Эми Стюарт

Путь розы. Внутри цветочного бизнеса. Как выводят и продают цветы, которые не сумела создать природа

Посвящается PSB

Flower Confidential: The Good, the Bad, and the Beautiful by AMY STEWART

© 2007 and 2008 by Amy Stewart. All rights reserved.

First published in the United States under the title: FLOWER CONFIDENTIAL: The Good, the Bad, and the Beautiful

Copyright © 2007 and 2008 by Amy Stewart

Illustrations © 2007 by Emma Skurnick

Published by arrangement with Algonquin Books of Chapel Hill, a division of Workman Publishing Company, Inc., New York.

© Муравьева Е.В., перевод, 2021

© ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Введение

«Что делают люди, взяв в руки цветы?» – спросил меня Боб Одзука, генеральный менеджер цветочного рынка Сан-Франциско. Отвечая на свой вопрос, он разыграл небольшую пантомиму: поднес ладони к лицу и глубоко вдохнул.

«Они пытаются их понюхать», – сказал он.

Я принюхалась, пытаясь ощутить аромат лилий или роз, и не почувствовала ничего. Рано утром, где-то около пяти, мы с Бобом в попытке отыскать хотя бы один ароматный цветок шагали по бетонному полу оптового центра на Маркет-стрит, где шестьдесят торговых точек продавали срезанные цветы и другие растения.

«Эти цветы выведены для торговой индустрии, – объяснил Боб. – Их отбирали по цвету, размеру, и в первую очередь по выносливости. В таких случаях всегда приходится чем-то жертвовать. Эти потеряли запах».

«Но знаете что? – продолжил он, пока мы пробирались по коридору вдоль тележек, заставленных ведрами с гортензиями и подсолнухами. – Люди по-прежнему верят, что цветы вкусно пахнут. Я видел человека, который поднес к лицу букет Leonides[1] и воскликнул: “Какой аромат!” Я прекрасно знаю эти розы. Золотые лепестки, по краям с медным отливом, – поняли, о чем я? Они выведены к осенним свадьбам. У них вообще нет запаха».

Засмеявшись, он покачал головой и устремился в конец коридора, где, как ему показалось, можно было найти лилию, сохранившую аромат. Я последовала за ним.

Первое, что бросается в глаза при взгляде на цветочный рынок, – насколько чужим он кажется среди большого города. Даже в Сан-Франциско, солнечном, продуваемом ветрами мегаполисе, где люди не боятся «вплетать цветы в волосы»[2] и вообще носить их как угодно, идея цветочного рынка не вписывается в копоть и грязь городской жизни. В отличие от рыболовной промышленности, которая нашла способ существовать посреди развлекательного парка «Рыбацкая пристань», цветочная торговля скрыта от глаз в складском районе, тянущемся вдоль скоростного шоссе. Сам рынок представляет собой вереницу похожих на большие коробки складов, среди которых снуют фуры, пытаясь пробиться к погрузочным площадкам.

Если приехать сюда до рассвета, безо всякой надежды на кофе в обозримом будущем, это место покажется еще более мрачным и уродливым. Кое-как протолкнувшись между фурами и заехав на крытую парковку, я обнаружила, что сижу в машине, наслаждаясь последними крохами тепла, и недоумеваю, что заставило меня проснуться в такую рань и отправиться затемно в промышленный район.

Но стоило пройти парковку, спуститься вниз и толкнуть тяжелую металлическую дверь, как меня ослепил внезапный свет. Внутри простирался Диснейленд, Волшебная страна Гудвина и магазин игрушек Санта-Клауса. Именно отсюда – понял мой сонный, лишенный кофеина мозг, – и возникают цветы.

Мимо провезли сотни цветков львиного зева[3] на металлической тележке. Тысячи гвоздик толпились в ведрах. Лежали снопы роз – в том виде, в котором их доставили с ферм, каждый бутон обернут клочком папиросной бумаги. Здесь были бутоньерки гардений, искусственно окрашенные хризантемы, таиландские орхидеи, голландские тюльпаны, колумбийские лилии, цветы имбиря прямо с Гавайев, шелковые магнолии, сушеный дельфиниум. Венки, комнатные растения, вазы, корзины, ленточки, декоративная зелень. Собранные в одном месте, они выглядели пышно, ярко и ошеломляюще. Торговый этаж был заполнен суетящимися покупателями и продавцами, напрочь игнорирующими тот факт, что сейчас только пять утра, – здесь уже два часа как работали.

Мимо провезли еще одну тележку, с таким количеством ландышей, какого я в жизни не видела. Рядом семенил невысокий шатен, торгуясь на бегу. Представьте себе Уолл-стрит в садах Эдема.

Долгие годы я мучилась любопытством, как же работает рынок, поэтому попросила Боба показать мне его до рассвета, когда он открыт только для оптовой торговли. Еще мне хотелось посмотреть на настоящие свежие цветы, которые расхватывают до десяти утра, когда торговые ряды открываются для публики. Большинство оптовых торговцев не дожидаются открытия – они пакуются и выезжают из города, когда обычный житель Сан-Франциско еще не поднялся с кровати.

Кроме того, меня подстегивал нездоровый интерес: я всегда была одержима страстью к цветам и не хотела упускать возможность оказаться с ними рядом. Меня не волновало, что выставят в этот день на продажу, – я знала, что захочу все. Дикие маки, тепличные розы, копеечные гвоздики – мне подойдет что угодно. Однако без лицензии на оптовые закупки приходилось только грустно ходить вокруг с деньгами в кармане. Дай мне волю, я бы спустила на цветы все наличные.

Боб оказался дружелюбным гидом. Он обменивался шутками с цветоводами и мановением руки развеивал большую часть скандальных слухов о цветочной торговле. Гортензии, которые крали с клумб в парке у моста Золотые Ворота и оптом сдавали на некоем подобии цветочного черного рынка? Было такое. Но потом волонтеры парка додумались ставить маркером небольшую точку в основании каждого соцветия, и беспредел прекратился. Потасовки в торговых рядах, когда один из поставщиков снижал цены на розы, заставляя всех остальных следовать своему примеру? Ну, нельзя сказать, чтобы прямо уж потасовки… Но близко к тому.

Я шла за Бобом, размышляя, сколько всего делается ради цветов. Самолеты летят из Боготы, грузовые фуры едут из Майами, строятся гектары теплиц и миллиарды долларов меняют хозяев. И все это ради альстромерий, которые мы, не задумываясь, покупаем между делом даже в продуктовом магазине. Ради дельфиниумов, которые мы отправляем сестре в больницу, чтобы ее приободрить. Ради фиалок на могилу и гвоздики в петлице.

В продаже цветов есть некое внутреннее противоречие, которое я до сих пор не могла для себя разрешить. Я надеялась, что найду объяснение, взглянув на происходящее поближе. В конце концов я поняла, в чем дело: цветы не похожи на другой товар. Они играют по своим правилам. С одной стороны, растения вроде бы ничего не стоят. Можно сорвать придорожный цветок или за копейки вырастить его в палисаднике. Цветы так же недолговечны, как и фрукты, но гораздо менее практичны – в конце концов, их нельзя съесть. Роза в вазе завянет через неделю. Это все, что можно получить за свои деньги. Несмотря на это, мировой рынок срезанных цветов оценивают в сорок миллиардов долларов. Производители вкладывают огромные средства в создание все более совершенных растений, которые дольше стоят в вазе, не роняют лепестки и не пачкают все вокруг пыльцой, или же отвечают весьма специфическим требованиям вроде требований невест, выходящих осенью замуж, или покупателей в супермаркетах.

Цветочная торговля, деловая сторона наших отношений со срезанными цветами, возникла давно. Взгляните на это письмо:

«Розы ещё не до конца расцвели – на самом деле здесь их вообще немного. Из всех питомников и от всех плетельщиков гирлянд мы еле-еле сумели набрать тысячу, что отправили вам… даже сорвав те бутоны, что не следовало трогать до завтра. У нас есть все нарциссы, что вам нужны, так что вместо двух тысяч, о которых вы просили, мы отправляем четыре».

Этот банальный отрывок из деловой переписки могли составить на прошлой неделе, но на самом деле он был написан незадолго до Рождества Христова: отрывок начертан на папирусе в Египте римского периода. Вообразите: уже тогда цветы выращивали на полях, заказывали большими партиями и отсылали тысячами в расчете, что те успеют к празднеству или пиру. Современный поставщик роз с сочувствием отнесется к необходимости срезать розы раньше срока. Должно быть, неизвестный древний торговец, как и сегодняшние цветоводы, беспокоился, что слишком плотные бутоны не раскроются в вазе и покупатель останется недоволен.

Цветочная торговля была весьма развита в Риме, со всеми налоговыми, бухгалтерскими и логистическими проблемами, которые свойственны любой коммерческой отрасли. Римляне знали, как заставить цветы распуститься раньше срока, обдавая их паром или горячей водой. Они строили теплицы со стенами из тонких листов слюды и использовали тележки с колесами, чтобы перевозить растения из тени на солнце и обратно. Как только началось искусственное разведение цветов, появились и его критики, считавшие торговлю растениями, выращенными не в сезон при помощи технологий, противоестественной. Даже мне странно видеть подсолнухи в канун Рождества, когда лето давно прошло, и я в этом не одинока. Римский драматург и философ Луций Анней Сенека писал в I веке нашей эры: «А разве не живут вопреки природе те, что хотят роз среди зимы, кто с помощью горячей воды ловко создает подложное тепло и в стужу выращивает лилию, весенний цветок?»[4]

В торговле срезанными цветами «натуральное» и «неиспорченное» вечно борется с массовым и коммерческим. Людям нравится, что летние цветы можно купить в феврале (фактически так возник целый праздник), но в то же время они опасаются фальшивок. Жалобы викторианского писателя Чарльза Мэнби Смита, датированные 1853 годом, актуальны по сей день. Он купил цветы у лондонского разносчика, и через пару дней они завяли, как он считает, из-за «слишком большой дозы стимулирующего раствора». Главная проблема цветочного бизнеса заключается в том, что его продукт ненадежен, а постоянных покупателей не существует. Хотя цветы в Лондоне продолжали пользоваться спросом, Смит предостерегал: «Торговля распустившимися цветами – одна из самых непредсказуемых и опасных спекуляций, которой занимаются мелкие уличные торговцы».

Почему нам кажется, что нас обманули, когда ученый выводит лилию с неосыпающейся пыльцой, а цветовод заставляет тюльпаны расцветать в декабре? Разве имеет значение, почему букет роз очутился в супермаркете свежим, хоть и проехал без воды полмира? Если букет красных роз и розовых хризантем, заказанный на телеграфе ко Дню святого Валентина, ничем не отличается от тысяч таких же, рассылаемых по всей стране, становится ли послание менее значимым?

И да, и нет. Нет сомнений, что в XX веке цветы полностью преобразились. Об этом позаботились новые технологии разведения, современные теплицы и всемирная транспортная система. Благодаря им круглый год можно покупать дешево совершенно фантастические цветы. Вместе с тем современные цветы чего-то лишились. Они стали предсказуемыми, надежными и утратили привязку к сезону. Многие из них потеряли свой аромат, и я задаюсь вопросом, сохранились ли в них подлинность, сила и страсть. Люди хотят, чтобы цветы были идеальными, но в то же время продолжали оставаться уникальными и необычными. Цветы должны быть откровением, переживанием, единственным в своем роде. С каждым годом становится все сложнее отыскать что-то подобное.

Утро, проведенное на цветочном рынке Сан-Франциско, сменилось утром в цветочном районе Лос-Анджелеса. В итоге я отправилась странствовать по миру, пытаясь понять, откуда берутся все эти прекрасные цветы. Я посещала ларьки Манхэттена и поднималась на борт «цветочных рейсов» в Майами. Наблюдала, как на аукционе в Голландии за одно утро распродают миллионы цветов. Я сидела в подсобке флориста в День святого Валентина и слушала телефонные заказы людей, полные любви и отчаянья.

Можно сказать, что сегодня цветы больше ездят по миру, чем люди, которые их покупают. Допустим, вы живете в Лас-Вегасе. Бывали ли вы в Боготе, Майами и Сан-Франциско? А купленные вами цветы были. Или вы из штата Мэн. До того как попасть на свадьбу вашей дочери, цветы могли побывать в Кении, Голландии и на Манхэттене. Они летают на более вместительных самолетах. О них говорит огромное количество людей: цветоводы, инспекторы, торговые агенты, брокеры, дальнобойщики, акционеры, оптовые торговцы, закупщики, бухгалтеры, розничные торговцы. Причем на языках, на которых вы вряд ли даже знаете, как поздороваться.

И даже на этом рассказ о цветах не заканчивается. Их создают в лабораториях, разводят в пробирках, выращивают фабричным способом, срезают машинами, пакуют в коробки, продают на аукционах и отправляют через океаны и континенты. Мысли обо всей этой торговой системе скорее разожгли мою страсть к цветам, чем погасили ее. Вообразите двести пятьдесят тысяч квадратных метров теплиц в одном месте. Аукцион, где продают девятнадцать миллионов цветов и где люди одним взмахом руки приобретают больше роз, чем каждый из нас покупает за всю свою жизнь. Сорок миллиардов долларов, каждый год меняющих руки, – и все ради цветов. Мысль об этом завораживает.

Вскоре мне стало ясно, что легкость перемещения цветов по всему миру имеет свои последствия. Например, сто лет назад в Штатах выращивали бо́льшую часть цветов, которые там же и продавали. Сейчас почти три четверти составляет импорт, в основном из Латинской Америки. В результате изменились сами цветы. Сорта стали отбирать в первую очередь по устойчивости к перевозкам, а не по каким-то другим качествам вроде изящества или аромата. Приобретя способность дольше стоять в вазе, цветы потеряли свой запах. Они прилетают в декабре из Эквадора или Голландии, чтобы оказаться на вашем столе, уже утратив своеобразие.

Происходящие глобальные перемены коснулись и людей: калифорнийские фермеры были вынуждены оставить семейный бизнес и переключиться на работу с импортом, флористы на центральных улицах города стали продавать копеечные цветы за наличные, а не составлять изысканные дорогие букеты. Каждый год, перед Днем святого Валентина, ряд газет разражается так называемыми «историями о розах на крови», живописующими ужасы эксплуатации и отравленные реки, стоящие за каждой латиноамериканской или африканской розой. В этих историях есть доля правды. В Эквадоре я видела, как женщины макают длинноствольные розы бутоном вниз в бочки с фунгицидом, – это на долгие месяцы отвратило меня от покупки роз.

Возможно, неромантично называть цветы товаром или продукцией промышленного производства, но они являются и тем, и другим. Растения недолговечны и непрактичны, однако они вызывают эмоции, и в Америке в год приобретают около четырех миллиардов цветов. Американцы покупают больше цветов, чем биг маков. Цветы – это большой бизнес. Ошеломляющий, зачаровывающий и прекрасный.

Невозможно рассказать о каждом цветке, появившемся на мировом рынке. Однако существует ряд героев, истории которых в некотором роде олицетворяют этот поиск совершенства. Джон Мэйсон со своей голубой розой. Лесли Вудриф с лилией Star Gazer («Звездочет»). Лейн Де Ври, владелец одного из самых крупных хозяйств по выращиванию срезанных цветов в Соединенных Штатах. Роберто Невадо из Эквадора, социально ответственный производитель роз. В конечном счете я поняла, что все они хотят одного: вырастить идеальный цветок – тот самый, без которого мы не сможем обойтись.

Я не флорист, не селекционер и не фермер. Я садовод и страстный любитель цветов. Чем больше времени я провожу в сфере цветочной торговли, тем чаще думаю, что ожидаю от цветов слишком много. Кто мы такие, чтобы взять символ совершенства, чистоты и любви и попытаться улучшить его, сделав максимально пригодным для рынка?

В четвертом акте шекспировского «Короля Иоанна» граф Солсбери отговаривает короля от повторной коронации, называя ее «напрасным трудом, излишеством пустым»[5]:

Позолотить червонец золотой

И навести на лилию белила,

И лоск на лед, и надушить фиалку.

Фраза «позолотить червонец[6]» до сих пор иногда встречается в описании излишнего украшательства. Кажется нелепым распылять на цветы глиттер или духи, однако индустрия занимается и тем, и другим. Она продлевает существование цветов, делает их еще более яркими, меняет запах – все ради того, чтобы удовлетворить наши желания.

Однако куда это может нас завести? Не пытаемся ли мы действительно «позолотить червонец»?

Часть I

Селекция

Глава 1

Пестики, тычинки и кисточка из верблюжьего ворса

Для специалистов по разведению лилий Лесли Вудриф – легенда, но в моем родном городе его помнят как эксцентричного старика, владельца покосившейся теплицы рядом со скоростным шоссе. Он умер в 1997 году, так что я видела его только на фотографиях. Однако мне кажется, что слово «эксцентричный» описывает его весьма точно. У Вудрифа была копна жестких седых волос, мощное лицо с квадратной челюстью и торчащие в разные стороны зубы, которых он нисколько не стеснялся. На каждой фотографии он, со всех сторон окруженный лилиями, широко улыбается.

В 1988 году голландский цветовод по имени Пит Купман приехал к Вудрифу, чтобы выразить свое почтение оригинатору[7] знаменитого сорта лилий Star Gazer. Если он рассчитывал увидеть благородного ученого старца в твидовом пиджаке, живущего в комфортабельном загородном доме со сверкающей оранжереей, полной чудес, то его ожидал настоящий шок. Вудриф был разорен, слаб здоровьем и ютился в настоящей развалюхе. Теплицы Вудрифа никогда не отличались чистотой, так что Купман был поражен, увидев коллекцию лилий международного класса в затхлом помещении, кишащем паразитами. Казалось, Вудрифу на это плевать, он говорил с Купманом только о том, что ему было действительно интересно: о разведении лилий. У него была фотографическая память, Вудриф знал наизусть все виды и сорта. Похоже, сначала он придумывал новую лилию, а потом интуитивно начинал совмещать признаки, позволяющие ее воплотить. Однако Купман был так шокирован, что едва поддерживал беседу.

«Я не мог поверить, что человек, столько сделавший для цветочной индустрии, живет в подобных условиях, – рассказывал мне Купман. – Эта ситуация меня попросту ошарашила. Я взял видеокамеру, но мне было стыдно снимать. Голландские цветоводы зарабатывали на Star Gazer невероятные суммы, и было невозможно поверить, что оригинатор остался ни с чем». Вскоре Купман уехал. Обескураженный, он отправился обратно в Голландию, пытаясь понять, поможет ли Вудрифу огласка его бедственной ситуации или, наоборот, окончательно опозорит.

Именно здесь начинается поиск идеального цветка – в теплице или лаборатории селекционера вроде Лесли Вудрифа, мечтающего о новом сорте, который все полюбят. Идеальный цветок не появляется сам по себе. Селекционер должен превратить самое обычное растение в гвоздь сезона. Появление лилии Вудрифа Star Gazer – одно из наиболее примечательных событий, которые происходят раз в столетие. В этой повести есть все составляющие грандиозного события в истории цветоводства: риск, цветы, которые поначалу не были оценены и востребованы, нажитые и потерянные состояния. Лилия Star Gazer появилась в те времена, когда селекционеры старого толка сменялись современными гибридизаторами, а мелкие флористы исчезали под натиском международных корпораций.

Работа Лесли Вудрифа с лилиями не сильно отличалась от того, что делает пчела или бабочка: он переносил пыльцу с тычинок одного цветка на пестик другого. У него не было ни микроскопа, ни возможности менять геном, ни стерильной обстановки. Как и многие подобные ему селекционеры, Вудриф вмешивался в половое размножение растений только из своей страсти к цветам. Он без устали выводил все новые сорта, потому что был одержим любовью. Эта любовь давала ему смелость сдвигать границы возможного, скрещивать разные виды, которые любой другой счел бы несовместимыми. Несмотря на то что Вудриф рассчитывал зарабатывать на жизнь разведением и продажей цветов, бизнесменом он никогда не был. Лесли Вудриф попросту не смог бы заниматься чем-то еще, кроме своих лилий. В некотором смысле было не важно, платят ему за это или нет.

В настоящее время в цветочной индустрии селекционеры – это генетики, работающие в лабораториях. Они могут интересоваться цветами, а могут быть абсолютно к ним равнодушны. Однажды один ученый, работающий на японскую компанию «Suntory», которая продает свежие цветы и алкоголь, сказал мне вот что: «Раньше я работал с пивными дрожжами. Теперь работаю с розами. Под микроскопом и те, и другие выглядят одинаково». Могу только представить, что ответил бы на это Лесли Вудриф. Роза – это не грибок. Лилия – не морковка. Под микроскопом или не под микроскопом, но это живые существа, которые отличаются друг от друга.

Разводить лилии легко из-за простоты их строения. По одной лилии можно узнать все, что нужно, об анатомии цветка. Ее устройство находится прямо перед глазами, в отличие от, например, устройства розы, где нужно долго копаться между плотно сжатыми лепестками, чтобы отыскать тычинки и пестик. Лилии относятся к той же таксономической группе, что тюльпаны и рябчики[8]: цветы распускаются на одиночном, обычно безлистном стебле, который в свою очередь вырастает из рыхлой мясистой луковицы. Чаще всего луковица состоит из чешуй, расположенных по спирали вокруг донца[9]. Эти чешуи можно слущить и вырастить из каждой новое растение (цветоводы называют такой способ «размножение чешуйками»).

Сам цветок – как правило, либо один, либо пять, либо сразу несколько десятков – соединяется с главным стеблем коротким стебельком, называемым цветоножкой. У всех лилий шесть лепестков. Точнее говоря, три внешних лепестка называются чашелистиками, и они раскрываются наружу, открывая цветок. У многих других растений чашелистики похожи на лепестки гораздо меньше (например, можно вспомнить небольшие зеленые чашелистики в основании бутона розы). Некоторые лилии выпускают несколько бутонов, расположенных на одной ножке, – такое соцветие называется «кисть». У других сортов бутоны растут из одной точки на вершине ножки – это расположение называется соцветием зонтик. Хороший пример соцветия зонтик – растение под названием Queen Anne’s Lace («Кружево королевы Анны»), оно же дикая морковь. Его крохотные белые цветочки соединены с концом стебля тонкими цветоножками. Иногда лепестки лилии, раскрываясь, изгибаются назад и почти соприкасаются между собой за цветком – такие лилии называются чалмовидными. Цветы других сортов принимают форму широкой воронки. Третьи, включая широко распространенную длинноцветковую, или пасхальную, лилию (Easter Lily), образуют узкую воронку или раструб и относятся к трубчатым лилиям.

Независимо от формы, внутри каждый цветок устроен одинаково. У всех видов лилий шесть тычинок, сходящихся в центре в шестиугольник. Каждая тычинка состоит из тычиночной нити, тонкой ножки и пыльника – желтой или оранжевой головки, где содержится пыльца. Из середины цветка поднимается одна неповторяющаяся структура, называемая гинецеем, или пестиком (женский репродуктивный орган). Пестик состоит из рыльца, столбика и завязи. Рыльце – верхняя часть пестика, его сладкий и липкий конец, который привлекает бабочек и мотыльков. Чтобы напиться нектара, они запускают внутрь свои длинные хоботки. Садясь на цветок, насекомые касаются пыльников и переносят пыльцу с одной лилии на другую. Попав на рыльце, пыльца нужного размера и формы спускается по столбику в завязь, где ждут оплодотворения от трех до пяти сотен яйцеклеток. На рыльце может попасть пыльца нескольких растений одновременно, в этом случае семенная коробочка будет содержать семена от разных отцов. Однако, если по какой-то причине пыльца несовместима с яйцеклеткой, та остается неоплодотворенной. Оплодотворенные семена легко отличить, открыв семенную коробочку лилии и высыпав содержимое на светлую поверхность: в центре каждого будет темный эмбрион овальной формы.

Выводя гибрид, селекционер должен учитывать гораздо больше факторов, чем просто цвет или запах. У каждого родительского растения есть ряд характеристик, включающий форму луковицы, количество и размер листьев, цвет пыльцы, присутствие пятнышек в центре лепестков, размер и форму цветов, устойчивость к заморозкам, сырости и засухе, устойчивость к болезням и еще сотню других. Чтобы получить лучшие результаты, селекционеры часто применяют реципрокное скрещивание: если пыльца с одного цветка может оплодотворить второй цветок, то пыльца со второго должна оплодотворить первый. Иногда в результате реципрокного скрещивания получается более устойчивое и плодовитое потомство. Однако это не единственный инструмент, доступный селекционерам. С 1935 года известно, что колхицин – алкалоид, выделяемый безвременником осенним, – может удваивать количество хромосом в семенах и всходах лилий с двадцати четырех до сорока восьми. Суперлилии, называемые тетраплоидными, обычно крепче и выносливее. Несмотря на то что подобное вмешательство в генетику выглядит довольно грубым, непрофессиональные садоводы, перемалывающие луковицы бессмертников в блендере, чтобы получить неочищенный раствор, который потом можно распылить в теплицах, создали множество сортов тетраплоидных лилий.

В результате было выведено около ста сортов лилий и бесчисленное количество гибридов. Все их можно более-менее сгруппировать в восемь категорий, из которых в цветочной торговле наиболее популярны трубчатые, азиатские и восточные. Лилии восточных сортов самые большие, яркие и ароматные, но они не очень широко распространены на рынке из-за смотрящих вниз цветов, которые часто отрываются от стебля во время сбора и упаковки. Кроме того, из них трудно составлять букеты: поникшие восточные лилии плохо сочетаются со смотрящими вверх цветами вроде роз, гвоздик и маргариток. Азиатские гибриды пользуются популярностью из-за своих ярких, насыщенных оттенков, но они меньше размером и лишены запаха. Существуют сорта азиатских лилий со смотрящими вверх цветами, включая сорт Enchantment («Очарование»), появившийся в продаже в 1940-х годах. Среди селекционеров считалось, что тот, кто сумеет перенести этот признак азиатских лилий (смотрящие вверх цветы) на большие и ароматные восточные сорта, совершит настоящую революцию на цветочном рынке. Уникальная комбинация чутья и особенностей характера позволила Вудрифу вывести нужный гибрид и первым добиться успеха.

Вудриф принадлежал к последнему поколению настоящих, старомодных селекционеров. Люди с удовольствием выращивали цветы на протяжении тысячелетий. В последние несколько сотен лет благодаря энтузиастам вроде Вудрифа появились сорта, которые вели себя так, как от них требовалось, что и позволило разводить цветы для продажи. В середине XVII века английский ботаник и врач по имени Неемия Грю первым предположил, что, хотя «внешние красоты растений» (то есть сами цветы) могут служить для удовольствия человека, «его внутренние [части], такие же сложные и разнообразные» должны существовать ради нужд самих цветов, а не ради их обожателей. Неемия верил, что лепестки цветов и их запах созданы Богом для человеческого удовольствия, но одним из первых догадался, что внутри цветка находится устройство, позволяющее растению размножаться.

Однако только в конце XVII века ботаники начали предполагать, что пыльца эквивалентна сперме. У этой идеи были противники, в том числе ученый начала XVIII века Иоганн Сигезбек, который утверждал, что идея существования у растений пола не только бессмысленна с научной точки зрения, но и отвратительна с точки зрения моральной. «Бог никогда не допустил бы в растительном царстве такого безнравственного факта, как то, что несколько мужей (тычинок) имеют одну жену (пестик). Не следует преподносить учащейся молодежи подобной нецеломудренной системы»[10], – писал он. Однако остановить ботаников было уже невозможно, и в начале 1760-х годов немецкий ботаник Готлиб Кёльрёйтер, скрестив два сорта табака, вывел растение, которое можно было назвать первым гибридом.

Постепенно на протяжении XVIII и XIX столетий ботаники начали понимать, какую роль играют насекомые в опылении растений. Однако только работа Чарльза Дарвина с орхидеями показала, что растения способны адаптироваться к способу опыления. Это было важное открытие, оказавшее сильное влияние на все дальнейшие исследования генетики растений. Стоит взглянуть, например, на форму цветка львиного зева, чашечка которого распахивается, когда на нее опускается пчела, или на темные (пчелиные) линии на лепестках альстромерии, ведущие к центру, или на контрастный рисунок (так называемый «бычий глаз») в середине цветка гибискуса. Сегодня мы знаем, что эволюция некоторых цветов привела к тому, что после успешного опыления они меняют цвет, переходя в спектр, не видимый опылителям. Например, пчелы не способны различать красный, поэтому после опыления цветы вроде книпхофии меняют цвет с желтого на красный, чтобы пчелы пролетали мимо. Этот эффект может пригодиться, а может и не пригодиться селекционеру, если ему важно, чтобы к сбору урожая все цветы оставались одного цвета.

Чего мы ждем, когда, по сути, берем букет половых органов и хотим, чтобы они перестали служить размножению? Нам необходимо, чтобы цветы, даже будучи срезанными, как можно дольше сохраняли свою свежесть, чтобы пыльца не осыпалась или ее вовсе не было и чтобы аромат был приятен нам, а не пчеле или колибри. Главная ирония селекции цветов на срезку заключается в том, что мы используем всю доступную нам силу науки и технологии, чтобы цветок перестал быть цветком. Но никто не может отменить тот факт, что у растения есть только одна цель: принести потомство и умереть. Лесли Вудриф понимал это и находил в этом своего рода волшебство.

Вудриф уже несколько десятков лет занимался разведением лилий, когда ему пришлось переехать в округ Гумбольдт, заключив деловое соглашение с цветоводом по имени Тед Кирш, основателем «Цветочных ферм Солнечной долины» (далее – «Солнечная долина»). Через несколько лет после смерти Кирша я встретилась с его дочерью, Лорой Дан. Вместе с ее мужем Дэвидом и матерью Элоизой она постепенно рассказывала мне историю Кирша и Вудрифа (Кирш умер в 1996 году, незадолго до Вудрифа). Дэвид вспоминал, как со своим будущим тестем ездил в Брукингс, штат Орегон, в начале семидесятых годов: «Подозреваю, меня пригласили в качестве будущего семейного юриста» (тогда он только поступил на юридический. – Прим. авт.). «Тед хотел заключить сделку с Лесли, чтобы выкупить лилии и нанять Вудрифов работать на ферме».

Тед Кирш начал выращивать луковицы нарциссов на своем участке в Орегоне примерно в 1942 году. Он преподавал сельское хозяйство в старших классах школы, так что выращивание луковиц одновременно обеспечивало учеников практическими занятиями и приносило ему дополнительный доход. Довольно скоро у него появились ресурсы, чтобы расширить цветочный бизнес и сделать его полноценным семейным предприятием. В итоге он купил землю в Аркате, штат Калифорния, и основал «Солнечную долину». К тому времени, когда они с Дэвидом поехали на побережье, Тед уже занимался только фермерством.

Кирш давно был знаком с Лесли Вудрифом. Любой, кто был связан с торговлей лилиями, знал этого немного безумного цветовода, выводящего настолько дикие гибриды, что это казалось невозможным. «Дело в том, – продолжил Дэвид, – что у Вудрифа не было никакой деловой жилки. Он не заработал на своих лилиях ни цента. Жил на своей захудалой ферме вместе с женой Рут и дочерью Уинки. Кирш узнал, что тот не может выплатить задолженность Управлению по делам малого бизнеса и скоро потеряет ферму. Так что мы приехали к Вудрифу, и мне с первого взгляда стало ясно, что у нас ничего не выйдет. Его хозяйство было в полном запустении, везде сплошной хаос. По мне, выглядело, как настоящий свинарник. Но Тед сказал: “Лилии великолепны. Если кто-нибудь сможет обуздать эту изобретательность и позаботиться о практической стороне вопроса, то дело выгорит”».

Дэвид попытался отговорить Кирша от заключения сделки, но ему не удалось. Тот договорился с Вудрифом, и вскоре Лесли с семьей начал собираться в Аркату. Не очень понятно, как гибрид Вудрифа Star Gazer оказался в «Солнечной долине»; у всех, кого я расспрашивала, были свои версии, одна фантастичнее другой. Дэвид и Лора запомнили так: когда Вудрифы перебрались в Аркату, они привезли с собой свои гибридные лилии. Кирш засадил ими целое поле; на большинстве луковиц не было никаких меток, так что у него не было ни малейшего представления, как они будут выглядеть, когда зацветут. Однажды он зашел на это поле, полное цветов с опущенными вниз бутонами, остановился и увидел восточную лилию, смотрящую в небо. Кирш назвал этот сорт Star Gazer. Это навсегда изменило торговлю лилиями.

Дети Лесли Вудрифа – сын Джордж и дочь Бетти – запомнили отца прямолинейным, трудолюбивым человеком, который всецело посвятил себя работе с лилиями. По их словам, он был гениальным селекционером, намного опередившим время. Им было не по себе, когда люди называли теплицы отца свинарником, и в этом их сложно винить. Глядя на фотографии Вудрифа, я вижу сильного, неунывающего человека, зарабатывающего на жизнь своими руками. В нем нет ничего безумного или неряшливого. Многие его товарищи по разведению лилий считали, что создавать настолько необычные гибриды Вудрифу помогало бесстрашие. Он скрещивал что угодно с чем угодно, даже то, что считали не способным к скрещиванию. Он не пользовался какой-то особой методикой, не был ни последователен, ни точен и не особо соблюдал санитарные нормы. Цветовод, работавший с ним в начале 1980-х годов, рассказывал: «В какой-то мере его лилии были настолько выносливыми и стойкими к болезням потому, что в теплицах Лесли им приходилось несладко. Нигде больше не видел такого бардака. Вирусы, паразиты, поддоны с рассадой, наваленные друг на друга или задвинутые под лавки, где им не доставалось ни воды, ни света, – действительно, в таких условиях выживали только сильнейшие».

Возможно, его лилии росли закаленными в испытаниях, но Лесли Вудриф искал красоты и поэзии. Джордж рассказывал, что отец всегда грезил об идеальном цветке. Он мечтал о черной и голубой лилии. Пытался найти лилию, выходящую за все рамки, разрушающую все границы, которые сдерживали род лилий. Один чиновник от сельского хозяйства как-то сказал Вудрифу, что не стоит даже пытаться выводить яркие лилии, потому что, глядя на эти цветы, люди обычно вспоминают о белой пасхальной лилии как о символе чистоты. Вудриф ответил, что его лилии не для чистюль.

Он звонил на радиопередачи и влезал в дискуссии о войне во Вьетнаме или «Уотергейте»[11], чтобы поговорить о разведении лилий. Он даже отправил фотографию своего нового сорта вместе с подробным описанием родословной луковицы Джимми Картеру[12] в 1979 году (на сорок четвертый день после захвата американских заложников в Иране), будто тому было дело до последних новостей селекции. «Это самый лучший комнатный сорт, выбранный из почти миллиона сеянцев, – писал Вудриф президенту. – Мы скрестили лилию красноватую – небольшую японскую воронковидную лилию розового цвета, которая цветет в начале мая, – розовую лилию рубрум, цветущую в сентябре, и большую чашевидную золотистую лилию, цветущую в августе. Полученный цветок имеет промежуточную форму, цвет как у рубрума, но ярче, размер, как у золотистой лилии, а также короткий стебель и раннее время цветения, как у лилии красноватой». Вудриф просил у президента помощи с финансированием и заканчивал письмо так: «Давайте сделаем мир прекрасней. Мы очень стараемся». Быть может, он даже получил шаблонную отписку из Белого дома, но сам президент ему не ответил.

Хотя друзья Вудрифа рассказывали, что он не вел подробных записей о скрещиваниях и не обращал внимания на родословную своих цветов, по его письму к Картеру понятно, что Вудриф отлично знал, что делает. Вполне возможно, что просто никто не мог разобраться в его системе записей: Джордж вспоминал, как отец маркировал каждый гибрид, но говорил, что вряд ли кто-нибудь сумеет расшифровать его код. Большинство знавших Вудрифа тем не менее соглашаются, что ему было просто неинтересно выращивать новые гибриды в количествах, необходимых для продажи. Все селекционеры как один говорили мне, что ему просто нравился сам процесс. Вудрифа захватывал физический перенос пыльцы с растения на растение. Если бы он мог, то занимался бы только этим.

Берт Уокер, преподаватель курсов сельского хозяйства в Редвуджском колледже, вспоминал, как показывал студентам теплицы Вудрифа. «Тот [Вудриф] брал небольшие стеклянные бутылочки, наливал в них черную краску и вращал до тех пор, пока бутылочки не становились непрозрачными. Затем он закрывал их крышками, пробивал в крышках дыру ножом для колки льда и засовывал туда кисточку из верблюжьего ворса. Студентам он говорил: “В этих бутылках нет ничего, кроме высохшей краски. Но если ты подсел на эту дрянь, то оторваться уже невозможно”».

Полученные бутылки Вудриф использовал для сбора пыльцы, но не саму бутылку, а ее внешние стенки. Для удобства он работал только с плоскими: их поверхность, изнутри покрытая черной краской, снаружи мало отличалась от зеркала. Постукивая по цветку лилии, Вудриф стряхивал пыльцу на плоский бок, вынимал из бутылки верблюжью кисточку и с ее помощью переносил пыльцу на другой цветок.

«Эти бутылки стояли у него повсюду, – рассказывал Берт. – Они были его страстью. Вудриф прямо говорил, что больше всего его привлекает сам процесс опыления. Дело в том, что даже если он помнил, как получить какой-то конкретный гибрид, он никогда не записывал детали и не повторял скрупулезно процедуру, чтобы быть уверенным в результате». Когда Вудриф говорил, что знает родословную какой-то из своих лилий, Берт не всегда был в этом убежден. Верблюжьи кисточки всегда были не очень чистыми, и непонятно, сколько и каких сортов там осталось пыльцы. Кроме того, Вудриф любил вносить элемент хаоса в сам процесс: он мог наполнить банку пыльцой разных сортов и, встряхнув, развеять над участком цветущих лилий. Один садовод говорил мне: «У Лесли была своя философия. Он рассуждал примерно так: “Это как взять колоду карт и подбросить в воздух. Рано или поздно выкинешь роял-флеш[13]”. Так что он всего лишь смешивал генетический материал. В этом и была его уникальность. Он не боялся делать то, что все остальные считали невозможным».

Берт вспоминал, что Вудриф постоянно таскал фотографии своих лилий в карманах рубашки. «Куда бы он ни шел – на собрание ассоциации питомников, на лекцию о растениях, даже если ты просто встречал его в центре города, – он обязательно доставал и показывал свои фотографии. “Вот эта вот любопытная, – говорил он. – Если бы я мог заставить цветы этой смотреть вверх, и чтобы они пахли, как эта, и были примерно вот этого цвета, тогда бы я точно заработал миллион долларов!” Как-то так он и говорил. Мы все отвечали: “Ага, здорово, Лес”, – но думали про себя, что он попросту фантазер. Таким и был. Да, Лес и был фантазером. Так он и не увидел этого миллиона».

Селекционер может заработать на своих гибридах только одним способом – запатентовав их. Однако даже эта возможность появилась не так давно. Садовод Лютер Бербанк, который вывел сорт маргариток Shasta и более восьмисот сортов других растений, в начале XX века писал: «Человек может запатентовать мышеловку или получить авторское право на песню, но если он подарит миру новый фрукт, то должен считать удачей, если за его труды этот фрукт хотя бы назовут в честь создателя». Закон о патентах на сорта растений появился в 1930 году, слишком поздно для Бербанка (который умер в 1926 году), но зато решил проблемы остальных селекционеров, позволив им получать за свои открытия финансовое вознаграждение. Томас Эдисон, друг Бербанка, был одним из первых сторонников закона. «Закон защищает производителя, и фермер должен иметь такие же права, – писал он. – Как правило, садовод – бедный человек, не имеющий возможности получить денежное вознаграждение. Теперь он сможет рассчитывать на свою долю».

В первоначальном варианте закона речь шла только о растениях, не размножающихся половым путем, то есть тех, что размножаются прививкой, черенкованием и другими подобными способами. Семена и клубни исключили специально: в большинстве случаев они поступали в продажу как продукты питания, что было сложно контролировать, особенно во времена, когда с едой было тяжко. Вдобавок исключение семян из патента обеспечивало защитой только один конкретный сорт. Многие гибриды не размножаются семенами, и, кроме того, подобный патент (на семена) мог привести к непреднамеренному включению в него сортов потомства. Сорта, подлежащие патентованию, должны были быть или выведены селекцией, или открыты впервые. Закон запрещал патентовать дикие растения, на которые можно было случайным образом наткнуться в поле. Растение однозначно должно было быть ранее неизвестным или усовершенствованным и до момента подачи на патент находиться в продаже не более года. Патентование производилось на срок в 17 лет. Ожидалось, что за это время селекционеры получат отдачу от своих вложений.

Первый патент был получен Генри Ф. Бузенбергом на вечноцветущую разновидность плетистой розы. В заявке господина Бузенберга ничто не выдавало, что он взволнован этим историческим моментом. Свое изобретение он описывает без малейшего намека на страсть или поэзию. Сухо перечислены преимущества обладания плетистой розой: вечноцветущая разновидность цветет постоянно, тогда как обычная облетит в одночасье. В заявке Бузенберга говорилось: «В физических характеристиках цветка, листве или иных особенностях розы не содержится никакой уникальности, кроме вышеприведенной». Он даже не счел за труд дать цветку какое-то особое название, записав его под именем «плетистая, или вьющаяся, роза». Второй патент тоже был выдан на розу, за ними последовали ежевика, гвоздика и еще одна роза. Из первых трехсот зарегистрированных патентов половина пришлась на розы. Несмотря на Великую депрессию, на цветы было зарегистрировано больше патентов, чем на продукты питания. Один репортер сокрушался, что в первые пять лет после принятия закона «запатентованные овощи выделялись разве что своим отсутствием, зато был запатентован целый гриб».

Патентование растений стало крупным бизнесом: уже в самом начале в нем приняла участие даже компания «General Electric»[14], зарегистрировав патент на материал растительного происхождения № 165, «Королевскую лилию», с которой благодаря 30-секундному рентгеновскому облучению больше не осыпалась пыльца. Детки-луковицы (небольшие дочерние луковички, способные развиться в полноценные луковицы), полученные от облученной лилии, сохраняли свои характеристики, так что растение соответствовало требованиям закона, по которым распространение родительского растения должно было осуществляться отличным от распространения семян способом. Никаким изобретением, кроме радиоактивного облучения, появление данного растения не сопровождалось: оно не было выведено ни в результате гибридизации, ни в результате скрещивания методом проб и ошибок с родительским сортом. Тем не менее сорт от «General Electric» можно считать одним из первых примеров применения современных технологий в цветочной индустрии.

В 1970 году в закон была внесена поправка, позволяющая патентовать новые сорта, размножающиеся семенами. К этому времени уже было выдано 3320 патентов на растительные культуры. Поправка в законе расчистила путь патентам на салат, бобы, пшеницу, хлопок и ряд других растений. В 1995 году срок действия патента был увеличен, позволив селекционерам получать авторские отчисления добрых два десятка лет. Потом растение выскальзывало из их хватки и свободно отправлялось в дикие дебри рынка.

Во многих заявках на получение патента указывают происхождение нового гибрида, чтобы подтвердить его новизну и уникальность. Но даже сегодня никто не знает точную родословную вудрифовского Star Gazer. Некоторые селекционеры полагают, что этот сорт был выведен на основе лилии благородной Lilium nobilissimum – дикорастущего цветка восточного подвида с крутых склонов одного из островов южных архипелагов Японии. Ее цветы действительно смотрят вверх, однако растение чувствительно к заболеваниям, плохо переносит холод, нуждается в каменистой почве и цветет непредсказуемо. Несмотря на это, Вудриф, который, судя по всему, приобрел L. nobilissimum в начале 1950-х на Национальной выставке лилий, сумел разглядеть ее потенциал. Возможно, Star Gazer также состоит в родстве с лилией золотистой L. auratum, у которой белые цветы с карминно-коричневатыми пятнышками и жёлтая полоска посередине каждого лепестка. Почти наверняка среди предков Star Gazer должна быть и лилия прекрасная L. speciosum, давшая сильный аромат и вариацию оттенков: от розового до бордово-красного.

Ясно одно: когда Тед Кирш, заглянув на свое поле в «Солнечной долине», увидел покрытые крапинками загнутые назад лепестки Star Gazer глубокого багряного цвета с белой каймой, с карминными пятнышками и желтыми полосками, сходившимися звездой в центре, лаймово-зеленые тычинки, заканчивающиеся бронзовыми пыльниками, он сразу понял, что перед ним нечто необыкновенное. В середине 1970-х годов Кирш неоднократно отправлял Star Gazer на плантации Орегона и Голландии, надеясь, что местные садоводы начнут выращивать эту лилию в более крупных масштабах, а изменение условий позволит оценить ее пригодность в качестве коммерческой разновидности. В сентябре 1976 года Кирш подал заявку на получение патента. Вот что в ней было написано: «Мой новый сорт лилий берет начало от ростка неизвестного происхождения, обнаруженного мной в 1971 году на принадлежащем мне экспериментальном участке в Аркане, штат Калифорния. Появление данного ростка является результатом моих попыток выведения новых и улучшенных сортов лилий». Лесли Вудриф в этой заявке не упоминался.

Нельзя сказать, что Кирш совсем не отдал должное работе Вудрифа. Оба они сходились на том, что Star Gazer был выведен Лесли и отобран Тедом. «Вудриф был не в состоянии выбирать, – рассказывал Дэвид. – Он любил заниматься скрещиванием, но рано или поздно все равно приходится остановиться на чем-то одном и начать это разводить». Бюллетени Североамериканского общества любителей лилий и пособия по разведению лилий всегда упоминают Лесли Вудрифа как оригинатора, но Кирш купил его лилии и вместе с тем – право на отбор и патенты. Кирш запатентовал еще двадцать шесть сортов лилий, двадцать пять из которых также описаны как «росток неизвестного происхождения».

В этом списке несколько названий ассоциируются с Вудрифом; он получил широкое признание, например, за сорт лилий Le Rêve – сказочно-розовую позднецветущую лилию восточной разновидности, патент на которую зарегистрирован на имя Кирша под № 5189. В контракте с Вудрифом оговаривалось право Кирша давать название новым сортам (патент № 4881 назван в честь его дочери Лоры). С другой стороны, сам Вудриф зарегистрировал всего два патента в своей жизни, и оба относились к другому предмету его обожания – бегониям. В газетном интервью Вудриф заявил, что для того, чтобы охранять патент, нужно слишком много сил, а у него на это нет времени. Это решение означало, что Кирш, а не Вудриф занялся оформлением патента с последующим получением всех отчислений.

Сложно обвинить Кирша в том, что он сделал. По общему мнению, он был честным и прямолинейным бизнесменом, может быть, жестким, но не чуждым жалости. Известно, что Вудрифы сами обратились к нему за помощью, и он действительно хотел им помочь. Рут Вудриф первая заговорила с Киршем о семейном деле, когда они столкнулись на заправочной станции в Орегоне. Многие друзья Вудрифа припоминали, что тот «всегда искал себе спонсора». В набранном на печатной машинке каталоге лилий Вудрифа уже после окончания истории с «Солнечной долиной» среди выставленных на продажу растений упоминается и сам питомник, с пометкой, что «бизнес перерос масштабы одной семьи, поэтому разыскиваются партнеры, а также инвестиционный капитал с целью образования корпорации». Родственники Вудрифа до сих пор считают, что тот оказался в подобной ситуации только из-за бедности и невыгодных сделок, которые был вынужден заключать одну за другой. Тем не менее Кирш был уверен, что приобрел лилии честно, и в контракте было прописано и право на названия, и право на получение патентов. Более того, само предложение работы Вудрифам было верхом щедрости.

«Было ясно, что нельзя просто так взять и отобрать у Вудрифов лилии, – рассказывал Дэвид. – Что бы они тогда делали? Они были одержимы этими цветами. В этом была вся их жизнь. Тед искренне верил, что сможет отмыть эту семейку, поселить их в нормальном доме, платить им заработную плату и с ними будет все хорошо. Но я нисколько не удивился, когда Тед начал жаловаться, что они уносят с собой лилии и прячут их под кроватью».

Отношения между Киршем и Вудрифом быстро портились. По воспоминаниям семьи Кирша, им казалось, что Вудрифы просто не способны работать по найму. «Их было невозможно убедить, что на работу надо приходить к восьми утра и уходить в пять вечера, с часовым перерывом на обед и выходными, – рассказывал Дэвид. – Никогда в жизни они не подчинялись такому распорядку». С другой стороны, дети Вудрифа, сын Джордж и дочь Бетти, вспоминали, что их отец согласился на переезд в «Солнечную долину», считая, что будет вести научную работу. Однако вместо этого его пытались использовать как обычного разнорабочего, заставляя строить или чинить теплицы. Вудриф с детства страдал больной спиной, и эта работа была за пределами его физических возможностей, не говоря уже о ее унизительности для него как селекционера.

Некий селекционер, знавший обоих, рассказал, что Кирш ко всему прочему распахал участок, отданный Лесли под экспериментальные и необычные гибриды, чем привел в бешенство всю его семью. Если взглянуть на каталог «Солнечной долины» за 1976 год, то и в самом деле можно допустить, что это правда. Например, в каталоге написано следующее: «Компания избавилась от сотен сортов лилий, не приносящих выгоды. В настоящее время у нас имеется около двух тысяч клонов разных растений, приобретенных более чем у пятнадцати селекционеров. Мы больше думаем о высоком качестве продукта, чем о том, кто и как его получил… На данный момент у нас доступен выбор из двадцати пяти тысяч наших собственных саженцев. Нам кажется, что лилии – цветы будущего».

Возможно, у Кирша действительно были причины избавиться от части вудрифовских лилий: как бизнесмен он не был заинтересован в том, чтобы его драгоценные поля и тепличные площади засевались тысячами бесперспективных гибридов непонятного происхождения, – но также легко представить, как себя чувствовал Вудриф, когда работа всей его жизни оказалась разрушена. Если бы я была Лесли Вудрифом, то тоже начала бы прятать луковицы под кроватью.

Было понятно, что рано или поздно дело о Star Gazer и остальных лилиях, которые Кирш выкупил у Вудрифа, окажется в суде. Похоже, судебные дебаты дорого обошлись для обеих сторон: Вудриф считал, что его обманули, а Кирш – что на него подали в суд в благодарность за его щедрость и доброту. Должно быть, оба оказались удивлены тому, как быстро закончились их деловые отношения.

Первоначальное соглашение было датировано 5 марта 1970 года. Кирш приобретал все лилии Вудрифа (включая право давать названия сортам и получать на них патенты), нанимал его семью работать в «Солнечной долине», а также получал их землю в Брукингсе с целью ее продажи для возмещения своих расходов. За луковицы он заплатил тысячу долларов, еще двенадцать тысяч потратил, чтобы покрыть долги, и соглашался выплачивать два доллара в час самому Вудрифу, тогда как его жена, сын Алан и дочь Уинки должны были получать 1,65 доллара в час. Вудрифы получали жилье в «Солнечной долине», и каждый месяц из их зарплат вычиталось по двадцать пять долларов с каждого за аренду. Кроме того, Вудриф получал 5 % от продажи своих лилий. Контракт был заключен на срок до семи лет с возможностью досрочного разрыва. Вудриф соглашался в течение трех лет после окончания работы не выступать конкурентом «Солнечной долины».

Ферма в Брукингсе просуществовала до октября 1970-го, после чего Вудрифы переехали в Аркату. Лесли назвал ее Волшебными садами лилий в честь некой магии, которая совершается во время рассеивания пыльцы над цветком. Спустя всего девять месяцев Кирш сделал формальное заявление о расторжении контракта. По его словам, Вудрифы отказывались выполнять распоряжения начальства, преждевременно срезали лилии и – самый таинственный пункт – не доложили о «потере одной из самых ценных луковиц, участвующих в проекте», которая отсутствовала несколько месяцев, пока Вудрифа «не вынудили дать ответ о ее местонахождении». Никто точно не помнил, какая лилия потерялась, но было ясно, что с самого начала Кирш был больше всего заинтересован в Star Gazer и именно эта потеря заставила его всполошиться.

Вудриф предъявил иск в августе, заявив о нарушении договора. Он утверждал, что ни он, ни его семья не отказывались выполнять работу, на которую их нанимали, они исполняли все обязанности, которые были на них возложены, а Кирш разорвал контракт без причины, чтобы захватить лилии. Он требовал триста одну тысячу долларов[15] за цветы и активы, которые он продал Киршу, плюс потенциальную будущую прибыль от их продажи. Сумма была значительно больше, чем деньги, которые он получил от Кирша за год до этого. Кирш подал встречный иск, заявив, что от этой сделки он понес убытки на шесть тысяч долларов, а также не получил от Вудрифа «луковиц некоторых лилий», о которых они договаривались. Дело тянулось два года, прежде чем состоялось судебное слушание.

Стенограмма судебного заседания не сохранилась, но Дэвид хорошо запомнил дни, проведенные в суде. «Тед не особо нуждался в защите, – вспоминал он. – Достаточно было выпустить Лесли на трибуну, чтобы он заговорил. И судья, и все остальные сразу поняли, что с этим человеком невозможно иметь дело. Ситуация была весьма неприятной, никто из нас не хотел этого процесса, но вот так вышло. В общем, Лесли начал давать показания, и стало ясно, что этот человек никаким образом не мог соблюдать условия контракта». Семья Вудрифа тоже помнит некоторые подробности этого дела. Джордж, старший сын, предостерегавший Вудрифа от работы с «Солнечной долиной», вспоминает, что отец «физически не мог справиться со всей работой, которую на него взвалили. Было глупо заставлять его заниматься тем, что мог бы сделать обычный плотник. Он принес бы гораздо больше пользы, разводя лилии. Однако все пошло шиворот-навыворот с самого начала, потому что они [ «Солнечная долина»] и не думали выполнять свои обещания». Джордж подозревал, что родители скрывали от него детали сделки: «Они не хотели со мной делиться. Старики знали, что я с самого начала был против этого переезда. Но я видел, в каком ужасном состоянии был отец. Так больше не могло продолжаться».

Весной 1974 года суд обязал выплатить Вудрифу пять тысяч долларов[16] в возмещение «личного имущества, переданного “Солнечной долине”», а также несколько сотен долларов судебных издержек, и наотрез отказался принимать во внимание, что потенциальная прибыль от лилий может быть гораздо больше, чем эти незначительные суммы. «Возможно, эти цветы могут принести доход, – написал в заключении судья, – но в настоящее время его оценка является сугубо умозрительной».

К моменту окончания слушаний Star Gazer был готов к продажам. Один из калифорнийских садоводов сказал мне: «Вот за что я не люблю голландцев, так это за то, что они считают: если цветок был выведен не в Голландии, то он недорого стоит. Они приезжают сюда за посевным материалом, еще какое-то время развлекаются с ним и выводят собственные гибриды. Конечно, обычно гибриды требуют доработки. Всегда найдется, что улучшить. Однако Star Gazer оказался первой лилией, которую немедленно признали годной. Она была коммерчески выгодной, идеальной с самого начала». Все, что оставалось сделать голландцам, – это клонировать Star Gazer, используя так называемое клональное микроразмножение – метод быстрого выращивания безвирусных культур в лабораторных условиях.

«Солнечная долина» выставила Star Gazer на продажу в 1976 году, сразу же после подачи на патент. В каталогах компании сорт описывается следующим образом: «Эта красная восточная лилия с цветами, глядящими прямо вверх, заслуживает отдельного внимания. Ее цветы немного темнее и больше размером, чем у сорта Journey’s End, и выглядят еще более энергично. В Голландии Star Gazer произвел фурор, равного которому не было со времен лилии сорта Enchantment. Эта лилия должна быть в арсенале каждого садовода. Нет никаких сомнений, что она предназначена стать родоначальником огромного количества новых восточных сортов и клонов».

Тем не менее у американских флористов этот сорт приживался неохотно: они считали, что у лилий чрезмерно сильный запах, цветы чересчур большие, а окраска слишком бросается в глаза. В бюллетене Североамериканского общества любителей лилий за 1980 год говорится следующее: «Самой примечательной чертой сорта Star Gazer является возможность их упаковки. Стебли этих лилий абсолютно прямые, поэтому по сравнению с остальными сортами восточных лилий в упаковочную коробку помещается в два раза больше цветов». Получалось, что Star Gazer скорее давал преимущества цветоводам и продавцам, нежели соответствовал желаниям покупателей. Это была лилия, которая не мнется и не осыпается при транспортировке. Но симпатии публики еще предстояло завоевать.

В Голландии Star Gazer получил еще одно преимущество: Кирш остался без голландского патента. В 1976 году он подписал с голландскими партнерами контракт о продаже трех тысяч луковиц по цене пять долларов за штуку в обмен на отказ от своих прав. Это означало, что, несмотря на существующий американский патент, голландские производители могли свободно выращивать и распространять Star Gazer, не выплачивая авторских отчислений. Крупный, бросающийся в глаза цветок понравился покупателям, и вскоре в Голландии Star Gazer стал самым продаваемым из восточных сортов. В конце концов и американская аудитория стала лучше к нему относиться, правда, скорее взятая измором, чем завоеванная (множество людей, которые жалуются на сильный запах лилий, в большинстве случаев жалуются на Star Gazer, знают они об этом или нет). Star Gazer до сих пор считается золотым стандартом для восточных сортов, и только на одних голландских аукционах ежегодно продается около тридцати шести миллионов стеблей. Постепенно новые гибриды начинают вытеснять этот сорт, но многие из них, как Кирш и предсказывал, являются его непосредственными или отдаленными потомками.

Лесли Вудриф с горечью наблюдал, как его лилия становится звездой продаж. Он так и не оправился от потери этого цветка и возможных прибылей. Селекционер точно получил бы свой миллион, если сумел бы вернуть права. Друзья Вудрифа рассказывали, что он не прикасался к лилиям десять лет с тех пор, как Star Gazer был запатентован и выставлен на продажу. Должно быть, это сводило его с ума: зайти в кофейню и увидеть букет Star Gazer на кассе, смотреть на флористов, продающих цветы на День матери или День святого Валентина, и знать, что все это уплыло из его рук.

Вряд ли это утешило Вудрифа, но Киршу тоже не удалось разбогатеть на Star Gazer. Печальная ирония заключалась в том, что Вудриф продал свои лилии Киршу за тысячу долларов, а тот продал Star Gazer голландцам всего лишь за пятнадцать тысяч. Эта лилия принесла миллионы, но не тому, кто ее вывел, и даже не тому, кто запатентовал ее. Кирш даже не особо следил за соблюдением своих прав в США. В 1981 году он направил иск Вашингтонской луковичной компании. Дело дошло до суда, и компания была вынуждена заплатить лицензионные отчисления в размере десяти центов с каждого проданного стебля. Дэвид, ставший-таки к этому времени семейным адвокатом, время от времени посылал письма другим производителям, предупреждая о возможном нарушении патентных прав. Однако отчисления, получаемые Киршем со Star Gazer, никогда не были велики и большинство лилий этого сорта прибывало в Америку из Голландии.

К середине 1980-х Кирш собрался уходить на пенсию. Он продал «Солнечную долину» орегонской компании под названием «Melridge, Inc.», которая скупала цветочные фермы на северо-западе тихоокеанского побережья в попытке образовать гигантскую цветочную корпорацию, чтобы потом выйти на биржу. Эта компания оказалась предшественником шквала доткомов[17], который обрушился на страну в конце 1990-х: бухгалтеры дали завышенную оценку компании, акционеры подали в суд, владелец сбежал из страны, а фермеры, многие из которых продали свои фермы в обмен на акции «Melridge», остались ни с чем.

Тед Кирш хорошо понимал, что акции брать не стоит, – он был одним из немногих, кто настоял на оплате наличными. Патент на Star Gazer ушел вместе с фермой. Кирш остался жить в Аркате. Ему было так же больно наблюдать внезапный закат «Солнечной долины», как Вудрифу видеть успех Star Gazer. К счастью, он прожил достаточно долго, чтобы застать момент, когда Лейн Де Ври, в то время работавший на «Melridge», объединился с голландскими партнерами и выкупил активы компании после банкротства, включая патент на Star Gazer. «Тед всегда говорил, что должен был передать свою контору Лейну Де Ври в ту самую минуту, как они встретились, – сказал мне Дэвид. – Сберег бы себе нервы». В настоящее время лилия Star Gazer по-прежнему является лицом «Солнечной долины».

Голландские цветоводы никогда не забывали о вкладе Лесли Вудрифа. Star Gazer был не единственным его успехом. Вудриф также известен как оригинатор величественной Black Beauty («Черная красавица») – темно-красной лилии с лепестками с серебристой окантовкой, вырастающей до двух метров, и White Henryi – прекрасной белой лилии с румянцем цвета карамели и нежными коричными пятнышками. Однажды Вудриф поднялся на борт внутреннего рейса с полутораметровым стеблем Black Beauty на плече. Несмотря на то что командир корабля заставил его обрезать большую часть стебля, цветок все равно выиграл ежегодную награду на выставке Североамериканского общества любителей лилий. Именно из-за этих достижений Пит Купман прибыл в 1988 году в Аркату, чтобы встретиться со знаменитостью.

По описаниям его друзей я могу представить, как тогда выглядел Вудриф: он почти не мог ходить и обычно сидел у входа в теплицу на старом кресле, скорее всего, выдранном из фургона. На шее у него висело портативное радио, и, если кто-нибудь незнакомый заходил к нему в поисках легендарных лилий, он вытаскивал одну из своих черных бутылок из кармана рубахи и тряс ей с криком: «Я подсел на эту дрянь!»

Обдумав положение, в котором находился Вудриф, Купман решил предать огласке его ситуацию и организовал для него сбор средств. «Я сам сын селекционера, поэтому знаю, сколько на это уходит денег, – рассказывал он. – К сожалению, больше я ничего не мог для него сделать». Купман опубликовал статью в профессиональном журнале и собрал около сорока пяти тысяч долларов – этого было достаточно, чтобы обеспечить Вудрифа всем необходимым до конца жизни. Группа голландских цветоводов вывела нежно-розовую восточную лилию и назвала ее Woodriff’s Memory («Память о Вудрифе»), с авторскими отчислениями в пользу знаменитого селекционера. Оглядываясь назад, Купман говорил о Вудрифе так: «Он был славным, но простодушным человеком – слишком доверчивым и слишком неиспорченным для этого мира».

Еще одна голландская группа приехала в Калифорнию в начале 1990-х, чтобы вручить Вудрифу престижную медаль (Dix Medal) Королевской генеральной ассоциации производителей луковичных растений. Его жена Рут не дождалась вручения этой медали: она умерла в 1990 году. А в 1997-м не стало и самого Вудрифа. Оба умерли от рака, так же как и одна из их дочерей. Бетти, вторая дочь Вудрифа, подозревала, что все три смерти могли быть связаны с пестицидами, с которыми они работали в теплицах (обычно безо всякой защиты), – высокая цена, которую им пришлось заплатить за свою страсть к цветам. Один из соратников Вудрифа по разведению лилий сказал мне: «Star Gazer стала самой популярной лилией всех времен. Ее появление было историей успеха, но не для человека, который ее создал. Я бы не назвал Вудрифа гением, но он, без сомнения, был оптимистом. Он жил мечтой, которой больше ни у кого не было».

Глава 2

Создание совершенства

Если зайти в супермаркет, то в цветочном отделе можно рядом друг с другом увидеть результат старых и новых подходов в селекции. Вот Star Gazer из «Солнечной долины», в букетах по шесть штук, с полузакрытыми розовыми бутонами, по которым невозможно понять, каким будет цветок. Зная его историю, я вижу в нем символ упущенных возможностей, бедняка, который так и не стал богачом, старика, которому не нашлось места в цветочной индустрии. Это растение прошлого: оно появилось на свет случайно, без инвестиций, бизнес-плана или корпоративной стратегии.

Рядом с ним стоит пучок темно-лиловых гвоздик в целлофановой упаковке. Когда я была маленькой, мать покупала виски «Crown Royal». Она сохраняла лиловые фетровые мешочки, служившие упаковкой для бутылок, и мне сложно представить другой оттенок, характеризующий цвет этих гвоздик. Скорее всего, на оберточном целлофане букета будет наклейка «Florigene Moonvista». Это гвоздики, выведенные Джоном Мэйсоном.

Джон Мэйсон – руководитель научно-исследовательского отдела «Florigene», австралийской компании, которая не скрывает, что ее главная цель – вывести синюю розу. Не лиловую, не цвета лаванды, не фиолетовую с переходом в темно-синий, а настоящую синюю розу. Синюю, как дельфиниум, как незабудки. Некоторые считают такую розу святым Граалем селекции, другие – кощунством. Ничего не могу сказать о ней, пока не увижу. Но поскольку синей розы все еще нет, мне придется немного подождать. Однако сложно представить синюю розу, которая бы мне понравилась. Когда я вижу белые розы, получившие краску с подкормкой, или розы, облитые блестящей синей краской, меня передергивает и хочется отвернуться. Они выглядят фальшиво, как нечто, вне всякого сомнения, искусственное и ненатуральное. Сохранится ли это ощущение, если что-то подобное выведут в лаборатории?

Погоня за голубой розой идет давно. Сам факт, что чего-то не существует и что-то не может существовать в природе, порождает множество нелепых попыток воплотить это в жизнь. В лепестках роз полностью отсутствует дельфинидин – пигмент, отвечающий за окраску в синий цвет. Никакая гибридизация этого не изменит. Тем не менее история полна легенд. В XII веке некий садовник утверждал, что вырастил куст синих роз, но его разоблачили, увидев, как он подмешивает индиго[18] в воду для полива. Или знаменитый ирландский садовник в четвертом поколении, который сумел вывести синюю розу, но отец которого уничтожил цветок, боясь, что тот «развратит вкусы народа». Питер Хендерсон, автор книги «Practical Floriculture» («Практическое цветоводство») и еще нескольких книг для флористов, изданных в конце XIX – начале XX века, любил разоблачать шарлатанов, продающих молодые розы, которые якобы должны вырасти синими, но, расцветая, оказывались самой обычной расцветки: желтыми, красными, розовыми или белыми.

Чтобы вывести синюю розу, придется оставить старомодные, неуклюжие способы, которыми пользовался Лесли Вудриф, – верблюжьи кисточки и стеклянные бутылки – и попытаться пересадить розе гены другого вида. Однако для роз и это пока до конца не сработало. Оказалось, что фиолетовый цвет получить гораздо легче, чем синий, и не на розах, а на гвоздиках. Поэтому лиловые гвоздики «Florigene» продаются в «Safeway»[19], а синие розы до сих пор существуют только на бумаге.

«Florigene» стала первой компанией в истории цветочной индустрии, предлагающей трансгенную продукцию, когда выпустила в продажу гвоздики «Лунной серии». Ген, отвечающий за синюю окраску, ученые выделили из петунии, которая для ботаников является чем-то вроде лабораторной крысы. «Если говорить об окраске, то петуния – одно из наиболее изученных растений, – рассказал мне Джон Мэйсон. – Известно множество ее мутаций, так что есть, с чем работать. Кроме того, с точки зрения генной инженерии с ней сравнительно легко иметь дело. Совместите то и другое – и получите отличное экспериментальное растение. К тому же петунию легко выращивать, у нее много семян и начали изучать ее уже очень давно».

Однако сделать синим любое растение, будь то роза или гвоздика, не так легко. Недостаточно вставить в него «синий» ген и размножать дальше. Мэйсон с коллегами пришли к выводу, что цвет лепестков определяет не наличие или отсутствие одного гена, а гораздо больше факторов. Это совсем не так просто, как взять и смешать краску на палитре.

Чтобы получить общее представление о том, как выглядит клетка растения, вообразите разрезанное яйцо вкрутую. Скорлупа – это клеточная оболочка. Белок – это цитоплазма, оживленное и тесно заполненное пространство, сделанное из желеобразного вещества. В нем находится клеточное ядро, а также различные мелкие тела, называемые органеллами, которые выполняют в клетках растений разные функции. Некоторые из этих органелл называются «хлоропласты». В них содержится хлорофилл – растительный пигмент, благодаря которому растения кажутся зелеными. В корнях и лепестках, не окрашенных в зеленый цвет, меньше хлоропластов, а в стеблях и листьях – больше. Также существуют органеллы, называемые хромопластами. Они содержат пигменты, чаще всего каротиноиды, которые отвечают за желтый и красный цвета. Представьте лист дерева, который осенью меняет цвет с желтого на зеленый. Дерево снижает выработку зеленого хлорофилла, и становится виден желтый каротиноидный пигмент, который всегда был в листе.

Теперь представьте, что яичный желток – это вакуоль, внутриклеточная полость, в которой содержатся вода, питательные вещества и метаболические отходы, а также вещества, называемые флавоноидами. В их число входят пигменты, интересующие Джона Мэйсона. Флавоноиды выполняют множество функций, но некоторые из них обеспечивают окраску от синего к розовому и от пурпурного к красному. Они встречаются только внутри заполненной жидкостью вакуоли. К примеру, флавоноиды, которые отвечают за окраску лепестков, называются «антоцианы». В эту группу входит красный или розовый пигмент цианидин, алый или кирпичный пигмент пеларгонидин и истинно синий дельфинидин. Когда вам встречается цветок с красными, пурпурными или розовыми прожилками на белом фоне, он так выглядит потому, что вакуоли некоторых клеток лишены антоцианов и кажутся белыми.

Так что во «Florigene» приступили к выделению генов, отвечающих за синтез дельфинидина, из вакуолей петунии. Потом эти гены вставляют в особые виды бактерий, которые могут проникать через клеточные стенки клеток розы и встраивать эти гены уже туда[20]. Это не самый сложный по стандартам генетики процесс, трудности начались позже.

«Если выделить из лепестка и собрать в пробирку весь пигмент, – объяснил Джон, – то можно узнать его химический состав. Допустим, мы получили стопроцентный дельфинидин. Однако в смеси будут присутствовать и другие компоненты, так называемые дополнительные факторы. Часть из них исследована, а часть до сих пор нет. По своей химической структуре они похожи на пигменты, но не имеют цвета. Эти факторы воздействуют на пигменты, модифицируя яркость и насыщенность оттенков; их содержание может меняться от цветка к цветку». Главная проблема – отсутствие знаний о том, как дополнительные факторы будут взаимодействовать с дельфинидином. Именно поэтому ученые работают с разными сортами роз, надеясь найти тот, в который добавить синий пигмент будет проще всего.

«При этом, – продолжил Джон, – существуют другие факторы, которые также влияют на цвет. Осмелюсь сказать, что о некоторых из них мы вообще ничего не знаем, что делает ситуацию еще более загадочной. Один из известных нам факторов – это уровень кислотности [pH] в вакуоли, где находятся пигменты. Например, если измельчить наши лиловые гвоздики, поместить полученный раствор в пробирку и поднять pH, чтобы сделать среду более щелочной, то цвет изменится на синий. Дельфинидин может служить хорошим индикатором кислотности – и это одна из причин, почему так сложно найти цветы действительно синего цвета. У кислотности в вакуолях, где находится пигмент, есть свой естественный предел».

Я спросила его о гортензии, цветы которой в кислой почве синеют. «Да, это тоже связано с кислотностью, – ответил он. – Хотя по-другому. В закисленных почвах растения получают ионы алюминия, которые для большинства из них токсичны. Так что растения пытаются убрать их куда-нибудь, где они не смогут причинить вред, например в вакуоли. Там ионы алюминия взаимодействуют с пигментами, и те становятся синее. Когда речь идет о дополнительных факторах, влияющих на окраску, важно не забывать об ионах цветных металлов. Например, васильки и гималайские маки окрашены в прекрасный синий цвет. На самом деле это цветы с красным пигментом. В случае васильков пигмент взаимодействует с ионами металла, если не ошибаюсь, с магнием, который вызывает изменение цвета на синий. Никто, включая нашу группу, с ионами металлов особо не работал, так что это один из наименее изученных факторов, влияющих на цвет. Может быть, в вакуолях каких-нибудь из роз Старого света больше ионов металлов, что приводит к появлению лилового или пурпурного оттенка, – не знаю точно, но это интересный вопрос».

Это еще не все – на восприятие цвета влияет даже поверхность лепестка. Если посмотреть на цветы в микроскоп, то окажется, что многие лепестки все в рытвинах. Некоторые покрыты конусообразными выростами, другие – более пологими возвышениями. Поверхность влияет на отражение света и на восприятие цвета человеческим глазом. Прибавьте к этому время, нужное для того, чтобы растение, с которым Джон провел генетические манипуляции, зацвело. Выращивание гвоздики в лабораторных условиях занимает девять месяцев, от пробирки до первого ростка, а розы – более года, даже если взрослое растение было привито новым генетическим материалом. Рядом с лабораторным корпусом «Florigene» находятся теплицы, и раз в неделю или две Джон с коллегами прогуливаются вдоль грядок, надеясь, что эксперименты увенчаются успехом. Однако в теплицах «Florigene» так и не расцвела настоящая синяя роза. Мэйсон до сих пор ждет, когда зазвонит телефон и смотритель скажет: «Джон, вам лучше увидеть это своими глазами».

В поиске синей розы есть любопытный парадокс. Эта идея привлекала цветоводов столетиями, а «Florigene» вкладывает значительные ресурсы в лабораторное создание того, что отказывается творить сама природа. Однако я до сих пор не встречала человека, желающего приобрести синюю розу. Когда я разговаривала с потенциальными покупателями, своими друзьями, членами семьи, знакомыми садовниками и прочими любителями цветов, все они морщили носы и отвечали, что им сложно вообразить того, кто захотел бы купить что-то подобное. Флористы тоже весьма колебались, сомневаясь, что им удастся убедить покупателей попробовать. Даже оптовые торговцы отказывались признавать, что они обрадуются синей розе, но по крайней мере считали, что на ней можно будет заработать. «Это необычно, – сказал мне один из них. – Это ново. Кроме того, посмотрите на крашеные синие розы. Ведь кто-то их покупает?» Это правда, кто-то же их покупает. Проблема в том, что я так и не смогла узнать кто.

Джон Мэйсон рассказал, что много лет назад «Florigene» проводила на эту тему опрос. «Оказалось, что большинство людей ассоциирует цвет роз с разными случаями. Красные дарят возлюбленным на День святого Валентина, желтые – друзьям, белые приносят на похороны. Главная трудность, с которой сталкивались люди, думая о синей розе, – это непонимание того, что она символизирует. Поэтому многие высказывались достаточно негативно».

Это может быть большой проблемой, с которой предстоит столкнуться цветоводам. Розы несут больше символической нагрузки, чем другие цветы. Согласно греческой мифологии, первые розы возникли из крови погибшего Адониса. По другой версии, его любовница Афродита, не помня себя от горя, споткнулась и укололась о шип – так ее кровь окрасила белые розы в красный цвет. Красные розы стали символом неувядающей страсти, бесконечной любви. Поэт XVIII века Роберт Бёрнс писал: «Любовь, как роза, роза красная / Цветет в моем саду» – и клялся: «Она с тобой, пока моря // Не высохнут до дна»[21].

Белая роза долгое время считалась знаком чистоты, невинности и веры, ее связывали с Девой Марией, а Мартин Лютер, лидер Реформации[22], сделал ее своим символом. В XV столетии, во время войны Роз, белая роза была гербом дома Йорков, а красная – гербом соперничающего дома Ланкастеров. Когда, завершив эту войну, трон занял Генрих Тюдор, в знак союза он объединил в своем гербе белую и красную розы. Во время Второй мировой войны немецкая группа сопротивления «Белая роза» противостояла нацистскому режиму.

У синей розы нет истории, нет мифологии и, как следствие, нет символического значения. В викторианской Англии считалось, что синяя роза – то, что невозможно создать, – олицетворяет тайну. Учитывая, что синий цвет также ассоциируется с небесами и необъятным океаном, это могло быть уместным. Но что должна сообщать получателю «тайна»?

Это проблема, которую придется решать флористам. Джон Мэйсон уверен, что, когда роза появится, она завоюет свою публику. «Если показать кому-нибудь изображение синей розы на компьютере, – сказал он, – большинство людей скажет, что она ненастоящая. Однако если у кого-то в руке окажется синий цветок, причем не тот, что выкрашен синей краской, – будет интересно посмотреть, что он скажет».

Я спросила Джона, как он сам, лично, относится к появлению синей розы. «Я имею в виду, посадили бы вы ее у себя в палисаднике перед домом со словами “мне не хватало только ее”? Подарили бы букет синих роз жене? Если да, то что бы вы ей при этом сказали?»

Он рассмеялся, задумавшись. «М-да, – наконец сказал он. – Сложный вопрос! Я знаю тех, кто бы сказал, что синяя роза – это ужасно и противоестественно. Но лично мне интересно было бы посмотреть, как она выглядит. Мне нравится синий цвет. Один из моих самых любимых цветов – гималайский мак: у него такой прекрасный синий оттенок. Да, я думаю, было бы здорово иметь розу такого цвета, но… – Замявшись, он продолжил: – Да, было бы интересно, как она выглядит на самом деле».

Тем не менее при создании любого генетически модифицированного организма (ГМО) возникают более насущные проблемы, чем внешний вид цветка. Гвоздики не размножаются семенами, так что сорт, выведенный «Florigene», вряд ли сможет распространиться в дикой природе. Эта культура вызывает меньше опасений, чем, скажем, генетически модифицированная кукуруза, пыльца которой может случайно попасть на ближайшее поле с «органическими» сортами. Тем не менее, когда «Florigene» опубликовала официальное заявление для голландской общественности о поступлении гвоздик в продажу, компании пришлось предоставить немалое количество информации о потенциальной вероятности (точнее, ее отсутствии) того, что пыльца генетически модифицированного сорта может каким-либо образом распространиться, опылив другие садовые гвоздики.

В своем заявлении компания указала, что это маловероятно. В тексте говорилось: «Несмотря на то что сотни лет гвоздики разводят и высаживают в парках и садах всей Европы, их нельзя отнести к сорным видам. Они не стали сорным или инвазивным видом нигде в мире». В заявлении также подчеркивалось, что цветок не предназначен – не должен быть предназначен – для употребления в пищу: «Садовая гвоздика не используется в качестве пищевого продукта, хотя существует небольшая вероятность, что некоторые потребители захотят съесть лепестки или украсить ими пищу. Даже в этом случае мы не считаем, что употребление трансгенной гвоздики может нанести вред здоровью». Наконец, в заявлении говорилось: «Оказавшись у потребителей, импортируемые гвоздики не способны существовать дольше трех недель. За это время образование семян невозможно. Увядшие гвоздики не обладают способностью к размножению».

Гвоздики «Florigene» до сих пор не выращивают в Соединенных Штатах. Компания заключила контракт в Латинской Америке на выращивание своих гвоздик с последующей продажей обратно и выступает в качестве оптового распространителя, поставляя их на цветочный рынок США. Я поинтересовалась у Джейн Рисслер, члена Союза обеспокоенных ученых, вызывают ли опасения у американских потребителей цветы ГМО. «Мы взвешиваем риски и выгоды для каждого ГМО-организма. В настоящее время мы смотрим на выгоды более скептично и относимся к рискам более ответственно. Однако мы не пытаемся запретить любой генетически модифицированный продукт. Если цветы завозят в страну уже срезанными и они не предназначаются для употребления в пищу, то это мало задевает интересы пользователей. Можно поинтересоваться, не добавлен ли в растение путем генной модификации какой-либо продукт, вызывающий аллергию у работающих с ним людей. Однако мне кажется, что это маловероятно. Так что гвоздики “Florigene” не попадают в ту же категорию, что, например, кукуруза, где существует опасность распространения пыльцы. Однако везде, где выращивают эти гвоздики, необходимо следить за экологической средой, дикими родичами и так далее. Например, не повлияют ли новые свойства гвоздики на вероятность ее распространения в качестве сорняка? Этот и ряд других вопросов нельзя игнорировать. Однако между срезанными цветами и продуктами питания существует большая разница. Вряд ли они займут первое место в списке того, о чем мы беспокоимся, когда говорим о генетически модифицированных продуктах».

Я поинтересовалась у Джона Мэйсона, встретила ли «Florigene» сопротивление при выпуске в продажу первых генетически модифицированных цветов. Он ответил: «Нет, особого противодействия мы не встретили. В основном нас обвиняли в бессмысленной трате человеческих ресурсов. Зачем, дескать, размениваться на такие мелочи, когда можно, например, изобретать лекарство от рака и так далее. Думаю, для нас это скорее хорошие новости, что люди не считают их опасными».

Спустя год после первой встречи с Джоном Мэйсоном я открыла газету и увидела объявление о том, что скоро появится первая в мире голубая роза. «Suntory», японский производитель алкоголя и продуктов питания, недавно выкупивший компанию «Florigene», объявил о выведении сорта роз, пигмент которых почти полностью состоит из дельфинидина.

Некоторое время я сидела и смотрела на фотографию, опубликованную вместе со статьей. Точное воспроизведение окраски цветка – непростая задача даже для опытных фотографов, а газетное качество только добавляет сложности. Тем не менее я была точно уверена, что на фотографии изображена не синяя роза. Мне она казалась пурпурной. В конце концов я поднялась и позвонила Джону. «Значит так, – сказала я, – рассказывайте об этой вашей синей розе».

На другом конце провода повисло молчание, а затем он рассмеялся. «Начнем с того, что она не синяя, – сказал он. – Мы руководствуемся списками Королевского садоводческого общества, как и большинство цветоводов. Согласно их классификации, полученный нами цветок, как и большинство наших гвоздик, относится к группе фиолетовых. Для нас главное, что мы получили совершенно новый цвет. Однако эти маркетологи пихают слово “синий” везде, где только могут». Возможно, данное заявление было вызвано практическими соображениями: после выкупа 98,5 % акций «Florigene» компании «Suntory» не терпелось объявить хоть о каких-нибудь результатах, чтобы привлечь внимание публики и успокоить инвесторов. Но сколько еще займет у «Florigene» выведение той самой настоящей синей розы?

«Это хороший вопрос, – ответил Джон. – Обычно в таком случае мы говорим – от трех до пяти лет. Но говорим мы это уже последние лет десять, не правда ли?»[23]

Сорт роз, который «Florigene» выбрала в качестве селекционного материала для своей новой «синей розы, которая на самом деле фиолетовая», называется «Лаванда». Это прекрасная роза лавандового цвета, хорошо известная на цветочном рынке за свой пьянящий аромат. Особенно ее любят невесты, которые хотят, чтобы цветы пахли и которым не важно, сколько они простоят. Как сказал Мэйсон, это один из главных компромиссов, на которые приходится идти селекционерам, чтобы вывести цветок, отвечающий требованиям рынка. Запах использует слишком много ресурсов цветка, сокращая таким образом его жизнь. Это парадокс, с которым в последнее время сталкиваются все селекционеры в цветочной индустрии: если хочешь, чтобы роза пахла розой, то будь готов к тому, что она завянет через пару дней. Кто, зная об этом, согласится заплатить пять долларов за стебель? Флористы не очень уверены, что такой человек найдется.

Запах, как и вкус, невозможно снять на видео или нарисовать на холсте. По фотографии розы Sterling, растущей в моем саду, легко понять, как она выглядит. У нее бутоны насыщенной фиолетовой окраски, которые раскрываются в небольшие, но пышные лавандовые цветы, со временем выцветающие до белого. Но как бы я ни пыталась, я не смогу точно описать этот мускусный запах увядающей розы – его можно только почувствовать, понюхав цветок. Может быть, поэтому аромат многих цветов описывают в терминах другого неуловимого чувства – вкуса. Душистый горошек пахнет медом, роза – яблоком, дикая гвоздика пахнет сладко, как сахарная вата, а сломанная герань испускает несомненный запах корицы и мускатного ореха.

Связь между запахом и пищей неудивительна: если пишут, что в мускатном вине «есть ноты жасмина», то химический анализ подтвердит, что и мускат, и цветы жасмина содержат один и тот же компонент линалоол. Его же можно встретить и в других растениях: лаванде, розмарине, шалфее. На самом деле, бо́льшая часть вкусовых ощущений, которые мы испытываем, не являются вкусами как таковыми. Наш язык способен различать только соленое, сладкое, кислое, горькое и умами. Остальные вкусы на самом[24] деле – это запахи, в большинстве случаев – эфирные масла, вырабатываемые растениями. Мы ощущаем их при помощи обонятельных рецепторов, расположенных внутри носа, непосредственно за переносицей. Поэтому при насморке вкус пищи теряется вместе с запахом.

Один-единственный цветок за свою короткую жизнь испускает десятки различных ароматических соединений. Их главная цель отнюдь не разнообразить вкус нашей пищи и не создать богатый букет для духов. При помощи запахов растения общаются с опылителями, которые участвуют в их размножении. Запахи сообщают насекомым, где они могут найти нектар, отложить яйца или собрать пыльцу. Цветы рассчитывают, что обонятельные ганглии насекомых расшифруют послание о том, что здесь есть все необходимое.

Для нас эти сложные сообщения всего лишь запахи и пряные ароматы – сигналы, сливающиеся в единое звучание так, что почти невозможно разобрать индивидуальные ноты. Поднося к лицу букет лилий или роз, мы не представляем, на какую коммуникационную сеть наткнулись. Ощущаемый резкий запах, например, может оказаться запахом половых гормонов бабочки. Тошнотворно-сладкий аромат может говорить о том, что цветок уже опылен и скоро закроет свои лепестки для жаждущих любви визитеров. Благоухание каждого цветка рассказывает свою историю. В нем можно увидеть след знакомых человеку драм: желание и голод, рождение и смерть. Даже обман и мимикрия вплетены в повествование, написанное на лепестках: некоторые пчелы испускают запах любимых цветов в надежде привлечь потенциальных партнеров. Благоухающий сад сигнализирует о голоде и страсти, об убежище и насыщении.

Совершенно неудивительно, что мы тоже облекаемся в цветочные ароматы, чтобы отправлять свои собственные сообщения. Одна-единственная унция[25] духов «Joy» содержит эфирные масла около десяти тысяч цветов жасмина и более трех сотен роз. В большинстве ароматов есть верхняя нота – яркий запах вроде запаха лилии или цветов апельсина; средняя нота, более похожая на герань или лаванду, – она проявляется, когда запах согревается и распускается на коже хозяина; и нижняя нота – мускусный животный запах, посылающий откровенно сексуальные сигналы. В областях, где распространены африканизированные пчелы[26], людей предупреждают, чтобы те не пользовались духами. Пчела не может устоять перед их сигналом: он сообщает ей, что рядом сад, где все любимые цветы цветут одновременно.

Доктор Наталия Дударева, профессор Университета Пёрдью, изучает сигналы, которые цветы посылают насекомым. Она молекулярный биолог, специализирующийся на биохимии выработки запаха. Свою научную карьеру Наталия начала с исследования генетики синтеза эфирных масел типа линалоола и способов, которыми эти масла передают сигналы опылителям. Изначально она не задумывалась о возможной пользе, которую ее работа может принести цветочной индустрии. Наталию интересовала возможность изменения запаха таким образом, чтобы он привлекал больше насекомых для повышения урожайности. Дыне нужно около двенадцати визитов пчелы, чтобы дать достаточно большой плод, а клубника не откажется и от двадцати пяти бабочек или пчел. Однако большинство цветов прекращают вырабатывать запах уже после первого опыления. В итоге появляется плод, достаточный для размножения, но не способный удовлетворить фермера. Получается, что, усиливая запах цветущей яблони, можно добиться быстрого и более эффективного способа накормить большее количество людей.

Тем не менее скоро стало ясно, что эти исследования могут принести пользу и цветочной индустрии. «Если мы поймем, как регулируется химия, отвечающая за запах, то сможем узнать, почему большинство коммерческих сортов растений его утратили, – объяснила Наталия. – Срезанные цветы обычно отбираются по сроку хранения, устойчивости к перевозке, окраске и размеру. На запах никогда не обращали внимания, и в конечном счете он исчез».

Работая с кларкией, петунией и львиным зевом, Наталия смогла понять, что у большинства цветов в выработке запаха задействованы одни и те же химические механизмы. Это может сильно облегчить работу ученых по изменению выработки аромата. Основа (или субстрат) для выработки эфирных масел тоже оказалась одинаковой.

Кроме того, Наталия сделала удивительное открытие в том, как регулируются сроки появления и исчезновения запаха. Долгое время считалось, что цветы начинают пахнуть, когда готовы к опылению, и запах усиливается во время наибольшей активности опылителей. Например, дурман начинает сильнее пахнуть к ночи, когда появляются мотыльки. «После визита опылителя, – рассказала Наталия, – аромат цветам больше не нужен. Однако запах никуда не исчезает и через сутки, и через 36 часов. Оказалось, что сигнал о прекращении выработки запаха поступает только после оплодотворения. Получается, цветок хочет убедиться, что оплодотворение произошло, и только после этого перестает привлекать опылителей».

Что это может означать для цветочной индустрии? Если растение посылает какой-то конкретный сигнал, чтобы остановить выработку запаха, то этот сигнал можно расшифровать и потом запускать или останавливать производство запаха по желанию. Наталия быстро перечислила выгоды: например, выработку запаха можно согласовать с графиком перевозок, чтобы, прибыв на место назначения, цветы начинали пахнуть сильнее. Или вывести цветы, которые стали бы пахнуть по вечерам, когда большинство людей возвращаются домой с работы. Самое важное – растениям можно будет вернуть их изначальный запах или даже добавить какой-то новый. Только представьте: тюльпан с запахом жасмина, хризантема с ароматом лилий, роза, пахнущая шоколадом. Духи изготавливают как из натуральных, так и из синтезированных ароматов. Может быть, это всего лишь вопрос времени и скоро лилии начнут благоухать одеколоном от Кельвина Кляйна?

Однако в настоящее время не получится игнорировать факт, что выработка запаха обходится растению очень дорого. Ресурсы срезанного цветка ограничены и в основном состоят из запаса углеводов и сахаров, получаемых из подкормки. Эти запасы должны поддерживать цветок на протяжении его недолгого стояния в вазе. Кроме того, оказалось, что запах может быть связан с выработкой этилена – невидимого, почти неощутимого газа, который ускоряет увядание цветка и приближает созревание плода.

Чтобы увидеть, как действует этилен, положите зеленый банан или твердокаменное авокадо в бумажный пакет вместе с яблоком. Некоторые растения вырабатывают больше этилена, чем остальные, а яблоки – особенно много. Этилен ускорит созревание зеленого банана, сделает мягким персик, лежащий рядом в вазе, заставит увянуть цветы. Именно это свойство и превращает этилен во врага номер один для всей цветочной индустрии.

Роль этилена до конца не изучена. Мы знаем, что это газообразный гормон, который важен на каждом этапе развития растения – от формирования семени до созревания плода и смерти. В частности, этилен отвечает за две природные функции, без которых флористы отлично бы обошлись: опадание и увядание. Опаданием называется преднамеренное отделение части растения от его основного тела, пример – падающий с дерева лист или опадающий лепесток. Увядание – более деликатное название старения и сопровождающих его процессов, которые включают и опадание листьев, и увядание цветов, и осыпание лепестков.

Чтобы предотвратить это неизбежное увядание, флористы всеми способами пытаются снизить выработку этилена. Одно из главных правил работы в цветочном магазине – никогда, ни в коем случае, не хранить перекус в холодильной комнате из опасений, что кусочек какого-нибудь фрукта может погубить все розы. (Флористы из цветочных магазинов лишь закатывают глаза, видя в супермаркетах букеты, стоящие рядом с продуктами: это самый верный способ угробить весь товар.) Также помогает разделение цветов по чувствительности к этилену: например, новогодние венки обычно вырабатывают больше газа и их держат подальше от наиболее чувствительных цветов вроде дельфинума, альстромерии и гипсофилы. Флористы стараются менять воду в вазах как можно чаще, чтобы избавиться от упавших туда поврежденных стеблей или листьев, потому что поврежденная часть растения очень быстро начинает вырабатывать этилен. Содержание в холоде тоже идет на пользу: цветок в сто раз более чувствителен к этилену при температуре плюс десять градусов Цельсия, чем при температуре около нуля. Большие холодильные установки даже снабжают специальными сепараторами этилена, чтобы как можно быстрее очищать от него воздух. Выхлопные газы тоже содержат этилен, так что флористы стараются держать цветы как можно дальше от машин и фур, стоящих на холостом ходу, что не так легко устроить при перевозках или курьерских доставках, и избегают ставить корзины с цветами у дверей домов на оживленных улицах или рядом с парковкой.

Кроме того, существует химическая обработка цветов: некоторые цветоводы и оптовые торговцы обрабатывают растения коктейлем из воды и тиосульфата серебра. Однако этот продукт токсичен (еще он используется в проявке фотографий) и его употребление строго регулируется, а требования к утилизации отходов весьма жесткие. «Floralife», компания, производящая самый популярный вид подкормки, выпустила на рынок продукт под названием «EthylBloc». Если добавить его в воду, то он начинает вырабатывать газ, блокирующий этилен. Разработка новых способов справиться с этой проблемой – серьезный бизнес: из-за повреждений от этилена цветочная отрасль теряет до 30 % урожая.

Поэтому ряд ученых по всему миру работают над способами сокращения выработки этилена и выведением сортов, менее чувствительных к этому газу. Исследователю из Университета Флориды, доктору Дэвиду Кларку, удалось добиться результатов для уже известного нам лабораторного цветка – петунии. «Нам удалось выключить функцию этиленовых рецепторов, что привело к увеличению срока жизни цветов этого растения, – рассказал он. – Мы сделали цветы петунии нечувствительными к этилену». Несмотря на то что эксперимент прошел с огромным успехом, Дэвида ждал сюрприз: как только цветы петунии становились нечувствительными к этому газу, они переставали пахнуть. Оказалось, что этилен регулирует работу некоторых генов, отвечающих за выработку запаха. По сути, доктор Кларк доказал в лабораторных условиях то, что обычные цветоводы знали на протяжении столетия или дольше: если хочешь получить цветы, которые дольше простоят в вазе, то запахом придется пожертвовать.

Поиск совершенного цветка – это баланс, компромисс между продолжительностью жизни и ароматом, цветом и формой, между тем, что придумают генетики, и тем, что позволит сам цветок. Конечно, возможности селекционеров ограничены. В конце концов цветок должен будет покинуть лабораторию и попасть в открытый мир, где цветоводы, грузоперевозчики, оптовые торговцы и флористы выведут его на рынок. Это быстрая, суматошная дорога к неестественному концу. Вместо того чтобы дать плод и семена, цветок оказывается в самолете, цветочном магазине и в конечном счете в вазе.

О жизни цветка можно многое сказать по его запаху, даже предсказать его смерть. Что вы чувствуете, зайдя в цветочный магазин? Натуральные ароматы, к которым примешиваются уловки флористов. Существуют аэрозоли, позволяющие благоухать розам без запаха, цветочные консерванты, ароматизирующие воду. Можно понять, почему эти методы пользуются такой популярностью. Я постоянно ловлю себя на том, что пытаюсь понюхать цветы, отлично зная, что они не пахнут. Слишком часто я улавливаю один-единственный запах, тот самый, особенный, что отличает цветочные магазины и цветы, которые в них продаются. Этот запах нельзя назвать неприятным, но также нельзя сказать, что он полностью цветочный. Это как запах новой машины – немедленно опознаваемый, вездесущий и слишком универсальный.

Когда я спрашивала об этом запахе, большинство флористов предпочитали делать непонимающий вид. В конце концов нашелся человек, признавшийся, что запах существует, и попытавшийся объяснить, из чего он состоит. «Я знаю, о чем вы говорите, – сказал он. – Этот запах остается на моей одежде, когда я иду с работы домой». По его словам, это комбинация запахов цветов, сохранивших свой аромат, вроде лилий и левкоев, с добавкой чистого и сильного аромата эвкалипта, который используют для украшения букетов. Однако во всем преобладает запах увядания. «Его чувствуешь каждый раз, когда очищаешь от листьев или обрезаешь стебель розы, – сказал флорист. – Он похож на запах свежескошенной травы. Это запах раненого растения – его издают бактерии, которые собираются вокруг повреждения. Флористы его ненавидят: это аромат цветка, который начал умирать».

Часть II

Разведение

Глава 3

Итальянские фиалки и японские хризантемы

Сто лет назад цветоводство было семейным делом, которым занимались из поколения в поколение, выращивая и продавая то, что досталось от предков. Дон Гарибальди разводит фиалки, продолжая работать так же, как его дед. Семья Гарибальди выращивает фиалку душистую на побережье Калифорнии немногим меньше столетия, а сам Дон уже тридцать пять лет трудится на участке земли, доставшемся ему в наследство. Здесь, в грязи фиалковых полей, все еще сохранился дух настоящей цветочной фермы, которая появилась задолго до изобретения теплиц и холодильных фур.

Чтобы попасть на ферму Дона, которая называется «Año Nuevo Flower Growers», надо выехать из Сан-Франциско по Pacific Coast Highway[27]. Извилистая двухполосная дорога обнимает побережье, петляя вокруг холмов и карабкаясь на обрывистые скалы, в которые постоянно бьется океанический прибой. В воздухе все время висит водяная пыль, и зимой, когда идет дождь, холмы окрашиваются в насыщенный зеленый цвет. Иногда на залитом солнцем плоском поле, с противоположной стороны от побережья, можно увидеть серебристые листья артишоков или, осенью, оранжевые тыквы, ожидающие сбор урожая. Цветочные фермы обычно скрыты за рядами эвкалиптов, которые защищают цветы от соленого ветра и не дают водителям отвлечься от дороги, заглядевшись на поля дельфиниума или цветущих подсолнухов.

«Año Nuevo» – национальный парк примерно в полутора часах езды от Сан-Франциско, на север от Санта-Круз. Парк знаменит стадами морских слонов, которые из года в год приплывают на его заповедные пляжи, чтобы оставить потомство. Ферма, о которой идет речь, прилегает к национальному парку, ее легко не заметить: указатель нарисован от руки, разбитая дорога ведет к небольшому трейлеру, в котором расположен офис Дона. За ним находится поле цветов, настолько маленьких, что их не так просто разглядеть из проезжающей мимо машины. Это фиалки.

Сто лет назад фиалки были весьма популярны, всего лишь немного уступая розам, гвоздикам и хризантемам. Я имею в виду не анютины глазки или сенполию (узамбарскую фиалку), а Viola odorata – настоящую, старомодную фиалку душистую, с ароматом как будто бы из другой эпохи. Эти небольшие лесные цветы появляются ранней весной, еще до того, как на деревьях распускается листва. Именно их имел в виду Наполеон Бонапарт, когда обещал, отправляясь в изгнание, что вернется с первыми весенними фиалками. Его жена Жозефина настолько любила эти цветы, что на каждую годовщину их свадьбы он обязательно посылал ей букетик. Жозефина умерла, пока Наполеон был в изгнании, но сразу после своего возвращения он нарвал фиалок в ее саду и носил их в медальоне до своей смерти.

Фиалка душистая принадлежит к большому и широко распространенному семейству фиалковых. Его члены чувствуют себя как дома в Северной Америке, Европе и даже в Сибири. В мире встречается около пяти сотен видов фиалок, и среди флористов начала XIX века были популярны анютины глазки, хотя они не имели запаха, – из-за крупного цветка и интересного рисунка в центре, напоминающего человеческое лицо. В то время садоводы обнаружили, что если скрестить фиалку душистую с более крупными разновидностями, то можно получить цветок с розовыми и бледно-голубыми лепестками и тем самым знаменитым фиалковым ароматом. Однако даже наиболее популярные сорта были всего-навсего самыми крупными и стойкими образцами темно-пурпурной V. odorata, в диком виде растущей почти по всей Европе.

Фиалка недолго живет после того, как ее сорвали, – в лучшем случае четыре дня. Но в Викторианскую эпоху это не волновало покупателей, у которых не было других вариантов, кроме нежных садовых цветов, для бутоньерок и украшения корсажей. Фиалки часто выращивали рядом с большими городами: например, когда в 1890-х годах их завезли в Райнбек, штат Нью-Йорк, этот город быстро превратился в фиалковую столицу страны. Более ста пятидесяти семей начали выращивать фиалки на продажу: некоторые – у себя на заднем дворе, другие – в специально выстроенных теплицах, – потому что это приносило хороший доход. Кроме того, фиалки было сравнительно легко разводить. Я написала «сравнительно легко» потому, что, хотя эти цветы выносливы и хорошо растут в зимние месяцы, это не значит, что их легко собирать. С растения нужно аккуратно срывать каждый цветок; часто работники делали это, лежа на животе на деревянных досках настила.

Начиная с конца 1890-х годов и до начала Первой мировой войны в Райнбеке выращивали тридцать пять миллионов цветков в год. Бо́льшая часть отправлялась по железной дороге в Манхэттен и другие большие города, где считалось модным носить букетик в оперу или театр. В те дни пучок фиалок, обычно со стеблями, плотно обернутыми лентой, продавался меньше, чем за доллар. Иногда к фиалкам добавляли гардению, душистый горошек или несколько ландышей, и получался ошеломительный букет на корсаж.

Цветы были маленькой роскошью, которую можно было себе позволить, тайным наслаждением. Один из репортажей о цветочной торговле в «New York Times», датированный январем 1877 года, содержит следующие исполненные соблазна строки:

«Снова вернулись фиалки, пока их немного, но количество растет с каждым днем. Всего лишь по центу за штуку! Известно, что множество дам полюбило их запах. Своим прекрасным ароматом фиалки освежают дыхание, за такое не жалко отдать и несколько центов! Тем более что это гораздо дешевле, чем засахаренные фиалки из Франции, которые продаются по 16 долларов за фунт[28]. Любопытно, что многие красотки взяли в моду прятать пучки фиалок в самые потаенные уголки своих корсетов, уверяя, что мятая фиалка издает гораздо более изысканный аромат, чем любая ароматизированная ерунда, продающаяся в бутылках. Флористы с энтузиазмом поддерживают эту моду».

Несомненно, сама по себе фиалка как цветок вполне мила и изящна, однако ее привлекательность в первую очередь обусловлена чудесным ароматом. Марк Гриффитс, автор журнала Королевского садоводческого общества «The Garden», цитирует статью из британской газеты конца XIX века. Там говорится, что «от железнодорожного почтового отделения начинает растекаться дивный запах, к восторгу всех путешественников», когда фиалки прибывают по железной дороге в главные города страны, и «тысячи городских клерков каждое утро появляются на работе со свежей бутоньеркой в петлице». Любой, кто хоть раз носил бутоньерку из фиалок, знает, как эти маленькие цветы могут подшутить над обонянием. Выделяемые ими эфирные масла содержат вещество ионон, которое, взаимодействуя с обонятельными рецепторами, делает нас невосприимчивыми к фиалковому аромату буквально через несколько вдохов. Нос перестает ощущать этот запах, он его просто не замечает. Поэтому мимолетная сладость фиалкового благоухания часто ассоциируется с юностью и невинностью: Ален Корбен в своей книге «Миазм и нарцисс» пишет, что юная дева «фиалкам может поведать о первом любовном томлении так же, как клавишам рояля»[29].

Итальянские иммигранты, приехав на Западное побережье США, увидели в этом возможность построить свой бизнес. Одним из первых калифорнийских садоводов, начавших разводить фиалки, был дед Дона, Доминик Гарибальди, прибывший в Сан-Франциско из Генуи в 1892 году с коробкой душистых фиалок под мышкой. В те времена, если в Сан-Франциско требовались эти маленькие ароматные цветы, их посылали поездом из Райнбека или с других ферм Восточного побережья. Прикинув короткую жизнь цветка и значительную стоимость доставки, Гарибальди понял, что в городе наверняка будет спрос на свежие фиалки. Очень быстро он обнаружил еще одно преимущество: зимний климат северной Калифорнии отлично подходил для выращивания фиалок на природе. Они не нуждались в теплицах для защиты от снега, который на Восточном побережье обычно выпадает в период новогодних праздников.

Гарибальди нанялся выращивать овощи на ферму рядом с Плейлендом, старомодным парком аттракционов, который когда-то находился на Оушен-Бич, Сан-Франциско. Дон, все еще привлекательный седоволосый человек крепкого телосложения, с блестящими синими глазами, рассказывал: «Начальник моего деда сказал: “Можешь забирать этот клочок земли под свои фиалки, но не забывай, что ты здесь для того, чтобы следить за моим урожаем”». В 1900 году Доминик перебрался в Колму, к югу от города. «Если окажетесь в Генуе, – продолжил Дон, – то поймете, что Колма выглядит точно так же. Тот же тип почвы. Здесь осело много генуэзцев». Выращивание фиалок в Колме пошло настолько успешно, что вскоре уже местные садоводы принялись зимой отправлять фиалки на Восточное побережье. Этому способствовало появление вагонов-холодильников, упростивших перевозку цветов. К началу XX века Калифорния стала главным игроком на цветочном рынке, поскольку ее климат позволял выполнять заказы на цветы вне зависимости от сезона.

Доминик Гарибальди преуспел в выращивании фиалок, но это было непросто. Одним из первых полученных уроков был урок о нюансах калифорнийского рынка недвижимости: в 1906 году Доминик начал строить дом в Колме и закончил его как раз за два месяца до землетрясения, разрушившего Сан-Франциско. «Но он не оставил своих попыток, – сказал Дон, – и продолжил строить теплицы, выращивать папоротник венерин волос, овощи и неизменные фиалки. В те дни выращиванием фиалок так или иначе занималось около сорока-пятидесяти семей. Но сейчас, насколько знаю, я остался единственным, кто продолжает их растить».

Дон разводит все те же фиалки, привезенные из Италии его дедом. В отличие от большинства цветов, их не отбирали по каким-либо качествам и не модифицировали генетически, заставляя расти выше или жить дольше. Их не опрыскивали духами.

Кроме фиалок, Дон разводит другие полевые цветы: ирис, дельфиниум, тысячелистник. «Каждый год мы выкапываем растения, привезенные еще дедом, и рассаживаем их снова и снова, – сказал Дон. – Я помню его наказ: “Не переставая сажай фиалки! Я прошел через ад, чтобы сюда с ними добраться”. Так что я сказал сыну и дочери: “Не хотите этим заниматься – не надо. Но пока вы в деле, ни в коем случае не бросайте фиалки”».

Сегодня фиалки пользуются спросом как цветы для особых случаев. В офисе Дона лежат журналы, страницы которых заполнены фотографиями фиалок. Цветы на них уложены в пышные венки в форме сердца в честь Дня святого Валентина, поставлены в крохотные стеклянные вазочки, служащие визитными карточками на приемах, и вплетены в свадебные прически и корсажи. Я встречала фиалки Дона на цветочных прилавках Юнион-сквер в Сан-Франциско. Они работают как безукоризненная приманка для туристов: недолговечные, редкие, незабываемые. Можно купить букетик за несколько долларов и носить с собой весь день, почему нет? В отпуске можно себе позволить. Если есть что-то, способное поднять над скукой и суетой обыденной жизни, то это букет фиалок.

Эти цветы особенные, потому что они растут на семейной ферме, требуют специального ухода и их невозможно найти где-либо дальше ста миль от места произрастания. До начала XX века большинство цветоводов работали так же, как Дон Гарибальди. Они выращивали цветы на полях, везли их на близлежащий рынок и пытались заработать всего на нескольких сортах, хорошо растущих в этом климате бо́льшую часть года.

Одно из самых красноречивых описаний раннего периода американского цветоводства принадлежит некому Майклу Флою-младшему. Он оставил дневник, который вел на протяжении четырех лет в 1830-х годах, работая флористом в семейном магазине – тогда так называли не только тех, кто продавал цветы, но и тех, кто выращивал их на продажу. (Когда-то, в 1782 году, Джеймс Барклай в своем «Полном и универсальном словаре английского языка» определял флориста как «человека любознательного и сведущего в названиях, культуре и природе растений».) Флой выращивал цветы прямо на Манхэттене, на полоске земли, тянущейся от 125-й до 127-й улицы, между Четвертой и Пятой авеню. Он начал вести дневник, когда ему было двадцать пять лет, и его гораздо больше интересовало чтение и коллекционирование книг, чем выращивание цветов. Целыми днями он разбирался с бумагами, касающимися семейного дела, а вечером писал: «Выставил к оплате какое-то количество счетов. Отец принимает оплату и хранит деньги у себя, а ведь фирма называется “Майкл Флой и сын”. Однако мне денег не перепадает. Если бы только отец сказал: “Майкл, ты так любишь книги, если хочешь, купи что-нибудь себе и своему брату”, – тогда бы я обрадовался». Но, несмотря на то что семейное дело казалось Майклу обузой, он ничего не мог поделать с очарованием самих цветов. Так он описывает цветущую камелию: «Один взгляд на нее приводит меня в восторг. Цветы у нее белые, как свежевыпавший снег, и лепестки настолько гладкие, что не хватит никакого мастерства, чтобы воссоздать что-то подобное… [лепестки] окаймлены бахромой, словно валентинка; они обрезаны так ровно, будто ножницами в нежной руке юной девы».

Флой, как и большинство флористов в те дни, не просто выращивал цветы, но как минимум часть из них продавал сразу на месте. Женщины в те времена часто жаловались, что им приходится пачкать в земле подол, заходя за цветами в теплицу. В больших городах вроде Нью-Йорка кроме теплиц встречались и цветочные магазины, продающие местный товар, семена, садовые растения, корзины, горшки и новинки вроде птичьих клеток или аквариума с золотой рыбкой. Манхэттен уже тогда был известен своим цветочным расточительством: Флой пишет о флористе, который сделал состояние на камелиях; по его словам, одна (несомненно, недалекая) дама носила букеты стоимостью по пятьдесят долларов за штуку (для сравнения: в те годы за шестьдесят два доллара можно было купить лошадь). Хотя магазины с розничной торговлей цветами в больших городах встречались все чаще, большинство цветоводов продолжало продавать свой товар непосредственно публике. В начале XX века для покупателей было обычным делом приобретать цветы у тех, кто их выращивал.

Чарльз Барнард, живший в конце XIX века, приводит детальное описание будней цветовода в книге «Моя ферма в 70 аршин[30], или Как я стала флористкой». Книга написана от лица вымышленного персонажа – это мемуары некой вдовы по имени Мария Гилман, вынужденной выращивать цветы после смерти мужа. Несмотря на то что главный персонаж выдуман, книга полна подробностей, описывающих внутренние механизмы цветочной торговли тех времен. Недавно овдовевшая Мария ничего не знает о садоводстве, но соседка спрашивает ее, не продаст ли та несколько цветов из сада своего покойного мужа. Мария, у которой не осталось средств, чтобы прокормить семью, соглашается. Героиня удивляется, узнав, сколько соседка согласна ей заплатить – целых пять долларов за корзину душистой резеды (высокое, колючее африканское растение, полностью вышедшее из моды у современных флористов), герани и других садовых цветов. В итоге Мария набирается смелости и решает отнести цветы на продажу в город. Розничный торговец покупает весь ее урожай, заплатив достаточно, чтобы семья больше не голодала. День ото дня вдова срезает все больше цветов на продажу, торгуя розами, гелиотропами, лилиями, фиалками и гвоздиками. Заодно она знакомится с несколькими людьми, прототипом которых служит, по всей вероятности, сам Барнард (хотя и в несколько завуалированном виде) и которые дают ей дружеские советы, как вести это коммерческое предприятие. «Я давно считал, что женщины так же, как и мужчины, могут быть флористами, – говорит Марии знакомый цветовод. – Вне всякого сомнения, вы скоро всему научитесь. Позвольте дать вам совет, с чего начать».

Когда сестра Марии узнает, что вдова поддерживает семью, выращивая цветы, это шокирует ее. Она восклицает: «Продавать цветы! Это чудовищно! Мария, мне стыдно за тебя!» Но один из флористов, с которым Мария успела подружиться, встает на защиту: «Почему же вам стыдно, мадам? Многие считают, что это весьма благородная работа!» Мария обучается вести бухгалтерский учет, нанимает работников, чтобы таскать тяжести, и сажает цветы, пользующиеся в магазинах города наибольшим спросом.

Когда Барнард отвлекается от подробных разъяснений, почему вдовы тоже могут зарабатывать на жизнь, торгуя цветами, он дает конкретные и весьма детальные описания того, как разводили цветы в конце XIX века. Магазины закупали цветы либо в «частных домах» – резиденциях с просторными цветниками, где выращивали больше, чем было нужно владельцам, либо в «коммерческих домах», принадлежавших тем, кто выращивал цветы только на продажу. Магазины почти полностью зависели от местных цветоводов и пытались влиять на предложение, продавая семена и луковицы тех растений, которые пользовались наибольшим спросом. Тубероза, жасмин и душистая резеда всегда ценились за запах, а стоили всего несколько центов за стебель. В холодную погоду, когда цветов становилось меньше, цены взлетали, и садовод мог выручить доллар за десяток роз и двадцать пять центов за стебель гелиотропа. Удивительно, насколько мало за целое столетие изменились цены. Как показывает опыт цветочной индустрии, садовод получает одну десятую конечной стоимости продукта. Так что, если оптовики платят ему доллар за десяток, это значит, что в розничной продаже десяток[31] роз будет стоить десять или двенадцать долларов. Фактически в конце XIX века первосортные розы продавались по доллару за стебель. Сегодня в цветочном ларьке их можно купить примерно за ту же цену.

В зимнее время флорист, владевший теплицей, зарабатывал на жизнь, выращивая азалии, альстибу и фуксию. В то время теплицы все еще были довольно примитивно устроены. Для регуляции температуры приходилось вручную открывать окна или, наоборот, протапливать помещение с помощью угольной печи. При поливе наиболее изобретательные цветоводы подсоединяли резиновый шланг к бочкам для сбора дождевой воды, чтобы не таскать ее ведрами. Но даже теплица не позволяла собирать урожай постоянно, от недели к неделе. Прикладная ботаника еще не настолько продвинулась, чтобы объяснить, почему растения болеют, или разгадать загадку того, как длина светового дня и температура влияют на их цветение. Так что цветоводы были оставлены на милость погоды и насекомых. Холодильных установок, сохраняющих цветы свежими, тоже еще не придумали, так что им приходилось переносить пыльное и тряское путешествие с фермы в магазин в повозке или на трамвае. Флористы выращивали цветы в больших городах по необходимости: цветы апельсинового дерева, душистый горошек или фиалки не могли пережить долгого путешествия. Только в самом конце XIX века, когда трансконтинентальная железная дорога наконец стала эффективным способом транспортировки, цветоводы решились на перевозку цветов. До наступления этих времен даже самые стойкие цветы использовались лишь для немедленного наслаждения и выбрасывались через несколько дней.

В каком-то смысле Дон Гарибальди все еще обитает в том мире. Его цветы не растут за стеклом теплицы, будучи предоставлены милости погоды. Дон с семьей живет тут же, на ферме, вместе с работниками, и проводит много времени, трудясь так же, как и они. Он продает прекрасные цветы прежних времен, в которые страстно верит.

На следующий день после Рождества мы с Доном пошли на прогулку по его полям. Дону принадлежит около шестидесяти гектаров земли, из которых фиалками засеяно только полгектара, дающего урожай примерно в пятнадцать тысяч пучков в год. В каждом пучке двадцать пять или тридцать пять цветков, с десятком листьев, обернутых вокруг стеблей. Фиалки начинают цвести в ноябре, а продолжают до самой Пасхи, позволяя собирать хороший урожай зимой. К маю сезон заканчивается, и приходит время рассаживать фиалки и высаживать летние растения-однолетники.

Мы с Доном стояли под дождем, глядя на поле. Было слишком холодно, и фиалки не пахли, но мы все равно наклонились поближе, чтобы взглянуть на них. Каждое растение росло на небольшом холмике. По краям уже можно было разглядеть молодые побеги, ожидающие рассадки в мае. Протянув руку, Дон осторожно взял один из цветков за стебель и развернул ко мне, чтобы я могла сфотографировать. В этот серый день влажная фиалка со смятыми лепестками показалась мне самым ярким, что я видела в своей жизни.

История Дона Гарибальди – часть гораздо большей истории – истории переселения. Сюда можно отнести и перемещение цветочной индустрии по стране, и переселение семей иммигрантов, привозивших с собой новые сорта растений и методы цветоводства. Цветочные фермы сначала появились на Восточном побережье, но в конце XIX века, с расширением железнодорожного сообщения, стало понятно, что Запад предлагает гораздо больше возможностей. В начале 1900-х годов вокруг Денвера расцвела торговля гвоздиками. Высокогорные районы были открыты яркому солнцу, нужному цветам, что позволило цветоводам увеличить урожай на треть по сравнению с урожаем Восточного побережья. По стране пробирались сборщики папоротников, покупая у владельцев участков в Мичигане и Висконсине право собирать эти растения на их землях. Орегон и Вашингтон стали основными местами, где выращивали луковичные, невзирая на опасения голландцев, приславших сюда первые луковицы (один из них писал, что серьезно сомневается в способностях человека, «незнакомого с делом с самого детства», создать новый регион по выращиванию луковичных растений). В настоящее время поля цветущих тюльпанов в штате Вашингтон привлекают туристов со всего мира. Те приезжают посмотреть на цветы, высаженные полосами, по-голландски, на плодородных землях Скаджит Вэлли[32]. Когда выяснилось, что луковицы так же хорошо себя чувствуют на Тихоокеанском северо-западе, как и в Голландии, лилии, тюльпаны и нарциссы стали выращивать на Западном побережье и рассылать по всей стране, ведь в то время привезти свежие цветы из-за океана было крайне затруднительно.

Но именно Калифорния привлекала цветоводов больше, чем другие штаты. Иммигранты из Японии, приезжавшие в Сан-Франциско в конце XIX века, собирались, как и у себя дома, заниматься городскими профессиями – быть инженерами и врачами. Однако они столкнулись с такой серьезной дискриминацией, что им пришлось заняться сельским хозяйством. Несколько японских предпринимателей обратили внимание на серьезную разницу в ценах на цветы между Восточным побережьем и Сан-Франциско и ухватились за подвернувшуюся возможность. Они стали родоначальниками многих методов цветоводства, которые в настоящее время являются стандартами данной отрасли, включая метод выращивания помпонных хризантем. (Это хризантемы, которые дают несколько цветков на одном стебле, в отличие от обычных хризантем, которые прищипывают, чтобы сформировался только один крупный цветок.) Множество японских семей осело вокруг Ричмонда в районе Ист-Бэй залива Сан-Франциско, который скоро стал знаменит своими розами и хризантемами. Один из самых известных местных цветоводов, Канетаро Домото, владевший питомником в Окланде, выращивал на продажу больше двух сотен сортов хризантем и пятьдесят сортов роз.

Итальянские иммигранты вроде Доминика Гарибальди в основном занимались полевыми цветами типа фиалок, львиного зева и маргариток. Они обосновались на юге залива Сан-Франциско, расселившись вдоль побережья. Китайские цветоводы полуострова предпочитали астры, душистый горошек и кустовые гвоздики. Похожая ситуация сложилась и в южной части Калифорнии, где японские, китайские и корейские иммигранты нашли для себя разные ниши в цветоводстве возле Лос-Анджелеса и Сан-Диего. Скоро каждая группа обзавелась собственным рынком для сбыта товара.

Изначально цветочные рынки образовывались стихийно, там, куда цветоводам было удобно привозить свою продукцию. Один такой рынок даже возник у Фонтана Лотты в даунтауне Сан-Франциско (этот фонтан все еще стоит на перекрестке улиц Кирни-стрит и Маркет-стрит), потому что торговцев цветами привлекал легкий доступ к воде. Впрочем, скоро стало понятно, что разным группам стоит собраться под одной крышей и работать сообща. Итальянский рынок, получивший название «San Francisco Flower Growers Association», появился в 1923 году. Японские и китайские цветоводы поначалу отказывались объединять усилия с итальянцами – каждая группа хотела независимости. Однако в 1923 году в Калифорнии был принят закон, запрещающий «иностранцам, не имеющим права на натурализацию» (в основном иммигрантам из Азии) владеть землей. С каждым годом ограничения становились все более жесткими, и штату становилось все легче изымать земли, которыми владели иммигранты. Хотя итальянцы тоже терпели множество неудобств, им было проще получить доступ к кредиту через «Bank of Italy» (позже ставший «Bank of America») и на их долю приходилось меньше сложностей в судопроизводстве и осуществлении операций с недвижимостью, чем на долю азиатских иммигрантов. В конце концов японские и китайские садоводы были вынуждены признать, что партнерство с итальянцами даст им стабильность и некоторую защиту.

Китайские цветоводы, организовавшие «Peninsula Flower Growers Association», и японские цветоводы, которые сформировали «California Flower Growers Association», объединились с итальянцами в «California Flower Market» на Пятой авеню и Ховард-стрит в 1920 году. Общая площадь помещений рынка составляла две тысячи квадратных метров. Несмотря на то что все организации находились под одной крышей, каждая торговала сама по себе. Условия работы рынка многократно менялись: сначала была введена система открытых торгов, которая продержалась несколько лет. Затем ее отменили, чтобы дать цветоводам возможность устанавливать собственные цены на товар. В конце концов старое здание перестало вмещать всех участников и рынку пришлось переехать.

Цветоводы из Азии были вынуждены пускаться на всевозможные ухищрения, чтобы сохранить свой бизнес. Многие передавали землю в собственность детям, которые родились в Штатах и были гражданами по праву рождения, или создавали семейные корпорации, где акциями владели только родственники с гражданством. Закон о земле для иностранцев поставил под угрозу всю цветочную торговлю. По мере того как росла вероятность войны с Японией, японцы, не имеющие гражданства, начали передавать свои акции «поколению Нисей» (американцам японского происхождения). В итоге, когда агенты ФБР нагрянули с проверкой в «California Flower Market» и закрыли его, через несколько дней им пришлось отступить: изучение отчетности показало, что рынком владеют сугубо американские граждане.

Несмотря на это, после начала войны японские цветоводы никак не смогли защитить принадлежащие им земли, и в 1942 году они были вынуждены покинуть свои дома. Интернирование японцев во время Второй мировой войны нанесло сокрушительный удар не только по конкретным людям, но и по цветочной отрасли в целом. Некоторые сумели оставить поля и теплицы в руках заслуживающих доверия работников или коллег в надежде, что те продолжат вести дела и платить налог на землю, но остальные были вынуждены все бросить.

Билл Сакаи, чей дедушка начал выращивать розы недалеко от Ричмонда в 1927 году, вспоминает, как война отразилась на предприятии, принадлежавшем тогда уже его отцу с братьями. «Мы все оставили в руках наших работников, немецких эмигрантов, – говорит он безо всякой иронии. – Нам повезло, что было кому доверять, и в итоге мы смогли сохранить питомник».

Больше всего потеряли семьи, которые арендовали землю и потом не смогли к ней вернуться, а также цветоводы, вложившие значительные ресурсы в создание новых гибридов, которые пришлось оставить. Во время Второй мировой войны было трудно не заметить отсутствие «азиатских» цветов: некоторые сорта хризантем, которыми славились японские цветоводы, в 1942 году попросту исчезли с рынка. После возвращения семьи более, чем когда-либо, полагались на детей, рожденных в Америке, чтобы снова поставить на рельсы свое дело. Однако вскоре японские цветоводы опять начали выращивать эти символы любви и верности для страны, заключившей их в тюрьму.

Те дни остались туманным воспоминанием для большинства из третьего поколения калифорнийских цветоводов. Сложно не замечать последствия массового притока иностранного импорта, если, конечно, не выращивать продукт, который пока не догадались поставить на поток в другой стране. Дон Гарибальди не выдержал бы конкуренции, если бы продавал розы или гвоздики. Но пока люди покупают душистые фиалки и другие полевые цветы, для него есть надежда.

Мы с Доном объехали ферму на старом грузовике, не отъезжая далеко от дороги из опасений застрять в грязи. Опираясь на руль, Дон показывал на каждое поле через залитое дождем ветровое стекло. В это время года бо́льшая часть земли была засеяна покровными культурами[33] – дешевый и проверенный временем способ остановить эрозию и обогатить почву азотом. «Мы сажаем горошек, овес и ячмень, они вымахивают выше полутора метров, – объяснил Дон. – Потом распахиваем поле, и все питательные вещества возвращаются обратно в землю. Надо видеть, сколько тут земляных червяков. Чудо, а не земля».

Остановившись на холме, Дон оглядел свои поля, которые тянулись до самого океана. В часе езды отсюда находится Кремниевая долина. Многие бы с удовольствием потратили это время, лишь бы добраться до такого вида. Должно быть, Дон понял, о чем я думаю. «Знаете, земля здесь дорогущая, каждый хотел бы на ней дом построить, – сказал он. – Но…» Он покачал головой, словно отбрасывая эту мысль.

«Вот здесь у меня дельфиниум, – продолжил он. – А здесь внизу – дурман и посевы на семена. С той стороны – наши луковичные: нарциссы, ирисы и ветреница. А тут мы растим гортензии. Стоит взглянуть на них летом. Они все разных цветов».

Я подумала о Майкле Флоу, очарованном своими камелиями, хотя он проводил среди них каждый день. Впечатление, произведенное цветущим полем, не так-то просто забыть.

«Знаете, – сказал Гарибальди, разворачивая грузовик обратно к офису, – когда люди приезжают сюда за букетами, я вижу, как бурно они реагируют. Цветы отличаются от любого подарка. Даришь виски – неплохо. Сладости тоже сойдут. Но цветы? Говорю вам, это совершенно другое».

Глава 4

Километры под стеклом

Первый раз я попала в «Цветочные фермы Солнечной долины» на день открытых дверей, который проводится каждый июль. Я вообще ничего не знала об этом крупном предприятии, которое начинается прямо за городом. Представляя себе цветочную ферму, я бы скорее вообразила что-то вроде хозяйства Дона Гарибальди. Поле желтых подсолнухов, повернувших головки к солнцу. Яркие ряды голубых дельфиниумов. Целый красный и розовый мир, тянущийся на километры. Может быть, в стороне будет какой-нибудь сарай, где хранятся ножницы и корзины. Сейчас понимаю, как это глупо звучит, но тогда я ожидала увидеть что-то подобное.

Тем не менее «Солнечная долина» даже близко не походила на эту выдуманную пастораль. Очутившись на парковке, трудно понять, куда ты приехал. Эта компания могла с одинаковым успехом производить телевизоры, выращивать цветы и шить обувь. Можно было начать о чем-то догадываться, лишь заметив за погрузочной площадкой и складами теплицы, а за ними – простирающиеся поля. Однако сначала на глаза попадалась пыльная парковка, охрана у ворот и стандартные производственные здания. Такое могло находиться где угодно. Понимание, что хозяйство отгружает около ста миллионов стеблей каждый год, приходит постепенно, когда минуешь одну за другой теплицы. За стеклом каждой – сотни тысяч лилий и тюльпанов, от только что проклюнувшихся ростков до растений в полном цвету.

Здесь я впервые взглянула на цветы, как на массовый товар, в который они давно уже превратились. Цветочный бизнес – большой бизнес. Можно сколько угодно говорить себе, что цветы, которые покупаешь, чтобы поднять себе настроение или поздравить подругу с рождением малыша, в своем роде уникальны, эфемерны, связаны с силами природы и напоминают о цветущих садах. Но здесь становилось очевидно, что каждый цветок – это единица товара, приносящего прибыль. Какой смысл я в него вложу потом – это мое дело. Но пока цветок растет в теплице, он является всего-навсего продуктом.

«Солнечная долина» – крупнейшее в стране хозяйство, занимающееся поставкой срезанных цветов. Его производственные площади охватывают 37 гектаров (цветоводы меряются площадями, предпочитая скрывать более важную информацию вроде объема или показателей продаж). Следующая по размерам крупнейшая компания владеет всего 14 гектарами. Даже если включить в список компании с тепличными хозяйствами, которые выращивают питомниковые культуры и другие продукты цветоводства вроде грунтовых культур, саженцев и комнатных растений, «Солнечная долина» все равно останется в первом десятке. Примерно 12 % всех срезанных цветов, выращенных в Соединенных Штатах, поступают из четырех хозяйств «Солнечной долины», расположенных в Северной и Южной Калифорнии. Но даже ведя такую крупномасштабную деятельность, компания каким-то образом умудряется оставаться в тени. Я готова биться об заклад, что, если попросить десяток людей, живущих в этом небольшом городке, назвать самого крупного поставщика срезанных цветов в Соединенных Штатах, никто и не подумает упомянуть «Солнечную долину». Даром что она расположена буквально за городом и раз в год устраивает у себя экскурсии, конкурсы флористики, катание на возах с сеном и веселые прыжки для детей на батуте.

Цветоводы, выращивающие в Соединенных Штатах цветы на продажу, – исчезающий вид. За последнее десятилетие число крупных хозяйств (тех, ежегодные продажи которых составляют больше ста тысяч долларов) сократилось почти вдвое. Общее количество цветов, выращиваемых в Штатах, при этом увеличилось. Однако оно все равно безнадежно отстает от постоянно растущего импорта, который к настоящему времени составляет 80 % всех продаж на территории страны. Некоторые цветы в США вообще перестали выращивать: из сотни поставщиков гвоздик, существовавших в 1995 году, к 2005-му осталось всего двадцать четыре. Они поставляют на рынок ничтожные девять миллионов стеблей, в то время как из-за рубежа ввозят почти шестьсот миллионов. За последние десять лет число выращиваемых в США роз снизилось на целых 72 %. Оставшиеся пятьдесят девять производителей выращивают менее 10 % всех роз, которые продаются в стране. На рынке внутренних американских поставщиков лидирует Калифорния, поставляя 68 % выращиваемых цветов. После нее идет штат Вашингтон со своими полями луковичных (менее 5 %). «Солнечная долина» – одна из немногих компаний, которые смогли в подобной ситуации не только уцелеть, но и расшириться. Это довольно примечательно, учитывая ее непростую историю.

Когда Лейну Де Ври, нынешнему президенту и генеральному директору «Солнечной долины», было двадцать три года, он увидел в голландской цветоводческой газете объявление о вакансии специалиста по лилиям. В то время Лейн жил в Нидерландах и работал вместе с отцом, потомственным фермером-цветоводом в третьем поколении. Им как раз пришлось покинуть ферму, и они искали какой-нибудь клочок земли, когда Лейну на глаза попалось это объявление. «Я никогда особо не занимался лилиями, – рассказывал Лейн. – В основном мы выращивали тюльпаны. Но это был шанс поехать в Америку, попробовать что-то новое, подтянуть английский, и я подумал: а почему бы и нет?»

Джордж Хайблайн, орегонский бизнесмен, разместивший объявление, приехал в Голландию на собеседование. Судя по всему, он выглядел настоящим франтом: в стильном костюме, безукоризненно выбритый, с великолепной прической. Дамский угодник. Игрок. «Это был первый американец, с которым я столкнулся, – рассказывал Лейн. – Мое знакомство с Соединенными Штатами началось с Джорджа Хайблайна. Откуда я знал, что он может быть нечист на руку? Он был само очарование. Обаятельный парень. Поставьте рядом с ним меня, парнишку с фермы. Что я тогда знал о жизни?»

Лейн принял предложение и отправился в Орегон, где компания Хайблайна «Melridge, Inc.» выкупила очередное хозяйство под названием «Ферма орегонских луковичных». Новоиспеченному сотруднику дали задание начать программу по разведению лилий. «Я пробыл там всего лишь месяц, – рассказывал Лейн, – когда услышал разговоры о “Солнечной долине”, местечке в Калифорнии, где выращивали нарциссы, ирисы и немного лилий».

Собрав данные, Лейн сравнил долину Уилламетт в Орегоне с местоположением «Солнечной долины» в Аркате. Он провел анализ температуры, количества осадков, продолжительности дня и интенсивности солнечного света в том и другом месте и в конце концов сказал Хайблайну: «По всем показателям выходит, что растить лилии в Аркате гораздо выгоднее, чем в Орегоне. Строить теплицы имеет смысл в Калифорнии». Хайблайну идея понравилась, и через несколько месяцев Лейн оказался на борту самолета, летящего в Аркату.

«Нас полетело трое, – вспоминал Лейн. – Мы думали, что всего лишь посмотрим на это местечко. Напишем полевой отчет и отвезем боссу. Мы понятия не имели, что Хайблайн уже заключил сделку с Тедом Киршем, владельцем “Солнечной долины”. На самом деле, мы отправились только потому, что Тед не мог решить, кому из нас он способен доверить свою покупку».

К этому времени, а дело было в 1983 году, Кирш с Вудрифом уже давно разошлись и Кирш собирался отойти от дел. Предложение Хайблайна его заинтересовало, но он колебался. Они несколько раз созванивались, и наконец Кирш согласился, чтобы Хайблайн выслал своих людей взглянуть на ферму.

Лейн и двое его коллег пробыли в городе три дня. Каждый вечер один из них обедал с семьей Кирша. «Мы не могли понять, зачем мы ходим к нему поодиночке, – вспоминал Лейн. – Почему бы нам не поужинать всем вместе разом?» Тогда он не догадывался, что приглашение на ужин на самом деле было собеседованием при приеме на работу, которая в итоге досталась ему.

Кирш продал Хайблайну «Солнечную долину», и Лейн от имени «Melridge» управлял ей в течение нескольких лет. В итоге корпорация продала акций и облигаций на сорок миллионов долларов – такую оценку аудиторы дали цветочным фермам, приобретенным Хайблайном. Местные цветоводы до сих пор вспоминают, как финансисты «Melridge» приезжали в город для оценки «Солнечной долины». «Они стояли на краю поля и пытались определить стоимость каждой посеянной луковицы, – рассказывал один из фермеров. – К концу сезона луковицы идут на компост. Деньги приносят только цветы. Эти люди вообще ничего не понимали в цветоводстве». В конце концов пирамида развалилась. Компания подала на банкротство, акционеры обратились в суд и выиграли процесс. Хайблайна обвинили в мошенничестве, он скрывался, был арестован и в итоге в 1997 году на пять лет сел в тюрьму.

Последствия падения «Melridge» на «Солнечной долине» сказались не так сильно. Когда в конце 1980-х годов корпорация обанкротилась, ее вместе с некоторыми другими активами Хайблайна выкупила инвестиционная компания. Вроде бы не самые плохие новости, но Лейн запомнил эти годы как худшие, что переживала компания. «Почти два года были настоящим адом, – вспоминал он. – Мы были одним из подразделений, которое приносило деньги, но все они шли на оплату огромного количества долгов, взятых еще Хайблайном. В конце концов новые владельцы тоже обанкротились». Десятилетиями просуществовав как скромное, но приносящее прибыль семейное предприятие, «Солнечная долина» банкротилась второй раз за три года.

Лейн помнит, как он пытался договориться с банковскими юристами, занимавшимися банкротством, чтобы те оставляли достаточно денег на зарплату его сотрудникам. В то время ему было всего лишь тридцать, но от него зависели десятки людей. «Они заморозили все наши счета, – вспоминал он, – в начале февраля, как раз перед Днем святого Валентина. Я пытался убедить их, что так делать нельзя. Мы должны хорошо относиться к работникам. Если мы не сможем платить людям, у нас не будет цветов к празднику, тогда-то и начнутся настоящие проблемы. Наконец я не выдержал: “Вы, ребята, на двадцатом этаже уютного офиса в центре Портленда считаете, что можете лишить людей денег. Но они тут совершенно ни при чем. К четырем дня соберется сотня людей, недоумевающих, где их зарплата. Если они не получат свое, я не смогу поручиться, что с вашими активами ничего не станет. Все, что у вас есть, – это четыреста тысяч квадратных метров стекла. Понимаете? Оранжереи – это стеклянные дома. Я не могу обещать, что к концу дня в них останется целым хотя бы одно стекло”».

После долгой паузы юристы согласились выплатить деньги, и в тот вечер Лейн смог раздать рабочим чеки с зарплатой. «Тогда банки еще работали в субботу по утрам, – вспоминал Лейн. – Так что мы отпустили всех сотрудников, чтобы они смогли сбегать и обналичить свои чеки[34]. Потом я созвал их и сообщил, что компания переживает тяжелые времена. Я сказал, что сам не знаю, буду ли стоять тут перед ними через неделю. Это покажет только время».

Лейн заключил сделку о партнерстве с двумя крупными голландскими поставщиками луковиц, и они выкупили компанию из банкротства. Постепенно Лейну с сотрудниками удалось вытащить компанию из финансовых проблем. На сегодняшний день «Солнечная долина» – обширный агрокомплекс, включающий четыре хозяйства в Калифорнии, где работают сотни работников, ежемесячно отгружающих миллионы стеблей. Компания продолжает держаться на все тех же четырех столпах: цветах, людях, земле и теплицах. И, как всегда, Лейн предан им всей душой.

Пока «Солнечная долина» меняла владельцев, банкротилась и снова богатела, техническая революция сильно изменила цветочную индустрию. Когда Лейн упоминал о сборе климатических данных, чтобы подобрать подходящее место для выращивания лилий, для него это была обыденная процедура, важность которой понятна любому здравомыслящему человеку. Однако сам факт, что на комбинацию нужных факторов – температуры, осадков, продолжительности светового дня – начали обращать внимание, стал огромным шагом в развитии цветочной индустрии (и добиться этого было гораздо сложнее, чем сказать). В XX веке, пока Дон Гарибальди выращивал свои фиалки, а Лесли Вудриф распылял над лилиями пыльцу, наука о растениях настолько шагнула вперед, что позволила молодому голландцу, приехавшему в Орегон, собрать погодные данные и выбрать подходящее место для разведения луковичных, даже не ступив ногой на землю Калифорнии. Люди вроде Лейна и его начальства получили возможность, пользуясь накопленными знаниями, искать надежные и дешевые места для выращивания цветов по всему миру. А развитие грузовых воздушных перевозок позволило не беспокоиться, если поблизости не окажется рынка продаж.

Даже удивительно, сколько знаний, которыми сейчас пользуются цветоводы, было собрано в прошлом веке. Еще в начале 1900-х годов не было четкого представления о генах, понимания, что такое доминантные и рецессивные признаки[35]. Селекционеры постепенно решали проблемы производителей, выводя сорта, устойчивые к болезням и вредителям, менее требовательные к условиям и, как в случае Star Gazer, с качествами, облегчающими сбор, упаковку и транспортировку. Однако люди, занимающиеся коммерческим цветоводством, тоже были новаторами: они внедряли технологии, позволяющие растить цветы выше и стройнее, регулировать цветение вне зависимости от сезона и доставлять флористам растения без поврежденных лепестков и пятен на листьях.

Два популярных цветка – гвоздики и хризантемы – получили такое широкое распространение не столько из-за любви покупателей, сколько из-за возможности выращивать их круглый год. Как только поставки стали стабильными, флористы тем или иным способом начали включать гвоздики и хризантемы в любые цветочные композиции, начиная с букетов ко Дню святого Валентина и заканчивая украшениями на осенние праздники. Виной всему стало открытие в 1920-х годах фотопериода.

Двое ученых из Министерства сельского хозяйства США, Уайтмен Уэллс Гарнер и Генри Аллард, занимались скрещиванием зимних и летних сортов табака. Но им никак не удавалось добиться, чтобы для чистоты эксперимента оба сорта расцветали одновременно. Ученые перенесли их в теплицу и пытались выращивать при разной температуре, имитируя зимние и летние условия. Однако растения упорно отказывались зацветать в одно время. Наконец ученым пришло в голову, что завязь бутонов может быть связана не только с температурой, но и с количеством света, которое получает растение. Казалось не очень логичным, что растение способно зацвести с уменьшением, а не с увеличением светового дня, но зимой дни становятся короче, и Гарнер с Аллардом решили рискнуть. Разумеется, как только они натянули над зимним сортом табака тент, чтобы уменьшить световой день до восьми часов, растение зацвело. Свое открытие ученые назвали фотопериодом, или световым днем. Понятие светового дня легло в основу широко распространенной в настоящее время классификации, согласно которой растения делятся на короткодневные, длиннодневные (светолюбивые) и нейтральные (безразличные к длине светового дня). Короткодневные растения вроде хризантем зацветают только при уменьшении светового дня как минимум до 13 часов. Светолюбивые растения вроде гипсофилы будут цвести только с увеличением светового дня до 14 часов. А на нейтральные растения вроде астр и подсолнухов длина светового дня никак не влияет.

Впоследствии, продолжив дело Гарнера и Алларда, ученые сделали еще одно поразительное открытие: на цветение влияет не столько продолжительность дня, сколько продолжительность ночи. Другими словами, зацветет ли цветок, зависит от того, сколько времени он проводит в темноте. Это было доказано благодаря эксперименту, где искусственно создавали «день» длиной в 20 или 30 часов – в противоположность обычному 24-часовому дню. Если растению необходим не только 16-часовой световой день, но и 8-часовая «ночь», то оно не зацветет, получив 16 часов «дня», но проведя в темноте только 4 часа. Так и получилось: независимо от количества часов, проведенных на свету, растения не цвели, если темного периода оказывалось недостаточно.

Несмотря на это, до сих пор принято говорить о световом дне, просто потому, что так привычнее людям. Однако представление о темном периоде подарило важный инструмент цветоводам. Как только стало ясно, что для формирования цветка нужна темнота, теплицы с хризантемами, предназначенными, например, для осенних праздников, начали затемнять в летний период, чтобы те не зацвели раньше срока. Оказалось, что если всего лишь на несколько часов в день лишать растения света, то они не расцветут. Зимой, чтобы убедить светолюбивые растения, что ночи по-летнему коротки, достаточно установить в теплицах лампы, которые включаются на пять минут в течение каждого часа. Такого вмешательства хватает, чтобы обмануть цветы, дав им понять, что ночь стала короче и пора цвести.

Понимание фотопериода проложило дорогу огромному количеству других открытий, помогающих ответить на вопрос, почему растения цветут так, а не иначе. Уже было известно, что некоторым цветам типа тюльпанов, чтобы зацвести, нужно пережить зимний холод. Однако механизмы, лежащие в основе этого явления (называемого яровизацией), были плохо изучены, пока ученые не начали проводить в теплицах тщательно контролируемые эксперименты. К середине 1950-х годов стали появляться списки сортов с конкретными температурными требованиями для каждого. Голландцы сделали это точной наукой, заставляя цветы расцветать в нужное время с помощью автоматической регуляции холода.

Еще одно важное открытие было сделано в середине 1980-х годов ученым Джоном Эрвином. Он выращивал лилии, изменяя и дневную, и ночную температуры, чтобы узнать, какая комбинация температур заставит их расцветать быстрее. Когда все лилии расцвели, Эрвин их сфотографировал, после чего понял, что цветы, выросшие при одной и той же разнице температур, расцвели на одной высоте. Другими словами, было не важно, при какой именно температуре росли лилии, но разница между дневной и ночной температурами влияла на длину стебля и ряд других параметров. Этот феномен, получивший название DIF (сокращение от «difference» – разница), выражается формулой: дневная температура минус ночная. Условия выращивания называются DIF-положительными, если величина DIF больше нуля – это означает, что температура днем больше, чем ночью, – и DIF-отрицательными, если величина DIF меньше нуля, что означает, что ночью температура выше, чем днем. При DIF-отрицательных условиях цветы расцветают на коротких стебельках, что удобно для горшечных растений (тут можно вспомнить крохотные комнатные гортензии с тремя огромными цветками – именно эти растения заставили расцвести на коротком стебле) и при составлении компактных букетов. Величина DIF влияет даже на листья. Листья лилии длинноцветковой, выращенной в DIF-положительных условиях, направлены вверх, тогда как при нулевой DIF они торчат в стороны. После того как лист вырос, он больше не меняет свой угол наклона, так что параметры DIF, необходимые для цветения, больше не влияют на его ориентацию. Этот механизм дает возможность круглый год выращивать одинаковые цветы. Как сказал один из цветоводов, «клиентам не важно, рано или поздно в этом году будет Пасха[36]. Они хотят, чтобы цветы, которые они покупают, выглядели всегда одинаково».

Проблема в том, что, несмотря на полученные знания, цветоводам не всегда выгодно поддерживать свет и температуру, чтобы получать цветы, нравящиеся покупателям. Искусственное освещение, обогрев и охлаждение могут увеличивать стоимость продукта совершенно непредсказуемо. Если покупатель ждет одинаковых цветов к каждой Пасхе, ему вряд ли удастся объяснить, что стебли теперь короче, потому что выросли тарифы за отопление. Так что с развитием транспортного сообщения цветоводы принялись искать места, где для получения урожая свет и температуру не нужно создавать искусственно. Именно так в начале прошлого века в Денвере появились гвоздики, к его концу розы переместились к экватору, а лилии оказались в округе Гумбольдт (местоположение Аркаты в Северной Калифорнии).

Проанализировав климатические данные, Лейн понял, что в локациях вроде Аркаты, с прохладным и туманным летом, но теплой зимой, лилии можно выращивать круглый год. В разведении луковичных цветов этот регион может соперничать с самой Голландией. Так что в здешний благословенный климат начали прибывать луковицы со всего мира. Лилии поставляли голландские партнеры Лейна. Тюльпаны везли из Европы, Южной Америки, Тихоокеанского северо-запада США и Новой Зеландии. Даже герберы, дельфиниум и астры не выращивали из семян, а завозили рассаду: тысячи ростков прибывали точно по расписанию, чтобы быть высаженными в срок. Растения вроде гербер обычно сохраняют как можно дольше (в Окснарде, на другом предприятии «Солнечной долины», я видела герберы, которые давали цветы больше пяти лет). Однако, увы, у луковиц есть только единственный шанс. Нянчиться с ними «Солнечной долине» невыгодно, потому что урожайность снижается со временем. Так что после первого же цветения луковицы отправляют в компостную кучу и заменяют свежими.

Тюльпаны и лилии приезжают в Аркату в пластиковых ящиках с вентиляционными отверстиями по бокам. Эти луковицы были выращены специально для цветочной индустрии: их подкармливали, охлаждали, промывали, сушили, хранили и отбирали люди, знающие, что те предназначены не для сада, а для теплицы. В цветочной индустрии выращивание луковиц – отдельное занятие. Большинство цветоводов, поставляющих срезанные цветы, не занимаются выращиванием луковиц. Это узкое направление, которое лучше оставлять специалистам.

В чем отличие луковиц, выведенных для цветочной индустрии, от всех остальных? Высаживая луковицы у себя в саду, я надеюсь, что они будут цветоносить из года в год. При этом мне не важно, когда конкретно они расцветут, сколько дадут цветков, какого окажутся размера и какого цвета у них будут лепестки. Для коммерческого цветовода, наоборот, важно, чтобы луковица была готова к единственному грандиозному представлению. Она должна быть полна сил, чтобы немедленно пойти в рост. По словам одного из поставщиков, «луковица – это сгусток энергии, выстреливающий ростком, чтобы неудержимо расти и цвести». Лилия должна цвести по расписанию, выпускать требуемое заказчиком количество бутонов (в одной сети супермаркетов запрашивают четыре цветка на стебле, в другой – шесть) и быть стандартного размера, чтобы поместиться в отведенное для нее место в теплице. Другими словами, подойдет далеко не каждая луковица.

Луковицы прибывают в ящиках. В один вмещается несколько десятков крупных луковиц лилий или несколько сотен более мелких тюльпанных. В подобных условиях они проведут всю свою жизнь. Однажды утром мы с Лейном шли по технической зоне аркатского хозяйства. Туда на погрузочные площадки прибывают поддоны с этими ящиками и штабелями отправляются, в сущности, на конвейер. С одного конца транспортера выдвигаются пустые ящики – такие же, в которых только что приехали луковицы, однако уже очищенные и превращенные в посадочные контейнеры. Автомат наполняет их заранее простерилизованной почвенной смесью. Это сочетание песка, компоста, древесной щепы и прочих ингредиентов, которое производится здесь же, в «Солнечной долине». Ящики со смесью движутся на другой конец конвейера, где их ожидают работники, чтобы высадить луковицы, лежащие на полке над лентой транспортера. В каждый ящик сажают определенное количество луковиц, например сто. Это дает возможность легко сосчитать общее количество цветов, растущих в теплице. Сто тюльпанов в контейнере. Сто контейнеров в ряд. Пятьдесят рядов с каждой стороны теплицы. Всего это миллион тюльпанов, растущих за стеклом.

Но перед тем, как луковицы расцветут, они должны пережить холодную зиму. Понимание того, как холодная температура влияет на луковицы, продолжает улучшаться: например, сейчас известно, что тюльпаны нельзя сразу же охлаждать. Зародыш цветка формируется в луковице так же, как эмбрион в утробе матери. До начала зимы (не важно, настоящей или искусственной, вызванной понижением температуры в холодильнике) в зародыше должны сформироваться зачатки лепестков, первые листья и даже женская репродуктивная система – гинецей. Если луковицу поместить на холод до того, как это произойдет, то цветок не раскроется нужным способом. Чтобы убедиться, что все идет по плану, цветоводы случайным образом выбирают несколько луковиц, разрезают их и смотрят, на какой стадии развития находится зародыш.

«Раньше было так: осенью луковицы высаживали на поле, а потом в какой-то момент выкапывали и приносили в теплицы, – рассказывает Лейн. – В детстве я делал то же самое. Но в 60-е и 70-е годы XX века голландские цветоводы занялись исследованием стадий развития зародыша. Они узнали, что нельзя охлаждать луковицы, пока зародыш цветка не сформируется внутри целиком. Сейчас известно, что в зависимости от сорта существует определенный срок – несколько недель, – называемый промежуточным периодом, когда луковицу нужно хранить при температуре не ниже 18 градусов Цельсия и только после этого охлаждать. Если понизить температуру раньше, то можно понести большие потери. Именно это открытие позволило собирать урожай тюльпанов не только весной, но и круглый год. В настоящее время для каждого сорта тюльпанов, которые мы закупаем, есть целые списки требований к промежуточному периоду и к периоду охлаждения». Одни сорта поступают уже охлажденными, другие – после промежуточного периода, а некоторые – только что из земли. Последние нуждаются в особом обращении до высадки в теплице. Большинство луковиц, прежде чем зацвести, проводят какое-то время в холодильных установках «Солнечной долины».

Есть что-то неправильное в том, чтобы называть огромные, герметично закрытые, искусственно вентилируемые комнаты «Солнечной долины» холодильниками. В них можно установить любую температуру, так что в холодный день здесь может быть теплее, чем на улице. Мы с Лейном шли вдоль складских помещений по широкому коридору с дверями по обеим сторонам. За каждой дверью была холодильная установка. Мы не пропустили ни одной, будто бы иначе у меня могло сложиться неполное впечатление. Каждый раз, когда Лейн тянул на себя тяжелую металлическую дверь, чтобы я могла посмотреть внутрь, у меня возникало ощущение, что я подглядываю за чьей-то личной жизнью. За каждой дверью был свой микроклимат, разные цветы, разные методы выращивания. Эта возможность подглядеть дала мне беглое представление о частной жизни цветов, пока они обнажены и скрыты от глаз, до своего появления на публике и начала красочного выступления.

В одной холодильной комнате метровые деревянные ящики с луковицами тюльпанов, взгромоздившись друг на друга, занимали чуть ли не все пространство. По помещению гулял теплый сухой ветер. Эти луковицы, присланные из Голландии, находились в промежуточном периоде – до высадки в землю и охлаждения. Сквозь отверстия в дне ящиков шли сильные потоки теплого воздуха, держа в тепле и оберегая от плесени и гнили тысячи луковиц одновременно. Шум вентиляторов был таким громким, что я едва расслышала слова Лейна. «Потрогайте луковицы», – сказал он. Я дотянулась до верхушки открытого ящика. Отчетливо ощущалось, как от словно бумажных, песочного цвета луковиц поднимается теплый поток.

В следующей холодильной комнате были только что высаженные луковицы тюльпанов, ожидавшие перемещения в теплицы. Они прятались в темноте, втиснутые в наполненные землей пластиковые ящики на время зимнего сна, во время которого им позволялось выпустить только ростки и корни. Температура была около нуля градусов. Я бы с удовольствием пропустила эти темные, студеные помещения, но общение с цветоводами требует постоянного перемещения из жары в холод, чтобы быть рядом, пока они проверяют свой урожай. Я притопывала на бетонном полу, кутаясь в свитер, пока Лейн, не обращая внимания на стужу, обходил ряд за рядом все ящики, проверяя, не выросли ли ростки больше, чем нужно, и нет ли на них признаков болезней.

Бледные стрелки этих тюльпанов, не видевших солнца, были скорее желтыми, чем зелеными. Они выглядели так, будто выросли по ошибке. В самом деле, местная атмосфера чем-то напоминала морг: та же стерильность, холод, равнодушие. Штабеля черных ящиков возвышались над моей головой, оставляя только узкий путь для прохода. Тюльпаны в них казались призрачными, неживыми. Через месяц-другой они должны будут покинуть холодильную комнату, чтобы раскрыться и омыть теплицу розовыми, пурпурными, желтыми и красными волнами. Однако сейчас сотни ростков, бледных и неподвижных, затаились в темноте.

Я достала камеру, чтобы сделать фото, но Лейн, подняв руку, остановил меня. «Не стоит», – произнес он.

«Почему?» – удивилась я. До сих пор у Лейна не было никаких корпоративных секретов. Он никогда не отказывался отвечать на вопросы и не запрещал заглядывать в любые уголки производственных помещений.

«Ну… Я не знаю, – замешкавшись, произнес он. – Они выглядят… неправильно. Мне сложно смотреть на них, когда они такие… Пойдемте отсюда».

В холодильных комнатах регулируется не только температура. В каждой из них можно тщательно настроить уровень влажности, вентиляцию, освещенность и даже насыщенность кислородом. Пониженное содержание кислорода в воздухе замедляет транспирацию – процесс испарения воды из растений. Такое замедление продлевает им жизнь. Параметры тщательно подбираются так, чтобы поддерживать цветы живыми, здоровыми, полными сил и готовыми расцвести, но при этом не давать им раскрыться раньше срока. Все подчинено расписанию. Если где-нибудь в ноябре поинтересоваться у Лейна, сколько осталось недель до Дня святого Валентина, он ответит не задумываясь. Цветоводы измеряют весь год в неделях. День святого Валентина выпадает на шестую или седьмую неделю с начала года. День матери[37] – на восемнадцатую. В зимние и весенние праздники, которые следуют один за другим, цветоводам приходится работать как проклятым. Многие из них говорят, что такая череда праздников была бы уместна летом, когда дни длинные и теплые: цветов много и они дешево стоят. «Нам нужен какой-нибудь праздник на 33-й неделе или типа того, – сказал мне один цветовод. – Где-нибудь в августе. Когда мы уже пришли в себя после Дня матери, но еще не начали готовиться ко Дню Благодарения[38]».

В последней холодильной комнате, куда мы с Лейном заглянули, было пусто. Только две женщины оттирали стены водой с хлоркой. «Раз в неделю из холодильников все выносят и отмывают их сверху донизу, – весело прокомментировал Лейн, будто его радовал сам вид уборки. – Чтобы следить за болезнями, в нашем деле нужно держать руку на пульсе. Только так!» Кивнув женщинам, он произнес с сильным голландским акцентом почти неузнаваемую версию «Buenas tardes»[39]. Они улыбнулись ему и вернулись к уборке.

В теплицах «Солнечной долины» короткая жизнь цветов протекает роскошно. В большинстве случаев им не приходится даже напрягаться, чтобы пустить корни в землю. Тюльпаны и лилии спрятаны в свои ящики, а герберам неплохо живется в пластиковых горшках, где земли нет вообще – только измельченные кокосовые волокна, которые не распространяют заболевания и служат отличным проводником для воды и удобрений. Насекомые не беспокоят эти цветы: проникнуть в теплицу им мешают защитные экраны в системе вентиляции, хищные насекомые, выпускаемые специально для охраны, липкие ловушки и пестициды. О безукоризненном освещении заботится большое количество оборудования и специально обученный персонал. В оранжерее никогда не бывает слишком холодно или слишком жарко: вентиляторы и водные батареи поддерживают оптимальную температуру.

Вода и питательные элементы подходят по крохотным пластиковым трубочкам орошения, похожим на больничные капельницы, и если в подкормке что-то не так, то цветы даже не успевают это заметить. Специальные сотрудники измеряют уровень питательных веществ в воде, которая стекает с противоположного края системы. Если какой-нибудь элемент содержится в избытке, значит, растения получают его слишком много и больше не могут усваивать, а если чего-то, наоборот, мало – значит, растения это недополучают. В любом случае нехватка или избыток устраняется немедленно – еще до того, как растения показывают первые признаки стресса. Внешне цветы тоже выглядят безукоризненно. Мелкие бутоны срезают, чтобы они не мешали крупным. Любой лист, демонстрирующий признаки увядания или заслоняющий солнечный свет остальным, немедленно удаляют. Функция листьев – поддерживать цветок, а не конкурировать с ним за соки. Если листья недостаточно эффективно превращают свет в питательную энергию, значит, они не нужны.

В жизни под защитным колпаком есть и свои минусы. Например, тепличные цветы лишены общества пчел. Никто не будет их опылять хотя бы потому, что от этих растений не ждут потомства: они выведены, чтобы приносить не семена, а большие цветы. Даже если пчеле удастся проникнуть в теплицу, скорее всего, это ни к чему не приведет: для дополнительной защиты патента селекционеры чаще всего выводят бесплодные сорта. Тепличные цветы никогда не узнают, что такое капли дождя на листьях, потому что душевой полив способствует распространению заболеваний, а оставшиеся на листьях капли могут концентрировать солнечный свет, как линзы, что приводит к появлению пятен. Этих стеблей не коснется даже ветер, не считая, конечно, сильных потоков из воздушной системы, которые охлаждают теплицу, не позволяя скапливаться газам типа этилена. Также воздушные потоки используют для укрепления растений, повышая устойчивость стеблей, чтобы те не никли, оказавшись в вазе. Для этого вентиляторы создают ветер, который проносится над рядами цветов. Комфортная жизнь в теплице тем не менее пролетает удивительно быстро. Тюльпан может раскрыться и зацвести за три недели. Азиатской лилии достаточно всего лишь девяти недель. Ожидается, что куст герберы будет давать каждый месяц один или два прекрасных цветка. Цветы собирает один и тот же человек, который все это время, день за днем, в течение месяцев, отвечает за куст.

Когда приходит время сбора урожая, цветы в «Солнечной долине» срезают или срывают, собирая в плотные охапки. Дойдя с собранными цветами до конца ряда, работник складывает их в пластиковое ведро, наполненное водой с консервантами. Любой поврежденный цветок (или просто недостаточно хороший) тут же выкидывается. Несмотря на то что выбрасывать цветы в целом невыгодно, их дешевле отсортировать сразу, чем в конце производственного процесса. Все-таки за каждый цветок производитель получает всего десять или двадцать центов. За такие деньги никто не будет возиться с некачественным продуктом. Кроме того, поврежденный или больной цветок может навредить здоровым. В теплицах «Солнечной долины» мне часто приходилось подавлять иррациональное желание нырнуть в огромные мусорные баки, заполненные «бракованными» цветами. Из гербер, отправляющихся в компостную кучу, можно было бы составить тысячи букетов.

Ведра с цветами сгружают на тележку, и, как только та заполняется, ее перевозят в производственное помещение. Там цветы или сразу же обрабатывают, или на день-другой помещают в холодильник. Иногда рабочие просто не успевают в течение дня обработать все цветы, а иногда оставляют их специально, потому что пребывание в холодильнике должно пойти им на пользу. Например, если позволить зацветающим гипсофилам полностью раскрыться, то они приобретут розовый цвет. Так что их срывают полураспустившимися и помещают в холодильник. Раскрываясь на холоде, гипсофила становится чисто белой.

Таким образом, цветы могут попасть в обработку как сразу же после сбора, так и на следующий день. Еще одна команда рабочих сортирует цветы, чаще всего при помощи специальной металлической стойки. На ней отмечены размеры стебля и величина цветка. В зависимости от качества цветы отправляются в разные ведра. Такая сортировка особенно важна для роз, чья цена сильно варьирует в зависимости от длины стебля и размера бутона. Те же рабочие выбраковывают поврежденные цветы, которые пропустили на этапе сбора.

Каждый цветок герберы отдельно упаковывают в пластиковый колпачок, чтобы не повредить лепестки. Некоторые цветы (вроде тюльпанов), которые собирают вместе с луковицами, на данном этапе обрезают до нужной длины согласно требованиям заказчика, а луковицы выбрасывают. После этого цветы увязывают в пачки, обертывают бумагой и целлофаном и пакуют в коробки.

В «Солнечной долине» послеуборочный уход за цветами в достаточной степени автоматизирован. Здесь есть машины и инструменты, которые обрезают, очищают от листьев, складывают вместе и упаковывают цветы. Сотрудники используют штрихкоды и подсказки компьютера, помогающие понять, что куда направляется. Но процесс все равно остается трудоемким. Я как-то встретила стажера из Голландии, который сообщил, что по голландским меркам рабочий процесс в «Солнечной долине» протекает весьма примитивно. «В Голландии очень высокая оплата труда, так что мы автоматизируем все, что можем, – сказал он. – Здесь они позволяют себе использовать больше рабочих и меньше машин». Однако, учитывая все растущие минимальные ставки и стоимость медицинской страховки, не говоря уже о ценах на жилье в Аркате, сильно сказывающиеся на заработной плате, сложно сказать, что труд в Калифорнии дешев. Однажды я спросила Лейна, действительно ли Голландия настолько передовая по части автоматизации труда. «Не особо, – ответил он. – Там вечно пытаются что-то внедрять, но сомневаюсь, что это себя оправдывает. Знаете, мы, голландцы, любим гнаться за модой. Кто-то начинает выращивать тюльпаны в воде, и все тут же перенимают. Потом это надоедает, и все опять выращивают тюльпаны в земле. Все время пробуют что-то новое, но я сомневаюсь, что это приносит какую-то пользу».

Хотя оборудование «Солнечной долины» не позволяет положить в него с одной стороны ведерко с цветами, а с другой вытащить уже полностью упакованный букет, оно все равно достаточно сложное. Производственная линия включает как высокотехнологичные, так и низкотехнологичные этапы. Лента конвейера и штрихкоды выглядят впечатляюще, но в любом случае все заканчивается людьми в перчатках и фартуках, стоящими на мокром бетонном полу, заваленном оборванными листьями и увядшими лепестками. Не важно, насколько автоматизирован процесс и насколько он гладко идет, – там, куда свозят урожай, всегда будет беспорядок, грязь и земля.

Очутившись в ящиках, цветы остаются без воды. Они будут вынуждены обходиться без нее до тех пор, пока не прибудут в цветочный магазин или на оптовый рынок. Ящики ставят на поддоны и убирают обратно в холодильник, где хранят в темноте, чтобы бутоны не раскрылись, листья максимально замедлили дыхание и цветы не вяли. Следующим утром ящики покинут цветочное хозяйство, отправившись в очередной пункт назначения.

Цветоводы с болью осознают, что на данном этапе их забота о цветах заканчивается. Продукт начинает свой путь к покупателям, и его судьба больше от них не зависит. Производители могут только надеяться, что о товаре будут заботиться должным образом и, когда цветы достигнут конца своего путешествия, они еще долго простоят в вазе. Если повезет, фуры будут оборудованы холодильными установками. Может быть, цветы полетят самолетом. Когда он взлетит, в багажном отсеке будет холодно, но сколько самолет простоит на взлетной полосе по июльской жаре? Как долго в Лос-Анджелесе или Денвере цветы будут ждать в грузовом отсеке? Когда они приедут в супермаркет, цветочный магазин или на оптовый рынок, сколько они пролежат в ящиках, пока кто-нибудь наконец не вынет их, не подрежет стебель (на что остается только надеяться) и не поставит в воду? К тому моменту, как цветы окажутся перед покупателем, может пройти четыре или пять дней, а настоящее представление еще даже не началось. Цветы отправятся домой с кем-то, кто рассчитывает, что они простоят в вазе как минимум неделю, даже если их поставят в воду, не подрезав стебли, выставят вазу на окно под солнце или (главный кошмар цветовода) на телевизор, где тепловое излучение от кинескопа их быстро угробит. Обо всем этом производителю остается лишь тревожиться, потому что он уже не способен ни на что повлиять. И «Солнечная долина» всего лишь одно из тысяч цветочных хозяйств, пытающихся сделать все правильно.

Посещение цветочного хозяйства похоже на посещение шоколадной фабрики. Во многом это самое заурядное, обычное производство со складскими помещениями, оборудованием и сотрудниками, которые работают, мечтая о перерыве на кофе. Однако здесь производят товар, который можно назвать волшебным, необыкновенным и, вне всякого сомнения, притягивающим взгляд. Может ли человек спокойно работать рядом с чаном, полным жидкого шоколада? Это сравнение уместно и в отношении цветов. Я оказалась не готова к реакции, которую они во мне вызывали. Во время посещения теплиц «Солнечной долины» я с трудом сдерживалась, чтобы не схватить одну из розовых или желтых гербер, которые сотнями проезжали мимо меня на тележке, такие яркие и прекрасные. Мое сердце замерло, когда я увидела конвейерную ленту, заваленную темно-пурпурными гиацинтами. Мне хотелось сгрести все эти цветы в охапку и вынести наружу, где солнечный свет и теплый воздух заставили бы их благоухать еще сильнее. Однажды, увидев сотни – и даже тысячи! – роскошных лилий «Касабланка» и первоклассных французских тюльпанов, ожидающих закупщика, я чуть не повернулась к Лейну, намереваясь спросить, можно ли мне самой забрать эту партию. Я была готова отдать любые деньги. Но цветовод не может себя так вести. Для него цветочное хозяйство – такое же сельскохозяйственное предприятие, как и любое другое. «Солнечная долина» сталкивается с теми же трудностями, с которыми сталкивается любая калифорнийская ферма, – проблемами труда мигрантов, регуляцией пестицидов и заграничной конкуренцией.

Лейн лично наблюдал, как многие из его коллег вышли из дела или переключились с выращивания на закупку импорта и оптовую торговлю. Любому в этой отрасли знакомы их жалобы. Затраты на труд работников чересчур высоки. Земля дорогая. Отказ от регулирования цен на электроэнергию в Калифорнии ни к чему не привел, стоимость электричества астрономическая. Больше всего фермеры жалуются на то, что они скованы правилами и ограничениями по применению химикатов. Это ставит их в невыгодное положение по сравнению с цветоводами из Латинской Америки, которые беспошлинно экспортируют продукцию, выращенную с помощью запрещенных в США веществ. Однако Лейн только отмахнулся от упоминания этих проблем. «Надо найти то, что ты делаешь хорошо, – сказал он. – И делать это лучше всех». Он произнес эту фразу настолько решительно, что ему было невозможно не поверить.

Однако одной уверенности недостаточно: для выдачи на-гора ста миллионов цветов в год нужны рабочие руки. В четырех агрохозяйствах «Солнечной долины» работает пять сотен человек, число которых только возрастает в дни главных «цветочных» праздников вроде Рождества, Дня святого Валентина, Пасхи и Дня матери. Почти все рабочие, ухаживающие за цветами, которых я видела, были латиноамериканскими иммигрантами, и руководители, собирающиеся на еженедельные рабочие совещания, говорили на смеси испанского, английского и голландского.

В «Солнечной долине» царит особая культурная атмосфера, обусловленная странной смесью национальностей работающих там людей. Таким образом компания пытается совместить преимущества разных стран в мировой цветочной торговле. В этой отрасли голландцы держатся с холодной спокойной уверенностью, которая идет от участия в деле на протяжении последних четырехсот лет – почти все время существования цветочной индустрии. Несмотря на то что искусство разведения цветов вот уже сто лет распространяется из Нидерландов по всему миру: сначала в Штаты, потом в экваториальные страны, – голландцы все равно экспортируют новые сорта, разрабатывают новые методы и поставляют тепличные технологии. Кроме того, они продолжают контролировать финансы, так как владеют патентами на сорта, растущие по всему миру, и устанавливают на своих аукционах международные цены. Голландцы до сих пор являются законодателями мод: самый обычный букет в амстердамском супермаркете будет выглядеть более стильным и свежим, чем все, что я видела в Соединенных Штатах.

Тем не менее в Латинской Америке выращивается все больше цветов (для Европы их растят в Африке). Успех «Солнечной долины» зависит от того, насколько удачно Лейн сможет совместить голландскую изобретательность с выгодами южного расположения: теплым климатом и квалифицированной, но низкооплачиваемой рабочей силой.

Сельское хозяйство в Калифорнии держится на труде иммигрантов: только 5 % людей, работающих в этой отрасли, родились в США. «Солнечная долина» не исключение. Тем не менее компания, похоже, поощряет сотрудников перебираться в округ Гумбольдт вместе с семьями, предлагая стабильную работу, круглогодичную (а не сезонную) занятость, курсы английского языка и даже медицинскую страховку и пенсию для тех, кто проработает больше года. Последнее – совсем не мелочи. Исследования Министерства труда показали, что только 5 % сельскохозяйственных работников получают от работодателя медицинскую страховку. Сбор цветов в теплице сложно назвать работой мечты. Это тяжелый труд, включающий риски взаимодействия с химикатами и необходимость на протяжении целого дня заходить и выходить из холодильных комнат. Однако, учитывая особенности сельскохозяйственных работ в целом, возможно, это не самый ужасный вариант. Поскольку Лейн сам вырос на ферме, он верит, что люди, день за днем работающие с его цветами, являются экспертами в своем деле.

Как-то утром Лейн пригласил меня принять участие в еженедельном совещании руководства. Туда собирается по одному представителю от каждой артели (группы людей, на которых возложена ответственность за урожай определенного вида цветов). Есть артели тюльпанов и ирисов, лилий и дельфиниумов. Каждый член артели отвечает за несколько рядов посадок, знает о них все и заботится о растениях от первого ростка до сбора урожая. Каждый стебель, бутон и даже поврежденный или выкинутый цветок тщательно записывается. Цветы должны приносить прибыль, поэтому все подсчитывается до последнего цента.

Руководство собралось в обычном конференц-зале, где из оборудования были проектор и ноутбук. Пара десятков кресел сгрудились вокруг стола, примерно столько же или чуть больше были составлены в ряды в конце зала. Примостившись в углу, я наблюдала, как сотрудники заполняют помещение и занимают свои места. Без лишнего шума Лейн включил проектор и запустил презентацию со слайдами PowerPoint. На слайдах были диаграммы для каждого вида цветов, выращиваемых в цветочном хозяйстве: состояние перед урожаем, во время урожая, расходы на упаковку (обычно несколько центов за стебель), количество использованного газа, сведения об ущербе и нормы возврата – процент проданных от всех луковиц, что дали цветы. Один из секретарей переводил речь Лейна, так как большинство присутствующих говорили по-испански. Схожим образом Лейн представил каждый из продуктов: азиатские лилии, восточные лилии, герберы, мини-герберы, астры, дельфиниум. Некоторые артели получили премии за успешную работу. Всем было сказано, что важен каждый цветок.

Я пыталась оценить реакцию руководства на происходящее. В основном это были мужчины средних лет, скорее всего эмигрировавшие в Штаты в юности и прошедшие весь путь от простого работника до руководства артелью. Они мало говорили и не делали никаких пометок, так что совещание шло быстро. В основном говорил Лейн. Мне стало любопытно, придает ли кто-нибудь еще значение этим цифрам и диаграммам. В конце концов, речь шла о цветах. Можно сколько угодно относиться к цветоводству как к науке, но вряд ли удастся полностью загнать его в какие-то рамки. Столбцы графиков и цена за стебель выглядят весьма абстрактно рядом с теплицей, полной живых, дышащих растений. Если бы я была главой артели, ответственной за лилии, во время этого совещания я бы думала только о том, как снова к ним вернуться.

Однако после совещания, отправившись за Лейном и его людьми в привычный обход агрокомплекса, я поняла, что они не просто следили за докладом и презентацией. Они запомнили все цифры, относящиеся к их продукту, чтобы обсудить все на месте. «Вот здесь у нас снижение по дельфиниуму, – начал Лейн, глядя на поле кружевной зеленой листвы. – Я думал, они уже раскрылись. Но на прошлой неделе было слишком холодно, да?» Ответственный за дельфиниум кивнул, однако отметил, что в соседнем хозяйстве, всего лишь в нескольких милях отсюда, дельфиниум уже распустился. Лейн отступил на шаг в искреннем изумлении. «Что? Неужели? Дельфиниум у них раньше зацвел? Интересно почему?»

Дальше, в теплице, несколько рядов гербер вообще не расцвели. «Вот вам и ответ», – отметил Лейн, имея в виду еще один показатель, который его не обрадовал. Ответственный за герберы наклонился и потрогал черную трубу, которая шла понизу, вдоль ряда цветов. «Холодная, – сказал он, – вышла из строя несколько дней назад». Он пояснил, что, скорее всего, отсутствие тепла не позволило цветам набрать достаточно питательных веществ, что привело к уменьшению урожая и увеличению стоимости каждого стебля. «Ничего себе разница», – отозвался Лейн. Трубу починят на следующий же день. Я знала, что через неделю Лейн будет стоять на этом же месте, проверяя, выправились ли герберы, и пытаясь понять, насколько их вид соответствует данным, которые он показывал на утреннем совещании со своего ноутбука.

Обычно на еженедельном обходе Лейна сопровождают пять или шесть сотрудников, которые присоединяются и покидают группу по мере того, как он продвигается по их зонам ответственности. Иногда я настолько увлекалась, наблюдая за ним, что приходилось специально напоминать себе, что я пишу о цветах. Его манера вести дела и количество деталей, которые он умудрялся держать в голове, приковывали внимание. Похожих на Лейна людей обычно ставят в пример бизнес-тренеры. Вряд ли, впрочем, кто-нибудь из них мог бы рассказать что-нибудь личное, потому что Лейн точно не из любителей подобного внимания. Когда бы я ни спросила, кто принимает решение, что сажать, как выращивать и где продавать, он пожимал плечами и отвечал: «Решение было коллективным. Мы работаем в команде». Было ясно, что ему становится неприятно, когда кто-то пытается придавать слишком много значения его поступкам. Однако, учитывая, что Лейн – владелец самого большого цветочного хозяйства в стране, невозможно не обращать внимания на то, что он старается проводить как можно меньше времени за столом в своем кабинете. Лейн руководит процессом с места событий, и это захватывающее зрелище.

На агрохозяйстве «Солнечной долины» в Окснарде Лейн остановился перед свежевспаханным полем, предназначенным под посадку дельфиниума. «Мы собираемся ставить здесь арочные теплицы, верно?» – спросил он управляющего. Тот кивнул в ответ. Арочная теплица – это самая простая разновидность теплиц. Ее собирают из полукруглых пластиковых труб, на которые натягивают полиэтиленовую пленку – по сути, гигантский зонтик. «Мы будем собирать их сами?»

«У нас нет трубогибочного станка, – отозвался управляющий. – Его надо купить, но проблема в том, что нам нужен нестандартный размер». – «Подождите», – ответил Лейн, выуживая из кармана телефон. Он набрал хозяйство в Аркате. Я услышала, как он спрашивает: «Вы можете прислать трубогибочный станок? Да, на грузовике. Нет, когда сможете. Хорошо, давайте завтра». Он повернулся к управляющему: «Считайте, что у вас есть станок».

Следующая арочная теплица была заполнена цветущими астрами. В конце каждого ряда стояла стопка белых пластиковых ведер, у которых рабочие собирали букеты. «На поле столько розовых астр, почему вы добавляете в каждый букет только одну?» – поинтересовался Лейн. Ответственный за астры объяснил, что это распоряжение офиса, имея в виду людей, которые занимались анализом посевного распорядка, приводя его в соответствие с запросами покупателей, чтобы в каждом букете была только одна розовая астра. «Но розовые расцвели быстрее, чем ожидалось, – сказал Лейн. – Не обращайте на офис слишком много внимания. Точно знать, что происходит, можно только на поле. Пока число не выровняется, добавляйте по две».

Каждая из этих встреч вызывала у сотрудников застенчивые улыбки. Нет ничего лучше, когда каждую неделю мимо проходит тот, кто способен заметить проблему и решить ее прямо на месте. Но в Лейне меня удивляло не только это. Создавалось впечатление, что он помнит каждую мелочь, если она касается дела, даже самую незначительную.

Мы остановились рядом с полем, которое казалось пустым. Лейн наклонился, покопался в земле и вытащил только что посаженную луковицу ириса. Сотрудники собрались вокруг, послушать, зачем он это сделал. «Я хочу взглянуть, нет ли пятен на мягких тканях вокруг донца, – объяснил Лейн. – Это признаки фузариоза» (грибковой инфекции). Он вынул складной нож и разрезал луковицу пополам, чтобы посмотреть на развитие зародыша. «Все в порядке», – резюмировал он и, выбросив половинки через плечо, отправился дальше.

Лейн остановился на выходе из теплицы напротив тестового участка с желтыми нильскими лилиями – неземными цветами из семейства амариллисов, с длинными тонкими лепестками, похожими на паучьи ножки. «Не знаю, как насчет этих, – с сомнением проговорил он. – Они занимают слишком много места и расцветают не все сразу». Нагнувшись, он попытался сорвать один из цветов. Однако стоило ему потянуть за стебель, из земли начал подниматься весь корневой ком. Разочарованно крякнув, Лейн прижал основание ногой, чтобы корень остался в земле. «Еще и срезать их придется. Так просто не сорвать». Использование ножей замедляет работу и способствует распространению заболеваний. Есть способ срывать цветы, прижимая ногой стебель у корня. Это существенно облегчает жизнь и растениям, и рабочим. Мне встречались голландские цветоводы, которые утверждали, что у рожденных в Голландии есть к этому особый талант, с которым больше ничто не сравнится. Однако я никогда не слышала, чтобы Лейн хвастался чем-то подобным. Выпрямившись, он поглядел на всклокоченные головки лилий. «Хм… – сказал он. – Ну, посмотрим». Цветок он взял с собой и таскал его весь день. Вечером, сидя в чартере, направлявшемся обратно в Аркату, Лейн вытащил его из-под сиденья, увядший и запыленный. С нами летела флористка «Солнечной долины», отвечающая за составление букетов. «Посмотрите, что с этим можно сделать», – сказал Лейн, уронив цветок ей на колени.

«Сколько вы хотите за него выручить? – спросила флористка, подняв цветок и медленно поворачивая его перед собой. – И когда планируется урожай?» Чтобы ответить ей, Лейн открыл ноутбук и начал проглядывать сведения о товаре, график посадок и цену за стебель. Он погрузился в таблицы и электронную почту до конца полета. Мы были на ногах с пяти утра, время ужина уже прошло. Однако Лейн не выказывал ни малейших признаков усталости.

Мы приземлились, когда уже стемнело. Весь день я таскалась по полям, пытаясь поспеть за длинноногим Лейном, снимая и записывая одновременно. Я мечтала о том, чтобы добраться домой и рухнуть в постель. Пока Лейн забирался в свой грузовик, я стояла на парковке, разговаривая с водительницей. «Завтра он будет в офисе раньше всех, – сказала та. – Мы однажды видели, как он объезжает поля в два часа ночи. Он просто никогда не останавливается. Я не встречала более целеустремленного человека». От другого сотрудника я как-то услышала: «Есть скорость света, есть скорость звука, а есть скорость Лейна». Машина Лейна тронулась с парковки, и он помахал мне рукой. Глядя, как Лейн уезжает, я поняла, что, скорее всего, он поедет не домой, а обратно в аркатское хозяйство, где в темноте за стеклом ждут лилии и тюльпаны, готовые расцвести.

Глава 5

Как голландцы завоевали мир

Вращаясь в цветочной индустрии, невозможно рано или поздно не наткнуться на голландца. Их можно встретить везде. В любой точке мира, на какой угодно цветоводческой выставке можно увидеть торговые стенды с картонными ветряными мельницами, бело-голубым делфтским фарфором и фотографиями легендарных тюльпанных полей. Общаясь с цветоводами в Латинской Америке, Майами или Южной Калифорнии, всегда можно услышать характерный голландский акцент. В каком-то смысле это их индустрия. Они экспортировали цветоводство во все страны мира, но до сих пор удерживают в руках бразды правления, присматривая за ним, как мудрый всезнающий отец-основатель, который все никак не отправится на пенсию.

Голландия оказалась в цветочном бизнесе около четырехсот лет назад. В те дни Голландская Ост-Индская и Голландская Вест-Индская компании лидировали на мировом рынке специй, мехов, кофе и сахара. Одним из важных торговых партнеров была Турция, и цветы, растущие в этой стране, по турецко-голландским торговым путям добирались в сады Европы. История о том, как в 1593 году ботаник Карл Клузиус прибыл в Голландию с коллекцией луковиц, в которой был малоизвестный дикий цветок, растущий в Турции и Персии и называемый тюльпаном, практически вошла в народный фольклор. Тюльпаны тогда были настолько необычны для европейцев, что их луковицы иногда путали с луком, варили и ели. Когда Клузиуса пригласили работать в Лейденский университет, он привез луковицы для коллекции университетского ботанического сада. Это был первый известный случай появления тюльпанов в Голландии.

Сложно представить, что в те времена думали ботаники и садоводы об этих экзотических, но удивительно простых на вид цветах. Цветок тюльпана – это всего лишь чаша из шести смотрящих вверх лепестков. Как правило, он совсем не пахнет. Каждое растение выпускает всего два или три узких длинных листа, которые засыхают к лету. У диких видов настолько тонкие и заостренные лепестки, что они вообще не похожи на привычные для нас тюльпаны. Однако эти цветы выращивали в Османской империи примерно с XI века нашей эры, и экземпляры, которые дипломаты, исследователи и торговцы привозили из Турции, стали настоящим открытием.

Яркие бутоны тюльпанов медленно раскрываются на изогнутых тонких стеблях, становясь все прекраснее. Постепенно, один за другим, с них облетают лепестки. Ничего удивительного, что голландские живописцы поспешили добавить в вазы, наполненные летними пионами и другими цветами всевозможных сезонов, весенние тюльпаны, чувственно роняющие лепестки.

Клузиус составил каталог тюльпанов из своей коллекции, описав несколько десятков сортов по их внешнему виду, оттенкам и времени цветения. Коллекционеры, желавшие поделиться своей добычей, продолжали привозить в Голландию луковицы, и скоро тюльпаны повсеместно вошли в моду. Яркие пурпурные и красные бутоны не были похожи ни на что известное ранее, и очень скоро тюльпан стал жемчужиной в садах состоятельных граждан и профессиональных садоводов (в те времена их уже называли флористами), которые надеялись заработать, продавая не только срезанные цветы, но и детки-луковицы. В XVII столетии цены на отдельные луковицы начали подниматься все выше и выше, положив начало безумию, которое вошло в историю под названием тюльпаномании. Богатые голландцы перебивали друг другу ставки на аукционах, надеясь купить луковицу, которую впоследствии они смогут продать за еще бо́льшие деньги, – примерно как на сегодняшнем перегретом рынке продают и скупают недвижимость. Сравнение абсолютно не преувеличено: в те дни одна-единственная премиальная луковица могла стоить столько же, сколько дом на берегу канала. Аристократы скупали по скандальным ценам даже срезанные цветы. В 1610-х годах среди французских модниц считалось высшим шиком вместо драгоценностей носить украшения из тюльпанов.

Спекуляции подпитывала неизвестность: никто не знал, от чего зависит окраска цветка, она была случайной. Клузиус отмечал, что некоторые тюльпаны становятся пестрыми: на их лепестках появляются яркие белые или желтые прожилки. Такие цветы очень ценились, но никто не понимал, отчего возникает подобный живописный эффект. Продавалось огромное количество снадобий, обещавших непременно сделать лепестки пестрыми. Садоводы даже пытались разрезать луковицы красных и белых тюльпанов пополам, а затем складывать половинки, в надежде вырастить пестрый цветок. Конечно, у такого метода не было ни единого шанса. Тем не менее уже тогда флористы пытались заставить растения взять новую высоту. Ради совершенного цветка они были готовы разориться.

Конечно, в те времена никто не мог догадаться, что настоящей причиной появления полосок на лепестках является вирус. Вирус пестролепестности (или мозаики) тюльпана был открыт только в начале XX столетия. Он распространяется с помощью тлей и ингибирует антоциан (тот самый пигмент, отвечающий за окраску цветка, с которым работал Джон Мэйсон, чтобы вывести синюю розу и фиолетовую гвоздику), который хранится в вакуолях каждой клетки. Когда пигмент в клетке отсутствует, становится видна изначальная белая или желтая поверхность лепестка, которая и дает эффект светлых полос на ярком цветном фоне.

Современные версии этих пестрых тюльпанов и сейчас пользуются спросом. «Солнечная долина» разводит сорт Flaming Parrot[40], цветы которого, абрикосовые с малиновыми завитками, с перистыми, зазубренными краешками лепестков, привели бы голландских торговцев тех времен к помрачению рассудка. Однако в новых гибридах нет и следа мозаичного вируса: этот же вирус поражает лилии, причем с гораздо менее симпатичным эффектом. Не говоря уже о том, что узор, возникающий на таком цветке, непредсказуем. Ни один современный коммерческий цветовод не заинтересуется чем-то подобным. Вместо этого селекционеры вывели мутацию и создали генетически стабильные линии тюльпанов, в которых полоски на лепестках повторяются из поколения в поколение. Современные мозаичные гибриды иногда называют тюльпанами Рембрандта (что звучит весьма иронично, поскольку Рембрандт не особо известен своими натюрмортами), и они гораздо больше удовлетворяют интересам цветочной торговли, чем их пораженные вирусом предшественники. Но в те дни факт, что ботаники не могли установить происхождение цветочного узора, означал, что покупатели заплатят любые деньги в надежде заполучить тюльпан с пестрыми лепестками. Гонясь за новизной, флористы платили за одну луковицу по несколько тысяч гульденов. Обычные товары, которые можно было купить на эту сумму, составляли длинный список: несколько поросят, вол или овца, несколько тонн зерна, тонна масла, несколько бочек пива и впридачу корабль, на который все это можно было погрузить.

Падение голландского рынка тюльпанов было довольно внезапным. Оно случилось на аукционе в начале 1637 года, когда торги за фунт луковиц начались с 1250 гульденов. Предложений не последовало. Цена была снижена, потом снижена еще раз. Шла минута за минутой, но собравшиеся флористы молчали. Стало понятно, что произошел массовый обвал рынка. Вскоре луковицы продавались не больше, чем за 5 % от своей прежней цены. Начались повсеместные банкротства, обвинения в мошенничестве и судебные процессы, растянувшиеся на десятки лет.

Несмотря на болезненный урок, полученный в результате этого рыночного безумия, голландцам все-таки удалось удержать главенство в разведении тюльпанов. Иногда редкие и необычные луковицы покупали за большие деньги, но после окончания тюльпаномании обычные сорта стали продаваться по гораздо более разумным ценам, около гульдена за штуку. Кроме того, голландские фермеры начали выращивать еще один вид луковичных – гиацинты, тоже привезенные Клузиусом. Спустя примерно сотню лет после окончания тюльпаномании возникло небольшое гиацинтовое безумие, но цены никогда не взлетали настолько высоко, и это увлечение быстро сошло на нет.

В течение следующих столетий голландские цветоводы продолжали засеивать луковицами сельскохозяйственные земли. Хотя даже самые высокие холмы Голландии находятся немногим выше уровня моря, осушение озер и сооружение дамб и каналов позволило отвоевать больше земли, и в конце концов поля луковичных протянулись почти на двадцать тысяч гектаров. Урожай поднялся до десяти миллиардов цветочных луковиц в год и сегодня составляет около 65 % мирового урожая. В настоящее время годовой оборот голландской луковичной торговли на уровне оптовых продаж оценивается в миллиарды долларов.

Туристы, толпами стекающиеся по весне на знаменитые голландские тюльпанные поля, наблюдают не просто гигантский сельскохозяйственный спектакль – все эти земли также участвуют в цветочном производстве. Цветы здесь выращивают не ради цветов, но ради того, чтобы могла достичь зрелости главная, подземная часть – луковица. Примерно две трети луковиц с этих полей идет на рассаду промышленным цветоводам, остальное достается садоводам. Яркие полосы тюльпанов, появляющиеся каждый апрель и май, всего лишь побочный продукт луковичного производства. Однако и он весьма выгоден, потому что привлекает около полутора миллионов туристов каждый год.

Удивительно, что, несмотря на то что голландские цветоводы буквально всем обязаны своим тюльпанолюбивым предкам, к сохранению исторического наследия приложено очень мало усилий. Амстердам – город музеев. Согласно оценкам туристического бюро, в нем находится 51 культурное место, но я думаю, что на самом деле их гораздо больше. Я видела здесь музеи татуировок, профсоюзов, журналистики, пива, марихуаны, секса, футбольного клуба «Аякс», пыток, кошек – и это лишь малая часть. Но только недавно в Амстердаме открылся небольшой музей, посвященный голландскому тюльпановодству. До этого самым близким по духу был «Сад луковичных» («Hortus Bulborum»), в Лиммене, где группа преданных волонтеров, большинство из которых в преклонных годах, создала действующий музей, сохраняя коллекцию исторических сортов луковиц. Год за годом они сберегали раритеты вроде красно-желтого Duc van Tol, датированного 1595 годом, мозаичного Absalon, выведенного в 1780-м, попугайного тюльпана Admiral de Constantinople, появившегося в 1665-м, а также сотни других. Кроме того, в музее представлена коллекция сельскохозяйственных орудий, начиная с самых ранних периодов: корзин, инструментов и деревянных приспособлений для сортировки и оценки луковиц. Но даже эта скромная коллекция занимает больше места, чем доступно волонтерам, поэтому некоторые экспонаты приходится хранить в сарае у фермера по соседству.

Чтобы сохранить старые сорта, волонтеры «Hortus» убеждают владельцев домов, признанных историческим наследием, высаживать эти тюльпаны в своих садах. Кроме того, они продают луковицы на экспорт в небольших количествах, в надежде, что садоводы по всему миру займутся их разведением. Исторические сорта присылают в «Hortus Bulborum» со всей Голландии. «Им звонят люди, которые говорят: “Я нашел в сарае какие-то старые луковицы и собрался их выкинуть. Вам нужны?” – рассказывал мне Лесли Лейенхорст, автор книги про “Hortus”. – И волонтеры приезжают и забирают их. За луковицами старых сортов они готовы поехать куда угодно».

«Сад луковичных» открыт для посещения каждую весну во время цветения. Однако волонтеры жалуются, что совсем немного селекционеров и цветоводов приезжают, чтобы посмотреть коллекцию, и еще меньше выбирают что-нибудь для включения в свои селекционные программы. Один из членов совета, уже на пенсии, процитированный в книге Лейенхорста, сообщал: «Некоторые цветоводы слишком быстро переключаются на автопилот. Они скрещивают только современные гибриды, что неизбежно ведет к инбридингу. Наша ботаническая коллекция предлагает уникальный генетический материал, на основе которого могут быть выведены новые растения, сохранившие свойства своих исторических предков». К сожалению, без должной поддержки со стороны коммерческой индустрии или какого-либо другого источника будущее «Hortus» остается неопределенным. Лейенхорст сказал мне: «Боюсь, что обычные цветоводы, занимающиеся луковичными, до сих пор не понимают важности этой коллекции. Она позволяет использовать утраченные современными гибридами качества тюльпанов: не только цвет, форму, устойчивость к заболеваниям, но и даже запах. В отличие от современных сортов, старые – пахнут. Так что “Hortus” гораздо более полезен, чем кажется».

Возможно, отсутствие интереса к старым сортам – это еще один признак того, что голландская цветочная индустрия постоянно меняется. Интерес местных цветоводов никогда не был ограничен только одними тюльпанами. В 1880-х годах теплицы, где раньше выращивали овощи, стали стеклянными домами для роз и лилий. Цветоводы догадались, как заставить их расцветать до начала весеннего сезона, а с появлением этой возможности появился и рынок. В начале XX века в тех местах, где были сосредоточены цветоводы, возникли небольшие цветочные аукционы. Так в итоге родился новый цветочный бизнес, торгующий не только тюльпанами, но и нарциссами, ирисами, розами и вообще любыми цветами, привлекавшими внимание публики. Такое широкое разнообразие в сочетании с постоянной разработкой новых технологий сполна окупилось: в настоящее время под производственные площади цветочной индустрии отдано восемь тысяч гектаров земли, а продажи цветов достигают четырех миллиардов долларов в год. Голландские аукционы – это глобальный рынок торговли срезанными цветами, где продается больше половины цветов всего мира.

Сейчас, когда цветочный бизнес начал перебираться в Африку и Латинскую Америку гонясь за снижением расходов и благоприятным климатом, голландцы снова сумели адаптироваться, экспортируя свои знания и опыт. Сегодня главным вкладом Голландии в мировую цветочную индустрию являются селекционные программы, тепличные технологии и финансовая мощь международных аукционов. Чаще всего голландский цветовод занимается не только выращиванием цветов, но и селекцией, оптовой торговлей и экспортом – словом, всесторонне подходит к проблеме создания идеального цветка.

С кипучей голландской цветочной индустрией можно столкнуться в первые же минуты после посадки в амстердамском аэропорту Схипхол. Еще до получения багажа прямо в терминале можно приобрести сетку с луковицами тюльпанов или букет гербер. Едва сойдя в Амстердаме с поезда на оживленном Центральном вокзале, рискуешь налететь на велосипедиста, спешащего куда-то со связкой полутораметровых гладиолусов на руле. Сев на трамвай, можно оказаться возле цветочного рынка на канале Сингел, который работает с рассвета и до заката всю неделю без выходных. Этот рынок существует с 1862 года, с тех времен, когда цветы доставляли в город на лодках. Сегодня торговля по-прежнему идет с плавучих киосков, но цветы уже доставляют не лодками, а грузовиками. Но, даже изменившись под влиянием современности, этот постоянно работающий рынок служит неизменным индикатором моды, заполняясь лилиями, розами и тюльпанами по мере того, как для них подходит сезон.

Взглянув на составные букеты, которые здесь продают за наличные, можно получить примерное представление о том, что будет популярно в Штатах через год-другой. Пышные желтые хризантемы в сочетании с зелеными коробочками мака или, например, монохромные букеты из темно-красных гербер, пушистых бордовых петушиных гребешков и листьев винного цвета с вкраплениями по краям из веток дикой ежевики, на которых продолжают дозревать ягоды всех оттенков зеленого, красного и темно-пурпурного. Кто может добавить ежевику в обычный дешевый букет? Только голландцы, а значит, скоро за ними начнут повторять все остальные. В цветочной индустрии рынок «Сингел» работает чем-то вроде предохранительного клапана, сбрасывая излишки цветов и последние флористические тренды на улицы Амстердама.

Я села на автобус, отходящий от Центрального вокзала, чтобы добраться до небольшого городка под названием Кюделстарт, где среди зеленых пастбищ, по которым гуляют овцы и козы, щедро рассыпаны пятнышки теплиц. Автобус высадил меня прямо перед приземистым офисом «Terra Nigra», сооруженным из стекла и бетона. Больше всего эта компания известна своей селекционной работой. Для выращивания роз и гербер в ее экспериментальных теплицах используются самые современные методы, а затем цветы посылают в кенийские и калифорнийские филиалы, чтобы протестировать в разных климатических условиях. Я приехала сюда, чтобы своими глазами увидеть новейшие технологии, которые голландцы поставляют всему остальному миру.

В лобби меня встретил Петер Бурлаге, сын основателя компании. Обстановка выглядела вполне обыденно: секретарь за стойкой, журнальный стенд, заполненный каталогами компании и ежегодными отчетами, и застланный серым ковролином холл, ведущий к офисам и лабораториям. Петер оказался моложавым мужчиной лет тридцати, с редеющими волосами и открытым, улыбчивым лицом. Он говорил по-английски с сильным акцентом, тем не менее четко формулируя и ясно выражая свои мысли.

Петер вместе со своими братьями и сестрами унаследовал бизнес от отца и дядьев. «В 1971 году они начали с выращивания роз, – рассказал он. – Однако отцу было интересно размножение растений в целом, и он основал одну из первых в Голландии лабораторий по выращиванию клеточных культур. В ней до сих пор ведутся все наши работы».

«Terra Nigra» до сих пор разводит розы, но больше всего эта компания известна герберами всех возможных мастей и сортов. Пройдя сквозь раздвижную стеклянную дверь, мы с Петером ступили на бетонный пол светлой и чистой теплицы, под завязку набитой цветами. Казалось, что герберы выглядывают из-под листвы, подмигивая. Герберу нельзя назвать большой по размеру, и к тому же эти цветы лишены запаха, однако полная теплица растений создавала ощущение праздника.

Сначала Петер ничего не объяснял, он просто водил меня из одного помещения в другое, и я с дурацкой улыбкой тыкала в цветы пальцем, выдавая содержательные комментарии вроде: «Ничего себе, пурпурные! Смотрите, а тут мандариновые!» Я думаю, Петер знал, что его цветы производят одурманивающий эффект на неподготовленных людей, так что лучше позволить им немного адаптироваться. В каждой теплице колыхались волны гербер, уставивших венчики в потолок, будто море, переливающееся розовым и шафраном. Трудно было оставаться рядом с ними, не ослепнув. Даже Петер, который вырос среди этих цветов, остановил меня в проходе между рядами и спросил: «Правда, красиво?»

Действительно, было очень красиво. Стоя рядом с ним, я смотрела на тысячи оранжевых гербер и думала, что не видела более солнечного и радостного места. Герберу нельзя назвать замысловатым цветком. Она излучает чистое, незамутненное счастье. Герберу нужно любить, хотя я могу понять циников, которых бесит излучаемое ею неизменно прекрасное настроение. Я знаю флористов, которых раздражают герберы. Они говорят, что эта постоянная солнечность и отсутствие глубины и тайны наводят скуку, но лично я с ними не согласна. Одна-единственная гербера на моем столе заставляет меня улыбаться каждый раз, когда я бросаю на нее взгляд. И я благодарна ей за это.

Гербера относится к семейству сложноцветных, в которое также входят подсолнухи, астры и хризантемы. Цветы многих растений в этом семействе похожи по форме на обычную ромашку: желтый центр с расходящимися от него, как солнечные лучи, лепестками. Однако очень многие люди не знают, что цветок герберы (как и всех остальных сложноцветных) на самом деле состоит из множества крохотных цветков, собранных в соцветие. Те, что расположены в центре, называются трубчатыми, и они такие крохотные, что их сложно отделить один от другого. Они как бы образуют желтый или зеленый холмик в центре цветка, однако каждый из них может быть опылен и дать семя. В центре каждого соцветия могут находиться сотни трубчатых цветков. Краевые цветки называют язычковыми, и они чаще всего бесплодны. Однако именно они образуют эффектно выглядящие «лепестки» герберы.

Если присмотреться к гербере, то за язычковыми лепестками, ближе к центру, можно увидеть слой более коротких и плотно сидящих лепестков. Они называются прицветниками. У некоторых наиболее интересных сортов прицветники отличаются по цвету от краевых (тех, что с длинными лепестками). В торговой индустрии гербера без прицветников называется простой. Также существуют полумахровые и махровые сорта – в зависимости от того, насколько середина цветка заполнена пушистыми прицветниками.

В природе трансваальская ромашка, она же гербера, растет в Африке, Азии и Южной Америке. Наиболее распространенные сорта были описаны ботаником Робертом Джеймсоном в конце XIX столетия. Первое упоминание в ботанической литературе, под именем Gerbera jamesonii, относится к 1889 году. Цветы Gerbera jamesonii красного или оранжево-сливочного цвета, с длинными, острыми лепестками, растут на безлистных стеблях, называемых цветоносами. Согласно ботаническому определению, на стебле могут расти как цветы, так и листья. Цветонос – это стебель, на котором растут только цветы. После открытия герберу, так же как и другие цветы, разводили на протяжении всего XX века, пытаясь создать все более совершенный образец. Герберы уверенно обосновались на рынке к 1980-м, когда в моду вошли яркие цвета и правильные формы. Сегодня на голландских аукционах это четвертый по популярности цветок, уступающий только розам, тюльпанам и хризантемам. Только американцы за год покупают двести миллионов стеблей. Перед этим цветком трудно устоять. Чистые, яркие тона и узнаваемая форма ромашки делают герберу похожей на цветок в стиле поп-арт, почти неправдоподобно радостный и безупречный.

На долю «Terra Nigra» приходится около 30 % мировых продаж гербер, и, по словам Петера, «все остальное покупают у наших соседей дальше по улице». Эта обычная двухполосная улица в Кюделстарте для гербер является чем-то вроде Мэдисон-авеню[41], где магазины известнейших дизайнеров расположены в паре кварталов друг от друга. Я приехала в точку мира, где рождаются почти все герберы.

«То есть вы стараетесь не упускать из виду конкурентов?» – спросила я Петера, когда наконец перестала таращиться на цветы.

«Да нет, – ответил он. – Наоборот, так удобней общаться. Если кому-то из нас приходит в голову что-то новое, мы немедленно делимся с остальными, чтобы все могли это попробовать».

«Вы серьезно? – удивилась я. – В Штатах бы никто не пошел на такое. Все цветоводы, с которыми я встречалась, боялись, что к конкурентам просочится какая-нибудь лишняя информация».

«Возможно, это проблема Штатов», – радостно сообщил Петер, с триумфом, как если бы только что пришел к важному открытию. Известно, что голландские цветоводы работают сообща, и, проведя в Голландии всего несколько дней, я уже начала понимать выгоды такого сотрудничества. В конце концов, Голландия – небольшая страна с ограниченной площадью пригодной для сельского хозяйства земли, вынужденная конкурировать со всем остальным миром. Местные цветоводы верят, что, делясь новыми методами работы и даже информацией о продажах, они смогут сотрудничать и таким образом удерживать индустрию на плаву.

Каталог «Terra Nigra» предлагает на продажу двести девять разных сортов гербер. Примерно треть составляют мини-герберы – мелкая разновидность с цветами около восьми сантиметров в диаметре. Мини-герберы популярны не столько потому, что они дешевле, сколько потому, что, как с лилией Star Gazer, с ними легче управляться. При упаковке герберы обычно сортируют и раскладывают по коробкам. Большие герберы, диаметром 10–15 сантиметров, пакуют в неглубокие картонные коробки вроде коробок для мужских рубашек, только с дырками на задней стороне. В каждую дырку вставляется стебель так, чтобы цветок оказался внутри коробки, а стебель снаружи. Эти коробки, как и коробки с рубашками, до отправки вешают на специальные стеллажи. При перевозке их ни в коем случае нельзя переворачивать. Герберы реагируют на гравитацию, и, если их паковать и хранить по-другому, головки цветов быстро поникнут. Но мини-герберы можно просто срывать и складывать в корзины, как все остальные цветы, что сильно облегчает сбор урожая и перевозку. Кроме того, мини-герберы очень долго стоят в вазе – до девятнадцати дней, тогда как крупные герберы стоят не более двух недель.

«Terra Nigra» выращивает герберы самых невероятных оттенков: лимонные, мандариновые, вишневые, розовые, как сахарная вата, – настолько разнообразные по цвету и форме, что некоторые уже не похожи на герберы. Простую Snowdance можно принять за нивяник великолепный[42]. Взъерошенная белая Icedance с обилием прицветников выглядит как хризантема. Круглая Terra Saturnus с пятью сотнями лепестков на каждом цветке больше похожа на циннию или георгин. Темно-бронзовая Fireball с оранжевыми кончиками лепестков напоминает миниатюрный осенний подсолнух. Судя по всему, некоторые сорта обязаны своей окраской человеку вроде Джона Мэйсона, который, сидя в лаборатории, догадался, как ее сделать. Например, сорт Cadillac имеет глубокий насыщенный сливовый цвет, весьма необычный для цветка, известного в основном своими красными и желтыми оттенками. Crossroad щеголяет желтыми внешними лепестками и кольцом ярко-красных прицветников, а Las Vegas цвета апельсинового шербета с желтой полосой вокруг центра выглядит так, будто его покрасили, как футболку хиппи. Кроме того, «Terra Nigra» выращивает герберы в стиле панк-рок: сорта Muppet и Spring с непокорными рваными лепестками полностью противоположны представлениям об общеизвестно чистом и радостном облике герберы. У этих сортов лепестки у основания тонкие, как спичка, и постепенно заостряются, создавая впечатление, что цветок попал в ураган или измельчитель бумаги. Когда мы с Петером шли вдоль рядов с этими герберами, мне хотелось дотянуться и пригладить торчащие во все стороны лепестки, как взлохмаченные волосы ребенка.

Эти создания целиком и полностью обязаны своей жизнью лаборатории. Герберы довольно легко выращивать из клеточных культур, так что «Terra Nigra» для опыления не нужны ни пчелы, ни ветер. В частности, для желающих приобрести герберы есть опция «заказать лабораторное растение», которое выглядит как тоненький росток, похожий на свежую спаржу. Такие ростки, погруженные в желатинозную субстанцию под названием агар-агар, сделанную из водорослей, поставляют по тридцать штук в контейнере. Выращивают их не из семечка, а из нескольких клеток ткани, выделенных из материнского растения. Чтобы иметь доступ к генетическому материалу, «Terra Nigra» продолжает разводить все сорта, которые предлагает на продажу. Ее генетическая библиотека – наиболее прекрасная часть предприятия. Тут не встретишь красные, розовые или желтые герберы, расположенные ровными рядами. Наоборот, цветы любого цвета, стиля и размера растут все вместе, в счастливом беспорядке.

«Terra Nigra» – жертва своей собственной эффективности. Их герберы настолько жизнеспособны, что годами продолжают приносить цветы в теплицах. Я сама была этому свидетелем. «Солнечная долина» выращивает герберы на гидропонике – это означает, что растения проводят свою жизнь в пластиковых горшках, где корни окружает не земля, а крупно нарезанные куски кокосовой шелухи. К каждому горшку поступает капельное орошение, принося воду и питательные элементы. Лейн Де Ври рассказывал, что в таких условиях герберы могут существовать до пяти лет. При торговле растениями, которые живут так долго, у «Terra Nigra» есть только одна возможность повысить продажи: компании приходится выводить все новые сорта в надежде, что цветоводы захотят чего-то более трендового и отправят старые сорта на компостную кучу. Во время моего визита в моде был оранжевый. К продаже готовился «вечнозеленый», который постарались сделать максимально похожим на еще один цвет сезона – шартрез[43].

Цветоводы гонятся за модой как сумасшедшие: Петер рассказал, что каждый год на аукцион выставляют до ста сорока новых сортов гербер. Я спросила, пытаются ли они вывести синюю или черную герберу, на что он, не задумавшись, ответил: «Конечно! Еще популярны двухцветные. Каждый из нас пытается получить то, чего больше ни у кого нет». По его словам, главная мечта цветоводов – чтобы их герберы появились на обложке какого-нибудь популярного журнала по дизайну интерьеров, тогда все начнут закупаться только у них. «Тогда у вас купят и красные, и белые, и желтые, и розовые – какие угодно герберы. Каждый надеется туда пробраться».

Лейн Де Ври мог думать, что голландские цветоводы не намного более продвинуты, чем калифорнийские. Однако теплицы «Terra Nigra» оборудованы всеми достижениями науки и техники, о которых только может мечтать цветовод. Чтобы создать новый сорт, провести его через все необходимые испытания и выпустить на рынок, нужно время. Путешествие новой герберы из лаборатории до цветочного магазина обычно занимает два года; роза проходит тот же путь за семь лет. «Terra Nigra» не может позволить себе терять время. Теплицы должны работать более чем эффективно. Идеальным цветам требуются идеальные теплицы.

Источником постоянной заботы служит солнечный свет. Изготовители теплиц постоянно выпускают новые разновидности стекла и пластика, которые покрывают все больше площади без стыков и перекладин. Даже небольшое сокращение деталей каркаса может увеличить освещенность на пять процентов, которые решают все. Когда мы осматривали теплицы, Петер указал на потолок, обращая мое внимание на то, как в «Terra Nigra» управляют освещенностью при помощи комбинации старых и новых технологий. Автоматически жалюзи постепенно поднимаются и опускаются вслед за солнцем. Когда оно заходит за облако, жалюзи бесшумно расходятся, чтобы пропустить больше света. В ветреный день с переменной облачностью жалюзи могут ездить туда-сюда на протяжении всего дня, чтобы уровень освещенности оставался одинаковым. Однако не забыты и старые технологии: если солнце светит слишком ярко и растения могут пострадать от ожогов, то рабочие выбираются на крышу и посыпают теплицу измельченным мелом. Через несколько часов, когда солнце скроется, эту пыль смывают из шлангов.

Высоко над головами находятся вентиляционные отверстия, по которым поступает воздух. Мы были в теплице, недавно оборудованной новым типом сетки от насекомых. «Когда мы стали использовать эту сетку, то сократили использование пестицидов ровно наполовину, – рассказал Петер. – Она задерживает до 85 % насекомых. У нас есть человек, который следит за вредителями и болезнями. Он рассчитывает программу, по которой проводится опрыскивание. Через полгода после того, как мы построили эту теплицу, я пришел к нему и сказал: “Что-то не так с учетом, или нам прислали неправильный счет. Мы почти не используем пестициды, но теплица в полном порядке!” Он ответил, что все дело в новой сетке. Я рассчитывал, что она улучшит ситуацию, но не ожидал, что настолько». Помимо того что этот подход более безопасен и менее вреден для экологии, от его применения есть и практическая выгода. Сетка от насекомых стоит гораздо дешевле, чем пестициды, и, кроме того, позволяет экономить рабочее время. Согласно требованиям безопасности, после распыления химии рабочие какое-то время не должны находиться в теплице, а использование сеток позволяет этого избежать.

Удобрения тоже недешевые, и их использование строго регламентируется. Поскольку в Голландии весьма жесткое экологическое законодательство по охране грунтовых вод и водоемов, в «Terra Nigra» используется замкнутый производственный цикл. Это предотвращает возможность загрязнения окружающей среды, а также позволяет повторно использовать оставшиеся в воде питательные вещества. В «Terra Nigra» есть специальный производственный цех, где перерабатывают вторичную воду. Чтобы предотвратить распространение заболеваний, перед каждым отправлением в ирригационную систему воду стерилизуют. Для этого ее прогоняют через камеру с очень сильным ультрафиолетовым излучением. При этом любые плотные частицы, оставшиеся в воде, – крохотные кусочки минеральной ваты, мелкая кокосовая стружка – могут заслонить вредные бактерии от излучения и позволить распространиться заразе. Поэтому для повторной доставки удобрений используется только та вода, которая проходит через капельную ирригационную систему. Все остальное – дождевая вода, стекающая снаружи в дренажные канавы, вода, остающаяся после мытья полов, и вода, которая стекает с листьев в желоба между растениями, – поступает в отдельную систему труб и используется только для обогрева. Днем, когда расходуется больше всего электричества, эти трубы охлаждают генераторы. Нагревшись за день, в ночное время эта вода поступает в систему труб у корней растений и обеспечивает слабый, но постоянный обогрев.

Вода, предназначенная для растений, дезинфицируется ультрафиолетом и, получив нужную смесь удобрений, возвращается обратно в ирригационную систему. Количество каждого из питательных элементов рассчитывает специальная программа. По мере роста гербер значения в программе меняются: сначала добавляют азот, чтобы поддержать рост зеленых листьев, затем фосфор и калий, чтобы цветок расцвел, после этого – питательные микроэлементы вроде бора, чтобы сделать цвет лепестков более ярким. Эта невероятно точная система создана для того, чтобы цветы получали наилучшее питание и максимально быстро достигали пика своей формы.

Прислонившись к стене и слушая под шум машин рассказ Петера о перемещении воды по производственному цеху, я осознала, что это действительно фабрика по выращиванию цветов. Но фабрикой здесь является не только теплица. Сами цветы тоже можно назвать миниатюрными фабриками.

Выйдя из производственного цеха, Петер указал на взрослые пышные кусты гербер, буквально выпирающие из своих четырехлитровых горшков, и заметил: «Посмотрите на эти растения. Цветоводам всегда приходится думать о стоимости труда. Работники должны собирать цветы, а не ухаживать за кустами. Если растение слишком разрослось, то заботиться о нем придется вручную. Нужно обрывать листья, чтобы их осталось не слишком много и не слишком мало. Если листьев слишком много, – (Он нагнулся и провел по кроне куста рукой.) – то верхний слой заслонит свет нижнему, так что нижние листья не смогут вырабатывать энергию, а станут ее только потреблять. В этом-то все и дело. Нужно, чтобы растение было небольшим, компактным, чтобы каждый лист мог получать достаточно света». Герберы, которые выращивает «Terra Nigra», отвечают не только запросам покупателей по цвету, размеру, сроку свежести в вазе, но и запросам цветоводов. Присмотревшись, я поняла, что листья на растении расположены равномерно, чередуясь вокруг основания, чтобы обеспечивать друг другу доступ к свету, который послужит энергией, позволяющей производить один цветок за другим.

«Terra Nigra» приходится учитывать и другие соображения, о которых не думает обычный цветовод. Поскольку герберы выращивают из клеточных культур, по мере роста их надо пересаживать вручную – начиная со стадии «проростка спаржи» до молодого растения и взрослого куста с цветами, что существенно повышает стоимость трудозатрат. Любой садовод, по весне высаживающий рассаду, скажет, что это тяжкий труд, который отнимает много времени и от которого ломит спину. В «Terra Nigra» пересадка осуществляется автоматически. Поддон с ростками помещают в машину, которая использует оптические технологии, по сути – три камеры, которые фотографируют ростки, так что компьютерная программа может измерять размер листьев по фотографии. Автоматический манипулятор вынимает и пересаживает те ростки, что выросли достаточно, и не трогает более слабые. Чтобы добраться до нужного растения он даже не тянется к нему – при помощи сжатого воздуха сдувает с поддона пригодные для него ростки. «Мы единственные, кто способен проделывать такие операции не в лаборатории, – рассказал Петер. – Так что можем растить саженцы не в агар-агаре. Мы высаживаем их в небольшое количество земли или минеральной ваты и выращиваем до размера, требуемого заказчиком». Более крупные растения пересаживают вручную. Обычно они подъезжают к рабочему на ленте конвейера, так что ему не приходится тянуться, наклоняться или сгибаться. Я подумала о высоких компенсационных выплатах калифорнийским рабочим. «То есть это делается, чтобы никто из рабочих не пострадал», – подытожила я.

«Ja, – ответил Петер. – В Голландии это проблема. К людям нужно бережно относиться».

Несмотря на то что опыт голландских рабочих в цветочной индустрии отличается от опыта калифорнийских, местные трудовые ресурсы, как и все остальное, постоянно меняются. В «Terra Nigra» есть сотрудники-голландцы, но большинство рабочих – польские иммигранты, приехавшие сюда в поисках более высоких зарплат. У голландских цветоводов, с которыми я разговаривала, по этому поводу нет единого мнения. С одной стороны, они сразу же заявляют, что соотечественники имеют более высокую квалификацию для работы в цветочной индустрии по сочетанию права рождения и уникального жизненного опыта. Подразумевается, что некоторые методы типа того самого пресловутого умения срывать цветок, придавливая стебель ногой, или умения согнуть побег розы так, чтобы он рос в нужном направлении, по-настоящему удаются только голландцам. С другой стороны, цветоводы не стеснялись предъявлять претензии голландским рабочим. «В теплицах нужно работать семь дней в неделю, по крайней мере в горячий сезон, – рассказывал один из них. – А голландцы? Их не выгнать на работу в выходной. А поляки придут и будут трудиться. Им платят за каждый рабочий час».

Приехав из Калифорнии, я была удивлена настолько, что даже почувствовала неловкость от своего удивления, увидев рабочих со светлыми волосами и голубыми глазами, которые работали в голландских теплицах, – после американских теплиц, где в основном трудились иммигранты из Латинской Америки. Однажды я заметила на экспериментальных участках с георгинами молодых поляков, которые в хаки и синих рубашках поло стояли на коленях, собирая цветы. Эта сцена выглядела, словно фотография из каталога «J. Crew»[44]. Цветовод-голландец, рядом с которым я стояла, кивнул в их сторону, процедив сквозь зубы: «Поляки», будто хотел меня о чем-то предупредить. Но у меня ни разу не возникло мысли: «Бедные поляки, обреченные работать на ужасных голландских полях». Я не видела параллелей с «Гроздьями гнева»[45]. Меня не волновало, что они занимаются бесперспективной и опасной работой, ради которой пришлось оставить дом и семью и поставить под вопрос свое будущее. Поляки выглядели слегка скучающими, словно работники кафе в торговых центрах. Однако этого было явно недостаточно, чтобы поднять во мне волну праведного гнева по поводу ситуации, в которой они оказались. Моя собственная реакция меня встревожила. Разве труд не одинаков во всем мире? Может быть, у меня сложилось подсознательное впечатление, что работа, которую выполняют белые люди, проще, безопаснее и выше оплачиваема, чем работа на американских фермах? Или мне просто сложнее отличить европейскую версию обнищавшего рабочего класса?

Со временем я поняла, что положение рабочих цветочной индустрии в Голландии сильно отличается от положения рабочих в Калифорнии (и еще сильнее – от положения рабочих в Африке и Латинской Америке). В Европе законы об охране окружающей среды и труда гораздо строже. Теплицы оборудованы более эргономично. Зарплата выше. Даже самая плохая медицинская страховка в Голландии лучше того, что получает большинство сельскохозяйственных рабочих в Штатах. И это еще не все: возможно, Польша – бедная страна по сравнению с остальной Европой, но, согласно мировому рейтингу уровня бедности, она даже близко не стоит рядом, скажем, с Мексикой. Эти ребята заработают денег и вернутся на родину к достаточно приличной городской жизни, может быть, поступят в колледж или найдут себе работу в офисе. Судьба иммигрантов, работающих на полях в Соединенных Штатах, существенно отличается. Голландским цветоводам нужен дешевый труд, но, учитывая строгие ограничения иммиграции, его не так-то легко получить. То, что я слышала о голландских теплицах, оказалось правдой – они практически могут сами себя обслуживать. Обходя теплицы «Terra Nigra» с Петером, я замечала всего лишь одного-двух рабочих в каждой. На этом огромном предприятии круглогодично работает только семьдесят пять человек, включая ученых, рабочих теплиц, сотрудников офиса и сферы продаж. Тем не менее компания все время пытается сократить штат. Сейчас они работают над розами, которые можно было бы выращивать лишь при помощи машин, без вмешательства человека.

Как и для любой страны, где занимаются цветоводством, в Голландии разведение роз – серьезный бизнес. Продажи роз лидируют на голландских аукционах, на их долю приходится больше семисот миллионов долларов в год. Это почти в два раза больше, чем продажи хризантем (следующего по популярности цветка) и в три раза больше, чем продажи тюльпанов, занимающих третье место. Примерно половина всех роз в мире продается в Германию, Францию и Соединенные штаты. Только в США в год продается почти полтора миллиарда стеблей. Какой бы ни была причина: традиции, привычки или поэзия Шекспира, – люди предпочитают розы всем остальным цветам.

Несмотря на то что розы росли еще в древние времена (были обнаружены окаменелые розы возрастом тридцать пять миллионов лет), те цветы, что мы видим сегодня в магазинах флористов, мало похожи на своих диких предков. У дикой розы пять простых лепестков, обычно розовых или красных. На самом деле, любая роза, даже те, к которым мы привыкли, имеет всего лишь пять настоящих лепестков. Дополнительные лепестки, которые заполняют центр современной розы, – это видоизмененные тычинки (мужская часть репродуктивной системы цветка), которые увеличились в размерах и перестали быть похожи на оранжевые или желтые нити. Даже шипы у роз не то, чем кажутся. Согласно ботанической терминологии, шип – это короткая ветка, заканчивающаяся острием, вроде шипов боярышника. На кактусе растут иголки – структура, на самом деле являющаяся частью листа, а розы выпускают так называемые колючки, которые являются разросшимися внешними тканями растения, его эпидермисом. Раз уж мы начали вдаваться в подробности, нужно дополнить, что стебель розы называется цветущим побегом – это крепкий и гибкий стебель, который, в случае роз и еще одного растения из того же семейства – ежевики, живет год или два. Надеюсь, ботаники простят меня за использование привычных слов «стебель», «шипы» и «лепестки», хотя в моем сердце анатомия розы всегда будет включать побеги, тычинки и колючки. Эти колючки часто загибаются вниз, чтобы помешать мелким животным забираться на стебли в поисках еды, но защита – не единственная их функция. Дикая роза, как и ее кузина ежевика, карабкается по опоре, а шипы позволяют растению закрепиться перед дальнейшим движением.

Изначально дикие разновидности роз росли в Китае, северной Европе и США. Упоминания об этих цветах встречаются в древнегреческих и древнеримских источниках. Одна из этих роз, шиповник французский (Rosa gallica), в римские времена была отлично известна своим запахом, который долго держался даже после того, как цветок засыхал. Другая роза, знаменитая с древних времен, – дамасская роза (Rosa damascena), вечноцветущий сорт, который использовали для изготовления духов. Садоводы выращивают ее до сих пор, но, несмотря на свою известность и аромат, она не выдерживает конкуренции с современными розами, заполонившими рынок.

Работа селекционеров по созданию типичной розы из цветочного магазина началась в Европе в XVIII веке. Из Китая начали завозить новые сорта, и, поскольку розы часто отправляли на кораблях вместе с грузом чая, они получили название чайных. У них были тонкие стебли и не самый сильный аромат, зато большое разнообразие сортов, в том числе ранее редко встречавшиеся розы желтого цвета, поэтому чайные розы стали весьма популярны. Вскоре их скрестили с другим сортом роз – вечноцветущими гибридами, которые цвели на протяжении всего сезона и лучше переносили холодную погоду. Скрещивания шли довольно успешно, и в 1867 году появилась первая гибридная чайная роза, La France. Длинный прямой стебель и крупные бутоны гибридов оказались идеально подходящими для торговли срезанными цветами, они преобладают на рынке до сих пор. У такого цветка чаще всего есть так называемый высокий, или острый центр. Если разрезать цветок пополам, то можно увидеть, что его основание имеет пирамидальную форму: к середине оно немного приподнимается. Для цветочной индустрии такое строение цветка более предпочтительно, чем плоская круглая форма. Чисто красный сорт Mister Lincoln – чайная роза, так же как и прекрасный оранжево-красный Cherry Brandy.

Садоводы знают, что за гибридами чайных роз непросто ухаживать. Их стебли растут только вверх, что выглядит странно среди пересеченного ландшафта, засаженного многолетними растениями. Напротив, четкая вертикальная ориентация делает чайные розы идеальными кандидатами для выращивания в теплицах. Стебли, длинные и прямые, как метровая линейка, и цветы размером с кулак более чем с сорока лепестками здесь становятся нормой.

Среди сортов, выращиваемых «Terra Nigra», конечно же, есть Grand Prix («Гран-при») – одна из немногих роз, которые узнают по названию. Подозвать флориста, чтобы купить десяток Grand Prix, – это как взять в ресторане бутылку «Дом Периньон». Выбор, который не становится хуже от своей очевидности. Сеть «Marks & Spencer» на День святого Валентина продает Grand Prix по цене целых пять фунтов за штуку. Невозможно неверно понять сообщение, посылаемое этими розами. Это квинтэссенция романтики с цветком на длинном, прямом стебле, больше десяти сантиметров в диаметре, с бархатными лепестками насыщенного красного цвета.

Новые сорта роз появляются на рынке каждый день, например, кремовая роза с розовым румянцем и ноткой зеленого под названием Talea привлекла всеобщее внимание на аукционе в 2004 году. Но покупатели будут возвращаться за классикой вроде Grand Prix, которая начала свой путь в «Terra Nigra».

Компания предлагает тридцать семь сортов роз, включая привычный ассортимент из белых, розовых, желтых и красных. Также есть изысканная розовато-лиловая, с малиновым оттенком Beauty by Oger, названная в честь голландского магазина розничной торговли, и несколько популярных двухцветных сортов вроде Sambina, двухцветной розы с бледно-розовыми лепестками, окрашенными на концах румянцем цвета дикой вишни. Стебли большинства роз «Terra Nigra» почти метровой длины, а обещанная продолжительность жизни в вазе составляет до трех недель. Секрет успеха голландских селекционеров и цветоводов типа «Terra Nigra» заключается в том, чтобы создавать розы, которые будут хорошо расти не только в месте своего происхождения, Голландии, но и в Кении, Колумбии или Калифорнии, где их будут разводить на продажу.

Выйдя на улицу из теплиц с герберами, мы с Петером отправились по раскисшей дороге на экспериментальный участок роз. Мы зашли в низкое стеклянное здание, заполненное розовыми кустами, но при этом выглядевшее абсолютно безмолвным и заброшенным. Росшие здесь розы были практически самодостаточны: черные трубки гидропоники, тянущиеся от растения к растению, доставляли воду и питательные элементы. Кусты были вынуждены расти в странном нелепом положении, которое никогда не увидишь у садовых растений. Чтобы стебли сохраняли совершенную прямоту и не давали лишних листьев, заслоняющих солнце всему остальному, на этих кустах оставляют только три-четыре вертикальных побега, где и образуются цветы, а все остальные пригибают к земле. В таком положении листья могут улавливать достаточно света, чтобы питать растение. Длинные боковые побеги выкладывают вдоль ряда, оставляя узкий проход, по которому можно пробраться только по одному.

Пространство, полное роз, выглядит совсем не так жизнерадостно, как место, где растут герберы. Есть что-то серьезное и мрачное в темно-зеленых кустах, покрытых бордовыми шипами и плотно сомкнутыми бутонами. Несколько бутонов, пытавшихся раскрыться, были стянуты резинкой. Для тех, кто разводит розы, это обычная практика: чтобы не дать цветку раскрыться, его перетягивают сеточкой или резинкой. В Эквадоре такие ограничители называют «condones» («презервативы»), они не дают цветку распуститься, пока стебель не дорос до нужной длины. Можете представить, насколько этот трюк оказывается полезен накануне Дня святого Валентина. В данном случае Петер готовился провести по теплицам группу оптовых покупателей, поэтому розы держали в бутонах до их прибытия. Несколько бутонов отказались ждать: кое-где я заметила полуоткрывшиеся розы и белые резинки, висящие на стеблях, – знак того, что по теплице тихо и незаметно прошел работник, мановением руки освободив из пут самых решительных.

В отличие от гербер, которые могут быть генетически модифицированы и выращены в лаборатории, «Terra Nigra» до сих пор разводит розы по старинке, перенося пыльцу с тычинок одного растения на пестик другого. После опыления розы отцветают и приносят плоды красноватого цвета, в которых содержатся семена. Эти семена должны прорасти в молодое растение, которому дают расцвести (иногда прививая росток на взрослый куст, называемый подвоем), чтобы селекционеры могли понять, что на самом деле у них получилось. Если роза выглядит многообещающе, то ее обрезают и из отростков выращивают еще шесть побегов. Если через год растение по-прежнему хорошо выглядит, селекционеры обрезают его еще раз и выращивают уже тридцать шесть кустов. Еще через год из клонированных кустов роз можно сформировать ряд в теплице. В конечном счете их отправляют на предприятия в Кении и Калифорнии, принадлежащие «Terra Nigra», для проведения дальнейших испытаний. Время от времени на голландские аукционы привозят несколько ящиков выращенных цветов нового сорта, чтобы понять, как их оценят на рынке. Если кто-нибудь захочет приобрести у «Terra Nigra» эти новые розы, компании все равно придется доращивать необходимое количество кустов, чтобы выполнить заказ. Из каждых трех сотен гибридов только один или два новых сорта проходят весь этот путь до конца и появляются в продаже. Весь процесс занимает семь лет, и, по словам Петера, это слишком долгое ожидание, особенно когда пытаешься остаться в тренде на постоянно изменяющемся рынке.

«У нас всегда есть классика вроде Grand Prix, – сказал он мне. – Но сейчас появился спрос на более открытые розы с большим цветком. Видели розы, похожие на георгины? У нас есть такой сорт». Мы шли вдоль рядов, пока он не нашел его: красная роза, округлая и раскрывшаяся настолько, что стала похожа на полусферу. Она выглядела скорее как георгин средних размеров. Такие цветы пользуются успехом на современном рынке: их можно собрать в букет, похожий на плотный шар, который считается последним писком моды.

«Terra Nigra» берет в селекционную программу большое количество сортов не только потому, что стремится вывести новые цвета и формы, которые станут модными через семь лет, – эта задача в любом случае почти невыполнима. Компания отбирает растения по другим характеристикам, необходимым для успешности на рынке. Будет ли растение устойчивым к серой гнили – ужасному грибковому заболеванию, которое поражает лепестки, оставляя на них безобразные серые пятна? Будет ли оно компактным, чтобы как можно больше кустов поместилось на гектар теплицы? Сколько будет давать цветов в месяц? Насколько легко уже срезанные цветы будут переносить упаковку и пересылку? Когда рабочие будут обрывать нижние листья и подрезать стебель, сортируя по длине, насколько серьезными будут повреждения? Будут ли опадать лепестки?

Периодически я замечала розы без шипов. Я спросила Петера, какие покупатели интересуются такими сортами. Может быть, невесты, которые боятся порвать вуаль? «Нет, – ответил он. – Это скорее требование цветоводов. Сейчас на цветочном производстве розы выращивают на конвейере и не рабочий подходит к розе, а она сама к нему подъезжает. Растения перемещаются автоматически. Если у розы слишком много шипов, они могут повредить листья соседнего куста. В итоге это может привести к распространению заболеваний и снижению урожая. Так что розы без шипов в первую очередь выгодны цветоводам. Кроме того, это снижает стоимость рабочего труда. Собрать в пучок розы без шипов можно в два раза быстрее. Однако я думаю, что покупателям до сих пор нравятся шипы. Они часть того, что делает розу розой. Будет ли роза без шипов прежней?»

В теплице с розами было слишком тепло и сыро. У меня запотели очки и объектив. Петер чувствовал себя как дома в этом тепличном климате, но, заметив, как я сникла, пройдя через несколько рядов роз, он подвел меня к открытому окну, чтобы я могла высунуться и подышать воздухом. Над розами висели распылители серы, включающиеся ночью. Это наименее токсичный способ борьбы с плесенью. Желтые липкие ловушки поджидали любую тлю или белокрылку, осмелившуюся залететь в теплицу. Розы были высажены в удивительно маленькие контейнеры: их корни были втиснуты в пластиковые кубы с минеральной ватой высотой всего около десяти сантиметров. Каждое из растений, по размеру не отличающееся от тех, что были у меня в саду, тянулось из этих крохотных кубов, давая обильную листву благодаря постоянному притоку питательных элементов к корням. В замкнутом, заполненном горячим паром пространстве теплицы мне казалось, что я чувствую скорость, с которой безостановочно растут эти кусты. Создавалось впечатление, что обычная жизнь розы: транспирация, фотосинтез, рост листьев и веток, распускание бутонов и созревание плодов, – в этом парнике поставлена на скоростную перемотку.

Я вышла из теплицы вслед за Петером, и мы вернулись обратно в офис. Пока мы шли, я размышляла, как все обернулось для роз. На протяжении веков они считались чем-то прекрасным, диким и романтичным. Постепенно, сначала используя самые простые методы, люди начали их культивировать, отбирать по яркости, цвету и изяществу формы, потом сообразили, как выращивать розы в помещении, и заставили расцветать посередине зимы. Но только в последнее столетие цветы стали лабораторными крысами, предметом научного эксперимента. Сейчас идеальная роза – это та, что может расти на фабрике и выращиваемая машинами. Она создана, чтобы соответствовать требованиям продавца, а не желаниям влюбленного. Изменилось ли при этом что-нибудь для роз и для меня? Жива ли еще романтика? Я начала было расспрашивать Петера, что он думает о роли массового производства роз в искусстве соблазнения, но говорить о розах ему уже надоело. Он быстро сменил тему и перешел к своему новому проекту.

«Пойдемте, взглянем на еще одну теплицу, – предложил он. – Мы начали высаживать садовый лютик [ранункулюс]. Думаю, от него стоит ожидать хорошего урожая. Он отлично цветет, когда холодает». Цветоводы любят находить несезонные цветы, которыми можно занять простаивающие теплицы. В частности, я заметила, что «Terra Nigra» выращивает пуансеттии («Рождественские звезды») в одной из теплиц, чтобы место не пустовало, а персоналу было чем заняться. Растения, которые выдерживают более низкие температуры, позволяют существенно сэкономить на электричестве, что делает их более выгодными. Кроме того, некоторые цветы своей формой могут напоминать другие, более дорогие и известные. Например, ранункулюсы и эустомы обязаны своей популярностью пионам и розам. Добавление ранункулюсов к пионам или эустом к розам позволяет собрать более крупный монохромный букет за меньшие деньги.

Но Петер и не думал сравнивать ранункулюс с розами или пионами, несмотря на то что они похожи своей растрепанностью и формой. «Включив воображение, его можно сравнить с герберой, – сказал он. – У ранункулюса тот же спектр оттенков, и его тоже можно размножать лабораторным способом». Другими словами, ранункулюс технологически подходит «Terra Nigra». Одно это делает его подходящим вариантом.

«Как вы планируете собирать урожай? – спросила я. – Эти цветы можно срывать, как герберы, или придется срезать?»

Он покачал головой. «Срезать. К сожалению, их надо срезать. Но это не такая уж большая проблема. Мы сейчас разводим и отбираем сорта, и, может быть, через несколько лет у нас будет свой каталог ранункулюсов».

Цветоводы работают преимущественно на будущее. В ноябре они думают о Дне святого Валентина. На выставке в 2005 году они думают о том, что будут растить в 2007-м. Для цветоводческой и селекционной компании вроде «Terra Nigra» продукт, который сегодня выглядит многообещающим, пойдет в реализацию через два года, а может, через пять или семь лет. Единственный вопрос – понравится ли он публике, когда появится на рынке?

Ранним вечером я покинула офис Петера, чтобы сесть на автобус, возвращающийся в Амстердам. Я вернулась как раз вовремя, чтобы успеть пройтись по плавучему рынку «Сингел» до закрытия. Этот рынок ориентирован на туристов. Каждый магазинчик продает дешевые голландские сувениры вроде фигурок керамических мельниц и магнитов на холодильник в форме домов у канала. Сетки с тюльпанными луковицами местным жителям продают по одной цене и по другой, включающей доставку и сельскохозяйственное свидетельство, – туристам. За наличные можно купить букеты, которые поутру выставляют из холодильников на улицу, где они проводят весь день. По голландским меркам тут сложно найти что-то стоящее, только самые дешевые цветы, которые на этой неделе за бесценок выбросили на аукцион. Тем не менее, именно здесь публика голосует монетой. Насколько надоели подсолнухи? Стоит ли снова пускать в продажу гвоздики? Останутся ли в моде цветы зеленого цвета? Как насчет мака, нитевидных амарантов или пурпурных, красных и абрикосовых ягод садового зверобоя? Продавать или не продавать? Асклепия, или ваточник, приобретает все больше и больше популярности в Голландии, но окажется ли это растение востребованным в Штатах? В конечном счете решают покупатели. Цветоводам остается только надеяться, что их предположения скорее окажутся правильными, чем неправильными.

Цветочный рынок «Сингел» – нечто вроде микрокосма в цветочной индустрии. Здесь можно приобрести десяток стеблей, которые продаются миллионами всего лишь в нескольких километрах отсюда. Когда я там была, луковицами гиацинтов и нарциссов торговали по евро за штуку. Я купила сетку с сотней тюльпанных луковиц разных сортов, которую выслали мне в Штаты, всего за сорок евро. Я нашла на распродаже пучок гербер «Terra Nigra» и понесла их на кассу, где кассирша сказала мне: «Не наливайте слишком много воды. Они этого не любят». Позже, в отеле, портье, увидев меня с герберами, тоже напомнил: «Дюйм или два воды, не больше!» Кто угодно в Голландии объяснит вам, что стебель герберы быстро поглощает воду, поэтому их не стоит ставить в полную вазу, иначе они быстро завянут. Судя по всему, в государственные приоритеты Голландии входит, чтобы герберы стояли в вазе как можно дольше.

Несмотря на использование высоких технологий и мировой рынок рядом с городом, цветы в Амстердаме до сих пор не утратили своего романтического ореола. Глядя на рыночные тюльпаны, горшки с геранью на подоконниках, розы, свисающие с руля велосипеда, я не могла поверить, что цветы лишились своей магии. Даже в наши дни, когда сами цветоводы называют фермы производством, герберы сотнями разводят в лаборатории, чтобы отправить в Боготу и Кению, – все равно, когда идешь по плавучему рынку в Амстердаме, в пучке желтых подсолнухов или букете сладко пахнущих нарциссов чувствуется что-то волнующее, чему сложно противостоять.

Быть может, Голландия и является родиной цветочной торговли, но даже голландская изобретательность не может соревноваться с идеальным климатом, дешевой рабочей силой и минимальными законодательными ограничениями, которые существуют в Африке и Латинской Америке. Последние несколько лет «Dole Food Company»[46] скупает в Колумбии хозяйства, выращивающие цветы на срезку, намереваясь применить свою всеобъемлющую комплексную стратегию (она владеет землей, грузоперевозками, перерабатывающими предприятиями, оптовыми торговыми центрами и дистрибьюторами) и в цветочной индустрии. Их идея заключается в том, чтобы покупатели, заходя в «Safeway», спрашивали букеты от «Dole». По мнению Питера Морана, исполнительного вице-президента Общества американских флористов (ОАФ), этого еще не случилось только потому, что людям не нужны типовые, неотличимые друг от друга букеты. «Цветы – это не биг маки, – сказал мне Питер. – Люди хотят верить, что они покупают что-то уникальное, выращенное и созданное специально для них. Им не нужно, чтобы в каждом супермаркете по всей стране продавалось одно и то же».

Я вернулась домой в Калифорнию, но еще до того, как пришла моя голландская посылка с тюльпанами, намечалась «Agriflor» – латиноамериканская выставка цветоводства. Я села на самолет в Хьюстон, а оттуда полетела в Кито (Эквадор), чтобы взглянуть на один из дальних рубежей цветочной торговли.

Глава 6

Цветы на экваторе

Кито – когда-то величественный и пышный, а сейчас пребывающий в некотором упадке колониальный город. Он ниспадает, словно складки шали, по склонам вулкана Пичинча, изящно соскальзывая с гор в долину. Я не ожидала, что полюблю Кито, просто так получилось, что именно он оказался ближе всего к основным цветочным хозяйствам Эквадора, и тем не менее я влюбилась. Кито сочетает в себе сладость упадка и в то же время неожиданную жизненную силу. Это город, исполненный восхитительных противоречий, город добрых, щедрых людей и таинственных старинных обычаев. Сразу за огромными площадями в колониальном стиле ютятся крохотные темные магазинчики, где продаются самые дешевые на свете туфли и невероятно соблазнительная горячая домашняя еда, которую, как я знала, пробовать приезжим сразу не стоило. С холма под названием Эль Панесийо (что означает «Ломоть хлеба») смотрела невероятных размеров статуя Богоматери Китской. Казалось, она излучает на город потоки небесной благодати.

Однако найти в Кито букет цветов оказалось непростой задачей. Хотя Эквадор поставляет по всему миру розы класса люкс, а вклад цветочной индустрии в экономику все растет, это не та страна, где жители покупают цветы. В первые два дня по приезде, пока я прогуливалась по городу и пыталась акклиматизироваться к высоте почти в три тысячи метров над уровнем моря, мне не встретилось ни одного цветочного магазина. Не было даже уличных торговок цветами. На рынках старого города продавались побитые или, наоборот, отполированные до блеска жестяные кастрюли, древние телевизоры, устаревшие пособия по ремонту автомобилей и мешки с сушеными бобами, но только не цветы. Даже в прелестном парке Эль-Эхидо, расположенном в дальнем конце недавно отстроенного туристического района Хуан Леон Мера, никто не торговал цветами, хотя там можно было приобрести разные сувениры: перья, разрисованные уличными сценками, шали ручной вязки, домашнее мороженое. Наконец рядом с церковью я нашла цветочный лоток. Там я купила туберозу, которую носила с собой весь день, поднося ее к носу каждый раз, когда натыкалась на человека, опорожняющегося прямо на улице. Для мужчин, оказавшихся в Кито, весь город – писсуар. Где оставить свою метку, можно догадаться по запаху.

Я остановилась в шокирующе чистом и современном отеле «Марриотт», расположенном на самом краю туристического района. Лобби отеля было отделано мрамором. Имелся бассейн с подогревом, где мы с мужем плавали каждый вечер после захода солнца (на экваторе солнце встает в шесть утра и заходит в шесть вечера независимо от времени года). В небольшом безликом отельном бистро мы ели пиццу и местную версию «locro de papa» – национального эквадорского супа из картошки и сыра, иногда с добавлением большого куска авокадо, плавающего в центре тарелки.

Я старалась не оставаться в отеле, предпочитая спускающийся вниз, но комфортабельный туристический райончик неподалеку, где располагались дешевые интернет-кафе, неожиданно хорошие забегаловки с индийской и китайской кухней, множество баров, несколько небольших аптек и книжных магазинов. Именно там я наконец обнаружила настоящую «florería» – крохотный магазинчик, в который одновременно могли зайти от силы три или четыре человека. Здесь продавались настоящие эквадорские розы прямо от поставщика, а в небольшой холодильной витрине стояли топорные, сделанные без воображения цветочные композиции из роз и гвоздик.

Было неясно, кто покупает эти цветы. Я редко встречала других постояльцев «Марриотта» настолько далеко от отеля, а обитателями этого района были в основном небогатые студенты-путешественники. Но я все равно зашла внутрь и выбрала несколько роз, персиковых, с зеленоватыми кончиками лепестков. Розы были далеко не первой свежести, почти потерявшие товарный вид, но мне было все равно. Я собиралась отнести их в отель и поставить в вазу со льдом, а еще мне был нужен предлог, чтобы поговорить с владельцем.

Я заплатила пять долларов за цветы. В благодарность за покупку владелец, который был совсем не прочь поболтать, хотя и попросил не называть его имя, облокотился о прилавок и проговорил со мной добрый час. За все это время в магазин никто больше не заглянул. Мой испанский оставлял желать лучшего, а хозяин, как большинство эквадорцев, почти не говорил по-английски, но мы как-то понимали друг друга. Это был широколицый мужчина лет пятидесяти, с редеющими волосами, тяжелыми веками и глубоко посаженными глазами, которые внимательно следили за мной поверх очков.

То, что он рассказал, я слышала и до поездки в Эквадор. В этой небольшой стране выращивание цветов стало основной сферой деятельности, постепенно поднявшись до третьей по значимости индустрии после нефтяного и бананового бизнесов. По словам хозяина, цветочные плантации штампуют предметы роскоши, абсолютно не нужные местному населению – в отличие от бобов или молочного скота, которые могли бы потребляться в стране. При этом цветочный бизнес использует такие важные ресурсы, как вода и плодородная земля. Таким образом, не только те, кто трудится в цветочной индустрии, становятся менее самодостаточными: обрабатывая розовые плантации, а не свои поля, самодостаточность теряет вся страна. Когда Соединенные Штаты хотят пересмотреть условия торговых соглашений с Эквадором, они используют цветы в качестве рычага давления. «Штаты говорят нам: вы не можете облагать таможенными пошлинами наши молоко и кукурузу. А если будете, то мы введем пошлины на ваши цветы, – рассказывал флорист, переходя на ломаный английский, чтобы убедиться, что я его точно пойму. – Как это называется, когда я хватаю кого-нибудь из твоей семьи и не возвращаю, пока не заплатишь?»

«Киднеппинг? – предположила я. – Взятие заложников?»

«Точно, – ответил он, – взятие заложников. Наши цветы у них в заложниках. Поэтому мы берем ваши молоко и кукурузу. А что насчет наших собственных фермеров? Теперь они не производят молоко и кукурузу. И в плане продуктов мы зависим от США».

Отношения Штатов и Эквадора уже давно весьма нервные. В 2001 году Эквадор отказался от своей валюты – быстро девальвирующегося сукре, и теперь вся торговля идет в долларах. Тысячные банкноты сукре все еще можно купить в магазинах как сувенир, за несколько центов. Это ставит финансовую ситуацию в стране в неприятную зависимость от политики США. Если доллар падает по отношению к евро, эквадорцы вынуждены больше платить за машины или оборудование для теплиц, которые они закупают в европейских странах. Сделав доллар своей валютой, они связали себя, к счастью или сожалению, с финансовым будущим США.

Накануне ночью в своем номере я смотрела дебаты кандидатов в президенты США перед выборами 2004 года, посвященные внешней политике. Флористу, с которым я разговорилась, было удивительно, что никто вообще ни разу не упомянул Латинскую Америку. Когда я сказала ему, что большинство американцев понятия не имеют, что Эквадор использует доллар в качестве валюты, и тем более не подозревают, что розы, которые они покупают в супермаркетах, выращены в этой стране, он просто затряс от изумления головой. Мне хватило совсем немного времени, проведенного в Эквадоре, чтобы Штаты начали казаться большим неуклюжим слоном, не обращающим внимания на крохотных птичек вроде Эквадора, которые, наоборот, не сводят с него глаз.

Мой собеседник считал, что развитие цветоводства – не самый лучший путь в светлое будущее для родной страны и сограждан. По его словам, работа в цветочной индустрии – это тяжелый, низкооплачиваемый труд, сопряженный с постоянным риском взаимодействия с токсичными веществами. «Думаете, рабочим начинают платить больше, если дела идут на лад? – поинтересовался он. – Как бы не так. Вся прибыль достается владельцам». Я слушала его, кивая; все было именно так, как я думала. Цветочные плантации загрязняют реки и эксплуатируют рабочих. У эквадорской розы, прекрасного цветка, такая ужасная история. Этот припев я слышала в Штатах до отъезда и не ожидала услышать здесь ничего нового.

Однако за все мое пребывание в Эквадоре именно с этой версией происходящего я столкнулась всего лишь раз. В конце концов, я приехала на торговую выставку, где цветочная индустрия предлагала только лучшее. Но даже отбросив мнение представителей индустрии, я была удивлена тому, сколько людей – водители такси, ремесленники, плетущие на продажу коврики для туристов, официанты в кафе и даже сами работники ферм – не считали цветоводство абсолютным злом. Возможно, этот путь был непростым выбором из небольшого числа сомнительных вариантов, доступных стране с экономическими трудностями, поэтому большинство не торопилось язвить по этому поводу.

Давайте попробуем на минуту отвлечься и вспомнить, как цветочная индустрия перебралась в Латинскую Америку. Цветоводы Соединенных Штатов многого достигли в промежуток между Второй мировой войной и 1960-ми годами. Они придумали, как наладить быструю перевозку цветов по стране, что позволило перенести цветочные фермы в более подходящий климат. После войны теплицы перестали отапливать углем и начали топить нефтью или природным газом. США переживали экономический подъем, и почти все цветы выращивались местными цветоводами. Мы были нацией, которая носила букеты на корсажах, осыпала парады дождем из гвоздик и заказывала к званым обедам тематические цветочные украшения.

Затем некая группа бизнесменов обратила свое внимание на Колумбию, осознав, что в этой стране идеальный климат для выращивания цветов, дешевая рабочая сила и почти полное отсутствие экологического законодательства. Одним из этих бизнесменов был Томас Келлер, получивший степень МБА[47] в Гарварде и имевший опыт работы с экспортом в Кении. В Колумбию он приехал, тоже интересуясь экспортом, но без представления о том, что же лучше экспортировать. Здесь он встретил калифорнийского цветовода, который небезосновательно боялся, что грядущий рост цен на землю и коммунальные услуги в Калифорнии снизит прибыль от разведения цветов. Эти двое, найдя еще двоих партнеров, основали компанию под названием «Floramerica». Одним из партнеров был Дэвид Чивер, который в университете изучал места, наиболее подходящие для цветоводства. Колумбия оказалась идеальной точкой: она расположена достаточно высоко над уровнем моря, близка к экватору и обладает стабильными погодными условиями. «Floramerica» была основана в 1969 году, и уже спустя полгода партнеры загружали самолеты цветами, отправляя их в Штаты. За следующие двадцать лет компания разрослась настолько, что продажи достигли пятидесяти миллионов долларов в год. Постепенно все больше компаний, многие из которых принадлежали колумбийцам, стали выращивать цветы для рынков США. В 1998 году «Floramerica» была выкуплена «Dole Food Company». С тех пор ее деятельность еще больше расширилась – в настоящее время компания владеет пятью с половиной тысячами гектаров цветочных ферм в Колумбии и Эквадоре, выращивает восемьсот разновидностей цветов, а продажи достигли ста шестидесяти восьми миллионов долларов. Недавно, на праздновании тридцатого юбилея «Asocolflores» – Ассоциации колумбийских цветоводов, Чивер, наряду с другими руководителями отрасли, был признан кем-то вроде отца-основателя местного цветоводства. «Floramerica» была пионером, компанией, которая практически изобрела цветочную индустрию в этой многострадальной стране.

По иронии судьбы успеху цветочной индустрии частично способствовали беспорядки, творившиеся в Колумбии все эти годы. Андийский закон о торговых преференциях (ATPA)[48], вступивший в силу в 1991 году, позволил Колумбии, Эквадору, Боливии и Перу беспошлинно экспортировать товары в США в надежде, что подобный режим благоприятствования поощрит фермеров выращивать что-то еще, кроме коки – растения, из которого в том числе изготавливают кокаин. Несмотря на то что подобная борьба с наркоиндустрией успехом не увенчалась (данные Белого дома говорят о том, что количество земли, занятой под выращивание коки, к концу 2004 года только выросло, невзирая на все принимаемые меры), льготы для цветочной индустрии Колумбии и Эквадора остались прежними.

Колумбия – главный игрок Латинской Америки на поле цветочного бизнеса. Под цветы в этой стране отведено более пяти с половиной тысяч гектаров производственных площадей, вдвое больше, чем в Эквадоре. Кроме того, Колумбия сильнее сфокусирована на экспорте в Соединенные Штаты: туда отправляется 85 % продукции, тогда как Эквадор перевозит только 71 %. Остальное, в частности цветы класса люкс, отправляются в основном в Европу и Россию. Кроме того, продукция Колумбии более разнообразна: розы составляют только половину, остальное приходится на долю гвоздик, хризантем и других цветов. В Эквадоре розы составляют целых три четверти продукции, остальное занимают цветы вроде гипсофилы, служащие спутниками роз в букетах. Тем не менее у Эквадора, как у более стабильной страны, есть преимущество в плане экономики и общей безопасности. Масштабы преступности и наркоторговли в Колумбии сильно затрудняют ведение в ней бизнеса. Безопасность является главной проблемой цветоводов, которые хотят открыть дело в этой стране. Использование коробок с цветами для провоза наркотиков провоцирует совершенно нежелательные уровни проверок и вызывает подозрения к индустрии.

Во время моей поездки в Эквадор колумбийские цветоводы часто интересовались, не хочу ли я после Кито отправиться взглянуть на их фермы. Я пыталась вежливо объяснить, почему я выбрала именно Эквадор, и в конце концов мне говорили: «Признайтесь, просто вам страшно». Я приподнимала бровь, как бы спрашивая: «А что, есть чего бояться?» – и им только оставалось вздыхать с сожалением. «У нас все не так плохо, как кажется, – уверяли они. – Случаи похищения людей почти прекратились. Это проблема лишь в некоторых регионах. Просто надо быть осторожными». Такая сомнительная реклама никогда не вызывала у меня желания немедленно бросить все и поехать. Кроме того, эквадорские розы пользовались лучшей репутацией, чем колумбийские. Один из американских импортеров сказал мне: «Покупая розы, я первым делом смотрю на Эквадор. И потом тоже на Эквадор. И лишь в третью очередь я обращаю внимание на Колумбию или Калифорнию. Я считаю, розы там третьесортные». Эквадорские розы известны своими гигантскими бутонами, длинными стеблями и ярчайшей расцветкой. Для публики они стали – не в последнюю очередь благодаря маркетинговым усилиям – желанным предметом роскоши. Именно за ними я приехала в Эквадор.

Выставка «Agriflor» проводится раз в два года торговой группой эквадорских цветоводов «Expoflores» (в годы, когда выставка не проводится, шоу устраивают в Колумбии). В переполненном конференц-зале примерно в часе езды от Кито цветоводы демонстрируют свои самые фантастические цветы и заключают сделки с оптовыми и розничными торговцами со всего мира. Селекционеры привозят новейшие гибриды в надежде уговорить цветоводов взять их в продажу. Компании-перевозчики и авиалинии раздают листовки с напечатанными графиками перевозок и таблицами времени доставки. Производители оборудования, пестицидов и видеоинструкций на испанском языке демонстрируют свою продукцию и принимают заказы.

На выставку съезжается множество покупателей из Европы, включая вездесущих голландцев. Приезжают цветоводы из других стран, обдумывающие целесообразность выращивания у себя цветов, и американцы, представляющие практически каждый сегмент рынка. Я встретила израильтянку, выпускающую целлофановые обертки для букетов, сельскохозяйственного консультанта из Чили, немецкого импортера, продающего африканские розы европейским супермаркетам, но думающего о том, чтобы добавить в прайс-лист эквадорские розы, и элитного нэшвиллского флориста, путешествующего по всему миру, чтобы лично выбирать цветы для своих знаменитых клиентов.

Как ни странно, флористы, с которыми я встречалась на протяжении последних нескольких лет, меньше всего знакомы с внутренней кухней цветочной индустрии. Большинство из них никогда не были в крупных хозяйствах и не разговаривали непосредственно с цветоводами. Цветы в их салонах, словно по мановению волшебной палочки, возникают благодаря оптовым закупщикам. Я осознала, почему покупатели так плохо понимают, откуда берутся цветы, – в том числе потому, что флористы (их единственный контакт с индустрией) сами имеют об этом весьма отдаленное представление. Но перед флористами, приехавшими в Эквадор, открывается совершенно ошеломительный выбор и неограниченные возможности. «Terra Nigra» оформила свой стенд ровными геометрическими узорами из гербер бо́льшего количества оттенков, чем я видела несколько месяцев назад в их голландских теплицах: коричневых, винных, многоцветных. На выставке были стенды, заполненные гвоздиками, альстромериями и даже тропическими цветами, растущими в Эквадоре. Но все приезжают, чтобы специально посмотреть на розы.

Пока я это пишу, на столе у меня стоит наполовину увядший букет двухцветных роз из супермаркета. Это довольно милые цветы, кремово-желтые у основания, с легким румянцем, который идет вдоль лепестков, на концах густея до темно-розового. Но по сравнению с розами, которые я видела на «Agriflor», они кажутся другим биологическим видом. Идя мимо эквадорских роз, будто пробираешься по лесу. Обычно их выставляют, плотно набивая в высокие (до середины груди) вазы, стоящие на полу, так, чтобы цветы образовывали безукоризненную сферу, достигающую полутора метров в диаметре. Розы были такими высокими, что, глядя на них, я вынуждена была задирать голову.

И какие это были невероятные розы! Я раз десять прошла мимо Esperance, которые можно назвать олицетворением последнего писка моды среди роз самого высокого класса. Оттенок трехцветной розы меняется от розового до бело-кремового и бледно-зеленого. Бутоны этого сорта срезают полураскрытыми, и они так и стоят в вазе. Вообще, это своего рода уступка покупателям, уставшим приобретать бутоны роз, которые вянут, так и не раскрывшись. Почти невозможно найти розу, которая хорошо переносит транспортировку, долго стоит в вазе и при этом в ней раскрывается. Так что придется выбирать что-то одно. В последнее время останавливаются на том, что срезают полураскрытые розы, – в таком виде они и стоят в вазе.

Самое потрясающее в Esperance – их размер. Даже наполовину распустившись, они около восьми сантиметров в диаметре. Я видела садовые розы такого размера – огромные, растрепанные цветы сорта Just Joey, которые оставят в тени любую другую розу в магазине флориста, но до сих пор не встречала подобных монстров в индустрии срезанных цветов. Esperance были больше пионов и даже некоторых георгинов.

Все остальное в этих розах тоже выглядело совершенством. Абсолютно прямые стебли толщиной почти в палец, ни единого пятнышка на блестящих, словно отполированных листьях, никаких рваных или увядших краешков. Встречавшиеся шипы были огромными и вылепленными, словно части скульптур, равномерно распределенные по стеблю. Вот это, поняла я, действительно дорогой цветок, высшего класса. Такой не встретишь в обычном супермаркете. Его не найти даже в магазине флориста по соседству, разве что если живешь не как я, а в очень дорогом районе.

В такой обстановке было удивительно легко забыть жуткие истории об эксплуатации рабочих на фермах и загрязнении окружающей среды в Латинской Америке. Розы сами по себе являлись сильным отвлекающим фактором. Cherry Brandy, вихрь темно-оранжевого и карамельно-золотого, хотелось попробовать на вкус. Limbo цвета восхитительного зеленого шербета, не были похожи ни на одну ранее встреченную розу. Алая роскошная Forever Young, казалось, навеки застыла за мгновение до полного расцвета. В целом я достаточно равнодушна к этим цветам, но в этот день во мне начал просыпаться тонкий ценитель роз. Передо мной разворачивался ботанический показ мод, и меня полностью затянуло. Если бы в моем небольшом городке можно было найти флориста, продающего морозно-розовые и алые розы сорта Latin Lady или винные и цвета красного дерева Black Baccarat, я бы каждую неделю скупала у него все. Это были не просто розы. Это была воплощенная роскошь. Внезапно меня совершенно перестало волновать, кажутся ли эти цветы натуральными или абсолютно отличаются от своих растущих в саду кузин. Они были чем-то особенным – цветочным эквивалентом бриллиантов от Тиффани, глянцевыми, стильными, доведенными до совершенства.

Но именно здесь и кроется проблема. Качество эквадорских роз все растет, но вместе с этим растут и требования к ним. Норма Мена, эквадорский экономист и защитница прав рабочих цветочной индустрии, сказала мне следующее: «Чтобы выдержать рыночную конкуренцию, каждый цветок должен становиться все более совершенным. Старые, известные сорта больше не котируются. Некоторые цветоводы внедряют более современные технологии, другие продолжают работать по старинке, есть хорошие компании, есть плохие компании, но знаете, что самое главное? Все они стремятся к одному результату». Именно так – все должны выращивать безукоризненные цветы. На рабочих, окружающую среду, инфраструктуру и торговые сделки давят жесткие требования.

В результате возникают проблемы, причем не только в Эквадоре, но и во всех цветоводческих странах Африки и Латинской Америки. Организации по защите прав человека и окружающей среды высказывают справедливую критику. Зарплата рабочих редко поднимается выше минимальной. Например, в Эквадоре типичный заработок на цветочной ферме составляет около ста пятидесяти долларов в месяц. В индустрии, где все вращается вокруг нескольких главных праздников, основные обвинения, выдвигаемые правозащитниками, заключаются в том, что в горячий сезон рабочим не выплачивают сверхурочные и их заставляют работать неоправданно долгое время. Кроме того, рабочих обычно нанимают через посредников и постоянно перебрасывают с фермы на ферму, чтобы не поднимать заработную плату за выслугу лет и не выплачивать пособия. Еще одной серьезной проблемой является эксплуатация детского труда. Доклад организации «Хьюман Райтс Вотч» об эксплуатации детского труда в эквадорской банановой индустрии привлек повышенное внимание ко всему сельскохозяйственному сектору. В результате Детский фонд ООН провел инспекцию как банановых, так и цветочных плантаций, где обнаружил сотни работающих детей. По оценкам Детского фонда ООН, в Эквадоре в незаконную эксплуатацию вовлечено примерно 6 % детей в возрасте от пяти до четырнадцати лет.

Опрос показал, что настоящий масштаб использования детского труда может быть гораздо шире. Даже дети, которые утверждали, что не работают в теплицах, давали удивительно точные ответы об условиях работы, заставляя заподозрить, что они как минимум проводили там достаточно много времени. Согласно исследованиям Международной организации труда ООН, в регионах, занимающихся цветоводством, 78 % опрошенных детей уже начали работать к моменту, когда им исполнилось пятнадцать. При этом примерно половина работающих были заняты в цветочной индустрии. Некоторые работали на субподрядчиков, других нанимали непосредственно на фермах, где трудились взрослые родственники – дети помогали им выполнять нормы. В рамках исследования часть детей прошла медицинский осмотр. Было обнаружено, что 30 % страдают головными болями, у 32 % был обнаружен тремор, у 27 % – мигрени, 15 % теряли сознание и падали в обмороки. Диагнозы вместе с результатами анализов крови позволили предположить, что причиной ухудшения здоровья детей были «контакты с нейротоксичными субстратами».

С пестицидами и другими химикатами, использование которых в США запрещено законом, работают как дети, так и взрослые. Кроме того, небольшое исследование Международной организации труда ООН показало, что только 22 % эквадорских цветочных компаний обучают своих рабочих технике безопасности при использовании удобрений. Уровень защитного снаряжения, ограничение времени повторного захода в теплицы после опрыскивания и даже качество медицинского обслуживания на рабочих местах сильно варьируются. В том же самом докладе говорится, что у двух третей рабочих в эквадорской цветочной индустрии есть проблемы со здоровьем: от головных болей и тошноты до неврологических проблем и выкидышей у женщин, что связано с нездоровой рабочей обстановкой. Для сравнения: в Калифорнии подобные проблемы испытывает менее трети рабочих. Я лично могу подтвердить, что некоторые химикаты представляют серьезную опасность: мне довелось побывать в производственном помещении, где пары́, поднимающиеся от цистерны с фунгицидом, были такими сильными, что не давали дышать. Закрывая лицо рукавом, я изо всей силы сражалась с желанием немедленно выбежать из помещения. Оставалось только удивляться, как это выносят два десятка рабочих, здесь же обрезающих и сортирующих розы. У них было не больше защиты, чем у меня, – сотрудники работали даже без бумажных масок, дающих хотя бы символический комфорт.

«Система действий в отношении пестицидов в Северной Америке» («Pesticide Action Network of North America», PANNA) служит при цветочной индустрии чем-то вроде сторожевой собаки. Эта организация следит тем, как использование сельскохозяйственных удобрений отражается на состоянии здравоохранения, и докладывает обо всех случаях отравлений на рабочих местах. Так, PANNA зарегистрировала увеличение количества выкидышей и врожденных пороков развития плода вкупе со снижением коэффициента рождаемости среди работниц цветочной индустрии, которые на протяжении долгого времени были вынуждены обращаться с сильными химикатами. В конце 2003 года, когда на цветочных фермах вовсю шла подготовка ко Дню святого Валентина, PANNA сообщила об утечке химикатов на одном из предприятий в Колумбии, в результате которой пострадали и были доставлены в больницы 384 рабочих. Среди используемых пестицидов было два органофосфата, которые известны тем, что нарушают работу эндокринной системы и, скорее всего, приводят к долговременным неврологическим повреждениям. Эффект воздействия этих пестицидов накапливается и сохраняется долгое время. Согласно PANNA, Колумбийское министерство здравоохранения провело расследование этого инцидента и обнаружило, что химикаты хранились, смешивались и использовались неподобающим образом. В докладе PANNA говорится, что «оборудование для работы с химикатами было неточным, процедуры смешивания не были регламентированы, ряд пестицидов хранился в уже использовавшихся для других химикатов контейнерах. Рабочие места были тесными, полы – неровными».

Еще одна общая претензия к цветочной индустрии – широкое распространение сексуальных домогательств. Какая горькая ирония в том, что индустрия, производящая материальное воплощение выражения любви, переполнена подобными жалобами. Активисты по защите трудовых прав любят привлекать внимание к этой проблеме на День святого Валентина или День матери. «В этот день, – сообщает пресс-релиз Международного форума защиты прав трудящихся на День матери за 2005 год, – мы надеемся, что вы войдете в положение женщин, которые вырастили для вас эти прекрасные розы». Документальный фильм о цветочной индустрии под названием «Amor, Mujeres, y Flores» («Любовь, женщины и цветы») сравнивает с цветами самих женщин, которые их выращивают. В нем один из рабочих произносит следующую фразу: «Грустно видеть, как один прекрасный цветок вытягивает соки из другого».

Норма Мена была одним из авторов исследования о сексуальных домогательствах в эквадорской цветочной индустрии. Ей удалось опросить сто одну женщину, которые работали в сорока семи компаниях в сельской местности к северу от Кито. Среди опрошенных больше половины подвергались сексуальным домогательствам в той или иной форме. Если брать возрастную категорию от двадцати до двадцати четырех лет, то в ней это значение превышало 60 %. Почти каждая подвергалась приставаниям: свисту вслед, неприличным замечаниям и жестам. Примерно треть женщин рассказали о физических контактах, которых хотели бы избежать. Начальство делало неприличные предложения или принуждало к свиданиям 18 % девушек, около 10 % работниц подвергались насилию. Исследование показало, что особенно уязвимы женщины, работающие на посевных площадях и в производственных помещениях. «В цветочной индустрии, – пишет Мена в своем докладе, – рабочие занимаются сельскохозяйственным трудом в одиночестве. В каждой секции теплицы работает не более двух человек. Таким образом, работницы легко становятся целью сексуальных домогательств со стороны сотрудников или начальства».

Помимо этого защитники окружающей среды озабочены влиянием цветочной индустрии на природные ресурсы страны. Особенно остро эта проблема стоит в Африке, где повышенное внимание привлекли цветочные фермы, расположенные вокруг девственно чистого озера Найваша. Сброс сельскохозяйственных стоков в озеро и снижение уровня воды из-за поливов поставили под угрозу существование этого важного природного ресурса. В Латинской Америке основными проблемами являются утечка пестицидов и удобрений, сброс в реки химических сливов и вредных отходов и влияние загрязнения пастбищ на здоровье домашнего скота. Без внедрения серьезной программы по управлению природными ресурсами цветочная индустрия может стать реальной угрозой природным богатствам страны. Эквадор уже столкнулся с подобной опасностью: не так давно Сеть по охране тропических дождевых лесов докладывала о широкомасштабных вырубках при прокладке нефтепроводов и сверлении новых нефтяных скважин. Обещания богатств, столь желанных для этой бедной страны, могут ей слишком дорого обойтись.

Жалобы на нарушение условий труда и экологические проблемы стали частью цветочной индустрии с момента ее появления в Латинской Америке. Однако несмотря на то, что ситуация регулярно освещается в журналистских расследованиях, не похоже, чтобы это как-то отразилось на покупательских привычках американцев. Каждый год в США завозят все больше цветов из Латинской Америки. За последнее десятилетие продажи роз, выращенных внутри страны, упали с примерно пятисот миллионов стеблей до менее чем сто миллионов. В то же время импорт роз вырос до 1,3 миллиарда стеблей в год. Я ни разу не встречала американских оптовых или розничных торговцев, которые упоминали, что хотя бы один из их покупателей хотел узнать, где и как выращивают приобретенные цветы. Однако именно этим покупателям цветоводы Латинской Америки уделяют так много внимания, поскольку бо́льшая часть выращиваемых цветов отправляется в Соединенные Штаты. Сейчас американцев в первую очередь беспокоят цены, и здесь у Латинской Америки есть преимущество. Кроме того, конкуренция вынуждает увеличивать продолжительность жизни цветка в вазе, так как товар приходится отправлять на большие расстояния. Калифорнийские цветоводы возражают, что, наоборот, покупатели не хотят платить больше, потому что цветы из Латинской Америки быстро вянут. Люди считают, что товар не стоит таких денег, и требуют снижения цен, что в свою очередь запускает новый виток этого порочного круга, приводящего к еще большему ухудшению качества продукта.

Давление на индустрию вынуждает ее меняться, но, как ни странно, оно исходит вовсе не от покупателей, которые приобретают бо́льшую часть цветов, чтобы поставить их дома в вазу. Наоборот, улучшения рабочих условий и стандартов по охране окружающей среды требуют розничные и сетевые компании, совершающие большие закупки. Например, сетевые супермаркеты с корпоративными кодексами, которые должны соблюдать поставщики, и все более дотошный европейский рынок. Хотя Европа закупает всего 15 % эквадорских цветов, многие цветоводы, с которыми я общалась, уверены, что американские покупатели рано или поздно подтянутся и станут поддерживать социально ответственные закупки.

Бродя по выставочному залу «Agriflor», я удивлялась, насколько живо цветоводы старались продемонстрировать, что времена изменились и подмоченная репутация цветочной индустрии уже незаслуженна, что, напротив, теперь она приносит Эквадору и эквадорцам одну лишь пользу. Путешествуя по миру, я заметила, что многие цветоводы предпочитают держаться в тени и не особо жаждут обсуждать внутренние дела индустрии. Обычно требовалось приложить усилия, чтобы убедить людей позволить мне вытащить диктофон и начать задавать вопросы. Но на «Agriflor» цветоводы и представители индустрии буквально не давали мне прохода. «Это вы американка, которая пишет книгу? – интересовались они. – Можно с вами поговорить?» Я оказывалась то на одном, то на другом выставочном стенде, выслушивая одну и ту же историю: да, были проблемы, но сейчас все совсем не так. Мы не можем себе позволить плохую репутацию. Мы маленькая страна рядом с Колумбией, у которой под цветы отведено в два раза больше сельскохозяйственных площадей и которая периодически извлекает выгоду из девальвации песо, сбрасывая в США розы по очень низкой цене. Однако, утверждали они, без цветочной индустрии люди просто-напросто сбегут из сельской местности и набьются в Кито, где и так не хватает работы. Цветочная индустрия дает людям возможность не разлучаться с семьями. В Эквадоре иммиграция рабочих – серьезная проблема. Многие уезжают в Испанию, где находится одна из самых больших эквадорских диаспор.

Дополнительным аргументом в пользу цветочной индустрии является то, что, помимо создания рабочих мест, она способствует развитию инфраструктуры, проведению водопроводов, канализации и электричества. Некоторые компании даже помогают строить школы, дороги и больницы. Новые исследования уровня жизни колумбийских женщин, занятых в цветочной индустрии, говорят о том, что оплачиваемая работа вне дома укрепляет их позицию в семье, что приводит к снижению рисков семейного насилия и работает на увеличение гендерного равенства.

Если в качестве альтернативы рассматривать полное уничтожение всех цветочных ферм, то это худший сценарий. «Вернувшись домой и покупая только калифорнийские розы, – сказал мне один из цветоводов, – вы вряд ли поддержите американских рабочих. Если вы кого-то и поддержите, то только мексиканцев, которые вынуждены работать вдали от своих семей. А покупая эквадорские розы, вы позволите эквадорским семьям не разлучаться». Он добавил, что если американцы перестанут покупать эквадорские розы, то рабочие места исчезнут и занятым в цветочной индустрии придется искать новую работу. А она становится все более редкой, поскольку перуанцы и колумбийцы тоже пересекают границу Эквадора в надежде заработать что-то в долларах США, а не в валюте собственной страны.

Передо мной была поставлена хорошо сформулированная и ясно очерченная проблема. С одной стороны, работа на цветочных фермах – низкооплачиваемая, изнуряющая и опасная. Это труд, затраченный на производство короткоживущих предметов роскоши для американцев, которые к тому же требуют снижения стоимости все более и более совершенных цветов. С другой стороны, людям нужна работа. У Эквадора не такие большие экономические перспективы, но что в этой стране есть, так это прекрасный климат и необходимая для выращивания цветов высота над уровнем моря, а также необходимая рабочая сила. По словам одного из цветоводов (здесь я просто привожу примерный перевод), ему было бы легко сказать, что деревенскому населению Эквадора лучше жилось до появления цветочных ферм, когда оно вело незамысловатую пасторальную жизнь. Однако он сам никогда не пытался выживать на одной полоске земли, владея всего лишь несколькими курицами и нерегулярным доступом к электричеству и питьевой воде. Хотел бы он это попробовать? Честно говоря, нет.

В течение недели вместе с другими закупщиками и цветоводами, также приехавшими на выставку, я побывала на полудюжине цветочных ферм. Большинство из них было расположено вокруг Каямбе, поселка примерно в семидесяти километрах к северо-востоку от Кито. Чтобы добраться туда, следовало выехать из города по Панамериканскому шоссе и трястись по петляющей, все сужающейся дороге выше и выше в горы. Мимо на небезопасной скорости проносились грузовики, другие автобусы и мотоциклы. Я была поражена тем, насколько по мере подъема меняется пейзаж, становясь все более похожим на пустынные плато Нью-Мексико и Колорадо. Вокруг разворачивались скалистые холмы, покрытые чахлыми низкорослыми растениями и кустами, цепляющимися за серую землю. Время от времени наш небольшой туристический автобус поворачивал на крутом серпантине, и тогда на дне глубокого обрыва был виден быстрый поток, пробивающий себе путь через валуны, ржавые машины, старое тряпье и мусор. Я старалась не смотреть вниз, сфокусировавшись на возвышающемся впереди и все больше и больше заслонявшем обзор вулкане, тоже зовущимся Каямбе. Его высота достигает 5790 метров над уровнем моря, вершину венчает шапка вечных снегов.

Пару раз дорога пересекла экватор. Водитель каждый раз сообщал об этом, и я воображала яркую пунктирную оранжевую линию, протянувшуюся через ландшафт, – вроде той, что была нарисована на глобусе, стоявшем у меня дома. Мы находились буквально на середине Земли. Если повернуть глобус, следя за этой оранжевой линией, то окажешься в Кении, еще одном главном регионе цветочной индустрии. Со следующим поворотом – в Сингапуре. Здесь тоже выращивают цветы, в основном орхидеи, но также гвоздики, хризантемы и немного роз для азиатского и европейского рынков. Мне казалось, пока мы мотались взад и вперед вдоль экватора, что я путешествую по тоненькой, но очень крепкой линии, которая соединяет вместе всех, интересующихся цветоводством. Предприниматель, желающий заняться цветочным бизнесом, будет вести по этой линии пальцем, выбирая место, где достаточно осадков, есть нормальный аэропорт, дешевый труд и существуют дороги, по которым проедут грузовики-рефрижераторы. Именно в такой точке стоит обосноваться.

Обычная жизнь в Каямбе не сильно отличается от того, что происходит в любой другой экваториальной стране, выращивающей на продажу цветы. Домики в сельской местности вокруг Кито обычно крохотные, всего несколько комнатушек, и выстроены из шлакоблоков, с крышей из гофрированной жести. Более старый и ветхий дом может быть построен из глинобитных кирпичей или бетона и покрыт черепицей в испанском стиле. Иногда в городских домах на первом этаже находится магазин, а жилая часть выглядит так, будто ее постоянно достраивают, – со вторым этажом и мезонином, состоящим из крыши и нескольких окон. В сельской части Эквадора электричество есть только в 55 % хозяйств, но мы никогда не уезжали настолько далеко, чтобы остаться без него. Почти в каждом доме, который попадался мне на глаза, к входной двери тянулся клубок электрических проводов. Даже в такой дыре, как Каямбе, мы никогда не удалялись от ближайшего интернет-кафе больше чем на час.

Однако скромная инфраструктура – это одно, а процветающая экономика – совершенно другое. Близлежащий городок Отавало живет туризмом. Яркий рынок снабжает гостей Эквадора ковриками, шалями, деревянными фигурками и тысячами соломенных панам, которые, несмотря на название, сделаны отнюдь не в Панаме. Позвольте улучить минутку и опровергнуть слухи о шляпах и Эквадоре. То, что в Штатах называют панамой (летней соломенной шляпой), всегда было родом из Эквадора. Эквадорские продавцы охотно расскажут туристам, что данный вид головного убора получил свое название из-за фотографии Тедди Рузвельта, сделанной во время сооружения Панамского канала, где он красуется в подобной шляпе. На самом деле в «New York Times» упоминания о «панамской шляпе» встречаются с 1851 года, а статья в[49] «Times», датированная 2 сентября 1900 года, уточняет, что Панама служила центральной оптовой базой для торговли этими головными уборами, откуда и пошло название. Не считая отелей и ресторанов, самому Каямбе нечего предложить туристам, кроме соломенных шляп и безделушек. Я была удивлена, что, в отличие от Голландии, в Эквадоре нет каких-либо достопримечательностей, связанных с цветочной торговлей: ни туристического центра, ни экскурсий, ни даже цветочного рынка.

Что станет с местной экономикой без туризма? В большинстве деревень есть небольшие продуктовые магазины, автомастерские и крохотные ресторанчики размером с гостиную, где подают домашние супы и остальные «platos típicos» («традиционные блюда»). Здесь нет торговых центров, офисов, заводов. Мне пришлось признать, что описание, данное цветоводами сельской жизни вне Кито, недалеко от истины: у семьи, которая как-то сводит концы с концами, обычно есть небольшой огород, коза и несколько куриц, бродящих по двору. В редких случаях – еще видавшая виды машина, припаркованная неподалеку. Весьма скудное существование. От работы на цветочной ферме, невзирая на все ее недостатки, было бы нелегко отказаться.

В этой сельской местности, усеянной точечками крохотных домишек, стоящих на пересечении разбитых дорог, по обочинам которых растут редкие деревца, теплицы представляют собой грандиозное зрелище. Их длинные блестящие корпуса, отражающие яркое эквадорское солнце, составлены наподобие пазла и доминируют над местным пейзажем, заполняя собой весь склон. Теплицы выглядят новыми, совершенными и абсолютно чужими, будто их занесло в сельскую местность откуда-то из другого мира – как, собственно, оно и было.

Я уже знала, что не стоит ожидать увидеть ферму, вокруг которой раскинулось поле голубых и желтых цветов. Мало какие цветы в Эквадоре выращивают на улице, несмотря на то что температура круглый год около двадцати градусов, а солнце встает и заходит в одно и то же время. Гипсофилы, дельфиниум и кое-какая зелень для букетов могут расти в полях, но розам необходима защита от ветра и дождя. Кроме того, теплицы, которые в большинстве своем являются самыми простыми – арочными, со стенами из пластиковой пленки, а не стекла, – ограждают растения от насекомых-вредителей и сорняков, а окружающую среду – от пестицидов и противогрибковых препаратов.

До цветочных хозяйств мы добирались по узким грязным дорогам, вдоль которых были высажены быстрорастущие эвкалипты для защиты от ветра и любопытных глаз. Периодически, в зависимости от времени суток, нам приходилось вставать на обочину и ждать, пропуская автобусы с рабочими, которые выезжали или заезжали на ферму. Иногда мы останавливались, чтобы пропустить коз, переходящих дорогу: их выпасают вокруг теплиц для уничтожения там сорняков, чьи семена могут перелетать заборы.

Каждый визит начинался одинаково. В воротах нас встречал владелец или менеджер хозяйства вместе с группой сотрудников, отвечающих за каждый этап производства: выращивание, сбор, упаковку, борьбу с вредителями и так далее. Мужчины (среди них не было ни одной женщины) были одеты в хрустящие, застегнутые на все пуговицы рубашки с логотипом компании. Как правило, все они были эквадорцами, за исключением нескольких колумбийцев. Среди владельцев встретилась пара немцев и голландцев. Нас вели на экскурсию по производству, а затем в офис, где молодые девушки, работающие в администрации, предлагали напитки и печенье. На прощанье нам дарили розы, бейсболку или блокнот с логотипом компании. С самого начала было понятно, что экскурсии сделаны так, чтобы произвести впечатление. Цветоводы не знали заранее, кто к ним приедет, и я видела, как они на глазок пытаются отделить солидных клиентов от обычных зевак. Кроме меня, в нашей группе были редактор журнала для американских флористов, голландский оптовик, розничный флорист, брокер, торгующий цветами из своего офиса в Боготе, и несколько латиноамериканских оптовиков.

Я ожидала увидеть применение устаревших технологий, рассчитанных на ручной труд, а не дорогостоящее оборудование. Само собой, эквадорские розы высаживают в землю, а не выращивают в горшках или пластиковых контейнерах, как в США или Европе. Основа теплицы собрана из металлических или полихлорвиниловых труб, на которые натянуто пластиковое полотно. Оба конца обычно остаются открытыми, позволяя воздуху (и насекомым) свободно проникать внутрь. На перегородках щебечут птицы. Между грядками проклевываются сорняки. Здесь и правда выращивают цветы в земле, подумала я. Почти как в саду.

Так, да не так. Местные фермы следуют такому же строгому расписанию, как и любое цветочное хозяйство в любом уголке мира. Каждое растение должно вырабатывать свою месячную квоту, укладываться в жесткие нормы. Кусты с крупными розами, предназначенными для дорогих рынков, должны приносить по розе в месяц. Хозяйства, выращивающие подобные цветы, высаживают до двадцати восьми тысяч кустов на акр тепличного пространства. Розы, предназначенные для среднего американского рынка, должны давать в месяц около двух цветов, их высаживают до пятидесяти тысяч кустов на акр. Во время праздников все меняется. Готовясь ко Дню святого Валентина, рабочие начинают прищипывать растения еще до Рождества. В январе они стягивают бутоны сетчатыми «condones», чтобы цветы не раскрылись раньше времени и стебли выросли выше. Но даже с такими мерами удовлетворить запросы главных праздников цветочной индустрии – сверхтрудная задача. Цветоводы хватаются за любой шанс заключить контракт с теми, кому цветы нужны не только в сезон, чтобы придерживаться одинакового распорядка на протяжении всего года.

В большинстве теплиц розы высаживают по два куста в ряд, и эти ряды тянутся вдаль, скрываясь из вида. Ме́ста между ними оставляют ровно столько, чтобы мог пробраться один человек. Кусты возвышаются, высаженные в тщательно сформированные холмики земли. Большинство бутонов вырастают на такой высоте, что человек ростом метр восемьдесят едва может до них дотянуться. Это розы класса люкс, которые я видела на «Agriflor». Я всегда спрашиваю цветоводов, какой у них самый любимый сорт, и никто ни разу не назвал что-то модное и броское вроде словно окрашенной закатными лучами Cherry Brandy или мозаичной красной с тонкими желтыми полосками Hocus Pocus. Большинство предпочитает выращивать верных рабочих лошадок – обычные сорта, которые пользуются стабильным спросом, устойчивы к заболеваниям и насекомым и хорошо переносят транспортировку. Как бы я ни старалась, мне ни разу не удалось услышать название сорта, привлекательного сугубо с эстетической точки зрения. В частности, цветоводам трудно объяснить, почему кому-то может понравиться новая роза, плохо растущая в теплице, – как будто, выбирая цветок, покупатели обязаны знать, сколько усилий стоит его вырастить.

Карлос Крелл, президент компании «Plantador», которая разводит розовые кусты для продажи цветоводам, объяснял это так: «Посмотрите на сорт Circus [прекрасную двухцветную розу с насыщенно-желтыми лепестками с красно-оранжевыми кончиками]. Четыре года назад мы решили, что это типичная “трехгектарная роза”. Это означает, что, скорее всего, удастся продать не более двухсот тысяч стеблей – столько, сколько можно вырастить на трех гектарах. Эта роза прекрасно смотрится в вазе, сохраняет цвет, долго стоит, хорошо раскрывается, но урожай нестабилен. За растением довольно сложно ухаживать. К тому же длина стебля всего пятьдесят сантиметров, ничего особенного. Однако за последние два года это наш самый популярный сорт. Его покупают и в России, и в Голландии, и в Штатах. Почему? Понятия не имею. Но этот сорт нравится. Можно даже не пытаться понять, рынок есть рынок». После этого он указал на Red France, которая, на мой взгляд, выглядела, как обычная красная роза. Мимо таких я обычно прохожу, чтобы добраться до чего-то более интересного. «Вот эти очень хороши, – отметил Карлос. – Отлично растут, великолепно стоят в вазе, нежные лепестки, прекрасный цвет – и никто их не хочет. Таков вот этот рынок».

Я понимаю, почему цветоводы предпочитают растения, за которыми проще ухаживать. Чтобы вырастить несколько миллионов безукоризненных роз в год, нужно приложить немало усилий. Я видела, как многие фермы борются с проблемами. Рабочие в резиновых перчатках собирают поврежденные или больные листья и стебли, складывая их в прикрепленные к поясам мешки. Для тлей выставляют желтые липкие ловушки. В крохотных лабораторных помещениях в чашках Петри выращивают биологические пестициды, напоминающие синий заплесневелый сыр. Компост сгребают в огромные кучи, от которых идет пар, чтобы потом добавлять в качестве подстилки. Бочки с бромметаном у сарая и таблички «Не входить» на теплицах, где недавно проводили опрыскивание. Обычно рядом с табличками крепятся небольшие пластиковые часы, показывающие время, когда рабочие могут вернуться обратно. У каждого входа стоит ножная ванна, в которой, перед тем как зайти, моют подошвы в мутной воде с дезинфицирующим раствором.

Эквадорские теплицы представляют собой смесь старого и нового. Каждый управляющий, с которым я встречалась, знал о методах выращивания на гидропонике, органических средствах борьбы с вредителями, сложных системах повторной очистки воды и автоматизированных конвейерах, доставляющих растения к рабочим, а не наоборот. В конце концов, это мировой рынок. Цветоводы знают, что делают в Голландии, Кении, Эфиопии, Израиле и Калифорнии. Но решение, какое оборудование покупать, какие технологии применять и где вместо автоматизации использовать человеческий труд, целиком зависит от экономики. В конечном счете все сводится к тому, сколько на этом можно заработать и какие требования рынок предъявляет к качеству, свежести и размеру товара. Это довольно сложные расчеты, но в теплицах, где каждый квадратный метр пространства, каждое растение, каждый литр воды и каждая капля удобрений поставлены на учет, они достаточно очевидны. И становятся еще более наглядными, когда речь заходит о процессах, следующих за сбором урожая. Как только розу срезают, она начинает умирать. Прибыль улетучивается с каждым движением секундной стрелки. После того как стебель срезан, время – деньги.

Давайте выберем розу, например Limbo лаймового цвета, и проследим ее путь от теплицы до магазина. Все начинается в понедельник утром, когда в эквадорской теплице Limbo срезают с куста. Это довольно большая роза: длина стебля около шестидесяти сантиметров, примерно сорок лепестков, предполагается, что она простоит в вазе около десяти дней. Тот, кто будет ее срезать, смотрит не только на чистый, без пятен, бутон на прямом стебле: нужно найти цветок, который достаточно раскрылся. В ряде хозяйств заказчик может выбрать любую из семи стадий раскрытия цветка: начиная с небольшого плотного бутона в три сантиметра длиной, который может не распуститься никогда, до полураскрывшегося цветка величиной до восьми сантиметров, который, если повезет, таким и останется стоять в вазе. Большинство роз срезают «с рассветом» – как только лепестки начинают распускаться. Для большинства роз это стадия номер три. Нераспустившийся бутон Limbo не представляет собой ничего особенного, так что ее срезают, когда она достигает стадии шесть – раскрывается наполовину, а ее бледно-желтые лепестки становятся цвета шартрез.

Срезав, Limbo не ставят немедленно в воду. Ее кладут к паре десятков таких же цветов и несут в конец ряда, где оставляют ждать на металлической тележке, небрежно покрытой куском пленки, пока тележка не заполнится целиком. Примерно через полчаса розу ждет быстрое перемещение по пыльной тропинке между теплицами в производственный цех, куда за день свозят около десяти тысяч роз.

Работа на цветочной ферме начинается рано, около семи утра, и свежие розы продолжают прибывать в производственный цех до полудня. Я не была готова, идя за Limbo и остальными розами из теплой, заполненной паром теплицы, к тому, что окажусь в буквально ледяном производственном цехе. Любой цветовод в Латинской Америке расскажет о важности сохранения «холодной цепи» от места сбора урожая до места отправки, и эта «холодная цепь» начинается именно здесь, в студеных комнатах производственного цеха. Работающие здесь люди одеты в штаны и рубашки с длинными рукавами, резиновые фартуки, перчатки и шапки. На некоторых маски, кто-то в свитере и шарфе. Однако здесь легко не только замерзнуть, но и промокнуть. Во время работ почти невозможно остаться сухим: мокрый бетонный пол, мокрые розы, разлетающиеся повсюду брызги.

Сначала Limbo отправляется к рабочему, который обрывает нижние листья. Для этого есть специальные техники. Некоторые цветоводы предпочитают использовать небольшой металлический инструмент, называемый стеблеочистителем. Посередине очистителя расположено круглое лезвие; листву удаляют, протаскивая розу через него. Другие снабжают рабочих кольчужными металлическими перчатками. Их надевают поверх резиновых и счищают листву, протаскивая розу сквозь кулак. Поврежденные верхние листья и лепестки тоже обрываются. После очистки листьев цветы сортируют по размеру бутона и длине стебля. В большинстве цветоводческих хозяйств для этих целей используют большую металлическую стойку. В нее помещают розу, измеряют длину стебля и бутона, а затем в зависимости от размера кладут на полку или ставят в ведро. Во время сортировки розу еще раз проверяют на предмет повреждений и все, что нельзя продать, безжалостно выбрасывают (первый раз цветы проверяют еще в теплице, и любая не соответствующая стандартам роза отправляется в мусорный бак, чтобы стать компостом). Наблюдая, как в бак летят поврежденные розы, или те, которые во время сборки потеряли лепестки, или слишком маленькие, я понимала, что, с точки зрения владельца, прибыль уже начала снижаться – несмотря на то, что цветы были срезаны всего час или два назад. Именно поэтому цветоводы постоянно пытаются внедрять все более щадящие техники сбора урожая, новые способы, позволяющие работникам отправлять как можно больше цветов на продажу и как можно меньше в компост. Или вывести розу, которая могла бы лучше пережить грубое обращение.

После сортировки Limbo упаковывают по двадцать, тридцать или двадцать четыре штуки в зависимости от рынка, на который они отправляются. Европа при закупках ведет счет десятками, но американцы до сих пор предпочитают дюжины. Однако все больше сетевых розничных магазинов и дисконт-клубов продают розы в букетах, считая по пять или по десять вместо дюжин и полудюжин. Покупать и продавать десятками легче и на уровне оптовых закупок, потому что так проще вычислить стоимость одного цветка. Самые длинные стебли обычно отправляют в Европу, Россию или элитным американским флористам, а более короткие – в супермаркеты и прочие магазины в Соединенных Штатах.

Limbo отправляются на оптовые рынки, где их будут продавать в розничные магазины флористам. Для путешествия розы упаковывают по двадцать штук. Рабочие складывают бутоны аккуратным прямоугольником, обычно в два ряда по пять роз. Под этими рядами укладывают еще два так, что, глядя на упаковку, видно только первые десять. Обычно ряды перекладывают полоской бумаги, чтобы защитить лепестки. В некоторых случаях в тонкую папиросную бумагу обертывают каждый бутон. Поверх упаковки бутоны оборачивают слоем гофрированного картона с логотипом компании. Часто упаковщики используют пару деревянных досок, чтобы притиснуть розы как можно ближе друг к другу и заодно убедиться, что все упаковки одинакового размера. Картон скрепляют степлером, стебли подрезают еще раз и упаковку кладут на ленту конвейера. Еще один рабочий проверяет упаковки, наклеивает штрихкод, на котором указан конечный пункт отправления, обдирает несколько торчащих листьев и отправляет их в мусорный бак.

Иногда, в зависимости от производителя, времени года и самого цветка, перед упаковкой добавляют еще один шаг. Перед тем как перевезти розы из производственного в упаковочный цех, Limbo вместе с другими розами макают бутоном вниз в бочку с фунгицидом. Это делается для того, чтобы предотвратить появление серой гнили – грибка, вызывающего неприглядные серые и коричневые пятна на лепестках. Эта практика активнее всего используется в дождливую погоду, когда серая гниль легче распространяется. Наибольшее количество осадков в Эквадоре выпадает в марте и апреле, но обычно зима дождливая, а лето сухое. Цветоводы знают, что после прибытия в страну назначения розы осмотрят еще раз, а также и то, что покупателям не нужны розы с пятнами на бутонах. Кроме того, при отправке нельзя положиться только на визуальный осмотр, поскольку серая гниль может появиться на цветах после того, как они покинут ферму. Даже если цветок признают пригодным к продаже, любые лепестки или листья с пятнами оборвут флористы, то есть роза отправится к покупателю с еще большими повреждениями.

Так что я была вынуждена наблюдать, как связки роз отправляются в бочку с фунгицидом: сначала бутонами вниз, а потом, второй раз, стеблем. Это был самый скверный этап работы в производственном цехе. Люди, которые обрабатывали розы, были в респираторах, бочка с фунгицидом стояла в противоположном конце помещения, однако запах все равно стоял чудовищный. Все остальные рабочие были без масок. Каждый цветовод считал своим долгом уверить, что он принимает все необходимые меры, чтобы защитить рабочих и предотвратить утечку химикатов в водоемы, однако похоже, что здесь это было нереально. Рабочие, обмакивающие розы, были залиты фунгицидом с головы до ног. Он выплескивался на пол. Капал с цветов. Первый раз за многие месяцы, проведенные за кулисами цветочной индустрии, я почувствовала, что ненавижу цветы. Если эти прекрасные бархатные лепестки нужно окунать в химию перед тем, как продать, пусть их лучше не будет вовсе.

Давайте на секунду прервемся и поговорим о фунгицидах. В процессе выращивания употребляют разные вещества, представляющие опасность для рабочих, но именно это финальное обмакивание вызывает наибольшее отвращение. Одно дело – знать, что купленный тобой цветок когда-то, на каком-то этапе жизни, был чем-то опрыскан. Совсем другое – представить их погруженными в фунгицид перед самой отправкой. Один эквадорский цветовод сказал мне, что использует несколько разных фунгицидов, включая два продукта от «Bayer CropScience»: «Teldor» и «Scala». Они были разработаны для опрыскивания клубники и винограда. «Система действий в отношении пестицидов» («Pesticide Action Network», PAN) не относит их к «вредным факторам» (обозначение, которое используется для химикатов, загрязняющих подземные воды и представляющих опасность для человека). Хотя эти продукты считаются менее токсичными, чем ряд других, ни производитель, ни та же PAN не рекомендуют использовать их как фунгицид для обработки цветов. К фунгицидам для обработки роз PAN относит тридцать семь продуктов, из которых семнадцать относят к «вредным факторам» из-за токсичности для человека и окружающей среды.

Кроме того, я должна упомянуть, что рабочие использовали так называемые фильтрующие респираторы без принудительной подачи воздуха. Эти респираторы должны быть индивидуально подогнаны под владельца. Без подгонки они не только не защищают, но сами по себе представляют опасность, поскольку дают ложное чувство защиты, – в результате работающие в них люди подвергают себя большим рискам, чем работающие без масок. Даже крупные правительственные учреждения США сталкивались с трудностями, пытаясь выполнить требования Управления по охране труда в индивидуальном подборе респираторов, а здесь эта задача выглядит просто невыполнимой. Использование респираторов рекомендовано в требованиях безопасности при работе с фунгицидами. Однако учитывая исследования Международной организации труда ООН, где говорится, что только 22 % рабочих проходят необходимый инструктаж по работе с химикатами, маловероятно, что все эти респираторы когда-либо индивидуально подгонялись.

Наблюдая, как цветы окунают в фунгицид, я спросила одного из управляющих, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более обыденно: «И как долго этот раствор держится на цветах?»

«Не очень долго, – ответил он. – Чем больше проходит времени, тем меньше эффективность. Для человека опасности нет. Однако, – тут он широко улыбнулся. – Я бы никогда не рекомендовал принимать ванну с розовыми лепестками. Не стоит этого делать».

Вторая половина понедельника. Limbo уже срезали, подрезали, отсортировали, обмакнули в фунгицид и упаковали. Коробка, в которой она лежит, находится на пути в холодильник. Следующий этап будет очень важным для выживания этой розы.

В тот момент, когда Limbo срезали, запустился каскад физиологических процессов, ведущий к увяданию, то есть к тому, что цветок состарится, поникнет и засохнет. В первую очередь, дыхание цветка учащается. Это требует энергии. Энергия запасена в цветке в сахарах, или углеводах, которые высвобождают ее, разлагаясь на воду и углекислый газ. В обычных условиях растение использует энергию для образования новых клеток, для доставки питательных веществ и для поддержки собственного здоровья. Но после того, как цветок срезан, он дышит чаще, чтобы заживить раны. Растение сжигает ресурсы в попытке выжить. Тот факт, что цветок срезают в теплице, не идет ему на пользу: чем выше температура, тем чаще он дышит. Именно поэтому цветоводы так спешат перевезти цветы в холодильник – торопясь замедлить процесс дыхания, чтобы цветок дольше сохранял ресурсы.

Limbo расходует свои запасы сахара с пугающей скоростью. Дефицит углеводов для цветка – это настоящий кризис, заставляющий совершать тяжелый выбор. Цветок создан, чтобы производить семена, так чем он может пожертовать ради этой цели? Сначала прекращается приток питательных веществ к нижним листьям: они желтеют (поскольку драгоценный хлорофилл уходит обратно в растение), вянут и начинают опадать. Если цветок чем-то пах, то прекращает: выработка аромата тоже обходится слишком дорого. Опадают и внешние лепестки, а молодые, которые все еще развиваются, становятся меньше и тусклее, потому что энергия, необходимая для синтеза пигмента, тоже идет на формирование семян.

И это еще не все. Сразу после того, как ее срезали, Limbo начинает терять воду. Растение с деревянистым стеблем, вроде розы, теряет меньше воды, чем цветы с травянистыми стеблями вроде душистого горошка. Отчасти именно этим объясняется популярность цветов с крепкими и толстыми стеблями. Растения теряют жидкость в процессе так называемого транспирационного тока, когда вода идет от корней к листьям, чтобы испариться с их поверхности. Этот процесс создает разницу давлений, которая буквально втягивает воду из корней вместе с минеральными веществами и поднимает ее вверх по стеблю. На листе вода испаряется через специальные поры, называемые устьицами. В корне также существуют механизмы, позволяющие облегчать подъем воды, но именно транспирационный ток выполняет основную работу и обеспечивает доставку воды к кончикам листьев даже на самых верхушках деревьев. Когда стебель обрезан, разница давлений все еще сохраняется, и вместо воды в сосуды растения затягивают воздух. Воздушные пузыри затрудняют дальнейшее передвижение воды. Именно поэтому стебель необходимо подрезать, если срезанный цветок остается без воды хотя бы на несколько минут.

Чтобы отсрочить неминуемое, цветовод должен как можно скорее поместить цветы в воду. После того как Limbo покидает производственный цех, ее вместе со всеми остальными девятнадцатью розами в пучке кладут в специальный гидрораствор. В Штатах этот процесс называют «pulsing». Он заключается в том, что перед тем, как покинуть склад, цветок получает быструю подпитку из питательных веществ. Питательный раствор обычно содержит лимонную кислоту (она повышает кислотность воды, отчего та заходит в цветок более интенсивно) и антисептики, потому что при обрезке стебля создается идеальная среда для бактерий. Также этот раствор может содержать сахара́ (питательные вещества), но некоторые цветоводы сначала помещают цветы в обычный гидрораствор. В зависимости от сорта и вида растения соотношение сахаров, антисептика и лимонной кислоты будет различаться. Иногда цветы помещают в питательный раствор с 20 %-ным содержанием сахаров. Однако цветок не может находиться постоянно в таком сверхнасыщенном растворе. Это подходит только для кратковременной обработки. Большинство встреченных мной эквадорских цветоводов предпочитают выдерживать цветы в питательном растворе в холодильниках при температуре, близкой к замерзанию, от 12 до 24 часов. За ними присматривают рабочие в теплых перчатках и лыжных масках, и в конце концов розы сортируют и упаковывают. Этот этап занимает дополнительный день, но без него невозможно подготовить цветы к следующей, самой сложной стадии их путешествия.

К утру вторника LIMBO уже отлежалась в питательном растворе, ее вынули, обернули в целлофан и запаковали в длинную прямоугольную картонную коробку, где помещается от четырех до шести упаковок по двадцать штук. В коробке цветы лежат бутонами в сторону, стеблями в центр. Рабочий связывает вместе по шесть таких коробок и грузит их на паллету[50]. Как только паллета заполняется коробками, ее грузят в фуру. Полная паллета может содержать до семи тысяч роз. Даже небольшая цветочная ферма отгружает по несколько паллет в день.

Следующий этап зависит от конкретного цветовода. Некоторые загружают цветы в рефрижератор и доставляют непосредственно в аэропорт. Другие пользуются услугами экспедиторов, которые фрахтуют самолеты и отправляют цветы в страну назначения вместе с другими грузами. Некоторые сразу продают цветы экспортерам или составителям букетов, которые распаковывают цветы, собирают из них букеты и отправляют дальше уже в таком виде. В любом случае, как только цветы покидают ферму, за них отвечает кто-то другой.

Каждое утро из Кито в Майами отправляется несколько пассажирских рейсов; в грузовом отсеке каждого самолета обязательно будут цветы. В цепочке поставок цветочной индустрии Эквадора воздушный транспорт можно назвать главным бутылочным горлышком. Аэропорт Кито маленький, устаревший и расположен прямо в центре города. Он был построен еще в 1960 году и давно перестал отвечать требованиям пассажиров и грузоперевозчиков. Рядом с Кито строят новый аэропорт, но, пока он не достроен, цветоводы Колумбии получают важное преимущество[51]. Из Боготы в Майами и Хьюстон отправляется гораздо больше прямых рейсов. К тому же у колумбийских цветоводов есть выбор: отправлять цветы или пассажирскими самолетами, где растения сложат вместе с багажом, заставив ждать на жаркой взлетно-посадочной полосе, и только затем загрузят в отдельный отсек, или грузовым рейсом, который разгрузят сразу в таможенных помещениях.

В любом случае вечером вторника Limbo грузят в пассажирский самолет и отправляют из страны. Это всего лишь второй день ее существования в качестве срезанного цветка, а она уже проделала огромный путь. Я еще несколько дней наматываю круги по цветочным фермам, но наконец и мое долгое путешествие тоже подходит к концу. Я собираюсь снова встретиться с Limbo в Майами.

Покидая Эквадор, я задаюсь вопросом о розах, путешествующих вместе со мной. Сидящие вокруг пассажиры, скорее всего, не имеют ни малейшего представления, что вместе с их багажом в грузовой отсек упакованы несколько тысяч роз. Самолет взлетает, и на несколько минут под нами открывается вид на Кито с его черепичными крышами, готическими соборами и неровными дорогами, постепенно сливаясь в одно лоскутное одеяло, накинутое на долину. Этим ранним утром, глядя вниз через иллюминатор пассажирского самолета, было легко представить, что мне все привиделось. Сверху Кито выглядел как древний затерянный город, покрытый складками, будто вылепленный вручную. Прямо за территорией города земля становилась невозможно зеленой, словно сверкающий драгоценный камень. Было непонятно, как я могла не замечать этого там, внизу. Пока самолет набирал высоту, держа курс на Майами, вдалеке засверкала и подмигнула солнечным зайчиком группа теплиц.

Часть III

Продажа

Глава 7

Запретные цветы

Вместе с Limbo мы приземлились в Майами. До отеля я добралась уже поздно ночью. На следующее утро, выйдя из номера, я обнаружила, что на парковке, докуривая сигарету, меня ожидает Банни Шрайбер – маркетолог грузового подразделения Международного аэропорта Майами. Она любезно согласилась помочь мне выяснить, что же происходит с Limbo после приземления.

«Мы получаем 88 % всех поставок срезанных цветов в США, – начала свой рассказ Банни, когда я уселась в ее потрепанную, но удобную служебную машину и мы отправились в объезд по задворкам аэропорта к грузовому терминалу. – Как-то раз я составляла круговую диаграмму, показывающую долю разных аэропортов в приеме цветочного импорта. Большинство делений оказались настолько крохотными, что их было трудно различить на графике. Пришлось взять все аэропорты, куда прилетает хоть сколько-то цветов: Лос-Анджелес, Бостон, Нью-Йорк, Чикаго, – и сложить вместе, чтобы стало что-то понятно. В основном все прилетает к нам».

Я прибыла в Майами за десять дней до Дня святого Валентина, в самый пик цветочных поставок. В течение двух недель до самого праздника в аэропорт Майами каждый день поступает от двенадцати до пятнадцати миллионов стеблей. По Банни было заметно, что она пашет как проклятая, держась на кофе и атмосфере подступающего сезона. Судя по всему, ей не терпелось выговориться, излить кому-то свои мысли о происходящем. Несколько грубоватый прокуренный голос и бескомпромиссный подход к делу создавали образ довольно жесткого человека, который привык разбираться с руководством складов. С другой стороны, Банни совершенно искренне, даже по-матерински, заботилась о том, как я проведу остаток своего времени в Майами. Значительная часть ее работы состояла из встреч с сотрудниками аэропорта, государственными чиновниками, представителями авиалиний, импортерами и экспортерами. Было заметно, что ей нравится быть в центре событий, связывая все воедино. В хаосе и суете международных перевозок она чувствовала себя как дома.

«Сейчас самое безумное время, – продолжила Банни. – Следующий всплеск будет на Пасху и Песах[52], потом еще один на День матери, но этот самый безумный. Знаете почему? Хотите верьте, хотите нет, но на День матери мы получаем больше цветов, чем на День святого Валентина. Все очень просто. На День Валентина в основном покупают розы. Но когда отправляют цветы матерям, то выбирают композиции, а не что-то одно. В букеты добавляют гвоздики, дельфиниум, гипсофилу. Поэтому они обычно больше на День матери, чем на День святого Валентина. Кроме того, на святого Валентина, как правило, отправляют букет кому-то одному. Ну, я на это надеюсь. Но на День матери можно отправить букет маме, свекрови, бабушке, жене – это очень много цветов». И много чувств, подумала я, воображая самолеты, заполненные дочерней и сыновней любовью, каждый май проходящие здесь таможню.

Мы подъехали к служебному въезду в аэропорт, и Банни протянула охраннику свой пропуск. «На День матери приходит больше груза, но вокруг Дня святого Валентина всегда больше суеты, – продолжила она, пока мы ехали по пустующей взлетной полосе. – Когда отправляешь розы своей возлюбленной, они должны приехать точно 14-го, ни раньше, ни позже. Опоздал хотя бы на день – все, в качестве оправдания придется покупать как минимум браслет с бриллиантами. А мать обрадуется в любом случае. Не так важно, когда приедут цветы – в пятницу, субботу, воскресенье или в понедельник. Так что суеты гораздо меньше».

Мы миновали строящийся терминал «United Airlines». По словам Банни, аэропорт все время приходится расширять. «Сюда летает огромное количество авиакомпаний. На прошлый месяц насчитывалось девяносто семь. Очень много перевозчиков из Латинской Америки. Причем некоторые сегодня еще работают, а завтра – раз – и уже обанкротились».

В вопросах доставки грузов Банни действительно разбирается. Ей довелось поработать в морском порту, где она занималась расчетом тарифов и логистикой грузовых перевозок. «Мне названивали с вопросами из судоходных компаний: как перевезти что-то в Сиэтл? Приходилось вычислять местные транспортные расходы на доставку груза к железной дороге, договариваться с грузовыми и железнодорожными компаниями по всей стране. Рассчитав маршрут и запустив их с FEC Railroad[53], я выводила их на «Norfolk Southern», «CSX», затем на «Burlington Northern»[54]. Можно было подумать, что она рассказывает об увлекательном приключении. «Было прикольно, – продолжала она. – Но в аэропорту еще интереснее. Транспортная индустрия здесь двигается семимильными шагами». Сама Банни в настоящий момент работает с авиалиниями, обеспечивая бесперебойную логистику прилета, разгрузки, погрузки и отлета.

Мы заехали в туннель под действующей взлетной полосой. Сверху грохотали самолеты. «Шестьдесят пять процентов нашего груза прилетает грузовыми самолетами, которые, как правило, переоборудованы из пассажирских, – рассказывала Банни. – Цветы тоже доставляются так, особенно в высокий сезон. Исключение составляет “American Airlines”, у которой нет грузовых самолетов. Она забивает цветами все грузовые отсеки пассажирских. Именно поэтому люди могут взять только два чемодана. Компании нужно место под груз – за него хорошо платят».

Мы выехали из туннеля и покатили по бетону, покрытому пересекающимися желтыми и белыми линиями. Банни следовала за линиями одного цвета, потом другого, проезжала мимо погрузчиков и выруливающих самолетов, повинуясь каким-то правилам, которые я не могла понять. «Это активная рулежная дорожка», – пояснила она, пока мы ждали, когда прямо перед нами взлетит самолет. За ней виднелось несколько приземистых бетонных строений. Именно сюда вместе с остальным скоропортящимся грузом прибывали цветы. «То, что мы сейчас видим, называется привокзальной площадью аэропорта, – объяснила Банни. – Сюда может приехать кто угодно. Вон там находятся ворота для грузовиков. На каждые трое ворот привокзальной площади приходятся одни с воздушной зоны. Эта зона закрыта для публики. Там расположены склады, хотя это неверное слово. На самом деле это хранилище транзитных грузов. Если какой-то груз можно просто положить на склад и ему ничего не будет, то доставлять его по воздуху совсем не обязательно. Можно отправить кораблем, а не самолетом».

В Майами было прохладное, пасмурное утро. Когда я представляла, что приеду во Флориду в феврале, чтобы посмотреть на латиноамериканские цветы, я воображала взрыв красок: тысячи красных роз, сотни пурпурных гвоздик, синее небо, белые пляжи, розовые отели в стиле ар-деко. Вместо этого я сидела на серой взлетной полосе рядом с серым зданием под серым небом. Грузовые самолеты на стоянке воздушной зоны соответствовали описанию Банни: минимальной комплектации, без логотипов компании. Их иллюминаторы были заделаны, поэтому самолеты выглядели так, как будто у них были повязки на глазах. Я знала, что должна сфотографировать это место, чисто для справки. Но смогу ли я спустя месяцы вспомнить, что было изображено на этой фотографии?

Остается только гадать, могли ли фермеры, сто лет назад занимавшиеся разведением цветов, представить, что их товар отправится путешествовать по всему миру. В начале XX века цветы паковали в картонные коробки или заворачивали в старые газеты, затем грузили на телегу и везли на железнодорожную станцию. Поскольку холодильников не было, фермеры вынуждены были ориентироваться на погоду, ожидавшую цветы в дороге, и отправлять только самые стойкие, способные выдержать жару и мороз. К 1910 году наиболее передовые хозяйства начали использовать автомобили для транспортировки цветов из теплицы на рынок, а в 1920 году появились автобусные экспресс-маршруты. Затем постепенно стали использовать грузовые рефрижераторы. Все изменилось после Второй мировой войны, с появлением воздушного транспорта. В 1944 году «Florists’ Review» сообщила о новых возможностях, которые открывались перед калифорнийскими цветоводами с появлением грузовых аэроперевозок: «Идея сбора урожая цветов после полудня и доставки их наутро на прилавки Нью-Йорка или других рынков Восточного побережья обещает сложно осуществимую, но очень увлекательную торговую перспективу».

Могу представить, как в 1950-х годах цветовод упаковывает свой товар в холодную мокрую газету или сухой лед и стоит в аэропорту, глядя, как цветы исчезают в грузовом отсеке самолета. Должно быть, эти люди чувствовали, что наступает новая эра, и так оно и было. Однако вряд ли они могли представить себе сопутствующие проблемы. Едва ли фермер из 1950-х был способен вообразить самолет на посадочной полосе в Майами, набитый эквадорскими розами. Банни потушила окурок и выдохнула последнюю струю дыма. «Ладно, – сказала она. – Пойдем, взглянем на цветы».

Большинство скоропортящихся товаров улетает из Латинской Америки последним вечерним рейсом: остывающий воздух облегчает взлет самолетов при большой высоте над уровнем моря, как в Кито. Кроме того, вечером у хрупкого груза меньше шансов застрять на раскаленной взлетной полосе в ожидании своей очереди. Примерно в четыре утра эти самолеты приземляются в Майами, к десяти утра груз проходит инспекцию и готов к дальнейшей отправке. Мы с Банни приехали в районе девяти утра, когда бо́льшая часть цветов, прилетевших этим утром, уже покинула аэропорт.

Припарковавшись со стороны воздушной зоны, Банни помахала удостоверением перед охранником на входе. Рядом с U-образным зданием стояло четыре или пять самолетов. Вокруг сновали рабочие на вилочных погрузчиках, подхватывая разгружаемые паллеты и увозя их на склад. Один из самолетов был уже почти пуст. Банни кивнула в его сторону, и очень скоро я уже карабкалась за ней на борт по металлическому трапу.

Если вы когда-нибудь видели в кино, как из военного самолета с парашютом выпрыгивают десантники, то у вас есть примерное представление того, как устроен изнутри грузовой самолет. Впереди, рядом с кабиной, нет камбуза – только откидные сиденья с ремнями безопасности для членов экипажа. В салоне нет ни пассажирских сидений, ни багажных полок, ни индивидуального освещения, ни кнопок вызова бортпроводника. На полу металлическое покрытие с резиновыми прокладками и рельсы, по которым передвигают паллеты. Иллюминаторы закрыты листами железа или стеклопластика. Над головой блестит теплоизоляция, отражая свет люминесцентных ламп. Паллеты с коробками цветов, упакованные в пластик и закрытые сеткой, одну за другой выкатывают из самолета и ставят на подъемник, опускающий груз на землю. Там его подхватывают рабочие на вилочных погрузчиках и увозят на склад. Провожая взглядом проезжающие мимо паллеты, я успела заметить несколько знакомых названий: «Esmeralda Farms», «Miramonte», «Florimex», «Eden Floral Farms». На коробках большими буквами было написано: «Цветы. Букет возможностей».

Мы с Банни прошли за вилочным погрузчиком в хранилище транзитных грузов, где цветы сгружают в холодном помещении для дальнейшей инспекции. Оно было совсем не похоже на герметичные камеры, виденные мной в «Солнечной долине». Я приготовилась к знакомому холоду, но это была обычная комната с работающим кондиционером. Снаружи было около двадцати градусов тепла, а внутри вряд ли меньше пятнадцати. Здесь хранились не только цветы. Пока мы шли и рассматривали коробки с грузом, Банни зачитывала названия компаний и содержимого: «Морской окунь. Спаржа. Тилапия… Сюда прибывает много рыбы… Шарлотта? А, это сорт роз».

Миновав холодное помещение, Банни обернулась ко мне: «Главное: фотографировать инспекторов запрещено».

«Нельзя фотографировать инспекторов», – повторила я.

«Они из Министерства внутренней безопасности, – пояснила она. – Поэтому их нельзя снимать. Можно запечатлеть цветы в их руках, но не более того».

О цветочном таможенном контроле в Майами я слышала уже давно. В цепочке цветочных поставок это что-то вроде бутылочного горлышка: через него должны пройти все цветы, прибывающие в страну. Именно на этом этапе латиноамериканских цветоводов ждет больше всего испытаний: если хотя бы на одном цветке инспекция обнаруживает хотя бы одно пятнышко или жучка, весь груз отправляется или на свалку, или на повторную фумигацию, которая проводится в аэропорту и стоит времени и денег. В некоторых случаях поврежденный листок отправляют на исследование, а груз задерживают до выяснения вопроса, не завезли ли в США новое заболевание, могущее навредить местным растениям. Однако, в отличие от импортных овощей и фруктов, цветы не тестируют на следовые остатки запрещенных пестицидов. В конце концов, их не есть собираются. Это провоцирует цветоводов использовать пестициды по максимуму, чтобы ни в одной коробке, ни на одном цветке не появилось ни единого пятнышка. Больше тысячи латиноамериканских цветоводов добиваются только одного – чтобы их груз беспрепятственно прошел инспекцию, которую проводят в той самой комнате, где я оказалась.

Я ожидала увидеть какую-то необычайно сложную процедуру. Людей в белых лабораторных халатах, сияющие столы из нержавейки, сканеры, микроскопы, конвейерные ленты. Однако мы с Банни вышли из холодильного помещения в обычную складскую секцию, где у длинного деревянного стола, покрытого облезающей белой краской, стояли сотрудники в форме офицеров Госбезопасности. Над столами свисали на кронштейнах люминесцентные лампы, как в обычном магазине. Все помещение выглядело так, будто сюда много лет назад запустили пару рабочих техобслуживания с инструкцией сколотить высокие столы из оставшихся досок и повесить над ними какое-то освещение. Нельзя сказать, чтобы здесь не экономили деньги налогоплательщиков.

«И это все?» – шепотом поинтересовалась я у Банни.

Та пожала плечами: «Ну да. Вполне достаточно».

Инспекторы были в латексных перчатках. По мере того как груз заносили в инспекционную, они выбирали одну или две коробки из партии и выкладывали на стол. Коробку вскрывали – в этот момент бледно-зеленая Limbo впервые могла вдохнуть воздух Майами, – брали охапку цветов и трясли над столом. Если на стол выпадало какое-нибудь насекомое, это было плохой новостью. Затем проверяли, нет ли на листьях пятен и, наконец, нет ли в коробке контрабанды. Банни сказала, что после 11 сентября[55], с ужесточением мер безопасности, провозить наркотики стало сложнее, так что в последнее время предпринимается все меньше попыток провоза. В прежние времена инспекторы знали об этом все. Кокаин пытались засыпа́ть даже в выдолбленные стебли роз.

По словам Банни, на стол к инспекторам попадает примерно 2 % цветов из одной паллеты. «С розами все просто, – объяснила она, – в них обычно мало насекомых. Однако скоро появится много букетов. Там обычно есть гипсофила, в которой часто что-то заводится. Так что цветы должны быть правильно промаркированы, чтобы инспекторы понимали, с чем они собираются иметь дело».

Руководство МСХ США (Министерство сельского хозяйства) по инспекции срезанных цветов разделяет груз по стране прибытия. Уровень опасности поражения паразитами определяется по существующим в каждой из стран вредителям и методам борьбы с ними. Альстромерии из Европы, например, относят к группе высокого риска, а те же цветы из Эквадора – нет. Астры из Колумбии – в группе высокого риска, а из Коста-Рики – нет. Розы из любой страны находятся в группе низкого риска. Орхидеи из Таиланда – высокого. В зависимости от группы риска инспекторы осматривают или пару коробок из каждой партии, или от 25 до 100 % груза. Надо отметить, что, хотя об опасности остаточной обработки пестицидами, которые могут представлять угрозу для покупателей, почти нигде не упоминается, в руководстве МСХ США перечислены меры безопасности, включающие «заботу о защите здоровья проверяющих». Инспекторам, почувствовавшим запах химикатов или подозревающим, что коробка была ими обработана, рекомендуется задержать дыхание вблизи коробки, проветрить контейнеры и обратиться к представителям импортера, чтобы те вычистили остатки вещества. Также им рекомендуется носить перчатки, которые следует выкидывать после окончания работы с цветами.

У многих экспортеров есть действующее соглашение на случай, если коробка с цветами не проходит инспекцию. Цветы могут быть отосланы назад (обычно это слишком дорого), сожжены или обработаны бромистым метилом в специальной камере. «Обработка занимает часа полтора, – объяснила Банни. – Грузовик загоняется в место обработки и фиксируется неподвижно. Проблема, однако, в том, что потребуется еще не менее четырех часов на проветривание грузовика с обработанными цветами. Теперь некоторые машины оборудованы специальными вентиляторами, позволяющими убыстрять процедуру, но в целом это может существенно замедлить отправку груза».

Кстати сказать, цветы далеко не единственный скоропортящийся продукт, нуждающийся в обработке. Банни рассказала, что вся прибывающая из Перу спаржа в обязательном порядке подвергается фумигации. «Я видела в магазинах, торгующих органическими продуктами, наклейки на спарже из Лимы, что, дескать, она ничем не обработана. Как-то раз я попыталась объяснить менеджеру, что всю спаржу из Лимы в обязательном порядке окуривают, но он не поверил. Я ему сказала: “Ты уж поверь мне. Я-то точно знаю”».

Мы с Банни вернулись в машину и отправились вдоль периметра аэропорта до грузовых ворот. Снаружи тянулась длинная очередь фур, ожидающих цветочной клади. На многих из них красовались гигантские изображения цветущих роз и лилий. Проезжая по скоростному шоссе мимо подобной фуры, было бы сложно не заметить изображенный на ней, например, попугайный тюльпан. Эти фуры, представляющие собой передвижные рекламные щиты, – отражение гигантских масштабов цветочной индустрии. Легко представить один цветок или букет, но совсем другое дело – увидеть десятки фур, ожидающих загрузки сотен тысяч цветов, которые они повезут на рынки.

Взглянув на эти грузовики, припаркованные рядом с аэропортом накануне Дня святого Валентина, можно было узнать о цветочной индустрии кое-что еще. Когда цветок покидает вырастившее его хозяйство, он совершенно необязательно отправляется по четкому пути от цветовода к экспортеру, от экспортера к дистрибьютору, от дистрибьютора к оптовику и от оптовика в розничную торговлю. Такие каналы сбыта существуют, но они далеко не единственные. Взять, например, грузовики «Esmeralda Farms», которые сновали из аэропорта и обратно. Это компания, занимающаяся селекцией и цветоводством, – в Эквадоре на выставке я встречала их представителей, демонстрирующих новые сорта статицы (перистый цветок, использующийся для наполнения букетов). «Esmeralda Farms» экспортирует свои цветы, сопровождает их в аэропорт и доставляет в принадлежащую этой же компании распределительную сеть в Майами, откуда их реализуют оптовикам по всей стране. Некоторые занимающиеся импортом компании также составляют букеты, которые оформляют и упаковывают в Майами для последующей розничной продажи в супермаркетах или цветочных магазинах. Крупные сетевые магазины часто закупают товар непосредственно в цветочных хозяйствах, минуя все промежуточные шаги. А часть цветочных хозяйств и вовсе отправляют цветы непосредственно клиентам, используя «FedEx»[56].

Поскольку в Майами находится крупный порт, крупный аэропорт и своя собственная зона свободной торговли, сюда легко доставлять цветы по воздуху, по железной дороге, на машинах и даже в редких случаях по воде, используя уже существующую инфраструктуру. Только вокруг аэропорта расположены семьдесят пять фирм, которые занимаются цветочным импортом. Импортеры и сопутствующие компании занимают в городе сто тридцать тысяч квадратных метров офисных помещений, складов и холодильных камер. Только в индустрии цветочного импорта в Майами работают шесть тысяч человек.

Как Limbo будет пробираться по этому лабиринту? Покинув аэропорт, она теряется в широкой сети импортеров, экспортеров, грузоотправителей, дистрибьюторов, организаторов аукционов, оптовиков и розничных торговцев. Можно только гадать, куда она попадет дальше. Давайте предположим, что наша роза отправляется на оптовый рынок на Манхэттен. Ее в понедельник срезали, во вторник упаковали и загрузили в самолет, и в среду утром она прибыла в Майами. В течение 24 часов Limbo существовала без воды, при температуре около нуля градусов. Инспекция в аэропорту длилась недолго, и уже к десяти утра роза отправилась в Майами, в распределительный центр. Зеленые розы на пике популярности, так что Limbo достаточно везет – этим же вечером она покидает Майами и отправляется в Нью-Йорк. Путь по шоссе на север вдоль побережья займет 24 часа, так что манхэттенский дебют Limbo состоится в пятницу вечером, когда она появится на оптовом цветочном рынке в районе 28-й улицы.

Этот рынок закрыт для обычных покупателей. Желающим что-то здесь приобрести нужна лицензия на перепродажу. Цветочный бутик с Верхнего Вест-Сайда[57] присылает сюда закупщицу присмотреть что-нибудь новое и интересное, и ее взгляд падает на зеленые розы. В пятницу вечером Limbo попадает в бутик, а в субботу покидает его в плотном одноцветном букете вместе с другими зелеными розами, зелеными помпонными хризантемами и бледно-зелеными коробочками мака. Это наимоднейшая композиция из долгоживущих цветов. У клиента они простоят как минимум неделю, может быть, даже две, если он будет хорошо о них заботиться. Получается, что Limbo проживет примерно три недели с того момента, как она покинула куст, и до момента, как отправится в мусорный бак.

Вест-Сайд – элитный район; букет в квадратной зеленой вазе, которая продается с ним вместе, стоит в бутике флориста сто пятьдесят долларов. Если высчитать стоимость каждой розы, то получится, что клиент заплатит примерно пять долларов за каждую Limbo. Допустим, флорист купил эти розы по полтора-два доллара за стебель, это премиальная цена за розы класса люкс. Этот же самый цветок, в понедельник покинувший ферму и отправившийся сначала по пыльной дороге, засаженной эвкалиптами, а потом по Панамериканскому шоссе в Кито, принес своему хозяину, который обеспечивал ему уход и подготовку к долгой дороге, всего тридцать центов. А что насчет рабочих, которые собирали урожай, очищали стебли от листьев, сортировали, упаковывали и грузили в машины? На заработную плату для всех них пошло менее четырех центов с продажи каждого стебля.

Аэропорт Майами невероятно далек от эквадорского рабочего, который целыми днями срезает Limbo на цветочной ферме, зарабатывая шесть или семь долларов в день. От Кито до Боготы всего несколько часов самолетом, но, приземлившись, цветы оказываются в другом мире. Перед отъездом Банни покатала меня по задворкам аэропорта, обычно мало кому доступным. Там были офисы таможни и эмиграционных служб для непассажирских воздушных судов, ремонтный центр со свалкой старых самолетов, которые разбирают на запчасти, и даже мойка. «Почти как автомойка, – радостно прокомментировала Банни, – эксплуатация грязного самолета обходится дороже. Приходится мыть». Для частных самолетов был отдельный терминал весь из стекла и стали – этакий мини-аэропорт внутри аэропорта. Новая, еще строящаяся диспетчерская башня. Изолятор временного содержания для животных: коров, лошадей, страусов, – которых привозят или отправляют самолетами. Газоотбойник для самолетов, к которому те разворачиваются, чтобы прогнать двигатель (время от времени им приходится это делать). Здесь была даже барокамера для тестирования взрывчатых веществ в подбрюшном грузовом отсеке. Внутренняя кухня аэропорта выглядела невероятно сложно. Казалось удивительным, что нечто хрупкое вроде цветка может перемещаться в этом мире бетона, стали и авиационного топлива.

Наконец мы вернулись обратно в грузовой терминал, откуда начали свое путешествие. К этому времени разгрузили уже все самолеты и помещение было почти пустым. Мы смотрели, как от здания со стороны воздушной зоны отъезжает последняя пара самолетов. «Обычно из Колумбии прилетает от десяти до двенадцати самолетов в день, – сказала мне Банни. – В период Дня святого Валентина их число доходит до сорока. Знаете, почему в это время года розы так дорого стоят? Есть как минимум одна причина: если в день прилетает столько самолетов, они вынуждены возвращаться пустыми. А топливо стоит денег. Огромных денег».

Когда Банни довезла меня до отеля, я поинтересовалась, влияет ли работа с цветами на то, как она к ним относится. Ведь перед ней каждый день проходят миллионы роз. Банни вздохнула и покачала головой. «Я даже подумать не могла, что они могут быть такими, – ответила она, – сейчас я покупаю намного больше цветов. Но я беру их здесь, у аэропорта. На углу за четыре доллара можно купить десяток роз. Вы не поверите, какие они там потрясающие».

Банни Шрайбер как покупатель очень хорошо знает, через что проходят цветы перед тем, как попасть к ней. Тем не менее от цветов ей нужно то же, что и большинству из нас. Они должны хорошо выглядеть и долго стоять. Быть безукоризненными: без пятен, поврежденных листьев и насекомых. Это значит (хотя никто не произносит этого вслух), что цветы должны быть опрысканы, обработаны и окурены. Нам как покупателям не важно конкретное время года: мы хотим покупать розы зимой, а тюльпаны – осенью. И хотя идея о том, что разведение цветов нужно переместить в Колумбию и Эквадор, была не нашей с вами, именно наше желание покупать цветы круглый год привело к тому, что теперь их выращивают на экваторе, отправляют самолетами и привозят на грузовиках.

Больше всего нас волнует цена. Если расходы, связанные с выращиванием, доставкой и продажей цветов, постепенно растут, то цена, которую готов заплатить розничный покупатель, только снижается. Супермаркет рядом с моим домом продает прекрасные розы сорта Leonides по десять долларов за букет. Никто не может обвинить их в плохом качестве: на столе у меня в прихожей букет простоял больше недели. Но услышав, что Банни платит за розы всего четыре бакса (лишь на несколько центов за цветок больше, чем за них получил цветовод), я, конечно же, тоже захотела такие. Я больше плачу за латте, которые закончится через полчаса. Кто бы отказался от настолько дешевых цветов?

Но я побывала на фермах, где эти цветы растят, и знаю, сколько усилий приходится прикладывать рабочим: им приходится работать вдвое больше за те же деньги, чтобы стоимость товара оставалась прежней. Продолжу ли я хотеть эти дешевые цветы, если узнаю, что рабочие в плохо подогнанном защитном снаряжении за центы опрыскивали их пестицидами, запрещенными в США? По крайней мере, я могу купить латте, изготовленный из «этичного»[58] кофе, что несколько облегчит мою вину. В продуктовых можно купить экологически чистое вино, «этичный» шоколад и молоко без гормонов у местного молочника. Но на цветах у касс нет ни маркировки, ни этикеток, поэтому по ним ничего невозможно понять. Нет никакого другого основания для выбора, кроме цены.

Побывав в Майами, я поняла, почему так происходит. В букете из супермаркета могут быть розы из Эквадора, гвоздики из Колумбии и калифорнийский дельфиниум. Откуда приехали цветы, как их растили, чем опрыскивали и как при этом относились к рабочим – в этих вопросах становится все труднее разобраться, когда цветы пакуют в коробки, запихивают в ящики, закидывают в самолеты и выгружают в международном аэропорту. На последнем отрезке своего пути к покупателю цветы теряют индивидуальность. Все растворяется в море лепестков и листьев, гвоздичном нежно-розовом и ярко-красном георгинном. Именно на этом этапе, когда цветы собирают вместе, в первый раз они показались мне анонимными и безликими.

Если при этом кажется, что цветы здесь теряют душу, то именно так оно и происходит. Нет ничего романтичного или сентиментального в токсичных пестицидах и работающих за центы людях. Программа сертификации «Экологически чистый продукт» для цветов устанавливает стандарты использования пестицидов и других химикатов, сохранения природных ресурсов, обеспечения производственной безопасности и соблюдения прав рабочих. Она дает надежду цветам отвоевать обратно свою чистоту, свою душу. Однако, как говорила мне Норма Мена, эквадорский экономист, как только цветы оказываются в Майами, становится не важно, хорошим или плохим был их хозяин. Все должны получить один и тот же продукт. Цветы должны пройти одну и ту же инспекцию в аэропорту независимо от того, были они выращены натурально или тонули во всех химикатах, которые только можно достать на рынке. Пройдя инспекцию и оказавшись в быстром потоке цветочной торговли, цветы конкурируют друг с другом на одних и тех же условиях: стоимость, красота, время жизни в вазе.

Безликость срезанных цветов не дает покупателям требовать чего-либо другого. Для решения этой проблемы в середине 1990-х годов возникло движение за появление на европейских рынках сертифицированных цветов. Разные страны создавали свои собственные сертификационные программы, участвовать в которых могли цветоводы в любой точке мира. Например, голландская цветоводческая программа «Milieu Programma Sierteelt» (MPS) выдавала сертификаты в Европе, Африке, Азии, Латинской Америке и США. В ней участвовало примерно 4500 цветоводов, и 85 % цветов на голландских аукционах в рамках этой программы присваивали категории от А до С в соответствии с экологическими и трудовыми стандартами.

В других европейских странах цветы добавили в более крупные и известные программы сертификации, уже знакомые покупателям. Например – в программу швейцарского Фонда Макса Хавелаара, названного так в честь идеалистичного героя-реформиста, персонажа голландской новеллы 1860 года «Макс Хавелаар, или Кофейные аукционы Голландской торговой компании». Роберто Невадо, основатель компании с самым большим количеством подобных сертификатов в мире – «Nevado Ecuador», объясняет так эту связь: «Про Макса Хавелаара голландские и швейцарские дети читают в школах. Как только появилась торговая марка с этим названием, всем сразу стало понятно, о чем речь. Поэтому сегодня, видя в магазинах розы со значком Макса Хавелаара, люди покупают их, несмотря на несколько более высокую цену. Они знают, что говорит этот логотип». Фонд выдает лицензии производителям кофе, чая, меда, сахара, свежих фруктов и среди всего прочего срезанных цветов. На продукты с этим символом начисляется небольшая надбавка; по словам Роберто Невадо, «она идет непосредственно моим рабочим, не мне, а моим рабочим. Они могут делать с ней все, что захотят». В 2004 году было продано восемьдесят девять миллионов стеблей, украшенных значком Макса Хавелаара. Это почти треть всех цветов, купленных в том году в Швейцарии.

В Великобритании эту же роль играет британский Фонд этичной торговли. Покупатели уже привыкли к «этичному» кофе, вину, шоколаду и другим продуктам с его значками. В 2004 году британский гипермаркет «Tesco» начал продавать в своих магазинах кенийские розы, сертифицированные этим фондом. Как и в швейцарской программе, рабочие с ферм, лицензированных Фондом этичной торговли, получают прибавку. В данном случае она составляет 8 % от экспортной цены и может быть использована на нужды социальных проектов вроде улучшения жилищных условий или постройки новых школ.

Другие программы появились сугубо в цветочной индустрии и относятся только к срезанным цветам. Одним из примеров подобных программ является голландская MPS. Она хорошо известна участникам торгов на голландских аукционах, но обычному человеку, покупающему цветы, ее назначение не так очевидно. Приобретать цветы с этим сертификатом или нет – зависит от участника торгов, а иногда от флориста или сети супермаркетов. Еще одна программа, немецкая «Flower Label Program» (FLP), пытается совместить обе этих стратегии. Она обращается к социально ответственным магазинам и оптовым рынкам, призывая их продавать цветы с сертификатом FLP, и в то же время ведет маркетинговую кампанию, стимулирующую потребителей спрашивать такие цветы у флористов. Эта программа возникла по инициативе самих цветоводов. Однако она далека от тех несложных во внедрении, созданных больше для самоуспокоения программ, которые можно было бы ожидать от индустрии, вводящей сертификационные стандарты для себя самой. На самом деле стандарты FLP относят к одним из самых строгих в мире: они включают одинаковые условия как для постоянных, так и для временных рабочих, а также для рабочих, нанятых субподрядчиком. В требования программы FLP входит предоставление оплачиваемого трехмесячного декретного отпуска и наличие на предприятии отдельного чистого помещения для кормящих матерей (а также настоятельные рекомендации по организации яслей). Цветоводы экваториальных стран тоже создают свои собственные программы с различными стандартами. У кенийского Совета цветоводства своя марка, колумбийская «Asocolflores» создала «Flor Verde», эквадорская «Expoflores» сертифицирует цветы под маркой «Flor de Ecuador».

Однако Соединенные Штаты, один из самых крупных импортеров и потребителей срезанных цветов в мире, не торопятся вступать в эту игру. Известно, что мировой цветочный импорт возглавляет Германия. Она импортирует срезанные цветы и наполнители для букетов на сумму около миллиарда долларов в год. Соединенные Штаты идут вторыми, с оптовыми продажами примерно в три четверти миллиарда долларов в год. Тем не менее импорт не показывает всей картины потребления. Если учитывать еще и цветы, выращенные в стране, а также разницу в цене импорта и непосредственно розничной продажи, то оказывается, что в США покупают примерно в два раза больше цветов, чем в Германии. Также следует отметить, что страны, потребляющие больше всего цветов на душу населения, – это те, где действует большинство общеизвестных сертификационных программ. Самую большую сумму на душу населения в год тратит Швейцария – более ста долларов. Далее идут Голландия, Германия и Великобритания, где тратят от сорока до шестидесяти долларов в год на душу населения на эти же цели. Для сравнения: в США на срезанные цветы тратят на душу населения в год только двадцать шесть долларов, причем бо́льшая часть трат приходится на сравнительно небольшое число домохозяйств. Только 28 % домохозяйств США регулярно приобретают цветы (для сравнения: в Германии это делают 76 %). Неудивительно, что США – левиафан среди других стран, потребляющих цветы, если говорить о суммарном количестве, – так медленно двигается к идее сертификации. Учитывая, что американцы тратят на цветы сравнительно немного, необходимость появления подобной программы пока просто не возникает.

Однако ситуация изменилась, когда в 2001 году на рынке появился Джералд Пролмен, основатель розничного цветочного интернет-магазина «Organic Bouquet». На своем сайте он продавал букеты с отметкой «экологически чистые», «органические» или с той и другой сразу. В поиске постоянных стандартов сертификации, которые могли бы применяться для продажи экологически чистых цветов в США, Пролмен и ряд других оптовиков и цветоводов обратились к «Scientific Certification Systems» (SCS) с целью создать национальную программу сертификации для цветов. SCS уже занимается сертификацией лесных товаров – для Лесного попечительского совета, морепродуктов для Совета по охране морской среды, а также выдает сертификаты на органическую и свободную от пестицидных остатков сельскохозяйственную продукцию. Теперь SCS разрабатывает «VeriFlora» – маркировку для продажи экологически чистых цветов в США.

Джефф Стивенс, директор SCS по связям с общественностью, рассказал, что, поставив перед собой цель создать программу сертификации цветов в Соединенных Штатах, компания решила сделать нечто, отличающееся ото всех остальных сертификационных программ в мире. «Давайте признаем, – говорит Джефф, – что цветочная индустрия не настолько продвинулась в исследованиях и во внедрении технологий органических методов, как другие области сельского хозяйства. Так что мы не требуем, чтобы все сразу начинали выращивать органические цветы. Мы составили список химикатов, запрещенных к использованию, руководствуясь стандартами ВОЗ[59], и рекомендуем цветоводам вместо них применять определенные органические вещества, про которые известно, что они работают». Цветоводы, участвующие в программе, берут на себя обязательство переводить посевы, выращиваемые с применением химических удобрений, на органические материалы, как только они появятся.

Также SCS видит необходимость в установке стандартов качества. В настоящий момент в Соединенных Штатах срезанные цветы не сортируют и не оценивают просто потому, что нет критериев для оценки. «Задачи по оценке качества перед нами поставлено не было, – объяснил Стивенс, – но в индустрии утверждают, что она необходима». Цветоводам и оптовикам придется разработать критерии, по которым можно было бы оценивать сохранение свежести цветов (в том числе во время послеуборочного ухода), поддержание холодильной цепи[60] и тестирование продолжительности жизни в вазе. Другие компоненты сертификационной программы «VeriFlora» включают охрану водных и экологических ресурсов, обработку отходов и социальную ответственность, в том числе стандарты обеспечения условий труда.

Обеспечение условий труда – самое сложное, с чем предстоит столкнуться сертификационной программе. Одно дело, когда работодатель должен показать аудитору расчетные ведомости или принципы кадровой политики, и совсем другое – предоставление гарантий, что рабочие смогут осуществлять свое право на организацию профсоюзов, им будут выплачивать оговоренные сверхурочные и они будут в безопасности на рабочем месте. Нора Ферм из Международного форума защиты прав трудящихся (МФЗПТ) указывает на то, что в рамках программы «VeriFlora» необходимо не просто настаивать на соблюдении цветоводами трудового законодательства своей страны, но ужесточить требования к трудовым нормативам. «Эквадору нужна цветочная индустрия, – объяснила Ферм. – Она создает много рабочих мест. С появлением сертификации жизнь рабочих на многих плантациях улучшилась. Однако некоторые из сертификационных программ всего-навсего выдают призы за соблюдение местных законов. Но законы должны соблюдать все работодатели в любом случае, а сертификационной программе следует поощрять только тех, кто делает нечто большее». В настоящее время МФЗПТ пересматривает стандарты «VeriFlora» и дает рекомендации по ужесточению требований к рабочим условиям. Следующим шагом будет получение аккредитации в Американском национальном институте стандартов (АНИС), которое позволит программе стать не только национальным, но и мировым стандартом в индустрии.

Приобретение репутации необходимо для успеха «VeriFlora». «Речь идет не о каком-нибудь цветоводе из Эквадора с тремя акрами земли, – сказал мне Стивенс. – Мы не просто маргинальное движение эколиберальных хиппи. В дело вовлечены большие игроки». В программе участвуют главный оптовик Соединенных Штатов «Delaware Valley Wholesale Florist» и «Sierra Flowers», один из главных канадских дистрибьюторов. «Sierra» продает цветы под своим собственным эколейблом уже многие годы. «Мы осознали, что степень социальной ответственности цветовода коррелирует с качеством поставляемых им цветов, – заявил Том Лекман, президент «Sierra». – И в 2000 году мы приняли решение двигаться в сторону стопроцентной сертификации. В то время мало кто слышал про сертификацию, но сегодня сертификаты получили более половины наших поставщиков». Это уже немало. «Sierra» поощряет своих поставщиков получать сертификаты, обещая приобретать цветы по фиксированным ценам в течение всего года. Это гарантирует хозяйствам постоянный доход во время получения сертификации. Том ожидает, что через несколько лет они будут продавать только сертифицированные цветы, и надеется, что «VeriFlora» примет в этом непосредственное участие. «Как только стандарты “VeriFlora” будут признаны АНИС, все изменится. Они могут стать основными стандартами индустрии».

Джералд Пролмен и его компания «Organic Bouquet» готовы к этому как никто. Пролмен, коренастый мужчина лет сорока с каштановыми волосами и в очках без оправы, на вид ничем не отличается от любого предпринимателя области залива Сан-Франциско. Он мог бы продавать компьютерные программы или недвижимость, но я не видела никого, чьи глаза при упоминании компьютерных программ загорались бы так же ярко, как глаза Пролмена, когда заходит речь о цветах. На симпозиуме по экологически ответственному цветоводству в Сан-Франциско, который финансировала его компания, он сказал следующее: «Зайдите в любой “Старбакс”. Там будет висеть небольшой плакат, говорящий о социальной и экологической ответственности. Сейчас они перешли на “этичный” экологически чистый кофе. С деловой точки зрения это означает, что шестьдесят три миллиона образованных и обеспеченных потребителей ежегодно тратят двести тридцать миллиардов долларов на товары, соответствующие социальным и экологическим требованиям. Мы называем это рынком ЗОЖОТ. ЗОЖОТ означает “здоровый образ жизни и ответственность”, и его придерживается около 30 % домохозяйств США. Из этих покупателей 85 % считают себя защитниками окружающей среды. Они с удовольствием вносят свой вклад в экологию».

Пролмен знает этот рынок. В 1989 году он основал продуктовую компанию, названную «Made in Nature». Экологически чистые продукты этой марки продавались в супермаркетах. В 1994 году эту компанию приобрела «Dole Food Company», а в 2001 году Пролмен основал «Organic Bouquet». Он и его коллеги надеются, что ЗОЖОТ-покупатели – люди, которые создают спрос на экологически чистые продукты в сетях продуктовых магазинов, – расхватают и цветы с маркировкой «VeriFlora». Если, конечно, смогут их отыскать.

Помимо «Organic Bouquet» не так много розничных магазинов, где люди могут приобрести сертифицированные цветы. «Розничные флористы – это всего лишь один из каналов сбыта, – рассказал Джефф Стивенс. – Они только часть меняющейся цветочной индустрии: все больше цветов продается в супермаркетах или онлайн». У сервисов вроде FTD («Florists’ Transworld Delivery») возникнут сложности с продажей букетов, маркированных «VeriFlora», если они не смогут гарантировать, что у каждого из их флористов в доступе окажутся сертифицированные цветы. Супермаркеты могут включить закупку только сертифицированных цветов в свои корпоративные стандарты, но при этом оставить их без маркировки, и покупатели не узнают, что приобретают цветы с сертификатом от «VeriFlora». Даже промышленные группы не спешат присоединяться. «Некоторые торговые ассоциации боятся поднимать эту проблему, – сказал мне Стивенс. – Им это сложно. Они должны представлять интересы всех клиентов, так что в принятии решений им приходится быть очень осторожными».

Пока еще зарождающаяся программа выдает сертификаты только шести хозяйствам. В двух из них я была: это «Nevado Ecuador» и «Цветочные фермы Солнечной долины».

О том, что «Солнечная долина» получила сертификат «VeriFlora», я узнала летним солнечным днем в Сан-Франциско, на симпозиуме, организованном «Organic Bouquet». Однако Майкл Кейс, ревизор, сертифицирующий цветоводческие хозяйства, не объявил об этом напрямую. Вместо этого он сказал: «Сертификат получило примерно сто двадцать гектаров цветочных хозяйств, выращивающих розы и различные полевые сорта растений. Кроме того, буквально вчера был выдан сертификат большому цветоводческому хозяйству в Калифорнии, которое выращивает лилии, ирисы, тюльпаны и фрезии». Таким хозяйством могла быть только «Солнечная долина».

Я знала, что Лейн интересуется натуральным выращиванием цветов – он поддерживал идею «VeriFlora» с самого начала. Пролмен убедил его поставлять тюльпаны в «Organic Bouquet». Лейн с некоторым беспокойством согласился. «Экологически чистые тюльпаны – это не для слабонервных», – как-то сказал он мне. Однако эксперимент продолжился, и тюльпаны «Солнечной долины» стали регулярным предложением на сайте «Organic Bouquet». Тем не менее за все время, что я провела в «Солнечной долине», Лейн ни разу не упомянул, что хозяйство проходит сертификацию, призванную сделать его если не полностью натуральным, то гораздо более экологически чистым. У меня есть все основания считать, что в своей работе «Солнечная долина» уже тогда применяла наименее токсичные химикаты. Я видела своими глазами, как хорошо Лейн обращается с сотрудниками. Однако с сертификатом «VeriFlora» об этом можно будет говорить официально. Лейн, так сказать, официально станет владельцем экологически чистого хозяйства с благоприятным рабочим климатом, с соблюдением всех формальностей. И, как все хозяйства с сертификатом «VeriFlora», он будет разрабатывать план постепенного уменьшения применения химикатов, чтобы в конце концов перейти на полностью натуральные методы. Учитывая, что «Солнечная долина» – самое крупное цветоводческое хозяйство в стране, ее пример будет важен. После симпозиума я поймала Майкла в лобби и спросила его об этом. «Я живу рядом с Аркатой, – объяснила я. – Цветовод, выращивающий лилии, который недавно получил сертификат, – это…»

«Да, – подтвердил он, – это “Солнечная долина”».

Сам процесс сертификации Майкл обсуждать отказался, потому что, если так можно выразиться, чернила на подписи еще не высохли. «Это случилось буквально вчера, – пояснил он. – Но хочу сказать, что “Солнечная долина” подходила по всем параметрам. Мы очень разборчивы в выборе участников, потому что процесс сертификации стоит дорого и отнимает много времени. Цветовод должен сам приложить усилия. Нам не нужны люди, говорящие: “Ну хорошо, скажите, что нужно сделать, чтобы получить эту бумажку”. Идея должна привлекать их еще до обращения к нам. Так что “Солнечная долина” была добычей крупной, но легкой, поскольку Лейн был уже в теме».

Майкл провел там много времени, опрашивая рабочих и наблюдая за тем, что они делают. В ирригационной системе «Солнечной долины» были установлены регистраторы, следящие за расходом воды и использованием питательных веществ, потому что перерасход может привести к истощению природных ресурсов или попаданию химикатов в водотоки или водоносный слой. Кроме того, Майкл лично осмотрел все склады в поисках химикатов, запрещенных к употреблению после маркировки «VeriFlora».

«Кое-что мы все-таки нашли, – рассказывал Майкл. – Во время моего доклада в офисе Лейна собралась вся его команда. Выяснилось, что на складах компании хранятся химикаты, про которые они даже не знали! “Мы этим уже давно не пользуемся!” – удивился Лейн. Мне пришлось ответить: “Тогда вам придется от них избавиться”. Кроме того, я нашел несколько мест, немного, но они были, где использовали слишком много воды и удобрений. “Хотите сказать, что мы тратим больше денег, чем нужно?” – спросил меня Лейн. “Получается, что так”, – ответил я. И проблема была решена».

Он достал папку, которую до этого держал под мышкой. «Только посмотрите, – сказал он, вытаскивая несколько чеков от Центра утилизации опасных отходов округа Гумбольдт. – Они отнеслись к этому очень серьезно. Вот чеки об утилизации всех запрещенных химикатов, которые были у них на складе. Они от всего избавились. Даже вот что прислали». – Он показал фотографию пустых полок. Мы оба рассмеялись. Не так просто доказать, что у тебя чего-то больше нет, но Лейн сделал все, что смог.

Рассказ Майкла о том, как в итоге Лейну удалось сэкономить на воде и питательных веществах, показал о сертифицированных цветах неожиданную правду: они могут быть более выгодны. Чем опаснее химикаты, тем больше они доставляют цветоводам неприятностей, особенно в Калифорнии, где их использование строго регулируется. Мало того что химикаты дорого стоят, каждый раз, когда у насекомых и грибка развивается к ним устойчивость, их приходится заменять еще более дорогими. Для таких химикатов существуют требования к контролю и отчетности, которые приходится соблюдать. Кроме того, цветоводы вынуждены оплачивать покупку дорогостоящего защитного снаряжения для рабочих, проводить специальный инструктаж по его использованию и закладывать все больше времени до повторного входа в теплицы после опрыскивания. Даже создание благоприятных условий работы персонала (необходимое для получения сертификата), которое на первый взгляд может дорого обойтись (сюда входит оплачиваемый декретный отпуск, льготы и надбавки, а также школы и ясли рядом с производством), все равно может принести выгоду, если говорить о повышении продуктивности труда и сокращении текучки кадров. Владельцы цветоводческих хозяйств надеются, что покупатели захотят платить больше за сертифицированные цветы. Но даже если это окажется не так, все равно найдется способ извлечь выгоду. Самый главный барьер, который придется преодолеть, – представление о том, что для цветоводов не существует подходящих экологически чистых альтернатив.

Я встретилась с Памелой Мэррон, владелицей компании «AgraQuest», разрабатывающей биологические пестициды для выращивания экологически чистой продукции. «Некоторые цветоводы ориентируются сугубо на стоимость продукта, – сказала она мне. – Если сравнивать с химическими пестицидами, то мы находимся в среднем и высоком ценовых сегментах. Но с учетом стоимости трудозатрат разница начинает бросаться в глаза».

Компания, принадлежащая Памеле, собирает и коллекционирует микроорганизмы, обладающие пестицидной или фунгицидной активностью. «Когда я основала эту компанию, – рассказала владелица, – мне не приходило в голову, что я столкнусь с сопротивлением по поводу применения биопестицидов со стороны фермеров, дистрибьюторов и даже университетских ученых. Я думала, это будет легче легкого. Однако есть мнение, что биопестициды – это чушь и органические продукты на самом деле не работают. Удивительно, но при этом никто не пытается отрицать, что многие из лекарств для людей сделаны на основе натуральных продуктов. В частности, тот же аспирин был выделен из древесной коры. Гликозиды наперстянки, противомалярийные препараты, антибиотики – все они изначально имели натуральное происхождение».

Конечно, натуральные ингредиенты могут быть весьма неоднозначны. В древнем Китае, Древних Греции и Риме земледельцы использовали невероятно токсичные пестициды на основе мышьяка. Три сотни лет назад окисью мышьяка травили муравьев, и до сих пор ее периодически применяют для этих же целей. Некоторые современные органические технологии тоже имеют многовековые корни: еще древние китайцы использовали экстракт хризантем, называемый пиретрумом, который сегодня широко употребляется в качестве органического пестицида. Во времена античности греки и римляне использовали в сельском хозяйстве серу – еще один продукт умеренной токсичности, который и сейчас применяют в борьбе с мучнистой росой астр, хризантем и других цветов.

В XIX веке, когда цветоводы начали строить большие теплицы и искать более легкие способы борьбы с насекомыми-вредителями, они обратили внимание на химические вещества на основе мышьяка. В то время одним из самых распространенных пестицидов стала «парижская зелень» смесь изумрудно-зеленого цвета, которая также использовалась как пигментная основа для красок, обоев и ткани. Однако тогда еще не знали, насколько эта краска может оказаться опасной в теплице и дома. Если на окрашенной поверхности при влажной погоде вырастала плесень, она вступала в реакцию с пигментом, выделяя отравляющие пары. Эти пары были настолько ядовиты, что историки до сих пор на полном серьезе обсуждают, что, может быть, это они, а не рак желудка (как предполагали в то время врачи), послужили настоящей причиной смерти Наполеона. В сельском хозяйстве тогда вовсю использовали «парижскую зелень», опрыскивая ею не только цветы, но и пищевые продукты. Ее даже выливали в пруды и озера, чтобы помешать размножению комаров.

В конце концов во времена Второй мировой войны препараты на основе мышьяка постепенно перестали использовать и перешли на новые синтетические химикаты, которые избавили растениеводов от ряда проблем с вредителями, но создали новую угрозу для здоровья и окружающей среды. В 1939 году появился инсектицид ДДТ. В Штатах его запретили использовать в 1972-м, после того как начался массовый мор среди птиц. Органофосфаты, во время Второй мировой войны разрабатываемые как нервно-паралитический газ, до сих пор применяются в качестве пестицидов. Самый известный из существующих препаратов называется «карбофос». Однако применение органофосфатов подвергается все большей критике из-за своего токсичного воздействия на людей. Некоторые растениеводы начали понимать, что затраты на сельскохозяйственные химикаты, защитное снаряжение для рабочих, обучение, ограничения и отчетность, не говоря уже об общественном мнении и вреде, наносимом окружающей среде и людям, могут существенно превышать получаемую выгоду.

Именно поэтому исследовательская команда Мэррон начала поиски, переворачивая компостные кучи и соскребая плесень с древесной коры, пытаясь найти организмы, которые можно использовать для создания нового поколения органических пестицидов. Чтобы найти работающие варианты, «AgraQuest» создала каталог и протестировала более двадцати трех тысяч различных микроорганизмов. «Наш первый продукт, “Серенада”, имеет бактериальное происхождение, – рассказала Памела. – Это Bacillus subtilis, штамм, который мы нашли в персиковом саду во Фресно. Один из землевладельцев, вложившихся в нашу компанию, позвонил и сказал: “Знаете, на этом поле никогда не бывает бурой гнили”. Мы приехали и взяли пробу земли возле деревьев. Дойдя до лаборатории, я выложила почву в чашку Петри, и она подавила рост всех находящихся там микроорганизмов. Судя по всему, микробы, содержащиеся в этой почве, ингибировали действие всех остальных. Мы обнаружили, что эти бактерии вырабатывают определенные липопептиды с антибактериальным и антигрибковым действием. Теперь мы продаем Bacillus subtilis в пятнадцати странах и готовим их на продажу для цветоводов Колумбии и Эквадора».

Мэррон была удивлена, сколько пестицидов используется в цветочной индустрии даже после того, как цветы срезают. «Я не знала, что цветы нужно обмакивать в фунгицид, пока один из наших клиентов не задал вопрос, как для этого использовать наши продукты, – рассказала она, – я даже переспросила: «Вы что, их правда туда макаете?» В итоге пришлось добавлять инструкции, как использовать продукты нашей марки».

Кроме того, «AgraQuest» разработала окуривание против серой гнили, действие которого продолжается, когда обработанный цветок покидает ферму. Когда розу пакуют, на ней может не быть неприглядных серо-бурых пятен, но они появятся позже, к тому времени, как цветы уже попадут к покупателю. Для борьбы с этим «AgraQuest» разработала фумигант под названием «Арабеск» на основе грибка (недавно открытого рода и вида), растущего на древесине коричного дерева в Гондурасе. Попадая в воду, этот грибок вырабатывает газ, который действует как мощное противогрибковое средство. Так что сотрудники Мэррон пакуют этот грибок в чайные пакетики. Если их намочить и положить в коробку с цветами, то выделяющийся газ будет убивать грибок и насекомых во время транспортировки.

Органические пестициды подходят не только растениеводам, которые используют сугубо экологически чистые технологии. Использование биопестицидов между химическими опрыскиваниями может замедлять формирование устойчивости у микробов и вредных насекомых. Чем реже используются химикаты, тем дольше к ним формируется устойчивость, так что может пройти гораздо больше времени, прежде чем фермер будет вынужден сменить продукт. Однако, как поторопилась напомнить Мэррон, независимо от способа использования биопестицидов, экологически чистое сельское хозяйство – это не только опрыскивание урожая. Необходимо обучать рабочих распознавать проблему как можно раньше и предотвращать распространение инфекции до того, как она выйдет из-под контроля. «Растениеводы говорят, что рабочих сначала отправляют на экологически чистые посадки и только после этого переводят на традиционные культуры. При этом работой настолько сложно руководить, что биопестициды используют только в крайних случаях. Опрыскивать урожай раз в неделю химикатами гораздо проще».

Однако у биопестицидов есть другое преимущество: их можно применять до самого сбора урожая, так как они не оставляют вредных следов. «Конечно, это более важно в случае фруктов и овощей, – сказала Мэррон, – мы не едим цветы. Но если покупатели в курсе, что на цветах, которые попадают домой, остаются химикаты и они в любом случае будут вдыхать этот запах, то начинают понимать, почему лучше выбрать экологически чистые цветы».

Я снова подумала про Майами и миллионы цветов, наводняющие страну. Одно дело, когда экологический сертификат получает большое местное цветочное хозяйство вроде «Солнечной долины», чтобы распространять свой продукт через экологически ответственные сети розничных магазинов вроде «Whole Foods» или «Trader Joe’s». Но что насчет всех этих цветов из Латинской Америки? В цветочном магазине трудно отличить одну красную розу от другой. Можно никогда не узнать, что покупаешь Forever Young, выращенную «Nevado Ecuador» и срезанную три дня назад. Если покупатель не знает даже этого, как он может беспокоиться о том, приобретает он цветы с сертификатом или без? В таком случае почему латиноамериканские цветоводы должны думать о программах сертификации для поставки цветов в США?

Было бы легко сказать, что сертифицированные цветоводы в Эквадоре и Колумбии просто отвечают требованиям рынка, выращивая цветы с маркировкой Макса Хавелаара для Швейцарии и MPS-сертифицированные цветы для Голландии. Однако здесь задействовано нечто большее, чем просто беспристрастное веление рынка. Сертифицированные цветоводы, с которыми я встречалась, с самого начала были заинтересованы в создании благоприятной рабочей обстановки и экологически чистого производства, так что сертификационные программы лишь дали им общий язык для описания и рекламы того, чего они бы хотели добиться. Герман Чирибога из Эквадора, владелец экологической фермы для разведения роз под названием «Biogarden La Pampa», говорил об этом так: «Мы уже были на этом пути. Растили натуральное. Экологически чистое. Мы хотели участвовать в подобной программе. Джералд Пролмен спросил нас, не хотим ли мы связаться с кем-нибудь, кто может выдать нам соответствующий сертификат. Мы согласились. В нашей работе от этого изменилось совсем немногое. Но в итоге мы стали первыми производителями экологически чистых роз».

О своем желании выращивать экологически чистые розы он рассказал на симпозиуме, организованном «Organic Bouquet». После выступления представителей экологических групп и защитников трудовых прав, демонстрировавших слайды с ужасными условиями на цветочных фермах, Герман вывел на экран слайд с маленькой девочкой, стоящей возле розовых кустов. «Нет, это не демонстрация детского труда, – произнес он под нервный смех зрителей. – Это моя внучка. Мы обосновались на ферме и, конечно же, хотим жить в лучших условиях. В тех условиях, которые мы сможем разделить с нашими рабочими».

«У нас уже есть три сертификата, – продолжил он. – Первый – от USDA, о ведении экологически чистого хозяйства. Второй был получен в Германии и позволяет нам продавать экологически чистые цветы в Европу. А третий сертификат нам предоставила сама природа, – сказал он, показав слайд с птичьим гнездом, построенным в ветвях розового куста, растущего в теплице. В нем лежало два крохотных ярко-голубых яичка. – На одной из наших роз птица свила гнедо. Значит, мы все делаем правильно. Инстинкт говорит ей, что здесь она в безопасности. Она вывела птенцов прямо посреди теплицы. Никто не помогал ей, но никто и не навредил».

«Это не так просто, – заключил свое выступление Герман. – Если на ферме случается проблема, экологичные решения отнимают больше времени. Чтобы соответствовать экспортным стандартам, нам приходится избавляться от больных кустов». Экологически чистым хозяйствам вроде «Biogarden» приходится обрезать или выбрасывать от 30 до 40 % урожая цветов, если те начинают выказывать ранние признаки заболевания или заражения. Я вспомнила высказывание Лейна об экологически чистых тюльпанах. Действительно, это и впрямь занятие не для слабонервных.

Я побывала на фермах Роберто Невадо в Эквадоре, когда они проходили сертификацию от «VeriFlora». «Nevado Ecuador» находится в регионе Котопахи к югу от Кито, где укрытый снежной шапкой вулкан с тем же названием возвышается почти на шесть километров над уровнем моря и закрывает собой горизонт. Эта область с ее широкими равнинами, хорошей почвой и доступными рабочими руками местных сельчан и жителей областной столицы – Латакунги, стала вторым по значению цветоводческим регионом после Каямбе.

Девизом «Nevado Ecuador» является «Розы по совести». На стенах висят дипломы, подтверждающие эту фразу: у компании есть сертификаты швейцарских, немецких, голландских и эквадорских программ. Теперь к ним добавился и сертификат новой американской программы «VeriFlora». «Nevado Ecuador» ставит перед собой цель оставаться самой сертифицированной компанией в мире. Как только появляется новый сертификат, они сразу же подают на него. Не всегда просто соответствовать различным стандартам других стран, одна только бюрократия может стать серьезной головной болью. Но «Nevado Ecuador» остановить невозможно, и на длинной, добела отмытой стене из шлакоблоков за производственным цехом вывешены сертификаты всех программ, в которых они участвуют.

Сначала я удивлялась, что самая сертифицированная в мире компания так похожа на другие цветочные фермы. Здесь тянулись все те же ряды арочных теплиц, росли все те же кусты роз, вознося бутоны высоко над моей головой, из колонок доносилась все та же популярная музыка. (Некоторые владельцы считают, что определенный вид музыки заставляет цветы расти быстрее, но большинство согласны с тем, что для растений лучше всего подходит музыка, которая нравится рабочим.) В некоторых теплицах розы росли на гидропонике (единственный раз, когда я видела такое в Эквадоре, но по большей части было трудно отличить эту ферму от соседских). В производственном цеху я была вынуждена спросить, почему рабочие почти не носят защитное снаряжение, только резиновый фартук и перчатки. В ответ один из менеджеров улыбнулся и ответил: «Если не используешь химию, то и защита не особо нужна». Именно тогда я поняла, что разница на самом деле не в том, что можно увидеть, а в том, что незаметно. То, чего здесь не делали, было настолько же важно, как и то, что делали.

При использовании менее токсичных пестицидов заходить в теплицы можно через меньшие промежутки времени после опрыскивания. Если тщательно ухаживать за кустами, то после сбора урожая нужно обмакивать в фунгицид меньшее количество роз, а среди фунгицидов использовать наименее токсичный. Как и в любом элитном цветочном хозяйстве, в «Nevado Ecuador» высаживают около двадцати восьми тысяч кустов на акр, что позволяет добиться лучшей циркуляции воздуха, а также уделять больше внимания каждому растению. Кроме того, компания уменьшила количество сортов в своем каталоге до тридцати пяти, но среди них я узнала множество своих новообретенных любимцев. Здесь выращивали лаймовую Limbo, трехцветную – розово-кремовую с переходом в зеленый – Esperance и Red Intuition – красную розу с темными прожилками на лепестках, будто обрызганную багряной краской.

Red Intuition – хороший пример розы класса люкс, которую почти невозможно встретить в США. У каждой из них огромный бутон на абсолютно прямом полутораметровом стебле. В «Nevado Ecuador» эти розы были выставлены прямо на полу в литых стеклянных вазах – это чуть ли не единственный способ показать их во всей красе. Поставить такие розы на стол можно разве что в огромном банкетном или бальном зале.

Эти цветы отправляются на российские рынки, где популярны подобные розы класса люкс. В Россию «Nevado Ecuador» поставляет около 30 % своего товара. Почти все остальное отправляется в Европу. Как я выяснила позже, в США мало кто представляет, что делать с такими цветами. На симпозиум в Сан-Франциско, организованный «Organic Bouquet», «Nevado Ecuador» привезла какое-то количество этих роз. В конференц-зале по обеим сторонам кафедры стояли те самые стеклянные вазы, наполненные невероятно длинными Red Intuition.

Когда симпозиум закончился, я, взяв одну розу, прошла сквозь Ферри-билдинг (рынок в заливе, где находятся фермерские рынки и несколько дорогих бутиков, в том числе те, что продают икру и разнообразные грибы). Розу мне приходилось держать на весу, прижимая к себе, чтобы она не волочилась по полу, так что казалось, будто она почти с меня ростом. Никогда до этого я не привлекала столько внимания. Люди не стеснялись показывать свое изумление. Посетители кафе оглядывались и тыкали в меня пальцем. Не успела я сделать несколько шагов, как кто-то остановил меня и спросил, откуда эта роза. «Из Эквадора», – ответила я. С тем же успехом я могла сказать, что она с Луны. В этом цветке экзотическим было все: размер, окраска лепестков, страна происхождения и даже количество сертификатов.

По стандартам коммерческого цветоводства, «Nevado Ecuador» – небольшая компания. Хозяйство занимает всего тридцать гектаров и выращивает двадцать миллионов роз в год, из которых два миллиона отправляются на рынок США. В ней работает всего четыреста рабочих, каждый из которых получает оговоренные в многочисленных сертификатах социальные льготы и пособия. У этих рабочих есть право на создание профсоюзов и предъявление претензий, они получают дополнительную защиту при работе с пестицидами и при других видах профессиональных опасностей, а также от харассмента и принудительных сверхурочных работ. Наем на работу через субподрядчиков запрещен в целях гарантии того, что рабочие смогут получать доплату за выслугу лет. Кроме того, рабочие на фермах «Nevado Ecuador» сразу же получают доступ к системе социального страхования Эквадора, которая включает выплату компенсаций, назначение пенсий в результате потери кормильца и за выслугу лет. Две трети рабочих живут достаточно близко, чтобы ходить на работу пешком или ездить на велосипеде. Компания обеспечивает рабочих обедом, комнатой отдыха, медицинскими и детскими дошкольными учреждениями. С отчислений, получаемых с программы Макса Хавелаара, рабочие открыли в своей деревне интернет-кафе.

Возможно, эти скромные блага не значат ничего особого для работающего американца, но «Nevado Ecuador» прилагает усилия, чтобы стать хорошим работодателем для своего трудового коллектива, а также дать рабочим возможность вложить что-то свое, сделать их видимыми в этой зачастую анонимной индустрии.

На каждый букет роз «Nevado Ecuador» наклеен стикер с надписью «“Nevado Ecuador”. Розы по совести». Ниже строкой: «Сделано руками», и оставлено место, куда человек, работавший с этими розами, вписывает свое имя. Обычно это женщины. Каждая из них делает это перед тем, как отправить розы во внешний мир. Стикер говорит о том, что важен каждый человек, работающий с этими розами. Я не знаю, кто сшил мои синие джинсы или собрал клавиатуру моего компьютера, но я знаю имя женщины, собравшей для меня букет роз, и это заставляет огромный цветочный рынок казаться немного меньше и ближе. Именно об этом пытается сказать своими розами «Nevado Ecuador».

Однако все эти сертификационные программы не обходятся без своих критиков. Фелисити Лоренс, корреспондент «Guardian» из раздела по защите прав потребителей, вызвала целую бурю материалом «Почему я не подарю “этичные” цветы своей маме», опубликованным 5 марта 2005 года. В нем Фелисити утверждала, что даже сертифицированные фермы нарушают трудовые нормативы (например, заставляя людей работать сверхурочно), когда перед праздниками значительно возрастает спрос на цветы, потому что «каждый должен принести в этот день обязательную цветочную дань». В своей статье Фелисити подвергла критике британский Фонд этичной торговли («Fairtrade Foundation»). Эта организация выдала лицензию крупной компании, нанимающей «большие группы мигрантов, завлеченных в этот район перспективами работы в сельскохозяйственных компаниях и поэтому вынужденных ютиться в трущобах». Журналистка описывала обстановку, совсем не похожую на «поселения, которые представляют себе покупатели, доплачивающие за “этичный” товар». В своей статье она интересовалась, почему покупатели должны платить больше, чтобы у рабочих было «хорошее жилье, нормированная рабочая неделя и достойная заработная плата», если все эти траты с самого начала обязан нести хозяин, получающий доход от своего предприятия. «Если мы вовремя не спохватимся, – писала она, – то обнаружим, что груз “этичного поведения” переложили на покупателя. Мы окажемся перед выбором: либо полки с дорогими товарами для тех, кто достаточно богат для “этичных” покупок, либо полки с обычными, сделанными без соблюдения каких-либо прав товарами – для тех, кому наплевать, или для тех, кто не может позволить себе что-то другое».

Фонд этичной торговли ответил, что все его предприятия-участники должны соблюдать ограничения рабочей недели даже в «горячее время», и указал, что рабочие нуждаются в одинаковой защите как на больших предприятиях, так и на маленьких. Кроме того, разница в цене на «этичные» товары, которую платят покупатели, направляется непосредственно рабочим, а не владельцам хозяйств, в качестве компенсации за нормальные условия труда и предоставляемые льготы.

Однако далеко не все цветоводы стремятся становиться «экологически чистыми». Ли Мерфи, бывший президент Калифорнийской комиссии цветочной индустрии, представляющей цветоводов Калифорнии, считает, что, используя натуральные методы, вырастить коммерчески выгодный продукт почти невозможно. Для цветоводов, выращивающих часть своей продукции «экологически чистым» способом, это всего лишь маркетинговый ход. Когда я спросила, выращивает ли кто-нибудь из его организации экологически чистые цветы, он ответил: «Экологически чистые цветы растут у мамы с папой на участке. Те идут и собирают насекомых руками».

«Наши химикаты настолько безобидны и безопасны, что ими не так просто убить даже насекомых, – продолжил он. – Как они могут навредить людям? Мы говорили о бромистом метиле. Если кто-нибудь принесет мне бургер с бромистым метилом, то я его съем. Сейчас все обсуждают вред пестицидов, но до их появления мы даже думать не могли о продовольственной безопасности».

Если на то пошло, по мнению Мерфи, экологические ограничения скорее создают трудности для калифорнийских цветоводов и дают преимущество Латинской Америке, где этих ограничений нет. «Если срезать розу на два часа позже, то она из сорокацентовой превратится в десятицентовую, потому что раскроется слишком сильно и плохо переживет доставку, – объяснил он. – Да, после опрыскивания в теплицу нельзя входить двое суток, но цветы надо проверять дважды в день, иначе придется выкидывать весь урожай. Последние четыре года мы просто не можем не нарушать какой-нибудь из принятых законов. Если цветоводы, которых я представляю, будут все соблюдать, то попросту разорятся».

Мерфи поддерживает разработку стандартов более надежного защитного оборудования для рабочих, которое позволит скорее возвращаться в теплицы после опрыскивания. В то же время он является сторонником измерения остаточных следов обработки пестицидами. По его словам, тогда покупатели смогут убедиться, что у американских цветов остаточный пестицидный след гораздо меньше, чем у латиноамериканских. К сожалению, Общество американских флористов не поддерживает его точку зрения, поскольку в него входят представители розничных магазинов, которые продают как местные, так и латиноамериканские цветы.

«Я считал Питера Морана из Общества американских флористов своим другом, – сказал Мерфи. – Но когда мы продвигали тестирование остаточного содержания химикатов, Общество американских флористов заявило: “Нет, это невозможно. Нам придется признать, что у нас есть проблемы”. И нам пришлось отступить».

Слова Морана о том, что Общество американских флористов не поддерживает позицию «VeriFlora» и программы по производству экологически чистых продуктов, недавно процитировали в «E/The Environmental Magazine». «Я не вижу в цветочных хозяйствах тех проблем, о которых пишут в газетах, – заявил он. – Цветы не едят, это не пища». Закупщики, которых он представляет, также не особенно торопятся продавать своим покупателям цветы с сертификатами. Я опросила десяток флористов, спрашивал ли их кто-нибудь когда-нибудь об экологически чистых цветах. Или, может быть, люди просто хотели узнать, откуда взялись цветы, которые они покупают? Ни один не смог припомнить подобных вопросов. Даже если бы какой-нибудь покупатель спросил что-то подобное, большинству флористов пришлось бы признаться, что у них в магазине нет ни единого «экологически чистого» бутона.

Как ни парадоксально, может оказаться, что самые сертифицированные цветы в Соединенных Штатах будут куплены людьми, которые об этом даже не догадаются. За них примет решение сеть розничных магазинов вроде «Whole Foods», закупая цветы у хозяйств, которые будут отвечать требованиям компании. Покупатели могут догадываться, что цветы из «этичного» магазина выращены в экологически чистых и социально ориентированных условиях, но большинство из них все равно выберет яркий букет тюльпанов или роз только потому, что они красиво выглядят. Или потому, что цветы подойдут к убранству званого обеда. Или поднимут настроение подруге. Или подойдут для попытки загладить обиду или признаться в любви, для которых иногда так сложно подобрать слова.

От цветов ждут слишком многого – все вышеперечисленное плюс обязательную безопасность рабочего места и рациональное использование окружающей среды. Но если я за все это время и узнала что-нибудь о цветах, так это то, что они сильнее, чем кажутся. Цветочная индустрия говорит нам, что где-то существует цветок, который станет таким, как мы пожелаем. И я знаю место, куда можно поехать, чтобы увидеть все, что цветоводы и селекционеры сотворили с цветами в попытке исполнить все наши желания. Пришло время отправиться на знаменитый голландский цветочный аукцион.

Глава 8

Голландский аукцион

Я проснулась в пять утра и уставилась в потолок своей комнаты в амстердамском отеле. Улицы как раз затихли: пьяные студенты, всю ночь рассекавшие по каналам на взятых напрокат лодках, наконец угомонились. В Амстердаме просыпаются поздно. Я оделась и осторожно, стараясь не разбудить хозяина, ночующего на первом этаже, прокралась через лобби на темную пустую улицу. Кофейни на пути к автобусной остановке начнут работать только через несколько часов. Как бы мне ни хотелось кофе, я понимала их нежелание открываться до рассвета. Однако, если нужно встретиться с кем-то, работающим в цветочной индустрии, придется подниматься именно в столь ранний час. И даже когда в конце концов к шести или семи утра ты доберешься до места встречи, моргая от лучей внезапно вставшего солнца и пытаясь вспомнить, зачем вообще здесь оказалась, твой визави будет выглядеть раздраженно, будто потерял уже добрую половину дня.

Я направлялась в Алсмер[61], чтобы посмотреть на знаменитый голландский цветочный аукцион. У этого известного всему миру высокотехнологичного и скоростного способа продажи цветов было довольно скромное начало. В 1911 году в амстердамском пригородном кафе собрались несколько флористов. Им пришла в голову идея устроить цветочный аукцион, чтобы лучше контролировать процесс оценки и продажи своего товара. Предприятие они назвали «Bloemenlust»[62]. Вскоре рядом образовался еще один, конкурирующий аукцион (в истории цветочных рынков всегда так – где один, там и второй), и теперь каждый день после окончания торгов цветы грузили на велосипеды и лодки, чтобы доставить их покупателям по узким голландским каналам и еще более узким улочкам. Уличные торговцы добирались сюда на поезде и увозили товар обратно на нем же. Когда наконец все начали пользоваться грузовиками, то в лучших традициях голландского эгалитаризма[63] оба аукциона купили машины вскладчину. Так продолжалось до 1968 года, пока аукционы, процветавшие бок о бок, не слились в один, образовав широко известный в настоящее время «Bloemenveiling Aalsmeer» – самый большой из основных цветочных аукционов Нидерландов, работающий круглый год.

Автобус до Алсмера провез меня по амстердамским улицам, где окна все еще прятались за закрытыми ставнями, и направился на юг, мимо аэропорта. Мир наконец начал оживать: на шоссе мы обогнали несколько десятков грузовых фур, везущих цветы на аукцион или с аукциона. Некоторые из них были оклеены теми же логотипами цветочных хозяйств и дистрибьюторов, что и в Майами. Эта стадия – после того, как цветы покинут место, где их растили, и до момента, когда кто-нибудь поставит их дома в вазу, – удивительна своей сложностью и длиной. Цветок может провести неделю, блуждая по лабиринту складов, аэропортов, аукционов и оптовых рынков, и выйти из этого утомительного путешествия почти таким же свежим, как в день, когда его сорвали.

Существование аукциона вроде алсмерского подчеркивает главное различие между цветами, предназначенными для европейских рынков, и теми, что продаются в Соединенных Штатах. Цветы, что я видела в Майами, приезжали сразу отовсюду. Их везли грузовиками, поездами и самолетами на оптовые рынки, в распределительные центры, сборщикам букетов, розничным торговцам и даже непосредственно покупателям. В США нет единого централизованного рынка продажи цветов. Но цветы, прилетающие в аэропорт Схипхол, что неподалеку от Амстердама (он служит основной точкой прибытия для всех европейских цветов), почти все направляются в Алсмер. Это самый главный центр цветочной торговли, обслуживающий большинство европейских рынков. Часть товара также уходит в Россию, Китай, Японию и даже США (только двести пятьдесят миллионов цветов, 5 % от объема продаж на голландском аукционе, отправляются в США, где составляют, соответственно, всего 6 % от продаж в стране). Сюда доставляют цветы из Кении, Зимбабве, Израиля, Колумбии, Эквадора и европейских стран, превращая аукцион в нечто вроде глобального цветочного перевалочного пункта. Во всем мире каждый цветочный рынок следит за голландским аукционом, этой движущей силой торговли, которая устанавливает стандарты и определяет общемировые цены. Если вы задались целью узнать, какая судьба ожидает цветок на рынке, то рано или поздно окажетесь здесь.

К тому времени, как мой автобус подъехал к большому круговому разъезду у главного входа на мероприятие, прошла и правда уже половина аукционного дня. Цветы и комнатные растения начали прибывать еще с полуночи, и торги стартовали до рассвета. Когда я вышла из автобуса, вокруг был цветочный час пик: под утренним солнцем оглушительно ревели фуры, из конца в конец аукционного комплекса бегали люди. Посреди маленького городка Алсмера это место выглядит сущим монстром. Оно занимает почти сто восемьдесят гектаров, больше, чем оба Диснейленда[64] вместе взятых. Из двадцати тысяч населения здесь работает половина. Аукцион и сам выглядит как город, который никогда не спит. Этот комплекс зданий служит не только для проведения торгов, но и чем-то вроде распределительного центра. Здесь, в Алсмере, находятся офисы, склады и погрузочные площадки всех основных цветоводческих и оптовых компаний; 20 % срезанных цветов в мире продается именно в этом месте, а всего через систему голландских аукционов проходит примерно половина мировых цветочных поставок.

Наташа Ван де Польдер любезно согласилась провести экскурсию по аукциону в Алсмере и представить меня поставщикам и участникам торгов. Мы встретились в светлом, заполненном цветами лобби, и она повела меня к сети подмостков-мезонинов над складом, под которыми в ожидании очереди на аукцион выстроились тележки с цветами. Внизу было бы невозможно что-нибудь показать: тележки с цветами двигались так быстро, что сложно было не врезаться в проезжающую мимо паллету с тюльпанами. Не говоря уже о том, что каждый год сюда съезжаются сотни тысяч туристов понаблюдать за развертывающимся спектаклем. Поэтому на происходящее в основном смотрят сверху. Даже аукционные залы со стеклянными стенами сделаны так, чтобы держать людей подальше от складского этажа: они устроены наподобие университетских аудиторий. Въезд для тележек находится внизу, а участники торгов заходят с подмостков, через отдельные входы. Ряды сидений в аукционных залах спускаются амфитеатром, позволяя участникам смотреть вниз, на цветы. Вход находится в самой высокой точке. Трудно описать масштаб происходящего. Глядя вниз, я различала, что стоит на тележках: обычно на них помещалось три стопки коробок с цветами, по девять коробок в каждой стопке, но сами цветы из-за расстояния сливались в красную или розовую массу. Как будто я смотрела сверху на терминал аэропорта. Все двигалось очень быстро, согласно какой-то строгой системе, которую, тем не менее на первый взгляд, было сложно понять. Что-то постоянно прибывало и отъезжало. Что-то меняло направление, а что-то – нет. Это была самая запутанная и сбивающая с толку система продажи цветов, которую можно представить. Каждый день через нее проходит девятнадцать миллионов стеблей.

Я стояла на подмостках вместе с Наташей и смотрела на тележки, заезжающие в залы, а затем змеящимся караваном выбирающиеся обратно в направлении погрузочных площадок, где цветы рассортируют и упакуют. В отличие от цветов, прибывающих в Майами, которые остаются в своих коробках, пока не доберутся до пункта окончательного назначения, в Алсмере цветы вынимают и ставят в крепкие квадратные белые ведра с логотипом аукциона. На виду оказывается каждый лист и каждый лепесток. Так цветы выглядят более уязвимыми и меньше похожи на обычный груз. Я попыталась представить, какая их ждет судьба. Предо мной были миллионы стеблей, каждый из которых может олицетворять веселье, пожелания счастья, романтику и даже извинения с сожалениями. Что ждет эти цветы, когда они в конце концов окажутся в чьем-то доме? Чьи ошибки им предстоит исправить? Кого им предстоит ободрить или соблазнить?

Наташа абсолютно не обращала внимания на море цветов, колышущееся под нами. «Не возражаете, если я закурю?» – спросила она с сильным голландским акцентом, потянувшись за зажигалкой в карман пиджака.

«А как же цветы?» – удивилась я. Прямо под нами тысячи желтых и оранжевых подсолнухов ждали своей очереди перед часами аукциона. Вряд ли им пошло бы на пользу пассивное курение.

Наташа рассмеялась. Ох уж эти глупые американцы. «У цветов нет носа, – сказала она. – Ничего с ними не случится».

Пришел черед подсолнухов. Тележки – три сотни стеблей в ведрах или коробках на каждой – резкими толчками двинулись к ближайшему залу, где ждала толпа оптовиков, чтобы начать за них торг. На сегодня это был последний лот подсолнухов. Я глянула на складской этаж, простирающийся почти на два с половиной гектара. Вдалеке висела синеватая дымка. Я поняла, что с момента, как приехала в Алсмер, ни разу не почувствовала запах цветов. Если здесь и был какой-то запах, то разве только почти неразличимый аромат склада: цементного пола, картонных коробок, выхлопа двигателей и – он здесь отчетливо ощущался – сигаретного дыма.

«Да-да, – ответила я Наташе. – Конечно, закуривайте».

Наташа работает на аукционе уже десять лет. Она занималась инспекцией контроля качества и работала в администрации, а в последний год отвечает за связи с общественностью в этом крупнейшем в мире цветочном магазине. Очень похоже на весьма невероятную работу, такую, с которой потом по вечерам не хочется уходить домой. Пока мы шли по подмосткам, я спросила ее, приносит ли она домой цветы.

«Нет», – ответила Наташа.

И больше ничего не добавила. У нее был достаточно хороший английский, но все же не на свободном уровне, а я совсем не знала голландского. Я подумала, что, наверное, она не поняла вопроса. «Правда? – переспросила я. – Может быть, вы приносите иногда что-нибудь домой, порадовать близких?»

«Нет, – повторила она. – Мой бывший муж был закупщиком на местных торгах. Пока мы были вместе, у нас не переводились цветы. Он мог забирать домой любой не очень свежий товар».

«И цветы вам надоели?» – уточнила я.

«Для меня это было слишком. Дом был заполнен цветами. Понимаю, что в это трудно поверить».

Я попыталась посочувствовать тому, что муж приносит жене слишком много цветов. «Дайте угадаю: он приносил только то, что доставалось ему бесплатно?» – сообразила я.

«Ja, – подтвердила Наташа. – Это было чудовищно. Я перестала любить цветы».

Наташа не сказала, почему они развелись, а я воздержалась от расспросов, но не могла не подумать, что наткнулась на первый известный мне брак, который цветы, вместо того чтобы укрепить, разрушили. Наташа подвела меня к шкафу-витрине, где какой-то цветовод выставил новые сорта альстромерий самых невероятных оттенков, которые я когда-либо видела, – от кремовых и лимонных до лососевых, алых, мандариновых и пурпурных. Ведро с цветами выглядело так, будто на него приземлилась стая тропических бабочек. Это было не так далеко от истины, ведь альстромерия – южноамериканский цветок, растущий в дикой природе на холодных горных хребтах Перу и Чили. В цивилизованном мире о них узнали благодаря шведскому натуралисту барону Класу Альстрёмеру, ученику Карла Линнея. В XVIII веке он обнаружил эти цветы в Испании, куда их завезли из Латинской Америки. Альстромерии относятся к порядку лилиецветных (также их называют перуанскими лилиями), они похожи на лилии в миниатюре.

Во многом альстромерии – типичные представители выращиваемых на продажу цветов: из Латинской Америки их завезли в голландские теплицы, где гибридизировали согласно стандартам цветочной индустрии. Цветоводы любят их за длинные, удобные в транспортировке прямые стебли, которые легко срывать. Кроме того, альстромерии можно собирать, когда цветы еще не раскрылись. Флористы и рядовые покупатели их любят за яркие цвета и долгую жизнь в вазе (обычно к концу второй недели из букета в живых остаются только они). Если нужно назвать цветок, который безукоризненно ведет себя на любом этапе производственного процесса, можно смело вспоминать альстромерию. Я встала перед стеклом, как прикованная. «Это мои любимые», – сказала Наташа.

«Но даже они вам не очень нравятся», – попыталась угадать я.

«Верно, – подтвердила она. – Предпочитаю растения в горшках».

На алсмерском аукционе продаются и комнатные растения. Девять миллионов горшков с плющом. Тринадцать миллионов фикусов. Кроме того, здесь продаются луковицы, озеленительные насаждения, а также рассада фиалок и петуний. Каждое из этих растений вместе с пятью миллиардами срезанных цветов в год проходит перед участниками торгов. Можно понять, как для сотрудника аукциона цветы могут потерять свое очарование. Они превращаются в обычный товар, который сгружают с фуры, выставляют на аукцион и загружают в другую фуру, чтобы отправить дальше. Даже лилия Star Gazer со своей непростой историей и общемировой популярностью выглядит здесь маленькой и незначительной. В 2004 году в Алсмере было продано 13,8 миллиона стеблей Star Gazer. Это число кажется невероятным, но только до тех пор, пока не понимаешь, что оно меньше, чем общее количество товара, выставляемое на аукцион за день.

Стоя в задних рядах аукционного зала, я смотрела, как перед участниками торгов один за другим проплывают цветочные лоты. В каждом зале находится от двух до четырех аукционных часов, это означает, что может быть выставлено несколько лотов одновременно. Есть аукционный зал, где торгуют только розами, в другом выставляют только цветы в горшках и домашние растения для цветочных магазинов, третий предназначен для продажи садовых растений в питомники. Еще в паре залов предлагают разные цветы на выбор: тюльпаны, герберы, гвоздики, альстромерии и лилии проезжают на тележках перед участниками торгов, почти не останавливаясь на время ставок. Из зала невозможно спуститься поближе к товару: тележки заезжают по рельсам, работник аукциона вынимает один или пару цветков и поднимает вверх, и спустя секунду уже начинают принимать ставки. Если хочется рассмотреть цветы поближе, то придется выслеживать их с утра пораньше, когда тележки выстраиваются в очередь на складском этаже, ожидая начала аукциона. В противном случае остается только близоруко щуриться, пытаясь принять решение за те секунды, на которые цветы взмывают в воздух.

Голландский аукцион, он же аукцион на понижение, выглядит следующим образом. В передней части помещения расположен огромный циферблат, он показывает не часы и минуты, а цены в евро. Обычно на аукционе, где торгуются из-за цены на стебель, двенадцать часов обозначают ноль, шесть часов – пятьдесят центов, а без одной минуты – 12–99 центов. Часы ненастоящие – электронная версия в виде циферблата, стрелок как таковых нет. Вместо них по кругу бежит красный луч, к которому добавляется желтый, если цена ставки превышает один евро. Электронные стрелки движутся в обратном направлении, начиная с явно завышенной цены, которая понижается до тех пор, пока кто-нибудь не сделает ставку. Например, цена за розу может стартовать с девятноста евроцентов за стебель, что слишком дорого для такого цветка, и падать до тех пор, пока кто-нибудь не предложит, скажем, тридцать пять центов. Участники торгов знают, сколько они готовы заплатить. Трюк заключается в том, чтобы выждать, пока ставка упадет до приемлемых значений, но при этом не позволить кому-то перехватить лот.

Этот азарт, необходимость успеть сделать ставку, пока ее не перехватил кто-то еще, противоположен азарту английских аукционов – аукционов на повышение, где участники торгов постепенно поднимают ставки, пока не останется самая высокая. На голландском аукционе стоимость ставки падает и игра идет на скорость: нужно успеть выхватить ценный приз по приемлемой цене из-под носа у всех остальных.

Это довольно странный способ торговли за цветы, но по своей сути он не сильно отличается от выбора, который делает рядовой покупатель. Например, осенью в магазинах появляются зимние пальто. Можно приобрети их немедленно, за полную цену, или дождаться скидок. Однако в этом случае есть риск, что не останется нужных размеров. В сезонную распродажу, когда скидки достигают 40 % от уже сниженных цен, желаемое пальто почти наверняка будет продано. Чем больше вы что-то хотите, тем раньше это купите и тем больше заплатите. Именно так и протекают торги на аукционе голландского типа, только принятие решений занимает секунды, а не несколько месяцев.

Когда цветочный лот выставляют на торги, небольшие экраны на аукционном циферблате показывают всю необходимую информацию, включая название цветочного хозяйства, вид и сорт цветов. Кроме того, в каждом зале внизу расположена стеклянная кабинка, где находится аукционист, который описывает каждый лот. Участники торгов могут слушать его через наушники. В центре циферблата мигает оценка качества, выданная после прохождения аукционной инспекции. Если цветочное хозяйство прошло голландскую сертификацию, там же отражается его рейтинг экологической и социальной ответственности согласно программе MPS. Кроме того, на циферблате можно увидеть, сколько цветов выставлено на торги – количество коробок и количество стеблей в каждой. Если участник торгов не заинтересован в приобретении лота целиком, он может выкупить часть. В таком случае аукционист переставляет часы и торг идет до тех пор, пока не продадут остаток. Говоря «участник торгов», я осознанно использовала мужской род: в день, когда я была на аукционе, там были одни мужчины. Наташа объяснила, что после аукциона они часто остаются помогать сортировать и упаковывать заказы – работа, предполагающая подъем тяжестей. К тому же женщинам не так просто прорваться в область, где доминируют мужчины.

Торги идут очень быстро, так что в минуту может заключаться более десятка сделок. Определенные цветы всегда продаются под одними и теми же часами, так что участники торгов знают, куда идти. Стоя рядом со мной в зале с аукционными часами для лилий, Наташа пыталась комментировать происходящее, однако ставки делались быстрее, чем она успевала рассказывать. «Тридцать центов, – начала она, когда на середину выехала тележка с оранжевыми лилиями. – Всего восемнадцать коробок. Осталось пятнадцать. Теперь десять. Семь. Четыре. Цена опустилась до двадцати пяти евроцентов. Распродано». Еще одна тележка выехала в центр зала, на место предыдущей, и была продана так же быстро – я даже не успела записать мелькнувшие предо мной цены.

Ключевым моментом здесь является скорость. Через пять аукционных залов, где идут торги по тринадцати циферблатам часов, в обычное утро проходит девятнадцать миллионов цветов и растений, и, как ни трудно поверить, к концу дня почти все бывает распродано. Низкокачественные цветы и неполные лоты обычно отправляются на уличные рынки, где их продают по бросовым ценам. Меньше половины процента товара не сможет найти своего покупателя. Цифра выглядит не очень большой, пока не понимаешь, что это примерно сто тысяч стеблей в день – цветы, которых хватило бы на сотню свадеб. Товар, которому не повезло, измельчат и отправят обратно в цветочное хозяйство, где пустят на компост за счет неудачливого цветовода.

Аукцион завершается, когда перед часами выставят все приготовленные на сегодня цветы. Торги обычно начинаются в 6:30 и заканчиваются в районе десяти или одиннадцати. К полудню все вымирает. Отъезжает последний грузовик, и работники различных цветочных, импортных и оптовых компаний возвращаются в свои офисы, расположенные вокруг комплекса зданий аукциона, чтобы до конца рабочего дня успеть оформить все документы.

Любой, приехавший в Алсмер, поначалу будет поражен абсурдом происходящего. Зачем грузить нежные цветы вроде ромашек в самолет, отправлять в другую страну, чтобы выставить их на аукционе, и только потом доставить в пункт конечного назначения? Ведь это не особо ценные товары – большинство цветов уходит с аукциона по цене меньшей, чем доллар за стебель. Зачем их вообще отправлять в Голландию?

Пока я была в Алсмере, я снова и снова задавала этот вопрос цветоводам, покупателям, импортерам и сотрудникам аукциона. Однако они просто не понимали, что меня так удивляет. Я попыталась провести аналогию с другими товарами.

«Например, нет аукциона готового супа, – пыталась растолковать я. – Суповые консервы продают миллиардами каждый год, но почему-то никто не выставляет их на аукцион. Латук-салат тоже не выставляют. Или носки. Почему нужен аукцион для цветов?»

Самым приличным ответом было: «Цветы – это не суповые консервы. Они не могут быть одинаковыми. Их надо проверять и смотреть на них своими глазами. Люди не хотят покупать то, чего не видели».

Ну, хорошо. Пусть так. Возьмем, например, розу вроде Grand Prix, сочный красный цветок, который продается миллионами стеблей, особенно на День святого Валентина. Покупателю нужно быть уверенным, что роза хорошо выглядит, у нее длинный стебель и крупный бутон. Плохая погода и вредители могут сказаться на размере цветка и даже на яркости окраски. Проблемы при транспортировке, скажем, испорченный грузовой рефрижератор, могут привести к тому, что роза завянет раньше времени. Но неужели нельзя купить цветок, его не увидев? Скажем, приобрести у надежного оптовика? Действительно ли вся эта суматоха с огромным аукционом и обслуживающим персоналом нужна только для того, чтобы посмотреть на цветы? Не говоря уже о лишних днях, которые растения проведут без воды в коробках по дороге из аэропорта и в аэропорт.

Однако покупатели и цветоводы не сомневаются в необходимости собирать все цветы в одном месте, чтобы выставить их на продажу, оценить, выбрать и выкупить. Тележки в любом случае заезжают в аукционный зал, даже если участники с трудом могут разглядеть цветы, которые покупают. Когда аукционист брал цветок с тележки и поднимал в воздух, мне оставалось только догадываться, какую информацию можно считать с этого символического жеста. В этом месте, больше похожем на Уолл-стрит[65], чем на цветочный магазин, лилии и тюльпаны, на секунду взмывавшие в воздух перед тем, как вернуться на тележку и покатиться дальше, выглядели крохотными и ничтожными.

Алсмерский аукцион пытался ввести новую систему, чтобы сэкономить время и дольше держать цветы в холоде, где тележки не выезжали бы в зал во время ставок. Вместо этого на экране демонстрировали фотографию цветка, предоставленную владельцем, тогда как сами цветы оставались в холодильнике. Циферблат заменяли компьютерной проекцией. Ставки по-прежнему принимались в реальном времени, но аукционные часы, по сути, стали интерактивным веб-сайтом, на который смотрели собравшиеся в зале люди. Руководство аукциона это вполне устраивало, потому что позволяло экономить на сотрудниках. В аукционном зале, где я находилась, торги с часами обслуживали тринадцать человек. Если бы цветы остались в рефрижераторе, эти люди были бы не нужны.

Однако все участники торгов, которых я встретила в Алсмере, отнеслись к переменам презрительно или в лучшем случае со скептицизмом. По их мнению, отсутствие цветов в зале сильно замедляло процесс: вместо того чтобы кинуть взгляд на тележку и сразу оценить цвет, сорт, количество стеблей в коробках и производителя, приходилось брать паузу и читать текст на экране. Когда аукцион похож на гонку, нельзя позволить себе потерять даже долю секунды, пытаясь понять, что выставлено на продажу. Тем не менее кажется очевидным, что интернет-аукцион может упростить процесс. Конечно, необходимо что-то вроде распределительного центра: производители поставляют розы сотнями тысяч, но покупатель может приобрести лишь несколько коробок роз, лилий или гербер, так что их все равно придется пересобирать и перепаковывать. Однако совсем не обязательно делать ставки и оформлять заказы там же, где хранятся цветы. И продавцы, и покупатели высоко ценят аукционную систему расчетов, но ее можно использовать отдельно от всего остального. Почему же это загадочное и великолепное мероприятие до сих пор существует в своем первозданном виде?

Когда я задала этот вопрос одному импортеру, он только пожал плечами и ответил: «А почему до сих пор есть брокеры на Уолл-стрит? Им нужно чувствовать дух и атмосферу. Таков характер бизнеса. Перед тем как купить сто тысяч роз, их надо увидеть, надо к ним прикоснуться. Изображение тут ничем не поможет».

Это убеждение настолько глубоко укоренилось в участниках, что, как бы я ни пыталась, никого не смогла соблазнить идеей о том, что технология снимет необходимость физического присутствия цветов и преимущества перевесят потенциальные неудобства. «Только подумайте, – попыталась я рассказать паре коренастых голландцев в штанах хаки и рубашках поло в перерыве на кофе-брейк. – Смотреть на цветок с экрана можно откуда угодно. Можно вернуться в свой офис и торговаться онлайн. Можно уехать за границу. Будет совсем не обязательно здесь находиться».

Они посмотрели на меня, затем друг на друга, как будто я предложила им подать на развод с их женами. «Нет-нет, – сказал один из них, судя по всему, посчитав, что иностранка просто не понимает, о чем речь. – Мы бываем здесь каждый день». Я догадалась, о чем он. Здесь был их офис. Они – голландцы, и они так делают уже сотню лет. Это их система.

Одна из причин, по которым участники торгов не хотят менять устройство аукциона, – это инспекция контроля качества, обязательная для всех цветов. Наташа работала инспектором в Алсмере, отвечая за лилии. В аэропорте Схипхол, в отличие от Майами, цветы не проверяют на наличие заболеваний или вредителей. Это делают, только когда цветы приезжают в аукционный комплекс. Инспектор проверяет и сельскохозяйственную безопасность, и качество, поэтому Наташе приходилось заниматься и тем, и другим.

«В мои обязанности входил осмотр цветов, – рассказывала она. – Растения должны быть чистыми и здоровыми. У них не должно быть повреждений, и они не должны выглядеть увядшими. Мы оценивали качество товара». Каждые аукционные часы обслуживала своя команда инспекторов – четыре или пять человек. Проверка осуществлялась несколькими инспекторами сразу, чтобы не было расхождений в оценке качества. «Если я видела, что у цветов повреждена листва, – рассказывала Наташа, – а на следующее утро коллега этого не замечал, у нас были большие проблемы». Большинство цветов с недостатками, за исключением некоторых болезней и вредителей, не уничтожают, а выставляют на аукцион как товар более низкого сорта, с пометкой о найденных проблемах. Задача инспекции – не критика продукта, а предоставление точной информации покупателю.

«Мы не работаем на цветоводов, – объяснила Наташа. – И на покупателей мы тоже не работаем. Мы находимся посередине, поэтому должны оставаться точными и беспристрастными. Все продавцы утверждают, что у них самый лучший продукт, а покупатели, наоборот, хотят заплатить поменьше. Так что мы всегда между ними». В Соединенных Штатах нет ничего похожего, государственная инспекция проверяет только наличие вредителей и заболеваний. Так что покупателям приходится полагаться на оценку качества либо цветовода, либо оптовика, но не нейтральной третьей стороны.

Инспекция перед аукционом – это не единственный доступный здесь способ проверки качества. В Алсмере существует тестовый центр, куда цветоводы могут привозить новые сорта для проверки в «жилых» условиях, максимально похожих на условия, в которых окажутся цветы, когда обычные покупатели принесут их домой. На аукционе продается больше двенадцати тысяч сортов разных растений. Тестовый центр служит чем-то вроде привратника, отбирая сорта, прошедшие испытания, и случайным образом тестируя все остальные, уже продающиеся на аукционе. Голландские гибридизаторы вроде «Terra Nigra» пользуются этой возможностью, выводя новые сорта в Голландии, в то время как массовое выращивание осуществляется в Африке или Латинской Америке. Алсмер – единственное место в мире, где цветы могут пройти объективную проверку и получить оценку конкурентоспособности. Петер Бурлаге рассказывал, что «Terra Nigra» часто отправляет небольшое количество роз и гербер новых сортов на аукцион, который находится по соседству, чтобы получить представление о качестве и потенциальной стоимости цветка.

Тестовый центр расположен в длинной узкой комнате, которая приподнята над полом аукционного зала, с входом с подмостков. В самом тестировании нет ничего секретного: во всех стенах есть окна, куда легко заглянуть. Так что во время кофе-брейка участники торгов могут ходить и рассматривать, как там поживают новые сорта. Вдоль стен тянутся длинные столы, на которых в одинаковых стеклянных вазах расставлены цветы. Рядом с каждой вазой лежит табличка, где записаны сорт, цветоводческое хозяйство и условия тестирования. Стоя в холле и глядя на новые поступления, я невольно вспомнила палаты для новорожденных, где можно посмотреть на младенцев. Каким бы ни был ваш малыш щуплым, краснолицым, громким или невероятно милым, это увидит кто угодно. Так и здесь: если новый сорт альстромерии не способен продержаться в вазе и дня, скрыть это не удастся.

На первом этапе тестирования моделируется доставка: цветы проводят четыре дня в коробке, без воды, при температуре восемь градусов Цельсия. По стандартам индустрии это минимально приемлемые условия перевозки. Цветоводы предпочитают сокращать сроки доставки насколько возможно, чтобы цветы попадали на рынок за два, а не за четыре дня, а оптовики принимают стандарты, позволяющие им возвращать цветы, которые при транспортировке хранились при температуре выше десяти градусов. (К слову, здесь могут помочь стандарты «VeriFlora», которые требуют проект сохранения «холодной цепи» – описания того, как будет поддерживаться необходимая температура, пока цветы не окажутся на руках у покупателя.)

После четырех дней пребывания в этой не самой приятной ситуации, моделирующей транспортировку, цветы ставят в вазу. Здесь их ждет такое же ужасное отношение, как в доме любого покупателя, включая меня и вас. Воду не меняют, стебель не подрезают и, как правило, обходятся без подкормки. Если цветам нужны какие-то особые условия, как, например, герберам, которые лучше всего стоят в вазе, где воды совсем немного, – это полностью игнорируют. Температуру в тестовой комнате поддерживают на двадцати градусах, свет на ночь гасят, утром зажигают снова, влажность такая же, как в обычной квартире. Тестировщики разве что не выставляют цветы на окно на солнечной стороне и не ставят на телевизор (условия настолько ужасные, что работники голландского аукциона не способны их представить), но в остальном воспроизводят все детали домашней обстановки, ведущие букет к неизбежной смерти.

В таких условиях цветам действительно приходится несладко. Вода в вазе становится мутной, лепестки опадают (сотрудники не убирают их, чтобы свидетельство увядания цветка было наглядным), стебли никнут, и все кончается удручающе быстро. Могу представить, в каком экзистенциальном кризисе оказываются цветоводы, если проводят здесь слишком много времени. Стоит ли работать день и ночь, вкладывая в продукт столько сил, если покупатели с ним так обращаются?

Я спросила одну из сотрудниц, каково это – сообщать цветоводу, что его продукт не прошел тестирование? «Мы обычно не говорим, прошли цветы тестирование или нет, – ответила она. – Просто извещаем о результатах. Некоторые не очень рады, но эту информацию можно использовать для чего-то конструктивного, правда? Однако иногда после неудачного теста они просто прекращают выращивать этот сорт». Цветок, не прошедший тесты, вряд ли сможет попасть на аукцион, а следовательно, и в цветочный магазин.

Пока я ходила по аукциону, было не очень понятно, куда дальше отправляются цветы. В аукционных залах в основном торговались голландцы, работающие на оптовиков и экспортеров, которые рассылали цветы по своим широким каналам поставок. Аукционные торги оказались более анонимными, чем я думала. Я ожидала увидеть что-то вроде Организации Объединенных Наций, где перед каждым участником стоит табличка с надписью, какую страну или покупателя он представляет. Вместо этого мне только оставалось гадать по бейджам и логотипам на рубашках, кто на кого работает. Довольно многие работали на «Florimex», одну из крупнейших мировых компаний, занимающуюся экспортом и импортом цветов.

Когда торги закончились, я попрощалась с Наташей и вышла наружу, в яркий солнечный полдень. Под грохот фур, отъезжающих в аэропорт, я обошла весь комплекс зданий аукциона и добралась до административного офиса «Florimex», где Карлос Бау Сантос, директор компании «Baardse», дочернего филиала «Florimex», заканчивал свой рабочий день. «Baardse» специализируется на поставке срезанных цветов и домашних растений в розничные и сетевые магазины. Другое подразделение, «SierraFlor», специализируется на составлении и продаже букетов. У компании много филиалов, работающих в разных целевых нишах по всему миру. Цветочный оборот «Florimex» составляет пятьсот миллионов евро в год, что делает ее достаточно крупным игроком на аукционе, где каждый год вертятся миллиарды долларов.

Компания закупает цветы в пятидесяти странах по всему миру и продает их везде, где только можно, начиная с гигантских розничных гипермаркетов вроде «Икеи», заканчивая онлайн-магазинами Марты Стюарт[66] и флористами манхэттенского отеля «Уолдорф-Астория»[67]. Закупщики «Florimex» присутствуют у каждых аукционных часов. Наверху, в офисе, сидят на телефонах сотрудники, продавая цветы на смеси голландского, немецкого, английского, испанского, русского и японского с той же скоростью, с какой их выкупают с торгов. За свои услуги «Florimex» берет 15 % комиссии.

Карлос постоянно проглядывал цены на аукционных часах. «Когда работаешь за комиссию, приходится за всем следить, – объяснил он. – Пятнадцать процентов от восьми центов и пятнадцать от шестнадцати – это большая разница». Сезонные колебания цен за стебель и даже колебания цен в течение дня могут быть совершенно невыносимы для посредников вроде «Florimex». «Самые низкие цены в понедельник, – рассказал Карлос. – В середине недели есть небольшой провал, когда цены колеблются вверх-вниз, а к пятнице они обычно поднимаются сильнее всего. Всему миру нужны цветы в пятницу, чтобы иметь запас к новой неделе. Если в пятницу цены упали, значит, на аукцион выбросили слишком много цветов». Сложнее всего летом как говорят цветоводы, «в пляжный сезон смотрят на девушек, а не на цветы», хотя именно в это время, благодаря долгим и теплым дням, в изобилии выращивают самое лучшее. «Цена за стебель сильно падает, а поставок много. Мы больше закупаем, так что у нас скапливается товар, но при этом нет праздников, чтобы на цветы был спрос. В летнее время много всего отправляется на помойку». У цветочного бизнеса есть всего пять месяцев в году – сезон, растянутый с Рождества и Дня святого Валентина до Пасхи и Дня матери, – чтобы справиться с дисбалансом, спровоцированным летним перепроизводством и общим отсутствием спроса.

Кроме того, нужно следить за основными мировыми трендами. Одна из самых известных законодательниц моды, которую мне называл почти каждый оптовик или флорист, – это Марта Стюарт. Карлос был одним из первых поставщиков ее цветочного интернет-магазина. «Поначалу это выглядело очень странно, – рассказывал он. – Она видела цветок где-нибудь в поле, фотографировала его и требовала прислать тридцать тысяч стеблей. Так это не делается».

Когда-то, когда все только начиналось, он слишком поздно узнал, что компания Марты планирует специальную акцию на сезонные цветы вроде попугайных тюльпанов, которые в то время было не достать. «Они присылали нам годовой план закупок, а потом заказывали товары, которых в нем не было. Это был ужасный период. За прошедшее время они многому научились, но тогда было очень сложно».

Карлос не мог не отметить, что Марта Стюарт сформировала более утонченную клиентскую базу и благодаря ей в Соединенных Штатах вырос спрос на более качественные и оригинальные цветы. Однако сектором бизнеса, отвечающим за поставку цветов в супермаркеты, он был доволен гораздо меньше.

«Мои тюльпаны можно увидеть в “Sam’s Club”[68] и “Walmart” и в некоторых других сетях, куда они попадают через дистрибьютора “Dole”, – сказал он. – Но я не в восторге от цветов, продающихся в США. Здесь, в Европе, за те же деньги можно приобрести гораздо лучше. Даже сравнивать нельзя».

Я рассказала ему о калифорнийских цветоводах, которые считают, что дешевые и короткоживущие цветы в супермаркетах только отвращают покупателей, потому что не сто́ят даже потраченных на них центов. «А ведь они правы, – ответил Карлос. – Все потому, что качество никуда не годится. Я был во многих супермаркетах в США, цветы там выглядели ужасно. Все валят в кучу: цветы, сыр, фрукты – весь этот ужасный этилен. Это плохо и для нас, и для покупателей. Каждый год им достаются цветы низкого качества, что заставляет нас еще сильнее снижать цены». Средняя оптовая цена на импорт роз в США и правда упала: десять лет назад они стоили от двадцати до тридцати центов за стебель в зависимости от сорта роз, а сейчас всего лишь от шестнадцати до девятнадцати центов.

Я вспомнила, как кто-то в цветочной индустрии сравнивал цветы с вином. «Есть вот какая идея, – сказала я. – Большие дисконт-клубы часто продают трехдолларовые бутылки вина. Они рассчитывают, что редко пьющие люди начнут покупать дешевое вино чаще, потом перейдут на более дорогие – пятидолларовые и восьмидолларовые бутылки и через какое-то время возникнет новая группа ценителей хороших вин».

«Возможно, – ответил Карлос. – Но даже трехдолларовое вино должно быть достаточно вкусным, иначе покупатели снова вернутся к пиву и кока-коле. Посмотрите, например, на тюльпаны. Если в сезон в Америке будут покупать самые дешевые, это значит, что самые красивые тюльпаны останутся в Европе. На тюльпаны, которые можно увидеть в американских супермаркетах, здесь вообще никто не польстится. Крохотные нераскрывшиеся бутоны, которые пихают в букет, не глядя на цвет, – белые, кремовые, желтые. Просто ужас. В сезон можно купить тысячи сортов, которые будут выглядеть гораздо лучше, но за них придется заплатить на пять или восемь центов больше».

Карлос мог сколько угодно возмущаться дешевыми цветами из супермаркетов, но сам бизнес приводит его в восторг. «Даже бедные люди в странах с плохой экономикой покупают цветы. Посмотрите, например, на Россию: там или одни бедные, или одни богатые – третьего не дано. Я знаю в этой стране очень богатых людей, которые могут покупать свежие цветы каждый день. При этом на той же самой улице допустимо встретить человека, который может позволить себе всего лишь одну гвоздику».

«Иногда я слежу, куда отсюда отправляют ту или другую коробку с цветами, – продолжил он, облокотившись на спинку стула и глядя на одинокую азиатскую лилию, стоявшую в вазе у него на столе. – Только представьте, я пакую коробку, она прилетает в Бостон, ее забирает мой клиент и отправляет в цветочный магазин. Цветы ставят в воду, а потом кто-то приходит и выбирает то, что я упаковал, потому что ему понравилось. Забавно, правда? Внезапно мир оказывается таким тесным».

Перед тем как уехать из Алсмера, мне надо было сделать кое-что еще – то, чего я ждала и боялась. Я собиралась зайти в «Multi Color Flowers» – компанию, которая покупает цветы на аукционе, раскрашивает и продает экспортерам. Их здание находилось через дорогу: длинный ряд складских помещений, где располагались обработчики, упаковщики и несколько компаний, составляющих букеты. «Голландия для сборщиков букетов – как кладовка для повара, – сказал мне Карлос. – Здесь есть все необходимые ингредиенты. Остается только принять решение, что добавить в рецепт. Для букета нужны основные и заполняющие цветы, а здесь можно купить двадцать или тридцать наполнителей со всего света, и с каждым из них букет будет выглядеть совершенно по-разному». В случае с «Multi Color Flowers» сотрудники не просто приобретают нужные цветы на аукционе, они делают то, что не смогла сделать мать-природа, – окрашивают хризантемы в изумрудно-зеленый, покрывают листья дуба красной краской и золотым глиттером, создают оранжевые и пурпурные гипсофилы на тот случай, если кому-нибудь захочется что-то подобное.

До сих пор у меня не было ощущения, что меня пытаются обмануть. Конечно, растения подвергают генетическим манипуляциям как в теплицах, так и в пробирках, чтобы они давали больше цветов, а бутоны были крупнее и выглядели эффектнее. Конечно, цветоводы заставляют их расцветать в декабре и обходиться без воды неестественно долгое время. Но ничто из этого не казалось мне мошенничеством. Однако окрашивать цветы, в прямом смысле «наводить на лилию белила», выглядело излишним и нездоровым. Зачем это делать? Неужели на этом огромном рынке недостаточно разных сортов? И кроме того, кто захочет приобрести раскрашенный цветок?

Однако так делают уже десятки лет. Это в 1920-х годах окрашенные через стебель гвоздики были новинкой: тогда одному чикагскому цветоводу пришла в голову мысль продавать белые гвоздики в стеклянной трубке, заполненной зеленым красителем. Идея была скорее в том, чтобы покупатель мог наблюдать, как цветок впитывает краситель, чем продавать конечный продукт, когда краситель уже оказался внутри цветка. К каждой трубке крепилась рамочка из картона, где было написано: «Становлюсь все зеленее с каждым днем». В те времена флористы разбрызгивали на цветы краску из пульверизатора, но она легко стиралась. Приколов букетик окрашенных цветов, женщины могли испачкать платья.

В 1950-х годах появился широкий спектр различных пигментов и красителей, позволивший флористам создавать любой оттенок. В некоторые красители добавляли консерванты, позволявшие цветам дольше стоять. Самые первые спреи были такими едкими, что могли расплавить пенопласт, служивший основой для цветочных скульптур (удивительно, что цветы переживали такое обращение, а пенопласт – нет). В конце концов красочные компании выпустили спрей, не портящий пенопласт, и флористы стали продавать пурпурных пасхальных заек, собранных из гвоздик, хризантемы «футбольный мяч» в цветах колледжей для встреч выпускников[69] и цветочные композиции в форме колыбелек, окрашенные в голубой или розовый цвет, на дни рождения младенцев. К 1960-м годам тренды предсказуемо сменились, и стали популярны блестки и металлические оттенки.

Может быть, с тех пор раскрашенные цветы вышли из моды, но они никуда не исчезли. Я знала, что если в индустрии по окрашиванию цветов появилось что-то новое, то это следует искать в Алсмере. Поэтому, когда утро подошло к концу и фуры, заполненные цветами, с грохотом тронулись от погрузочных площадок, я покинула огромный комплекс зданий аукциона и отправилась ко входу в «Multi Color».

С Петером Кнеланге, основателем и менеджером компании, мы встретились в его офисе. Он повел меня в цех, где сотрудники, всего около тридцати человек, окрашивали купленные этим утром цветы. Петер был высоким, худощавым человеком, до сих пор испытывающим по поводу своей работы мальчишеский восторг. Мне было сложно его винить: в этом месте, где бледные белые, розовые и желтые цветы приобретали всевозможную окраску, действительно было что-то по-детски чудесное. Процесс, как и многое в Голландии, был высоко автоматизирован, а помещение умудрялись держать в чистоте, невзирая на огромное количество разбрызгиваемой вокруг краски.

В «Multi Color Flowers» используют несколько способов окрашивания цветов. Во-первых, это окрашивание через стебель, знакомое любому ребенку, который на уроке природоведения красил белую гвоздику в зеленый цвет. Если добавить в воду пищевой краситель, то по сосудистой системе растения, которая называется ксилемой (она состоит из пустых мертвых клеток, по которым вода втягивается наверх, как через соломинку), краситель дойдет до самых кончиков лепестков. В листьях вода тоже проводится по ксилеме, так что, хотя в целом они останутся зелеными, жилки приобретут оттенок красителя, только более темный и матовый.

В цеху «Multi Color» пустые пластиковые ведра передвигаются по конвейерной ленте и исчезают в клубке механизмов, который наполняет их зеленой, оранжевой или пурпурной краской. Несколько человек на другом конце ленты ждут появления ведер, чтобы поставить в них бледные помпонные хризантемы. К следующему утру стебли втянут краску и лепестки приобретут возмутительно яркий кислотный цвет. Цветы отправятся к покупателю, а ведра опорожнят в систему, где краску отфильтруют от воды и снова отправят на конвейер для повторного использования.

Я была готова к крашеным гвоздикам и хризантемам, но не ожидала того, что здесь делают с розами.

«Когда-нибудь видели синюю розу?» – спросил Петер, распахивая передо мной дверь в холодильную комнату.

«Я думала, их не существует», – ответила я. В ответ он сдержанно хихикнул, как Вилли Вонка[70].

«Конечно существуют, – сказал он. – Вот, глядите».

В ведре стоял святой Грааль Джона Мэйсона – роза цвета голубики. На самом деле, конечно, было трудно сравнить этот цвет с чем-нибудь, существующим в живой природе. Больше всего он был похож на электрический синий, как синие пайетки или глиттер. Таким может быть лак для ногтей или жевательная резинка, но вряд ли этот цвет встретишь в саду. У Петера были сотни подобных роз в связках по двадцать штук, каждая в обертке с логотипом «Multi Color». Куда они отправлялись? Оказывается, на такие розы большой спрос в Японии. Я видела, как они продаются на цветочных стендах вокруг Юнион-сквер в Сан-Франциско. Их раскупают как новинку или прикол туристы или подростки. Некоторые из роз вдобавок были опрысканы серебряными блестками. Я видела что-то похожее на матчах «Dallas Cowboys» или карнавалах Марди Гра[71], но мне было сложно представить флориста, который бы отнесся к подобным цветам серьезно. Было невозможно скрыть, что они поддельные. Я застыла перед ними в удивлении, но, казалось, Петер этого не заметил.

«Мы можем залить блестками все, что угодно, – сказал он, бодро шагая вдоль цветов. – Видите? Здесь мы их красим». Он указал в угол, целиком покрытый глиттером. Чем больше я оглядывалась, тем лучше понимала, что блестки здесь были повсюду – на полу, на стенах, на всех полках и ведрах. «О да, – сказал Петер, когда я указала ему на это. – Они реально везде, особенно перед праздниками. Я нахожу их даже в своей постели».

Цветы, которые сложно окрасить через стебель, просто обмакивают в краску. Это делают в специальном помещении, где краской залито буквально все. В любом случае держать его в чистоте было бы невозможно. Громадные лотки для окрашивания буквально пропитаны краской: розовой, пурпурной, зеленой, красной, желтой, – и работающие с ними люди выкрашены в тот же цвет. Чтобы пережить обмакивание в краску, цветок должен быть весьма крепким. Однако компания нашла несколько разновидностей, которые это выдерживают: впридачу к гипсофиле обмакивают декоративную капусту, золотарник или золотую розгу (еще один наполнитель для букетов), а также папоротники, эвкалипт и дубовые листья. Окрашенные растения развешивают на стойках, которые ставят на ленту конвейера. Проезжая мимо вентиляторов, они высыхают почти мгновенно и выглядят на удивление нормально, учитывая, через что им только что пришлось пройти.

Каждый год через цех «Multi Color» проходит около пятидесяти миллионов цветов. Большинство из них куплено по бросовым ценам – самое дешевое, что можно приобрети на аукционе. Когда я пришла, это в основном были розовые хризантемы, выстроившиеся в ряд в колбах с красителем. Петер объяснил, что сегодня вместо белых хризантем по двадцать евроцентов ему удалось отхватить розовых по пятнадцать. Розовые так же легко, как и белые, красятся в пурпурный цвет, поэтому сегодня у компании на продажу будет больше пурпурных хризантем. Может быть, в следующий раз им удастся купить по дешевке белые, тогда они снова вернутся к покраске в зеленый, желтый и темно-синий цвета. Если же удастся приобрести желтые хризантемы, то их покрасят в оранжевый, красный или шартрез.

Можно подумать, что в цветочном магазине легко отличить крашеные цветы. Иногда это действительно так: однажды в супермаркете я вынула букет помпонных хризантем из ведерка и увидела, как со стеблей стекает голубоватая вода. В других случаях это не столь очевидно. Я была удивлена, что «Multi Color» красит белые розы в оранжевый, розовый и зеленый – цвета, которые и так можно найти на рынке, правда, гораздо дороже. На первый взгляд было трудно понять, что роза окрашена, за исключением того, что лепестки странным образом становились темнее на кончиках, а прожилки на листьях приобретали необычный оранжево-зеленый или пурпурный цвет. Возможно, «Multi Color» удалось разработать более изощренный способ, но подобные трюки с окраской цветов применяются по всему миру. Однажды, бродя по цветочному магазину, я увидела на кассе баллоны с краской и спросила, что это. Флорист с улыбкой достал баллон, хорошенько встряхнул и прыснул зеленым в сердцевину белой гвоздики. Окрашенный цветок выглядел не очень естественно, но можно было и не догадаться, что только что его залили из баллончика. Если бы мне сказали, что это такой генетически модифицированный сорт, я могла бы и поверить. «Сейчас мы не так часто пользуемся краской, – сказал флорист. – Но иногда это выглядит стильно».

С цветами можно сделать почти все, что угодно. Есть компании, которые кроме красок в баллончиках и блесток выпускают духи, чтобы вернуть розам утраченный аромат. Можно приобрести искусственные лепестки или жемчужины и наклеить их на живые цветы. Можно даже приклеить цветок на слабом стебле на крепкий поддельный. В штате Юта есть компания под названием «Говорящие розы», которая изобрела способ делать тиснение на лепестках роз. Они оставляют на внешних лепестках красных роз оттиски из сусального золота. Компания предлагает к печати деловые послания вроде «спасибо за прекрасную посещаемость», «самому лучшему в мире боссу» и «мы ценим ваш труд». Также у них можно заказать надпись на розе «прости меня» или – в зависимости от степени нанесенной обиды – «мне действительно очень жаль». Наконец, у них можно приобрести розу с надписью «выйдешь за меня?» и даже запечатлеть на лепестках небольшие черно-белые фото, ваше и вашей избранницы. Существует множество способов искусственно улучшить цветы, и эта мода не собирается сходить на нет.

«Свое дело я открыл в 1988 году, – рассказал Петер. – У меня было небольшое помещение и два цвета: розовый и синий. Я покупал цветы на аукционе, приносил их и сам красил. Тогда этим занимались все кому не лень, но поговаривали, что через годик-другой крашеные цветы выйдут из моды. Я, наоборот, считал, что такие цветы останутся. И вот мы не только продолжаем работать, но постоянно расширяемся. Я подумываю, не открыть ли мне филиал в Майами. Стоит, как вы считаете?»

Майами. Из Алсмера этот город казался таким далеким, таким незначительным. Что такое для голландцев три-четыре миллиарда цветов? И как их можно заполучить, когда они прилетают из тысячи хозяйств, исчезают на складах нескольких сотен импортеров или составителей букетов, а затем перемещаются по сотням оптовиков и десяткам тысяч розничных магазинов? Когда я только приехала, идея централизованного цветочного аукциона показалась мне странной. Однако теперь, глядя с точки зрения покупателя, я была вынуждена признать ее весьма разумной – еще одним рациональным и эффективным голландским изобретением. По сравнению с торгами на Алсмерском аукционе поиск в Майами нужного цветка казался непосильной задачей.

Тем не менее в Майами вполне может отыскаться место для производства крашеных цветов. Я припомнила Саут-Бич, где наконец нашла те самые розовые отели и неоновые вывески, о которых мечтала. Там бы раскупили синие розы. Особенно облитые блестками. С некоторым сожалением я подумала об огромном, неосвоенном американском рынке цветов с отпечатками корпоративных логотипов, разрисованных в цвета колледжей и даже окрашенных, чтобы, как туфли, подходить под цвет выпускных платьев. Можно относиться к крашеным цветам как к модной новинке, но, кажется, Петер был прав – они с нами надолго.

«Думаю, в Майами вы станете весьма популярны», – сказала я, кинув прощальный взгляд на покрасочный цех. Я знала, что когда-нибудь снова увижу эти цветы где-то еще. Я попрощалась с Петером и прошла через пустую парковку, чтобы вернуться на автобусе в Амстердам. Из моей сумки торчал хорошо упакованный букет бледно-персиковых и кремовых роз прямо с аукциона: этим утром его вручила мне Наташа. Весь день они провели без воды, но мне даже в голову не пришло побеспокоиться. Конечно, они выживут. Если бы я, улетая, оставила их в отеле, они бы по-прежнему были свежими, даже когда мой самолет приземлился бы в Калифорнии.

Я добралась до остановки, когда подъехал автобус. День шел к концу, и в очереди на посадку стояло всего несколько человек, работающих на аукционе. Я упала в кресло и положила букет на колени. Пока автобус ехал обратно в город, я задумалась, глядя на цветы. Сегодня тысячи роз вроде этих покинули аукцион и отправились в Японию, Россию, Германию и Англию, чтобы окончить там свой долгий путь. Скоро они отправятся с кем-нибудь домой. Пришло время возвращаться домой и мне.

Глава 9

Цветочные магазины, супермаркеты и что нас ждет дальше

Тереза Сабанкая – хозяйка цветочного магазина мечты, если у вас, конечно, есть такая мечта. Это небольшой зеленый ларек рядом с «Bookshop Santa Cruz»[72] на побережье Калифорнии. В ведрах, окружающих прилавок, колышутся и танцуют интересные, необычные, старомодные и ароматные цветы, которых не встретишь у обычного флориста. Ассортимент Терезы зависит от времени года: летом тут можно найти мак и дельфиниум, а зимой царят вереск и усыпанный ягодами остролист. Если кто-нибудь настолько занят, что не заметил пришедшей весны, то в начале марта он все равно замрет перед ее магазином, чтобы насладиться видами: из него будут во все стороны выглядывать ветки цветущей вишни. Даже если он ничего не купит, а Тереза с радостью продаст и один цветок, вид ее небольшого магазина сможет приподнять груз с усталых плеч. Человек, который сомневается, что цветы могут улучшать настроение, никогда не видел, как люди проходят мимо ее ларька.

Когда я жила в паре кварталов от этого магазинчика под названием «Цветочная компания Бонни Дун», то заглядывала туда по утрам каждую субботу, прихватив в книжном кофе и газету. Там можно было найти странные коробочки с семенами из сада самой Терезы, нежный душистый горошек из Уотсонвилла и всего лишь в несколько коротких, но прекрасных майских недель – пурпурную, розовую и белую сирень. Там же можно было приобрести герань в горшке или тройку луковиц нарцисса в стеклянной плошке. На День матери Тереза собирала старомодные маленькие букетики, содержащие послания на языке цветов Викторианской эпохи: кентерберийский колокольчик символизировал благодарность, листья герани – уют, рута – милосердие.

Тогда я не понимала, насколько необычен этот магазинчик. Я еще ничего не знала об огромных цветочных хозяйствах вроде «Солнечной долины» или о далеком эквадорском «Nevado Ecuador». Мне сложно было представить цветочный аукцион типа Алсмерского или грузовой самолет, набитый цветами, на взлетно-посадочной полосе в Майами. «Цветочная компания Бонни Дун» вполне соответствовала моим представлениям об этом бизнесе: что-то выращиваешь в своем саду, что-то покупаешь у фермера рядом, потом выставляешь в ведра и продаешь соседям. Может быть, именно поэтому даже после переезда я все еще захожу в ее магазин. Спустя столько лет в этом все еще есть смысл.

Как-то раз, в одно прохладное утро где-то между Рождеством и Новым годом, я присела на скамейку около ларька Терезы, и в перерыве между покупателями мы разговорились о ее магазине. У нее была широкая, дружеская улыбка, мягкий техасский акцент, из-под шляпы выбивались темно-каштановые кудряшки. Ей удивительно подходило прозвище Цветочница, и именно на него она часто откликалась. «Все началось с моего сада, – начала рассказывать она, облокотившись на дверь своего ларька, в котором хватало места только для одного человека и нескольких вазочек и инструментов. – Мне нравилось смотреть, как растения развиваются и плодоносят. У нас четыре с половиной гектара в Бонни Дун на побережье, поэтому я просто стала разбивать один сад за другим. Посадила пару сотен английских роз просто для красоты, потому что не представляла, что с ними еще делать. Потом у друга была свадьба и я сделала к ней цветочные украшения – с этого все началось. Довольно скоро я купила это местечко. Поначалу я просто хотела куда-то деть растущие у меня цветы. Теперь я настолько занята в магазине, что, бывает, прихожу домой и думаю: а как там сад?».

Хотя покупателям лучше всего знаком Терезин киоск на Пасифик-авеню, у нее есть небольшой склад с холодильником в паре кварталов отсюда. На самом деле через киоск идет только 30 % продаж: здесь покупают люди, случайно заходящие с улицы. «Когда я приобрела магазин, то поняла, что уличной торговлей не обойтись, так что мы стали заниматься украшением свадеб, ресторанов и корпоративными заказами, – рассказала Тереза. – Доставка у нас тоже есть. Может быть, мы не похожи на магазин с полным спектром услуг, но мы делаем все. Я всегда говорю: “Да-да, наш маленький зеленый уличный ларек на все способен”».

Компания Терезы немного больше, чем кажется: в зависимости от времени года у нее работает до девяти сотрудников. Однако из-за специфичного подхода к цветочной торговле у магазина Терезы больше общего с флористами XIX века, чем с другими цветочными магазинами в том же городе. Как и эти флористы сто лет назад, она продает часть того, что выращивает. Что-то закупает у других садоводов – женщин, которые не сильно отличаются от вымышленной Марии Гилман из «Моей фермы в 70 аршин». «Есть одна дама, которая сюда заходит, – рассказала Тереза. – Обычная женщина, понимаешь? Приезжает к магазину на машине, набитой прекрасными цветами, и говорит: “Смотри!” Я беру все, что она привозит. Знаешь, я постоянно ищу что-нибудь новое, такое, что может пригодиться. Бывает, смотрю на заросли сорняков и думаю: “Отлично выглядят! Интересно, сколько они простоят в вазе?” Будь моя воля, я бы все время что-то сажала. Я даже этот ларек купила, чтобы все время показывать людям то новое, что есть в природе».

С XIX века цветочные магазины служат в перенаселенных городах оазисами красоты. До этого флористы торговали цветами прямо у своих питомников. Что-то можно было купить у уличных продавцов, которые выставляли временные лотки или предлагали свой товар, бродя между домами. Картина «Продавец цветов» Жак-Лорана Агаса, написанная в 1822 году, изображает мужчину в плаще и цилиндре, который предлагает двум детям растение в горшке. За его спиной стоит деревянная телега, запряженная ослом, на телеге можно разглядеть каллы и рододендрон, а также зелень и другие цветы. В 1840 году Жюль Лашом открыл в Париже свой знаменитый цветочный магазин, который до сих пор работает по адресу Рю-Рояль, 10 и считается самым престижным в Париже. Лашома принято считать первым флористом в современном смысле этого слова. В 1847 году он опубликовал первую книгу о составлении букетов – «Les Fleurs Naturelles». Однако свидетельства работы флористов – цветочные украшения и идеи – появляются гораздо раньше. Свитки с изображением икебаны, японского искусства составления букетов, дошли до нас из XV века. Существует даже древнее изображение работы египетского флориста времен Восемнадцатой династии (1550–1290 гг. до н. э.) на росписи гробницы в Фивах. Однако цветочный магазин в том виде, в котором мы его знаем, – это как место, где городские обитатели ищут не только фиалки для похода в оперу и розы для своих любимых, но и мгновения спокойствия и красоты. Изящная, благоухающая атмосфера, где останавливается время, пока весь остальной город продолжает бежать мимо, – это изобретение XIX и даже XX века.

Еще в 1864 году в статье в «New York Times», посвященной рождественским городским витринам, отмечалось, что до недавнего времени продажа цветов была сосредоточена в руках «одного-двух странствующих торговцев всяким дешевым хламом», в то время как сейчас цветочные магазины на Бродвее «в изобилии заполнены дорогой экзотикой». В другой статье «Times», вышедшей примерно в то же время, было написано, что «цветы в природе служат гораздо более осмысленным целям, чем мы можем представить. На самые скудные умы они оказывают больше воздействия, чем могут вообразить себе самые изощренные умы». Любой, кто когда-либо заходил в цветочный магазин на Манхэттене, осторожно ступая между ведер с тюльпанами и гладиолусами, и выдыхал с облегчением, когда закрывшаяся дверь отрезала его от уличного шума, знает, какое влияние оказывают цветы на горожан.

Одно из выступлений на собрании Общества американских флористов (SAF) в 1896 году призывало серьезнее относиться к обязанности флориста нести красоту людям: «Профессия, которой мы занимаемся, сама по себе – одно из наиболее красивых, интересных и облагораживающих занятий, порожденных развитием высшей сущности человека. Мне всегда казалось, что близкий контакт с природой во всех ее сложных и разнообразных проявлениях, который является частью нашей профессии, обязан способствовать всестороннему совершенствованию человека».

Давно не новость, что даже вид цветочного магазина, не говоря уже о цветах на тумбочке рядом с кроватью или на столе в гостиной, обладает духоподъемным воздействием. Мы все испытывали что-то подобное. Однако, когда думаю о роли, которую цветочные магазины играют в жизни города, вспоминаю «Eden Alternative» – проект реновации домов престарелых, начавшийся в 1991 году. Один из директоров подобного дома решил, что унылая стерильная обстановка плохо сказывается на здоровье его жителей. Он заполнил вверенное ему учреждение цветами, организовал детские посещения, поощрял заведение домашних питомцев – птиц, кошек, собак и кроликов. Никто не ожидал столь впечатляющего результата: счета за лекарства и частота заболеваний сократились наполовину, а смертность упала на 25 %. Конечно, причиной изменений были не только цветы. Но если говорить о подходе, то цветочный магазин в городе делает именно это – оживляет скучную обстановку.

До сих пор цветы, выставленные напоказ, вызывают именно ту реакцию, на которую надеется и Тереза, и многие поколения флористов до нее. «Мне нравится, когда люди, бегущие по улице и разговаривающие на ходу по телефону, внезапно останавливаются как вкопанные, восклицая “Как красиво!” – сказала мне она. – Мы столько всего упускаем за суетой. По крайней мере, у меня получается кого-то хоть на минуту остановить».

Как и многие флористы, Тереза прежде всего имеет дело с романтикой. В цветочных магазинах всегда закручивались романы. Так, в XIX веке один из флористов сообщал газетному репортеру: «Каждому молодому кавалеру известно, что цветы – лучшее средство для завоевания женского сердца». В продолжение флорист рассказал историю об одной молодой даме, которая часто останавливалась полюбоваться цветами возле его магазина. Некий кавалер заметил это и попросил флориста каждый день посылать ей по букету. Тот согласился. Прошла неделя, но даритель по-прежнему оставался неизвестным. Однажды утром, когда дама, по своему обыкновению любовалась цветами, кавалер зашел, чтобы заказать очередной букет на ее адрес. Услышав это, она обернулась, и они впервые встретились взглядами. «В жизни не видел более смущенной пары, – рассказывал флорист. – Рядом с лицом дамы была большая роза Jacqueminot[73], и было сложно сказать, что пылает ярче – ее щеки или цветок».

Хотя две трети цветов покупают женщины, ухаживание с помощью цветов до сих пор весьма популярно. Толковые флористы всегда пытаются сделать свои магазины более привлекательными для мужчин. Тесные помещения, наполненные кружевами и статуэтками, представляют собой настоящее испытание для мужских нервов. Но уличный ларек типа Терезиного оставляет гораздо больше простора для отступления. «Может быть, в этом вся разница, – объяснила она необычно большую долю своих покупателей-мужчин. – Ко мне приходил один парень, хотел купить букет своей девушке. Он слабо представлял, что ей нравится, но мы что-то сообразили, и через две недели он снова вернулся за цветами. Теперь он, если так можно сказать, выполз из своей раковины и начал покупать цветы для себя. Судя по всему, большинство моих покупателей-мужчин думают так: “Ничего себе. Мне нравится, когда дома стоят цветы, и мне нравится на них смотреть”. Я подписываю их на программу постоянного покупателя, и вскоре они начинают регулярно ко мне заходить». Горький опыт научил ее по выходным не закрывать магазин раньше восьми вечера. В один из дней она закрылась пораньше, а на следующее утро обнаружила, что покупатель хотел купить цветы перед свиданием и был очень разочарован, увидев, что «его» цветочный киоск закрыт.

Тем не менее Тереза сталкивается с той же конкуренцией, что и любой флорист. В радиусе мили от ее магазина есть дюжина мест, включая продуктовые магазины, где можно купить цветы. Однако ни один из этих магазинов не похож на ее ларек. Нигде больше весной не продается дицентра, а летом – бледно-зеленые коробочки травянистой лианы под названием «халикакаб». Кроме того, вряд ли в остальных магазинах можно купить экологически чистые цветы. Тереза – особый флорист, и она постоянно подчеркивает это перед своими покупателями.

«Люди иногда спрашивают, зачем я продаю только экологически чистые цветы, ведь мы их все равно не едим, – сказала она. – Или удивляются, почему у меня розы стоят три с половиной доллара за стебель, когда в соседнем магазине можно купить розу за доллар. Знаешь, отвечаю я, на эту розу слишком много потрачено. Люди много работали, чтобы ее вырастить. Я не покупаю розы из Эквадора, я покупаю их здесь, в Санта-Крузе. За все приходится платить».

В наши дни флористы находятся на распутье. Они живут и дышат в ритм с тем, как меняется общество. Если страховка не позволяет оставаться в больнице дольше пары дней, то в большинстве случаев больному просто не успевают отправить цветы. Если свадьбу празднуют на винодельне, то нет необходимости в гирляндах и цветочных букетах, чтобы смягчить суровый облик церкви. Если устраивают званый ужин, то заказ центрального украшения для стола у флориста выглядит старомодно и стоит дорого – гораздо проще купить цветы в супермаркете вместе с остальными покупками.

Изучая статистику цветочной отрасли, можно подумать, что небольшие цветочные магазины вроде магазинчика Терезы находятся в опасности. Доля рынка, приходящаяся на флористов, с 1993 по 2003 год упала с 34 до 22 %, хотя сумма трат на срезанные цветы выросла. За это время супермаркеты, хозяйственные и оптовые магазины клубного типа увеличили свою долю продаж, поглотив то, что потеряли флористы. Несмотря на то что в цветочных магазинах люди тратят больше денег (средний чек составляет около тридцати семи долларов) в продуктовых магазинах и других торговых точках они покупают больше цветов по более низким ценам. Эта разница еще больше бросается в глаза, если сравнить расходы на цветочные композиции, которые обычно заказывают у флористов, с покупками цветов и букетов в супермаркетах и прочих магазинах. Заказ цветочных композиций составляет почти половину всех трат на цветы в США, но на них же приходится всего лишь пятая часть от общего объема продаж. С другой стороны, букеты и цветы составляют половину всех продаж, но на них тратится меньше трети денег (все остальные продажи приходятся на одиночные цветы и прочие цветочные продукты – венки, букеты на корсаж, бутоньерки и так далее).

Люди больше платят за цветочные композиции – эти изящные комбинации цветов и зелени, пены и проволоки, ленточек и бантов, – но покупают их гораздо реже обычных цветов, которые можно принести домой и просто поставить в вазу. Может показаться, что композиции люди покупают в подарок кому-то другому, а обычные цветы – для себя, но это предположение не дает полной картины происходящего. Данные опросов показывают, что примерно две трети цветов покупают в подарок и треть – для себя. Но на цветочные композиции приходится только половина продаж. Это говорит о том, что в ряде случаев в подарок также покупают букеты. Например, можно отправить составленную флористом цветочную композицию на День матери, но купить пучок роз в супермаркете, отправляясь навестить друга в больнице или к кому-то на ужин. Так что ходовые торговые точки вроде супермаркетов или скидочных клубов отъедают у флористов не только спонтанные покупки и приобретение цветов для себя, но и часть «подарочных».

Разница между тем, чего хотят покупатели, и тем, что могут предоставить флористы, судя по всему, увеличивается. Исследование, проведенное SAF, показало, что 23 % покупателей выражают желание приобрести однородные букеты (состоящие из одинаковых цветов вроде роз или лилий), но только 1 % флористов считает, что покупателям это нужно; 26 % покупателей заказывали букеты «посылкой», когда продавец, обычно интернет-магазин типа «Organic Bouquet», высылает цветы в коробке. Флористы считали, что только 2 % покупателей пользуются этим сервисом (вдобавок покупатели оценивали свои впечатления куда выше, чем предполагали флористы). Среднестатистический покупатель согласен платить тридцать пять долларов за букет, в то время как флористы выставляют среднюю цену в сорок пять.

Флористам трудно понять, что делать с этими переменами. Все, с кем я разговаривала, соглашались, что бизнесу пошло бы на пользу, если бы американцы стали больше покупать цветы для себя, как это делают европейцы. В Европе покупательские привычки разнятся от страны к стране, но в целом примерно половину из продающихся цветов люди покупают себе. Кроме того, цветы дарят по гораздо менее формальным поводам – на день рождения или когда просто идут в гости. В Европе покупательские привычки меньше ориентированы на «календарные праздники» типа Дня святого Валентина или Дня матери. Как ни смешно, европейские флористы хотели бы, чтобы у них больше покупали цветы на праздники. Возможно, они лучше понимают ситуацию: за праздничными заказами, часто включающими сложные цветочные композиции и доставку, скорее всего, обратятся к флористу, тогда как за «покупками для себя», на которые рассчитывают американские флористы, почти наверняка отправятся в супермаркет.

Как флористы справляются с такой ситуацией? Некоторые и не справляются. С 1997 года закрылось почти три с половиной тысячи цветочных магазинов, а хозяева еще 1300 цветочных ларьков были вынуждены уволить своих сотрудников и сами встать за прилавок. Таким образом, кто-то был вынужден сильно сократиться, а кто-то и вовсе разорился. Текучка членов в Обществе американских флористов составляет около 25 % в год в основном из-за слишком долгого рабочего дня и крохотной прибыли (чего обычно не ожидают идеалисты, открывающие цветочный магазин). Кроме того, свирепствует конкуренция. В наше время разных торговых точек, продающих цветы: супермаркетов, аптек, скидочных клубов и хозяйственных магазинов – гораздо больше, чем флористов.

Флористы пробуют все, что поможет остаться на плаву. Некоторые включают в ассортимент все больше подарков и сладостей, другие дольше работают по вечерам и предлагают больше скидок на простые букеты, еще кто-то ищет корпоративных клиентов и обслуживает рестораны. Сегменты цветочного рынка, традиционно принадлежавшие флористам, также приходят в упадок. Хотя средняя сумма, которую выкладывают за цветы к свадьбе, составляет солидные две тысячи двести долларов, многие флористы жалуются, что пары начали жениться позже и стали оплачивать свои свадьбы сами, поэтому тратят на цветы меньше денег. С другой стороны, один из флористов хвалил Марту Стюарт за то, что она продает такие цветы, которые он сам никогда бы не осмелился предложить. Он рассказал об одной девушке, которая принесла фотографию из журнала «Martha Stewart Weddings» («Свадьбы Марты Стюарт») с изображением церковного нефа, целиком устланного белыми розами, лилиями и эустомой. «Выглядело просто великолепно, – рассказывал он. – Но стоило так дорого, что когда мы составляли смету, то указали цену за метр, чтобы невесту не хватил инфаркт». Увидев счет, в магазин пришла бабушка невесты требовать объяснений. Флорист показал ей фотографию, и старушка только заохала: «Ой-ей-ей, кажется, я сильно промахнулась, сказав, что куплю цветы к этой свадьбе». Но в конце концов все-таки согласилась оплатить счет. «Это было просто великолепно, – признался флорист. – Сами мы бы не продали такое никому и никогда, но вместо нас это сделала Марта. Вот не повезло бабуле».

Доставка цветов на похороны и в больницы, то, что флористы называют «бизнесом на сочувствии», тоже пострадала. В докладах Общества американских флористов говорится, что когда-то на этот бизнес приходилась почти половина всех продаж, но в последнее время эта доля упала до 22 %. Еще с 1902 года статьи в бизнес-журналах отмечают, что похороны – это «основа бизнеса» и без них «большинству из нас придется выйти из дела». Цветы очень тесно связаны с главными ритуалами человеческой жизни: свадьбами, похоронами, рождением детей, – и по мере того, как они меняются, меняется и цветочное дело. «Раньше, что бы ни случилось с экономикой, цветочный бизнес все равно чувствовал себя хорошо, – сказал мне Питер Моран. – Почему? Потому что в любом случае люди умирают и болеют». Однако кое-что изменилось. Сокращение пребывания в больнице означает, что тебя выпишут еще до того, как друзья узнают, что ты туда попал. Все больше процедур осуществляется в амбулаторном режиме. Что касается похорон, то сейчас далеко не все проводят их в церкви, не все включают церемонию прощания, а на некоторые вообще может собраться только группа друзей, чтобы развеять прах.

Цветочная индустрия пытается приспособиться к этим переменам. В XX веке у медсестер стало появляться все больше и больше профессиональных обязанностей, и больницы стали жаловаться, что у персонала не остается времени ухаживать за цветами и прочими растениями. В ответ флористы стали продавать небольшие цветочные композиции в недорогих вазах вместо крупных букетов, которые до этого присылали в коробках. Журналы для цветоводов предлагали новые идеи художественного оформления, включающие в качестве элементов сладости и небольшие красиво завернутые подарки, а для мужчин – пивные кружки, коньячные бокалы, сигареты и пепельницы. Но даже сегодня у больниц и флористов часто противоположные интересы. Летом 2005 года «United Hospital» в Сент-Поле, Миннесота, заявил, что будет взимать пять долларов за получение каждой посылки с цветами и доставку их в палату. У флористов и пациентов это вызвало бурю возмущения, а другие больницы округа очень удивились, заявив, что доставка цветов пациентам – обычно самая желанная работа для персонала. В конце концов больница отказалась от подобной политики, а флористы из этого района договорились координировать время доставки, не использовать лишнюю упаковку, с которой не хотел связываться персонал, и помочь с волонтерами.

Удержать за собой похоронный бизнес оказывается еще сложнее. Раньше флористы сооружали для гробов сложные покрывала из цветов, делали венки, кресты, подковы и сердца из зелени и белых цветов. Эти украшения требовали очень много труда и стоили невероятно дорого: в 1913 году такая модная «деталь» продавалась по ценам от двадцати пяти долларов[74] за открытую Библию, собранную из цветов, до ста долларов[75] за украшенное цветами пустое кресло, символизирующее утрату какого-либо важного лица. В наше время люди заказывают гораздо менее сложные украшения, если заказывают их вообще. Больше всего на свете флористы боятся фразы «вместо цветов», но именно она все чаще появляется на страницах некрологов страны.

Проблема далеко не новая. Эта фраза начала появляться в начале 1900-х, и к 1959 году ее можно было встретить в 14,5 % всех некрологов, часто вместе с просьбой направить деньги на благотворительность. В 1951 году Общество американских флористов и FTD («Florists’ Transworld Delivery» – сервис отправки цветов) решили объединить усилия, чтобы бороться с идеей о том, что на похороны не надо отправлять цветы. Они выпустили телевизионную рекламу и стали убеждать распорядителей похорон, что присылаемые цветы важны. Даже сегодня флористам советуют инструктировать местных составителей некрологов и сотрудников похоронных бюро, чтобы те использовали фразы, не призывающие отказываться от цветов. Например, вместо «памятные пожертвования могут быть направлены по…» следует употреблять «цветы приветствуются, памятные пожертвования могут быть направлены по…». Чтобы цветы были доставлены вовремя, в нужное место, с пометкой, от кого они, и так далее, флористы и похоронные бюро вынуждены координировать работу. Это бывает непросто. Страсти порой кипят нешуточные, но флористы пытаются удержаться в игре несмотря на то, что похоронные конторы прямо у себя открывают цветочные ларьки. Борьба за долю в похоронном бизнесе может выглядеть весьма цинично, но, как заметил Питер Моран: «Если вы приходите на похороны, где нет цветов, то это похороны, лишенные эмоций».

Кроме того, флористы с трудом удерживают свою долю на рынке подарков. В 2005 году исследование Общества американских флористов показало, что 92 % опрошенных женщин помнят, когда они в последний раз получали в подарок цветы, а 97 % всех респондентов помнят, когда в последний раз их дарили. Питер Моран утверждал, что организация проводила еще один опрос, в котором выясняли, в каком случае цветы являются подходящим подарком: на День святого Валентина, на День матери, на новоселье и так далее. «Удивительно, но практически все считали, что цветы подходят в любой ситуации, – рассказал он. – Но когда людей спрашивали, действительно ли они покупают цветы по всем этим поводам, количество положительных ответов тут же снижалось. Респонденты отвечали, что даже не задумывались об этом. Получается, мы гораздо меньше представлены на рынке по сравнению с другими продуктами». Другие опросы показали, что цветы не покупают из-за их недолговечности и дороговизны – представление, которое флористы тоже считают проблемой маркетинга. Любой флорист может выдать целый список общепринятых подарков, которые стоят как цветочная композиция или дороже, но, в отличие от нее, не длятся даже неделю: билеты на концерт, шампанское, хороший шоколад, ужин в ресторане или поход в спа-салон.

Так что ОАФ сосредотачивает маркетинговые усилия на двух фронтах: во-первых, на борьбе с негативным изображением цветов в рекламе и, во-вторых, на убеждении публики, что цветы производят благотворный эффект. Оказывается, существует удивительно большое количество рекламы различных товаров, где цветы выставляют в дурном свете. Если начать искать, то можно встретить ее где угодно. В 2004 году «Best Buy»[76] разместила рекламное объявление, в котором говорилось: «Забудь о цветах. Наши подарки сделают этот День святого Валентина погорячее», имея в виду цифровые камеры и стереосистемы. В 2005 году в рекламе шоколада «Hershey’s» говорилось: «Кому нужны розы? Их дарят, когда просят прощения». Кроме того, к большому неудовольствию Общества, «Vermont Teddy Bear Company» продолжает пользоваться слоганом «Используй творческую замену цветам!» для продвижения своих плюшевых мишек.

Общество американских флористов выработало вежливый, но жесткий ответ на подобные объявления, предлагая компаниям рекламировать товар его собственными преимуществами, не очерняя при этом другой, чтобы лучше выглядеть на его фоне. Обычно все быстро раскаиваются: компания извиняется, соглашаясь, что ей не следовало выставлять цветы в дурном свете, чтобы продать свои шоколадки или электронные устройства, и клянется больше никогда так не делать. Однако иногда эти попытки не срабатывают. Общество американских флористов сообщает, что однажды Эл Рокер из «Today’s Show»[77] на канале NBC предложил зрителям сложить из бумаги свои собственные цветы вместо того, чтобы «тратить целое состояние» на настоящие. Получив одно из дружелюбных писем ОАФ, он ответил: «Я понимаю ваше беспокойство, но хочу отметить, что, гуляя вчера по Манхэттену, не заметил ни одного наглухо заколоченного цветочного магазина и ни одного флориста с плакатом “Собираю цветочные композиции за еду”. По-моему, ОАФ стоит немного расслабиться».

Общество американских флористов и другие группы в отрасли не только присматривают, чтобы другие компании не очерняли репутацию цветов, но и выделяют существенные ресурсы на рекламу цветов и растений. Так, ОАФ профинансировало исследование, проведенное Техасским университетом A & M, где следили за участниками, выполнявшими различные офисные задания. Одна группа работала в окружении цветов и растений, другая – рядом со скульптурами, а в окружении третьей группы не было никаких украшений. Исследование показало, что первая группа была самой продуктивной, лучше всего справлялась с проблемами и отличалась творческим подходом. Теперь Общество американских флористов каждый год использует эти данные в рекламе цветов к бывшему Национальному дню секретаря, который сегодня называется Днем профессиональных административных работников.

Также флористы любят ссылаться на исследование, проведенное в Университете Рутгерса и опубликованное в журнале «Эволюционная психология» в апреле 2005 года. В нем наблюдали за группой женщин, каждая из которых получала один из трех подарков: букет роз, лилий и левкоев (составленный по итогам консультации с ОАФ), корзину с фруктами или столовую свечу. Исследователи измеряли реакцию каждой женщины в момент получения подарка. В частности, их интересовала так называемая улыбка Дюшена – определенное выражение лица, выражающее искреннюю радость, которое сложно подделать. Все женщины, получившие в подарок цветы, радовались улыбкой Дюшена. В группе, получившей в подарок корзинку фруктов, улыбкой Дюшена отреагировали 90 %, и только 77 % было среди тех, кто получил в подарок свечу. Услышав об этом исследовании, я не могла удержаться от мысли, что цветам существенно подыграли. Свеча? Корзина с фруктами? Я была удивлена, что кто-то на них вообще отреагировал. С другой стороны, сложно выбрать что-то более значимое. Шоколад в подарок был бы слишком неоднозначен (часть женщин могла оказаться на диете), а украшения слишком дороги.

Женщины, получившие в подарок цветы, были не только больше этому рады, чем остальные, – они продолжали испытывать больше радости от подарка и через несколько дней. Вывод «цветы делают людей счастливее, чем корзина с фруктами или свечи» вызвал у ОАФ такой восторг, что они запустили новую кампанию под названием «Цветочная терапия». Покупателям предлагалось отправить «окружающий заботой» букет в кремовых, персиковых и желтых тонах, чтобы получатель мог почувствовать себя «в любви, защите и безопасности», или «безмятежную» цветочную композицию бледно-зеленых и туманно-голубых оттенков, чтобы обеспечить «минуту тишины среди стрессовых жизненных ситуаций».

Я понимаю, что́ пытаются сделать отраслевые объединения: они хотят численно выразить, почему люди покупают цветы, а потом продавать их на основе этих оценок. Однако при этом сложно не перестараться. Например, вот недавняя серия рекламных щитов с изображением трех букетов разного размера и подписью: «Насколько сильно она разозлилась?» Большинство знакомых флористов при упоминании этой рекламы только раздраженно трясли головой. «Женщины терпеть ее не могут, – сказал один из них. – Как правило, если они злы, то у них есть веская причина, которую сложно исправить только цветами. К тому же я не хочу, чтобы мужчины вспоминали о моем магазине только тогда, когда поссорятся со своей девушкой. Кому от этого будет лучше?»

Кажется, что флористы вроде Терезы Сабанкая выше этих проблем. Точнее сказать, она их обходит, работая в маленькой, дружественной нише. У нее есть покупатели, готовые платить за цветы, которые она предлагает. Годовой оборот Терезы намного ниже двухсот девяноста тысяч долларов (средний показатель в цветочной отрасли), но, скорее всего, ее устраивает управление небольшим магазином. В ее ассортименте нет привычных «рабочих лошадок» обычного флориста вроде лилий, гвоздик и хризантем. Несмотря на то что она состоит в ОАФ, фотография незабудок в яичной рюмке из журнала «Martha Stewart Living», скорее всего, приносит ей больше продаж, чем все рекламные щиты общества.

Что более важно, Тереза не является поставщиком крупного сервиса доставки цветов типа FTD или «Teleflora». Заказ цветов у местного флориста с доставкой в другой город обычно осуществляется через один из этих сервисов, который предлагает только несколько стандартных вариантов оформления букета. «Я бы не хотела придерживаться их стандартов, – сказала мне Тереза. – Далеко не каждому нравятся букеты, которые предлагает FTD, и далеко не каждый флорист захочет работать под руководством их отдела дизайна». Это было еще мягко сказано. Некоторые флористы, с которыми я разговаривала, были гораздо менее дипломатичны и жаловались, что тоскливые композиции из роз, папоротников и гипсофил, которые предлагают эти сервисы, наносят гораздо больший урон цветочному делу, чем все фразы «вместо цветов» в некрологах, дешевые букеты в супермаркетах и залитые пестицидами экспортные цветы вместе взятые. Эта жалоба далеко не нова. Еще в конце XIX века один из флористов жаловался на «старомодную косность в работе с цветами, которую можно наблюдать сегодня», а книга о цветочном дизайне, выпущенная в 1923 году, выступала против «косности, помпезности и абсолютной неискренности» цветов Викторианской эпохи.

Говоря о цветочном дизайне, невозможно снова и снова не вспоминать Марту Стюарт. Ее подход к оформлению паровозом проехал через всю цветочную индустрию. Она снова вернула цинниям популярность. Она клала одиночные цветы морозника в рюмки и называла это центральным украшением стола. Она обрезала головы пионам и розам на длинных стеблях и складывала в неглубокие блюда, ставила коротенький душистый горошек и анютины глазки в высокие бокалы из-под шампанского, чтобы они выглядели высокими и элегантными. Она ввела моду на фисташковые цветы и одноцветные букеты. Она заставила требовать у флористов амарант и цветы лука. Она отправила в ссылку гипсофилу и папоротник-румору, обращаясь к ним только тогда, когда их можно было использовать каким-нибудь новым и совершенно неожиданным способом. Сервисы цветочной доставки не могли за ней угнаться, сказал мне один флорист. Они даже и не пытались.

Такие сервисы появились в начале XX века как способ официального оформления договоренностей между флористами, позволявший покупателям отправлять цветы в другой город. Получив заказ, флорист пересылал его по телеграфу, оставляя себе 20 % стоимости букета. Флористы, желающие обмениваться заказами с коллегами, размещали рекламу в профессиональной периодике, где страницы мелких объявлений составляли своеобразный каталог магазинов по всей стране, принимающих заказы по телеграфу. Чтобы экономить на телеграммах, они выработали целую систему шифров и сокращений, описывающих букеты буквально в несколько слов. Даже после массового появления телефонов пользоваться телеграфом было зачастую более выгодно. Вместо того чтобы отправлять на телеграф посыльного несколько раз в день, цветочный магазин звонил в местное отделение «Western Union», откуда уже пересылали заказ. Договоренности работали достаточно хорошо, но флористам хотелось иметь более официальную сеть. Так в 1910 году образовалась FTD («Florists’ Telegraph Delivery Association»), или Ассоциация доставки цветов по телеграфу.

Вначале флористы – участники сети платили FTD членские взносы, которые использовались для рекламы во время праздничных распродаж. К 1950-м появились другие телефонные сервисы, соперничающие с FTD, а в 1956 году судья вынес решение, что политика FTD, запрещающая своим членам присоединяться к другим таким же сервисам, является нарушением антитрестового Акта Шермана. Тем не менее эта организация по-прежнему оставалась главным игроком на рынке телефонных сервисов. В конце 1970-х FTD установила электронную сеть, а в середине 1980-х запустила кампанию «Букет, выбери меня», которая принесла большой успех. В настоящее время FTD насчитывает около двадцати тысяч членов. «Teleflora», конкурирующий сервис, основанный в 1930-х, может похвастаться немного большим количеством участников – двадцати четырех тысячами флористов.

В последнее время флористы начали жаловаться не только на ограничивающие их стандарты дизайна, но и на экономическую составляющую телефонных сервисов в целом. Обычно флорист, который принимает заказ, оставляет себе комиссию в 20 %, затем свою долю берет телефонный сервис, и в итоге флорист, выполняющий заказ, остается менее чем с 75 % от изначальной цены.

Распространение «собирателей заказов» – третьих сторон, которые не продают цветы сами, а только принимают заказы по интернету или на бесплатные номера, оставляя себе комиссию, – особая проблема в индустрии, поскольку третья сторона ни за что не отвечает перед покупателем и отбирает у реальных цветочных магазинов и без того небольшую прибыль. Некоторые из этих кол-центров даже покупают места в телефонных справочниках, выбирая названия, похожие на названия реально существующих цветочных магазинов. Спастись от таких сервисов очень сложно. Когда я набрала в поиске «флорист в Альбукерке», большинство результатов в первых страницах выдачи было от подобных собирателей заказов с однообразной шапкой типа «Цветочный магазин Альбукерке» на главной странице. Подобная практика вредит не только флористам. В 2005 году газета «Atlanta Journal-Constitution» сообщила, что флористы постоянно получают жалобы от покупателей, разместивших заказ через какой-нибудь кол-центр, думая, что разговаривают с местным цветочным магазином. Деньги с них списали, а цветы не доставили. Общество американских флористов работает над продвижением законодательства, запрещающего подобное мошенничество. Пресс-секретарь ОАФ сказал следующее: «Происходящее создает большую путаницу, и мы опасаемся, что раздосадованные и недовольные покупатели перейдут с цветов на другие подарки».

Тем не менее, поскольку четверть продаж флористов приходится на заказы по телефону, магазинам нужна система, позволяющая пересылать цветы на большие расстояния. У меня вошло в привычку искать флористов в Сети. В итоге я нашла одного из самых модных в Альбукерке, «Flowers by Martha Lee», когда наткнулась на список официальных спонсоров гей-родео[78]. Я позвонила и договорилась с настоящим флористом, который терпеливо перечислил мне весь свой ассортимент, чтобы я выбрала то, что мне нужно. Однако постепенно внедряются новые альтернативы сборщикам заказов и традиционным телефонным сервисам. Участником одной из них является Тереза Сабанкая: она состоит в альтернативном телефонном сервисе для специализированных флористов под названием «B. Brooks Fine Flowers».

Барбара Брукс, основательница компании, – прямолинейная южанка, которая не намерена мириться с традиционными дизайнами из папоротников и гипсофил. Попытавшись заказать на ее сайте романтическую композицию из роз, можно получить следующий текст: «По традиции флористы сочетают дюжину роз с гипсофилой и листьями папоротника. Этот привычный букет из двенадцати цветов на длинных стеблях достаточно дешев, но скучен и совершенно не пахнет. Для нас в “B. Brooks Fine Flowers” он является полной противоположностью романтике». Свои розы она сочетает с восточными лилиями и пышными наполнителями, так что букет оказывается «настолько же опьяняюще ароматным, насколько огромным и роскошным, буквально переполняющим вазу».

У Барбары можно выбрать цветочную композицию по размеру и общему стилю, но большинство покупателей предпочитают «выбор дизайнера» в определенной ценовой категории или звонят напрямую в «B. Brooks» и рассказывают сотрудникам, чего бы они хотели. «Нам можно позвонить, – объяснила Барбара, – и сказать: “Мне нужно послать букет племяннице, которая оканчивает колледж в Остине. Она очень утонченная особа и любит цветы пастельных оттенков”. Мы посидим, придумаем, из чего составить заказ, и, скорее всего, отправим его местному флористу с просьбой взять бледно-розовые пионы с яблочной зеленью. Пышно, роскошно и по сезону. Вам не придется звонить по разным конторам, искать флориста и объяснять ему, что вам не нужны гипсофилы и папоротник. Это само собой разумеется. Не надо ничего объяснять. У нас здесь нет подобных флористов. Скажите: “Мне нужен розовый”, – и он будет свежим, по сезону, ровно то, что надо. У нас свое представление о прекрасном. Оно либо нравится нашим покупателям, либо они отправляются в другое место».

В сети «B. Brooks» всего лишь шестьсот флористов, каждый из которых прошел личный отбор. «Нам многие звонят в поисках работы, – сказала Барбара. – Но из десятка тех, кто подает заявки, нам подходит, может быть, один. Я пытаюсь объяснить, что наш средний заказ стоит больше сотни долларов и надо понимать, что делаешь. Это узкий и элитный сегмент рынка».

По мнению Барбары, один из факторов, мешающих росту ее компании, – высокая, с учетом их недолговечности, цена особых букетов. Они все еще котируются как подарки, но, по ее словам, «никто не будет звонить флористу и заказывать центральное украшение стола размером пять на пять дюймов каждую неделю». Несмотря на профессию, для себя Барбара обычно покупает цветы в супермаркете, а не у флориста. «Каждую неделю я покупаю цветы в обычном магазине, – сказала она. – В ванной у меня стоит три стебля Star Gazer. Если я покупаю что-то себе, то я приобретаю цветы там».

Флориста, состоящего в «B. Brooks», заметить несложно, если знаешь, куда смотреть. Как правило, это стильный элитный магазин, в котором нет места керамическим фигуркам ангелов или ирландских сеттеров, плющу в плетеных корзинках и кухонным полотенцам в коровьих пятнах. Здесь не будет гвоздик, разве что в каком-нибудь совершенно неожиданном виде, например коротко обрезанных и утрамбованных в квадратную вазу наподобие мозаики. Зато, наоборот, встретятся цветы, названия которых вы не знаете, и растения, которые никогда не придет в голову поставить в вазу: стручки, камыш, даже миниатюрные травяные газончики.

Один из таких магазинов – «Flowers of the World» на Манхэттене. Им владеет Питер Гронтас, чья цветочная империя включает также «Floralia Decorations» в отеле «Уолдорф-Астория». В Алсмере Карлос Бау Сантос из «Florimex» упомянул его, говоря об элитных клиентах, присутствующих на аукционе, и я решила с ним встретиться. Куда отправляются цветы, покинув аукцион? В частности – во «Flowers of the World».

Ветреным февральским днем Питер влетел в свой магазин на 55-й Западной улице, стряхивая снег с костюма. Он оказался темноволосым красивым мужчиной лет сорока пяти, буквально излучающим обаяние. Казалось, он связан с цветами в каком-то более широком смысле, неуловимым образом отличаясь от всех остальных людей в индустрии, с которыми я до этого встречалась. Цветы для него не были товаром, продуктом, который нужно продать, как для цветовода. Они не были предметом торговли вроде акций, как для оптовика. Они не были приносящим прибыль или убыточным товаром, как в супермаркете. Но они не были и чем-то особо природным, как для садовода, который любит душистый горошек не только за то, что тот хорошо смотрится в вазе, но и за то, что он цветет все лето, оплетая забор. Не похоже, чтобы Питер был связан с цветами как люди, которые любят копаться в земле.

Его стиль проще всего назвать стилем мегаполиса, и цветы оказались всего лишь наиболее точным способом его выражения. Это становится понятно, если оглядеться в магазине Питера, где стены выкрашены в шоколадный, а цветы, словно ювелирные изделия, красуются на единственном столике в центре. Именно здесь поиск идеального цветка достигает своей кульминации. Цветы сгруппированы по сортам в прозрачных стеклянных вазах: винного цвета каллы, темно-фиолетовые гиацинты, райская сирень и попугайные тюльпаны. Невозможно отрицать, что эти цветы – предмет роскоши, излишество, которое покупают, потакая своим слабостям или в качестве символа статуса. Белые каллы – совершенно такие же, как те, что цветут на заброшенной полоске земли возле моей кухонной двери, – здесь продаются по десять долларов за стебель. Розы стоили восемь долларов, даже один оранжевый ранункулюс мог обойтись в шесть баксов. Длинные стебли эквадорских роз оказываются тут напрасными: большинство цветов были обрезаны до всего лишь двадцати сантиметров, чтобы в центре внимания оказался безукоризненный яркий бутон.

Питер вырос в Нью-Йорке. Его отец был владельцем цветочного магазина в финансовом квартале Манхэттена, который обслуживал компании с Уолл-стрит и их сотрудников. «Дела у него шли неплохо, – рассказывал Питер. – Но он не был счастлив. Почему-то он не считал свою профессию достаточно благородной. Я не знаю почему. Он пытался вкладываться во что-то еще, но прибыль приносил только магазин». Бо́льшая часть ассортимента поступала от цветоводов из Лонг-Айленда и Нью-Джерси. «Сейчас, – рассказывал Питер, – у него были бы гладиолусы, хризантемы, лилии и гвоздики. Белые, мятно-зеленые, красные – вот и весь выбор. Немного декоративной зелени и, конечно же, розы. У них были мелкие крохотные бутоны, которые никогда не раскрывались».

Когда Питер начал работать, он познакомился с человеком, занимающимся оформлением витрин. Тот был готов отдать ему один из своих маршрутов. Питеру оставалось только искать новых клиентов. И тут отец попросил его взять неделю отпуска, помочь с открытием нового магазина. «Как я начал работать на той неделе, – рассказывал Питер, – так и остался». Еще ребенком он помогал отцу в магазине, в основном занимаясь обрезкой флористической губки и упаковкой заказов. Однако тут он впервые начал работать с цветами, и с головой погрузился в цветочный бизнес. У отца в магазине Питер проработал двенадцать лет.

«С ним было сложно ужиться, – вспоминал Питер. – Мне пришлось научиться многому. Он хорошо управлялся с цветами, но что касалось покупателей, поставщиков и сотрудников, то, скажем так, я много понял о том, чего не стоит делать». Питер нашел делового партнера, вместе с которым они открыли несколько магазинов в Нью-Йорке, включая «Floralia Decorators» в отеле «Уолдорф» и магазин во Всемирном торговом центре, который они потеряли. Недавно Питер приобрел цветочный бутик в эксклюзивном торговом центре «Такасимая» в Среднем Манхэттене. Не какой-нибудь магазин, спрятанный в дальнем углу торгового центра, напротив – с витринами, выходящими на Пятую авеню. По соседству находится бутик итальянского дизайнера, продающий дамские сумочки ценой в десять тысяч долларов, а буквально через пару других – ведущий магазин ювелирной компании «Де Бирс». Так что конкуренция нешуточная. Питер рассказал, что создать цветочный магазин, который в подобных условиях смог бы выжить и приносить прибыль, совсем непросто. «Давайте смотреть правде в глаза, – пояснил он. – Люди спокойно обойдутся без цветов. Это предмет роскоши. Такой магазин сложно заставить приносить прибыль, а не убытки. Здесь очень дорогая аренда, невероятно высокие стандарты. Наши клиенты очень требовательны».

Фирменный букет Питера невозможно спутать ни с чем. Его цветочные композиции одновременно простые и шикарные. Обычно в них всего один или два вида цветов в очень выдержанной цветовой гамме. «Наше восприятие ограничено, – пояснил он. – Я знаю, что это здорово, но в случае цветов они не всегда должны доминировать. Они должны подчеркивать. Когда мы украшаем банкетный зал в «Уолдорф», где стоит сотня столов, за которыми рассаживаются тысяча сто человек, я не буду составлять композиции из пятнадцати или двадцати разных цветов. Я возьму несколько тысяч стеблей одного и того же сорта, одного цвета. Это будет лучше смотреться».

Строгие, но роскошные цветочные композиции Питера пользуются большим спросом. «Все их сразу захотели, – говорит он. – Наши букеты выглядят следующим образом. Мы не показываем стеблей. В центре внимания должны быть цветы. Если мы ставим цветы в стеклянную вазу, то оборачиваем стебли листьями, чтобы их не было видно. Наш дизайн посвящен исключительно цветам». Поскольку Питер работает только с люксом, увеличение количества недорогих цветов в массовом сегменте рынка его никак не затрагивает. «Мы выбрали свой путь, чтобы не ввязываться в эту игру, – сказал Питер, – в которой важно урвать три цента за цветок, который неделю хранился в Майами, и, возможно, работать с сомнительными оптовиками. Продуктовый на углу привлекает к цветам внимание, однако проблема в том, что его цветы очень дешевые и плохие. Потратить пятнадцать долларов на две дюжины роз, которые простоят всего два дня, – не самый приятный опыт. Совсем другое дело – потратить пятьдесят долларов и купить розы, которые раскроются и простоят десять дней». В словах Питера был некоторый смысл, но на пятьдесят долларов в его магазине едва ли можно что-то купить: компактная композиция из роз и тюльпанов обойдется в семьдесят пять долларов, а ваза, заполненная четырьмя дюжинами роз Grand Prix, будет стоить все четыреста пятьдесят.

Питер надеется, что сможет убедить людей платить больше за более качественные цветы. В некотором смысле удивительно, что ему вообще приходится объяснять, какая разница между его цветами и букетом из продуктового магазина. «В конце концов, – уточняет он, – от бутылки вина за тридцать долларов люди ожидают большего, чем от той, что за пять. Разве с цветами должно быть иначе? Мы имеем дело с разными цветами, – сказал он мне. – У наших клиентов совершенно другие ожидания. Я плачу за свои цветы больше, но для меня это не только бизнес, это моя страсть. Я согласен работать только так и никак иначе».

Питер замолчал и окинул взглядом свой магазин. Пока мы беседовали, люди заходили и выходили, выбирали цветы из стеклянных ваз на столе в центре зала. «Несколько раз в год я езжу в Голландию, – сказал Питер. – Предпочитаю выбираться в августе, чтобы посмотреть на новые цветы. Одно из самых любимых занятий – стоять посреди аукциона и смотреть, как мимо проезжают тысячи тележек. Нет ничего лучше. Знаете, что меня поражает? В цветах прекрасно все. Смотришь на розу сегодня, завтра, послезавтра, и она меняется. Раньше розы продавались с плотно закрытыми бутонами, но наши раскрываются. В их увядании тоже есть своя красота».

Большинство флористов не могут позволить себе такую роскошь – остановиться посреди дня, чтобы поразмыслить над сладостным угасанием увядающей розы. Они просто пытаются остаться на плаву среди бурных волн нарастающей конкуренции. В последнее время были предприняты попытки создать общенациональные цветочные франшизы и повысить узнаваемость цветочных брендов. Удивительно, что до этого дошли только сейчас. Попробуйте найти гамбургер, сделанный не в сетевом заведении, или добиться, чтобы вам изготовили лекарство по выписанному рецепту в семейной аптеке. Это будет непросто сделать. Но даже крохотный городок вроде моего может похвастаться сразу несколькими независимыми флористами. Как скоро «1-800-Flowers.com»[79], продажи которой составляют шестьсот пятьдесят миллионов долларов, с тысячами партнерских магазинов, принимающих заказы по телефону и онлайн, и сотней собственных магазинов и франшиз по всей стране откроет заведение рядом с цветочными магазинами независимых флористов или просто всех скупит? А как насчет быстро растущей сети цветочных магазинов «KaBloom», в которой уже сто двадцать магазинов и в планах которой открыть еще триста в самое ближайшее время?

У каждой из этих сетей есть своя стратегия по завоеванию розничного рынка цветов. «1-800-Flowers.com» агрессивно вторглась на рынок подарков, сочетая цветы с шоколадом «Godiva», плюшевыми игрушками «Gund» и вазами от «Lenox» и «Waterford». На одном из их рекламных объявлений ко Дню святого Валентина был изображен букет роз стоимостью в тысячу долларов вместе с бутылкой шампанского «Дом Периньон», вазой и бокалами «Waterford» и бриллиантовым ожерельем. Бизнес-модель «KaBloom», напротив, построена на стимуляции покупки цветов для повседневного пользования, а не только по особым поводам. Весьма амбициозно, учитывая, что сферой рынка, отвечающей за покупки «для себя», почти безраздельно владеют магазины товаров массового спроса, а не цветочные магазины. На сайте компании написано, что она позиционирует себя как «цветочный “Старбакс”». В ассортименте каждого магазина «KaBloom» около двух сотен сортов. Большинство из них не спрятано за стеклом или в холодильнике в подсобке, как у обычного флориста, а выставлено на прилавках, где каждый может все рассмотреть, потрогать и понюхать.

Один из наиболее новаторских розничных магазинов – «Field of Flowers» в Майами. Он принадлежит Донну Флипсу, флористу в третьем поколении. Донн открыл магазин в 1990 году с целью создать первый в стране цветочный супермаркет. В настоящее время он владеет тремя магазинами в районе Майами. Хотя все его магазины немного отличаются друг от друга, в основе лежит одна и та же концепция: отвести примерно три тысячи квадратных метров под цветы и дать возможность покупателям самим выбирать, сочетать и упаковывать, как понравится. В этот магазин можно позвонить и заказать доставку букета так же, как и у любого розничного флориста. Можно прийти и взять цветочную композицию из холодильного стенда или смешанный букет из напольной экспозиции. Можно попросить персонал составить букет из того, что вам понравится. Флористы работают открыто, а не в мастерской, скрываясь за прилавком от посторонних взглядов. Это создает впечатление, что цветочный дизайн – не таинство, а навык, который может освоить любой.

Но самое лучшее в этом магазине – бесконечные ряды ведерок с цветами, расставленными по оттенкам: сначала идет ряд красных, за ним – оранжевых, желтых и так далее. Есть уголок с декоративной зеленью для наполнения букетов и ряд полок с семенными коробочками и ветками. Кроме того, можно купить целые упаковки с цветами, которые выглядят так, будто только что приехали из аэропорта Майами, – все еще завернутые рабочими цветочного хозяйства в картон, прошитый степлером. Набрав цветов, можно составить букет на одном из специальных столов, где покупателям предоставлены ножницы, оберточная бумага и цветочная подкормка. Есть стенды с горшочными растениями, вазами, цветами из шелка и профессиональными товарами для флористов. Здесь можно спланировать украшение свадьбы, а если подружкам невесты не под силу сделать сорок украшений для застолья всего за день перед торжеством, то им помогут разобраться на курсах дизайна, которые раз в неделю проводятся в магазине.

Приехав в Майами, я безнадежно влюбилась в этот магазин, так что провела целый день в поездках от одной точки «Field of Flowers» к другой, потому что никак не могла насмотреться. Наконец-то все цветы, которые я когда-либо встречала, были собраны в одном месте. Я могла купить каждый по штуке: зеленый птицемлечник, ветку эвкалипта с семенами, розу сорта Limbo и лилию Star Gazer.

Многие цветы продавались по доллару за стебель, в том числе великолепные красные и оранжевые эквадорские розы (и это за несколько дней до Дня святого Валентина, когда большинство флористов продает в основном цветочные композиции за восемьдесят баксов) и зеленые цветы молодой гортензии, которые зимой больше нигде не найти. Этот магазин был похож на оптовый рынок для обычных розничных покупателей. Совершенно непритязательный, лишенный всяких украшений супермаркет, где можно было купить прекрасные цветы, собранные со всего мира. Более того, все цветы продавались с твердой гарантией срока жизни в вазе: семь дней для большинства, пять дней для некоторых короткоживущих особых цветов. Я немедленно попалась на крючок. Я накупила в этих трех магазинах необычных и странных цветов, которыми заполнила свой гостиничный номер. А когда уехала, то оставила их удивлять гостиничный персонал.

Также серьезным игроком на цветочном рынке стал «Costco». Оптовый клуб, в последнее время вышедший на пятое по величине место среди розничных сетей в стране, потихоньку создал себе репутацию компании, обеспечивающей хорошую оплату труда (средняя зарплата составляет семнадцать долларов в час), щедрый социальный пакет и предлагающей покупателям высококачественные продукты по оптовым ценам. Генеральный директор компании Джим Синегал успешно сопротивляется давлению аналитиков с Уолл-стрит, требующих урезать зарплаты или повысить наценку на товар, чтобы увеличить прибыли. Максимальная наценка в магазине – всего лишь 15 %. Синегал утверждает, что лояльность, которой он добивается от сотрудников и покупателей, с лихвой перекрывает высокие зарплаты и небольшие наценки. В бизнес-модели «Costco» критически важны две составляющие: простота и роскошь. Магазин «Costco» продает, скажем, лишь пару марок маринованных огурцов или майонеза, но такое урезание ассортимента в сочетании с крупными оптовыми закупками делает экономию весьма существенной. А возможность найти предметы роскоши, рассыпанные среди товаров широкого потребления, – «хрусталь от “Waterford”, французское вино и ожерелья за пять тысяч долларов, лежащие среди бытовых товаров вроде туалетной бумаги», как описал это репортер «New York Times» Стивен Гринхаус, – заставляет состоятельных покупателей раз за разом возвращаться, чтобы поохотиться на эти сокровища.

Этот подход очевиден и в программе «Costco» по продаже срезанных цветов. Компания закупает цветы по всей стране у поставщиков, которые берут на себя приобретение, составление букетов и даже заботу о цветах, когда те находятся в магазине. Пытаясь упростить работу с цветами до работы со всем остальным товаром, магазин требует, чтобы поставщики использовали всего три складские позиции (SKU – уникальный номер, который идентифицирует товар и цену): одну для готовых букетов, одну для цветов в упаковках и одну для роз. Стоят они около десяти-пятнадцати долларов, и подбор подходящих для каждой складской позиции цветов зависит от поставщика.

Программу по продаже цветов для «Costco» помогал разрабатывать Джефф Бразерс, оптовик из Уотсонвилла, который до сих пор поставляет цветы в их магазины в Северной Калифорнии. «В “Costco” не так много правил, – рассказал Джефф. – Одно из них заключается в том, что ты никогда, никогда не должен обманывать покупателя. Они очень заботятся о ценах. Учитывается ряд других моментов, например розы должны продаваться по двадцать четыре стебля в пучке, но на самом деле, пока покупки выгодны покупателю, им все равно. Я могу составлять совершенно безумные композиции, и это проходит. Но если такой же продукт можно купить где-то дешевле, то тебе конец. Тебя сразу выкинут». «Costco» всегда ищет способы сэкономить на мелочах, которые позволят им еще сильнее снизить цену. Раньше восемнадцать роз продавались за 14,99 доллара, а сейчас двадцать четыре продаются за 12,99 доллара. «Это было болезненно, – вздохнул Джеф. – Но что поделать, такова наша работа».

Присущая «Costco» атмосфера «охоты за сокровищами» с некоторыми ограничениями присутствует и в их программе по продаже цветов. «Мы не можем продавать в наших магазинах розы с полутораметровыми стеблями, – объяснил Джефф. – У нас нет подходящей тары для доставки и места для демонстрации в зале. Но в определенных рамках у нас достаточно места для маневра. Знаете, иногда у Лейна [Де Ври] появляется излишек французских тюльпанов или каких-нибудь экзотических восточных лилий. Продать их “Costco” – отличный способ изъять эти цветы из оптовой торговли, чтобы не обрушить цены на рынке. Нам звонят из “Солнечной долины” и говорят: “Эй, у нас есть то-то и то-то”, – и мы сразу отправляем это на продажу. Товар появляется в магазинах на следующий же день и так же внезапно исчезает, и неизвестно, когда он появится снова». Хотя компания не отличается особой гибкостью по части требований к размеру цветов, торговые залы хорошо оборудованы: цветы стоят при контролируемой влажности и температуре около нуля градусов несмотря на то, что в витринах нет стеклянных дверей. И, в отличие от большинства супермаркетов, рядом с ними не лежат фрукты и овощи.

Стоит также отметить, что кодекс поставщика «Costco» включает соблюдение минимальных трудовых и экологических стандартов и запрет на детский труд. Хотя в компании нет каких-либо специальных стандартов для срезанных цветов, если «VeriFlora» станет национальным стандартом, то крупным компаниям будет легче работать с ней как с универсальным стандартом для своих поставщиков. В этом случае «Costco» выглядит весьма вероятным кандидатом. «Синегал искренен, – сказал мне Джефф. – Он заботится о своих людях, а не пускает пыль в глаза. Он может сходить с ума из-за маржи, но при этом всегда старается совершать правильный выбор. Он знает, что делает. К вопросам деловой этики здесь относятся серьезно».

Возможно, покупатели «Costco» приобретают цветы спонтанно, как в любом другом продуктовом или оптовом магазине, но со временем, может быть, появится все больше тех, кто приходит сюда за ними специально. Некоторые магазины продают столько букетов, что им приходится каждый день завозить новые. Благодаря низким ценам у «Costco» появилась репутация места, где могут закупаться даже розничные флористы, тратя при этом меньше, чем при закупках у оптовых поставщиков. А на сайте «Costco» большие партии цветов можно приобрести по сниженным ценам, например недавно альстромерии продавались по семьдесят пять центов за стебель, а розы – по доллару в партиях по сто пятьдесят штук. Теперь в «Costco» можно заказать даже цветы на свадьбу: комплект стоит семьсот долларов и включает букеты, корсажные украшения, бутоньерки и центральные украшения для столов. В соответствии со своими принципами «Costco» предлагает лишь несколько вариантов, зато в больших количествах, поэтому в качестве цветов на свадьбу можно приобрести только розы и гортензии. Учитывая, что счет за свадебные цветы у обычного флориста может превысить две тысячи долларов, легко понять, что предложение «Costco» кажется привлекательным.

Но как в таком случае быть с чувствами? Не уверена, что комплекты свадебных цветов приобретут популярность, несмотря на низкую цену. Можно вывести идеальный цветок, вырастить его в идеальном месте, перевезти через всю страну в идеальных условиях при нуле градусов, но, когда он окажется в магазине, ему все равно будет нужно прикосновение человека. Флористы вносят последний штрих в эту картину. Только они могут взять цветок и заставить его говорить.

Возьмем День матери, который практически придуман флористами. Поначалу в честь своих матерей сыновья и дочери вдевали в петлицу белую гвоздику. Все началось в 1908 году, когда одна дама по имени Анна Джарвис написала различным предприятиям, включая издание «Weekly Florists’ Review», с предложением устроить подобный праздник. В качестве даты она выбрала второе воскресенье мая, потому что ее собственная мать умерла в этот день. «Надо настаивать и продавливать, – убеждала она флористов. – Этот праздник запросто побьет День поминовения[80], а цветов в это время много, и они дешевы». Флористы действительно начали продвигать этот праздник, идея Джарвис была успешной, хотя она разругалась с представителями индустрии, настаивая на использовании исключительно белых гвоздик. Флористы выступали за более широкий ассортимент отчасти потому, что цветоводы были не в состоянии поставить нужное количество белых гвоздик одновременно.

Со временем День матери сделался цветочным праздником, и люди стали воспринимать его как повод отправить матери послание, которое нельзя высказать никак иначе. Во время Второй мировой войны один солдат заказал цветы для матери по телеграфу, и она написала, что «это было, как чудо, – получить от него цветы, когда он так далеко». В настоящее время половина покупателей по-прежнему приобретает на День матери цветы и дарит их не только матерям, но также дочерям, женам и бабушкам.

Однако именно свадьба остается тем самым цветочным событием, которое сильнее всего связано с романтикой, и флорист для нее незаменим. Когда королева Виктория выходила замуж в 1840 году, ее белое свадебное платье было украшено флердоранжем. Цветы всегда присутствовали на свадьбах, но благодаря королеве Виктории невесты стали чаще носить букеты цветов, символизирующие их чувства, и флористы стали украшать цветами торты, стулья, алтари и столы. Украшение свадеб требовало от флориста самой кропотливой работы, особенно когда в моду вошли затейливо украшенные цветами прически и каскадные букеты. Даже сегодня требования остаются высокими: свадебные цветы должны быть свежими, безукоризненными и именно такими, о которых мечтает невеста. Сложно представить, что коробка цветов со склада сможет воплотить эту мечту.

По мере того как меняются свадьбы, флористы находят новые способы сделать так, чтобы цветы не потеряли своего значения и актуальности. Однажды утром в феврале 2004 года я открыла газету и прочитала, что недавно избранный мэр Сан-Франциско Гэвин Ньюсом объявил о разрешении на регистрацию однополых браков в городской мэрии. Невозможно было оставаться равнодушным, глядя, как люди бросились в даунтаун[81], никого не предупреждая заранее, не тратя времени на то, чтобы купить кольца или сообщить семьям о своем официальном вступлении в брак. Никогда не забуду фотографию, на которой двое мужчин, каждый с младенцем в слинге на груди, держат друг друга за руки, произнося брачную клятву. Это был самый романтичный День святого Валентина, который когда-либо видел Сан-Франциско.

Коллеги Грег Скэнлан и Тимоти Хольц из Миннеаполиса разговорились о новобрачных, каждый день довольно выпархивающих из мэрии. Им тоже захотелось поучаствовать в этом событии, и Скэнлан сказал: «Давай хотя бы цветы отправим, раз сами не можем попасть туда». В тот же день они связались с флористом из Сан-Франциско и заказали букеты, проинструктировав вручить их парам, стоящим в очереди на регистрацию брака.

Идея разошлась по интернету, и к концу недели флорист получал в день по сотне заказов. Большинство было адресовано просто «счастливой паре», но некоторые содержали более личные пожелания вроде «87-летняя бабушка желает вам счастья». Флористы бегали туда-сюда, делая то, что они лучше всего умеют, – отвечая на эмоциональные и срочные запросы клиентов, составляя букеты, которые каким-то образом должны были передать пожелание любви и счастья от одного незнакомца другому, и всего через пару часов после оформления заказа спеша вручить цветы. С этим не смог бы справиться никакой супермаркет.

Режиссер-документалист Питер Далтон снял об этом событии фильм под названием «Цветы от самого сердца». Отправившись в Миннесоту, он взял интервью у некоторых из людей, которые отправляли цветы. Это были геи, лесбиянки, гетеросексуальные пары, мамы, папы, бабушки с дедушками, даже церковные общины – все они решили, что только цветы могут выразить их пожелания людям, которые выстроились в очередь для регистрации брака. Посмотрев этот фильм, я была поражена тем, какими обычными выглядели эти жители Среднего Запада. Они не пытались сделать какое-то заявление или донести свою позицию до Конгресса. Эти люди просто хотели отправить цветы. Почему? Вот причины, которые они называли: чтобы хоть и опосредованно, но оказаться рядом; дать новобрачным знать, что кто-то где-то желает им счастья. Самым распространенным мотивом было «это же свадьба, а все знают, что на свадьбу нужны цветы».

Каждый день американцы идут в магазин и покупают около десяти миллионов срезанных цветов. После всего, что я видела, это не кажется такой уж большой цифрой. В конце концов, всего лишь один цветок на двадцать пять человек в день. Можно взглянуть по-другому: каждый мужчина, женщина или ребенок в стране получает всего четырнадцать цветов в год. Чуть больше одного цветка в месяц. Как можно прожить месяц с одним цветком?

За тот год, что я гонялась за цветами по всему земному шару, у меня сформировалась привычка останавливаться везде, где можно купить цветы. Теперь понимаю, что невозможно провести день, не наткнувшись на них где-нибудь: маргаритки и хризантемы, продающиеся в аптеке[82], лилии в супермаркете, розы в ведре уличного торговца.

Тюльпановоды экспериментируют с вакуумной упаковкой вроде той, в которой хранят свежие салатные смеси, чтобы запечатывать срезанные тюльпаны и выкладывать их на полки, как картофельные чипсы. Можно купить букет даже в торговом автомате, установленном в зоне выдачи багажа в оклендском аэропорту. Опусти в прорезь двадцатку – и получишь дюжину красных роз. Если повезет, то успеешь подхватить багаж своей спутницы одной рукой, вручить розы другой и увести ее из аэропорта, пока она не заметила автомат и не поняла, как поздно тебе в голову пришла идея о букете.

Какая нам от этого польза? Когда я размышляю о времени и силах, затраченных на создание идеального цветка, на его наиболее эффективное выращивание, быструю доставку на рынок и поддержание свежим как можно дольше, мне приходит в голову, что, может быть, отрасль пытается решить проблему, о которой мы даже не догадываемся. Станет ли нам лучше от голубой розы, от лилии без пыльцы, от герберы, которая простоит в вазе двадцать дней? Ведь нам не кажется, что викторианцы со своими небрежными, короткоживущими и ароматными маленькими букетиками лишены красоты и романтики? Но и я их не лишена.

Современные цветы не пластмассовые. Они не фальшивые. Они даже не научное извращение. Эти цветы – результат нашей работы и мастерства, и в некоторых случаях этот результат прекрасен. Никто не станет отрицать, что Star Gazer Лесли Вудрифа – это сенсация. А больше всего в подарок на День святого Валентина я бы хотела получить огромные органические розы Роберта Невадо Esperance. Это изваяния, произведения искусства. Может быть, я не готова к появлению голубой розы или сирени, которая пахнет шоколадом, не говоря уже о цветке с золотым тиснением на лепестках или букете из автомата, но я верю, что цветочная индустрия чаще находит правильные решения, чем неправильные. Я за лучшие цветы – более интересные, более экзотичные, более яркие, и да, более ароматные и долгоживущие, чем все, что было раньше.

И если кто-нибудь когда-нибудь заявит, что создал идеальный цветок, я первая встану в очередь, чтобы купить дюжину.

Эпилог

День святого Валентина

В магазине Хойера зазвонил телефон. Оз Хойер, его владелец, отложил розы, которые очищал от листьев, и поднял трубку. «Нет, еще не поздно, – ответил он, затем замолчал на минуту, слушая. – Да. С налогами и доставкой восемьдесят семь долларов».

На том конце повесили трубку. Oз (полное имя Осборн, но все обращались к нему просто Оз) поставил телефон обратно на базу. «И что этот парень будет делать? – спросил он. – Сегодня День Валентина, а сейчас уже полдень». Он озадаченно покачал головой и вернулся к розам.

Уже в тридцать пятый раз Оз открывал двери своего магазина на Пятой улице небольшого города Юрики, чтобы встретить безумие праздника всех влюбленных. За эти годы он разработал тщательно выверенную, бесперебойно работающую систему, позволяющую пережить этот день. В магазине трудились не покладая рук, но при этом все было спокойно и под контролем. Для того чтобы сыграть роль Купидона для нескольких сотен пар в этом небольшом городке, нужна скорее выдержка, чем романтичность.

Для цветочных магазинов День святого Валентина – самый загруженный в году. На этот праздник приходится треть объема годовых продаж срезанных цветов, и, как упоминала Банни Шрайбер, все должно произойти именно 14-го. Это не Рождество, когда услуги флориста требуются в течение нескольких недель. Все втиснуто в один-единственный день.

Определенное утешение для флористов заключается в том, что они знают заранее, к чему готовиться. Четырнадцатого февраля мы все совершенно предсказуемы. Почти треть взрослых американцев покупает на День святого Валентина цветы или растение в горшке. Примерно половину покупателей интересуют розы, чаще всего красные. Две трети покупок совершат мужчины, 80 % из них купят цветы для жен и любимых. Еще 8 % приобретут цветы для матерей и дочек, оставшиеся 12 % – для подруг и других важных людей. Про уровень радости или замешательства среди последних ничего не известно, но здесь у меня есть свои догадки. Женщины на День святого Валентина чаще покупают цветы матерям или самим себе, но некоторые (18 % покупательниц) отправляют цветы мужьям и любимым.

Кроме того, флористам известно, что люди – отъявленные прокрастинаторы. Больше трети заказов поступает 13 февраля, а еще 22 % – непосредственно в сам день праздника. Между прочим, это не самая лучшая идея. Почти половина цветочных магазинов в День святого Валентина в какой-то момент перестает принимать заказы. Так что лучше не откладывать покупку на самый последний момент. Еще один процент «отчаянных» заказывает цветы только 15 февраля. Не очень понятно, на что они рассчитывают: хотят купить цветы подешевле или пытаются загладить вину за то, что вчера не успели? В любом случае вряд ли из этого что-то выйдет: после праздника и продавцы, и товар не в лучшей кондиции, а цены на розы остаются такими же, как ими были. Флорист заплатил за них двойную цену, так что покупателю придется выложить столько же. Общество американских флористов пытается как-то контролировать это безумие, предлагая отправлять цветы заранее, 13 февраля, с запиской: «Не смог дождаться завтрашнего дня, чтобы показать, как я тебя люблю!», – но идея пока не прижилась.

Можно даже предсказать, как на продажи повлияет день недели. Если День святого Валентина приходится на среду или четверг, то флористам повезло. Когда праздник выпадает на середину недели, продажи достигают максимума: люди работают, так что легко и отправить цветы, и получить ответ от коллег на свой подарок. Ближе к концу недели продажи падают. Если День святого Валентина отмечают в субботу или воскресенье, флористов ждет разочарование. Мало кому придет в голову, что магазин может быть открыт в выходные, особенно в воскресенье. Кроме того, невозможно знать наверняка, окажется ли получатель дома.

В этом году день святого Валентина пришелся на понедельник. Оз не жаловался, он был готов к тяжелому дню. «Наша задача – распродать весь товар, – сказал он. – Думаю, мы справимся».

Первая поставка цветов, заказанных к празднику, приехала около десяти дней назад. Оз заранее приобрел гвоздики, хризантемы и декоративную зелень и загрузил их в холодильник, где они могут храниться практически бесконечно. Так как здание принадлежит Озу (соседняя дверь ведет в «Кафе Хойера», а сам он живет на втором этаже), то места для холодильников у него больше, чем у других флористов. Вдобавок к холодильнику в подвале на втором этаже есть две комнаты, которые оборудованы кондиционерами, так что там можно хранить столько цветов, сколько понадобится.

Стратегия Хойера такова: он заказал примерно две сотни единиц товара просто на всякий случай, задолго до праздника, понимая, что все могут и не раскупить. Когда я заглядывала к нему примерно неделю назад, в магазине уже стояло два десятка ваз с папоротниками и другой декоративной зеленью. За несколько дней до праздника флористы достанут их из холодильника, добавят к ним розы и гвоздики и положат обратно. Эти цветы продадут покупателям, которые явятся в последний момент. Заказы, принятые заранее, тоже соберут за несколько дней и сгруппируют по маршрутам доставки.

Поскольку магазин Хойера расположен в даунтауне, то в День святого Валентина можно видеть, как курьеры шагают по улицам с двумя-тремя букетами в руках. Они направляются в здание суда, в мэрию, на почту, в банк. Пешком или на машине, им предстоит доставить триста пятьдесят заказов из этого маленького магазинчика за один-единственный день.

В такие времена Оз рад, что рядом находится «Солнечная долина». «Мы заказываем у них бо́льшую часть лилий, ирисов, тюльпанов и фрезий», – объяснил он. Часть этих цветов уже пару дней стоит в ведрах в коридоре на втором этаже. Их специально не ставят в холодильник, чтобы они немного распустились перед тем, как отправиться к клиентам. «У “Солнечной долины” в ассортименте есть и другие цветы, – сказал Оз. – Иногда при всяких непредвиденных обстоятельствах они меня здорово выручают».

Почти все розы в магазине – калифорнийские. «Когда мы заказывали импортные, – объяснил Оз, – покупатели жаловались, что они слишком мало стоят. Так что теперь мы верны Калифорнии». В дне езды от Юрики достаточно хозяйств, выращивающих розы, так что Оз обычно покупает цветы, срезанные пару дней назад. Далеко не всякому флористу так повезло. Если смотреть в масштабах страны, то шанс преподнести возлюбленной розу американского происхождения составляет примерно 10 %.

Снова зазвонил телефон. «Цветочный магазин Хойера, – поднял Оз трубку. – Конечно, попробуем. Ее адрес?» Он сверился со списком готовых букетов, лежащих в холодильнике. Сначала стоит попытаться продать цветы, которые расходятся медленнее. «Если вам не нужны розы, то у нас есть корзина тюльпанов, гвоздики и вереск. Разумеется, дюжину роз. Красных?» Иногда я слышала, как он прямо по телефону помогает покупателю подписать открытку. “С любовью”? “Люблю тебя”? “С Днем святого Валентина”? Хорошо, “Думаю о тебе”».

Вместе с Озом трудились еще два флориста. До праздника они проработали вместе девятнадцать дней подряд. На время наняли еще пару помощников, которые носили ведра с цветами из холодильника на втором этаже, когда поступал очередной заказ. В какой-то момент одному из флористов пришлось отвлечься, чтобы объяснить им разницу между левкоями и львиным зевом. Каждые несколько минут влетал очередной курьер, чтобы забрать еще десяток букетов. Ими был заставлен весь зал, и коридор, и каждый квадратный сантиметр прилавка. Магазин работал на пределе, но пока они еще справлялись.

Оз и его флористы собирали букеты менее чем за пять минут. Они работали быстро, ловко срезая ножами шипы и листья. Пол был усыпан зеленью. Несколько раз в час кто-нибудь делал паузу, чтобы смести эти обрезки. Иногда какая-нибудь роза разваливалась, засыпая лепестками пол. «Минус семь долларов пятьдесят центов», – не отрываясь от работы, комментировал один из флористов. Около полудня зашел почтальон. «Оз, – окликнул он, но тот даже не поднял головы. – Оз, не забывай выдыхать!» Почтальон оставил почту и вышел.

Несмотря на то что День святого Валентина берет свое начало в Древнем Риме, примерно в III веке нашей эры (согласно легенде, Валентин был священником, тайно венчавшим солдат с их невестами, когда тем запрещали жениться), традиция отправлять возлюбленным открытки и письма в честь праздника появилась лишь в XVIII столетии. Если бы тогда кто-нибудь захотел преподнести цветок даме своего сердца, шансов у него было бы немного. В 1853 году один из корреспондентов «New York Times» жаловался: «День святого Валентина празднуют в феврале, когда нет ни фиалок, ни роз, ни лесной зелени, так что приходится довольствоваться ручкой, чернилами и бумагой». До XX века в цветочном бизнесе ничто не предвещало подъема. Вплоть до 1910 года флористам приходилось прилагать огромные усилия, убеждая публику, что цветы – достойная альтернатива «чудовищам из гофрированной бумаги», которыми было принято обмениваться в те времена. Примерно тогда же День святого Валентина начали праздновать не только юноши и девушки, но и старшее поколение. На одном из рекламных плакатов 1920-х годов молодой человек говорит, что в День святого Валентина за него все скажут цветы, а отец, услышав это, замечает: «Прекрасная идея, сын! Пусть твоей матери они тоже за меня все скажут».

Поначалу самым популярным подарком были собранные вручную букеты душистых фиалок. Часто дарили цветы на корсаж – большие бутоньерки, которые прикалывали на талии, – из одинаковых цветов вроде душистого горошка или ландыша. Их продавали в коробочках в форме сердца, перевязанных красной лентой. Из-за популярности фиалок в начале XX столетия фиолетовый считался традиционным цветом праздника, но постепенно его вытеснили розовый и красный.

К 1940-м годам гвоздики и розы прочно заняли первое место в продажах на День святого Валентина. В следующие несколько десятилетий флористы стали добавлять к цветам купидонов, плюшевых мишек и воздушные шарики, чтобы увеличить стоимость композиций. Сегодня, по оценкам Общества американских флористов, в День святого Валентина продается более ста семидесяти пяти миллионов роз, а средний заказ составляет дюжину роз стоимостью примерно семьдесят долларов. Объемы колоссальны: «1-800-Flowers.com» принимает в День святого Валентина почти миллион заказов, и даже новомодный «Organic Bouquet», совсем недавно вышедший на рынок, в 2005 году отправил покупателям десять тысяч букетов.

Заказчики Хойера верны традициям: часть корзин с гвоздиками, розами, шариками и мишками, которые курьеры сегодня вынесли из дверей магазина, не слишком отличались от тех, что продавались пятьдесят лет назад. Меня занесло далеко от Манхэттена, где модный подарок – это бордовые каллы или несколько прелестных веточек ранней сирени. Даже романтические фантазии Терезы Сабанкая с ее викторианскими букетиками, содержавшими зашифрованные послания, казались бесконечно далекими. Я попала в самый центр обычной цветочной торговли, где композиции на День святого Валентина по необходимости собирали на конвейере. Заказы поступали с парадного входа, так что от флористов перед отправкой требовалось только добавить или убрать несколько цветов из стандартного, заранее собранного букета. «Соберите композицию на шестьдесят долларов», – бросил кассир, пробежав вглубь магазина с сорокадолларовой вазой с лилиями и розами, только что вынутой из холодильника. Один из флористов ловко вставил в центр пару кустовых роз и две лилии Star Gazer – и композиция готова к возвращению на прилавок. «Сегодня только и делаем, что вынимаем лишнее или добавляем недостающее, – сказал Оз. – Но иначе просто не справиться».

Фоном постоянно звенел телефон. Звонящие говорили, что другие флористы больше не принимают заказов. По прикидкам Оза выходило, что из всех магазинов цветы остались только у них, но на доставку уже не хватало времени. Сотрудники начали предлагать покупателям забирать заказы самим, не надеясь на призрачную вероятность дождаться курьера. Работая, флористы откладывали в сторону самые раскрывшиеся розы, которые уже практически начали вянуть. «Эти выставим на входе, – сказал мне один из них. – Для тех, кто уже потерял надежду что-нибудь купить».

Один из столов был почти целиком уставлен маленькими вазочками с красными ленточками на горлышке, в каждой из которых стояла одна роза и иногда еще, может быть, веточка вереска или немного зелени. Это двадцатидолларовые подарки, которые заказывают компании, когда начальство хочет поздравить каждую сотрудницу. На другом столе громоздились груды шоколада, плюшевых зверюшек и воздушные шарики. Ожидала украшения огромная корзина с гвоздиками, лилиями и розами. Флорист добавил музыкальный шар, проигрывающий «Sugar Pie, Honey Bunch»[83], и корзина отправилась к адресату.

В час дня забежала официантка из кафе за углом – собрать заказы на обед. Сегодня никто не делал перерыв – наскоро перекусив клаб-сэндвичем, все снова возвращались к работе. В этот момент Оз объявил, что красные розы закончились. Клиентам начали предлагать розовые и желтые розы, лилии и тюльпаны, гвоздики и левкои, и даже львиный зев с подсолнухами. Цветы на выносной стойке у входа тоже закончились, так что Оз попросил кого-нибудь из помощников принести со второго этажа еще одну коробку смешанных букетов, для продажи за наличные. Такие букеты доставляют стоя, в заполненных водой контейнерах «Proconas» (которые, по сути, представляют собой квадратное ведро с картонной вставкой типа воротника и пластиковой крышкой; если при доставке контейнер стоит вертикально, стебли все время остаются в воде), они заранее собраны и завернуты в упаковку.

«На эти мы не делаем нашу обычную наценку, – сказал Оз. – Как правило, я повышаю цену на цветы в пять раз. Это покрывает сборку букета, вазу и все остальное. На эти я поднимаю цену всего лишь вдвое. Они приезжают с черного хода и тут же отправляются на выход с парадного». Выносная стойка была заполнена этими дешевыми букетами. К концу дня они останутся единственным вариантом для отчаявшихся «бесцветочников».

Когда я вышла от Хойера и отправилась домой, День святого Валентина почти закончился. Дома меня ждали цветы: две дюжины сертифицированных оранжево-красных двухцветных роз Lipstick от «Organic Bouquet» с открыткой от мужа. Купидоном для нас поработал «FedEx» – грузовик проехал мимо нашего дома буквально за несколько минут до моего возвращения.

Я открыла коробку. Вот они, красавицы, прямиком из «Nevado Ecuador», в знакомом картонном конверте, переложенные тонкими листами папиросной бумаги. Видно, что у сотрудников плантации работы хватало: стебли были очищены от шипов и листьев довольно небрежно, на нескольких лепестках – по маленькому пятнышку серой гнили (Роберто, они были реально небольшие!). Я вспомнила слова Роберто Невадо, что, если опустить розы на три часа в ванну с холодной водой, они протянут на пару дней дольше.

Пара дней? После всего, что они пережили? Я-то знала, какой путь им пришлось проделать. Семь лет ушло на создание розы в лаборатории и выведение ее на рынок. Девять тысяч пятьсот километров – расстояние от генетика в Амстердаме до фермера в Эквадоре. Три месяца заботливого наблюдения в ожидании, когда цветы вырастут ко Дню святого Валентина. Пять дней, два самолета, пара грузовиков – чтобы довезти подарок до моего дома. И все равно Невадо обещает, что они простоят в вазе неделю или даже дольше, если я сначала положу их в ванну.

Я стояла, размышляя об арочных теплицах на экваторе, откуда приехали мои розы. В этих теплицах их бутоны возвышались над головами рабочих, которые трудились в эти долгие дни в преддверии праздников под громкую эквадорскую поп-музыку, несущуюся из радиоприемника. Снаружи козы поедали сорняки, а вдали белел в снежной шапке молчаливый вулкан.

Даже после всего, что я видела, меня захватывает эта романтика.

Уход и питание для срезанных цветов

Большинство срезанных цветов стоят в вазе примерно неделю. Некоторые, вроде азиатских лилий, хризантем и роз класса люкс, способны простоять еще дольше. Чтобы продлить цветам жизнь, можно использовать следующие способы.

• Покупайте цветы, которые стояли в холоде. Если их выставляли в помещении магазина или на улице, то время жизни в вазе сокращается. Это не значит, что цветы обязательно должны стоять в холодильной витрине за стеклом: у некоторых продавцов есть специальные кондиционеры, которые охлаждают воздух вокруг цветов.

• Требуйте у флористов гарантию продолжительности жизни цветка в вазе. Большинство из них заменят цветок, который простоял меньше пяти или семи дней.

• Розы и другие цветы с крепким стеблем можно освежить, погрузив целиком в холодную воду. Один цветовод говорил, что, если оставить розы в ванне на три часа, это добавит им как минимум два дня жизни в вазе.

• Перед тем как поставить цветы в вазу, убедитесь, что она чистая, после чего наполните вазу водой. С помощью ножниц или острого ножа отрежьте все листья, которые окажутся под водой, затем обрежьте стебель и немедленно поставьте цветок в вазу.

• Коммерческие средства для продления жизни срезанных цветов действительно работают. Их можно приобрести в магазинах для рукоделия, питомниках и цветочных магазинах. Однако, если ничего подобного под рукой не оказалось, можно использовать щепотку сахара и каплю отбеливателя. (Кроме того, можно использовать немного толченой виагры – дорогое, но эффективное средство, которое продлевает цветам жизнь в вазе, помогая раскрывать сосуды, поставляющие воду вверх по стеблю, – примерно такой же механизм, как, мм… ладно, не берите в голову.)

• Поставьте вазу куда-нибудь в прохладное место, ни в коем случае не на солнце. В сухом климате цветам поможет продлить жизнь опрыскивание.

• Раз в пару дней меняйте воду и подрезайте стебель. Из смешанных букетов сразу вынимайте цветы, которые начали вянуть: увядшие цветы выделяют этилен, который способствует быстрому увяданию остальных.

Список посещенных цветочных хозяйств и рынков

На любом из этих цветочных рынков, фестивалей и в районе туристических достопримечательностей можно получить представление о том, что происходит за кулисами цветочной индустрии. Помните, что оптовые цветочные рынки могут перемещаться, а часы работы меняются каждый год. Лучше всего сначала позвонить, потом приехать.

Оптовые рынки, открытые для посещения

San Francisco Flower Mart

640–644 Brannan St.

San Francisco, CA

415-392-7944

www.sfflmart.com

Открыты для посещения с десяти утра до трех часов дня, с понедельника по субботу.

Los Angeles Flower District

766 Wall St.

Los Angeles, CA

213-627-3696

www.laflowerdistrict.com

Открыты для посещения с шести утра до полудня по вторникам, четвергам и субботам и с восьми утра до полудня – по понедельникам, средам и пятницам.

New York Flower District

Near Sixth Ave., W. 26th to 29th streets

New York, NY

Контактная информация и часы работы различаются для каждого конкретного магазина.

Bloemenveiling Aalsmeer (VBA)

Postbus 1000, 1430 BA Aalsmeer

The Netherlands

011-31-0297-392185

https://www.royalfloraholland.com

Знаменитый голландский цветочный аукцион открыт для посещения с 7:30 до 11:30 с понедельника по пятницу. С апреля по сентябрь публичные посещения начинаются в семь утра. Проще всего добраться автобусом до Алсмера с Центрального вокзала Амстердама. Приезжайте пораньше, потому что основные торги к девяти утра уже заканчиваются.

Цветочные хозяйства и прочие достопримечательности

Skagit Valley Tulip Festival

100 E. Montgomery St.

Mount Vernon, WA

360-428-5959

www.tulipfestival.org

Локации штата Вашингтон, где разводят тюльпаны и нарциссы, открыты для посещения каждый апрель. Точные даты варьируются. Фестивальные мероприятия включают художественные выставки, экскурсии на фермы и так далее.

The Flower Fields

5704 Paseo Del Norte

Carlsbad, CA

760-431-0352

www.theflowerfields.com

Каждую весну туристы заполняют «Flower Fields», чтобы полюбоваться на цветение ранункулюса. Сезон цветения начинается в середине марта и продолжается до середины мая. «Flower Fields» открыты для посещения с девяти утра до пяти вечера семь дней в неделю.

Sun Valley Floral Farm

3160 Upper Bay Rd.

Arcata, CA

707-826-8708

www.sunvalleyfloral.com

«Солнечная долина» занимается только оптовой торговлей, но раз в год хозяйство в Аркате проводит день открытых дверей. Обычно это происходит в середине июля. В этот день проводят экскурсии в открытые цветочные поля и теплицы. Кроме того, на ярмарке можно приобрести луковицы и свежие цветы.

Hortus Bulborum

Zuidkerkenlaan 23A, NL-1906 AC Limmen

The Netherlands

011-31-251-23-12-86

www.hortus-bulborum.nl

Эта драгоценная коллекция исторических луковиц открыта для посещения каждый год во время цветения тюльпанов, с 6 апреля по 16 мая. С понедельника по субботу «Hortus Bulborum» открыт с десяти утра до пяти вечера, в воскресенье – с двенадцати до пяти. Лиммен расположен в восемнадцати милях к северо-западу от Амстердама.

Голландские луковичные поля

Голландские луковичные поля привлекают туристов со всего мира, начиная с конца марта и до начала мая. Точное время цветения тюльпанов зависит от погоды, но во второй половине апреля обычно велика вероятность застать тюльпаны в цвету. Забронировать тур по голландским цветочным полям обычно можно в любом туристическом агентстве. Вся необходимая информация представлена на сайте www.holland.com.

Статистика

Таблица 1

Мировое потребление цветов на душу населения

Источник: Цветочное бюро Голландии, 2005 год

Таблица 2

Десять самых популярных срезанных цветов

(США, тыс. стеблей)

Источник: база данных Службы сельского хозяйства зарубежных стран Министерства сельского хозяйства (МСХ) США; доклад Инспекционной службы по проверке здоровья животных и растений «Внутренние поставки и импорт декоративных культур» («Available Domestic Shipments and Imports of Ornamental Crops»), МСХ США; доклад Национальной службы сельскохозяйственной статистики «Цветочные культуры – 2005» («Floriculture Crops 2005»). Все данные приведены за 2005 год

Таблица 3

Импорт срезанных цветов в США по стране-производителю

* Стоимость импорта – цена товара по прибытии в Соединенные Штаты. Актуальная розничная цена для покупателей может быть выше в 5–10 раз.

Источник: база данных Службы сельского хозяйства зарубежных стран МСХ США. Все данные приведены за 2005 год

Таблица 4

Покупка срезанных цветов в США: доля рынка сбыта по типу торговли

Источник: «American Floral Endowment» – «Ежеквартальный текущий потребительский отчет» («Quarterly Consumer Tracking Report: Fresh Cut Flower Purchases», 1998–2003) (8 марта, 2004 года) (адаптированный для «Wholesale Florist and Florist Supplier Association» за IV квартал 2003 года), www.wffsa.org (доступ только для членов ассоциации)

Примечания

Введение

Общеизвестно, что общую стоимость мирового рынка срезанных цветов сложно оценить, – этот факт подтвердили и специалисты-аналитики, у которых я брала интервью для книги. Данные по импорту и экспорту отслеживаются (обычно в долларах за оптовые продажи), для многих стран, но не для всех. (К примеру, по Индии данных нет.) Также трудно получить статистику по цветам, выращенным и проданным местными производителями на внутренних рынках, в силу того, что все страны по-разному обрабатывают данные. Кроме того, продажи на сельскохозяйственных рынках и в других некрупных местных торговых точках не отслеживаются ни у нас, ни во многих других странах. Наконец, в цветочную статистику часто не включают срезанную декоративную зелень и цветы класса люкс. Наиболее распространенная оценка – 40 миллиардов долларов, и эта цифра кажется обоснованной. В одних только Соединенных Штатах розничная стоимость срезанных цветов составляет более 6 миллиардов долларов (см. примечание далее). Оценивая потребление цветов в мире, эксперты сходятся во мнении: рынок США составляет примерно 20 % от общемирового. См. Тони Сейдмен (Tony Seidman), «Несмотря на травмы глобализации, цветочная индустрия процветает» / Despite Globalization Traumas, Flower Industry Blooms (World Trade Magazine, 1 июня, 2004); Нэнси Лос (Nancy Laws), «Мировая торговля срезанными цветами и розами» / World Commerce in Cut Flowers and Roses (FloraCulture International, октябрь 2002), и Н.С.П. де Гроот (N.S.P. de Groot), «Международная цветоводческая торговля и принципы потребления» / Floriculture Worldwide Trade and Consumption Patterns, доклад, представленный на Международной конференции по садоводческим исследованиям (World Conference on Horticultural Research) в Риме в июне 1998. Исходя из этих данных, мы получаем цифру 31,2 миллиарда долларов для международного цветочного оборота. Добавим маленькие рынки и такие страны, как Индия, по которым мало данных, учтем срезанную декоративную зелень и цветы класса люкс – да, вполне возможно, 40 миллиардов долларов – это достаточно верная оценка.

Чтобы получить представление об истории наших отношений со срезанными цветами, см. Джек Гуди (Jack Goody), «Культура цветов» / The Culture of Flowers (Кембридж, Англия: Cambridge University Press, 1993) и Питер Коутс (Peter Coats), «Цветы в истории» / Flowers in History (Лондон: Weidenfeld and Nicolson, 1970). В библиографии вы найдете больше идей о том, что почитать по истории цветов.

Об истории ваз более подробно можно прочитать у Джулии Эмерсон (Julie Emerson), «Фарфоровые истории от Китая до Европы» / Porcelain Stories from China to Europe (Сиэтл, Вашингтон: Художественный музей Сиэтла, 2000), а также у Лоренцо Камуссо и Сандро Бортоне (Lorenzo Camusso, Sandro Bortone), под редакцией, «Мировая керамика» / Ceramics of the World (Нью-Йорк: Harry N. Abrams, 1991).

Согласно отчетам экономической переписи 2002 года, розничные продажи срезанных цветов в традиционных цветочных магазинах составили 4 366 394 000 долларов. По данным Общества американских флористов, 70 % продаж срезанных цветов на долларовой основе приходятся на розничные цветочные магазины. Однако в натуральном выражении на долю розничной цветочной торговли приходится менее половины рынка срезанных цветов. Таким образом, общие розничные продажи срезанных цветов в цветочных магазинах, супермаркетах и прочих торговых точках оцениваются в 6 237 705 714 долларов. Сюда не входят растения в горшках, вазы и другие цветоводческие товары. Исходя из международных данных, рыночное потребление цветов несколько выше: «Pathfast Publishing» в 2002 году оценили потребление срезанных цветов в США в 7 263 000 000 долларов. В источнике данные представлены в евро: в 2002 было несколько моментов, когда эта валюта оценивалась вровень с долларом.

Количество стеблей, купленных в Соединенных Штатах, составляет примерно 4 000 000 000. Национальная сельскохозяйственная статистическая служба Министерства сельского хозяйства США оценивает отечественное производство за 2005 год в 854 528 000 стеблей, но в эту цифру не входят фермеры с годовым оборотом менее 100 тысяч долларов. Данные по импортированным цветам получены из базы данных Внешней службы сельского хозяйства МСХ США; общий объем на 2005 год составил 2 895 245 900 стеблей. Соответственно, всего мы получаем 3 749 773 900 стеблей. Однако, исходя из данных Службы контроля здоровья животных и растений (APHIS) МСХ США о срезанных цветах, осмотренных и пересчитанных в процессе импорта, следует предположить, что реальное количество импортированных цветов с вероятностью составляет 6 729 357 000 стеблей. Разницу в цифрах можно объяснить неполным учетом цветов класса люкс и зеленых растений, продаваемых в небольших количествах; цветов, обсчитываемых в букетах, а не отдельными стеблями; а также определенными изменениями в делопроизводстве, возникшими, когда ответственность за сбор данных взяло на себя Министерство внутренней безопасности. Таким образом, 4 000 000 000 долларов – это достаточно скромная, но адекватная оценка.

Согласно пресс-релизу, выпущенному 9 сентября 1998 года «McDonald’s», американцы каждый год покупают 600 миллионов биг маков.

Глава 1. Птицы, пчелы и кисточка из верблюжьего ворса

Почти вся информация о Star Gazer получена из интервью и протоколов суда. Со мной щедро поделились своим временем, воспоминаниями и записями Джордж Вудриф, Бетти Дупи, Дэвид и Лора Дан, Элоиза Кирш, Билл Уэйгл, Берт Уокер, Пит Купман, Лейн Де Ври, Эдди Макрей и Вим Граннеман.

Объединить разрозненные воспоминания друзей и родственников Вудрифа и Кирша было нелегко. Они не могли прийти к согласию ни по малозначимым, ни по важным вопросам. По словам одних респондентов, Вудриф сам нарек знаменитую лилию Star Gazer, понимал, чем обладает, и говорил об этом еще до того, как продал ферму Киршу. Другие считают, что цветок нашел и назвал Кирш или кто-то еще в «Солнечной долине». Одни вспоминают, что Вудриф хранил пыльцу лилии в таблетнице, другие рассказывают о склянке. Я стремилась отразить все свидетельства максимально беспристрастно. Я взяла интервью у двоих детей Вудрифа, Джорджа и Бетти, они оба твердо стоят на стороне отца и считают, что того обманом лишили принадлежащего ему по праву. Дочь Кирша Лора, его зять Дэвид и жена Элоиза с такой же любовью и уважением говорят о Кирше. По их мнению, Кирш сделал все что мог, чтобы помочь Вудрифу. Если бы эти семьи встретились сегодня, у них, безусловно, нашлось бы кое-что общее – лилия Star Gazer, которой так гордятся и восхищаются и те, и другие.

Чтобы получить больше данных о разведении и выращивании лилий, можно почитать непревзойденные «Лилии: руководство для цветоводов и коллекционеров» («Lilies: A Guide for Growers and Collectors») Эдварда МакРея (Edward McRae) (Портленд, Орегон: Timber Press, 1988) и «Лилии: руководство по выбору и выращиванию» («Lilies: A Guide to Choosing and Growing Lilies») Майкла Джефферсона-Брауна (Michael Jefferson-Brown) (Нью-Йорк: Rizzoli, 2004). Настоящий кладезь полезной информации – общество North American Lily Society (www.lilies.org).

«История ботаники» («History of Botanical Science») А. Г. Мортона (A. G. Morton) (Лондон: Academic Press, 1981) позволит ознакомиться с захватывающей историей первых открытий в области ботаники.

Данные по продажам конкретных цветов по системе голландских аукционов можно найти в «Международном справочнике срезанных цветов» («International Cut Flower Manual»), публикуемом ежегодно издательством «Pathfast Publishing». Статистика по количеству проданных стеблей основана на данных за 2001 год.

Информация о Законе о патентах на сорта растений («Plant Patent Act») взята из архивов «New York Times», а также в Ведомстве по патентам и товарным знакам США. Чтобы ознакомиться с полным текстом любого патента, пройдите по ссылке www.uspto.gov.

Глава 2. Создание совершенства

«В поисках утраченных роз» («In Search of Lost Roses») Томаса Кристофера (Thomas Christopher) (Чикаго: University of Chicago Press, 1989) представляет превосходный обзор истории селекции роз.

Об ароматах можно прочитать подробнее в «Анатомии розы» («Anatomy of a Rose») Шермана Эпта Расселла (Sharman Apt Russell) (Кембридж, Массачусетс: Perseus, 2001) и у Лайалла Уотсона (Lyall Watson) в книге «Якобсонов орган и замечательная природа запахов» («Jacobson’s Organ and the Remarkable Nature of Smell») (Лондон: Allen Lane, 1999).

Данные о компании «Florigene» и ее продукции получены из интервью с сотрудниками и из собственных публикаций компании. Посетите сайт «Florigene»: www.florigene.com.

Больше информации о Союзе обеспокоенных ученых («Union of Concerned Scientists») можно найти по адресу www.ucsusa.org.

Американская некоммерческая корпорация «American Floral Endowment» спонсирует исследования по селекции, выращиванию цветов и послеуборочному уходу за срезанными цветами. Посетите их сайт www.endowment.org, раздел «Научные исследования» («Scientific Research»), чтобы получить больше информации о работе Наталии Дударевой, Дэвида Кларка и других.

«Ботаника для садоводов» («Botany for Gardeners») Брайана Капона (Brian Capon) (Портленд, Орегон: Timber Press, 2005) и «Тайная жизнь цветов» («The Secret Life of Flowers») Боба Гиббонса (Bob Gibbons) (Лондон: Blandford, 1990) представляют собой превосходные вводные курсы в ботанику для неспециалистов.

Глава 3. Итальянские фиалки и японские хризантемы

Более подробно об истории цветочной индустрии можно прочитать в «Истории американского цветоводства» («The History of U. S. Floriculture») (Уиллоуби, Огайо: Greenhouse Grower, 1999) и в «Столетней истории американского цветоводства» («A Centennial History of the American Florist») (Топика, Канзас: Florists’ Review Enterprises, 1997).

Две превосходные книги авторства американцев японского происхождения по истории цветоводства в Калифорнии – «Запах цветов» («A Scent of Flowers») Наоми Хирахары (Naomi Hirahara) (Пасадина, Калифорния: Midori Books, 2004) и «Жизнь с цветами: история калифорнийского цветочного рынка» («Living with Flowers: The California Flower Market History») Гэри Кавагути (Gary Kawaguchi) (Сан-Франциско: California Flower Market, 1993). Об истории региона можно прочитать в «Истории индустрии луковичных цветов штата Вашингтон» («History of the Flower Bulb Industry in Washington State») Чарльза Дж. Гулда (Charles J. Gould) (Маунт-Вернон, Вашингтон: Northwest Bulb Growers Association, 1993).

«Дневник Майкла Дж. Флоя» («The Diary of Michael J. Floy») был опубликован издательством «Yale University Press», Нью-Хейвен, Коннектикут, в 1941 году. «Моя ферма в 70 аршин, или Как я стала флористкой» («My Ten-Rod Farm; or, How I Became a Florist») Лоринга (Loring) впервые увидела свет в 1869-м в Бостоне, автор издал книгу под псевдонимом Марии Гилман, а примерно в 1900-м ее напечатал Генри Т. Коутс в Филадельфии; на этот раз авторство приписывалось некоему Чарльзу Барнарду.

Множество книг Питера Хендерсона (Peter Henderson) по цветоводству позволит читателю получить представление об этой отрасли. Особенно я рекомендую «Практическое цветоводство» («Practical Floriculture») (Нью-Йорк: Orange Judd, 1911). «Истории путешественника» («Tales of a Traveler») С. С. Скидельски (S. S. Skidelsky) (Нью-Йорк: A. T. de la Mare, 1916) также рассказывают о цветочном бизнесе в начале XX века.

Глава 4. Километры под стеклом

Журнал «Greenhouse Grower» каждый год представляет вниманию читателей список ста лучших цветочных хозяйств; данные по «Солнечной долине» взяты из отчета за май 2004 года. Хотя цветочные хозяйства включают в этот список на добровольной основе и существует некоторый шанс, что о ком-то могли забыть, сотрудники редакции журнала утверждают, что, исходя из их знаний об отрасли, этот табель достаточно точен. Министерство сельского хозяйства США не публикует открыто данных по отдельным цветочным хозяйствам, таким образом, наилучшим доступным источником является упомянутый выше список, охватывающий всю отрасль. Согласно публикациям с собственной статистикой «Солнечной долины», они производят ежегодно около 100 миллионов стеблей, и эти данные подтверждает Де Ври. Местное производство срезанных цветов, согласно данным МСХ США для выборки цветочных хозяйств с доходом от продаж более 100 тысяч долларов, достигло в 2004 году 784 миллионов стеблей.

Статистика по местному производству срезанных цветов публикуется согласно изданию «Прогноз и обзор текущей ситуации в цветоводстве и плодопитомниках» («Floriculture and Nursery Crops Situation and Outlook Yearbook») МСХ США, публикуемому ежегодно Службой экономических исследований агентства и представленному онлайн по адресу www.ers.usda.gov. Пожалуйста, обратите внимание: часто приводится статистика по розам, согласно которой импортируется 85 % роз. Эта цифра основана на объеме импорта в долларовом выражении в сравнении с розами, выращенными в стране, а не на объеме производства, выражаемом в количестве стеблей. На самом деле, если говорить о количестве стеблей, 92 % роз, продаваемых в США, – импортные. В целом примерно 80 % от всех продаж срезанных цветов в Соединенных Штатах – это импорт, при этом в долларовом объеме оптовых продаж импорт составляет 64 %. Также следует учитывать, что в некоторых статистических обзорах импорта, предоставляющих данные по «единицам» товара, единицей может считаться букет, а не отдельный стебель. Наконец, в методике подсчета импортированных цветов произошли определенные изменения, когда ответственность за обработку данных перешла от МСХ США к Министерству внутренней безопасности.

Еще часть данных по «Солнечной долине» получена из интервью с Лейном Де Ври и его сотрудниками, а также из документов, опубликованных его компанией. Чтобы узнать больше о «Солнечной долине», посетите сайт www.sunvalleyfloral.com.

Статистика по фермерам основана на последних доступных данных Национального обзора работников сельского хозяйства («National Agricultural Workers Survey») Министерства труда, а также на исследовании «Сельскохозяйственные рабочие в Калифорнии» («Farm Workers in California») Калифорнийского исследовательского бюро Государственной библиотеки Калифорнии, опубликованном в 1998 году. Также она опирается на исследование «Сельскохозяйственные работники Калифорнии: информационный бюллетень состояния здоровья» («Agricultural Workers of California: Health Fact Sheet») Калифорнийского центра политических исследований («California Policy Research Center») Калифорнийского университета, опубликованном в январе 2004 года, и на «Обзор сельскохозяйственных рабочих» («Survey about Farm Workers») Корпорации помощи сельскохозяйственному сообществу, опубликованном в 2000 году.

Глава 5. Как голландцы покорили мир

О всеобщей одержимости голландскими тюльпанами можно почитать в «Тюльпаномании» / («Tulipomania») Майка Дэша (Mike Dash) (Нью-Йорк: Crown, 2000) и в книге Анны Паворд (Anna Pavord) «Тюльпан» («The Tulip») (Нью-Йорк: Bloomsbury, 1999). Работа «Hortus Bulborum» Лесли Лейенхерста (Leslie Leijenhorst) (Вормервеер, Нидерланды: Stiching Uitgeverij Noord-Holland, 2004) представляет превосходный обзор попыток сохранить старые сорта тюльпанов и других луковичных, то есть в некотором роде сохранить историю Голландии. Статистические данные по голландской торговле цветами мы брали из работы «Игра розы» («Game of the Rose») Ниалы Махарадж (Niala Maharaj) и Гастона Доррена (Gaston Dorren) (Утрехт, Нидерланды: International Books, 1995), а также пользовались данными посольства Королевства Нидерландов и Международного центра цветочных луковиц («International Flower Bulb Centre»).

Больше информации о международной торговле розами можно найти в работе «Мировая торговля срезанными цветами и розами» («World Commerce in Cut Flowers and Roses») Нэнси Лос (Nancy Laws) «FloraCulture International», октябрь 2002 года. Также смотрите «Международный рынок срезанных роз – 2000» («The International Markets for Cut Roses 2000»). Наконец, Цветочное бюро Голландии («Flower Council of Holland»), и ежегодное издание «Прогноз и обзор текущей ситуации в цветоводстве и плодопитомниках» («Floriculture and Nursery Crops Situation and Outlook Yearbook»), публикуемое Службой экономических исследований Министерства сельского хозяйства (www.ers.usda.gov), предоставляют статистику по производству, импорту и продажам цветов для своих стран.

Глава 6. Цветы на экваторе

Управление по национальной политике контроля за распространением наркотиков при Белом доме 25 марта 2005 года опубликовало данные по борьбе с наркотиками в Колумбии за 2004 год (подробности см. в разделе «Пресс-релиз» [ «Press Release»] по адресу www.whitehousedrugpolicy.gov).

Информация о корпорации «Dole Food Company» представлена согласно собственному ежегодному отчету компании за 2004 год.

Статистика по зарплатам и сексуальным домогательствам в цветочной индустрии основывается на работе Нормы Мена и Сильвии Проаньо «Сексуальные домогательства на рабочем месте: индустрия срезанных цветов» («Sexual Harassment in the Workplace: The Cut Flower Industry») (апрель 2005 года). Данное исследование доступно для ознакомления на сайте Международного фонда трудовых прав («International Labor Rights Fund») www.laborrights.org.

Более подробную информацию о пестицидах, проблемах со здоровьем и рабочих условиях можно найти в работе Зони Палан и Карлоса Палан «Трудоустройство и рабочие условия в цветочной индустрии Эквадора» («Employment and Working Conditions in the Ecuadorian Flower Industry») (август 1999 года), которую можно найти на сайте Международной организации труда (МОТ) («International Labour Organization» [ILO], www.ilo.org/public/english/dialogue/sector/papers/ecuadflo/). Также смотрите работу Чечилии Кастельнуово и других авторов «Эквадор: детский труд на цветочных плантациях: быстрая оценка» («Ecuador: Child Labour in Flower Plantations: A Rapid Assessment») (апрель 2000 года).

Данные по жалобам калифорнийских фермеров на проблемы со здоровьем взяты из доклада «Молчаливое страдание: отчет о состоянии здоровья калифорнийских работников сельского хозяйства» («Suffering in Silence: A Report on the Health of California’s Agricultural Workers») организации «California Endowment» за ноябрь 2000 года.

В исследовании «Грязный урожай: детский труд и проблемы организации на банановых плантациях Эквадора» («Tainted Harvest: Child Labor and Obstacles to Organizing on Ecuador’s Banana Plantations»), опубликованном организацией «Хьюман Райтс Вотч» («Human Rights Watch») в апреле 2002 года, вы найдете больше информации о проблемах детского труда в сельском хозяйстве. С работой можно ознакомиться по ссылке www.hrw.org/reports/2002/ecuador/.

Источником статистических данных по экспорту для Эквадора и Колумбии были эквадорская торговая ассоциация «Expoflores» и колумбийская торговая ассоциация «Asocolflores».

Данные по эмиграционным закономерностям в Эквадоре получены из Института миграционной политики, расположенного в Вашингтоне, округ Колумбия, сайт института – www.migrationinformation.org.

Исследование о роли колумбийских женщин в цветоводстве цитируется по работе Греты Фридманн-Санчес «Аранжировка букетов и домоводство: труд и пол в Колумбии» («Assembling Flowers and Cultivating Homes: Labor and Gender in Colombia») (Ланэм, Мэриленд: Lexington Books, 2006).

Глава 7. Запретные цветы

Факты и цифры по Международному аэропорту Майами предоставлены Банни Шрайбер, сотрудницей этого аэропорта, специалистом по авиационному рынку.

Статистика по экономике импорта цветов в Майами получена в Ассоциации импортеров цветов Флориды («Association of Floral Importers of Florida») (www.afifnet.org).

Руководство Министерства сельского хозяйства США «Регуляция импорта срезанных цветов и зеленых растений» / Regulating the Importation of Cut Flowers and Greenery представлено в открытом доступе онлайн на сайте www.aphis.usda.gov.

Информация по программам флористической сертификации цитируется по интервью с сотрудниками и отчетам, опубликованным в рамках этих программ. См. немецкую Flower Label Program: www.fairflowers.de, Британский фонд этичной торговли: www.fairtrade.org.uk, швейцарский Фонд Макса Хавелаара: www.maxhavelaar.ch и голландскую программу MPS: www.my-mps.com.

Данные по среднедушевым тратам и по стоимости импорта срезанных цветов получены в Цветочном бюро Голландии из базы данных Объединенных Наций COMTRADE и в издательстве «Pathfast Publishing». Важно отметить, что стоимость импорта обычно рассчитывается по стоимости выгруженного продукта на момент доставки в порт. Согласно информации в базе данных Объединенных Наций COMTRADE, в 2004 году Германия импортировала срезанных цветов и зеленой растительности на сумму в 1 122 977 000 долларов, а Соединенные Штаты – на 807 416 667 долларов. С другой стороны, показатели потребления подсчитываются по розничной стоимости. По отчетам «Pathfast Publishing» за 2002 год, потребители в Соединенных Штатах потратили 7 263 000 000 долларов на одни только срезанные цветы, а немецкие покупатели истратили 3 403 000 000 долларов. (Эти данные исходно предоставлены в евро, в 2002 было несколько моментов, когда евро оценивалось вровень с долларом.)

Глава 8. Голландский аукцион

Статистика по цветам, продаваемым на голландских аукционах, представлена на сайте ассоциации голландских цветочных аукционов «Vereniging van Bloemenveilingen», или VBN (www.vbn.nl). В ежегодном отчете по продажам за 2004 год приводится цифра в 11 847 084 000 срезанных цветов; 5 057 000 000 из них, согласно ежегодной статистике аукциона, были проданы в Алсмере. Данные представлены в открытом доступе на сайте www.vba.nl. Как уже объяснялось в примечании к введению, общеизвестно, что статистику по общемировому потреблению цветов в стеблях получить трудно; однако в статистическом обзоре «Pathfast Publishing» за 2002 год потребление 26 наций, являющихся ключевыми закупщиками цветов, оценивается в 22 975 000 000 стеблей. Если оценивать мировое потребление исходя из этой цифры, можно сделать вывод, что половина мировой цветочной торговли осуществляется через систему голландских аукционов.

Статистика по импорту срезанных цветов в США приводится по данным издания «Прогноз и обзор текущей ситуации в цветоводстве и плодопитомниках» («Floriculture and Nursery Crops Situation and Outlook Yearbook»), публикуемого ежегодно Службой экономических исследований МСХ США и представленного онлайн по адресу www.ers.usda.gov.

Больше информации по Алсмерскому аукциону можно найти на сайте www.aalsmeer.com, где представлены ежегодные отчеты аукциона и описана его история.

Информация по объему цветов, проданных в Алсмере и отправленных в Соединенные Штаты, получена из публикаций аукциона, где в свою очередь приводится следующая статистика Голландского цветоводческого бюро оптовой торговли («Dutch Floricultural Wholesale Board»): голландский экспорт в Соединенные Штаты в 2004 году составил 101 миллион евро. По оценке Адриенны Лансберген, представителя пресс-службы Алсмерского аукциона, примерно половина цветов была продана на аукционе. Это составляет около 5 % от всех цветов, проданных на аукционе.

Статистика по средним ценам на оптовые продажи роз в пересчете на стебли за определенные промежутки времени представлена в ежегодном издании «Прогноз и обзор текущей ситуации в цветоводстве и плодопитомниках» («Floriculture and Nursery Crops Situation and Outlook Yearbook»), публикуемом Службой экономических исследований МСХ США и представленном онлайн по адресу www.ers.usda.gov.

Информация по компаниям «Florimex» и «Multi Color Flowers» основана на личных интервью, а также на материалах, публикуемых компаниями.

История цветочной индустрии и окрашенных цветов описана в «Столетней истории американского цветоводства» («A Centennial History of the American Florist») (Топика, Канзас: Florists’ Review Enterprises, 1997), а также в газетных отчетах.

Глава 9. Цветоводы, супермаркеты и что нас ждет дальше

Данные о покупательских привычках американских потребителей в отношении цветов предоставлены корпорацией «American Floral Endowment»; исследование потребительских трендов доступно по адресу www.endowment.org. Также использованы данные Общества американских флористов и Бюро переписи населения США (экономические переписи за 1997 и 2002 годы). По оценкам Общества американских флористов, основанных на данных переписи, цветы продают примерно 60 тысяч точек сбыта продукции массового ассортимента. По данным переписи 2002 года, 48 316 цветоводов торгуют в розницу, из них у 25 563 нет наемных работников, а у 22 753 – есть.

Информация по рекламным кампаниям Общества американских флористов, научным исследованиям и так далее получена из публикаций Общества, представленных на сайте www.safnow.org, а также из интервью с Питером Мораном. Дополнительную информацию о ратгерском исследовании можно найти в статье Жанетт Хевиленд-Джонс (Jeannette Haviland-Jones) и других авторов. «Экологический подход к позитивным эмоциям: цветы» («An Environmental Approach to Positive Emotion: Flowers в издании Evolutionary Psychology») (апрель 2005 года).

История цветоводческой индустрии и FTD описана в «Столетней истории американского цветоводства» («A Centennial History of the American Florist») (Топика, Канзас: Florists’ Review Enterprises, 1997).

О ранней истории цветоводства можно почитать в книге Мэри Роуз Блэкер (Mary Rose Blacker) «Flora Domestica» (Лондон: National Trust Enterprises, 2000).

Информация касательно членства в FTD, «Teleflora», «KaBloom» и «1-800-Flowers.com», а также по другим вопросам получена с сайтов компаний и из СМИ.

Владельцем компании «CAblooms» и генеральным директором флористической программы «Nature’s West “Costco”» является Джефф Бразерс. «CAblooms» – торговая компания, специализирующаяся на продажах в «Costco» и супермаркетах.

Эпилог. День святого Валентина

Статистика структуры потребления на День святого Валентина предоставлена Обществом американских флористов.

История цветочного праздника описана в «Столетней истории американского цветоводства» («A Centennial History of the American Florist») (Топика, Канзас: Florists’ Review Enterprises, 1997) и в газетных отчетах.

Выборочная библиография

Aftel, Mandy. Essence and Alchemy: A Book of Perfumes. New York: North Point Press, 2002.

Amherst, Alicia. A History of Gardening in England. London: Bernard Quaritch, 1895.

Armitage, Allan. Specialty Cut Flowers: The Production of Annuals, Perennials, Bulbs, and Woody Plants for Fresh and Dried Cut Flowers. Portland, OR: Timber Press, 2003.

Barnard, Charles. My Ten-Rod Farm; or, How I Became a Florist. Philadelphia: Henry T. Coates, n. d., but ca. 1900.

Bernhardt, Peter. The Rose’s Kiss: A Natural History of Flowers. Chicago: University of Chicago Press, 1999.

Bernhardt, Peter. Wily Violets and Underground Orchids: Revelations of a Botanist. Chicago: University of Chicago Press, 2003.

Blacker, Mary Rose. Flora Domestica: A History of British Flower Arranging. London: National Trust Enterprises, 2000.

Campbell-Culver, Maggie. The Origin of Plants: The People and Plants That Have Shaped Britain’s Garden History. Cornwall, England: Eden Project Books, 2004.

Capon, Brian. Botany for Gardeners: An Introduction and Guide. Rev. ed. Portland, OR: Timber Press, 2005.

A Centennial History of the American Florist. Topeka, KS: Florists’ Review Enterprises, 1997.

Christopher, Thomas. In Search of Lost Roses. Chicago: University of Chicago Press, 1989.

Coats, Alice. Flowers and Their Histories. London: London Hulton Press, 1956.

Coats, Peter. Flowers in History. London: Weidenfeld and Nicolson, 1970.

Corbin, Alain. The Foul and the Fragrant: Odor and the French Social Imagination. New York: Berg, 1986.

Dash, Mike. Tulipomania. New York: Crown, 2000.

Duthie, Ruth. Florists’ Flowers and Societies. Haverfordwest, England: C. I. Thomas, 1988.

Eiseley, Loren. How Flowers Changed the World. San Francisco: Sierra Club Books, 1996.

Elliott, Brent. Flora: An Illustrated History of the Garden Flower. Buffalo, NY: Firefly Books, 2003.

Feldmaier, Carl. Lilies. London: B. T. Batsford, 1970.

Fleissner, Robert. A Rose by Any Other Name: A Survey of Literary Flora from Shakespeare to Eco. West Cornwall, CT: Locust Hill Press, 1989.

Floy, Michael. The Diary of Michael Floy, jr. New Haven, CT: Yale University Press, 1941.

Gibbons, Bob. The Secret Life of Flowers: A Guide to Plant Biology. London: Blandford, 1990.

Goody, Jack. The Culture of Flowers. Cambridge, England: Cambridge University Press, 1993.

Gould, Charles J. History of the Flower Bulb Industry in Washington State. Mount Vernon, WA: Northwest Bulb Growers Association, 1993.

Halpin, Anne. The Naming of Flowers. New York: Harper and Row, 1990.

Henderson, Peter. Practical Floriculture: A Guide to the Successful Cultivation of Florists’ Plants, for the Amateur and Professional Florist. New York: Orange Judd, 1911.

Hillier, Malcolm. Flowers: The Book of Floral Design. New York: Dorling Kindersley, 2001.

Hirahara, Naomi. A Scent of Flowers: The History of the Southern California Flower Market, 1912–2004. Pasadena, CA: Midori Books, 2004.

The History of U. S. Floriculture. Willoughby, OH: Greenhouse Grower, 1999.

Hollingsworth, Buckner E. Flower Chronicles. Chicago: University of Chicago Press, 2004.

Jefferson-Brown, Michael. Lilies: A Guide to Choosing and Growing Lilies. New York: Rizzoli, 2004.

Jerardo, Alberto. Floriculture and Nursery Crops. Washington, DC: United States Department of Agriculture, 2005.

Kawaguchi, Gary. Living with Flowers: The California Flower Market History. San Francisco: California Flower Market, 1993.

Leijenhorst, Leslie. Hortus Bulborum: Treasury of Historical Bulbs. Wormerveer, Netherlands: Stiching Uitgeverij Noord-Holland, 2004.

Maharaj, Niala, and Dorren, Gaston. The Game of the Rose: The Third World in the Global Flower Trade. Utrecht, Netherlands: International Books, 1995.

Manniche, Lisa. An Ancient Egyptian Herbal. Austin: University of Texas Press, 1989.

McCann, Jim. Stop and Sell the Roses: Lessons from Business and Life. New York: Ballantine, 1998.

McRae, Edward. Lilies: A Guide for Growers and Collectors. Portland, OR: Timber Press, 1988.

Morris, Edwin. Fragrance: The Story of Perfume from Cleopatra to Chanel. New York: Charles Scribner, 1984.

Morton, A. G. History of Botanical Science: An Account of the Development of Botany from Ancient Times to the Present Day. London: Academic Press, 1981.

Pavord, Anna. The Tulip: The Story of a Flower That Has Made Men Mad. New York: Bloomsbury, 1999.

Proctor, Michael. The Natural History of Pollination. Portland, OR: Timber Press, 1996.

Russell, Sharman Apt. Anatomy of a Rose: Exploring the Secret Life of Flowers. Cambridge, MA: Perseus Publishing, 2001.

Schmidt, Leigh. Consumer Rites: The Buying and Selling of American Holidays. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1995.

Skidelsky, S. S. The Tales of a Traveler: Reminiscences and Reflections from Twenty-eight Years on the Road. New York: A.T. de la Mare, 1916.

Ward, Bobby. A Contemplation upon Flowers: Garden Plants in Myth and Literature. Portland, OR: Timber Press, 1999.

Webber, Ronald. Market Gardening: The History of Commercial Flower, Fruit and Vegetable Growing. Devon, England: David&Charles Newton Abbot, 1972.

Wilder, Louise. The Fragrant Garden: A Book about Sweet Scented Flowers and Leaves. New York: Dover, 1974.

Послесловие

За этот год мы проделали огромный путь. «Рынок цветов» вышел в печать в начале 2007 года, который оказался Годом окружающей среды. Предприятия, работающие во всех мыслимых областях, экстренно искали «зеленые» стратегии, столкнувшись с беспрецедентными требованиями со стороны потребителей и давлением СМИ. Охватившее всю страну движение за продукты местного производства распространилось и на цветы, так что импортеры оказались в самом центре дискуссии о расстоянии между страной, производящей продукцию, и местом ее потребления. Розничные флористы, в 2005 и 2006 годах утверждавшие, что их покупатели не интересуются органическим товаром, внезапно занялись организацией «зеленых» свадеб с экологически чистыми букетами и украшениями из вторсырья.

Но еще более глобальные перемены ожидали фермеров. Защитникам индустриальной сельскохозяйственной модели приходится все сложнее. Даже хозяйства, не занимающиеся органическим производством, ищут способы уменьшить долю используемых химикатов. Простые, нетоксичные стратегии борьбы с сельскохозяйственными вредителями позволяют отказаться от дорогих пестицидов и снизить потребность в дорогой защитной экипировке. Работники могут не покидать теплицы на часы и даже дни после обработки, а спокойно продолжать ухаживать за розами.

Фермеры не просто совершенствуют свои методы – они проходят сертификацию. Когда я в первый раз писала о «VeriFlora» – маркировке экологически чистых цветов, продающихся в Соединенных Штатах, ее сертификат получили всего шесть хозяйств. Теперь этим путем прошли десятки ферм, а сертифицированные цветы можно купить в супермаркетах и цветочных магазинах по всей стране. В 2008 году создатели «VeriFlora» планируют выдать сертификаты миллиарду стеблей: амбициозная цель, учитывая, что американцы покупают около четырех миллиардов стеблей в год. Впрочем, если в Америке не будет достаточно спроса, цветы продадут в других странах: программа сертифицирует всю сельскохозяйственную продукцию, но цветы можно продавать в Европу, Канаду или, например, Россию.

Кроме того, «VeriFlora» – не единственная динамично развивающаяся программа. Больше десятка программ экологической сертификации во всем мире работают над усовершенствованием цветоводческих хозяйств и поощряют покупателей голосовать кошельком, поддерживая экологически чистые фермы с лучшими условиями труда. Фермеров больше не надо убеждать участвовать в подобных программах. В настоящий момент самая сложная задача – разработать единый свод стандартов, чтобы фермерам, продающим цветы по всему миру, не приходилось ежегодно проходить многочисленные проверки, доказывая, что они все делают правильно.

Движение «Покупай местное» тоже вносит свой вклад. Небольшие хозяйства, торгующие на фермерских рынках, выращивают все больше цветов. Возникло понимание, что цветы – это хорошая севооборотная культура, которая привлекает внимание опылителей и обеспечивает стабильный доход в течение всего сезона. Супермаркеты, специализирующиеся на натуральных продуктах, предлагают покупателю цветы, выращенные местными производителями. Члены ассоциации цветоводов «Association of Specialty Cut Flower Growers» доказывают на деле, что для маленьких ферм, выращивающих интересные, старомодные цветы, найдется ниша, в том числе и на мировом рынке.

Флористы также находят способы участвовать в местной жизни, чтобы оставаться на шаг впереди супермаркетов в конкурентной борьбе. В прошлом году разгорелись споры между цветоводами, оптовыми торговцами и флористами о том, нужно ли во всей индустрии вводить пошлину для финансирования рекламной кампании, призванной убедить людей покупать больше цветов. Инициатива не нашла широкой поддержки. От многих людей, работающих в отрасли, я слышала, что деньги лучше потратить на решение внутренних проблем. Например, более эффективный способ держать цветы охлажденными при транспортировке с фермы в магазин позволил бы дольше сохранять их свежими, так что покупатели стали бы покупать их чаще. Иногда флористы берут дело в свои руки, запуская региональные рекламные кампании и устраивая цветочные мероприятия, чтобы продемонстрировать уникальные преимущества закупок у местного производителя. Флористическая сеть «St. Louis Florists Network» является крупнейшей, поддерживающей инициативы подобного рода. Ее члены устраивают вечеринки, раздают бесплатно букеты и выступают по местному радио, рекламируя свою работу.

Два крупнейших голландских цветочных аукциона планируют объединиться, чтобы образовать один гигантский глобальный цветочный торговый центр. В Дубаи открылся новый аукцион для продажи цветов и растений, поставляющий цветы класса люкс на развивающийся ближневосточный рынок. Китайские фермеры осваивают торговлю розами. Если у них получится организовать доставку своего скоропортящегося товара на рынок до того, как он завянет, то хрупкое мировое равновесие в очередной раз сдвинется. Тем временем Джон Мэйсон продолжает поиски идеальной голубой розы, а «Nevado Ecuador» недавно начала продавать новый сорт органических роз, которые долго стоят в вазе, при этом сохраняя неуловимое свойство, о котором так долго мечтали: старомодный садовый аромат. Что ждет нас дальше? Я могу только наблюдать и удивляться. Цветы – это не бездушный товар. Они живые, и каждый день приносит новые перемены.

* * *

Примечания

1

Леонидас – чайно-гибридная роза. – Прим. пер.

2

Отсылка к культовой песне 1960-х годов Скотта Маккензи «San-Francisco» («Be Sure to Wear Flowers in Your Hair»). – Прим. пер.

3

Львиный зев, или антирринум, – травянистое растение семейства подорожниковых. По форме цветки растения напоминают львиную пасть. В России, как правило, используется при оформлении клумб. – Прим. пер.

4

Цит. по: Луций Анней Сенека. Нравственные письма к Луцилию. Письмо CXXII / пер. и прим. С. А. Ошерова М.: Наука, 1977.

5

Цит. по: Шекспир У. Король Иоанн / пер. Н. Рыковой // Шекспир У. Полное собрание сочинений: в 8 т. / под общ. ред. А. Смирнова и А. Аникста. М.: Искусство, 1958.

6

Червонец – традиционное русское название крупных иностранных и собственных высокопробных золотых монет. – Прим. пер.

7

Физическое или юридическое лицо, которое создало, вывело или выявило сорт растения или породу животного и (или) обеспечивает его сохранение, но не является патентообладателем. – Прим. пер.

8

Род многолетних травянистых растений семейства лилейных. – Прим. пер.

9

Основание луковицы. – Прим. пер.

10

Цит. по: Stieda L. Siegesbeck, Johann Georg // Allgemeine Deutsche Biographie: [нем.]. 1892. Bd. 34. S. 199–200. – Прим. пер.

11

Уотергейтский скандал – политический скандал в США 1972–1974 годов, закончившийся отставкой президента Ричарда Никсона. – Прим. пер.

12

Президент США в 1977–1981 годах. – Прим. пер.

13

Выигрышная комбинация в покере. – Прим. пер.

14

Американская многоотраслевая корпорация, основана в 1878 году Томасом Эдисоном. Производитель многих видов продукции гражданского и военного назначения. – Прим. пер.

15

1 906 000 долларов в ценах 2020 года. – Прим. пер.

16

31 200 долларов в ценах 2020 года. – Прим. пер.

17

Доткомы – компании, чья бизнес-модель целиком основывается на работе в рамках сети Интернет. Пузырь доткомов – экономический пузырь, существовавший в период приблизительно с 1995 по 2001 год. После краха доткомов слово «дотком» стало употребляться как обозначение какой-либо незрелой, непродуманной либо неэффективной концепции бизнеса. – Прим. пер.

18

Натуральный краситель насыщенного синего цвета. – Прим. пер.

19

Американская сеть супермаркетов, основанная в 1915 году. – Прим. пер.

20

Это не совсем верное описание процесса. Да, нужный ген изначально собирают в бактериях, в специальных конструктах, называемых плазмидами, – это способ организации бактериальной ДНК. Однако потом в клетки розы загоняют не клетки бактерий, а этот самый конструкт, который представляет собой только кусок ДНК. Это действительно стандартная процедура в молекулярной биологии. – Прим. пер.

21

Перевод С. Я. Маршака. – Прим. пер.

22

Широкое религиозное и общественно-политическое движение в Западной и Центральной Европе XVI – начала XVII века, направленное на реформирование Католической церкви. – Прим. пер.

23

Подлинно синих роз не существует и в 2021 году. – Прим. пер.

24

Вкус мяса и глутамата натрия. – Прим. пер.

25

Американская мера объема, равная примерно 30 мл. – Прим. пер.

26

Гибрид африканской пчелы, отличающийся повышенной агрессивностью. – Прим. пер.

27

Автодорога SR1, проходящая вдоль большей части тихоокеанского побережья штата Калифорния. Знаменита тем, что пролегает вблизи одной из самых живописных береговых линий в мире. – Прим. пер.

28

Американский фунт равен 0,45 килограмма. – Прим. пер.

29

Пер. с фр. Е. Ляминой и М. Божович // НЛО. 2020. № 43.

30

В оригинале употребляется слово «род» (англ. rod) – английская и североамериканская поземельная единица длины, равная примерно 5 м. Для удобства русскоязычного читателя мы решили заменить ее архаичной русской единицей измерения с сохранением общей длины земельного участка («My Ten Rod farm» – «Моя ферма в 10 род», то есть в 70 аршин; один аршин чуть больше 0,7 м). – Прим. пер.

31

В США розы обычно продаются десятками. – Прим. пер.

32

Скаджит Вэлли – долина в штате Вашингтон, где выращивают тюльпаны. – Прим. пер.

33

Покровные культуры – растения, выращиваемые с целью их последующей заделки в почву для улучшения ее структуры, обогащения азотом и угнетения роста сорняков. – Прим. пер.

34

В США, как правило, зарплата выдается не на руки в бухгалтерии предприятия или переводом на карточку, а в виде банковского чека, который сотрудник может обналичить в банке или положить на свой счет. – Прим. пер.

35

У растений, как и у человека, обычно парный набор хромосом, то есть одновременно существуют два аллеля (варианта) одного и того же гена. Доминантный аллель маскирует присутствие рецессивного так, что тот не проявляется в фенотипе (внешне). Однако рецессивные признаки все равно могут передаваться по наследству и проявляться в следующем поколении. – Прим. пер.

36

В США лилию длинноцветковую называют пасхальной лилией. – Прим. пер.

37

День матери (Mother’s Day) отмечается в США во второе воскресенье мая. Это национальный праздник, хотя он и не является выходным днем. По популярности День матери находится на пятом месте после Дня святого Валентина, Дня отца, Пасхи и Рождества. В этот день дети навещают родителей и дарят матерям символические подарки, чаще всего цветы. – Прим. пер.

38

День благодарения (Thanksgiving Day) – американский праздник, в США отмечается в четвертый четверг ноября. С этого дня начинается праздничный сезон, который включает Рождество и продолжается до Нового года. – Прим. пер.

39

«Добрый вечер» по-испански. – Прим. пер.

40

«Пламенеющий попугай» по-английски. – Прим. пер.

41

Улица в Нью-Йорке, известная своими фешенебельными магазинами. – Прим. пер.

42

Популярный в садоводстве многолетник семейства сложноцветных, высотой до 90 см, с крупными, до 8 см в диаметре, соцветиями. – Прим. пер.

43

Бледный зеленовато-желтый цвет ликера «Шартрез». – Прим. пер.

44

Известный американский бренд, который в 1983 году начал продажу одежды по каталогам, через 6 лет открыв магазин в Нью-Йорке. Каталоги отличались шикарными фотографиями, больше похожими на иллюстрации в глянцевых журналах, что значительно увеличило рост продаж. – Прим. пер.

45

Роман Дж. Стейнбека, опубликованный в 1939 году. Описывает тяжелую жизнь разорившихся фермеров-арендаторов во времена Великой депрессии. – Прим. пер.

46

Американская сельскохозяйственная транснациональная корпорация. – Прим. пер.

47

Магистр делового (бизнес-) администрирования – квалификационная степень магистра в менеджменте (управлении). Квалификация МБА подразумевает способность выполнять работу руководителя среднего и высшего звена. – Прим. пер.

48

В 2002 заменен на ATPDEA – «Andean Trade Promotion and Drug Eradication Act». – Прим. пер.

49

Теодор Тедди Рузвельт – 26-й президент США в 1901–1909 годах. – Прим. пер.

50

Паллета – упаковочная складская единица, образованная поддоном для перевозки грузов и расположенным на нём товаром. – Прим. пер.

51

Новый международный аэропорт Кито начал работу в 2013 году. Он расположен в 18 км от центра города. – Прим. пер.

52

Центральный иудейский праздник в память Исхода из Египта (освобождение евреев из египетского рабства). Сезонный праздник, также связанный с переходом на летние пастбища и праздником урожая. От этого праздника происходит название христианской Пасхи, хотя в христианской традиции он приобрел другое толкование. – Прим. пер.

53

Флоридская железная дорога, идущая вдоль Восточного побережья США. – Прим. пер.

54

В США система железнодорожных сообщений частная, отрезки железных дорог принадлежат различным компаниям. Так что логистика выходит и правда замысловатая. – Прим. пер.

55

11 сентября 2001 года в Нью-Йорке произошел крупнейший теракт в истории. Боевики террористической организации «Аль-Каида» захватили четыре пассажирских самолета и два из них направили на башни Всемирного торгового центра, два других – на Пентагон и Белый дом (последней цели самолет не достиг). – Прим. пер.

56

FedEx Corporation – американская компания, предоставляющая почтовые, курьерские и другие услуги логистики по всему миру. – Прим. пер.

57

Район в Манхэттене, ограниченный Центральным парком, рекой Гудзон, 59-й и 110-й улицами. Район элитной жилой застройки, один из самых дорогих в Нью-Йорке. – Прим. пер.

58

Организованное общественное движение «Fair-trade» отстаивает справедливые («этичные») стандарты международного трудового, экологического и социального регулирования. – Прим. пер.

59

Всемирная организация здравоохранения – специализированное учреждение ООН, основная функция которого лежит в решении международных проблем здравоохранения населения Земли. – Прим. пер.

60

Непрерывная цепь холодильников и холодильного транспорта от заготовки до потребителя. – Прим. пер.

61

Община и деревня в провинции Северная Голландия, расположеная в 13 км от Амстердама. – Прим. пер.

62

Переводится с нидерландского языка как «страсть к цветам». – Прим. пер.

63

Идея политического, правового и экономического равенства. – Прим. пер.

64

Здесь имеются в виду тематические парки «Волшебное королевство» и «Эпкот» во «Всемирном центре отдыха Уолта Диснея» в штате Флорида. – Прим. пер.

65

Нью-Йоркская фондовая биржа. В переносном смысле так называют как саму биржу, так и весь фондовый рынок США в целом. Сам финансовый район иногда также называют Уолл-стрит. – Прим. пер.

66

Американская бизнесвумен, телеведущая и писательница, получившая известность и состояние благодаря советам по домоводству. – Прим. пер.

67

Фешенебельная многоэтажная гостиница на Манхэттене в Нью-Йорке. На момент постройки – самая высокая в мире. – Прим. пер.

68

Американская сеть центров оптовой и мелкооптовой торговли клубного типа, управляемых «Walmart». – Прим. пер.

69

Встречи выпускников в американских университетах обычно происходят в конце сентября – начале октября. Чаще всего вечер выпускников совмещают с матчем по американскому футболу. «Футбольные» хризантемы – популярные цветы на этих матчах, откуда и получили свое название. – Прим. пер.

70

Герой сказочной повести Роальда Даля «Чарли и шоколадная фабрика» и двух экранизаций: «Вилли Вонка и шоколадная фабрика» (1971) и «Чарли и шоколадная фабрика» (2005). Роль Вилли Вонки в фильме 2005 года исполнил Джонни Депп. – Прим. пер.

71

Марди Гра (фр. Mardi gras, буквально – «жирный вторник») – вторник перед Пепельной средой и началом католического Великого поста, последний день карнавала. Из городов США самые массовые и пышные празднования проходят в Новом Орлеане. – Прим. пер.

72

Крупный книжный магазин в центре калифорнийского города Санта-Круз, открыт в 1966 году. – Прим. пер.

73

Гибридная роза, выведенная в 1880 году, ярко-красного цвета. Названа, по одному из источников, в честь ветерана Наполеоновских войн. – Прим. пер.

74

647 долларов в ценах 2020 года. – Прим. ред.

75

2590 долларов в ценах 2020 года. – Прим. ред.

76

Американская компания, владеющая крупной сетью магазинов бытовой электроники и сопутствующих товаров. Имеет магазины в США, Канаде и Китае. – Прим. пер.

77

Американское утреннее ежедневное телешоу на канале NBC, выходящее с 1952 года. Было первой передачей в своем жанре не только на американском телевидении, но и во всем мире. До сих пор занимает лидирующие позиции в сетке телевещания американских каналов. – Прим. пер.

78

Ежегодные спортивные мероприятия, проводимые Международной ассоциацией гей-родео в разных городах США и Канады. Одной из основных особенностей данного мероприятия является то, что практически все участники и зрители соревнований являются геями. – Прим. пер.

79

1-800-Flowers.com, Inc. – дистрибьюторская и розничная компания в Соединенных Штатах, занимающаяся торговлей цветами и деликатесами. Одна из первых розничных компаний, начавших принимать заказы по бесплатной телефонной линии 24 часа в сутки. – Прим. пер.

80

Национальный день памяти США, отмечающийся ежегодно в последний понедельник мая. Этот день посвящен памяти американских военнослужащих, погибших во всех войнах и вооруженных конфликтах, в которых США когда-либо принимали участие. – Прим. пер.

81

Центральная часть или деловой центр города. – Прим. пер.

82

В США в аптеках часто продаются продукты питания и другой ассортимент супермаркета, в том числе цветы. – Прим. пер.

83

Начало песни американского квартета «The Four Tops» под названием «I can’t myself», ставшей хитом в 1965 году. Ее исполняли многие популярные исполнители, в том числе Мадонна. – Прим. пер.

Content

Эми Стюарт
Путь розы. Внутри цветочного бизнеса. Как выводят и продают цветы, которые не сумела создать природа

Введение

Часть I Селекция

Глава 1 Пестики, тычинки и кисточка из верблюжьего ворса

Глава 2 Создание совершенства

Часть II Разведение

Глава 3 Итальянские фиалки и японские хризантемы

Глава 4 Километры под стеклом

Глава 5 Как голландцы завоевали мир

Глава 6 Цветы на экваторе

Часть III Продажа

Глава 7 Запретные цветы

Глава 8 Голландский аукцион

Глава 9 Цветочные магазины, супермаркеты и что нас ждет дальше

Эпилог

День святого Валентина

Уход и питание для срезанных цветов

Список посещенных цветочных хозяйств и рынков

Статистика

Примечания

Выборочная библиография

Послесловие

Примечания