыре часа утра.

Было ли это ужасное волнение вызвано моим окружением — той угрюмой местностью, в которой я пребывал столькие годы? Почему, с горечью спрашивал я себя, я обстоятельствам позволил поместить себя именно в этот дом, именно в эту комнату с окнами на пустынную дорогу и кладбище, именно в эту ночь — из всех ночей? Пред моим мысленным взором встала каждая деталь этого скромного некрополя — его белая ограда, призрачные гранитные склепы и парящие ауры тех, кем питались черви. Наконец сила представления заставила меня зреть в глубины более отдаленные, более запретные, и я увидел под покровом могильных трав тех, от кого эти ауры исходили, — безмолвные и безмятежные силуэты мертвых. Кого-то, может статься, уложили в землю еще живым — поэтому так чудовищно изогнуто тело; а по чьим-то останкам уже ничего не различить — то побелевшие скелеты да сирые горсти праха. Праху я, признаться, завидовал сильнее всего.

Новый ужас настиг меня, когда воображение нарисовало его могилу. Туда глядеть я не осмеливался даже в мыслях — я бы закричал, если бы притягивавшую мой внутренний взор злую силу не остановил внезапный порыв ветра, возникший из ниоткуда среди спокойствия ночи. Ставень ближайшего ко мне окна отворился, задребезжал, ударившись о стену, и моему настоящему бодрствующему взгляду открылось настоящее древнее кладбище, раскинувшееся под ранней утренней луной.

Тот порыв ветра я принял за благо, но ныне знаю, что ухватился за оборвавшуюся вмиг соломинку. Не успел я окинуть взглядом залитый бледным светом ландшафт, как там, среди белеющих по ту сторону дороги могильных плит, возникло новое знамение — на сей раз очень явное, нисколько не фантомное. Над его могилой клубилась нечто вроде облака сгустившейся серой мглы; мгновение — и оно поплыло к дороге, становясь все более осязаемым и жутким.

Это вполне мог быть трупный газ, убеждал я себя, или обычный туман, но двигалось то явление преднамеренно, а не по воле ветра, и я, полуживой от давящего страха, не особо-то и удивился, когда на моих глазах клубящаяся эманация преобразилась. Намек был предельно прост и ясен — и потому столь ужасен: с каждым мгновением загустевая и уплотняясь, туман утрачивал полупрозрачность, формируя нечто вроде круга, прорезанного посередине, и когда волнение мглы улеглось, я понял, что вижу парящий над обочиной дороги циферблат часов — огромный, пронизанный и подсвеченный светом луны.

С этого момента отвратительные преображения следовали одно за другим. По нижней правой четверти призрачного циферблата проползло черное паукообразное нечто с троицей выступающих придатков, хищно вытянутых в мою сторону. Не сразу я сообразил, что тварь, наверняка налитая изнутри ядом, формой своей пытается изобразить римскую цифру IV — на часах появилась единственно существенная отметина, время свершения надо мной возмездия. Внезапно, выпроставшись вперед с чуть вогнутой плоскости циферблата, черное нечто неким совершенно необъяснимым образом начало приближаться ко мне, раскрываясь в процессе бутоном из отвратительных нитевидных присосок, чье мельтешение — неспешное поначалу, но быстро набравшее головокружительную скорость, — чуть не свело меня с ума. Вскоре нити ожившей тьмы, заструившись в открытое окно, затрепетали прямо надо мной, и венцом тому ужасу послужило болезненное обострение моего слуха — я начал улавливать все те неясные и загадочные звуки, что прорезали напряженную тишину ночи. Тысячекратно усиленные, они в один голос напоминали мне о неотвратном четвертом часе. Напрасно я надеялся, натянув на голову одеяло, приглушить их, тщетно пытался скрыть их в собственных криках. Бессильный и недвижимый, я мучился от каждого шороха — даже укрывшись с головой, я не смог найти спасения от пронзительного стрекота мерзких насекомых снаружи. Их однообразные литании грозили свести с ума, высверливая в куполе болезненной тишины отверстия, сквозь которые ужас этой ночи находил дорогу ко мне.

В конце концов я отбросил никчемный покров с измученной головы — единственно для того, чтобы застать прибавление сатанинских фантомов. По выбеленным стенам спальни тут и там сновали черные жуки — бесконечно малые и омерзительно огромные; не было им числа. В незначительных деталях каждый из них обладал гротескной индивидуальностью, в общих же чертах — все они соответствовали одному и тому же кошмарному образцу, несмотря на их чрезвычайно разнящиеся размеры. Я снова попытался отгородиться от ненормальности ночи, но, как и прежде, тщетно. Ползучие твари на стене увеличивались и уменьшались в размерах, приближаясь и удаляясь, наползая друг на друга, насмехаясь и грозя, и на черных панцирях у каждой из них, отчетливо оттиснутая, белела проклятая римская цифра «четыре» — как будто мне не хватило предыдущего намека!

Оставив попытки силой мысли сокрушить этот кружащийся кошмар, уличить его в том, что он невозможен, — и тем самым развеять, я снова бросил взгляд в открытое окно — и увидел покинувшее свою могилу чудовище; если раньше оно было ужасно, то теперь стало поистине неописуемо. Слагавшая его белесая мгла сменилась адским алеющим заревом, протянутые ко мне черные нити превратились в настоящие языки огня. А он — его дух, призрак, не знаю, как еще назвать, — все смотрел и смотрел на меня из темноты с сардоническим торжеством, и его глаза горели ужасно близко ко мне, и вместе с тем — где-то далеко-далеко. Огонь, облизывая стены, поглощал демонических насекомых, выплясывавших там четырехтактную сарабанду, но, даже сгорая, даже рассыпаясь искрами, эти наваждения слагали раз за разом вертикальную черту перед развилкой-«викторией» — напоминая, какой час утра решит мою судьбу.

И этот час совсем близок. Все звуки и видения закружились хаотической раскаленной каруселью. Моя спальня словно тонет в вулкане… откуда-то издалека доносится безумный свист… сначала слабый, он нарастает, достигает рвущего барабанные перепонки пика, после чего — затухает вновь, оставляя в моей бедной голове отзвук — как от пронесшегося мимо на безумной скорости тяжелого состава… я уже не знаю, чего бояться, я смирился — огненный зверь плывет ко мне из смога, два разведенных в стороны раскаленных перста с железными когтями метят мне в горло, третий попирает грудь. В оплывающем от жара воздухе, среди клубов дыма мне отчетливо видно его лицо — черты еще узнаваемы, хотя в нем теперь больше от адской горгульи, чем от человека; огненная геенна изуродовала его, но не сделала слабее. И теперь я знаю, что судьба моя взаправду предрешена — грозя мне, сумасброд не бросал на ветер слов, и моя непричастность к его участи не обережет меня от злой воли, так жаждущей беспричинной мести. Он полон решимости возместить мне долю того, что сам выстрадал — в тот призрачный утренний час; он твердо намерен переправить меня посредством пламени из этого мира в другой, известный лишь безумцам и одержимым демонами.

В самом сердце пожара, поглощающего мою спальню, за шипением от прикосновения огненных когтей проклятого к моей плоти, различаю я слабый жужжащий звук, издаваемый часами на каминной полке, — звук, говорящий мне, что вот-вот пробьет час, чье имя закипает в хриплой глотке потусторонней твари; проклятая пора в аду — четвертый час утра.

Поэзия и боги

Сырым, мрачным апрельским вечером, в пору после окончания Великой войны, Марсия осталась наедине со странными мыслями и неслыханными желаниями, коим было тесно даже в ее просторной гостиной двадцатого века — оттого и воспаряли они в туманные выси и мчали на восток, к далеким оливковым рощам Аркадии, знакомым Марсии лишь по снам. Рассеянно войдя в комнату, она погасила яркие люстры — и теперь полулежала на мягком диване близ одинокой тусклой лампы, что отбрасывала на стол для чтения зеленый свет, успокаивающий и восхитительный, совсем как лунное сияние, просачивающееся сквозь заросли, окружающие античные алтари. В своем простом открытом платье черного цвета Марсия казалась истинной дочерью современной эпохи, но сегодня ей особо остро чувствовалась глубина той пропасти, что пролегла меж ее душой и всем этим прозаическим окружением.

Был ли тому виной странный дом, где Марсия жила, — холодная обитель, где отношения всегда были натянутыми, где все жильцы вели себя друг с другом как посторонние? Или дело в некоем более масштабном и менее поддающемся объяснению рассогласовании времени и пространства, в угоду которому она родилась слишком поздно, слишком рано или слишком далеко от тех краев, где ее душа чувствовала бы себя вольготнее, чем в дисгармоничной и не ведающей красот современности?

Чтобы развеять настроение, с каждой минутой все сильнее овладевавшее ею, она взяла со стола свою тетрадь и стала подыскивать целебные стихи. Поэзия лечила ее беспокойный ум лучше всякого иного средства, хотя и в ней встречалось порой много такого, что умаляло желаемый эффект. Над ландшафтами даже самых возвышенных стихов висел холодный смог стерильного уродства и сдержанности — так пыль на оконном стекле застилает великолепный закат, разгорающийся снаружи.

Неспешно листая страницы тетради, будто в поисках неуловимого сокровища, Марсия вдруг увидела нечто такое, что развеяло ее томление. Если бы некий сторонний наблюдатель прочел сейчас ее мысли — сказал бы, что она открыла для себя некий образ или грезу, гораздо более близкую к недостижимому абсолюту, чем все образы и грезы, бывшие в ее жизни доселе. Ей попался белый стих — жалкий компромисс поэта, перемахнувшего через прозу, но не дотянувшегося до божественной мелодии рифм; но звучал в том стихе непринужденный и живой голос поэта, застывшего в восхищении перед красотой во всем ее блеске. И пусть выверенной рифмы, превращавшей кружево слов в музыку, в нем не было, уловила в том стихе Марсия трепет волшебных крыл и дикую, спонтанную гармонию — ту гармонию, что отсутствовала в связанных условностями строках, успевших набить оскомину. По мере того как она углублялась в тот стих, окружающее постепенно исчезало, и вскоре вокруг нее осталась лишь дымка грезы и усыпанные звездами сферы за гранью времен, куда только боги и мечтатели дерзают наведываться.

Это просто луна над Японией —

Белокрылая мошка-луна,

В том краю, где кукушка баюкает

Гаутаму с тяжелыми веками.

Крылья белые лун-мотыльков

Запорхают на улицах города,

И похитят фонарный багрянец

Из заботливых девичьих рук.

Это просто луна в гуще тропиков —

Экзотический белый цветок,

Что небесным теплом отогреется

И раскроет свой нежный бутон,

Тогда воздух наполнится запахом,

И свирель разыграется в сумерках,

В свете бледных цветочных небес.

Это просто луна. Мимо пагоды

Пронесут ее реки небесные.

Серебром чешуи пескарей

Озарится роса в ветках ивовых,

Лунной рябью подернутся кладбища

И в таинственных храмах сады.

Облака в небесах затуманенных —

То парящих драконов следы.

Из тумана грезы Марсия взывала к пульсации звезд, приветствуя наступление новой счастливой эпохи и возвращение древнего бога Пана. Прикрыв глаза, она повторяла строфы, сокровенная мелодия коих представлялась ей россыпью кристаллов на дне ручья в утренний час — до поры скрытых, но готовых лучезарно засиять при рождении дня:

— Это просто луна над Японией… белокрылая мошка-луна… это просто луна в гуще тропиков… экзотический белый цветок… и свирель разыграется в сумерках, в свете бледных цветочных небес… пронесут ее реки небесные…

И вдруг из мглы выступил юноша невиданной красоты. В руке он нес кадуцей[74], голову его украшал крылатый шлем, а на ногах его красовались золоченые сандалии. Он трижды взмахнул жезлом, полученным когда-то у Аполлона в обмен на лиру о девяти струнах, вознес на чело спящей девушки венок из лавра и роз — и, поклонившись ей, молвил слово:

— О Нимфа, красой превосходящая златовласых сестриц Кианеи[75] и небесных насельниц Атлантиды, возлюбленная Афродиты и благословенная Палладой, — ты сумела открыть тайну богов, заключенную в красоте и песне! О прорицательница, что краше Кумской сивиллы[76] в ту пору, когда ее только вкусил Аполлон, — истинна твоя жажда новой эпохи, ибо даже сейчас на Менале[77] Пан вздыхает и потягивается во сне, желая пробудиться и узреть всюду кругом себя маленьких фавнов в венках из роз и античных сатиров. В своем стремлении ты угадала то, о чем не помнит ни один смертный, за исключением немногих, отвергнутых миром, — что боги никогда не были мертвы, а только спали сном и видели божественные сны среди лотосов в саду Гесперид, что лежит по ту сторону закатного золота. Близится время их пробуждения, когда холод и серость исчезнут, и Зевс вновь воссядет на Олимпе! Море у берегов Кипра уже трепещет пеной пен — в последний раз в поднебесном мире такое случалось лишь в седой древности; и ночами пастухи на горе Геликон внемлют причудливому ропоту и полузабытой песне. Леса и поляны в сумерках полнятся белыми призрачными фигурами, и по воле юного месяца со дна вековечного океана восстают потаенные чудеса. Боги терпеливы, сон их долог, но ни людям, ни титанам не дозволено слать им вечный вызов. Корчатся титаны в безднах Тартара, под весом огненной Этны стонут порождения Урана и Геи. Уж близок новый день, когда человеку придется ответить за то, что отринул он богов на многие века; но во сне своем боги стали добрее, и не грозят людям те узилища, куда заключают отвергнутых. Вместо этого гнев их поразит тьму, заблуждение и уродство, исказившие ум человека, и после смертные вновь заживут в радости и красоте под управленьем бородатого Сатурна[78], прославляя его, как в прежние времена. Этой ночью ты познаешь милость богов и увидишь на Парнасе те сны, которые боги веками слали на землю, напоминая — нет, не мертвы мы еще! Ибо поэты — суть сны божьи, и в каждую эпоху кто-нибудь из них, сам того не сознавая, передает в творениях своих благую весть из лотосовых садов по ту сторону заката.

И Гермес, молвив свое слово, ринулся в небесную высь, бережно неся на руках спящую девушку. Овеваемые легкими ветрами, дующими с пика Эола, они летели над благоуханными теплыми морями, пока не достигли Зевса, восседавшего на двухвершинном Парнасе. Златой его трон по правую руку окружали Аполлон и музы, а по левую — увитый плющом Дионис и разгоряченные усладами вакханки. Такого великолепия Марсия никогда прежде не видела, ни наяву, ни во сне, но его безумный блеск не причинил ей вреда, как не причинило и сияние величественного Олимпа, — ибо в этом малом дворе отец богов умерил свою славу ради взора смертной. Пред увитым лаврами входом в Корикийскую пещеру[79] восседали в один ряд шесть благородных фигур с внешностью смертных, но с лицами богов. Сновидица узнала их по тем изображениям, что уже видела раньше, — и поняла: то были божественный Меонид[80], славный Данте Стигийский, поправший смерть Шекспир и познавший хаос бытия Мильтон, великий Гете и любимец муз Китс. Они и были те глашатаи, коих боги отправляли на землю передать смертным, что Пан не умер, а только спит, — ведь именно поэзией боги взывают к людям.

И вот Громовержец изрек:

— Дочь моя — ибо ты воистину принадлежишь к моему несчетному потомству, — узри же на почетных тронах из слоновой кости величественных посланцев, которых ниспослали боги, дабы в словах и писаниях людей сохранился след высшей красоты. Многие иные песнопевцы справедливо увенчаны лаврами в людской обители, но этих увенчал сам Аполлон, и посему я усадил их подле себя — как смертных, говорящих на языке богов. Мы долго грезили в лотосах и говорили лишь во сне, но близится время, когда голоса наши не умолкнут более, — это время пробужденья и перемен. И снова Фаэтон скачет низко, опаляя поля и осушая ручьи. В Галлии одинокие нимфы, растрепав свои волосы, плачут у иссякших фонтанов, и сосны склонились над реками, чьи воды красны как кровь. Арес и его подданые ушли, объятые божественным безумием, — и возвратились; пресытились неестественным восторгом Деймос и Фобос. Теллус стонет от горя, и лица людей похожи на лица эриний[81], как в ту пору, когда Астрея[82] бежала в обитель небесную, и сами боги погрязли в долгих распрях, не тронувших лишь этот горный пик. Среди сумятицы той, готовый возвестить о своем пришествии, но прячущий прибытие свое, поныне пребывает наш последний рожденный посланник, в чьих снах есть все образы, которые снились другим посланникам до него. Именно его мы избрали, чтобы слить воедино, в одно славное целое, всю красоту, какую мир знал прежде, и написать слова, в коих найдет отраженье вся мудрость минувшего. Он — тот, кто возвещает о нашем приходе и воспевает грядущие дни, когда фавны и дриады вернутся в облюбованные рощи. Направлен наш выбор был теми, кто сидит ныне среди нас на роскошных тронах у Корикийской пещеры; в песнях их да услышь грядущее с приходом вестника богов величие. Внимай их голосам, когда один за другим они поют тебе здесь. Каждую ноту ты снова услышишь в грядущей поэзии; поэзии, которая принесет мир и радость твоей душе, хотя искать ее тебе придется в мрачные годы. Внимай чутко, ибо каждый аккорд, сокрывшись, снова явится тебе после того, как вернешься ты на землю, — как воды Алфея, уйдя под землю в Элладе, потом соединились с хрустальными ручьями Аретузы на далекой Сицилии[83].

И поднялся Меонид, древнейший из бардов, взял лиру свою — и пропел гимн Афродите. Марсия не знала ни слова по-гречески, но это послание не напрасно дошло до ее ушей, ибо в таинственном ритме звучало то, что обращалось ко всем смертным и богам и не нуждалось в толкователе. И так же легко и с восторгом она воспринимала небесную музыку стихов Данте и Гете на незнакомых языках. Но вот слуха ее коснулись понятные слова — звучал Эйвонский Лебедь[84], некогда — бог среди людей, и все еще — бог среди богов:

Уйду святой обет вершить — о, напишите,

Чтоб ваш любезный сын, властитель милый мой,

Бежал кровавых сцен войны. Благословите

Жизнь мирную его под кровлею родной[85]…

Еще более знакомыми оказались исполненные бессмертной гармонии строки Мильтона, ныне уже не слепого:

Иль пусть светильник твой в полночный час

Замечен будет в той высокой башне,

Где ты, презрев уют, покой домашний,

Пестуешь ум, смирением лучась.

Велик Гермес — твой проводник и гид,

А дух Платона — преданный учитель,

Давно покинув смертную обитель,

Он все же жив — бессмертьем знаменит[86].

Последним прозвучал юный голос Китса, самого близкого из всех посланцев к веселому роду фавнов:

Пускай напевы слышные нежны,

Неслышные, они еще нежней;

Так не смолкайте, флейты! Вы вольны

Владеть душой послушливой моей.

<…>

Когда и мы, свой возраст расточив,

Уйдем, — и нашу скорбь и маету

Иная сменит скорбь и маета,

Тогда — без притчей о добре и зле

Ты и другим скажи начистоту:

«В прекрасном — правда, в правде — красота,

Вот все, что нужно помнить на земле»[87].

Когда певец умолк, из далекого Египта, где по ночам Аврора оплакивает на берегу Нила своего убитого сына Мемнона, донесся шум ветра. Розовоперстая богиня подлетела к трону Громовержца и, преклонив колени у подножия, воззвала:

— Владыка, пришел час отворять Восточные Врата.

И Феб, передав лиру Каллиопе, своей невесте среди муз, приготовился отправиться в украшенный драгоценными камнями и колоннами дворец Солнца, где его ждали взнузданные кони, запряженные в золотую колесницу дня грядущего. Тогда Зевс сошел со своего резного трона и, возложив руку на голову Марсии, молвил:

— Дочь моя, близится рассвет, и вернешься ты домой до пробужденья смертных. О том, что жизнь подчас сера, не горюй, ибо тень ложных верований скоро исчезнет, и боги снова будут ходить среди людей. Непрестанно ищи нашего глашатая, ибо в нем ты найдешь покой и утешение. По его слову твои стопы будут направлены к счастью, и в его мечтах о красоте твой дух обретет все, чего жаждет.

И юный Гермес нежно подхватил девушку и понес к угасающим в свете зари звездам — обратно к западной стороне, поверх невидимых морей.

Прошел не один год с той поры, как Марсия увидела во сне собрание богов на Парнасе.

Сегодня она сидит в той же просторной гостиной, но не одна. Исчез прежний дух томленья, ибо рядом с ней — тот, чье имя сияет славой, молодой поэт, у чьих ног возлежит весь мир. Он читает для нее свою новую рукопись — этих слов еще никто не слышал, но когда дойдут они до слуха всех людей, пробудятся мечты и надежды, оставленные многие века назад, когда в Аркадии Пан погрузился в дрему и великие боги уснули среди лотосов в садах Гесперид, за краем земли. Марсия внемлет поэту, и под нежный ритм и таинственную мелодию стихов ее душа впервые обретает покой. В них узнаются ей отголоски дивных нот фракийца Орфея, что приводили в движение скалы и леса на склонах Эвроса. Когда же певец умолкает и пылко испрашивает ее мнения, что еще может Марсия ему ответить, кроме как: «Се стих, угодный богам»?

И говоря так, она вновь вспоминает видение Парнаса — и далекий звук могучего голоса, изрекшего: «По его слову твои стопы будут направлены к счастью, и в его мечтах о красоте твой дух обретет все, чего жаждет».

Крадущийся хаос

Об удовольствиях и страданиях, получаемых от потребления опиума, написано много книг. Восторги и ужасы Де Квинси и искусственный рай Бодлера сохранены и переданы с тщанием, сделавшим их бессмертными; мир прекрасно осведомлен о прелестях и пугающих тайнах тех темных царств, в которые уносится одухотворенный мечтатель. Но сколько бы о том ни говорилось, никто пока не осмелился раскрыть природу тех фантастических видений, что раскрывает дурман для ума; никто даже намекать не пытается на витиеватое направление неведомых дорог, по которым неодолимо влечет опиоманов.

Например, Де Квинси переносился в Азию, в эту страну призрачных теней, древностью своей превосходящую многие расы и времена, где «непомерный исторический возраст народа и имени подавляет в человеке всякое ощущение молодости»; но дальше он не осмеливался идти. Те же, кто переступал роковой предел, редко возвращались — и, даже возвращаясь, либо молчали, либо впадали в безумие.

Я принимал опиум всего однажды — во время чумы, когда врачи лекарствами старались заглушить агонию, излечить которую были неспособны. Мне досталась чрезмерная доза — доктор едва держался на ногах от напряжения и усталости, — и я погрузился в бредовый вояж. В конце концов я вернулся, и даже сохранил жизнь, но мои ночи с тех пор полнятся странной памятью, и я запретил врачам когда-либо снова давать мне опиум.

Боль и биение в голове были совершенно невыносимы, когда мне вводили наркотик. О будущем я не думал — побег от мук с помощью лекарств, сна или смерти занимал все мысли. Горячечное состояние не позволяет точно установить момент перехода — но, сдается мне, он имел место сразу после того, как внутренний тремор перестал распространять по телу боль. Я совершенно точно не воспринимал мир нормально в тот момент — повторюсь, передозировка имела место. Чувство падения, чудным образом не связанное с притяжением и направлением, ошеломило меня; одновременно с тем я улавливал незримое присутствие множества других существ в неисчислимом изобилии, существ бесконечно разнообразной природы, более или менее притом родственных со мной. Иногда мне казалось, что я не столько падаю, сколько Вселенная или Время проносятся мимо меня. Вдруг боль прекратилась. Я стал ассоциировать жуткую внутреннюю дрожь с чем-то извне — и падение тоже оборвалось, уступив ощущению тревожного, непродолжительного покоя. Когда я внимательно прислушался, мне показалось, что дрожь мою рождает огромное непостижимое море, чьи зловещие колоссальные буруны сокрушают некий пустынный берег после шторма титанической силы. И вот я открыл глаза.

На мгновение мне показалось, что все вокруг меня перепуталось, словно проецируемое изображение, напрочь утратившее фокус, но постепенно я осознал, что пребываю в гордом одиночестве в странной и прекрасной комнате со множеством окон. Я не имел ни малейшего представления о том, что это за комната, так как мои мысли были еще далеки от ясности, но я заметил разноцветные ковры и драпировки, искусные резные столы, стулья, пуфы и диваны. Ажурные вазы и орнаменты давали представление о чем-то экзотическом, пусть и не вполне чужеродном. Убранство это недолго владело моим вниманием — медленно и неотвратимо в мой разум вдруг вполз, вздымаясь над всеми прочими впечатлениями, головокружительный страх неизвестности. Страх тем больший, что природы его я счесть не мог — все мои чувства поглотило ощущение надвигающейся опасности. Не смерти, нет, — но какой-то безымянной и неслыханной твари, невыразимо жуткой и отвратительной.

Теперь стало ясно, что источником моего страха выступало таинственное биение, чье непрекращающееся эхо грохотало в моем изнуренном мозгу. Похоже, оно шло извне и из-под пола той комнаты, где я находился. Глухие удары причудливо переплетались с ужасающими образами, рожденными моими чувствами — какое-то жуткое существо притаилось за обитыми шелком стенами, и за окружавшими меня стрельчатыми окнами то и дело мелькала его тень, постоянно ускользая от прямого взгляда. Заметив на окнах ставни, я сомкнул их все, стараясь не смотреть наружу. С помощью кремня и огнива, найденных на одном из столиков, я разжег легион свечей в затейливых канделябрах на стенах. Искусственный свет и закрытые окна до некоторой степени успокоили мои нервы: единственное, от чего не удалось отгородиться, — то монотонное биение, разносившееся по комнате. Но теперь, чувствуя себя увереннее, я нашел этот звук столь же завораживающим, сколь пугающим он представлялся мне ранее. Мне даже захотелось узнать, что вообще способно издавать его. Раздвинув бархатные шторы в проеме, что был ближе всего к источнику звука, я выглянул в короткий, богато убранный гобеленами коридор, оканчивавшийся резной дверью и большим эркерным окном. Все мое существо тут же неудержимо повлекло к тому окну, в то время как смутное опасение с соразмерной силой удерживало меня на месте. Когда я приблизился-таки к нему, то увидел вдали беснующуюся водную воронку. Встав у самого подоконника и оглядевшись по сторонам, я позволил дикой картине внешнего мира обрушиться на меня с полной сокрушительной силой.

Моим глазам предстало зрелище, недоступное до сих пор ни одному из смертных; лишь горячечная фантазия или преисподняя опиума могла породить его. Строение, куда я попал, возвышалось на крохотном участке суши — вернее, на том, что от суши осталось. Три сотни футов отвесной стены отделяли меня от кипящего безумия вод. По обе стороны от здания, в котором я находился, зияли свежевымытые пропасти красноватой глины, тогда как передо мной тяжелые волны продолжали набегать и с жуткой методичностью пожирать уцелевший клочок земли. В миле или больше от стен поднимались и опадали грозные валы по меньшей мере в пятьдесят футов высотой, а вдали, у горизонта, грозно зависли тучи фантастических очертаний. Темно-багровые, почти черные, волны цеплялись за податливые красные берега, подобно алчным неуклюжим пальцам. Я не мог отделаться от ощущения, что некая злобная морская воля объявила войну на уничтожение всей сущей тверди — подстрекаемая, возможно, разгневанными небесами.

Оправившись наконец от оцепенения, в которое ввергло меня это противоестественное зрелище, я обнаружил, что опасения мои были не напрасны. Пока я смотрел, берег заметно уменьшился, и оставалось совсем немного времени до того, как подмытое жестокими валами здание неминуемо рухнет в морскую бездну. Поэтому, поспешив к противоположной стороне здания, я нашел дверь — и тотчас же вышел, заперев ее на оставленный в замочной скважине ключ причудливой формы.

Теперь я мог получше рассмотреть окрестности — и сразу же заметил, что враждебные друг другу вода и суша будто разделены надвое. По разные стороны узкого мыса, на котором я стоял, казалось, раскинулись разные миры. Слева от меня море вздымало большие зеленые волны, накатывавшиеся на берег в лучах слепящего солнца. В самом том солнце и даже в его положении на небе было что-то такое, что заставило меня содрогнуться; но что это было — не мог я сказать тогда и не могу сказать сейчас. Справа от меня тоже было море, но — голубое, умиротворенное, лишь слегка волнистое, хотя небо над ним было темным, а размытый берег казался скорее белым, чем красноватым.

Теперь я обратил свое внимание на землю — и нашел повод для нового удивления, ибо растительность показалась мне абсолютно незнакомой; ничего подобного я не видел в жизни, и даже в книгах подобные обличья флоры мне не попадались. По-видимому, находился я не то в тропическом, не то в субтропическом климате — косвенно верность догадки подтверждал царящий кругом зной. Порой мне казалось, что я могу провести странные аналогии с видами растений на моей родине — хорошо известные, они вполне могли принять все эти необычные формы при радикальной перемене климата. Но вот гигантские, всюду проросшие пальмы мне явно были чужды. Дом, только что покинутый мной, был очень мал — не больше коттеджа, — но стены его были выточены из мрамора, а архитектура представляла сверхъестественный гибрид западных и восточных элементов стиля: к примеру, крытая алой черепицей крыша, хоть и зиждилась на классических коринфских колоннах, формой своей напоминала пагоды Китая. От двери протянулась дорожка кипенно-белого песка, около четырех футов шириной; по обеим сторонам ее покачивались величественные пальмы и незнакомые цветущие кусты и травы. Все мое существо охватило желание броситься бежать вдоль этой путеводной тропы, словно неведомый злобный дух бушующих вод преследовал меня, и я не стал противиться.

Сперва тропа забирала немного вверх по склону, потом я добрался до пологого гребня. С него узрел я, как на ладони, весь мыс с коттеджем, необозримый простор черной воды за ним, зеленое море с одной стороны от него, голубое море с другой — и довлеющий над всем этим безымянный, не поименованный никем рок. Никогда в реальном мире не видел я ничего подобного — и все же как отделаться от ощущения, что где-то в точности такое место есть?

Бросив последний взгляд, я твердо зашагал по острову, раскинувшемуся передо мной. Тропинка бежала вдоль светлого берега, впереди и справа виднелась великолепная долина, вся заросшая экзотическими травами выше моего роста. У самого горизонта одиноко маячила колоссальная пальма, подзывая к себе. Непостижимость всего увиденного вкупе с чувством облегчения оттого, что мне удалось бежать с мыса, где пребывал я во власти прямой угрозы, на время ослабили тревогу, но стоило мне остановиться, устало опустившись на дорожку и бездумно утопив руки в теплом бело-золотистом песке, как вновь меня обуял страх. Что-то неизъяснимо скверное, гораздо более жуткое, чем дьявольская пульсация прибоя, затаилось в высокой шуршащей траве, и я вскочил, выкрикивая громко и бессвязно:

— Кто здесь? Тигр? Покажись!

В памяти как раз всплыл древний классический рассказ о тигре[88], который я читал когда-то в детстве. Редьярд Киплинг звали его автора; я с невероятным трудом вспомнил его имя, но мне не помнился почему-то нелепым тот факт, что я счел его древним писателем. Желая немедленно разыскать эту книгу и уточнить даты, я уже почти было повернул назад к дому-коттеджу, но благоразумие вкупе с притягивающим видом далекой пальмы остановило меня.

Не знаю, было ли в моих силах противиться чарующему зову того далекого дерева. Как будто от того, достигну ли я его, зависела моя жизнь — так я чувствовал себя. Сойдя с тропы, я взялся карабкаться на четвереньках по склону долины, не убоявшись тварей, которые могли прятаться в траве. Я решил бороться за жизнь и разум как можно дольше против всех угроз моря и суши, хотя временами рокочущий пульс моря становился непереносимым, сливаясь с коварными шорохами из травяных зарослей, и я не раз замирал, в страхе схватившись руками за голову. Казалось, минули эпохи, прежде чем я дополз до пальмы и лег под ее спасительной тенью.

Новые события, последовавшие затем, наполнили душу противоречивыми чувствами ужаса и восторга. Всякий раз, вспоминая их, я испытываю великий трепет, и даже не берусь истолковывать. Едва я улегся под раскидистыми листьями, как передо мной возникло дитя невиданной красоты. Наделенное чертами ангела и фавна одновременно, странное существо, казалось, излучало сияние в густой пальмовой тени. Оно улыбнулось и протянуло ручку, но, прежде чем я встал и заговорил, воздух наполнила изумительная мелодия, выводимая хором незримых певчих. Высокие и низкие ноты сливались в эфирной гармонии; солнце опустилось за горизонт, и в сумерках я увидел лучистый нимб вокруг головы ребенка.

Хрустальным голоском он обратился ко мне:

— Здесь твой путь окончен. Мы прибыли от сияющих звезд, чтобы спасти тебя и забрать в счастливый город Телоэ, что находится за потоками Аринурии.

Пока дитя говорило, я различил мягкое сияние между листьями пальмы — и поднялся с земли, чтобы приветствовать певцов, чьи голоса только что услышал. Это были боги — он и она; такой красотой не обладают простые смертные. Они взяли меня за руки, говоря:

— Идем с нами, дитя, — ты услышал наши голоса, и теперь ты спасен. В Телоэ, в стороне от Млечного Пути, за теченьями Аринурии, есть города из янтаря и халцедона. На их куполах о множестве граней сверкают изображения странных и прекрасных звезд; там резные мосты пролегают над реками жидкого золота, по которым увеселительные баржи направляются в цветущий Китарион Семь Солнц. И в Телоэ, и в Китарионе живут лишь молодость, благодать и упоение, и не слышно там иных звуков, кроме смеха, песен и музыки лютни. Только богам дозволено жить в Телоэ, городе золотых рек, но и ты заживешь там.

Зачарованно прислушиваясь, я вдруг ощутил перемену в окружении. Пальма, недавно заслонявшая мое уставшее тело, теперь была на некотором расстоянии слева и значительно ниже меня. Я парил в воздухе, сопровождаемый не только странным ребенком и сияющей парой, но и постоянно увеличивающейся толпой светящихся, увитых виноградными лозами юношей и девушек с развевающимися на ветру волосами и радостными лицами. Мы плавно воспаряли в воздух — все вместе, словно влекомые благоухающим ветерком, который дул не с земли, а из золотистых туманностей свыше, и дитя шепнуло мне на ухо, что я должен всегда смотреть вверх, в звездный путь, и никогда — назад, на планету, только что мною покинутую.

Юноши и девушки завели сладкозвучные песнопения под аккомпанемент лютни, и я почувствовал, как меня окутывает умиротворение и счастье, более глубокое, чем я мог себе представить в жизни. Но один-единственный звук изменил мою судьбу — и лишил меня души.

Сквозь восхитительный хор певцов и лютнистов, словно вступая с ним в насмешливую демоническую гармонию, пробился из нижних бездн непотребный рокочущий пульс жуткого океана. И пока черные буруны ввинчивали мне в уши свое суровое откровение, я забыл слова маленького проводника — и оглянулся назад, на обреченный мир, из которого, как показалось мне, благополучно спасся.

Сквозь эфир я видел, как проклятая Земля вращается, вечно вращается, как гневные и бурные моря грызут дикие пустынные берега и плюются пеной в шаткие башни покинутых городов. Под призрачной Луной проплывали виды, которые я не смогу описать, и картины, которые никогда не забуду: пустыни мертвой глины и джунгли разрухи и упадка в местах, где некогда простирались густонаселенные долы и деревни моей родины, черные водовороты там, где когда-то возвышались могучие храмы моих предков. У Северного полюса клокотали болота ядовитых папоротников и миазмы испарений, шипящие под натиском бесконечно вздымающихся волн, что ярились и рвались из содрогающихся глубин. Оглушительный гром расколол ночь, и поперек пустыни пустынь пролегла дымящаяся трещина. Черный океан все еще пенился и клокотал, пожирая пустыню по обе стороны, а расселина в центре ширилась и ширилась.

Теперь не осталось никакой земли, кроме пустыни, но бушующая вода не собиралась жалеть даже то немногое, что еще можно было поглотить. Внезапно мне показалось, что даже океан чего-то боится, боится темных богов в недрах Земли, которые сильнее злого бога вод, но даже если бы это было так — пути назад уже не было; пустыня слишком сильно пострадала от этих кошмарных волн, чтобы помочь им сейчас. Так океан пожрал остатки суши и влился в дымящуюся брешь, тем самым отказавшись от всего когда-либо им завоеванного. Покидая занятую твердь, вода обнажала смерть и разложение; стекая со своего незапамятно древнего ложа, она раскрывала темные тайны тех лет, когда само Время было молодо, а боги даже не родились. Над поверхностью воды медленно вырастали облепленные водорослями знакомые высотные сооружения. Бледные лилии лунного света расцвели на руинах Лондона, и Париж восстал из водной могилы — в последний раз подивиться на звезды. Затем показались могучие башни и громадные здания, тоже облепленные водорослями, но совершенно чуждые — одним своим видом вселяющие ужас сооружения, в бесконечно далеком прошлом возведенные там, где на памяти человечества никогда не было суши.

Болезненное биение стихло, остались лишь неземной рев и шипение вод, опадающих в расщелину. Пар, исходящий из недр, уплотнился и вуалью укрыл весь мир. Он был горячим — я чувствовал, как пылают мои лицо и руки; в страхе оглянувшись посмотреть, как действует он на спутников моих, я обнаружил, что все они исчезли. Потом все неожиданно кончилось, и я не помню ничего вплоть до того момента, как очнулся выздоравливающим на больничной койке… кроме, возможно, облака пара, извергшегося из пасти Плутона и сокрывшего твердь от моего взгляда. Безумные раскаты сотрясли дрожащий эфир, и небосвод отозвался криком нестерпимой боли; все кончилось в одной ослепительной вспышке, с одним оглушительным взрывом, с одним чудовищным выбросом всепожирающего огня; и дым от той катастрофы затмил бледную луну, осиротевшую в космической пустоте.

И когда дым рассеялся, я снова взглянул на Землю, но на фоне холодных, насмешливых звезд различил лишь гаснущее Солнце и мертвенные лики скорбных планет, оплакивающих свою сестру.

Память

В долине Низ тихо светит лукавая убывающая луна, тонкими рогами прокладывая себе путь сквозь смертоносную листву огромного анчара. В глубине долины, куда не проникает вовсе свет, снуют формы жизни, коим взгляд со стороны непотребен. Всякий переменчивый склон здесь зарос травой, а развалины павших дворцов — раскрошенные колонны и странные монолиты, меж коих бежит проложенная в незапамятные века мостовая, — туго оплетены что ползучими лозами, что вьюнками-побегами. И на деревьях, небывало вымахавших посреди упадочных дворов, резвятся маленькие обезьянки. Здесь им не страшны ни ядовитые змеи, ни легионы вовсе безымянных гадин, облюбовавшие подвалы опустевших жилищ.

Громадны камни, спящие под покровами сырого мха, и могучи были стены, сложенные из тех камней. Их строители чаяли, что простоят они долгие века; что ж, в какой-то мере они и поныне служат благой цели, ибо под сенью разбросанных тех глыб смиренные серые жабы обустроили свой смиренный серый быт.

На самом дне долины протекает река Век, чьи воды вязки и полны тины. Из скрытых источников поднимается она — и уходит в подземные гроты, так что Демон Долины не знает, почему ее воды так красны и куда лежит их путь.

И вот Джинн, охотник за лунным светом, обратился к Демону Долины, молвив:

— Я стар и многое позабыл. Поведай мне о деяниях и именах тех, кто строил здесь из камня, и просвети, что за облик имели они.

И Демон ответил:

— Я — Память, я полон премудростей прошлого, но так же стар. Те зодчие были подобны водам реки Век, а уж их-то невозможно постичь. Их поступки я не помню, ибо цена им была — один короткий миг. Их облик я помню смутно, но вроде бы походили они на тех маленьких обезьян, что скачут по деревьям. Я хорошо запомнил лишь имя, ведь оно созвучно названию этой странной реки. Человек — так звался тот давным-давно канувший зодчий.

Получив ответ, Джинн полетел назад к тонкой рогатой Луне, а Демон остался глядеть пристально на маленьких обезьянок, живущих на растущем в разрушенном дворе дереве.

Грибы Юггота

(поэзия)

Грибы Юггота

1. КНИГА

Царили здесь и тьма, и запустенье,

Туман, гонимый ветром, подступал,

По набережным, сумрачным аллеям

Морских скитаний дух немой блуждал.

Была там лавка древняя одна,

С замыленными ромбами окон,

В которых, пусть с трудом, была видна

Гора из книг — томов старинных сонм.

Я, очарованный, ступил под своды лавки

И древний гримуар я стал листать,

И в дрожь меня повергли те загадки,

Что вплетены в печатных строчек гладь.

Вкруг бросил взгляд — хозяин лавки, где ты?..

Лишь призрака мне смех служил ответом.

2. ПРЕСЛЕДОВАНИЕ

Под плащ я спрятал черный том, боясь,

Что взор чужой меня застигнуть может,

И нервным шагом, за плечо косясь,

Ушел я прочь, сомнениями гложим.

Слепые окна сплошь косых лачуг

Смотрели вслед, укором тихим кроя,

Мысль о жильцах, явившаяся вдруг,

Заставила меня шаги ускорить.

Никто не видел то, как том я взял, —

Но смех звучал тот странный в помраченном

Мозгу моем. И в страхе я гадал,

Что скрыто в книге, мною унесенной.

Путь предо мной стелился все странней,

И кто-то крался за спиной моей.

3. КЛЮЧ

И все же смог вернуться я домой,

Вдали остались лавка и причал,

Но почему-то у двери стальной

Я медлил — хоть в предчувствии дрожал.

В руках моих — сокровище, том-ключ

К двери, за коей — звездные поля,

Где чар язык, торжествен и текуч,

Звучит, миров границы охраня.

В руках моих — ключ к толкованью снов

О сумрачных лесах, закатных высях,

Что дальше самых дальних берегов,

До коих не достать и силой мысли.

В восторге глупом — все же я услышал,

Скрипит окно мансарды — там, под крышей.

4. УЗНАВАНИЕ

И вновь вернулся день ко мне, в который

Ребенком лишь единожды узрел

Снующие во мглистых рощах своры,

Безумью форм чьих не лежал предел.

Все, как тогда, — все то же буйство трав

Вкруг алтаря, взывали руны чьи

К Тому Без Имени, что в сумраке дубрав

Вдыхал веками жертвенниц дымы.

Узрел я труп, простерт на алтаре,

И понял: я совсем не на Земле,

А в странном дальнем мире, чуждом мне, —

То был Юггот, что в звездной пустоте

Вращается. Мертвец вдруг застонал —

В его чертах свои я распознал.

5. ПРИБЫТИЕ ДОМОЙ

Безликий Демон мне принес благую весть:

«Забыл ты Дом свой, но вернемся мы — он ждал,

Высок и славен — лестниц в нем не счесть,

По ним взойдешь на свой ты пьедестал».

Под нами проплывали купола

И башни, что вздымались ввысь из вод,

Шептали льстиво Демона уста:

«Ты обретешь себя меж тех высот!»

Я внял ему. И створки златых врат

Пустили нас в мир огненных озер,

Где на престолах — боги, что кричат

От ужаса — рок тень на них простер.

И тени той отдернул Демон креп:

«Твой дом!.. Ты жил бы здесь, не будь столь слеп!»

6. ЛАМПА

В пустотах гор мы лампу отыскали,

К чьей тайне ни один фиванский сан

Не знал ключа; со стен пещер взывали

В испуге глифы, что от зла оберегали,

Всему живому здесь завет навек был дан.

И там же — лампы бронзовый сосуд:

Сухой елей на дне — иного нет,

Но письмена на лампе, давний след,

Читались: «Сей сосуд есмь грех и вред»,

Другого смысла боле не несут.

Не страшен был нам гнет седых веков,

Разъяла подземелья мрак искра,

Елей, воспряв от сухости оков,

Тут вспыхнул — ярче яркого костра.

Дохнула лампа яростным огнем:

Объял он нас, и мы пропали в нем.

7. ПРИТВОРЩИК-ХОЛМ

Огромный холм навис над старым градом,

Задворки главной улицы поправший,

Лесист, могуч. Изгиб дороги рядом

Ведет к церквушке, в небо шпиль задравшей.

Две сотни лет судачит старичье —

Про Джо с холма, и что с ним после стало,

Как дохнут рядом птицы и зверье,

Как ребятня там без вести пропала.

Почтарь заехал как-то в городок,

Узрел: нет больше ни домов, ни люда,

Погнал скорее в Эйлсбери. Но толк

Был мал — одни лишь только пересуды.

Смеялись люди: «Малый, видно, бредил —

Коль у холма глаза и пасть приметил».

8. ПОРТ

Оставив Аркхем позади на много миль,

Я шел тропой, что вьется между скал

К обрыву, — глянуть вниз, на Бойнтон-Бич,

Покуда свет закатный не пропал.

Суденышко приметил я в волнах,

На мачте — парус, бризом обеленный,

Но поселил тот образ в сердце страх —

И я не стал махать ему, смущенный.

«Плывем из Иннсмута!» — мне вспомнился призыв

Из тех времен, что больше не вернутся.

Темнело, но все ж цели я достиг,

И вот в пейзаж желанный окунулся.

Внизу — все те же улицы, дома,

Но в городке — безмолвие и тьма.

9. ПРИГЛАШЕНИЕ НА БАЛ

О, то был город — давний мой знакомый,

Там сброд, ведомый сумрачной истомой,

Богам седым возносит песнопенья

В церквах, что глубоко уходят в землю.

Гниющи, опьяненны, полуживы —

Лачуги рыбоглазые столь лживо

Сгибаются в поклонах предо мной,

В береговую грязь сливая гной.

Минуя их, ищу я в этот вечер

Последний здешний праздник человечий;

Вот — башни замка, каменные пальцы…

Вдруг окна озаряются, и в вальсе

Кружат беззвучно пары мертвецов,

Все как один — без рук и без голов.

10. ПОЧТОВЫЕ ГОЛУБИ

…И я нырнул в трущобы тощих стен,

Чужие лица — демонов, святых,

Что были намалеваны на них, —

Овеществляли бред, забвенье, тлен.

И расцвели вдруг полчищем огней

Те улицы — и всюду, с плоских крыш

Взметнулся сонм почтовых голубей

Под барабанный бой, сгубивший тишь.

Я знал, кто изрыгал тот пламень злой,

Знал — птицы посещают мир иной

И легионы сумрачных планет,

Досужему уму где места нет.

Смеялся люд — но смех столь быстро стих:

Смерть почтари несли в клювах своих.

11. КОЛОДЕЦ

Тем временем Сет Этвуд, старый фермер,

Восьмой десяток разменявший уж давно,

Колодец начал рыть у самой двери.

С ним внук был Эйб один лишь — заодно.

Он сам потом свихнулся, как и Сет,

А тот на жерло крышку водрузил;

Но с тем не оборвалась цепь из бед:

Ведь Сет свою десницу отрубил.

Он умер, в кровь истек. Нелеп финал!

И, справив погребенья ритуал,

К колодцу мы пошли и крышку сбили:

Ряд скоб по стенам вниз сходил на мили.

Та крышка вновь была возвращена:

Ничем никто не смог достать до дна.

12. ПЛАКАЛЬЩИК

…Меня предупредили: не ходи

Чрез Бриггсов Склон, коль держишь путь в Зоар.

Колдун Уоткинс там повешен был,

В семьсот четвертом — но не кончился кошмар.

Досужий люд я слушать не хотел,

И Склон счел нужным просто обогнуть,

Но тут — старинный дом я углядел,

Что столь нежданно преградил мне путь.

Смотрел на дом я, шел к концу уж день.

И тут услышал чей-то слабый всхлип.

В окне мелькнула смазанная тень,

И я — прозрел! Издав испуга крик,

Прочь побежал — от дома с постояльцем,

Что человеком не был, но казался.

13. ГЕСПЕРИЯ

Закат зимы, горящий на снегах!

Земля вращается, часы бьют в городах,

И как мне хочется уйти вместе с тобой

В дверь декабря, в забытый год иной.

Где волшебство сияет, ослепляя,

Где приключеньям нет конца и края,

Где сфинксы, величавые мессиры,

Внимают сладким звукам дивной лиры.

К той Терре, где есть сонм цветов прекрасных,

Где нет идей, родившихся напрасно,

Где даже Время медлит свой отсчет,

Неся часы по глади тихих вод.

Жесток закон старинный! Лишь во снах

В желанных тех бываем мы местах.

14. ВЕТЕР-ЗВЕЗДОВЕЙ

В осенних сумерках один есть дивный час,

Когда снисходит ветр со звезд на нас,

По улицам пустым пройдет во мгле,

Погасит лампу позднюю в окне,

Закружит листья палые акаций

С космической, непостижимой грацией,

Завьет колечки дыма, бросит ввысь,

Где Фомальгаут рыщет, словно рысь.

Лунопоклонникам-поэтам дарит он

О югготских виденьях яркий сон

И ароматы дальних берегов

С пыльцой нездешних полевых цветов,

Как жаль, что Звездовей нас всех покинет,

И утром дивный сон бесследно сгинет.

15. АНТАРКТОС

В глубинах сна большая птица указала

Мне черный конус средь полярной мглы,

В кругу извечных снеговых завалов,

Рожденных непреложностью зимы.

Тропа живых туда не пролегала,

Лишь поутру звезда скользящий луч,

Великих Древних зная, направляла

На конус выше самых грозных круч.

И если б человек, безумец бравый,

Дерзнул открыть дорогу и туда —

То изумился бы: о, мать-природа, право,

Шутница, раз такое создала!

Но Птица скрытое дозволила зреть мне —

Замерзший взгляд в подснежной мертвой тьме.

16. ОКНО

Мой старый дом был словно лабиринт —

В пристройках разобраться я не мог,

Не раз по коридорам я бродил,

Не находя изведанных дорог.

И было в одной комнате окно,

Заложенное каменной плитой,

Узнать, какой секрет хранит оно, —

Такою с детства грезил я мечтой.

Чем старше рос, тем любопытней был,

И вот привел я каменщиков в дом,

Плиту они пробили — воздух стыл

Окутал нас; мы глянули в проем,

Они сбежали — я один остался

Смотреть на мир, что мне во снах являлся.

17. ПАМЯТНЫЙ СЛУЧАЙ

Над краем гор, прогалин и степей

Сияют звезды — так же, как и встарь,

В кочевьях освещал огонь костра

Мохнатый скот, и щелкал хор плетей.

А к югу вниз просторный дол сбегал

До темной и извилистой стены,

Что змею первобытному сродни,

Какого Хронос в камень заковал.

На холоде пробрала дрожь меня —

И я гадал, куда теперь пойду,

Но встал вдруг кто-то в зареве огня

И пригласил по имени к костру.

Приблизившись, взглянул я под клобук —

И вздрогнул — звал меня оживший труп.

18. ЙИНСКИЕ САДЫ

За той стеной, что где-то в облаках

Последним рядом плит своих теряется,

Сады цветут, и в чашечках-цветах

Трудятся пчелы и беспечницы купаются.

Там мостик есть — протянут над каналом,

Где древняя обитель отражается,

Там бродят цапли с опереньем алым,

Вишневых древ ветвистый стан склоняется.

Все так! И сны свои благодаря,

Я, предвкушенье боле не тая,

К стене приник — услышать звон ручья,

Шепот лозы, беспечниц голоса…

Услышать лишь — ведь предо мной стена,

В которой не прорезаны врата.

19. КОЛОКОЛА

Издалека я год от года слышал

Глубокий, мрачный звон колоколов,

И он звучал не от церковной крыши,

Его источник я сыскать не мог.

И так, и этак память волновал,

Но все никак не мог найти ответа,

Лишь — смутно: одно иннсмутское лето,

И чаек разгоняет пенный вал…

Напуганный, я вслушивался в звоны,

Что сотрясали мартовскую ночь,

Забыв про ливень, я прошел к балкону —

Мне нужно эту муку превозмочь!

Вдруг — ясно, где мелодия… Она

Неслась из глубины, с морского дна.

20. НОЧНЫЕ СТРАЖДЕЦЫ

О, из каких ползут они могил?

Сказать я не могу — но вот, летят,

Черны, рогаты, с парой страшных крыл

И с жалами, что гибелью грозят,

Меня — хватают! Грозный черный рой

Щекочет, рвет, глумится надо мной

И увлекает, ветром злым гоним,

К седым мирам, враждебным и чужим.

И, Токовых Вершин лишь достигая,

Меня те твари с высей низвергают —

К шогготам, что в зловодье чутко дремлют,

И я кричу — но крикам тем не внемлют.

О, если б звук сопровождал их приближенье,

О, если б лик имели эти привиденья!

21. НЬЯРЛАТХОТЕП

В конце времен пески Египта взволновались,

И в этот мир исторгли вестника сего:

Ему погонщики верблюдов поклонялись,

Его одежды были красны, как вино.

Его командам люди подчинялись,

Потом не помня, что он приказал,

И слухи все быстрей распространялись,

О звере, что покорно длань лизал

Ньярлатхотепа, раболепно труся следом,

И вот — поднялся из моря, неведом

Лишь до поры — подводный город Р’Льех.

И пробил час — последний час для всех.

В тот час, смяв им же созданный курьез,

Безумец-Хаос Землю в пыль разнес.

22. АЗАТОТ

Мы с Демоном вселенским прочь летели

Из мира измерений и пространств,

Туда, где нет ни времени, ни цели,

Где есть лишь Хаос — голый, без прикрас.

Презренный Хаос, автор мирозданья,

Ворчал о снах, чью суть не понимал,

Рождая звук, теряя очертанья, —

И сонм пажей крылатых заклинал.

Как тварей тех бодрили стоны флейты,

Которую в когтях Творец зажал!

Под звуки те — хоть верьте, хоть не верьте —

Миры встречали старт свой — и финал.

Сказал мне Демон: «Я — его послушник!»,

С усмешкой стукнув Бога по макушке.

23. МИРАЖ

Не знаю, есть ли он взаправду где-то

В потоке лет — один лишь из миров,

Что мне пришел в лучах иного света,

Блиставшего в границах моих снов.

Извивы рек, бойницы странных замков,

Гробницы света, крипты волшебства,

И свод небес багряный, предзакатный —

Как марево от зимнего костра.

Открыты взору моему безлюдны дали,

И вольных птиц полет под небесами,

Зов звонарей над старыми домами,

Звучащий непрерывными годами…

Не ведаю, как мне попасть туда,

И если я там буду, то — когда?

24. КАНАЛ

В глубинах сна исток нашел я злой,

Высоки и пусты дома — толпой

Все сгрудились у темного канала,

Нутро бурлит чье черною водой.

И — не приметить в городе живых,

Нет ни души на улице центральной,

Луна-принцесса свой огонь спектральный

Шлет в стекла окон — темных и пустых.

Шаги людские — вовсе не слышны,

Лишь плеск воды — тяжелой, маслянистой —

Под сводами опор мостов тенистых

Рвет мрачные полотна тишины.

Так почему эта вода черней чернила —

И не она ли эту местность отравила?

25. СВЯТЕЙШАЯ ЖАБА

«Святейшей Жабы гласа берегись!» —

Предупрежден был я, идя дворами

Домов на южном берегу реки —

Могильных плит, воздетых над веками.

Предупредил меня седой, что лунь, горбун.

Предупредил — и вмиг пропал куда-то,

И я застыл во власти странных дум,

В тени от крыш крутых и гнутых скатов.

Всмотревшись в карту местности, притих…

Но тут другой мне прокричал старик:

«Святейшей Жабы гласа берегись!»

Попятился я. Третий раз взмыл ввысь:

«Страшись Святейшей Жабы!..» — но сей крик

В зловещем кваканье растаял в тот же миг.

26. ФАМИЛЬЯРЫ

Жил Джон Уэйтли в миле от поселка,

В ветшающей избушке, что в горах,

Он малый был сомнительного толка,

Раз дал своей же ферме сгинуть в прах.

Джон время проводил, зарывшись в книги —

В подвале той избы он их нашел.

Морщины лик его избороздили,

Как черт стал страшен, да вдобавок — зол.

Решили люди — стал Джон колдуном.

Терпеть его могли с большим трудом,

И трех парней из Олсберри послали

За ним — но те, вернувшись, рассказали,

Что натравил на них Джон чернокрылых тварей,

Их напугали те — и от избы прогнали.

27. МАЯК ДРЕВНЕГО ВЛАДЫКИ

Над Ленгом, где скалистые вершины

Вонзились в неба звездный абсолют,

Ночами свет заметен диковинный,

И пастухи молитвы ему шлют.

Средь них тогда проходит шепоток,

Что свет — от маяка идет, а в нем

Живет Владыка Древний — одинок,

И с Хаосом болтает ни о чем.

Еще, прошепчут люди вам с опаской,

Лицо его сокрыто желтой маской,

Не врет коль форма маски — этот лик

Безмерно чужд и, верно, очень дик.

На тот маяк ходили люди в прошлом,

Где все сейчас — сказать уж невозможно.

28. ПРЕДВОСХИЩЕНЬЕ

Загадочные есть в сем мире вещи,

Предвосхищенье будят, что в душе,

У горизонта, вижу, дивно блещет

Ход в мир, богам дозволенный — не мне.

Наверное, рискни я вдаль податься,

Догнать тот горизонт, забыв покой, —

Я б, вырвавшись, мог за Предел умчаться,

И в чудо окунуться с головой.

Увы! Доступно мне лишь наблюденье

Селений старых, сумрачных лесов,

Морей, брегов и древних построений,

Холмов, огней луны, прекрасных снов.

Они — то, чем живу я вот уж долго,

Они — за горизонт моя дорога.

29. НОСТАЛЬГИЯ

Однажды в год, в печальном свете осени,

На берегу, где моря синева,

Нам птицы, в опереньях чьих — сплошь проседи,

Расскажут — где-то там есть сторона,

Исполненная красочных террас,

Где ветви древ, задумчиво сплетясь,

Как купол, кроют темный, старый грот, —

Туда всех птиц зов памяти влечет.

И над морями реют птицы, глядя —

Не промелькнет ли где их белый град,

Но все вокруг — лишь синева пустая,

И, бросив все, назад они летят.

Под толщей вод — объект исканий их,

Без птичьих трелей, в сонме рыб немых.

30. ФОН

Изобретенья новизны столь чужды мне —

Ведь я рожден был в старом городке,

Под черепицей выложенной крышей,

В краю, с которым рядом море дышит.

Резные моей комнатки оконца

Обласканы лучами были солнца,

Там, где георгианство правил бал, —

На фоне этого я рос и я мечтал.

Сокровища эпохи суеверий

Всех духов зла манят заветной дверью,

И рвутся они к ним из измерений,

Заслон минуя вечный — Небо с Твердью.

Мгновений путы духи те порвут

И пред суд века дух мой призовут.

31. ОБИТАТЕЛЬ

Он стар был, когда млад был Вавилон,

Неведомо, как много лет дремал

Под слоем тверди, но пытливый ум вскопал

Его руины, и предстал пред нами он

Во всем величии еще не павших стен,

булыжником мощеных мостовых,

И статуй в виде бестий уж былых —

Таков был град, что взят землей был в плен.

Приметив каменистые ступени

На сходе к доломитовым вратам,

Заваленным камнями — тут и там,

Скрывающим подземные туннели,

Расчистили мы вход — но в страхе сдались,

Когда из-под земли шаги раздались.

32. ОЧУЖЕСТВЛЕНИЕ

Телесно оставаясь на земле —

То утром подтверждал всем солнца свет —

Ночами дух его витал везде,

Где только мог дерзнуть; в чреде планет

Видал он Яддит, разум сохранив,

Вернулся цел из Гурских областей,

Той ночью роковой он устремил

Свой дух в обитель мыслящих теней…

Наутро он проснулся стариком,

И в свете все предстало вдруг ином,

Родимый мир был сер, как глины ком,

И глуп, как миф, рожденный скучным сном.

С тех пор тот странник грез — тишéй воды,

И не вольется боле он в людей ряды.

33. ПОРТОВЫЕ СВИСТКИ

Над царством сгнивших куполов и крыш

Всю ночь от моря слышатся свистки,

И к берегам, что дико далеки,

Они несутся, вспарывая тишь.

Друг другу чужд, нестроен каждый свист,

Отдельно взят — услышь единый звук:

Свистки в иную форму облеклись

Раскрыв зодиакальный звездный круг.

С их звуками в туманы наших грез

Вторгаются — туманные вдвойне,

Радиоволны самых дальних звезд,

Виденья, что не сыщешь на Земле.

И в нотах хора, тише и слабей,

Звучат сигналы чуждых кораблей.

34. ЗАБРОШЕННЫЙ В ПРОШЛОЕ

По пустоши бесплодной, неживой,

Каменьев мшистых спинами тесним,

Я шел забытой путанной тропой,

Отвержен миром — ну и черт бы с ним.

Ни ветерка, ни звука от ветвей

Деревьев странных форм, и шорох трав

Утих; а я ступал быстрей, быстрей —

Тут вдруг возник утес, мой путь поправ.

Оплел утес, сбегая вниз ручьем,

Застывший черный лавовый поток,

И марш ступеней не для смертных ног

Прорезан кем-то был в потоке том.

По свету звезд, что в небе расцветал,

Я понял вдруг, что в прошлое попал.

35. ВЕЧЕРНЯЯ ЗВЕЗДА

В ночи звезду — сиянье янтаря —

Нашли мои уставшие глаза,

И этот светоч яркий указал

Дорогу в гуще чащ, мне жизнь храня.

И, про себя звезду благодаря,

Я вспомнил, что всегда был ей храним,

И то, сколь часто мир мне был чужим,

И то, как улыбалась мне заря…

И вдруг мне свет звезды нарисовал

Картины дивные, что глаза уголком

Ловил я в повседневности, мечтал…

Мне виделся исконный отчий дом —

В далекой дали. Так, минуя тьму планет,

Мне слала родина давно погасший свет.

36. БЕСПРЕРЫВНОСТЬ

Все древнее поныне чтит закон

Бесплотной высшей сущности — она

Влиянием своим вовлечена

В согласованье тверди и времен.

Уставшим взглядам — нет, не уловить

Тот след, где пролегла единства нить,

И слишком редко дверь отверста та,

В которую, пройдя, уйдут года.

Слежу с волнением: заходит солнце снова

За холм напротив фермерского дома,

И Жизни кисть касается Земли,

Выводит нам отмеренные дни,

И в странном свете вижу — вот она,

Та цитадель, чьи стены — времена.

Немезида

Сквозь ворота, ведущие в сон,

Охранимые нежитью-стражей,

Я ступаю со страшной поклажей —

С грузом прожитых жизней своих.

Я иду в мрачных недрах ночных,

А тех жизней во мне — триллион…

Вот поэтому — вплоть до рассвета

Тягощусь я поклажею этой,

Громок крик, страшен взгляд —

Закипая, как яд,

Низвергаюсь в безумия ад.

Закружив меня в мороке алом,

Мир вращался, вплывая в рассвет,

Средь бесцельного хода планет,

Когда небо в багровом тумане

Изрыгало отчаянный пламень,

Над разверстым вселенским провалом…

И планеты те, в мрак погрузившись,

С именами своими простившись,

Все кружат и кружат —

В глупом страхе дрожат,

Что ж, таков он — космический ад.

Я взрезала морские парсеки,

И зловещие серые тучи

Мне грозили бедой неминучей

И плевались небесным огнем.

И стенало безумное небо,

Я не знала — где быль, а где небыль,

И боролась с волной, смежив веки…

Где тритоны скользят

И увлечь норовят

С гневным криком в подводный свой ад.

Словно лань я бежала, смеясь,

В первобытных дубравах седых,

Средь деревьев столетних, немых,

Что для леса — как чуткие стражи,

Предо мною стояли отважно

И велели уйти, убоясь…

Но, презрев их запрет, —

Свой оставила след,

Все равно тех лесов уже нет.

Я спускалась в пещерные чрева,

В эти горные долгие жилы —

Ведь равнины казались унылы…

И, вдыхая подземные смрады,

Обретала в тех безднах награду —

В воды Ада бросая свой невод…

Что вылавливал он —

Походило на сон,

До чего же кошмарен был он.

Лозы вились в дворцовых руинах,

Я входила в банкетные залы,

И Луна, что в долинах вставала,

Мне являла сюжеты на стенах —

О, фигуры на тех гобеленах!

Перепутаны даты, личины…

В ходе странных эпох

Я забыла их рок

И весь ужас их древних грехов.

Я покрытые зеленью веси

Наблюдала, безмерно дивясь, —

Бледный мрамор гробничный, крошась,

Тут и там обличал преступленье

Против жизни — уродство гниенья,

Сколь же мрачен он был, сколь невесел

Вид, проклятьем объят, —

Гроздь могильных плеяд,

В час чумы — человеческий ад.

Я бродила в гробницах веков,

И на крыльях бесовских, ужасных

В гнев Эреба из брызг ярко-красных

Я ныряла — то в жар, то в прохладу,

Что Эреб был мне мил, что отрада

Вековечных исландских снегов.

И в пустыне сухой

Раскаленный покой

Мил натуре моей волевой.

И когда первый нильский правитель

Был столь юным на троне златом,

Я была уж стара — и потом

На глазах моих рухнул Египет,

Кубок древности досуха выпит,

Ведь блаженной Арктиды обитель

Мои помнит дела —

Для нее я была

Столь греховна, ужасна, подла.

О, безмерен был грех мой исконный,

И бесчестья безмерен масштаб!

В страшный ад ниспровергнуть меня б —

Только небо мне ад запретило…

Никогда мне не светит могила,

Не примерить венец похоронный…

Вечный ужас возмездия сея,

Продолжаю свою одиссею —

Черных крыльев наряд,

Лишь вперед, не назад,

В ход времен — в нескончаемый ад.

Сквозь ворота, ведущие в сон,

Охранимые нежитью-стражей,

Я ступаю со страшной поклажей —

С грузом прожитых жизней своих.

Я иду в мрачных недрах ночных,

А тех жизней во мне — триллион…

Вот поэтому — вплоть до рассвета

Тягощусь я поклажею этой,

Громок крик, страшен взгляд —

Закипая, как яд,

Низвергаюсь в безумия ад.

Ундина, морская невеста

“Ego, canus, lunam cano.”

Maevius Bavianus[89]

Декадентская Демоническая Драма Дактилем в Серии Сумбурных Сумасбродных Сентиментальных Строф c почтением посвящается Морису Винтеру Моэ, эсквайру

Нависли у моря громадою темной

Утесы; на брег набегает вода,

Те виды суровые живо напомнят,

Что годы водою текут в Никуда.

Огладит прибой те прибрежные скалы,

И вспомню я прошлое, сердцем горя, —

Здесь голову мне на плечо она клала,

Ундина — морская невеста моя.

Я был очень молод, когда ее встретил,

Ее — воплощенный смеющийся бриз…

Вестимо, судьба свила прочные сети,

И наше единство — судьбы той каприз.

Она не дозналась о знатности рода,

А я не расспрашивал, где ее дом,

С лихвой нам хватало одной лишь Природы,

Мы счастливы были, что дети, вдвоем.

В ту лунную ночь на возвышенном рифе

Стояли мы вместе, встречая прилив,

И в волосы, точно в каком-нибудь мифе,

Ундина вплетала мне веточки ив.

Глазами глубокими в воду глядела

Она — шум прибоя так влек ее прочь!

Стихия родная о ней все скорбела,

Надеясь вернуть свою беглую дочь.

И в час колдовской, в час ненастья на море,

Она поддалась, и, с тоскою глядя,

Остался я сеять безумное горе

И клясть непокорность морского царя.

И стих океан, и огромные валы

Опали покорно… Ундина моя

По мокрым пескам грациозно шагала,

Меня за собою в пучину зовя.

И многие луны стремился я снова

В то место, где нас разлучила вода,

Печальный спектакль справляя по новой,

И веря, что боль не уйдет никогда.

Невесту свою я искал повсеместно,

Простор бороздя, проплывая моря,

И в час, когда шторм бушевал нелюбезный,

Она вновь явилась, надежду даря.

И пусть то — лишь проблеск, за ним я пустился,

Мой поиск — в тоске, без учета пути,

В итоге я вновь на тот берег явился —

На берег, оставленный мной позади.

И долго бродил я вдоль кромки прибоя,

Но вот, багровея, в ночной небосвод

Луна вознеслась — и, лишившись покоя,

Я втуне уверовал — что-то грядет.

И мост от луны на песок, где я маюсь,

Из света и волн вдруг волшебно пророс.

Он хрупок, но я все равно попытаюсь

Пройти по нему в мир отчаянных грез.

Ее ли мне лик в лунных бликах явился?

Сыскал ли я ту, что пропала во мрак?

На мост светозарный ступить торопился,

Сбиваясь на скорый, стремящийся шаг.

И волны ласкают меня, колыхаясь,

И образ невесты так манит, зовет,

По светлой дорожке — молясь, задыхаясь,

Спешу я к Ундине — она меня ждет!..

Пусть воды сомкнулись уже над главою,

Пускай меркнет небо, и кровь — будто лед…

Вновь рядом с Ундиной, невестой морскою

Застывшее сердце песнь счастья поет.

Постскриптум

Безумно окунувшись в море страсти,

Герой мой заслужил одни напасти —

Печально отмечать мне этот факт,

Но есть такие юноши, не скрою,

Порой они не дружат с головою —

Ту блажь из них не вытравишь никак.

Таков Стрефон[90], робеющий пред Хлоей,

Таков Пелид[91] с пронзенною пятою,

И вот вопрос, не их ли к сокрушенью

Те привели амурные волненья!

Иллюстрации Ивана Иванова

Примечания

1

Пьер Борель (1620–1671) — врач родом из французского города Кастра. В 1653-м обосновался в Париже, был назначен личным врачом короля, в 1674 году был принят в Академию наук. Автор многих трудов по химии, медицине, оптике, метафизике. Цитата, приводимая Лавкрафтом, как было установлено исследователем его творчества Джоном Дорфманом в 1989-м, является не прямой отсылкой к какому-либо конкретному труду Бореля, а перифразом пуританского проповедника, моралиста, биолога и медика Коттона Мэзера (1663–1728), происходящим из его фундаментального труда «Magnalia Christi Americana» («Великая История Христа в Америке»). — Здесь и далее прим. переводчика.

2

В описываемое Лавкрафтом время считалось, что люди, страдающие психическими расстройствами, «отчуждены» от своей истинной сущности, поэтому специалистов, изучающих данный тип расстройств, называли алиенистами (от англ. alien — чужой, отчужденный).

3

Библиотека в Провиденсе, основанная в 1836 году.

4

Архитектурный стиль колонн, сложившийся в древней Греции в Дориде. Считался наиболее простым и крепким — колонны были лишены лепнины и сложных узоров, их «тело» имело некоторое утолщение — энта́зис, как если бы сооружение и в самом деле подвергалось «тяжести небес», которые с усилием удерживало.

5

Анта (греч.) — прямоугольный столб или выступ, образованный продолжением стен здания, часто оформляющий оба конца портика или входа.

6

Джеймс Гиббс (1682–1754) — известный английский архитектор, сочетавший итальянский и английский архитектурные стили. Получил известность после строительства церкви Сент-Мартин в Лондоне, ставшей образцом XVIII века для английской и американской религиозной архитектуры.

7

Пакетбо́т (от немецкого pack — тюк и boot — лодка) — старинное почтовое или почтово-пассажирское судно.

8

Регион Намибии (Юго-Западная Африка). Название получил от бастеров — потомков исконно проживающего на территории племени орлам-нама и первых голландских колонистов.

9

«Тауматургией» в Древней Греции называлось «искусство магии и чудес», некая обобщенная «дисциплина чудотворения», подразумевавшая, согласно древним источникам, как обычную ловкость рук, так и некое использование магии, призыв сил, лежащих за пределами человеческого восприятия.

10

Все перечисленные здесь автором алхимические и философские труды — реально существующие. Названия приведены в устоявшихся «смысловых» переводах с латыни, хотя, как правило, в кругах интересующихся алхимией как дисциплиной упоминаются без перевода, «как есть».

11

Гилберт Чарльз Стюарт (англ. Gilbert Charles Stuart; 1755–1828) — американский живописец, считающийся одним из основоположников американской живописи. Прежде всего известен как портретист, создавший более тысячи портретов своих современников, включая шесть первых президентов США.

12

Закон о сахаре, принятый в 1764 году английским парламентом, был направлен на пресечение контрабанды сахара и патоки из французских и нидерландских колоний в Вест-Индии, на повышение доходов метрополии.

13

Ли́хтер (нидерл. lichter) — разновидность баржи, грузовое несамоходное безэкипажное однотрюмное морское судно с водонепроницаемым люковым закрытием, используемое для перевозки грузов с помощью буксирных судов.

14

Эдуард Вудсток, известный также как Черный Принц, (1330–1376) — старший сын короля Англии Эдуарда III, носитель титула «Принц Аквитанский», военачальник Столетней войны.

15

Бен — приставка к имени; по-еврейски и по-арабски означающая «сын». Контекст, в котором это имя упоминается в романе в дальнейшем, позволяет заключить, что это не имя собственное, а именование некоего божества или сущности, вызываемой посредством магических церемоний. Вполне возможно, подразумевается упомянутая ранее по тексту мумия, привезенная Карвеном из Египта и реанимированная («ларец черного дерева» в таком случае — саркофаг, где мумия хранилась).

16

Клавдий Сильван (? — 7 сентября 355 г.) — римский полководец франкского происхождения. Узурпировал престол Галлии, занимаемый императором Констанцием II, занимал его в течение двадцати восьми дней. Был убит заговорщиками на территории христианской часовни.

17

Вега — звезда ярко-голубого спектра, главная в созвездии Лиры. Название переводится с арабского языка как «падающий орел». Другое ее название Alpha Lyrae ( Lyrae /  Lyr) — официальное, упоминаемое в научной литературе.

18

Новый Лондон, также Нью-Лондон (англ. New London) — портовый город на северо-восточном побережье США. Находится в одноименном округе в штате Коннектикут, в устье реки Темзы.

19

Джованни Пико делла Мирандола (итал. Giovanni Pico della Mirandola; 1463–1494) — итальянский мыслитель эпохи Возрождения, представитель раннего гуманизма. Проявлял интерес к мистическим учениям и Каббале, стремясь охватить все самое важное и сокровенное из того, что накоплено духовным опытом разных времен и народов.

20

В ранней американской архитектуре так назывался тип мансардной крыши.

21

«Абдаллах» — устаревший «фонетизированный» вариант записи имени «Абдулла», менее устоявшийся в языковой традиции. Само собой, в данном случае Карвен подразумевает Абдуллу Альхазреда, автора «Некрономикона».

22

Альмузин — имя Бога в «Великом Гримуаре». Архангел Метатрон, «высший во всем сонме», почти не встречается в православной литературе, но в иудейских текстах (Аггада, Каббала, раввинские писания) о нем упоминается довольно часто. Поклонники эзотерического течения в иудаизме — каббалы — называют Метатрона Малым Яхве, что указывает на его особую приближенность к Богу.

23

Река в США, протекает по территории штатов Род-Айленд и Коннектикут. Берет начало из пруда Варден, впадает в залив Литл-Наррагансетт пролива Лонг-Айленд Атлантического океана. Общая протяженность — около 48 км.

24

«С помощью Бога Господа моего, Бога живущего, Бога-Верховоды, именем Метатрона, Господа Вечно Всемогущего [Agla — не самостоятельное слово, но акроним для Ateh Gibor Leolam Adonai, "Господь вечно всемогущ"] и Матона, Словом Пророчащим, Таинством Саламандровым, Совокупностью Древесной и Пещерой Гномьей [или, возможно, «Пещерой ведающих», если исходить из того, что исходное значение слова гном — некто обладающий знаниями о спрятанных сокровищах], Демонами Небес, Гадом [Gad — еврейское имя с несколькими значениями: ветхозаветный патриарх, седьмой сын Иакова; Пророк, современник Царя Давида; также — языческий бог Ханаан, чье имя означает "удача"], Альмузином, Гибором, Иешуа, Эвамом, Зариатнатмиком заклинаю — явись, явись, явись!» (лат.)

25

Деменция прекокс — устаревшее название комплекса расстройств шизофренического характера.

26

Сэр Ричард Стил (1672–1729) — ирландский писатель, журналист, политик, один из родоначальников просветительской литературы в Англии. «Благоразумные влюбленные» — написанная им сентиментальная комедия, поставленная впервые 7 ноября 1722 года. В предисловии к пьесе, написанном английским поэтом Леонардом Вельстедом (1688–1747), отмечалось, что Стил отходит от популярных комедий того времени, демонстрируя зрителям превосходство высокой морали и хороших манер над непристойными шутками и распутным поведением.

27

Суховатый комизм данной ремарки, как правило, терялся в предшествующих переводах: сравнивая скрип древней вывески с джазовой музыкой, Лавкрафт лишний раз постулирует свое неприятие негритянской культуры, распространявшейся в Штатах все шире после отмены рабства.

28

Асцендент, иначе, восходящий градус — знак Зодиака, восходящий на восточном горизонте в момент рождения человека. Десцендент, заходящий градус — соответственно, его противоположность.

29

Томас Стернз Элиот (1888–1965) — британо-американский поэт, драматург, сподвижник модернизма в поэзии. Опубликованная в 1922 году поэма «Бесплодные земли» считается одним из ключевых произведений модернистского направления.

30

Параферналия (от греч. ) — здесь: совокупность снаряжения, оборудования, принадлежностей, используемых для занятий определенного рода и, как следствие, являющихся отличительными чертами этих занятий.

31

Канопа — ритуальный сосуд, в котором древние египтяне хранили органы, извлеченные при мумификации из тел усопших.

32

Фалерн — сорт вина темного цвета, производимый в Древнем Риме.

33

Ки́лик — древнегреческий сосуд, неглубокая круглая чаша с широким устьем, на ножке, с двумя горизонтальными ручками по бокам.

34

Элифас Леви (настоящее имя Альфонс Луи Конста, 1810–1875) — специалист по тарологии, член масонской ложи, значимая фигура в оккультизме, эзотерике и мистической традиции, автор большого числа трактатов по магии.

35

Джон Гей (англ. John Gay; 1685–1732) — английский поэт и драматург, автор басен, пасторалей и комедий.

36

Именно под таким псевдонимом (англ. Littlewit — от little wit, «недостаточно ума») рассказ и был опубликован в сентябрьском выпуске журнала «United Amateur» за 1917 год. Эта история является примером лавкрафтовской имитации старинного стиля. Критик Дэниел Гермс (англ. Daniel Harms) писал о ней: «Рассказ, возможно, не представляет собой литературного шедевра, но демонстрирует амбиции автора <…> казаться умудренным, изведавшим жизни джентльменом восемнадцатого века, а также являет великолепный образец самоиронии».

37

Подразумеваются Джозеф Аддисон (1672–1719), английский писатель, поэт, просветитель, и Джонатан Свифт (1667–1745) — английский писатель, автор известнейших «Путешествий Гулливера» (1726).

38

Александр Поуп (1688–1744) — английский поэт XVIII века, один из крупнейших британских классицистов. После Шекспира является вторым наиболее цитируемым писателем на английском языке.

39

Сэмюэл Джонсон (1709–1784) — английский литературный критик, лексикограф и поэт эпохи Просвещения, чье имя, по оценке «Британники», стало в англоязычном мире синонимом второй половины XVIII века.

40

Ювенал Децим Юний (ок. 60 — ок. 127) — римский поэт-сатирик.

41

Лавкрафт в оригинале использует французское слово deterré, что в прямом переводе означает «выкопанный». Здесь по смыслу — «кто-то, кто обретет известность, открытый широкой публикой».

42

На улице Граб-стрит в 17–18 веках жили неимущие литераторы. Вследствие этого за английским словом grub закрепились значения «графоман» (о писателе) или «халтурный, низкопробный» (о книге). В современности улица носит название Мильтон-стрит.

43

Как уже, скорее всего, понятно из контекста рассказа, все личности, перечисленные в этом рассказе, вполне реальны — писатели, живописцы, философы, энциклопедисты и многие другие видные деятели описываемого Лавкрафтом времени, его своеобразные джентльменские идеалы.

44

«Сей муж имеет острый ум, но образован в малой мере» (лат.).

45

Муза поэзии и лирики.

46

1 Имеется в виду т. н. стопа — структурная единица стиха; группа слогов, выделяемая и объединенная ритмическим ударением.

47

Сатирический рассказ, написанный Лавкрафтом предположительно в 1927 году и опубликованный уже после смерти. Ibid из оригинального названия представляет собой сокращенное ibidem — такой пометой в серьезных научных трудах принято было обозначать источник, на который автор уже ссылался выше по тексту; однако про такой способ указания ссылки существует академический анекдот, в котором невежественный студент, ленясь искать должным образом источник, принимает самого «Ibid» («того самого») за некоего древнегреческого философа «Тота Самуса» и приписывает ему множество основополагающих классических трудов. Углубляя тему «вымышленных классиков», Лавкрафт придумывает другие абсурдные источники (фон Хрюндлер, Несмышлитт, Луи Отброс, Помилий Богомраз) и ссылается на них наряду с реальными историческими личностями в контексте событий истории. С. Т. Джоши и Дэвид Шульц, исследователи творчества Лавкрафта, писали, что «мишенью сатиры в “Тоте Самусе” является не столько невежество студентов, сколько напыщенность университетских кругов» (Joshi, S.T.; Schultz, David E. (2004). An H.P. Lovecraft Encyclopedia. Hippocampus Press. p. 122).

48

Древний город, ныне — муниципалитет в Испании, расположенный на реке Херте к северо-востоку от Касереса.

49

Номен — родовое имя в древнегреческой именной номенклатуре.

50

Номад (иноск.) — человек без оседлости, бродяга, перекочевывающий со скотом и переносным жильем.

51

Строго говоря, с появлением работы Хрюндлера в 1797 году ритор и святой Самус были должным образом вновь отождествлены. — Примечание автора.

52

Процесс роспуска монастырей, происходивший при короле Генрихе VIII Тюдоре. Одно из наиболее значимых исторических событий в истории Англии XVI века.

53

Йомены — в феодальной Англии вольные мелкие землевладельцы, самостоятельно занимавшиеся обработкой земли.

54

Вождь племени Наррагансетт, захваченный и казненный в 1676 году.

55

Великий вождь конфедерации племен Вампаноаг, убит в августе 1676 года.

56

Самый древний греческий оракул в храме Зевса в Додоне (в Эпире). Как и вообще институт оракулов, святилище в Додоне, по всей вероятности, существовало задолго до вторжения на Балканы греков, еще во втором тысячелетии до н. э., когда в этих местах обитали пеласги и молоссы.

57

То есть под влиянием солнечного света.

58

1 лига = 4,8 км (прибл.); мера, характерная для британской и американской метрических систем.

59

Имеется в виду стихотворение английского поэта-романтика Сэмюэла Кольриджа «Кельн» (1828), конкретно — следующие строки: «And rags, and nags, and hideous wenches; // I counted two and seventy stenches…» (с англ. — «Для ведьм и блудниц там отрада, — // семьдесят два оттенка смрада».

60

На самом деле, «сухой закон» в Америке отменили в 1933-м, но Лавкрафт, написавший рассказ в 1919-м, не мог этого предугадать.

61

Анакреон — древнегреческий поэт-лирик, которому часто приписывают образ «певца разгульной жизни». На самом деле, эта традиция ошибочна; такую репутацию поэту создали множество подражаний позднейших эпох, в частности, ряд эпиграмм (в которых, напр., ему приписывается «тройное поклонение» музе, вину и любви) и сборник под названием «Anacreontea». Подражание Анакреону породило так называемую анакреонтическую поэзию поздней Античности, эпох Возрождения и Просвещения.

62

Джон Мильтон, «Потерянный рай», книга I, перевод Александра Андреева.

63

«Славься, Цезарь, идущие на смерть приветствуют тебя!» (лат.).

64

Санта-Крус (исп. Isla Santa Cruz) — остров в Тихом океане у юго-западного побережья США, находится в группе островов Ченнел и входит в округ Санта-Барбара американского штата Калифорния. Площадь острова составляет около 250 км².

65

Рассказ был написан Лавкрафтом в соавторстве с Генри С. Уайтхедом (1882–1932) — священником, психологом, автором мистических рассказов. Джеральд Каневин, главный герой «Западни», присутствует также в цикле сольных рассказов Уайтхеда, выступая в роли «сквозного» главного героя в пятнадцати разных историях.

66

Бог хитрости и обмана в скандинавско-германской мифологии.

67

Палладианское окно (также — итальянское окно) — трехчастное окно с повышенной средней частью, иногда разделенное декоративными колонками. Заимствовано из построек итальянского архитектора XVI века Андреа Палладио.

68

Волосы Вероники (иначе — Береники; лат. Coma Berenices) — созвездие северного полушария неба. Насчитывает шестьдесят четыре звезды, наблюдаемые невооруженным глазом.

69

Таннита — богиня-девственница, особенно почитавшаяся в Карфагене, потворствовавшая силам Луны. Исида — одна из наиболее значимых богинь Древнего Египта, сестра и супруга Осириса, матерь Ра-Горахти и «духовная родоначальница» первых египетских фараонов.

70

Гийом де Шампо — средневековый французский философ-мистик, представитель крайнего реализма, богослов, епископ Шалонский с 1113 года, друг Бернара Клервоского.

71

Обри Винсент Бердсли (1872–1898) — английский художник-график, автор скандальных по меркам своего времени иллюстраций к поэме Оскара Уайльда «Саломея». Прожил очень короткую жизнь, перед смертью просил душеприказчиков уничтожить все его «неприличные» рисунки. Эта воля не была исполнена.

72

Бизеллиум — особая скамья для почетных гостей в Древнем Риме. Этот предмет мебели представлял собой двухместную скамью без спинки. Уважение к почетному гостю оказывалось уже тем, что на двухместную скамью усаживали одного человека.

73

Стрижка усов и бороды, получившая название в честь фламандского портретиста Антониса ван Дейка. Отличительной чертой являются бритые щеки, отсутствие бакенбард и загнутые книзу усы, обособленные от остроконечной бороды.

74

Кадуцей — крылатый посох, обвитый двумя змеями; традиционный атрибут вестника богов Гермеса.

75

Кианея — персонаж древнегреческой мифологии, возлюбленная речного бога Анапоса.

76

Кумская сивиилла — жрица, председательствующая в храме Аполлона в Кумах. Имя пришло через латынь от древнегреческого слова «сибилла», то есть пророчица.

77

Менал — цепь гор в Аркадии, между Мегалополем и Тегеей, любимое место пребывания Пана.

78

Древние римляне связывали владычество Сатурна с золотым веком, а самого бога представляли могучим мудрым старцем, научившим людей возделывать землю и давшим им справедливые законы. Мрачный эпизод с пожиранием Сатурном собственных детей отсутствует в ранней римской мифологии, будучи заимствован у греков позднее, когда Сатурна стали отождествлять с греческим Кроносом.

79

Корикийская пещера — место собраний богов и муз на горе Парнас, названное в честь Корикии, возлюбленной нимфы Аполлона.

80

Меонидом называли автора «Илиады» Гомера, которого считали уроженцем Меонии (Лидии).

81

Эринии — богини мести, которые преследуют преступника, насылая на него безумие. В Греции классического периода с ними отождествлялась прежде всего кара за родовые преступления, однако ранее у Гомера слово «эринии» может употребляться в значении «проклятия». Эринии присутствуют в классической клятвенной формуле — как те, что должны покарать в случае клятвопреступления.

82

Астрея — богиня справедливости, однажды спустившаяся с небес на землю, чтобы научить людей порядку и законности, однако, застав упадок нравов, вернувшаяся на небо в тоске и превратившаяся в созвездие Девы.

83

По преданию, Алфей, бог одноименной реки в Аркадии, однажды влюбился в нимфу Аретузу. Та, не пожелав отвечать ему взаимностью, попросила Артемиду перенести ее подальше от Эллады. Артемида так и сделала, превратив Аретузу в источник на островке Ортигия у побережья Сицилии. Но и тогда настойчивый Алфей нашел путь под землей и соединил свои воды с водами возлюбленной.

84

Так иногда называли Вильяма Шекспира — уроженца города Стратфорд-на-Эйвоне.

85

Шекспир, «Все хорошо, что хорошо кончается», акт III, сцена IV.

86

Джон Мильтон, «Меланхолия».

87

Дж. Китс, «Ода греческой вазе».

88

Имеется в виду «Тигр! Тигр!» (англ. "Tiger! Tiger!") — рассказ Редьярда Киплинга 1894 года, третий рассказ о Маугли в «Книге джунглей».

89

«Я, старик, славлю луну» (лат.) — цитата несуществующего автора, имя которого можно примерно перевести как «Мэвий Бавийский» — производное от имен римских поэтов Бавия и Мэвия, упоминавшихся Вергилием и Горацием и ставших нарицательными именами заносчивой бездарности. Неизвестно, существовали ли они на самом деле.

90

Стрефон и Хлоя — распространенные имена влюбчивого пастуха и обольстительной нимфы в античной поэзии. Поименованные таким образом персонажи встречаются и в пасторальной поэзии, и в оперных либретто.

91

Пелид (греч. «происходящий от Пелея») — в греческой мифологии — имя Ахиллеса.

Content

Говард Филлипс Лавкрафт
Призрак в лунном свете

История Чарльза Декстера Варда

Глава 1. Итог и пролог

Глава 2. Предвестник и морок

Глава 3. Искание и воссоздание

Глава 4. Преображение и умопомрачение

Глава 5. Ужас и крах

Рассказы

Вспоминая доктора Сэмюэла Джонсона

Тот Самус

Сокровищница Зверя-чародея

Убиение чудовища

Призрак в лунном свете

Тайная напасть

I. Тень на изразцах

II. Пред лицом бури

III. Багровый отсвет

IV. Глаза чудовищ

Старый cумасброд

Западня

Йигов сглаз

Кудри Горгоны

Кладбищенская история

Летучая смерть

Кошмар на пляже Мартина

Четвертый час утра

Поэзия и боги

Крадущийся хаос

Память

Грибы Юггота (поэзия)

Грибы Юггота

Немезида

Ундина, морская невеста

Примечания