Руслан Козлов

Stabat Mater

Stabat Mater dolorosa juxta crucem lacrimosa dum pendebat filius.

Мать скорбящая стоит

И рыдает у креста,

На котором Сын распят.

(Старинное церковное песнопение)

© Козлов Р.В.

© ООО «Издательство АСТ»

Пролог

7 января. Рождество

Алеша

С неба ангел прилетает

И ко мне слетает

Воду белую несет

Он меня спасет

Будет пламя заливать

Чтобы мне дышать

Всем на свете помогает

У него вода живая

Я учусь разговаривать с болью. Вероника рассказала, как это делать. Сначала нужно представить боль кем-нибудь. Например, птицей или животным или кем-то из сказки, только не злым и не страшным. И когда боль придет, заговорить с ней, сказать: привет, я тебя знаю, я тебя не боюсь. Главное, надо заранее придумать волшебные слова и повторять их, чтобы боль уходила.

Зосю из девятой палаты Вероника тоже учила разговаривать с болью, и Зося стала представлять боль ученой собакой, черным пуделем. Зося дает команды – и боль слушается. То есть пудель. А потом Зося говорит: «Ну все, иди на место, спать». И он опять слушается. И тогда легче.

А я представил боль говорящим волшебным огнем из сказки про Изумрудный город. Но Вероника сказала, что это неправильно, потому что огонь обжигает, значит, он сам как боль, и нужно что-то другое.

Но есть ангел. Он мне приснился, и я видел, как он заливает боль волшебной водой, белой, как молоко. Он приносит ее прямо в руках и льет из ладоней, и тогда боль гаснет. А если ангел будет лить воду на птицу или на пуделя, то ничего не получится.

Бывает, боль приходит быстро, а ангел далеко. Тогда мне нужно успеть закричать, чтобы он услышал. Потому что скоро я уже не смогу дышать и кричать из-за этого не смогу. И если он не успеет, я совсем перестану дышать… Я не хочу об этом беспокоиться. Если ангел опоздает, значит, так и нужно. Но когда так бывает, мое горло само хочет вдохнуть, изо всех сил. Оно уже как будто не слушается меня. И мне становится страшно, что я весь разделюсь. Горло, голова, живот, руки – все будет не мое и будет делать то, чего я не хочу. И я даже не смогу никак объяснить, что это уже не я…

А Лёня из двадцатой палаты вчера сказал, что тоже видел этого ангела, видел на самом деле, только издалека. Он живет на чердаке. Лёня знает, как туда пробраться, и нашел место, где ангел спит. Когда я смогу вставать, Лёня выведет меня на чердак и покажет.

А потом Лёня принес перо – белое, очень длинное и тонкое. Он сказал, что оно от ангела, и отдал мне. Я сначала хотел положить перо под подушку, но побоялся, что оно сломается, и положил в книжку. Оно такое длинное, что даже выглядывает из книжки. Я хочу верить, что это и правда перо от ангела. Но я не думаю, что он живет на чердаке, он же не голубь какой-нибудь и не кошка.

Сегодня я показал перо отцу Глебу. Он долго разглядывал его, смотрел на свет, и я видел, что перо все просветилось, даже белый прутик, из которого растут перышки, тоже стал прозрачным. Я так не догадался сделать. Отец Глеб сказал, что ангельских перьев никогда не видел. Но если это перо от птицы, то он не знает от какой. Потом еще долго смотрел на перо и даже его понюхал.

Сегодня Рождество. Утром отец Глеб дал мне причастие, и мы говорили про Иисуса Христа и про чудеса. И тут случилось чудо. У меня на окне стоит елочка из фольги, которую Вероника принесла на Новый год. И вот сегодня солнце показалось между деревьями и посветило на нее, и было такое чудо, что от елочки вся комната засияла, потому что получились солнечные зайчики – штук, наверное, сто или больше. И зайчики были разных цветов – красного, голубого, фиолетового. А еще на елочку дул сквозняк, и она шевелилась, и все зайчики шевелились на стенах, на потолке, на мониторе, и даже на чаше с причастием. Отец Глеб тоже это видел. Он смотрел на зайчиков, будто хотел их сосчитать, и я заметил, что он что-то шепчет, совсем неслышно…

Уже два часа, а у меня не было приступа.

После обеда отец Глеб принес фигурки – маленький Иисус Христос, а с ним его мама Богородица и его отчим Иосиф. А сзади стоят и смотрят теленок, и две овечки, и еще кто-то, кажется, – щенок. А вокруг них – маленький домик, и под крышей – звездочка из фольги. Домик сделали Лера и Зося, они вырезали его из коробки от трамадола. А фигурки склеили Эрик и Лиза. Отец Глеб сказал, что это называется вертеп, то есть пещера. Но больше похоже на домик. Его сделали для всех, чтобы все посмотрели. Вертеп долго был у меня, стоял передо мной на столике для еды. Я смотрел на него, смотрел и, наверное, немного заснул, потому что мне показалось, что фигурки двигаются, как в кукольном театре, а звездочка улетает и прилетает.

Я хотел попросить Богородицу, чтобы сегодня пришла мама. Но подумал, что Богородица занята, потому что у нее только что родился Иисус Христос. А сам Иисус Христос еще маленький, чтобы его о чем-то просить. А про Иосифа я не знаю, можно его просить или нет. Поэтому я, как всегда, попросил своих святых – Николая Чудотворца, целителя Пантелеймона и Алексея, Божьего человека. И чтобы сегодня не было приступов… Потом отец Глеб унес вертеп показать другим…

В очках, которые мама прислала мне на Новый год, есть игра «Битва драконов». Я уже играл в нее, только мне не нравится, что там приходится драться, кусаться и плеваться огнем, и еще, что там впереди видна рогатая голова, а с боков – черные крылья с шипами. Но сегодня я нашел в игре белого дракона и улетел на нем далеко, где никто за мной не гонялся и не надо было драться, и там я просто летал над горами, и даже выше облаков. Я написал маме, что мне нравится эта игра. Она ответила сегодня быстро, но, как всегда, написала мало… Иногда мне кажется, что это не мама отвечает, а кто-то другой за нее. Я не могу ей звонить, потому что мама очень занята. И приехать она поэтому не может.

Я придумал, что, когда смогу вставать, найду какую-нибудь чужую странную одежду и приду в ней домой, и меня никто не узнает. Так сделал Алексей, Божий человек. Он тридцать лет жил в родном доме под видом странника, и никто не догадывался, что это он… Но так, наверное, не получится, потому что мама все равно меня узнает…

А три дня назад у меня был приступ, но ангел быстро помог, и я уснул. А когда проснулся, понял, что кто-то держит меня за руку, и подумал, что это мама. Но когда открыл глаза, увидел, что это Вероника. Мне хотелось заплакать, но я сдержался и не стал…

Сегодня хороший день! Я думал, что все чудеса кончились и больше не будет, но вошли Дина Маратовна и Семен Савельевич и принесли белую коробку с синей лентой, и Дина Маратовна сказала, что это мне подарок на Рождество от мамы, а Семен Савельевич поставил коробку мне на живот. Я сразу почувствовал, что коробка шевелится. Семен Савельевич сказал, чтобы я открывал скорей, и сам развязал ленту. И когда я снял крышку, он наклонил коробку, и из нее на меня вышел щенок с белой мордочкой, рыжим лбом, черной спинкой и белыми лапами, и еще с синим бантом на шее. Он пошел по мне и сразу стал лизать мне губы.

И тут я увидел, что дверь открылась, и заглянул дядя Саша, мамин водитель. Я сразу его узнал и подумал, что с ним приехала мама. Но дядя Саша закрыл дверь и больше не заглядывал. Я спросил у Дины Маратовны, где мама. А она сказала, что мама в другой стране и опять не смогла приехать.

Потом пришел доктор, которого я раньше не видел, и принес специальный дом для щенка, который называется вольер. Там есть все, что нужно: миски для корма и для воды, будочка, где он может спать, и даже туалет. Только щенок еще не умеет ходить в туалет в одно место. Поэтому в вольере постелены пеленки, и их будут менять. Этот вольер перекатывается на колесиках, его могут оставлять в моей палате или убирать. Но всегда, когда я захочу, щенка принесут мне в кровать.

Теперь мне надо дать ему имя. И я вот что придумал: я спрошу отца Глеба, что за щенок был там, где родился Иисус Христос. Может быть, отец Глеб знает, как его звали. И тогда я назову моего щенка так же. У него черный хвост с белым кончиком. Это охотничий пес. Я научу его давать лапу.

Уже почти пять часов, а приступа не было. Может быть, это сегодня главное чудо и я уже выздоравливаю?.. Но я волнуюсь – вдруг мой ангел тоже подумает, что я выздоравливаю, и улетит куда-нибудь далеко, а приступ все-таки начнется, и он не услышит меня…

Часть первая

1 марта. Прощеное воскресенье

Иван

Мчатся тучи, вьются тучи,

Невидимкою луна

Освещает снег летучий…

Всякий раз, когда подхожу к этим воротам, цепенею от страха. Ноги подкашиваются, не идут. И даже пушкинские «Бесы» не помогают, хотя это мой старый проверенный способ: если страшно, твержу эти строчки про себя, шепчу их или даже выкрикиваю, но только когда никого нет рядом – все-таки я стараюсь не выглядеть сумасшедшим.

Еду, еду в чистом поле,

Колокольчик дин-дин-дин…

Нет. Все равно не по себе!..

Эти нелепо громадные ворота всегда распахнуты. Кованые створки перекосились и вросли в землю, а сейчас на треть утопают в сугробах. Но мне кажется: вот войдешь – и ворота оживут, захлопнутся за спиной, как капкан.

Створки висят на массивных столбах, похожих на крепостные башни. Когда-то вправо и влево от ворот уходила ограда, но ее давно разрушили, растащили по кирпичику, так что одиноко торчащие столбы с шипастыми створками выглядят до жути нелепо.

К правому столбу прикручена вывеска:

МЗ РФ

ДЗ г. Москвы

ЛМУУПП

«СГД-хоспис № 84»

Каждый раз останавливаюсь перед воротами и подолгу разглядываю эту вывеску. Не потому, что она мне нравится, – наоборот, меня бесит эта дурацкая кучка букв! Мне отвратительны аббревиатуры. Для меня они – издевательство над языком, уродливые порождения тупой бюрократии. В моем лексиконе больше миллиона слов, я знаю двенадцать языков, из них четыре древних, на которых никто не говорит уже тысячи лет. Но чтобы расшифровать эту убогую вывеску, мне пришлось лезть в интернет! Ну ладно, МЗ и ДЗ – еще понятно: это министерство и департамент здравоохранения. Но вот что за чудовищный ЛМУУПП? Оказалось, так обозначается «лечебное муниципальное унитарное учреждение педиатрического профиля»… Ну а что такое СГД, сегодня, к несчастью, знают все. И вздрагивают от этих букв, сбитых в жесткую колючую конструкцию – СГД. Синдром Гувера – Джонса…

И вот всякий раз, подойдя к этим воротам, стою как баран, уставившись на облезшую вывеску, и распаляю себя, кляну тупых бюрократов, киплю от злости. Но не потому, что я такой желчный, а потому, что закипающий гнев придаст мне смелости идти дальше.

Хоть убей, следа не видно,

Сбились мы, что делать нам…

Ворота позади. За ними начинается крутая и кривая асфальтовая дорожка, идущая к хоспису через еловый бор. Вековые ели стоят по сторонам сплошным частоколом. Здесь – нечаянная подмога: дорожка покрыта ледяной коркой, и надо ступать осторожно, чтобы не грохнуться, а я благодарен всему, что отвлекает меня от страха. Вот и погода сегодня помогает: безумная чехарда солнца и метели и льдистый снег, секущий лицо…

Вьюга злится, вьюга плачет,

Кони чуткие храпят…

Сегодня мой день рождения. Тридцать седьмой. Но об этом никто, кроме меня, не помнит – как и в прошлом году, да и в позапрошлом тоже. Отец, правда, год назад позвонил. Но с опозданием на неделю. Долго, путано извинялся. Хотя при этом думал, что опоздал всего на день… Ох, да Бог с ним! Мне даже спокойнее, что никто не знает про мой день рождения.

Зато утро сегодня выдалось замечательное! Мои хозяева второй день как укатили к родственникам – куда-то в Елец, что ли. Я свободно шастал по квартире как по своей. И даже сделал себе отличные подарки. Во-первых, наступил босой ногой на что-то острое. Оказалось, что это винтик от любимых очков, потерянный две недели назад, и я сумел вкрутить его на место кончиком ножа и починил отвалившуюся дужку. Во-вторых, нашел на кухне медную хозяйскую турку, без дела валявшуюся на шкафу. Сварил в ней кофе, и он получился на редкость хорошим – забытый вкус! Ведь обычно мне приходится варить кофе в кастрюле, и всегда второпях… И вот с большой чашкой этого прекрасного кофе и в удобных любимых очках я засел за перевод древнего текста, к которому наконец подобрал ключи. Но скоро отвлекся, стал думать о другом, и из меня выскочило несколько неплохих строф, только рифмы надо будет подшлифовать… А потом – будто по затылку огрели – вспомнил, что придется ехать в хоспис, чтобы встретиться с отцом Глебом. Именно сегодня он пожелал обсудить мою работу. И вот целый час, пока я трясся в двух автобусах и ехал в метро, я нещадно грыз себя за то, что не решился воспротивиться отцу Глебу и перенести встречу на другой день… Ох, да какая разница! Все равно пришлось бы ехать сюда рано или поздно.

Сил нам нет кружиться доле,

Колокольчик вдруг умолк…

Для Пушкина тридцать седьмой день рождения стал последним. А мне что принесет этот год моей жизни?..

Совсем замедляю шаги, делаю вид, что задыхаюсь, поднимаясь в горку, даже держусь за еловые стволы, близко подступающие к дорожке. Это – трусливая пантомима для проходящих мимо людей: боюсь показать им, что ноги у меня подкашиваются от страха.

Скоро еловое ущелье раздвинется, и покажется здание хосписа. Дорожка становится более пологой, но начинаю и вправду задыхаться. И с каждым шагом сильней искушение повернуть и бежать обратно, прочь от этого места… Но до такого малодушия я опустился лишь раз – прошлой осенью, когда услышал оттуда протяжный и тонкий крик. Не хриплый, не срывающийся, а чистый и звонкий, на одной ноте, будто там шел урок вокала. Все окна закрыты, и, значит, крик был таким, что пронзал стекла. Кричало все здание, кричал парк. Вот тогда я повернулся и побежал, обжигаясь стыдом под взглядами людей, идущих навстречу. Но все же успел заметить, что одни замерли, остолбенели, услышав крик, а другие как ни в чем не бывало продолжают шагать, и я подумал, что так можно отличить посетителей от врачей.

Мчатся бесы рой за роем

В беспредельной вышине…

Нет, не помогает!.. Однажды по дороге к хоспису попробовал молиться вместо этих «Бесов». Но – Господи, прости – с молитвой почему-то стало еще страшней.

Здание, где размещается хоспис, наверное, самое странное в Москве. «Википедия» сообщает, что ему всего-то сто пятьдесят лет. Но выглядит оно как средневековый замок. Да еще такой, которому намеренно придали устрашающий вид. Его построил некий богатый безумец, возомнивший себя магом, алхимиком, Фаустом и чуть ли не великим инквизитором. Построил для себя и для собраний тайного общества – то ли масонов, то ли розенкрейцеров, то ли еще кого похуже. Этот замок, угрюмый днем и зловещий ночью, стоящий на холме в густом еловом бору, некогда считался подмосковной усадьбой, но, давно поглощенный растущим городом, не слился с ним, остался торчать на его теле уродливой черной бородавкой… Известно, что строители замка коптили каждый камень над горящей смолой, чтобы стены казались опаленными пожаром, как стены крепости, пережившей осаду. Под крышей замка, словно ряды гнилых зубов, торчат странные обломки – останки горгулий, служивших водостоками. Не знаю, когда и зачем их разбили, но с тех пор дождевая вода течет прямо по стенам, оставляя на них красно-ржавые полосы и делая дом еще безобразнее… Умер хозяин черного замка нехорошей смертью, выстрелив себе в голову сразу из двух револьверов. Никто не захотел связываться с опустевшим домом, никто не купил его у наследников «великого инквизитора», и вскоре дом стал лепрозорием, холерным бараком, потом инфекционной больницей, и теперь, венчая эту мрачную биографию, – хосписом для детей, умирающих от СГД.

То, что внутри этого чудовища скрывается церковь, кажется невероятным. Но, приглядевшись, можно отыскать крест на островерхой башне, а рядом, в проеме каменной арки, – одинокий колокол.

В этой церкви служит отец Глеб. Уж не знаю, почему он – смотритель синодальной библиотеки – оказался здесь. Мне кажется, отец Глеб на хорошем счету в Патриархии. Как-то раз я наблюдал со стороны его беседу с одним из викариев Святейшего Владыки, отцом Артемием, и тот обращался к отцу Глебу как к равному. Их тихий разговор в коридоре хосписа я не мог расслышать, но было понятно, что отец Артемий говорит взволнованно, а отец Глеб – успокаивающе. Один раз его рука даже по-дружески легла на плечо отца Артемия, и тот сразу сник, согласно закивал и, попрощавшись с отцом Глебом, прошел мимо меня, явно озабоченный. А отец Глеб смотрел ему вслед, как мне показалось, сочувственно… В общем, едва ли служение в хосписе – наказание или ссылка для отца Глеба. Скорее – что-то вроде добровольной аскезы… А может быть, так в их высшем церковном обществе зарабатывают дополнительные баллы для карьеры?

…Сегодня Прощеное воскресенье, а я не могу унять досаду на отца Глеба. Какого ч… он заставляет меня снова и снова таскаться сюда! Почему не назначает встречи где-нибудь в другом месте, хоть я столько раз просил его об этом! Почему не может понять, что для меня здесь – анклав ада!.. Вообще-то, отец Глеб не похож на бездушного человека. Он, разумеется, видит мои мучения и как будто даже сочувствует мне. Но сочувствие это обидное – свысока и вперемешку с укором. Когда я вхожу в его комнатушку, всякий раз натыкаюсь на ироничный взгляд, в котором читается: «Ну что, горемыка, опять бежал по коридорам, закрыв глаза, зажав уши, стараясь не дышать, будто боялся подцепить бациллу страдания, будто гнались за тобой адские палачи со всем своим пыточным арсеналом?» По какому-то праву он совершает надо мной жестокий воспитательный акт. И это злит меня ужасно. Я, в конце концов, не ребенок, которого запирают в темном чулане, чтобы пересилил свои страхи!.. Обида на отца Глеба как шипастый сорняк, который я хочу вырвать из себя, потому что отец Глеб мне, в общем-то, симпатичен. Однако вырвать эту обиду я могу только с ее корнями – малодушием и постыдным безвластием над собой. Но корни уходят во мне на такую глубину, куда не добраться.

Главный вход в клинику – тяжелая двустворчатая дверь под чугунным козырьком, тоже черная, да еще покрытая странными корявыми знаками… Когда-то я хотел выяснить, что они значат. Но, перекопав с десяток фолиантов по тайнописи, так и не смог понять их смысл или хотя бы определить, к какой эпохе они относятся…

Я не вхожу в хоспис через эту дверь. Оттуда по коридорам и лестницам – слишком долгий путь до кельи отца Глеба. Не глядя по сторонам, я плетусь за угол, к боковой двери, ведущей в приемный покой. Днем он всегда пуст – новеньких привозят только ночью. Уж не знаю, кем был заведен этот порядок. Сначала он казался мне странным, но, наверное, в нем все-таки есть смысл. Ночью все дети оглушены предельными дозами обезболивающих. Так что, по крайней мере, ночью в хосписе тихо, и вновь прибывшие не сразу понимают, куда они попали. А значит – меньше истерик. Жестокая реальность этого места начнет проявляться утром, когда палаты и коридоры наполнятся плачем и стонами возвращающейся боли, когда забе́гают с тазами и шприцами сестры, когда начнет сгущаться вонь от гигиенических действий, которые здесь равнодушно называют «переодеванием». Но для попавших сюда детей уже не будет пути назад… Хоспис переполнен, как и множество других ему подобных, и новеньких могут принять только на освободившиеся места – словно отправляя на конвейер. И хотя детские организмы отчаянно, до последней возможности терпеть, до последней ниточки цепляются за жизнь, конвейер не останавливается и не дает задний ход. Потому что в мире еще не было ни одного случая излечения от СГД.

До неприметной двери приемного покоя остается несколько шагов, когда что-то падает сверху, едва не ударив меня по голове. Отскакиваю в испуге и вижу, что это синяя войлочная тапка. Смотрю вверх. Прямо надо мной на пожарной лестнице, вцепившись в перекладины, замерли двое – паренек и девчонка. Оба уставились на меня. Несколько секунд длится немая сцена. Потом паренек, который висит на лестнице выше девчонки, негромко говорит:

– Ладно, слезаем…

Девчонка начинает спускаться и скоро добирается до нижней перекладины, но оттуда до земли – еще метра три. Она повисает надо мной, а я топчусь в растерянности. Отойти? Ловить ее?.. Инстинктивно подставляю руки. Но девчонка смотрит на меня и говорит тонким голоском, сдавленным от напряжения:

– Не… не надо! Я сама!..

Я делаю шаг в сторону, а она раскачивается и прыгает в сугроб, наваленный дворниками у стены. Через пару секунд рядом с ней плюхается парень. Сидя по пояс в снегу, они смотрят на меня серьезно и настороженно – без озорства, без улыбки. Прикидываю, что им лет по тринадцать-четырнадцать. Оба худые, бледные, большеглазые. Одеты бог знает во что. На девчонке шерстяная кофта – огромная, с чужого плеча, а на пареньке – серый махровый халат. Голова у парня перевязана, на лбу сквозь бинт проступает красное пятно, делая его похожим на самурая в боевой повязке. Девчонка вытаскивает из снега вязаную шапку и, не сводя с меня глаз, говорит пареньку:

– Лёнь, сэ… сэ… слушай, он нас за… заложит.

Похоже, она заика.

– Ладно, пошли! – Он тянет ее за руку, помогая выбраться из сугроба.

Механически поднимаю и отдаю девчонке упавшую тапку. Она напяливает ее на шерстяной носок, даже не отряхнув с ноги налипший снег.

Оглядываясь на меня, они уходят вдоль стены. У паренька из-под халата торчат трикотажные треники. На девчонке – тонкие лосины, уже мокрые от снега.

– Эй! – кричу я им вслед. – Куда? Холодно же!

Паренек останавливается, оглядывается, смотрит исподлобья и угрожающе говорит:

– Скажешь кому – пожалеешь! – Он выставляет вперед два костлявых кулачка и делает движение, будто откручивает чью-то тонкую шею. – Понял?!

Они поспешно уходят, хрустя тапками по снежно-ледяной корке.

А мне снова страшно до дрожи. Не потому, конечно, что я испугался наглой мальчишеской угрозы, а потому, что эта встреча кажется мне плохим, зловещим знаком. Сегодня обязательно что-то случится. Господи, я во всем вижу знаки! И самое ужасное – все сбывается.

В поле бес нас водит, видно,

Да кружит по сторонам.

Приемный покой начинается с тамбура – квадратной голой комнатки, где на стене висят «Правила нахождения в клинике» – черным маркером по серому картону. Родителей, которые привозят новеньких, дальше этого тамбура не пускают. Они могут лишь смотреть в окошко на второй двери, как их сына или дочь уводят в ночной коридор, в мертвенно-синее нутро хосписа. Здесь впервые осознается неизбежное. И для родителей жизнь их детей уже начнет сокращаться – сначала до часов посещения, жирно выделенных в «Правилах». Потом – до коротких передышек между приступами. Кому-то, может быть, еще выпадут светлые минуты, когда отступит боль, отпустит страх, когда покажется, что, просто обнявшись и прижавшись, можно от чего-то защититься, укрыться, спастись. Но болезнь всегда возвращается и атакует еще безжалостнее…

Синдром Гувера – Джонса не лечится потому, что, строго говоря, это не болезнь. СГД не поражает никакие органы, не вызывает никаких патологий. Предполагают, что это генетический сбой, из-за которого начинаются приступы беспричинной боли. Врачи называют ее нейропатической. То есть нервы как бы сами производят боль – такую невыносимую, что она разрушает организм – день за днем изводит, истощает и в итоге убивает. Самое загадочное, что болеют СГД только дети и подростки. Еще не было случая, чтобы этот синдром проявился у кого-то старше пятнадцати лет. Как это лечить, не знают. И даже сам порченый ген выявить не могут. Два года назад никто не слышал про этот синдром, пока он не начал встречаться все чаще – в разных концах света, без видимых причин, без вирусов и бактерий, появляясь из ниоткуда… У самого этого Гувера, описавшего болезнь, дочь умерла от СГД одной из первых. А жили они на маленьком острове возле Тасмании, куда никакой вирус не мог добраться из грязных и перенаселенных частей мира. Но и край света не защитил их от СГД.

Дверь из приемного покоя, ведущую в коридор хосписа, я открываю своей магнитной картой. Ее выхлопотал для меня отец Глеб, которого в хосписе ценят и уважают. Как-никак он здесь единственный, от кого исходит надежда, единственный, кто смеет сказать «все будет хорошо», даже когда все – хуже некуда. Здешние врачи смотрят на него с завистью. Они не имеют права давать надежду. «Все будет хорошо» – вожделенные и запретные для них слова, слова-перевертыши, которые в одних устах – ложь, а в других… Правда?.. Или только соломинка для тех, кто захлебывается в отчаянии?..

Дверь впускает меня в хоспис и закрывается с резким щелчком.

Теперь начинается самое страшное – миновать длинный коридор, как-нибудь доковылять на чужих, деревянных ногах до поворота. А там уж – церковный притвор и низкая дверь, ведущая в ризницу к отцу Глебу…

Страшно, страшно поневоле

Средь неведомых равнин!..

Есть у меня примета… Дурацкая, конечно, как и все приметы. Мне кажется, как пройдет день рождения, таким будет и весь мой следующий год. И вот надо же! День, который так хорошо начался, привел меня в этот жуткий коридор!.. И единственное, что мне помогает идти, – это тщеславие. Я просто хочу похвастаться перед отцом Глебом своими успехами. Перевод древнего манускрипта, который он мне поручил, сдвинулся с мертвой точки. И не просто сдвинулся! Я сделал такой рывок, что впору бежать и вопить «эврика!». Но здесь, в этом проклятом хосписе, я могу вопить только от страха.

…Длинный-длинный коридор без окон. Слева – двери в палаты. Под каждой светится золотая полоска – там, в палатах, высокие окна, в которые бьет солнце. В воздухе – острый запах дезинфекции вперемешку с тяжелым подвальным духом, который особенно силен здесь, на первом этаже. Отец Глеб говорил, что под всем зданием – обширные подземелья…

Первый отрезок коридора позади, осталось несколько шагов до поворота, и вдруг – крик, тот самый, который заставил меня бежать от хосписа прошлой осенью, только сейчас крик совсем близко, в ближайшей палате. Вжимаюсь спиной в стену и вижу, как передо мной открывается дверь, оттуда вместе с криком вырывается слепящий поток света, и в этом потоке я вижу выгнувшееся тело, аркой стоящее над кроватью – на пятках и на затылке. Не могу понять, кто там – мальчик, девочка? Вижу только силуэт, вижу движения босых ступней, которые задираются, когда крик стихает, и резко вытягиваются, когда начинается опять – на той же звенящей, невозможной ноте. Я точно знаю, что это тот самый крик. Но как же он… она… еще не умер?!

Солнечный поток гаснет, заслоненный чьей-то тенью, – из палаты кто-то выходит, может быть врач или сестра… Вжимаюсь в стену, не зная, куда бежать. Натыкаюсь на какую-то дверь. Толкаю ее спиной, валюсь в темноту, закрываю дверь и, стоя на коленях, держу ее изнутри, держу изо всех сил… Крик обрывается… Секунду… две… три… тихо… Меня трясет как в лихорадке, к горлу подкатывает тошнота… Господи, я больше так не могу! Я скажу им, скажу отцу Глебу, скажу всем – скажу, что болен! Да-да, тоже болен! Это не трусость, не малодушие. Это настоящая болезнь. Алгофобия – невыносимая, паническая боязнь боли. Психическое расстройство под кодом F40, жирно написанным на моей медкарте, прямо на обложке, – мой приговор на всю жизнь!.. Боже, мне так стыдно! Кто мне поверит, кто поймет, кто захочет влезть в мою шкуру – здесь, где бессилие перед болью – мука для всех!.. Ох, как же мне взять себя в руки, если вся моя жизнь – бесконечный, неотпускающий страх, который я пытаюсь удержать в себе – так же судорожно и отчаянно, как держу сейчас эту дверь! Каждую ночь я, трясясь и холодея, роюсь в интернете, читаю новости про этот ч…ов СГД. С ужасом жду, что болезнь начнет проявляться и у взрослых. Если это случится, мне не жить. Меня убьет само ожидание, что и меня вот-вот поволокут на дыбу, на костер, на колесование! Любая лживая новость на эту тему, которых полным-полно в интернет-помойке, ввергает меня в истерику. Хочу забиться в какую-нибудь щель, зарыться в яму, чтобы этот кошмар не заметил меня, прошел мимо, мучил бы кого-нибудь другого…

Под рукой чавкает сырая тряпка, в ногах катается пустое ведро… Похоже, я вломился в уборщицкую каморку. Пошарив по полу, нахожу свалившиеся очки – слава Богу, целы. Меня еще колотит, но двигаться уже могу. Скорей, скорей отсюда! Приоткрываю дверь. В коридоре пусто. Выскочить и бежать! К выходу, потом – кубарем по ледяной дорожке… Ох… Только вот бежать мне отсюда некуда… Без отца Глеба, без работы, которую он мне дает, я скоро окажусь в другом аду – в своем персональном. О, я слишком хорошо знаю, что меня ждет. Доберусь до своей кровати, забьюсь под одеяло, сожмусь в комок и буду лежать. Сейчас кажется, что так – легче. Может быть, даже смогу уснуть. Но утром не найду сил подняться, куда-то идти, что-то делать. А на следующую ночь – бессонница и стыд, терзающий хуже дыбы. И голос в голове – все громче, все навязчивей: «Ничтожество, урод, никому не нужный, даже себе не нужный, даже собой презираемый. Лежи тут и трясись, пока не свихнешься окончательно. Сдохни под этим одеялом, задушись этой подушкой, расколоти башку об эту стену…» И скоро совсем уже не будет сна – река сна превратится в застывший цемент, куда никак не нырнуть… И так – день за днем, ночь за ночью, пока что-то черное не начнет клубиться перед лицом… Я знаю, так уже было!.. И в этом черном – моя жизнь, мое будущее. И – моя смерть, которая с каждым часом будет казаться все желаннее, все утешительнее. И наступит миг, когда она приоткроется мне, и поманит, и коснется меня, показав, что в ее прикосновении нет ничего страшного… Господи! Я ведь знаю, я помню все это, хотя больше всего на свете хочу забыть! Ведь теперь у меня есть работа, которой я лечусь, и мои стихи… Но есть и этот проклятый хоспис, где мучаются и умирают. И я хочу бежать отсюда… Куда?! Тоже умирать, тоже мучиться. И значит, в этой затхлой каморке – мой тупик?.. Но если сегодня… Если сегодня я видел самое страшное и как-то пережил это, может быть, я все же смогу? Смогу повернуть не налево – к выходу в никуда, а направо – к храму, к отцу Глебу… Боже, пожалуйста, – направо!..

– У вас рукав испачкан. Отец Глеб бросает на меня рассеянный взгляд и сразу отворачивается к полке со служебниками.

– Рукав?.. Какой-то порошок просыпался…

От рукава пальто резко пахнет хлоркой. Тьфу ты! А вдруг отец Глеб догадается, что я шарахнулся в уборщицкий чулан!..

– Возьмите щетку, там.

Щетка висит на крючке рядом со старинным ростовым трюмо. Я беру ее, стараясь не смотреть в зеркало. Не люблю зеркала и то, что за ними…

По этой ризнице при больничном храме можно судить о характере отца Глеба. Здесь явно видна граница между его мирской и церковной жизнью. Одежда, в которой он ходит по улице – пальто, перчатки, шарф, – как попало свалена на стуле. Зато облачения на плечиках висят так, словно отец Глеб линейкой вымерял расстояния между ними. На резной полке выстроены шкатулки с ладаном, склянки с лампадным маслом. На отдельной подставке – черный клобук… Ризница – единственное место в хосписе, где мне более-менее спокойно. Здесь – тяжелая дверь с массивным засовом, белый свод, узкое окно-бойница в толстой стене…

Отступив к дверям, счищаю хлорный порошок с рукава, тщательно отряхиваю щетку, возвращаю ее на место и лишь после этого крещусь на икону в красном углу.

В ризнице у отца Глеба только одна икона. С нее печальными глазами смотрит мальчик – Спаситель в отрочестве. Каждый раз, глядя на Него, я думаю: когда, в каком возрасте Он осознал, что Его ждет? Не мог же с самого детства жить в ожидании пытки и смерти! Ведь это же ребенок… Даже если – Ребенок.

Перевожу взгляд на отца Глеба. Он закрывает служебник, ставит на полку. Встречаюсь с ним глазами. Он смотрит внимательно и удивленно.

– Что-то случилось?..

Всегда поражаюсь его проницательности. Не очень-то уютно под таким рентгеном!

– Вы же знаете, – мямлю я, – мне здесь вообще не по себе…

– Да. Но сегодня другое. Вы как будто стали увереннее.

– Вот как?.. Разве?..

С отцом Глебом мы ровесники. Но мне кажется, что он намного старше. И не просто старше. Он как будто из другого отрезка жизни – из зрелости. Его серые глаза ярко светятся на смуглом лице. Свою густую черную бороду он стрижет коротко, под нижней губой уже видна седеющая полоска. Простой черный подрясник, стянутый монашеским поясом, ладно сидит на нем. А плечи у него так широки, что про себя я называю его Пересветом – монахом-воином.

– Вы никогда мне не исповедовались. Что вас останавливает? Я кажусь вам слишком строгим? – отец Глеб улыбается.

– Строгим?.. Нет. Скорее боюсь, что вы поймете обо мне больше, чем я скажу.

Он кивает – дескать, ладно, ни на чем не настаиваю.

– Ну, давайте уж, не томите! Что за грандиозный прорыв случился у вас с этим текстом? – Отец Глеб освобождает для себя стул, комом переваливая свою мирскую одежду на подоконник, а мне подвигает табурет и нетерпеливо похлопывает по нему. – Садитесь. Читал ваши письма, но мало что понял, кроме вашего взбудораженного тона…

Не снимая пальто, сажусь напротив отца Глеба. Нервная дрожь внутри еще не прошла, но я знаю, что успокоюсь, заговорив о работе.

– Я начал переводить рукопись Кириона.

– Как! Неужели разгадали шифр?

– Нет, не шифр, – говорю я. – Никакой это не шифр, в том-то и дело. Сначала я и сам думал, что это тайнопись. Вы же знаете, сколько я над ней бился! Буквы похожи на греческие, но в слова не складываются, как ни переставляй. И не давало покоя – где-то я видел похожие письмена. А на днях стал листать «Каталог манускриптов» и сразу наткнулся – вот они! Никакая это не тайнопись – открытый текст. Ликийский язык со своей особой письменностью.

– Ликийский? – отец Глеб в изумлении поднимает брови. – Странно. Ведь все другие рукописи Кириона по-гречески – пересказы ранних апокрифов…

– А если это все же тексты разных авторов?

– Иван Николаевич, вы же видели оригиналы, которые передали нам греческие коллеги. Двенадцать свитков. Один и тот же пергамент, одни и те же чернила и, несомненно, одна и та же рука. Может быть, он написал двенадцатый текст на другом языке, чтобы сохранить его содержание в тайне?.. Вы сказали, ликийский язык. А где на нем говорили?

– Во времена Кириона этот язык уже умирал. Если на нем где-то и говорили, то, вероятно, в самых отдаленных местах Малой Азии.

– Вот как? Загадка. Откуда же Кирион знал этот ликийский?.. Эх, мы ведь ничего не знаем – кто он, откуда родом… Итак, вы начали переводить…

– Пока медленно. Ликийский изучен мало, глоссария нет. Приходится компилировать, догадываться по смыслу, находить похожие слова в родственных языках – хеттском, лувийском, искать параллели с арамейским… В общем, это пока не перевод, скорее пересказ…

– И все-таки, – перебивает отец Глеб, – что же там, в рукописи?..

– В самом начале – датировка: «Год восемьсот восемьдесят третий, мартовские иды».

– Восемьсот восемьдесят третий, – повторяет отец Глеб. – Значит, в пересчете с римского календаря это… это… примерно сто тридцатый год.

– Да, – говорю я. – Сто тридцатый.

– Иван Николаевич, дорогой! – Отец Глеб вскакивает со стула. – Да вы понимаете, что Кирион – почти современник евангелистов! А дальше, дальше – что там за текст?

– Дальше первая фраза, – говорю я, – или даже заголовок: «Зачем Богу нужны наши страдания».

– Нужны страдания? – Отец Глеб в волнении стискивает руки. – А вы уверены, что там именно такой глагол – «нужны»? То есть «требуются»? Может быть, сказано как-нибудь мягче? «Угодны», например? Ведь от этого меняется смысл…

– Нет! – говорю я. – Только не мягче!.. Над этим словом я бился три дня, понимая, что оно – ключевое. И в итоге остановился на самом нейтральном переводе. А можно было перевести жестче, гораздо жестче. Буквы соответствуют арамейским – «алаф», «каф» и «далат». И вместе дают глагол «жрать».

– Жрать?

– Да-да – жрать. То есть поедать, пожирать. Но вы же понимаете, что во многих языках это слово означает не только еду, но и жертвоприношение. Вы и сами на каждой литургии произносите церковнославянское «жрать» в смысле «приносить жертву». И «жрец» – от того же корня. Тысячи лет богов задабривали мясом жертвенных животных, а когда-то – и человечьим мясом. На жертвенниках горела плоть – трапеза для богов, и сами алтари назывались «трапезами»… Но все это вам, конечно, известно… В общем, дословный перевод этой фразы мог быть таким: «Почему Бог питается нашими страданиями», то есть пожирает их как жертву…

– Но постойте! – Отец Глеб садится на стул, но опять вскакивает. – Кирион жил во времена первых христиан. Вероятней всего, и сам принадлежал к христианской общине. А их вера была сплошным упованием на то, что Христос стал последней жертвой, искупающей все. А тут опять – Бог, питающийся страданиями, Бог, пожирающий жертвы!..

– Отец Глеб!.. – Я стараюсь сдержать раздражение. Очки то и дело сползают, вдавливаю их пальцем в переносицу. – Послушайте! Конечно, можно что угодно подогнать под наши представления. Но, поверьте, в оригинале эта фраза звучит предельно жестко… С другой стороны, разве не может быть, что это – полемика Кириона с язычниками или даже с единоверцами – с теми, кто еще не избавился от старых представлений о Боге как о голодном чудовище? Отсюда и намеренно грубая форма… Возможно, мы не всё знаем о жизни и вере первых христиан…

15 марта 130 года. Девять дней до игр

Кирион

– Ге́ронда, ге́ронда[1], проснись, за тобой пришел солдат…

Тонкий голосок Хлои – паутинка, вытаскивающая из сна.

– Геронда, там солдат…

Кирион с трудом разлепляет веки. В тюрьме его глаза стали сильно гноиться, и утром приходится открывать их пальцами, раздирая засохший гной. Сколько он смог поспать? Может быть, пару часов между голодными спазмами…

– Геронда!.. – Хлоя начинает тихонько толкать его в плечо.

В следующий миг Кирион видит яркий свет и чувствует, как хитон на его груди сгребает чья-то сильная рука, тащит Кириона вверх и рывком ставит на ноги. Прямо перед ним – смуглое, изрытое оспинами лицо, лоб, покрытый железным обручем. Темные глаза смотрят с мрачной неприязнью. В одной руке у солдата – горящий факел, другой он встряхивает Кириона, принуждая его окончательно проснуться. Отрывисто спрашивает на латыни:

– Ты – Краснорукий?

– Я, – отвечает Кирион и поднимает вверх правую руку, кисть которой скрючена, сморщена, неподвижна, похожа на багровую куриную лапу.

– Иди за мной, – говорит солдат и отпускает хитон Кириона.

На слабых, подламывающихся ногах Кирион идет за солдатом по подземелью и в желтом свете факела видит лица сидящих на полу людей, с тревогой провожающих его глазами. Этих лиц он не видел уже много дней – в темноте каземата приходилось жить на ощупь, лишь когда сверху спускали котел с похлебкой, из открывшейся дыры на несколько мгновений просачивался свет.

Из дальнего угла, из темноты до Кириона долетает голос Власия:

– Будь стойким, брат. Господь не оставит.

В низком проеме двери, ведущей из каземата, солдат сгибается. Щурясь на свет факела, Кирион следует за ним и слышит, как сзади тюремщик с лязгом задвигает засов. Дальше – крутые ступени вверх, которые солдат одолевает в три прыжка, а Кириону приходится карабкаться по ним на четвереньках, дрожа от слабости.

– Поспеши, раб! – рычит солдат.

Кирион доползает до его ног, стоящих на верхней ступеньке. Эти ноги, обутые в калиги на толстых подошвах и до колен оплетенные ремнями, густо волосаты и огромны, как два столпа.

– Я не раб, – говорит Кирион, не поднимая головы. – Я – свободнорожденный гражданин.

– Ты не раб? – с насмешкой повторяет солдат. – Хорошо. Значит, ты – пес. Так тебя можно звать? Теперь иди за мной, отставая на пять шагов, – не дальше, но и не ближе. Потому что воняешь ты, как пес. И даже хуже – как старый больной баран.

Через несколько шагов они выходят во двор претории[2], и Кирион едва не захлебывается свежим весенним воздухом, невыносимо резким после затхлого подземелья.

Над высоким колодцем освещенного факелами двора – ночное небо с полной луной в зените. На каменных выступах вдоль стен сидят солдаты. У их ног сложена амуниция, торчком стоят медно-блестящие кирасы в форме могучих торсов, покоятся на коленях мечи в ножнах. Одни солдаты спят, привалившись к стене, другие равнодушно смотрят на Кириона и его конвоира. Выглядят они усталыми – похоже, прибыли недавно. Но с первого взгляда на их дорогие пурпурные туники, щиты со скорпионами и чеканные ножны понятно, что это не простые солдаты, а воины элитного легиона. А то и сами преторианцы. Но что делают преторианцы здесь, в мирном захолустье, за тысячу миль от Рима?..

Конвоир минует двор не останавливаясь. Его калиги скрежещут шипами по каменным плитам и отмеряют такие огромные шаги, что Кириону приходится, задыхаясь, бежать следом.

Агора за воротами претории мертвенно безлюдна в лунном свете. Это удивляет Кириона, потерявшего в тюрьме счет времени. Отчего-то ему кажется, что сейчас должен быть день.

Они проходят агору по диагонали, направляясь к вилле проконсула – единственному зданию, в окнах и колоннадах которого мерцает свет, и удивление Кириона все возрастает. Кому в этот час понадобилось видеть его, да еще и в доме проконсула?

Четверо преторианцев в латах и коротких плащах застыли на ступенях виллы, широко расставив ноги и держа на отлете копья с алыми древками. Конвоир, полуобернувшись к Кириону, делает знак рукой – стоять! Потом подходит к одному из преторианцев, что-то негромко говорит ему, и преторианец кивает в ответ. Их пропускают во внешнюю колоннаду, где конвоир останавливается перед задернутой завесой, из-за которой слышны негромкие голоса.

Через пару минут в колоннаде появляется бритоголовый мужчина в странном полувоенном облачении – патрицианской тоге, наброшенной поверх чешуйчатого нагрудника. Он скептически осматривает Кириона, долго не сводит глаз с его искалеченной руки, и под этим взглядом Кирион снова, как только что в тюрьме, поднимает руку, показывая ее бритоголовому – словно сегодня его рука стала каким-то пропуском.

Мужчина делает небрежный жест в сторону конвоира – свободен! – и тот удаляется.

– Тебя желает видеть авгу́ста, – говорит мужчина.

– Августа? – не понимает Кирион.

– Да, августа. – Бритоголовый брезгливо морщится, показывая, как противна ему тупость Кириона. – Ты не знаешь, кто такая августа? Достопочтенная Вибия Сабина, супруга нашего цезаря и понтифика Адриана… Сейчас ты сделаешь шаг за эту завесу, и остановишься, и будешь стоять молча и неподвижно, пока августа не обратится к тебе. На колени не падать, не кланяться, смотреть вниз.

Бритоголовый отодвигает завесу, и Кирион оказывается в просторном атрии. По всему его периметру в пролетах между колоннами горят светильники – чаши на тонких высоких ножках. Квадратный проем в потолке позволяет видеть черное небо и луну – яркую и белую, словно отверстие, прорезанное в небосводе из ночи в день. Вторая луна отражается в бассейне, занимающем центр атрия. Но эта вторая луна, в отличие от небесной, дрожит и приплясывает, подвластная легкому сквозняку над водой.

С минуту атрий остается пустым, но вскоре на его противоположном конце приходит в движение завеса, скрывающая внутренние покои, и, обходя бассейн, к Кириону направляется высокая женщина в белой палле, верхний край которой покрывает ее голову. Не дойдя до середины атрия, женщина останавливается, бросает короткий взгляд на Кириона и говорит куда-то в сторону:

– Помойте его.

Спустя полчаса Кирион вновь стоит в атрии и усилием воли пытается унять головокружение, которое началось у него от горячей воды и пряного аромата, наполнявшего термы. Он едва не упал, возвращаясь из терм через боковой двор, но был подхвачен сопровождавшим его рабом. Кириону не только позволили вымыться, дав губку и плошку с мылом, но и выстирали его хитон и даже успели высушить его, положив между двумя горячими каменными плитами. Однако ему не вернули нижнюю одежду и, вероятно, сожгли ее вместе с блохами и вшами, так что теперь он был голым под хитоном и чувствовал себя от этого странно и неловко…

Вновь женщина в белом появляется из внутренних покоев, идет к нему через атрий, и вновь Кирион удивляется тому, что она совсем не похожа на жену цезаря, которую он мог представить лишь укутанной в виссон, возлежащей перед пиршественным столом в окружении слуг и телохранителей. И уж если бы она заговорила с ним, Кирионом, то не иначе как через секретаря. А эта – одна, без свиты, в простой палле, лишь по краям украшенной шитьем. Ни сверкающей самоцветами заколки на плече, ни диадемы в волосах, ни золотых браслетов на руке, которой она придерживает у щеки край паллы… Впрочем, в атрии все же есть предмет, достойный служить императрице, – резное золоченое кресло, в которое женщина, подойдя, садится. Между ней и Кирионом остается не больше пяти шагов, и, бросив быстрый взгляд исподлобья, он успевает увидеть ее лицо с бледными, бескровными губами, тонким носом и густыми, выкрашенными коричневой краской бровями. И еще успевает заметить, что ее глаза полны какой-то неясной тревоги.

Не говоря ни слова, женщина показывает на мраморную скамью за спиной Кириона, и, отступив на пару шагов, Кирион садится на самый край. Женщина продолжает смотреть на него, но Кирион не отваживается поднять голову и встретиться с ней глазами. Он помнит наставления бритоголового, а главное, опасается, что увидит во взгляде августы нечто недоброе.

– Не прячь глаза, я этого не люблю, – наконец обращается она к Кириону на общем языке[3].

Взглянув на нее, Кирион понимает, что она смотрит испытующе, но как будто беззлобно.

– Сколько тебе лет? – спрашивает она.

– Шестьдесят пять, госпожа, – отвечает Кирион, чувствуя все возрастающее недоумение и даже какую-то нереальность происходящего, как будто здесь сидит не он, а его призрак – чистый, и в чистой одежде, и даже почему-то не мучимый голодом, а настоящий Кирион корчится на клочке рогожи в душном каземате. – Прости, госпожа, я не знаю, как к тебе правильно обращаться…

– Мое имя ты знаешь – Сабина из рода Вибиев. Мой титул – августа. Но и обращение «госпожа» меня не оскорбит. А у тебя есть имя?

– Да, госпожа. Кирион[4].

– Вот как? – В ее голосе, до этого ровном и бесцветном, появляются насмешливые нотки. – Значит, и ты тоже – господин?

– Нет, – качает головой Кирион. – Меня давно уже никто не зовет по имени. Я – Хирококкинос, Краснорукий.

– Краснорукий, – задумчиво повторяет Сабина. – Это странно…

Она надолго умолкает, смотрит в сторону. Кирион замечает, что ноздри ее тонкого носа подрагивают, словно она все время с тревогой принюхивается к чему-то и вот-вот скажет: «Пахнет гарью, где-то пожар».

– Что странно, госпожа? – наконец решается спросить Кирион, но жена цезаря не отвечает, продолжая думать о своем.

– В юности моим героем был Муций Сцевола, – наконец говорит она. – Ты знаешь, кто это?

– Да, госпожа. Гай Муций, который на глазах царя варваров вложил руку в пылающую жаровню и, не дрогнув, сжег ее дотла, чтобы показать стойкость римских воинов. И пораженный царь велел своим варварам отступить от Рима. А Муций, оставшись без правой руки, получил прозвище Сцевола – Левша. И заодно – вечное место в истории.

– Да, верно… И вот странно, что сейчас передо мной ты – собрат Сцеволы, настолько непохожий на него… Впрочем, природа иногда удивляет и даже близнецы, появившиеся из утробы в один час, бывают настолько несхожи, что трудно поверить в их родство… Я слышала твою историю от нескольких людей, Хирококкинос. А теперь хочу услышать ее от тебя. Так что же случилось с твоей рукой?

– Поверь, госпожа, – почтительно произносит Кирион, – я чувствую удивление не меньше твоего. Я поражен тем, что моя история могла дойти до самого Рима и стала известна такой высокой особе, как ты, и тем более что ты усматриваешь в ней сходство с подвигом прославленного героя…

– Не трать время, старик, – перебивает его Сабина. – Оставь эти ненужные предисловия. Я хочу услышать твою историю из твоих уст, и поскорее.

– История простая, госпожа. – Кирион низко опускает голову, почувствовав нотки недовольства в голосе августы. – Да, история простая и вовсе не героическая. Я не спас Рим, положив руку в жаровню. И ничего никому этим не доказал… Много лет назад люди, узнав, что я отказываюсь поклоняться капитолийским богам, силой привели меня в храм Юноны, вложили мне в руку фимиам и заставили бросить его на угли, разжав мою ладонь над жертвенником. Для них это была просто забава. А я сказал: «Раз так, пусть сгорит эта рука, предавшая меня и моего Бога». И сунул руку в жаровню. Но очень скоро лишился чувств и упал возле жертвенника. Вот и вся история, госпожа. История, узнав которую, люди начинают считать меня глупцом. И не просто глупцом – безумцем…

Сабина слушает, время от времени кивая – то ли словам Кириона, то ли своим мыслям. Когда Кирион заканчивает рассказ, она еще долго молчит.

– Ты говоришь складно, – наконец произносит она. – И производишь впечатление воспитанного человека. Ты грамотен?

– Да, госпожа. Я читаю и пишу на четырех языках.

– Вот как… – Голос Сабины смягчается. – Что ж, это еще одна странность. Признаться, ожидала, что ты окажешься тупым и угрюмым фанатиком… Скажи, Хирококкинос, те люди, которые сейчас в тюрьме, – кто они тебе?

– Там моя семья, – тихо говорит Кирион, – две дочери, два зятя и три внучки. Остальные – братья и сестры по вере.

– И это та самая вера, которая заставила тебя вложить руку в огонь, вера в осужденного и распятого сто лет назад иудейского мессию, вера, которая вызывает все большее недовольство у властей и простых граждан?

– Да, госпожа.

– Вот, кстати, еще одна странность, – произносит августа. – Мой дед, Тит Вибий Вар, лично знал человека, осудившего на смерть вашего мессию. Правда, тогда этот человек давно уже не служил прокуратором, а жил на покое на острове Капри.

– Мы помним имя того прокуратора, госпожа. Его звали Пилатом. И он долго свирепствовал в Иудее.

– Свирепствовал? – Сабина удивленно поднимает брови. – Своей, как ты говоришь, свирепостью он пытался вразумить буйный народ Иудеи и предотвратить все худшее, что случилось потом, когда смутьяны довели дело до большой резни и по Иудее прошли железные когорты, а ее столица была обращена в прах подобно Карфагену… Но я не намерена вести с тобой исторические диспуты, старик… Лучше скажи – что за дело вам, живущим здесь, в тихой и цветущей Вифинии[5], которую войны, бунты и прочие потрясения всегда обходили стороной… Что за дело вам до какого-то канувшего в Лету мессии – выходца из дикой пустыни, из края головорезов и смутьянов?

– Мы приняли его учение, госпожа, – учение, в котором нет ни одного призыва к насилию, но в изобилии проповеди о любви к ближнему.

– О любви к ближнему, – повторяет Сабина, и в ее голосе слышится сомнение. – И снова странность. Если эта вера так миролюбива, почему люди считают вашу секту людоедской, рассказывают о кровавых ритуалах, практикуемых вами? И даже говорят, что безумный мессия, которому вы поклоняетесь, призывал своих клевретов съесть его самого – съесть его плоть и выпить кровь!

– О августа, – со вздохом говорит Кирион. – Таково примитивное и буквальное понимание иносказаний мессии. Во всеобщей неприязни к нашему братству сошлись три главные черты плебса – страх перед непонятным, ненависть к инакомыслию, а главное – желание отыскать виновных во всех бедах и покарать их. Злобные слухи о нас родились во времена цезаря Нерона, который обвинил наших братьев в поджоге Рима и прочих преступлениях. И с тех пор эти слухи живут и разрастаются подобно ядовитому плющу, оплетшему нас…

– Ты слишком многословен, старик. – Сабина поднимает руку, прерывая Кириона. – Я не хуже тебя осведомлена о подлых нравах плебса, так что оставим это… А сейчас я хочу услышать от тебя вот что: пожалел ли ты когда-нибудь о том, что сжег свою руку, поступив так из преданности вашему мессии? Клял ли себя за то, что прожил жизнь калекой?

Несколько мгновений Кирион молчит, потом тихо, но твердо говорит:

– Нет, госпожа. Я ни разу не пожалел об этом.

– Но тогда ответь: вот ты, как я уже сказала, не похож ни на фанатика, ни на безумца. Ты никогда не видел вашего мессию и не мог подпасть под его чары, если таковые были. Значит, подобную твердость убеждений тебе дает именно его учение, его слова, как-то дошедшие через столько лет до тебя и твоих единоверцев. Так в чем же притягательная сила этого учения?

– В том, моя госпожа, что оно ведет к освобождению от зла. Но не внешнего зла, а внутреннего – от греховного зла в собственном сердце. И тем указывает путь к спасению.

– К спасению… – В голосе августы звучит сарказм. – Почему же ваш мессия не смог вразумить и спасти от истребления своих соплеменников в злосчастной Иудее?.. И что все-таки означают его безумные слова о поедании плоти?

– Они означают, госпожа, что наш мессия принес себя в жертву. А мы должны принять эту жертву, насытиться ею как духовной пищей и стать достойными этой жертвы…

Говоря это, Кирион бросает взгляд на августу и видит, что она широко зевает. И, зевнув, произносит:

– М-да… Поразительно, что столь туманное и далекое от жизни учение владеет умами так долго…

– Главное, госпожа, не слова мессии, а то, что случилось после его смерти… – начинает Кирион, но не успевает договорить.

Из-за его спины, бесшумно ступая в мягких сандалиях, появляется бритоголовый римлянин, подходит к Сабине, склоняется к ней и что-то вполголоса произносит.

– Когда? – спрашивает августа на латыни.

– Через девять дней, – уже громче докладывает бритоголовый и, повинуясь жесту Сабины, исчезает за завесой.

С минуту августа сидит молча, вновь захваченная неведомыми Кириону мыслями, затем говорит:

– Я слышала, безбожников, подобных вам, именуют христианами…

– Да, госпожа. – Кирион склоняет голову. – Христос – это и есть наш мессия, божий посланник. Так это слово звучит по-гречески.

– По-гречески? Значит, вы – греческая секта?

– Нет, госпожа.

– Иудейская?

– В нашей среде есть люди разных народностей, – говорит Кирион, – те, кому открылась Христова истина…

– И сколько же христиан здесь, в Олимпосе?[6]

– Немного, госпожа. Лишь те, кто сейчас в тюрьме. Шесть семей. Всего – тридцать пять человек вместе с женщинами и детьми… – Говоря это, Кирион вдруг чувствует, как в его нутро опять вгрызается голодный спазм, невольно охает и хватается за живот.

– Что с тобой, ты болен? – холодно спрашивает Сабина.

– Нет, госпожа. Это просто голод напоминает о себе…

– Я велю накормить тебя. Но прежде мы должны закончить разговор, ради которого ты здесь… Итак, Кирион… Боюсь, у меня плохие новости для тебя и твоих единоверцев. Знаешь ли ты, почему все вы оказались в подвале претории?

– Не знаю, госпожа, но догадываюсь. Нас хотят обвинить в поклонении Христу…

– Да, это так. Однако вас бы никто не тронул, если бы не обстоятельства, которые сложились неблагоприятно. Скоро сюда прибудет цезарь. Здесь он решил отпраздновать день рождения своего возлюбленного, греческого юноши, и показать ему место, где герой Эллады Беллерофонт бился с огнедышащей Химерой и сразил ее, а труп закопал под горой – той самой, из недр которой до сих пор вырывается пламя. Здешний проконсул, желая угодить цезарю и его любовнику, намерен устроить большие игры на столичный манер. Уже сооружен деревянный цирк, ведь здешний каменный амфитеатр слишком мал для такого события. На арену цирка выйдут акробаты и гладиаторы, бестиарии[7] и люди-саламандры, проходящие сквозь огонь, и кто-то там еще… – Сабина морщится и трет висок, будто ее голову пронзила внезапная боль. – Но главной частью представления, – продолжает она, не отнимая пальцы от виска, – будет воссозданная легенда о Химере, которой приносят человеческие жертвы. Химеру, точнее – многих Химер, изобразят голодные львы, как-то по-особому наряженные… А жертвы будут настоящие. И, думаю, ты уже догадался, кому уготована эта роль.

«Хлоя! – проносится в голове Кириона. – Она так кричала прошлой ночью, ей приснилось, что на нее набросился лев… А еще Лидия, и Агата, и другие дети… Но мы ведь знали, что когда-нибудь так может случиться и Господь призовет нас, уповая на нашу стойкость… Но голодные львы… И дети… Разве это можно вынести?..»

– Не хочу смотреть, как звери раздирают детей, – слышит он голос августы и пугается, что невольно высказал свои мысли вслух. – Нет, не хочу, – продолжает августа, и ее голос кажется усталым и равнодушным. – Нельзя сказать, что я чересчур чувствительна, нет. Скорее, дело в моем классическом воспитании, полученном от наставников-греков. Так или иначе, все эти кровавые зрелища, достойные мерзких варваров… Они просто… Просто оскорбляют мой вкус… Да, вкус! – вдруг кричит Сабина. – Ты слышишь, старик, оскорбляют мой вкус!..

Подняв глаза на августу, Кирион видит, что она сжимает виски уже обеими руками и ее пальцы трясутся. Край паллы спадает с ее головы, но она не замечает этого.

– Да-да, оскорбляют вкус! – снова кричит она.

Из внутренних покоев появляется девушка в белой тунике и, держа в руке небольшую чашу, быстро, почти бегом, спешит к Сабине, и та, схватив чашу, залпом выпивает ее, а потом, приняв из рук девушки платок, вытирает им губы и подбородок. Когда служанка удаляется, августа долго сидит неподвижно, глядя перед собой, словно изучая прожилки на мраморных плитах пола. Ее тягостное молчание усиливает волнение Кириона, и так почти невыносимое.

– Госпожа… – решается он позвать Сабину.

– Да, старик, дурной вкус – это опасный признак и для отдельного человека, и для империи, – спокойно говорит она, как ни в чем не бывало продолжая прерванный разговор. – Торжество дурного вкуса предвещает крах. А дойдя до некоего предела, дурной вкус и вовсе становится страшен. В мире дурновкусия чувствуешь себя как в яме со зверями. – Она наконец отрывает взгляд от пола и встречается глазами с Кирионом. – Но это так, к слову. А сейчас суть в том, что людям с дурным вкусом понадобились жертвы. Но просто взять и бросить вас зверям, как куски мяса, нельзя. Ведь это Рим, и тут во всем должна быть видимость законности. – Губы Сабины искажает саркастическая усмешка. – Поэтому вашей казни будет предшествовать суд. От вас потребуется немного: не признавать, что вы – христиане, поклясться в верности цезарю и поклониться Юпитеру, в святилище которого пройдет суд над вами. И если вы поступите так, то даже у цезаря не будет формального повода отдать вас на съедение зверям… А теперь вот что скажи мне, старик. Имеешь ли ты влияние на своих единоверцев?.. Уверена, что имеешь, – продолжает она, не дав Кириону ответить. – Стоит тебе только поднять твою красную руку, и все будут внимать тебе и сделают так, как ты скажешь… Тебя, Хирококкинос, я не призываю отречься от твоей веры. Ты уже сделал свой выбор, когда вложил руку в горящие угли, и сейчас ты подтвердил мне, что не жалеешь об этом… Хотя вижу, как ты стал бледен и как гнетет тебя жестокая участь, уготованная вам. Возможно, львиные клыки страшат тебя больше, чем пылающая жаровня, и ты рассудишь, что предать… Нет, не предать, а просто слукавить перед твоим мессией куда разумнее, чем принять мучительную смерть для потехи негодяев и ради торжества дурновкусия… Ты говорил, ваш мессия исповедовал любовь и милосердие. Если так, то ему не нужны ваши жертвы. Ведь он не Химера, и не кровожадный Молох, и не Сатурн, пожирающий детей… Впрочем, ты волен поступать, как повелит тебе долг перед твоим кумиром. Возможно, и мужчины из числа твоих единоверцев решат следовать этому долгу, недоступному моему пониманию. Это ваше право. Но повторяю, старик, я не хочу смотреть, как звери рвут детей своими клыками и когтями. Да и их матерям не место на кровавой арене. И потому я приказываю тебе, Хирококкинос, слышишь, приказываю: вели женщинам твоей секты выполнить необходимые условия, чтобы спасти себя и своих детей…

Смысл сказанного августой с трудом доходит до Кириона. Он слышит ее слова как бы сквозь крик маленькой Хлои, испуганной приснившимся львом. Он пока не может ни о чем думать, не может ничего ответить августе, он слишком слаб от голода и от обрушившейся на него страшной вести.

– Когда? – выдавливает он из себя. – Когда состоятся игры?

– Мне доложили, что Адриан сейчас в двух днях пути от Александрии, где его ждет императорская галера. Еще шесть или семь дней ему потребуется, чтобы пересечь Наше море[8]. Значит, через девять дней он будет здесь. И вряд ли захочет оттягивать начало игр… На этом все, – говорит Сабина. – Через три дня ты вновь предстанешь передо мной и доложишь, как выполнил мое повеление… Сейчас тебя накормят… И вот еще что. С этой ночи ты можешь выходить из тюремного подвала когда захочешь, но прочие безбожники останутся в тюрьме. И теперь от тебя зависит – куда они отправятся из претории.

– Госпожа… – К Кириону постепенно возвращается способность думать. – Спасибо за эту милость, госпожа… Моя жена Филомена тяжело больна. Ее не взяли вместе со всеми. Она осталась на попечении соседей, и я не знаю, что с ней. Теперь я смогу увидеть ее… Благодарю тебя… Госпожа, и если уж ты так добра, прошу тебя, вели, чтобы моих собратьев в тюрьме лучше кормили. Мы изнемогаем от голода. И еще изнемогаем от тьмы, в которой нас держат днем и ночью…

– Хорошо, – говорит Сабина после недолгого раздумья. – Я распоряжусь о еде и светильниках… И если в подвале есть отдушины, я велю их открыть, чтобы твои собратья не задыхались в собственном зловонии.

– Благодарю тебя, августа…

Кирион с трудом встает и выходит из атрия, следуя за тем же рабом, который водил его в термы. Он едва держится на ногах, шатается, и раб вынужден придерживать его за плечо.

Кирион не видит, как августа снова хватается за виски и сжимает их, словно ее голова раздувается от боли или от каких-то страшных мыслей.

Полчаса спустя Кирион один, без конвоя, пересекает агору, освещенную уже не луной, а рассветным небом. Он чувствует, что его разум и душа как будто окаменели. Кирион спешит в преторию, обеими руками держась за хитон на животе. Под хитоном – фрукты и лепешки, куски сыра и мяса – все, что он сумел нагрести со стола, за которым его кормили. Никто не запрещал ему брать еду. И опасения, что еду отберут тюремные охранники, тоже были напрасны – его без обыска пропускают в подвал. И, спустившись к собратьям, он видит, что там уже горят масляные светильники и все люди едят, собравшись вокруг четырех котлов. И самое удивительное – едят не руками, а глиняными ложками, появившимися невесть откуда.

– Отец, иди скорее! – зовет его Дидона, старшая дочь, которая первой увидела, что он вернулся. – Нам принесли еду, отец! Вареный горох. И даже мясо!..

– Возьми, вот еще еда… – Он глазами показывает на свой хитон, который топорщится от снеди.

Дидона подбегает и начинает вытаскивать еду у него из-за пазухи.

– Смотрите! Здесь лепешки, и сыр, и сливы, и даже смоквы… Хлоя, дети, скорей, скорей сюда!

– Где ты был, брат? И откуда это все? – В голосе подошедшего к ним Власия слышится подозрительность.

– Я говорил с императрицей… Да-да, не думай, что я обезумел. – Кирион снизу вверх глядит на огромного Власия. – Императрица здесь, в Олимпии. А скоро сюда прибудет и сам цезарь… Брат, я все расскажу. Но сейчас мне надо спешить к Филомене. Августа позволила мне покидать тюрьму. Прости, брат. Я скоро вернусь, и мы поговорим…

Комната пуста. На лежанке – скомканные тряпки, расколотый кувшин.

«Наверно, Симон и Лия забрали Филомену к себе», – думает Кирион.

С замирающим сердцем он переходит узкую улицу и, прежде чем постучать в дверь напротив, прижимает руки к груди.

– Господи, – бормочет он. – Боже милостивый, сохрани мою Филомену. Твоя воля во всем. Не дай мне, несчастному, погрязнуть в бедах и напастях подобно Иову. Господи, не оставь, помоги, укрой, защити…

Дверь перед ним распахивается. На пороге – Лия. Через мгновение Кирион все понимает по ее глазам. Лия молча сторонится, предлагая ему войти. Но Кирион стоит, ухватившись за косяк, чтобы не упасть.

– Когда? – спрашивает он.

– Двенадцать дней назад, как раз на Пурим. – Лия низко опускает голову. – Кровь пошла из горла. Я была с ней… Войди в дом, Кирион, тебя могут увидеть.

– Могут увидеть? – тупо повторяет Кирион. – О чем ты?

Может быть, Лия считает его беглецом? Или просто не хочет, чтобы люди видели у ее дома христианина?

– Ее положили, как она хотела, вместе с матерью? – спрашивает Кирион.

– Да, – нетерпеливо отвечает Лия. – Да. Вместе с матерью, в их родовую лодку…[9] Послушай, Кирион, или зайди в дом, или уходи.

– Я уйду, Лия…

Кирион отступает назад и останавливается посреди улицы. Он не слышит, как Лия резко захлопывает дверь, не слышит, как она говорит за дверью подошедшему к ней мужу:

– Этот Краснорукий не в себе. Совсем как безумный. Может, в тюрьме с ним что-то сделали?..

– А деньги? – раздается за дверью мужской голос. – Деньги за погребение Филомены? Открой же, я с ним потолкую…

– Говорю тебе, он не в своем уме, – зло отвечает Лия. – Потом потолкуешь.

– Когда? – не унимается мужчина. – Когда он сдохнет под римскими бичами? Может, мы и его будем хоронить за наши деньги?..

Кирион не слышит. Он медленно бредет к своей двери. Три ступеньки, ведущие к ней, он преодолевает с таким усилием, будто это горный перевал. И, шагнув через порог, в изнеможении садится на него. Его спина, обращенная к улице, вздрагивает – то ли от рыданий, то ли от тяжелой одышки. Так он сидит долго, ни о чем не думая, будто провалившись в пустоту. И в этой пустоте к нему запоздалым эхом возвращается голос августы: «Разве твой бог – кровожадный Молох, который хочет жертв?» И он вдруг резко и болезненно понимает, что должен ответить на этот вопрос, что такова жестокая необходимость и что без этого ответа вся его жизнь будет никчемной, как и его обгорелая рука. Он вспоминает, что через девять дней умрет. Но о собственной смерти он теперь думает без содрогания и даже – как о чем-то желанном, как о предвестии скорой встречи с Филоменой. Его страшит другое – что у него осталось слишком мало времени для ответа на вопрос, сорвавшийся с уст язычницы-императрицы и ставший главным теперь, в нескольких шагах от страшной арены, под взглядами желтых голодных львиных глаз.

С трудом распрямляя затекшие ноги, Кирион встает и пересекает комнату, заглядывает в кухонный угол, машинально отмечает, что полки, где стояла утварь, пусты – то ли Симон и Лия забрали все, то ли в доме побывали воры. Встав на колени, Кирион отодвигает камень у основания печи, достает из открывшегося тайника небольшой ящик, обитый медью, и ставит его на стол. В ящике – одиннадцать пергаментов, исписанных по-гречески пересказами того, что он слышал о Христе и Его учениках. Там же – один чистый пергамент, и тростниковый стилус, и чернильный порошок в деревянной коробочке, и красное вино в глиняном флаконе. Найдя на полке уцелевшую плошку, Кирион приготовляет в ней немного чернил, размешивая порошок в вине тупым концом стилуса, потом садится к столу, расправляет перед собой чистый пергамент и прижимает свинцовым бруском его верхний край. Правую искалеченную руку он может использовать только как крюк, но левой действует с привычной ловкостью и пишет ею не хуже, чем когда-то писал правой.

Кирион пока плохо представляет – что и зачем он собирается писать. Он всегда боялся собственных мыслей о самых важных вещах и никогда не додумывал их до конца. А уж пачкать ими дорогой пергамент и вовсе считал непростительной дерзостью. Ведь он не философ, не поэт, не ученый. Но теперь ему некогда бояться и нечего стесняться…

Сам того не замечая, он начинает писать на родном языке – ведь думает он всегда только на нем. И к тому же это их общий с Филоменой язык. Язык их детской дружбы и юношеской любви, язык их трудной и долгой жизни, их уступок и ссор, обид и прощений, скорбей и радостей, язык, которым они говорили об истине, обретенной ими во Христе…

В тот день Кирион написал:

«Зачем Богу нужны наши страдания? Вчера я знал ответ: Он хочет испытать нашу верность, увидеть – достойны ли мы войти в Его Царство. Наш мир, ставший новым Содомом, обречен на скорую гибель, чтобы затем, подобно новому Иерусалиму, возродиться очищенным. И в том будущем мире Господь уже не потерпит никакой нечистоты.

Я, пишущий эти строки Кирион, сын лодочника Пелея, полвека назад принял на острове Патмос святое крещение от Иисусова ученика – геронды Иоанна, желая, чтобы вся моя жизнь стала одним непреклонным следованием за Христом. Я знал, что придется пройти через страдания, но готов был приветствовать их как вехи на пути к спасению, проложенном для меня Господом. И потому никакие испытания не могли устрашить меня.

Так было до нынешнего дня, когда я понял, что по своей духовной слепоте готовился принять лишь собственные муки, хотя рядом со мной тем же путем шли мои близкие. Но узнав об участи, ожидающей нас, – о том, что мы должны быть растерзаны львами для увеселения тирана, – я осознал, что увидеть мучения близких будет выше моих сил. Это вырвалось из глубины моего сердца подобно пламени и вмиг сожгло любую возможность смириться с таким жребием – даже если он брошен рукою Самого Господа.

И вот, видимо, таков предел моей веры, которую я дерзко полагал беспредельной. И таков крах моей жизни, пришедшей ныне к малодушию и неверию…»

1 марта. Прощеное воскресенье

Иван

В больничной церкви – вечерняя служба. Отец Глеб кадит в алтаре и с амвона. Прихожан – человек десять, в основном женщины с заплаканными глазами – мамы больных детей. Самих детей нет. Если их и приводят в храм, то лишь на причастие. Мужчин сегодня двое. Один всю службу стоит на коленях, не плачет, не крестится, только сгибается все ниже в бесконечно медленном поклоне. Другого я знаю, это доктор Зорин, старший анестезиолог. Раза два я видел его в коридоре хосписа осажденным родителями. Видел, как одна женщина вцепилась в лацканы его халата, а Зорин отворачивался, будто от нее скверно пахло, и монотонно твердил: «Нельзя. Нельзя больше дозу». Наверное, из врачей ему здесь тяжелее всех. Другие врачи зовут его Завболь.

Женщин в черных платках сегодня в церкви нет. Значит, молимся о живых.

Я остался на вечерню и чин прощения по просьбе отца Глеба. Он страшно увлечен Кирионом и его рукописями. Сказал, что продолжим разговор после службы. Да и я был рад отсрочить обратный путь по коридорам хосписа…

Внутреннее пространство маленькой больничной церкви выглядит странно: храм несоразмерно высок и похож на уходящий вверх тоннель. Три яруса колонн напоминают натянутые жилы. Будто какая-то сила тащит церковь вверх, хочет вырвать из земли, а каменная плоть противится. Эту церковь делает похожей на православный храм лишь невысокий иконостас, отгораживающий алтарь. Все остальное здесь – чужое, готическое. Узкие окна на уровне третьего яруса освещают верхний свод – пустой, без росписи. До нижней части храма дневной свет доходит лишь по прихоти погоды. Если на улице солнце, сюда может пробиться случайный луч. А в пасмурный день свет едва сочится. Сейчас он пульсирует под сводом нервными сполохами – должно быть, снаружи продолжается солнечно-метельная круговерть. В меняющемся освещении кажется, что огоньки свечей то бледнеют и чахнут, то вновь разгораются ярче.

Ни в одной церкви я не видел такой службы, как здесь. Отец Глеб служит один – без дьякона, без алтарника, без хора. По этому поводу он как-то сказал с печальной улыбкой: «Сам читаю, сам пою, сам кадило подаю. Зато уверен, что никто не собьется». Только на литургии в храм приходит пожилая медсестра, чтобы пропеть «Херувимскую». Во время службы отец Глеб уходит в себя, говорит и поет, закрыв глаза или глядя вверх, но каждое слово доносит ясно, звучно, словно перебирает голосом звонкие четки. В его одиноком и как будто отрешенном служении по-особому видна красота церковнославянского языка; и я благодарен ему за то, что он никогда не путается в словах, не ошибается с ударениями и падежами, не глотает странные для современного уха окончания слов. А вот его проповеди кажутся мне суховатыми, даже формальными – немногословные и безупречно благочестивые комментарии к евангельским текстам. При этом я заметил, что в проповедях он старательно избегает любых наставлений. Зато во время исповедей и бесед отец Глеб преображается. Несколько раз я ждал его, сидя на лавке у стены или стоя в притворе. Я не мог расслышать слов, но тихий гул его голоса, его взгляд, его руки, которыми он не стеснялся обнимать собеседников, останавливали рыдания, оживляли окаменевшие лица…

А сегодня я впервые вижу его другим. Он волнуется, запинается, на середине короткой молитвы перед чином прощения с минуту стоит молча, растерянно смотрит на прихожан, будто ждет подсказки. Потом встает на колени, склоняется в земном поклоне и, поднявшись, тихо, медленно говорит:

– Простите меня… Я так мало могу сделать для вас. Мое сочувствие, даже самое искреннее, так мало дает… Как смею утверждать, что я – бездетный монах – понимаю и разделяю вашу боль! Никакого сострадания не хватит, чтобы судить о ней со стороны… Дорогие мои, сегодня мы должны простить обидевших нас, простить причинивших нам зло. Нелегко бывает справиться с обидой на ближнего. Но во сто крат труднее унять обиду на Бога. Почему Он не может защитить ваших детей? Почему заставляет вас выносить невыносимое? Я не знаю. И в этом незнании – моя вина. Ведь чтобы простить, нужно понять. А как понять Бога, попускающего такие страдания? У меня нет ответа – простите… Я только одно могу сделать – поделиться с вами своей верой в то, что боль ваших детей и ваша боль – не бессмысленны, не напрасны… Эта вера – самое большое, самое главное, что у меня есть… Я знаю, у вас бывают минуты, когда кажется, что Господь оставил вас. Но это не так. Я чувствую всем сердцем: Господь – рядом с каждым из вас, рядом с каждым из ваших детей. В этом горе и страдании Он ближе к вам, чем к другим – здоровым и счастливым. Каждый день я молю Его, чтобы дал вам сил, чтобы помог ощутить Его близость, Его сострадание… И даже – Его мольбу о прощении…

Я ждал, что после службы родители, как всегда, выстроятся в очередь на беседу к отцу Глебу. Но сегодня все тихо, молча расходятся. Остается только доктор Зорин. Кажется, просит об исповеди.

Я ухожу в притвор, чтобы никого не смущать, пристраиваюсь в узкой нише, где можно сидеть. Я чувствую себя усталым, тяжелым, сонным. Но для меня это хорошее состояние, оно притупляет мою вечную тревогу, перемешивает мысли, превращает их в серый бессмысленный хаос. Если повезет, то из этого хаоса не будут выскакивать острые, болезненные вопросы, заставляющие вздрагивать и просыпаться: «Что дальше?», «Кто ты в свои тридцать семь?», «Кому ты нужен?..», Хаос – прекрасное протосостояние мира. В нем не было ни форм, ни вещей, ни имен, ни личностей, ни долга, ни тревоги, ни боли, ни зла… Радости и добра тоже не было. Ну и что? Зачем они, если за них всегда приходится жестоко расплачиваться?.. Все хотят обратно – в теплую, темную утробу хаоса. Все помнят о ней на самом глубоком, неистребимом, нестираемом уровне генетической памяти. И до сих пор переживают родовую травму человечества, до сих пор ужасаются и негодуют: зачем нас исторгли из этой утробы! Зачем ослепили светом, пронзили мучительно громкими звуками, искололи тревожными мыслями, бросили голыми и беззащитными перед всесильным злом! Зачем сделали заложниками страха перед неизвестным, непредсказуемым будущим! Зачем терзают вечной необходимостью делать выбор и принимать решения, а потом давят виной за все, что мы сделали не так!.. Верните нас обратно – в блаженное бессмыслие и бессилие. Верните в безмятежность и безгрешность! Там, в предвечном хаосе, мы были растворены вместе с Богом и, значит, были едины с Ним… И зачем только нас разлучили!..

Я устраиваюсь удобнее, сую руки в рукава пальто, как в муфту, и, не стесняясь, засыпаю в полутемном притворе, в укромной нише. Странно: каменная кладка здесь кажется теплой, будто где-то рядом, за стеной, топится печь…

По притвору пролетает сквозняк. Открыв глаза, успеваю заметить быструю тень, скользнувшую в церковные двери, миновавшую притвор и вбежавшую в храм. В неровном свете, льющемся из верхних окон, тень становится щуплой женской фигуркой в сером свитере и джинсах. На секунду женщина замирает, осматриваясь. Потом стремительно идет туда, где склонились друг к другу отец Глеб и доктор Зорин… Выбравшись из своей ниши, я заглядываю в храм. Вижу, как Зорин оборачивается и в ту же секунду получает звонкую пощечину. Женщина снова размахивается и бьет. Зорин пытается закрыться рукой, отшатывается, валит аналой с крестом и Евангелием. И пока отец Глеб в растерянности подбирает их, женщина успевает ударить Зорина ногой. Наконец отец Глеб встает между Зориным и женщиной, сгребает ее в охапку, тащит из храма.

И тут женщина начинает кричать.

– Тварь! – орет она Зорину через плечо отца Глеба. – Скот! Подонок!..

Прежде чем отец Глеб выталкивает ее вон, она успевает выкрикнуть еще несколько оскорблений – обычных и матерных… Пожалуй, мата в церкви я раньше не слышал… Отец Глеб затворяет дверь, с лязгом опускает железную щеколду. Взглянув на меня, он изумленно пожимает плечами, показывая, что ошарашен не меньше моего. Потом возвращается в храм, где на ступеньке солеи сидит Зорин и трет ушибленное колено – кажется, удар оказался болезненным.

А я, сам не знаю почему, открываю дверь в коридор и смотрю вслед удаляющейся женщине. Она идет прочь, ссутулившись, подняв острые плечи и обхватив себя руками, в каком-то болезненном оцепенении. Услышав скрип дверных петель, она оборачивается и видит меня. Я не сразу могу понять выражение ее лица. На нем еще осталась гримаса гнева, но уже проступает и другое – сожаление, стыд и еще – такая печаль, такое отчаяние, какие редко увидишь даже здесь, в этих коридорах. Женщина сокрушенно качает головой, будто хочет что-то сказать, объяснить. Но молча отворачивается и уходит. Хвостик светлых волос торчит над ее сгорбленной спиной. Смотрю, как она исчезает за углом, и думаю, что, наверное, это одна из тех несчастных матерей, которые требуют от Зорина невозможного… Но, когда мы возвращаемся в ризницу, отец Глеб говорит, что она – здешняя медсестра по имени Вероника. Причину ее гнева отец Глеб не знает. А вот Зорин, похоже, в курсе, за что ему надавали тумаков. Из церкви он ушел подавленный, не проронив ни слова.

Об этой Веронике в хосписе говорят разное. Главным образом – про ее скверный характер и высокомерие. Но отец Глеб не раз слышал, что она умеет по-особому ладить с детьми, может успокоить и ободрить, как никто другой, что она придумала какую-то игру, отвлекающую детей от страха перед болью и даже от самой боли…

В ризнице отец Глеб вешает облачение на место, пристраивает на полке клобук и опять, как утром, садится напротив меня. Какое-то время сидим молча.

В узком окне ризницы – оранжевые отсветы заката. К вечеру небо очистилось, и стало понятно, что день заметно прибавился. Значит, я пережил еще одну зиму. Помогла работа и, наверное, встречи с отцом Глебом – даже такие, отравленные моим страхом.

Отец Глеб тоже смотрит в окно, думает о чем-то. Я жду, что мы вернемся к рукописи Кириона, но отец Глеб начинает говорить о другом:

– Иван Николаевич (наверное, он первый в моей жизни, кто зовет меня по имени-отчеству), я хочу и у вас просить прощения… Я вижу, как тяжело вам дается каждый приход сюда. Наверное, я кажусь вам жестоким, раз заставляю вас переживать это раз за разом. Но вот в чем дело… Если бы мы встречались где-то в другом месте, то наше общение свелось бы только к древним текстам. Конечно, это важно и интересно, и я, поверьте, ценю ваш талант переводчика… Но я бы хотел, чтоб вы стали ближе к жизни этого хосписа. Зачем? Потому что вы можете помочь.

Несколько секунд отец Глеб пристально смотрит на меня… Помочь? Да какой от меня прок! Я и с собой-то едва справляюсь.

Отец Глеб видит мое смятение и мягко, доверительно говорит:

– Давайте я вам все расскажу, а вы уж сами решите… Наверное, вы следите за новостями и знаете, что СГД наконец признали пандемией. Реальные цифры заболевших скрывают, но в любом случае речь идет о миллионах страдающих, умирающих, безнадежных детей. Хосписы и больницы переполнены, бюджеты, выделенные на это, должны быть в десятки раз больше. А тут еще нарастает всемирная истерия, ходят слухи про убийц-генетиков, выпустивших из пробирки какой-то мифический триггер СГД. Повсюду угроза бунтов и войн, паника на биржах… И вот на фоне всего этого у наших властей зреет решение – закрыть хосписы, вернуть умирающих детей в семьи. В ближайшее время будет принят закон об СГД, суть которого: помощь страждущим – дело самих страждущих. Откуда мне это известно? Люди из правительства всегда ставят Патриархию в известность о важных решениях. Хотят, чтобы Церковь поддакивала или хотя бы молчала, даже если эти решения бесчеловечны. Думаю, молчание будет обеспечено и на этот раз… Поверьте, у нас, у духовенства, повиновение строже, чем в любой организации. Оно, можно сказать, в крови…

Отец Глеб замолкает, прижимает к губам сжатый кулак, будто хочет остановить готовые вырваться резкие слова.

– Но, может быть, в своих семьях, в своих домах детям будет лучше? – осторожно говорю я.

Он качает головой:

– Вы не понимаете. Обезболивание при СГД – невероятно сложное дело. Здесь идет борьба не с болезнью, а с самой болью. Обычные лекарства не могут облегчить ее. Препараты на основе морфина хоть как-то помогают, но это наркотики. Если обеспечить ими всех детей, больных СГД, наркотики окажутся в свободном доступе. Да и не смогут родители сами применять такие мощные средства без риска смертельной передозировки. И что будет в реальности? Родителям предложат облегчать боль детей анальгином.

Отец Глеб сцепляет пальцы и сжимает так, что белеют костяшки.

– Политика, экономика, бюджеты… Кому-то это кажется важным – по инерции. Но сейчас это должно отойти на десятый план. Что политика! Что бюджеты! Никогда еще человечество не стояло перед моральным выбором такой остроты. Забыть алчность, вражду, амбиции и бросить все силы на облегчение страданий детей. Или махнуть рукой на это бессмысленное дело – все равно ведь они умрут!.. Возможно, когда-нибудь люди найдут лекарство от СГД, но мир, предавший своих детей, будет отравлен собственной низостью, станет непригодным для жизни, как после атомной войны. Представляете – сколько в нем будет озлобленных, выжженных горем людей – родителей, которых мы предали и бросили в такой беде!.. Предали! – с горечью повторяет отец Глеб. – Говорят, Господь посылает человеку лишь те испытания, которые ему по силам. Но сейчас Он как будто решил, что мир населяют великие праведники, титаны духа. А это обычные люди. В большинстве – даже неверующие, не воцерковленные. Мы не успели, не сумели насытить их верой такой утешительной силы, которая помогает все принимать пусть не с благодарностью, но хотя бы со смирением. И, выходит, предали их, оставили беззащитными… Кто может заглянуть в душу человеку, когда страдает его ребенок – день за днем, ночь за ночью, все страшнее, все безысходнее? И вот человек поднимает глаза от постели, где лежит этот… уже не его ребенок, а полуживой сгусток боли. Поднимает глаза и говорит, может быть впервые обращаясь к Богу: «Господи, зачем Ты его мучаешь? За что? Какой в этом смысл?» И не слышит ответа… Но когда людям посылается такая боль, разве это не дает им право задавать самые больные вопросы, кричать их туда – вверх? Пусть мы не слышим или не понимаем ответов, пусть по нашему скудоумию нам не дано постичь высший замысел. Но если и вопросы нельзя задавать, если остается только молчать и терпеть – тут уж какая-то степень жестокости, несовместимая…

Отец Глеб снова замолкает, словно не решается продолжать.

– Несовместимая с верой? – я невольно перехожу на шепот, будто кто-то может нас подслушать.

– Не просто с верой, – говорит отец Глеб. – С жизнью это несовместимо. С желанием жить.

– Но сколько можно продержаться вот так, без ответов? – говорю я. – И как вы сам держитесь?.. Сегодня вы говорили о вере и о Христе, который страдает рядом с каждым… Неужели вы просто… Как положено священнику… Просто сказали то, что должны были сказать?

– Нет! – резко отвечает отец Глеб. – Нет! Как вы могли подумать!.. Уж на этом «как положено» точно не продержишься!

Меня окатывает горячей волной стыда. Что я ляпнул, дурак! Он мне открылся, а я обвиняю его в лукавстве! Не мог он лукавить, не мог притворяться перед этими людьми!..

– Простите, – бормочу я. – Теперь вы меня простите!.. Все это так страшно. Что же будет? Что теперь будет со всеми?..

Отец Глеб долго молчит. В ризнице уже почти темно. Только лампада мерцает перед Отроком Иисусом.

– Не знаю, – наконец говорит отец Глеб. – Сомнение в милосердии Господа – разрушительно. А сейчас этим сомнением охвачен весь мир. Знаете, временами кажется, что мир стоит на грани всеобщего отречения, вселенского крушения веры. Мир разъедаем страшным соблазном – видеть в Боге кровожадное чудовище, смешать Бога с дьяволом, Христа – с антихристом. Это и есть самое разрушительное оружие темных сил. Именно поэтому меня так ужаснуло сегодня это место из рукописи Кириона – о Боге, питающемся нашими страданиями. Это как будто… Как будто древний сосуд со страшным ядом, извлеченный на свет как раз тогда, когда у человечества почти не осталось иммунитета против лживой языческой идеи о «богодьяволе», почти не осталось веры в то, что Бог есть любовь… Кажется, еще немного – и шанса возродить эту веру уже не будет…

Отец Глеб встает, щелкает выключателем. Я зажмуриваюсь, заслоняюсь рукой от лампы под потолком. Когда глаза привыкают к свету, я вижу перед собой прежнего отца Глеба – спокойного и собранного.

– Иван Николаевич, все, о чем мы говорили шепотом и в темноте, нужно сказать во весь голос. Я хочу попросить вас составить обращение. С такими, знаете, словами, чтобы без пафоса, без моралистики, но чтобы стало горько и страшно. И чтобы было понятно: если сейчас не будем бороться всем миром – пусть бессмысленно, пусть безнадежно, то потеряем право называться людьми, повесим на себя такой грех, который вовек не искупить… Я не умею писать, как вы. Могу сказать более-менее складно. Но вот это самое «как положено» въелось еще в семинарии, не дает добиться нужной простоты, сковывает каким-то… не знаю… клерикальным стилем, что ли. А тут надо обратиться ко всем – не только к православным, не только к верующим.

Через минуту я понимаю, что молчу слишком долго. Но, взглянув на отца Глеба, вижу, что он готов ждать еще.

– Не знаю… Можно попробовать… А куда пойдет это обращение?

Отец Глеб отвечает не сразу. Выпрямившись на стуле, поправляет пояс на подряснике, уклончиво говорит:

– Я найду возможность опубликовать его… Впрочем… – он на секунду останавливается. – Впрочем, вы должны знать, ведь я прошу вас о помощи. В общем, так. У меня есть редакторский доступ к сайту Патриархии. Долго там это обращение не продержится, но разлететься по интернету успеет. И тогда наши иерархи уже не смогут отмолчаться… Кроме того, я знаю неравнодушных людей в зарубежных епархиях, у них тоже есть сайты. И там не все скованы покорностью…

Теперь уже я выпрямляюсь на стуле, изумленно смотрю на отца Глеба.

– Но это же… Вы понимаете…

– Да уж как не понять, – вздыхает отец Глеб. – Это бунт. А бунтовщиков и еретиков принято сжигать на площадях… Но вы не думайте, – вдруг спохватывается он, – ваше участие никак не…

– Зачем вы так! – вырывается у меня почти грубо. – Не в этом же дело!.. В конце концов, мне-то чего бояться! По сравнению с тем, чем рискуете вы…

– Ну, хорошо-хорошо, – мягко говорит он. – Простите, не хотел вас задеть… Если вы согласны, может быть, начнете прямо сейчас? Большой текст ни к чему, нужно всего три-четыре абзаца. Но таких… Таких, чтобы на них все обернулись, как на крик…

– На крик боли…

– Да, именно! – энергично кивает отец Глеб. – Вот вы уже и нашли ключевое слово… Сейчас я включу ноутбук…

– Не надо, – говорю я. – Лучше дайте бумагу и ручку. Мне удобнее от руки.

Отец Глеб достает с полки большой блокнот.

– Извините, Иван Николаевич, стола у меня нет…

– Ничего, нормально. – Я беру блокнот из его руки. – Я и дома часто работаю на коленке…

– В это время я обычно делаю обход по хоспису, – говорит отец Глеб, – навещаю детей и родителей. А то скоро закончатся часы посещения и родителей начнут выгонять. – Отец Глеб надевает поверх подрясника черную шерстяную безрукавку и идет к двери. – Так что оставляю вас на час-полтора. Дождетесь меня?..

– Что?.. – Я уже раскрыл блокнот и думаю над первой фразой. – А, да-да, конечно…

Через полчаса, когда текст почти готов, понимаю, что уже сварился в своем пальто, и наконец догадываюсь его снять. Нахожу на стене гвоздь и водружаю пальто на него… Вдруг слышу – за дверью кто-то плачет или вроде как скулит… Только сейчас понимаю, что эти звуки просачиваются в ризницу давно, но я не замечал их, уйдя в работу. Во мне снова шевелится страх. А если там кто-то из детей и ему плохо? С минуту сижу не шевелясь. Плач то затихает, то слышится опять. Да и плач ли? Как будто не похоже на человеческий голос… Решаюсь все-таки выглянуть из ризницы. В притворе темно, и в первый момент я никого не замечаю. Открываю дверь шире и в полосе света вижу скрюченную фигурку в голубой медицинской робе – какая-то женщина сидит у стены, подтянув ноги к груди. Ее лоб прижат к коленям, так что лица не вижу. Осторожно подхожу, касаюсь ее плеча:

– Что с вами?

Она не реагирует, только покачивается, ударяясь спиной о стену, и стонет… И зачем я вышел? Что мне за дело до этой женщины? Может, что-то личное у нее… Поплачет и уйдет. Или отец Глеб вернется и поговорит с ней… В этот момент она поднимает голову. Я невольно отшатываюсь. Ее лицо перекошено, глаза смотрят со дна двух черных ям, зубы вцепились в воротник… И тут я понимаю, что это та самая женщина, которая напала сегодня на доктора Зорина.

Вспоминаю ее имя и говорю:

– Вероника, что с вами? Вам плохо? Я позову кого-нибудь…

Она разжимает зубы. Воротник робы вываливается изо рта, за ним тянется нитка слюны.

– Нет, – говорит она сдавленно. – Не надо. Пройдет… – И тут же стонет громче, почти кричит, хватается за живот, валится на пол и остается лежать скорчившись.

Сижу рядом на корточках, пытаюсь сообразить – как быть, кого звать на помощь? Отца Глеба? Значит, идти и искать его по палатам? Нет, невозможно! Просто выйти в коридор и закричать: «Эй, кто-нибудь, помогите, человеку плохо!»

Встаю, делаю шаг к выходу, но Вероника обеими руками хватает меня за ноги, да так цепко, что не могу двинуться с места. Больная? Припадочная?

– Нет, стой! – мычит она. – Никого не нужно! Сейчас пройдет!

Мне ужасно неловко – она обнимает мои ноги, тычется лицом в ботинки… Сажусь на пол рядом с ней, касаюсь ее, хочу как-то успокоить. Короткий рукав робы задрался, у меня под ладонью ее плечо – холодное, покрытое острыми бугорками гусиной кожи.

– Не уходи… Сейчас… Просто никак… Никак не могу отключиться…

Бредит?..

Вдруг она разом обмякает, вытягивается на полу ничком, уткнув лицо в ладони, и так лежит минуту, другую. Потом встает на колени, но руки от лица не отнимает.

– Всё, – глухо говорит она из-под ладоней. – Всё. Умер…

– Кто умер? О чем вы?..

Она опускает руки, смотрит на меня.

– Странно получилось, – медленно говорит она, – устроила тут представление. Даже два: и сейчас, и тогда – с Зориным. Ведь это ты был здесь и все видел. Наверное, думаешь, я ненормальная? Нет. Просто у меня сегодня все плохо… А сейчас я боялась, что ты побежишь кого-нибудь звать.

– Но у вас был какой-то приступ, вам нужна помощь.

Вероника долго, внимательно смотрит на меня. Лицо у нее уже спокойное, но очень усталое – худое, с острым подбородком. Верхняя губа по-детски вздернутая, капризная, будто не ее.

– Ничего страшного, – говорит она, – у меня бывает. Просто сегодня сильнее, чем обычно. Но все уже прошло.

Она поднимает руки, будто хочет поправить растрепавшиеся волосы. Пальцы у нее тонкие, бледные, руки дрожат. Так и не притронувшись к волосам, она опускает руки.

– Совсем не помню, как бежала сюда, – говорит она. – И почему опять – в церковь?.. Должно быть, думала, что тут никого нет… А ты что, ходишь сюда к священнику? Служишь с ним в церкви?

– Да нет. Я переводчик. Он дает мне старинные рукописи, я перевожу.

– А… – рассеянно говорит Вероника. – Ясно…

Долго сидим молча. Потом Вероника лезет в карман и достает три кусочка сахара. Два кладет в рот, а над третьим задумывается.

– Хочешь? – спрашивает она. Сахар лежит у нее на ладони. – Возьми. Глюкоза…

Я механически беру сахар и отправляю в рот. Приторный кубик сразу размокает, рассыпается. Вообще-то не люблю сладкое, даже кофе пью без сахара…

– Ладно, – говорит Вероника со слабой улыбкой. – Хорошего понемножку. Надо идти…

Она хочет встать, но, чуть приподнявшись, садится на пол.

– Ноги еще не очень… Поможешь?

Я вскакиваю, топчусь перед ней, хочу схватить за плечи.

– Ох, да не так, – с досадой говорит она. – Обними и поставь, как куклу.

Я обнимаю ее под мышками, обхватываю худую спину, а она держит меня за шею, и мы встаем. Я совсем не силач, но Вероника удивительно легкая…

– Вот так, – говорит она. – Теперь правильно. Надо бы тебе на курсы санитаров…

Еще несколько секунд мы стоим приобнявшись, как танцевальная пара в ожидании музыки. Потом Вероника отпускает мою шею, поворачивается и идет к выходу, осторожно ступая и держась за стену. Уже подойдя к дверям, она оглядывается:

– Ну… До новых встреч, что ли?..

Отец Глеб читает мой текст, бросает на меня короткие взгляды. Не могу понять – нравится ему или нет.

– Да, – говорит он наконец. – По-моему, замечательно. Я сейчас даже не вижу, что здесь можно улучшить. Ваше умение ухватить самую суть – редкий дар… И еще я изумлен вашим почерком. В те времена, когда книги переписывали от руки, вы бы процветали.

Я знаю свою способность быстро краснеть и стесняюсь ее. Вот и сейчас чувствую, как лицо заливает горячей краской. Снимаю очки, начинаю протирать их фланелькой, извлеченной из кармана.

– Ну что же, рад, что мне удалось… А почерк… Он у меня с детства аккуратный. Я научился писать года в четыре и был совершенно заворожен этим волшебством – что из каких-то закорючек вдруг получается слово и обретает смысл. А стоит чуть-чуть закорючки переставить – и уже совсем другое, и даже противоположное. Вот, допустим, «любить». Раз-раз – и уже «убить»… Знаете, у меня никогда не было ни конструкторов, ни пазлов, я не собирал ни марки, ни монеты. Мне было достаточно тридцати трех кружков, палочек и закорючек, из которых можно создать целый мир и даже много миров. Потом я узнал, что букв в нашем языке когда-то было больше тридцати трех, и падежей – больше шести, и слова были другие. Я с головой ушел в старославянский, и мне казалось, что через утраченные слова, через забытую музыку этого языка я слышу и вижу прошлое. Не такое, как в учебниках истории, а настоящее, живое, каким его видели и чувствовали реальные люди – три, пять, десять веков назад… Простите, отец Глеб. Кажется, я увлекся, отнимаю ваше время…

– Нет-нет, Иван Николаевич, – горячо возражает отец Глеб. – Эта тема мне страшно близка! Ах, если б вы знали, как остро я чувствую недостаток нужных слов в современном языке, чтобы сказать об утешении и спасении, которыми жило раннее христианство, как хочу вернуться к этим чистым истокам!.. Ведь что происходило с христианством двадцать веков? Каждая эпоха втискивала нашу веру, втискивала самого Христа в прокрустово ложе своих потребностей – властных, политических, военных, меркантильных… И все это отражалось в языках, которыми говорила Церковь, точнее – многие Церкви, дробящиеся, разобщающиеся, делящие Христа, как палачи делили Его одежду. И даже сами слова молитв становились предметами раздора – по ним опознавали духовных врагов. За них преследовали, казнили, уничтожали – да не отдельных нечестивцев, а целые народы!.. Поверьте, Иван Николаевич, я искренне убежден, что православие ближе всего к первозданному христианству и, может быть, менее искажено человеческой греховностью. Но и в нашей Церкви я вижу следы губительной прокрустовой работы… Вы ведь знаете: первое имя нашего Господа – Логос, то есть Слово. А главное Его дело – проповедь, убеждение, вразумление, а если требуется – и обличение. И все это заповедано нам на все времена, пока не исправится мир… Но как же случилось, что Слово заменили для православных молчанием, возведя покорное безмолвие в ранг добродетели?..

Отец Глеб поднимает руку с листками моего текста.

– Вот! Если это не прозвучит на всю страну, то как я смогу убеждать этих несчастных родителей, что Господь не оставляет их? Как свяжется моя проповедь с тем, что сам я стою в стороне и отмалчиваюсь?.. Знаете, сегодня вечером у меня был очень трудный разговор. Здесь есть один особенный мальчик. Он как росток, который из последних сил тянется к свету. Удивительный ребенок. Каждую ночь он видит во сне ангела, говорит с ним и верит, что ангел помогает ему справляться с болью. Он так ясно его представляет, что изрисовал целый блокнот его «портретами». И вот сегодня этот мальчик, Алеша, рассказывал мне о своей недавней встрече с ангелом и при этом плакал так горько, что я не мог его утешить. Оказывается, ангел прошлой ночью открыл ему чудесное слово, избавляющее от боли, – странное, ни на что не похожее слово на неизвестном языке. Алеша считает, что это слово из ангельского языка. И вот он все время помнил его, пока спал, и повторял во сне. Но когда проснулся, забыл!.. Знаете, о чем он сокрушался, этот удивительный мальчик? О том, что мог бы научить этому слову всех в нашем хосписе, всех больных детей, всех людей на свете. И люди победили бы боль раз и навсегда. И вот ангел доверил ему такую великую ценность, а он не удержал ее, не донес, потерял… И я подумал – вот как надо относиться к ценности слова!..

Пока мы обсуждали нашу работу, я совсем позабыл, где я. Но стоило отцу Глебу заговорить про этого мальчика, меня сразу бросило в дрожь. Я все вспомнил: сижу в утлом челноке посреди моря страданий. И мне еще надо будет переплыть это море, пройти мимо дюжины страшных дверей, за каждой из которых – невыносимое!

…Уже стою у выхода из церкви, собираюсь с духом. Отец Глеб проводил меня в притвор. Чувствую, что он хочет сказать что-то еще.

– Давно собираюсь вас спросить… Вы в храме какой-то неприкаянный, потерянный… Как же так, Иван Николаевич? Вы ведь говорили, ваш отец – священник?

Ох! Вот этого мне совсем не хочется касаться. Отвечаю уклончиво:

– Да, верно… Он был священником, но отрекся от сана.

– Почему?

– Из-за пьянства. Стал алкоголиком и не мог больше служить… Я вам не все сказал при первой встрече…

Отец Глеб смотрит сочувственно. Но, к счастью, не продолжает эту тему. На прощание он ободряюще улыбается мне и кивает. В едва заметном движении его руки угадываю намерение перекрестить меня. Но он этого не делает. И хорошо, что не делает, – мне и так не по себе.

Крадусь по коридору перебежками. Миную одну дверь за другой. К моему ужасу, все они открыты – наверное, для проветривания или, может быть, для того, чтобы дежурная сестра, сидящая в другом конце коридора, услышала стоны из палат.

«Эй, пошел, ямщик!..» – «Нет мочи:

Коням, барин, тяжело…

Палаты внутри освещены синими ночными лампами… И кто только придумал в больницах этот потусторонний зловещий свет!.. Вот и узкая дверца в уборщицкую каморку, где я спасался днем. Может быть, и сейчас заскочить туда, отдышаться, собраться с силами?.. Нет! Я там застряну и вообще не решусь идти дальше. Если бы я знал, что все двери будут открыты! Вот кто-то кряхтит, вот, кажется, стонет…

Вижу: духи собралися

Средь белеющих равнин…

Ноги слабеют, не идут – как во сне, когда хочешь бежать и не можешь… Вот та дверь, за которой сегодня кричал ребенок, но она почему-то закрыта… Боже! Дай сил отвернуться от этих проклятых дверей, смотреть вперед, как лошадь в шорах, смотреть на спасительный выход…

Последние шаги к двери приемного покоя. Лихорадочно ищу в кармане магнитный пропуск, прикладываю к желтому огоньку замка. Сейчас пропищит, и… И что?.. Почему не открывается? Так, еще раз! Нет, не работает. Сломался замок? Сломался мой пропуск? В отчаянии оглядываюсь на бесконечную серую кишку коридора… Вернуться в храм?.. Господи, что делать?.. Скрипит, открываясь, та самая дверь. Зажмуриваюсь, но и зажмурившись, еще яснее вижу, как оттуда выползает в коридор то самое бесполое существо в длинной рубахе. Выползает без крика, без звука, но так – еще страшнее… Стою, прижавшись спиной к двери, не выпускающей меня, и слышу, как приближаются шаги…

– Так-так. Не зря я говорила «до новых встреч»… Ну и чего ты тут целый день ошиваешься?

Открываю глаза. Передо мной Вероника. Но уже не в больничной робе, а в сером свитере и джинсах. Смотрит удивленно.

– Эй! Чего такой бледный? Плохо, что ли?

– Дверь, – бормочу я, – дверь не открывается.

– И не откроется. В двадцать три ноль-ноль эта дверь блокируется. Ты что, не знал?

– Нет… Я никогда не уходил так поздно.

– Ну и? Какие проблемы? Иди через главный вход. Охрана выпустит.

– Нет! – вырывается у меня. – Туда нельзя!..

Вероника смотрит удивленно, но больше ни о чем не спрашивает. Вдруг ее лицо оживляется.

– Слушай, я знаю, как выйти через подвал. Могу проводить.

– Это далеко? – с сомнением говорю я.

– Да нет, рядом. Идем?

Неподалеку от двери приемного покоя вбок отходит короткая галерейка. Видно, что через несколько метров она заканчивается тупиком. Но Вероника направляется именно туда. Иду за ней в оцепенении. Там в боковой стене – неприметная железная дверь, вся в разводах ржавчины. Похоже, ее не открывали лет сто. Вероника останавливается и, встав на цыпочки, шарит над притолокой, находит ключ. Замок открывается легко, с тихим щелчком. За дверью кованая лестница спиралью уходит вниз, в темноту.

Вероника светит перед собой телефоном и начинает спускаться, потом оборачивается и командует:

– Дверь за собой закрой поплотнее.

Я с силой тяну дверь и покорно спускаюсь за Вероникой. Мне уже все равно, я слишком устал от этого бесконечного дня. И страх мой тоже устал, притупился. Но я знаю его подлые повадки, его манеру выжидать и набрасываться. Сколько я от него натерпелся! Сколько раз он унижал меня, сколько важного я упустил из-за него!..

В бледном свечении сквозь решетчатые ступени я вижу внизу призрачную фигуру Вероники… И вдруг у меня внутри, на том месте, где только что дрожал и сжимался страх, робко шевелится другое, почти забытое чувство – любопытство. Любопытство не к истлевшим рукописям, а к чьей-то живой жизни и живой тайне. В странном месте я спускаюсь в темноту за странной женщиной, открывшейся мне сегодня с каких-то странных сторон, показавшей странные кусочки своей жизни… А женщины для меня вообще самое загадочное, что только есть на свете, что-то очень далекое, непостижимое. В последний раз я говорил с женщиной, наверное, года три назад… То есть я, конечно, разговариваю время от времени с кассиршами в магазинах, и с врачихами в поликлинике, и с квартирной хозяйкой… Но по-настоящему говорил я с женщиной давным-давно – в тот раз, когда, уходя, услышал за спиной шепот: «Трус, патологический трус!» Меня, помню, удивило, как она выговаривала это слово – «патологический», по слогам, будто диктовала кому-то безграмотному. В растерянности я даже хотел оглянуться. Но не оглянулся, конечно… С тех пор я все думаю: хотела она, чтобы я расслышал ее шепот? Наверное, хотела… Значит, это был не приговор, а просто горькие слова… Но я-то и так знаю свой приговор!

Лестница, казавшаяся бесконечной, упирается в каменный пол. Я жду, что здесь будет трудно дышать от подвальной сырости, но в подземелье чувствуется вольное движение воздуха, гуляют теплые сквозняки. Перед нами – широкая галерея. Плетусь следом за Вероникой, за слабым светом ее телефона, спотыкаюсь о неровные плиты пола. Вероника останавливается, оглядывается и светит мне под ноги, будто хочет что-то показать. В замешательстве вижу под ногами имена и даты – пол выложен надгробьями!..

– В этом доме много странного, – говорит Вероника. – Но не думаю, что здесь настоящие могилы. Просто взяли плиты с какого-нибудь кладбища.

– Все равно, – растерянно говорю я, – значит, где-то рядом было кладбище…

– Боишься мертвецов?

Пытаюсь уловить в ее голосе насмешку, но, кажется, она просто спрашивает – серьезно и даже сочувственно. Я не знаю, что ответить, только слабо машу рукой – дескать, ничего, нормально…

– Ладно, идем! – Голос Вероники звучит уверенно. – Таких плит здесь немного. Дальше – обычный пол.

Мы поворачиваем направо. Новая галерея еще шире – потолок и стены теряются во мраке. Вероника идет вдоль правой стены. Свет выхватывает равномерно расположенные ниши, и в них – двери, двери. Это подземелье похоже на каземат. Вероника замедляет шаги и останавливается, словно в нерешительности. Хвостик ее светлых волос замирает над воротником свитера. Она заблудилась?.. Не оборачиваясь, Вероника говорит – будто кому-то другому, в темноту:

– Хочешь выпить?

– В каком смысле? – От неожиданности я замираю на полушаге.

– Да нет! – резко оборачивается Вероника. – Не подумай чего такого. Выпить – это просто выпить. – Она машет рукой с телефоном в сторону ближайшей ниши. – Здесь мое укромное место. Есть немного рома.

«Слушай, я сейчас не могу. Мне надо идти. Давай в другой раз. У меня срочная работа…»

Все это я хочу выпалить ей в лицо и поскорее выбраться отсюда. Ох, слишком много для одного дня!..

– Долго думаешь, – говорит Вероника. – Ничего страшного я не предлагаю.

Из меня вылезает дурацкий нервный смешок.

– Это трудно, – говорю я.

– Что трудно? Не поняла…

– Трудно предложить мне что-то нестрашное.

– Все равно не поняла… Это здесь…

Вероника входит в нишу, кладет руку на черную кованую дверь и начинает толкать. Ее рука кажется миниатюрной на фоне грубых железных заклепок. Дверь чуть приоткрывается, но больше не поддается.

– Чего стоишь? Давай!.. – сдавленно говорит Вероника, продолжая бороться с дверью.

Я упираю ладонь рядом с ее рукой, дверь с гулким скрежетом распахивается, и Вероника шагает в проем. Призрачный свет ее телефона уплывает во тьму, а потом и вовсе гаснет.

– Что здесь? – спрашиваю я, просто чтобы не молчать. – Похоже на лабиринт Минотавра.

Я не жду, что Вероника как-то отреагирует на мою неуклюжую попытку умничать, но она хмыкает и говорит с иронией:

– Ага, вот ты и догадался, зачем я тебя сюда заманила – скормить Минотавру.

В руке Вероники вспыхивает огонек зажигалки и перескакивает на две свечи, прилепленные на выступах каменной кладки.

В их желтом мерцании я вижу у стены полосатый пружинный матрас. Рядом с ним – пластмассовый ящик и холщовая сумка. На матрасе валяется книга, но ни автора, ни названия не разглядеть. В комнате больше нет ничего – только голые стены, переходящие в сводчатый потолок.

– Дом… – говорит Вероника, глядя вокруг.

– В смысле… тебе негде жить?

– Есть где. Но дом – здесь… Ладно. Это долгая история.

– А электричество тут есть? – спрашиваю я.

– Не знаю, я не нашла.

Вероника берет холщовую сумку, достает из нее бутылку. Под свечами жидкость в бутылке загорается янтарем.

– Ну, выпьем, что ли, раз я обещала. – Кажется, голос Вероники звучит виновато.

Она достает бумажный стаканчик и брезгливо осматривает его, держа двумя пальцами.

– Тьфу ты, раскис… Придется так…

С тихим скрипом Вероника вытаскивает пробку и протягивает бутылку мне:

– Давай…

Я снова теряюсь:

– Это… Сначала ты…

Вероника отпивает из горлышка совсем немного, вытирает губы рукой. Я опять удивляюсь, глядя на ее пальцы – какие они тонкие и хрупкие… Бутылка оказывается у меня. Делаю медленный, осторожный глоток. Жидкость обдает гортань терпким, дымным вкусом, щиплет язык и горло.

– Это не ром, – говорю я. – Виски. И, кажется, хорошее…

– А, все равно, я не разбираюсь, – отвечает Вероника. – Главное, что вкуснее водки. А вино я совсем не люблю.

Вероника садится на матрас, опирается о стену спиной и затылком, прикрывает глаза.

– Извини, я дико устала сегодня… А пить в одиночку не хотелось… Теперь лучше…

– А почему ты задержалась так поздно?..

– Да нет, не поздно. В полночь сменилась. А потом зашла проведать одного мальчишку, поговорить с ним. Он сегодня проплакал весь день, бедняга…

– Алеша? – говорю я.

– Ну да, Алеша. А ты откуда знаешь?

– Отец Глеб рассказывал. Говорил, что это какой-то удивительный ребенок.

– Да, – говорит Вероника, устало прикрыв глаза. – Удивительный… Все они – удивительные. Часто смотришь и думаешь, что любой взрослый на их месте давно бы сдался. А они как-то оживают после каждого приступа и даже, кажется, забывают, что будет следующий, а потом еще и еще…

Свечные огоньки трепещут, будто хотят взлететь. Потеки парафина под свечами оплели выступы кладки, как корни деревьев, примостившихся на скале.

– Скоро погаснут. – Вероника открывает глаза и смотрит на свечи. – От них почти ничего не осталось.

Потоптавшись с бутылкой в руке, я сажусь на пластмассовый ящик напротив Вероники, отдаю виски ей. Мы делаем еще по глотку, и я ставлю бутылку между нами.

– Сегодня у меня день рождения, – говорю я неожиданно для себя.

– День рождения? – Вероника оживляется. – Что ж ты молчишь? Вот и повод – еще по глоточку…

Мы снова пьем.

– И сколько тебе стукнуло?

– Тридцать семь.

– О-о, – тянет Вероника. – Серьезная цифра. Мне до этой цифры еще ковылять и ковылять!.. Целых три года…

Вспоминаю, что надо вежливо отреагировать, если женщина говорит о своем возрасте:

– Надо же! А выглядишь…

– Да ладно, – перебивает Вероника, – без тебя знаю, что выгляжу как малолетняя соплячка.

С минуту молчим. Крепкий дух виски клубится в голове теплым шаром.

– Как ты нашла этот подвал? – спрашиваю я.

– Нашла вот… Ключ от подвальной двери стащила у охраны, сделала дубль… Это моя страсть – полазить по старым домам. Мне даже часто снится, что я брожу, брожу по каким-то лестницам, залам, коридорам и так мне там интересно…

Вероника снимает резиновые сабо, в каких здесь ходят все врачи и сестры, ставит ноги в белых носках на матрас и обнимает колени руками. Мы опять молчим и смотрим на догорающие свечи. Через минуту они гаснут почти одновременно, беспомощно пыхнув на прощание. Вероника не двигается. Я тоже сижу неподвижно, молча. Тьма такая густая, что в ней чудится багровое свечение.

– Включить телефон? – Голос Вероники звучит тише, чем раньше.

– Не надо, – торопливо говорю я. – Мне лучше, когда темно.

– Лучше?..

– Ну да… Спокойнее…

В подвале тепло. Не вставая с ящика, я снимаю пальто, сваливаю его на пол у себя за спиной.

– Сколько себя помню, не боялся темноты. В детстве все время прятался в темных комнатах, в шкафах, в подвалах. Из-за этого меня считали странным ребенком, даже к врачу водили. Я мог орать, если меня днем тащили на улицу… Уже взрослый, я понял: страх темноты, он… Как бы это сказать… Иррациональный… Понимаешь меня?..

– Можно говорить умные слова, я пойму. – В голосе Вероники слышится обида.

– Прости. Давно ни с кем не разговаривал, кроме отца Глеба…

– А что, во мне так трудно разглядеть умного собеседника? – не унимается Вероника.

– Тебя сейчас вообще не разглядеть, – примиряюще говорю я.

– Ладно, проехали… Ну, так что там про темноту?

– Ну да… Иррациональный страх. Людям кажется, что через темноту в наш мир просачиваются призраки, чудовища, всякие там упыри. Но это – сказки, фантазии. С самого детства я был уверен, что упырей и чудовищ люди сами выдумали, чтобы пугать друг друга зачем-то. И у меня не было этого иррационального страха, я не чувствовал никаких других миров там, за темнотой. А вот про реальный мир я знал, что он страшен и опасен и в нем хватает людей, которые хуже любых упырей. Значит, надо от них прятаться, и лучшего места, чем темнота, не найти. А свет – предатель. При свете все видят… Видят, какой я слабый, неловкий, беззащитный. Ну и, само собой, каждый злодей сразу хочет сделать мне что-нибудь плохое… Беда в том, что все время в темноте не просидишь, приходится выходить на свет. Я завидовал животным, которые умеют прятаться, сливаться с камнями, с листьями…

Я торопливо говорю, а сам думаю: что-то со мной случилось. Наверное, это из-за виски, не пил ведь я тоже давным-давно. И сейчас я просто умру, если не расскажу о себе все – ей, этой незнакомой женщине, которой сейчас как будто и нет вовсе, и, может быть, она уже растворилась в темноте…

Но Вероника подает голос.

– Мимикрия, – с иронией говорит она. – Я вспомнила умное слово…

– Ну да, мимикрия… Она, знаешь ли, определила всю мою жизнь. Я выбирал самую неприметную одежду, говорил самые банальные слова, занимался самой незаметной работой, держался подальше от ярких людей, чтобы и меня рядом с ними, чего доброго, не заметили… Сделаться человеком-невидимкой – вот было бы счастье! Тогда я мог бы наблюдать за миром оттуда – из безопасной невидимости. И тогда, избавившись от страха, я, может быть, начал чувствовать любопытство к миру, к людям… Не доверие, а хотя бы любопытство… Вот я копаюсь в древностях, это мне интересно. А почему? Потому что безопасно. Меня оттуда никто не может достать, схватить, убить, пытать. Они давно умерли, сделав друг другу все зло, на какое были способны… Ну а хуже всего, мне кажется, быть слепым. Тебя все видят, а ты – никого. Полная беззащитность! Я бы, наверное, с ума сошел от страха, ждал, что в любую секунду, с любой стороны подкрадется кто-то с длинным шилом или с бритвой…

– Алгофобия, – раздается из темноты голос Вероники.

Я не верю ушам.

– Че-е-его?

– Это еще одно умное слово… Все, что ты говоришь, – фон для нервного расстройства, для алгофобии. Думаю, ты сильно боишься боли – своей и чужой… Я медицинский закончила, психиатрию. Только не работала психиатром ни дня.

– Но как же… Ведь я… – На мгновение у меня спутываются мысли.

– Э-э, – мягко говорит Вероника, – ты не на приеме, расслабься… Хочешь еще выпить? Где тут наш виски?.. Или наше?

Я беру бутылку, стоящую у моих ног, и протягиваю в темноту. Рука Вероники натыкается на мой локоть, потом, скользнув ниже, находит бутылку, и, мне кажется, ее ладонь прошлась по моей руке медленнее, чем нужно, и это был добрый, успокаивающий жест. Я слышу, как пробка, пискнув, покидает бутылку, слышу, как Вероника пьет…

– Вот, держи…

Я нарочно протягиваю руку дальше и трогаю Веронику за плечо. Шерсть свитера мягкая, теплая изнутри… Но я не решаюсь повторить ее жест и просто беру бутылку. Отчего-то я чуть не плачу. Глотаю виски вместе с комом в горле…

– Слушай, – говорит Вероника, – я подумала, раз для тебя нет ни чудовищ, ни призраков, ни всех этих темных сил, значит, и светлых сил тоже как бы нет? Ангелов-хранителей, святых, которые тебя защищают?..

– Не знаю, – вздыхаю я. – Не знаю… Может быть, я просто боюсь приоткрыться и почувствовать те, другие миры. Мне вполне хватает и одного мира, чтобы бояться, вот я и убедил себя в том, что никаких других нет. Ведь если опасности этого мира еще как-то можно предусмотреть, то как защититься от того, чего не видишь, не слышишь, не знаешь? Это еще хуже, чем слепота… Вообще-то, я из верующей семьи. Молитвы выучил раньше детских стишков. Я и сейчас молюсь утром и вечером… Кому? Если честно, не знаю. Хочется верить, что кто-то нас защищает от чудовищ, которые притаились где-то в тумане, выкопали для нас ямы, расставили ловушки. Хочется думать, что кто-то отважный и зрячий идет впереди, и разгоняет их, и ведет нас безопасным путем… Но, похоже, никакой защиты нет и все молитвы – не больше чем самоутешение… А вот беззащитность реальна, это я знаю хорошо… Мне было шесть лет. Я остался дома один – отец работал, мама отлучилась куда-то. Я прятался в своем любимом шкафу. Были сумерки, почти темно. Но я думал, что вот если придет кто-то чужой, и включит свет, и начнет искать меня, будет рыскать по комнате… Я умру от ужаса раньше, чем он откроет шкаф. И тогда я подумал: надо сделать так, чтобы никто не смог включить свет. Я знал, где у нас электричество – щиток, пробки, все такое. Когда гас свет, отец там чинил. Я вылез из шкафа, нашел отвертку в инструментах. Я хотел открутить провода. Подвинул в коридоре тумбочку, дотянулся с нее до щитка, начал ковырять, ткнул куда-то. Там что-то бахнуло, засверкало. Я упал на пол и увидел, что над щитком горит стена и огонь бежит вверх по обоям. Я пополз обратно в шкаф… Когда мать прибежала, через коридор уже нельзя было пройти. Мать полезла в окно. Дом у нас был маленький, но с высоким цоколем, над старым лабазом. И улица тихая, деревенская, окраина Коломны. Только бабки сбежались соседние, и помочь было некому… Мать нашла меня в шкафу, передала кому-то в окно. Но когда сама вылезала, на кухне взорвался баллон с газом. Кран от баллона полетел и пробил ей сердце. Будто кто-то прицелился…

Я умолкаю. Понимаю, что говорю торопливо, сбивчиво. Да и кому я это говорю? Я один в темноте. Или все-таки не один?

– Вероника…

– Да?

– Почему все так?

– Нипочему. Просто случилось. – Она говорит как будто равнодушно, но ее рука находит мою, легонько пожимает и сразу отпускает. – А твой отец?

– Отец… Пожарники нашли отвертку в проводах… Отец тряс меня за плечи… Я ему уже все рассказал, а он тряс и тряс, потом отшвырнул просто… Нас знакомые пустили в свою баню, мы там спали… Икона обгоревшая осталась – «Отрада и Утешение». Отец всю ночь молился – и шепотом, и в голос, почти кричал. Я боялся, если молитвы не помогут, он меня убьет…

Мы долго молчим. В полной темноте стен подземелья как будто нет, будто кругом – бесконечная пустота, и мы летим, летим куда-то…

– А твоему священнику ты рассказывал? – В тихом голосе Вероники слышится сочувствие.

– Отцу Глебу? Нет, никому не рассказывал. Да он и не мой священник, просто работу дает… Я вот даже не знаю – на исповеди мне надо в этом каяться? Грех это?.. Конечно, грех. Но я не каялся никогда… Да и в чем каяться? В том, что не могу вернуться в тот день, в тот шкаф? Сидел бы там и боялся без всяких глупостей, и сейчас все было бы по-другому. Кто может вернуть меня туда? Бог? Наверное, может… Но он никогда так не делает.

Опять молчим. Потом – голос Вероники, еще тише:

– Он иногда делает… Бог… или не знаю кто… делает необычные вещи. Сегодня ты видел…

– Что видел? Я не понимаю…

– Тот мой приступ… На самом деле это была агония. Умирал Степа Егоров.

– Что? Какой Степа?

– Мальчик из двенадцатой палаты. Очень тяжело умирал. Я хотела помочь. И помогала. Но агония – это другое, это невыносимо… Слушай… Я могу брать их боль себе. Как будто раскрываюсь, и боль переливается в меня. Иногда часть, иногда вся… Молчишь… Не веришь…

– Что?.. Я не знаю… Я, наверное, просто не понимаю, что ты говоришь… Как? Как это бывает? Расскажи!

– Рассказать… Это такие вещи, для которых и слов нет. Я говорю «раскрываюсь», «подключаюсь». Но это все не то… Свое тело по-другому ощущаю – как что-то бесформенное, мягкое, готовое принять чужую боль. Во мне как будто появляется место для нее… Нет, невозможно объяснить!

Слушаю Веронику, и со мной происходит что-то странное. Я не сомневаюсь, что она говорит правду. Но не могу поверить, что она говорит это мне! Кто я такой, чтобы знать это, чтобы прикасаться к этому!.. Почти помимо воли я тихо сползаю с ящика, на котором сидел, и встаю на колени. Если б не было темно, я бы так не сделал. Но Вероника не видит, и хорошо, а то могла бы подумать, что я – спьяну. А я совсем не спьяну… Хотя голова кружится, и в темноте все летит, и сердце лупит так, что она должна слышать…

– Вероника, значит, ты каждый день…

– Нет. – Ее голос звучит как издалека. – Каждый день – не получается, каждый день – не выдержать… Я учусь. Этому можно учиться. Но боль – такая разная, никогда не знаешь, что будет. А вдруг умру? Труднее всего решиться. Я обманываю себя, говорю, что помогу немного и отключусь. Но потом – все жальче и жальче. И когда я возвращаю им боль, получается, что уже я их мучаю, понимаешь?.. Зато какое счастье, если я отключаюсь, а боль к ним не возвращается, и приступ проходит… И все равно каждый раз – отчаяние. Стою у океана боли с пипеткой. Ну да, с жалкой пипеткой, с чайной ложкой. Ну сколько я могу выпить! Скольким детям могу облегчить страдания!.. Придумываю для них игры с болью – тоже от отчаяния, чтобы хоть так еще помогать. Составляю графики – с кем буду и когда. Сама же их ломаю, если вижу, что кому-то особенно плохо… Вот, смотри…

По глазам бьет невыносимый свет. Несколько секунд ничего не вижу, потом соображаю, что Вероника включила телефон. Там какой-то список – имена, цифры…

– Видишь – час двадцать, час сорок. Столько могу терпеть. Больше не получается, начинаю жалеть уже себя. И страх не дает. Кажется, там есть какая-то опасная черта, точка невозврата… Вот, смотри. Двадцать пять детей. Моих детей – которым я помогаю… Степа был самый тяжелый… Плохо так говорить, но… Я рада, что он ушел без боли… Не то чтобы рада… В общем, что смогла помочь… Когда ему осталось совсем чуть-чуть, приехали его родители. Мне пришлось убежать из палаты… Они, конечно, ничего не поняли, они видели, что Степа просто уснул. А я корчилась возле церкви, пока он не умер… Эй! Ты чего на коленях?! Молился, что ли?.. Да ты слышал, что я говорила?

– О Господи, слышал, конечно!..

Я сажусь на пол у ног Вероники, сжимаю лоб пальцами. Все плывет на медленной карусели. В груди – горький ком, который я так и не проглотил.

– Нашла кому рассказать, – говорю я. – Психопату, который до смерти боится боли…

– И что? Может быть, как раз ты лучше всех поймешь. – Вероника наклоняется ко мне, говорит почти на ухо. – Слушай, я сейчас подумала: весь мир болен алгофобией. Все боятся боли, все стараются защититься, кто как может. Кто-то молится день и ночь, кто-то жрет лекарства тоннами, кто-то таскается повсюду с ротой охраны… Но всё – самообман. Защиты нет, ты прав. Ее нет в принципе. А главное, в чем ты прав: никто не умеет превращать жизнь в кошмар лучше, чем мы. Мы сами! А не какие-нибудь потусторонние гады…

Вероника опускает руку с телефоном, свет рассеивается.

– Сними очки, – говорит она.

– Что? Зачем?

– Пожалуйста. Я хочу увидеть твое лицо без очков.

Снимаю очки. Вероника расплывается, превращается в голубую туманность.

– Я верю в свою способность читать по лицам. – В голосе Вероники слышна извиняющаяся нотка.

– Ну и как? – говорю я. – Ломброзо был бы мной доволен?

Вероника тихонько хмыкает:

– Не знаю, как Ломброзо, но у Минотавра бы точно аппетит пропал.

Я тоже хмыкаю и чувствую, как ком в груди растворяется.

Вероника резко меняет тон и говорит с горечью:

– Ну да, психолог, как же! Физиономистка! А Зорину поверила…

– А что Зорин? – осторожно спрашиваю я. – За что ты его сегодня?..

– Есть за что! – отрезает Вероника. – Потом расскажу, когда-нибудь… А ты, наверное, бог знает что мог подумать и твой священник тоже…

Я надеваю очки и долго смотрю на Веронику. Она не отводит глаз, но в них появляется недоумение. Она как будто удивлена, что я смог решиться на такой взгляд. Да я и сам удивлен не меньше.

– Как странно, – говорю я. – Мы уже откладываем что-то на потом. Значит, у нас может быть какое-нибудь «потом»?

– Не знаю, – медленно говорит Вероника. – Как пойдет…

На меня вдруг накатывает такая усталость, что впору лечь прямо на пол и спать. Смотрю на часы. Без четверти два.

– Можешь тут остаться, – говорит Вероника. – Если не боишься… Ах да, ты не боишься… Спи на моем матрасе. Я пойду покемарю в дежурку. А утром тебя выведу.

– Спасибо, – я пытаюсь улыбнуться, но сил хватает только на кислую гримасу.

Вероника поднимается с матраса, а я сразу сажусь на него, будто только этого и ждал. Ноги не держат совсем. Слишком много для одного дня, слишком много для одного разговора…

Вероника поворачивается, чтобы уйти. А мне вдруг становится обидно за себя, за то, что я такой… такой никакой. И хочется поблагодарить ее, сказать ей что-то на прощание.

– Вероника, – окликаю я ее.

– Что? – Она останавливается, но не оборачивается и как будто напряженно ждет чего-то.

– Побудь еще минуту.

– Зачем?

– Я тебе стихи почитаю.

– Стихи? – В ее голосе появляется растерянность.

– Ну да, стихи, – говорю я. – Чего ты так напряглась? Теперь уже я не предлагаю ничего страшного. Просто стихи.

– Ну почитай…

Она так и не оборачивается, и мне ничего не остается, как читать ей в спину:

Умирал весенний день, и просил он Бога:

Жизнь короткую мою Ты продли немного!

Я работал, не ленясь, для весны-хозяйки —

Первоцветы рассыпал по полям-лужайкам,

Плавил снег, и гнал ручьи, и будил деревья,

Направлял к родным местам журавлей кочевья…

Боже, смилуйся! Теперь ждет меня свиданье

С Ночью – суженой моей – встреча и прощанье.

В долгих сумерках позволь нам продлить объятья,

Наготу ее не прячь Ты под звездным платьем…

Знаю, так уж суждено, Боже милосердный, —

Ложе брачное мое станет ложем смертным.

Но угаснуть без тоски не смогу я, Боже, —

Сердце любящее мне ревность жжет и гложет.

Ведь едва начнет заря в небе заниматься,

Ночь моя другому дню будет отдаваться…

Вероника долго молчит и все не оборачивается. В слабом свете телефона я вижу только ее размытый силуэт. Наконец она тихо говорит:

– И что это было?

Не могу понять – она сердится?

– Господи, да говорю же, ничего. Просто стихи.

– А чьи?

– Мои. Сегодня утром сочинил… Прости – конечно, сырые еще…

Она опять долго молчит, потом произносит:

– Поздно уже, – и идет к двери, так и не оглянувшись, унося голубой ореол телефонного света.

Я нахожу на полу пальто, чтобы укрыться им, и как сноп валюсь на матрас. Сил нет даже разуться.

Скрипит и бухает дверь, и я остаюсь один.

На грани гаснущего сознания мерцает мысль, что надо было помочь Веронике справиться с тяжелой дверью… Потом вплывают уже совсем сонные мысли про какие-то ключи от какой-то важной двери и накатывает удивление, что они сейчас почему-то оказались у Вероники и что я вроде как избранный, допущенный в это чудесное место, в котором так темно и тихо и так похоже на блаженное предвечное небытие, где не было ни страха, ни боли…

Потом в темноте загораются свечи. Их ряды как огни взлетной полосы. Я стою в начале длинной прямой галереи. В слабом мерцании свечей можно разглядеть справа и слева ряды колонн, уходящих вдаль и вверх, в темноту – не то к невидимому потолку, не то к непроглядно-черному небу. Мимо меня идут люди – все в одном направлении, вперед по галерее. Одеты они странно: кто в тулупах, кто в футболках, а кто и вовсе в пижамах. Я вижу, что на мне – мое потрепанное пальто, наброшенное на плечи, а под ним – голубая медицинская роба. Меня это ничуть не смущает. Наоборот, я уверен, что одет как надо.

Люди, обгоняющие меня, спешат, почти бегут, и удивленно оглядываются – почему я стою?

«Метро, – думаю я. – Это толпа в метро».

Я не хочу бежать со всеми, но, едва делаю шаг, людской поток подхватывает меня, заражает торопливым движением, и вот я уже стараюсь не отстать от других. Теперь я понимаю: нас гонит вперед не обычная будничная спешка, а волнение и страх. Все хотят, чтобы что-то поскорее прояснилось, определилось, решилось…

Свечи мелькают справа и слева в просветах толпы. Маячат впереди чьи-то спины. От быстрой ходьбы и волнения сбивается дыхание, колотится сердце, но я успокаиваю себя, говорю себе: там, куда мы идем, я смогу вести себя правильно, не растеряюсь и не оплошаю.

Колонны галереи разбегаются в стороны, превращаются в колоннаду большого зала, заполненного людьми. Мы спускаемся в него по широкой лестнице. Здесь намного светлее, видно, как людское море колышется от края до края зала. Пришедшие вместе со мной беспокойно оглядываются, пытаются понять – где встать, что делать, чего ждать.

Я смотрю вверх и вижу белый купол, накрывающий зал. В его высшей точке – круглое отверстие, и оттуда, прорезая сумрак, падает столп света и упирается в белые плиты пола. Это световое пятно горит нестерпимо ярко. Люди сторонятся его, стараются уйти в тень, слиться с толпой. Мне жалок и неприятен их страх, и я понимаю, что тоже готов поддаться ему.

И вдруг я слышу голос – веселый, смелый, каким я старался говорить с Вероникой, – и понимаю, что это мой голос, мой новый голос, и я говорю себе:

– Ну вот что! В конце концов, это мой сон, и я могу делать что хочу!

И как только я произношу это, сразу становлюсь всемогущим, неуязвимым, бесстрашным. Какое это счастье! Какое освобождение! И как просто – всего лишь догадаться, что это мой сон!

Немедля я шагаю вперед и встаю прямо в луч кипящего света. Я больше не вижу и не слышу никого вокруг, но понимаю, что толпа затаилась и ждет. Потом угадываю в толпе новое движение. Ко мне идет человек в длинной рясе. Сначала мне кажется, что это отец Глеб, и меня на миг охватывает паника: что, если он потребует от меня исповеди, и все эти люди будут слушать!.. Но подошедший оказывается незнакомым мужчиной – молодым, розовощеким и белобрысым настолько, что его можно назвать альбиносом. Его короткие белые волосы, белые брови и белая поросль на щеках ярко вспыхивают, как только он оказывается вместе со мной в луче света. В звенящей тишине альбинос смотрит на меня прозрачно-голубыми глазами.

Я спокойно жду. Я знаю, что он скажет.

– Надо просить прощения, – тихо говорит альбинос.

Это звучит не как приказ, скорее – как вежливая подсказка. И теперь мне нужно выбрать правильный тон, чтобы ответить. Мой голос не должен звучать ни надменно, ни дерзко, ни гордо. Но и робких, просительных нот в нем быть не должно. Пожалуй, лучше всего говорить так, будто я доверяю близкому человеку что-то важное, ценное.

Я знаю, что нас напряженно слушают сотни ушей, но мне нужно об этом забыть. Это мое дело и мой разговор.

– Я пришел сюда не для того, чтобы просить прощения. Я пришел, чтобы простить.

Ну вот, я сказал что хотел, и мой голос, кажется, прозвучал как надо. Но альбинос продолжает смотреть, будто ждет продолжения. И по мере того, как я молчу, его глаза становятся печальными.

– Ну что ж, – говорит он наконец. – Простить – это доброе намерение, это и вправду важно… Но есть одно затруднение. Ты сейчас сам все придумываешь и говоришь сам с собой. Ты боишься довериться. Так ничего не получится.

Он поднимает свою белую альбиносью руку и заслоняется от света. На его покатом лбу я вижу капельки пота. Солнечный луч и правда обжигающе жарок…

Мне становится не по себе. Облегчение сменяется тревогой. Как я ни старался, я все-таки, видимо, был дерзок… И все эти люди – что они обо мне подумают? Простят ли мое высокомерие?.. Но главное – альбинос прав. Я не смогу сам все придумать и сам все решить. Надо перестать тут командовать! Но мне так страшно выпустить этот сон – такой важный сон – из-под контроля!.. Да и что теперь делать? Сказать: «Ну, ладно, простите меня, раз так. Научите, как быть»? Глупо, стыдно!.. Нет, я все испортил!

Но альбинос еще стоит передо мной, и его глаза полны сочувствия.

– Знаешь что, – говорит он, – попробуй не быть таким угрюмым.

Что? Угрюмым? Не быть угрюмым?.. Я едва сдерживаю стон разочарования. Вот так откровение! Да этот белобрысый просто ничего не знает обо мне, о моей жизни! Вообще не знает, что у нас творится!..

– А насчет прощения, – продолжает он так же негромко. – Ты пока не берись за такие трудные вещи. Начни с малого, а там уж… Как пойдет…

Глаза альбиноса под белыми ресницами улыбаются. Кажется, он вот-вот подмигнет мне. Но он отступает из солнечного круга, поворачивается и идет прочь.

Толпа приходит в движение. По ней проносится вздох облегчения – уф, все не так уж страшно!

Альбинос удаляется по людскому коридору, и, мне кажется, он уходит торопливо, словно боится, что я еще что-нибудь скажу или что-то еще произойдет и испортит сделанное.

4 апреля. Суббота акафиста

Иеромонах Глеб

Легкой жизни я просил у Бога,

Легкой смерти надо бы просить…

Ну как же я забываю узнать, чьи это строки! Они часто приходят мне в голову. Вот и отец одной из наших девочек вчера вспомнил их, а потом сказал: «Как это жестоко!» А я по инерции подумал: «Почему жестоко? Как можно не понимать такие простые и мудрые вещи!..» Но сразу обожгло: для кого просить?! Если для себя, то конечно – это и мудро, и смиренно… Но они давно уже ничего для себя не просят. Все молитвы – о детях. И вот молить о смерти, когда она и так рядом – за дверью или уже у изголовья, только позови – хоть шепотом, хоть мысленно!.. Молиться о смерти своего ребенка как о великой милости!.. Что же это, Господи, пришло в наш мир! Что это, если не скорбь последних дней, которую Ты предрекал. И вот оно, средоточие этой скорби – мой хоспис на ощетинившемся черными елками холме, посреди нервного, издерганного города, который боязливо отодвинулся от него, отгородился суетой, гвалтом, пустыми дрязгами, мелкими проблемами, отгородился от чужого горя, не желая признавать его своим, нашим горем… Кажется, город готов окружить хоспис колючей проволокой, объявить запретной зоной…

В одном черном-черном лесу стоит черный-черный замок, по его черным-черным коридорам ходит черная-черная беда… Но, Господи, почему я лечу туда как на крыльях? Ведь мне и больно, и страшно, и это не притупляется и всегда ранит по-новому. Потому что не бывает двух одинаковых страданий, двух одинаковых ожиданий смерти. И нет одинаковых, готовых, безотказных утешающих слов. И, входя в палату, никогда не знаешь, с чем столкнешься и что от тебя потребуется сегодня…

Но тогда – почему? Почему каждый раз, когда я вынужден отлучиться отсюда, во мне включается хронометр: вот час прошел, полтора… Уж я стараюсь спланировать все дела, продумать все маршруты по городу, чтобы не терять ни минуты, избегаю всего, что может меня задержать, отмахиваюсь почти грубо от случайно встреченных знакомых, говорю телеграфным стилем… Вот пару дней назад сокурсник по академии стал рассказывать о поездке в Святую землю, о том, как его в числе немногих допустили в крипты храма Гроба Господня, и там – уму непостижимо! – он держал в руках и прикладывался… Ох как он посмотрел, когда я не стал слушать, к чему он прикладывался! С каким выражением пробормотал: «Ну, Господь с тобой!..» Так, наверное, инквизитор мог отшатнуться от безнадежного еретика. Кажется, и руку поднял, чтобы откреститься от меня, как от одержимого, да я уже повернулся и побежал…

А может, и правда?.. Ну не одержимый, конечно… Блаженный?.. Нет, нельзя так о себе!.. Но как объяснить и кто поверит, что я не упиваюсь своей праведностью, не лезу в подвижники, не истязаюсь аскезой, не хочу казаться героем. Просто здесь и больше нигде – моя жизнь, мой дом, моя Святая земля… И все-таки – почему? Почему каждый день ни свет ни заря меня будто тормошит кто-то: скорей, скорей – в черные коридоры, в сырой сквознячный храм, скорей – к этим заплаканным глазам, и дрожащим губам, и горьким словам, потоки которых я силюсь остановить, как кровь из вскрытых вен!..

Вчера поймал себя на том, что к диссертации по апологетике не возвращался уже год. А в последнее время даже утреннее правило сократил до неприличия. А уж вечернее… Какое там правило! Валюсь на кровать, едва успев сказать «Господи, помилуй…». Это удача, что я снял квартиру в пяти минутах ходьбы от хосписа, а то уж думал спать в ризнице… И самое главное, самое невероятное – мне не нужно мучительно подбирать слова утешения. Это тепло – утешающее тепло – оно наполняет меня извне, и остается лишь направить его на других. Во мне самом его не может быть столько!.. А уходя из хосписа, я как будто теряю этот теплый источник и просто не могу жить в том холоде и равнодушии, которыми город заслоняется от нашего Елового холма.

Любой сочтет меня безумным, если попробую объяснить, что сюда, в этот черный замок, счастье заглядывает чаще, чем в богатые и благополучные дома…

«Отец Глеб! Какое счастье! Сегодня Сонечка съела всю кашу! И с таким аппетитом!..» И – слезы на глазах, настоящие слезы радости!.. Она сумасшедшая, эта мамаша? Она забыла, что никто не выживает?.. Ну а мы все? Разве мы неумолимо и безжалостно не движемся к смерти? Кому сколько осталось – сорок лет или сорок секунд? Никто не знает и, к счастью, не может знать… Пусть через полчаса Соне станет плохо, но есть еще целых полчаса радости и надежды! И, выходит, это мы – сумасшедшие, мы – ненормальные, потому что не используем каждую минуту для радости, не умеем, как Сонина мама, высекать искру счастья из всего, раздувать и беречь ее от наползающей тьмы!

…Соня умерла вчера ночью. Господь не дал ей легкой смерти.

Утром Сонина мама шла по коридору, скользя плечом по стене и держа в ладонях плошку, до краев полную молочной рисовой каши. Зачем-то она несла эту кашу в столовую. Может быть, с каким-то женским, хозяйским автоматизмом хотела вернуть ее на кухню, чтобы каша не пропала… Меня она не видела. Никого не видела. И все было так, будто никогда уже к ней не вернется способность радоваться… Но… Таков уж мой дом, и другого мне не дано, и не стану я искать другой.

Дождь… Второй день то моросит, то льет без просвета. С елок сползает последний снег. На дорожке, ведущей к хоспису, – тонкий слой текущей воды. В нем дробятся и морщатся желтые блики фонарей… Почему я опять не взял зонт? Какая глупость – я стесняюсь с ним ходить. Почему-то кажется, что батюшка под зонтиком – это комично. А промокший батюшка – не комично?.. Полшестого утра! Кто меня вообще видел, пока я шел от дома до хосписа? Все ранние пешеходы потянулись налево, к метро, я один потопал сюда, направо… Точнее – пошлепал… Эх, носили ведь раньше галоши – как удобно! Где их теперь найти? Почему не делают? Поп в галошах – то что надо!.. И ботинки по-настоящему непромокаемые не купишь. Хлюпает в ботинках немилосердно!.. Ох, хляби горние, пути дольние…

Над головой – будто свод угольной штольни, и тучи угловато торчат из него, как пласты черной породы… Отец, горный инженер, брал меня на шахту… Хотя надо, конечно, говорить «в шахту», но у нас было только так – «на шахту». Отец хотел увлечь меня героикой шахтерского труда, оттащить от «глупых книжек про святых». Помню, отцу даже крепко влетело, когда кто-то из начальства увидел меня в забое… Мне нравилось на шахте. Нравился адский грохот и жуткая силища проходческого комбайна, дробящего пласты. Нравилось ощущение надежной каски на голове и послушный луч фонаря, рассекающий пыль и пар перед лицом. Нравились одобрительные тычки, которыми награждали меня забойщики. Нравилось, что на шахте все звали отца Михалычем, – даже те, кто был намного старше его. А больше всего нравилась гордость отца за свою работу: смотри, сын, как могуч человек, научившийся брать из-под земли тепло и свет для своих городов!.. А для меня не было лучшего доказательства бытия Божия – вот как Он изобретателен, вот сколько всего придумал для выживания человека – даже этот удивительный горючий черный камень!.. Видел бы отец меня, спешащего сейчас «на приход», как он спешил каждое утро «на шахту»… Господи, спасибо за то, что даровал мне хороших родителей!.. Или – меня им?.. Спасибо за то, что помог отцу в конце концов понять, поверить, что этот выбор был сделан не мной, но совершен обо мне и что, если бы я противился ему, стал бы самым несчастным человеком и, наверное, вовсе погиб…

И вот… Теперь я должен все перечеркнуть и спуститься в такую шахту, в такую бездну, из которой, наверное, и выхода мне не будет…

Данте, которым я зачитывался когда-то, описал самый глубокий круг ада, уготованный для предателей. И в самой последней яме этого круга – место для грешников, предавших своих учителей. Иуда Искариот, например, – там… Вот и я туда, похоже, мечу, потому что собираюсь предать того, кто был мне ближе и дороже всех – своего учителя. Конечно, он теперь – совсем другой. Путь от провинциального игумена до Святейшего Владыки измотал и опустошил его настолько, что даже внешне он стал едва узнаваем. И радость, которой он весь лучился когда-то, ссохлась до вымученной официальной улыбки. Да и я, само собой, не тот восторженный мальчишка-келейник, которого он ввел в Храм, которого спасал и ограждал с великой деликатностью от неофитских заблуждений и которого, чего греха таить, протащил вверх по служебной лестнице, перескакивая через целые пролеты… Он был для меня настоящим духовником. В монастыре на берегу Тобола, где он приютил меня и стал готовить к постригу, мы говорили часами. Каждый день я спешил к нему в радости или в терзаниях, и всегда у него находилось для меня слово – единственно верное, единственно нужное… Почему же мы, когда-то дышавшие одним воздухом, шедшие одной дорогой, служившие одной истине, стали чужими?.. Теперь мы видимся редко. Трижды за последнее время он отказывал мне в аудиенции. Мне лишь передают его слова, сказанные в мой адрес, всегда полные раздражения… И все равно ничто не страшит меня так, как это неизбежное предательство, – ни грозящие мне кары, ни конец моей священнической жизни, ни даже то, что я потеряю этот приход, без которого уже не мыслю себя…

На минуту останавливаюсь, поднимаю голову, пытаюсь разглядеть что-нибудь в просветах туч. Но нет просветов. Тучи ползут сплошной черной лавой… Господи, укрепи!.. В чем укрепи? В том, чтобы нанести удар в спину? И пусть мое дело – тысячу раз правое, и оно не может быть неправым, все равно, как бы я ни поступил, стану предателем. Выскажусь – предам учителя. Промолчу – предам все, во что верю… Кто из Святых Отцов сказал «молчанием предается Бог»? Кажется, Григорий Богослов?.. Так что выбора на самом деле нет. «Что делаешь, делай скорее». Что ж, и правда, хватит медлить, пусть все начнется сегодня! Все готово, только нажать клавишу ноутбука – как просто!..

Конечно, можно избежать предательства и, по крайней мере, не втыкать нож в спину – выступить от своего имени где-то на стороне, на другом сайте, в другом издании. Но сила воздействия будет несопоставима. Одно дело – протест одинокого иеромонаха, глас вопиющего в пустыне, и совсем другое – позиция Церкви, которая прозвучит с сайта Патриархии. И пусть они потом ищут оправдания, чтобы откреститься от этой позиции! И, возможно, мой отчаянный шаг всколыхнет здоровые силы в Церкви и кто-то решится поддержать меня… Вот она, самая заветная моя надежда – надежда на то, что мы еще не превратились окончательно в легион соглашателей и сможем быть теми, кем призваны быть – совестью бессовестного мира, моральным противовесом аморальной власти…

Но какой же все-таки молодец этот Иван Николаевич, этот пугливый, тщедушный человечек! Как цельно и крепко выточен его текст о закрытии хосписов – как скальпель, как острая фреза. Горькие, резкие, язвящие слова, и на каждом – отсвет его собственной живой совести… Нет, это поразительно – как иногда не сочетаются в людях их слабые, несовершенные сущности и сила данных им талантов! Неужели и впрямь эти дары даются слепо, случайно… Эх, Иван Николаевич, цены ты себе не знаешь!

…С козырька над входом льет водопад. Проскочить можно лишь с разбега. Только повыше подобрать подрясник и пальто… Бабах!.. Вот это да! Как раз когда я прыгнул на крыльцо, в небе сверкнуло, шарахнуло и раскатилось над городом канонадой. Вот такая ранняя гроза – к чему это? Пора строить ковчег?.. Эх, все равно не успеть!.. Как там у Пушкина?..

Есть упоение в бою,

И бездны мрачной на краю,

И в разъяренном океане,

Средь грозных волн и бурной тьмы,

И в аравийском урагане,

И в дуновении чумы…

И сразу:

Гром гремит, земля трясется,

Поп без зонтика несется!..

В коридоре на полу, привалившись к стене, сидит Лёня. Голова у него забинтована. На ногах без тапок – носки разного цвета.

– Лёня, что случилось?

– Рита… – Он показывает глазами на дверь процедурной, напротив которой сидит.

– Что – Рита?..

– Кровь у нее пошла. Ночью, когда спала. Дина на контроль заходила, увидела…

– А у тебя почему голова опять в бинтах?

– Да фигня. Швы разошлись.

Дверь процедурной открывается, выходит старшая сестра Дина Маратовна. Лёня, цепляясь за стену, встает, делает шаг ей навстречу.

Дина Маратовна бросает на него быстрый взгляд, непонятный для меня, – полный гнева и даже презрения. Потом поворачивается ко мне и говорит:

– Ничего. Купировали. Сейчас в палату отвезем… А ты… – Она упирает палец Лене в грудь. – С тобой мы потом разберемся, сволочь такая…

Я удивленно смотрю на Дину Маратовну. В первый раз слышу, чтобы здесь так разговаривали с детьми. Дина Маратовна перехватывает мой взгляд и говорит с досадой:

– Глеб Денисович, вы не представляете, что творит этот гад… Цыц! Я все знаю! – поворачивается она опять к Лёне. – Вчера вас с Риткой охрана целый час по крышам и чердакам вылавливала. Приключений захотели? Вот вам приключение! – Она показывает пальцем на дверь процедурной. – Доволен теперь?.. А башку свою дурную ты где опять раскроил?.. Все! Чердак забили, так и знай!.. А увидят тебя на пожарной лестнице еще хоть раз…

– Домой отправят… – тихо, мечтательно говорит Лёня.

– Нет, вы поглядите, он еще ухмыляется! – Дина Маратовна в отчаянии смотрит на меня: – Глеб Денисович, вы хоть с ним поговорите! Это невозможно уже! Это террор какой-то!..

В коридор на каталке вывозят Риту. Лицо у нее серо-белое, как плохая мука. Она слабо улыбается, облизывает бледные губы и говорит, глядя на Лёню:

– Ны… ны… ны… нормально уже…

Каталку толкает Вероника. Она смотрит на Лёню сердито, хочет ему что-то сказать, но лишь укоризненно качает головой. На меня не глядит совсем, будто не замечает. Разворачивает каталку и везет по коридору. Долговязый Лёня плетется рядом…

Я оборачиваюсь к Дине Маратовне:

– Какая у Риты группа? Я могу сдать кровь.

Она машет руками:

– Да что вы, что вы! У нас сейчас все есть: и кровь, и плазма, и препараты, вообще все… Спасибо Алеше!..

– Спасибо Алеше, – повторяю я.

Уже не раз я слышал здесь эти слова – «спасибо Алеше». Не Алешиной маме – вице-премьерше, завалившей хоспис лекарствами и оборудованием, а самому Алеше – тихому восьмилетнему мальчику из отдельной палаты на первом этаже.

– Глеб Денисович, зайдите к нему, – просительно говорит Дина Маратовна. – Всю ночь вас звал… Сможете?

– Да-да, конечно. Только переоденусь.

Дина Маратовна собирается уйти, но я останавливаю ее:

– Как там Зорин?

– Дома еще, на карантине, – вздыхает она. – Грипп у него был какой-то страшный… Тяжко без него, скорей бы вышел!

…Уже дойдя до галереи, ведущей к храму, я слышу скрежет и лязг в дальнем конце коридора. До меня доносятся негромкие сердитые голоса. Иду туда и вижу, что Вероника и Лёня воюют с лифтом – его двери не желают закрываться. Каталка с Ритой стоит в лифте, Вероника тянется через нее, отчаянно тычет кнопку, а Лёня пытается толкнуть перекосившуюся дверь.

– Лёнька! – шипит Вероника. – Какого… Какого лешего ты эту дверь трогал!

– Каталка торчала, не закрылась бы! – оправдывается Лёня.

– Вечно с тобой все через одно место! Беда ходячая!.. Толкай давай!

– Да, блин, застряла же!..

Я подхожу к лифту, пытаюсь понять, что с дверью.

– Лёня, пусти-ка, я посмотрю.

Лёня отходит в сторону. Войдя в лифт, я вижу, что верхний ролик выскочил из паза. Приподнимаю дверь, ставлю на место и говорю Веронике:

– Ну-ка, попробуйте теперь.

Вероника тычет кнопку, двери смыкаются, и лифт ползет вверх.

– Сэ… сэ… спасибо! – шепчет Рита.

Я беру ее руку и тихонько пожимаю. Рука у Риты влажная, вялая, как тряпочка. Поднимаю глаза и вижу, что Вероника пристально смотрит на меня из угла лифта. Она не отводит глаз, пока лифт не останавливается на втором этаже.

Лёня уже здесь. Он пробежал два пролета лестницы, но выглядит так, словно одолел марафон – кашляет, хрипит, согнувшись пополам и уперев руки в колени.

– Ну ты че… чего, дурила! – говорит ему Рита.

– Отец Глеб, а как вас раньше звали? – Алеша смотрит на меня своими прозрачными, бесцветными глазами. – Я же знаю, что священникам дают другое имя.

– Не всем, – говорю я. – Только тем, которые становятся монахами.

– А вы, значит, монах… – говорит Алеша. – Какое же ваше старое имя?

– Константин.

– А Дина Маратовна называет вас Глеб Денисович. Так можно?

– Она спросила, как мое отчество, я сказал… Ничего, можно, конечно… Знаешь, как раньше говорили: хоть горшком назови, только в печку не ставь…

Алеша слабо улыбается, прикрыв веки. Он весь кажется прозрачным – почти как трубка капельницы, которая тянется ему под ключицу. В трубке капает лекарство. Алеша скоро уснет. У всех детей с СГД нарушается цикл сна и бодрствования – они спят часто и помалу, а на поздних стадиях болезни совсем перестают спать без снотворного.

– У нас будет фейерверк на Пасху? – спрашивает Алеша.

– Нет, – говорю я растерянно.

– А на Новый год был, – вздыхает он. – Такой красивый… Это мама для нас прислала. Хотите, я напишу ей, и она еще пришлет, на Пасху…

– Алеша, – говорю я, – на Пасху не делают фейерверк. Это для других праздников.

– Почему? – огорченно говорит Алеша. – Разве Пасха грустнее других праздников?

– Гм… Нет, Пасха – радостный праздник. Просто есть такие вещи – традиции. Это как бы правила – что делают и чего не делают.

– А-а-а, – разочарованно тянет Алеша. – Значит, на Пасху другая традиция…

Я стараюсь не показать, что спешу, хотя уже ерзаю на стуле. Мне пора идти в храм, начинать службу… Алеша не засыпает, только глаза покраснели и блестят. Он долго молчит, смотрит в окно, за которым небо едва начинает сереть.

– Ангел сказал, что я скоро умру.

Он переводит взгляд на меня, с волнением ждет.

– А что именно сказал ангел? – осторожно спрашиваю я.

– Сказал, что я должен приготовиться. Еще сказал: отец Глеб знает, что нужно делать… Я не боюсь, там – ангел… Он ведь там, правда?

Я киваю, а сам лихорадочно пытаюсь придумать, как повернуть этот разговор.

– Вчера у меня был приступ, – продолжает Алеша. – Я догадался, что он начинается, и нажал на звонок, потому что не хотел сразу беспокоить ангела. Пришла Вероника и сидела со мной, и мне было не больно. Вероника знает слова. Она хорошо умеет разговаривать с болью, боль ее слушается. Может быть, эти слова – как молитвы. Но Вероника не хочет говорить… Потом я закрыл глаза и сразу увидел, что ангел здесь. Он подошел совсем близко и посмотрел на монитор – как доктор на обходе. Раньше он так не делал. Потом покачал головой, вот так, – Алеша слабо качает головой, не отрывая ее от подушки. – И приложил руку мне к губам и так подержал, я не знаю зачем. Пальцы у него мягкие и горячие, я хорошо запомнил… Теперь, если он дотронется до меня, я сразу пойму, что это он. – Алеша тяжело вздыхает. – Я про другое боюсь. Неужели мама не придет? Я ее не увижу?.. Нужно, чтобы кто-то ее позвал. Меня она не слушает, я много раз просил… А вас послушает. Расскажите ей про ангела и что он сказал про меня!

Алеша говорит негромко, но требовательно, почти приказывает. И вдруг замолкает, его глаза наполняются слезами, он закрывает их прозрачными пальцами, выдавливает на щеки два прозрачных ручейка…

– Алеша, – говорю я и трогаю его за плечо. – Алеша, послушай… Я постараюсь поговорить с твоей мамой. Но, наверное, она и правда очень, очень занята… А насчет того, что сказал ангел… Тут все может быть совсем не так. Конечно, ангелы никогда не лгут, но, понимаешь, они ведь не такие, как мы. Они бессмертные, живут миллион лет или даже больше. И время для них – другое. Если ангел говорит «скоро», это, может быть, лет через сто по нашему времени, а для него это все равно скоро…

Алеша перестает плакать, открывает глаза. Я вижу, что он старается ухватиться за эту спасительную мысль.

– А какие тогда у ангелов часы? – спрашивает он. – У них, что ли, вместо минут года?

– Нет, – говорю я. – У ангелов нет часов. Но если бы и были, то вместо минут там, наверное, должны быть целые века.

– А-а, об этом я не подумал. – Лицо Алеши светлеет. – Когда в следующий раз увижу ангела, спрошу, сколько ему лет…

У Алеши уже целая история отношений с его ангелом. Не так давно Алеша плакал два дня подряд, потому что забыл волшебное слово, избавляющее от боли, – слово, которое открыл ему ангел. Он бы, наверное, и сейчас сокрушался об этом, если бы ангел в одном из следующих снов не шепнул ему, что откроет это слово всем. И теперь Алеша ждет, когда это случится.

В вольере просыпается и начинает возиться щенок. Слышно, как он поскуливает, топочет, лакает воду из миски.

– Отец Глеб, дайте мне Бублика, – просит Алеша.

Я достаю щенка из вольера и кладу на кровать к Алеше. Щенок сразу пристраивается у него под боком, блаженно жмурится.

Имя для него мы придумывали вместе. Алеше почему-то казалось, что в яслях, где родился Спаситель, был какой-то щенок, и Алеша хотел назвать своего щенка так же. Но, к его огорчению, я сказал, что даже если там и был щенок, то, как его звали – неизвестно, так же как коров и овечек в рождественском хлеву. Известны только имена волхвов, которые принесли дары для маленького Иисуса, – их звали Каспар, Мельхиор и Бальтазар. Алеше понравилось имя Бальтазар. Так щенка и назвали. Но очень скоро трудное имя сократилось до Бальки, а потом и вовсе превратилось в Бульку. Но и эта кличка не прижилась, и дети стали звать щенка просто Бубликом. «Вот до чего докатилось славное древнее имя», – думал я, внутренне улыбаясь.

Когда Бублик не сидит в своем вольере и не спит на кровати с Алешей, он шастает по коридору, путаясь под ногами у ходячих детей, врачей и санитарок. Его любимые занятия – драть полиэтиленовые бахилы и азартно вынюхивать из-под закрытых дверей палат что-то ему одному ведомое. Даже удары по носу открывающимися дверями не могут отбить у него охоту к этому важному делу… Торопливая и порывистая Дина Маратовна уже не раз влипала в продукты Бубликовой жизнедеятельности. Но щенок живет в хосписе на особом положении. Во-первых, потому, что это подарок начальственной Алешиной мамы, а во-вторых, потому, что он – любимец детей. А все, что может дать им радость, по негласному закону хосписа – священно и неприкосновенно… Хотя вот любимый Лёнькин чердак все-таки забили.

Я выхожу из Алешиной палаты. Мне нужно спешить в храм, но я останавливаюсь в коридоре, стараюсь собраться с мыслями, твержу про себя Иисусову молитву. Она звучит во мне всегда, уже много лет, даже во сне: то тише, то громче, то сливаясь с другими молитвами, то сама по себе, то согласуясь с моими мыслями, то раздвигая и разбивая их… «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя…» О какой милости я прошу день и ночь? О милости знать Его волю… Этот мальчик, Алеша, – особенный, непохожий на других детей, какой-то пронзительно-светлый и почти уже нездешний… Он действует на меня странно. Иногда кажется, что он приближает к знанию той самой воли, кажется, что он сам – подсказка… А иногда я словно парализован его прозрачным взглядом, так явственно смотрит через него кто-то другой, смотрит оттуда. И в этом взгляде – смятение, непонимание и отчаяние. Такие же, как здесь!.. И мне становится настолько не по себе, что я начинаю сомневаться во всем, и даже в том источнике, откуда я черпаю слова утешения. И по сравнению с этим смятением даже мои терзания о предательстве – такие мелкие, земные, что мне становится почти все равно, подам ли я голос, промолчу ли… Господи, Тебе лучше знать. Пусть все идет как идет. И кто я, в конце концов, такой, чтобы проникнуть в Твою волю, читать Твои мысли? Я все жду, что Ты заговоришь со мной. Через этого мальчика Алешу или еще как-нибудь. Ведь Ты уже говорил со мной, я это ясно слышал…

На службу сегодня не пришел никто. Читаю один. Когда так бывает, я всегда служу громче обычного – то ли силюсь докричаться сквозь толстые стены до тех, кто не смог или не захотел прийти, то ли хочу доказать самому себе, что даже в одиночестве я не стану служить формально… А главное, меня будто что-то отпускает, и я служу так, как хочу, и так, как всегда хотел, – во все мое чувство. Почему я стесняюсь показать его прихожанам? Почему сомневаюсь, что они поверят в мою искренность? Почему опасаюсь недобрых смешков: «Поглядите-ка, батюшка – артист…»

Закрываю глаза и не вижу, как кто-то вошел в храм, и вздрагиваю, когда чей-то голос вдруг начинает громко вторить мне: «Научу беззаконныя путем Твоим, и нечестивии к Тебе обратятся…»

У солеи стоит Артемий. С ним мы прошли семинарию и академию, обоих нас окормлял Владыка. А теперь Артемий – один из самых близких к нему людей, можно сказать – правая рука. Артемий смотрит на меня с радостным удивлением и качает головой, будто говорит: «Ну ты, брат, и разошелся!»

Сняв пальто, он поднимается ко мне на солею. Мы быстро распределяем службу на два голоса, и я с удовольствием вижу, что Артемий старается поддержать мою высокую ноту, хотя из-за недостатка практики ему приходится то и дело заглядывать в часослов, чтобы не сбиться. Богородичный акафист начинаем речитативом, а потом как-то сами собой переходим на пение. Теперь я уже жалею, что сегодня нет прихожан – служба у нас выходит душевная!..

Через час мы сидим в ризнице, делим на двоих последний пакетик зеленого чая, как в старые семинаристские времена. Артемий улыбается, и я вижу, что он пришел с хорошими вестями. Мы греем руки о чашки – оба продрогли в сыром, холодном храме. Причем Артемий замерз больше моего – он-то служил в одном подряснике.

– Святейший к тебе собирается, – говорит Артемий так, будто сообщает нечто обычное, будничное.

Я удивленно смотрю на него и вижу, что он от души наслаждается произведенным эффектом – дует в чашку вроде как ни в чем не бывало, а у самого губы расползаются в улыбке.

– За что же такая честь? – осторожно спрашиваю я.

– Да уж, честь! – теперь уже откровенно улыбается Артемий. – Я уже, брат, начал беспокоиться за тебя. Весь последний год Святейший на тебя гневался – не дай Бог! Мол, послушание[10] в Патриархии забросил, глаз не кажет. Иначе как отшельником тебя не называл. Да я ведь говорил тебе, а ты будто не слышал… Но оказалось, ты прав. И не просто прав, а ты, брат, предвосхитил великий поворот.

Артемий лезет в карман пальто, накинутого на плечи, и достает сложенный листок:

– На-ка вот, почитай. Это его речь на завтрашнем Межсоборном.

Я беру листок, начинаю бегать глазами по строчкам. «Молимся об избавлении от великой беды… Скорбим о безвременно почивших чадах… Взываем о деятельном участии всего священства, личном присутствии у постелей страждущих… Простереть руку духовной помощи… Стать гласом утешения в эти скорбные дни… Разделить страдания, приняв их как свои…»

– Вот, – говорит Артемий, – тут не просто слова. Готовится чуть ли не крестовый поход по твоим стопам. Сотни священников пойдут к больным детям. А твой храм – уже не просто храм. Тут, брат мой, вроде как форпост сражения с великой бедой – это слова Святейшего… И вот как первый шаг этого крестового похода – его визит сюда. И знаешь что еще… Он даже собирается дать твоему приходу ставропигию[11]! Завтра это будет окончательно решено. А через неделю Святейший сам вручит тебе грамоту.

Я поднимаю глаза к белому своду ризницы. Господи, спасибо Тебе! Вот и голос Твой, вот и знак. Из всего, о чем говорил Артемий, самое важное – что я смогу наконец поговорить с Владыкой. И может быть… Вдруг случилось чудо, и он готов пойти наперекор светским властям? Вдруг на этот раз мы не станем пятиться, осознав, что за спиной – пропасть? И, значит, мне сегодня не нужно публиковать это ренегатское обращение…

Я смотрю на улыбающегося Артемия, едва сдерживая слезы радости. Кажется, весь мир преображается, озаряется надеждой.

– Спасибо тебе! – говорю я Артемию. – Ты даже не представляешь, какой камень снимаешь у меня с души!

– «Спасибо»? Да за что ж? – не перестает улыбаться Артемий.

– Думаешь, я не понимаю, что это ты подталкивал Владыку к такому решению?

– Ну, брат, велик соблазн приписать себе заслугу, но не буду брать грех на душу. Ты же знаешь Святейшего. Невозможно его к чему-то подтолкнуть, если он сам не созреет. Последнее время он все чаще расспрашивал о тебе, о твоем хосписе. Неделю назад к нему пожаловал глава Минздрава. Говорили они наедине, о чем – не знаю. Хотя, думаю, этот разговор тоже повлиял… Ты ведь в курсе, какой закон готовится. Но эта тема – за семью печатями… Вижу, как сильно это волнует тебя. Но тут уж, брат, от нас не зависит. Решается в таких верхах, куда нам не допрыгнуть.

Артемий не подозревает о моем намерении выступить против закрытия хосписов. Долго я размышлял – не сделать ли его союзником? Но, давно зная его, я с сожалением понимаю, что он едва ли годится в бунтари.

– Можете говорить со мной обо всем, что касается Алеши. Я все передам Марии Акимовне в точности. А при необходимости она прослушает запись нашего разговора. – Приятный женский голос в трубке не просто вежлив и благожелателен, он источает такую искреннюю сердечность, такое желание помочь, что я даже теряюсь.

Но я все же надеялся, что меня соединят с Алешиной мамой, хотел понять или хотя бы начать догадываться – почему она никогда не навещает сына? Почему вообще определила в хоспис, вместо того чтобы оставить дома? Конечно, это потребовало бы собрать небольшой штат врачей, сестер, анестезиологов, установить медицинское оборудование… Наверное, это все в ее силах. Но тогда – почему?

– Алеша просит, чтобы она приехала. Для него нет ничего важнее. Он постоянно твердит об этом… Здесь, в хосписе, для Алеши делается все возможное. Но лучшим лекарством для него была бы материнская ласка…

Я говорю и понимаю, что говорю напрасно. Уж если она, «прослушивая» голос сына, с болью зовущий ее, немедленно не приехала, чего может стоить мой голос – голос чужого человека!

– Да-да, я все передам… – Благожелательная барышня вежливо ждет, не скажу ли я чего-то еще. А что я могу сказать?.. – Минуточку, – вдруг вскрикивает она.

В трубке щелкает, и прорезается четкий мужской голос:

– С вами будет говорить Мария Акимовна.

– Отец Глеб? – Новый голос в трубке – тихий и усталый, словно говорящую разбудили среди ночи. – Алеша писал мне о вас. Похоже, вы подружились. Я рада, что с ним рядом есть такой… такой человек.

– Но вы ему гораздо нужнее! Если бы только вы нашли возможность…

– Возможность… – В трубке слышится горький вздох. – Я понимаю, со стороны это выглядит чудовищно… Об одном прошу – не осуждайте меня. Это сложно, всего не объяснишь…

Она умолкает, снова вздыхает в трубку.

– Но, может быть, Алешин отец… – говорю я.

– У него нет отца. Так получилось. И бабушек-дедушек тоже нет… Расскажите мне об Алеше, – вдруг просит она, будто о ком-то чужом. И, видимо, осознав, как странно это прозвучало, добавляет: – Расскажите, какой он сейчас… Он пишет мне иногда странные вещи, будто бредит…

– Он… – начинаю я, но сразу замолкаю и какое-то время подбираю слова, совсем как в разговоре с Алешей. – Он удивительный мальчик. Такой светлый и такой мудрый… Знаете, я и взрослых таких не встречал. И он невероятно мужественный. Иногда кажется, что он ничего не боится. Единственный его страх… – Я снова замолкаю.

– Ну же, говорите… – Голос в трубке – тихий, дрожащий.

– Единственный его страх – больше не увидеть вас. Он сегодня мне об этом говорил.

Она долго молчит. И вдруг я слышу биение сердца. Наверное, она отняла телефон от уха и прижала к груди. Будь я врачом, наверное, даже смог бы определить ее состояние, степень волнения. Но я не врач. Ее голос и даже частые удары сердца не говорят мне ни о чем. Много раз я видел ее в газетах, в интернете, в новостях, но сейчас не могу представить ее лицо. Я не знаю, с кем говорю.

Ее голос возвращается с долгим всхлипом:

– Отец Глеб… Еще раз… Не осуждайте меня… Хотела сказать «ради Бога», но так, наверное, нельзя… – Голос становится совсем тонким, высоким. И мне вдруг кажется, что я говорю с Алешей.

– Почему нельзя? Можно. Конечно, можно… Я не осуждаю. Просто знайте, что мы с Алешей ждем вас… Дай вам Бог сил, – прибавляю я, уже не зная, слышит она или нет. Еще несколько секунд телефон мертво молчит, потом, пискнув, отключается.

Я хочу скорее пойти к Алеше – рассказать об этом разговоре, о том, что мама любит его, что она до слез хочет прийти, но ее не пускает какая-то действительно серьезная причина, о которой нельзя говорить. Пусть он, по крайней мере, знает, что дело не в ее нежелании и нелюбви… Прежде чем бежать к Алеше, заглядываю в храм. Возможно, там кто-то есть, и, может быть, я ему нужен.

Едва войдя в притвор, вижу человека, сидящего в одной из четырех ниш. В давние времена, когда этот храм был лютеранским, здесь стояли скульптуры евангелистов, теперь ниши пусты. Обычно в одной из них меня дожидается Иван Николаевич. Но здесь кто-то другой, и этот человек спит, свесив голову на грудь. Приглядевшись, я с удивлением узнаю в нем доктора Зорина, а едва приблизившись, чувствую, что от него разит перегаром.

Я вдруг вспоминаю, как входил когда-то в келью Владыки – тогда еще провинциального митрополита и настоятеля монастыря под Тобольском – и порой заставал его спящим в кресле – игуменских и митрополичьих обязанностей было у него много. И вот – как будить? Окликнуть по имени? Прикоснуться к руке? Все это казалось непочтительным. Старый монах-келарь научил меня. Вполголоса я произносил: «Молитвами святых отец наших…» На первых словах предначинательной молитвы Владыка просыпался и с улыбкой подхватывал: «Господи Иисусе Христе, помилуй нас…»

Я стою перед Зориным, но он спит крепко, даже всхрапывает. Я покашливаю, чтобы разбудить его, и тут же сожалею, что покашлял как-то строго, даже зло, поддавшись раздражению, которое он вызвал у меня своим неуместным перегаром, и неприятной позой с растопыренными коленями, и тем, что он в таком виде занял место одного из святых. Я кашляю еще раз, уже мягче. Зорин поднимает голову, открывает мутные глаза. За то время, что я не видел его, он заметно осунулся. Не брился он, наверное, тоже с тех пор – его щеки и подбородок покрыты неопрятной рыжеватой растительностью.

– Семен Савельевич, – говорю я ему, – что вы?..

Он проводит рукой по лицу, будто хочет стереть что-то налипшее.

– Вы кому-нибудь показывались в таком виде?

– Нет, – говорит он сипло. – Я через приемное – сразу сюда. Никто не видел… Мне поговорить…

Зорин встает из ниши, как из глубокого кресла, хватаясь руками за края.

– Идемте. – Я делаю шаг к выходу из храма, но, оглянувшись, вижу, что Зорин не трогается с места.

– Прогоняете? – негромко спрашивает он и вдруг повторяет с надрывом: – Прогоняете, да?!

– Почему прогоняю? Идемте ко мне, в ризницу.

В ризнице я выдвигаю из-под висящих облачений свою лежанку, разворачиваю на ней тонкий матрасик, одеяло и тощенькую подушку.

– Вам нужно поспать, – говорю я Зорину и, видя, что он колеблется, добавляю: – Поспите здесь, потом поговорим.

Он садится на лежанку, что-то бормочет, пьяно кивает – то ли мне, то ли своим мыслям, потом поднимает голову:

– Извините, отец Глеб… Воды у вас тут нет? Водички…

Я беру с полки банку с водой, даю ему.

Прежде чем пить, Зорин пристально смотрит в банку, с сомнением спрашивает:

– Не святая?

Я не могу сдержать улыбку.

– Пейте. Не святая. Кипяченая.

В палате у Алеши – веселая компания: Лиза, Эрик и Аня. Визжа от смеха, они следят за битвой Бублика и механической собачки, которая делает несколько шагов, хлопает пластмассовыми глазами, звонко говорит «тяф» и опять начинает шагать. А у Бублика истерика. Он мечется вокруг собачки, захлебывается в лае, его хвост мотается так, что вот-вот оторвется. Но при этом он не решается цапнуть игрушку и вступить с ней в открытый бой. Алеша наблюдает за этой кутерьмой, приподнявшись на кровати. Он улыбается, но как-то тревожно. Кажется, в отличие от других детей, он понимает, что для щенка это не игра, а издевательство. Увидев меня, дети начинают показывать пальцами на Бублика, приглашая присоединиться к веселью. Им не кажется, что они делают что-то плохое. Я прошу их забрать игрушку, говорю, что Бублик слишком разволновался. Аня выключает собачку, и та замирает на полушаге. Бублик перестает лаять и метаться. Осторожно, издалека он обнюхивает игрушку, наконец, осмеливается толкнуть ее носом, и она валится набок, заставляя Бублика опять отскочить и залаять. Дети садятся на пол вокруг щенка, гладят его, и Лиза все приговаривает, какой он храбрый.

Я присаживаюсь на табурет рядом с Алешиной кроватью, пересказываю ему разговор с мамой.

Алеша сначала понимающе кивает:

– Значит, никак не может…

Потом отворачивается, смотрит в окно, тяжело вздыхает:

– Значит, все-таки не придет…

Кусок неба в окне Алешиной палаты по диагонали разделен на черное и голубое – туча уползает. Ее край светится все ярче, наливается сначала белым, потом – ослепительно-золотым светом, вот-вот брызнет солнце. Летом в этих палатах, выходящих на южную сторону, очень жарко. Ничего, думаю я, мама наверняка обеспечит Алешу кондиционером. Да и всех детей в таких же южных палатах с громадными окнами… И тут же я осекаюсь в своих мыслях… Лето. Алеша. Другие дети… До лета еще два месяца. Кто доживет до лета?..

Бублик в изнеможении уснул на полу. Аня поднимает его и сажает в вольер. Дети гурьбой выходят из палаты, забрав игрушечную собачку. Кажется, они собираются устроить для нее вольер наподобие Бубликового.

Я беру Алешу за руку. На указательном пальце у него прищепка-пульсометр.

– Уже уходите? – спрашивает Алеша, не поворачивая головы. Все это время он, отвернувшись, смотрел в окно.

– Еще приду сегодня, – говорю я. – Обязательно приду…

В ризницу я возвращаюсь часа через два, навестив еще нескольких детей и заглянув в палату к Рите. Там рядом с ее кроватью на полу примостился Лёня. Они что-то негромко и нестройно пели – кажется, какую-то модную песенку, переделанную на пошло-юморной лад. Слова читали с экрана телефона. Оба хихикали. Я закрыл дверь, не стал им мешать. Улыбнувшись, отметил, что Рита, когда поет, совсем не заикается.

Наконец вхожу в ризницу, и сразу в нос шибает перегарный дух. Покадить тут надо будет, что ли? Ладан мне привезли из Эфиопии – самый настоящий, он любой запах перебьет. В храме я даже стараюсь кадить несильно – уж больно мощный аромат, даже дыхание перехватывает!..

Услышав, что я вошел, Зорин начинает ворочаться на лежанке, сопеть, кашлять. На полу валяются его бежевое пальто, длинный шарф и добротный твидовый пиджак. В этой куче, дополняя натюрморт, стоит уже пустая трехлитровая банка. Зорин садится, свешивает ноги с лежанки и шарит ими по полу, стараясь наткнуться на ботинки. Я, помнится, уложил его спать обутым.

– Вы не подумайте, отец Глеб, – говорит он вниз, себе под ноги, – со мной такое в первый раз… То есть бывало, конечно… Но чтобы так… – Его голос звучит трезвее, чем можно было ожидать.

В ризнице – полумрак, узкое окошко дает мало света.

Зорин пятерней, как гребнем, пытается пригладить взъерошенные волосы. Они у него рыжие, густые и даже на вид жесткие, непослушные, как проволока. А рука – жилистая, с длинными пальцами, грубовато, по-мужски красивая.

– Мне сказали, вы болеете. – Я сажусь на табурет напротив него. – Грипп у вас…

– Ну да, грипп, – усмехается он. – Раньше его называли «инфлюэнца». В переводе – «воздействие». А на меня точно было воздействие. – Он замолкает на секунду, потом говорит с кривой ухмылкой: – Бес попутал.

Я молча смотрю на него, жду продолжения.

– Простите, отец Глеб, – жалобно говорит он, – а воды больше нет?

– Осталась только святая, – строго отвечаю я. – Но в связи со сказанным ее нужно поберечь для окропления.

Зорин мрачно, удивленно смотрит на меня, но, увидев, что я улыбаюсь, тоже хмыкает, смущенно нашаривает под койкой ботинки, обувается.

Я выливаю остатки воды из чайника. Получается полный стакан. Даю ему. Он отпивает половину, держит стакан обеими руками, сидит сгорбившись, уперев локти в колени. Руки со стаканом заметно дрожат, по воде бегает рябь.

Зорин всегда был мне любопытен. Я не раз слышал, что он – первоклассный специалист, наверняка мог бы работать в другом, более спокойном да и более денежном месте. Но вот не уходит. Врачи говорят, что это благодаря ему дети в нашем хосписе страдают меньше, чем в других. Еще говорят о его невероятном рвении, о готовности сутками не уходить из хосписа и о том, что он создает какие-то особо действенные комбинации препаратов и применяет их на свой страх и риск. Но об этом рассказывают шепотом, потому что все обязаны лечить строго по медицинским протоколам, иначе – жесткая кара вплоть до суда и тюрьмы.

Постепенно я проникался к Зорину все большим уважением, видел в нем того, кто обязательно поддержит меня в борьбе против закрытия хосписов. Но когда мы беседовали о вере и касались самой больной для нас обоих темы – в чем смысл умножающегося страдания, – я вдруг почувствовал в нем характерный врачебный цинизм. Он говорил об этом слишком прямо, слишком резко, без уважения к вопросу, которому тысячи лет.

Однажды на исповеди перед литургией он признался, что и раньше не мог назвать себя глубоко верующим человеком, а теперь его вера, его надежда на милосердие Бога и вовсе тают, сгорают здесь, в этой изматывающей, безнадежной борьбе, в этих мрачных буднях, от которых любой мог бы сойти с ума.

– Я теперь вообще не знаю, кто такой этот Бог, – шепнул он мне. И тут же уставился в упор на распятие, лежащее перед ним на аналое. – Если Бог сам так страдал за нас за всех и за этих детей, то на кой ч… – он не договорил, только головой замотал.

А у меня сердце похолодело – как я мог после этого допустить его до причастия! Пусть это была лишь минутная слабость, простительная при его нервной нагрузке, пусть он просто не смог удержать в себе душевную боль. Все равно. Я не посмел бы причастить его и сам терзался бы – кто я такой, чтобы отлучать и отталкивать искренне страдающего человека!.. Но в следующую секунду Зорин шумно выдохнул, и я почувствовал, что от него пахнет алкоголем. И – Господи, прости меня грешного – обрадовался! Теперь у меня был формальный повод не допустить его…

А потом, через несколько дней, Зорин пришел поговорить со мной, но в храм ворвалась и набросилась на него эта странная Вероника…

– Давно хочу спросить. – Зорин поднимает на меня глаза, и я вижу, что пьяная муть в них почти рассеялась. – Почему вы здесь? Зачем?

– Семен Савельевич, – мягко говорю я. – Вы мастер прямых вопросов…

– Не обижайтесь, отец Глеб. Просто мне кажется, что вы здесь ищете ответ на тот же вопрос, который и мне не дает покоя: почему всё так? Вы здесь потому, что больше нигде этот вопрос так не орет прямо в уши. И не в переносном смысле, а в самом прямом… Вот все говорят: врачи со временем, насмотревшись на страдания, обрастают панцирем, и уже ничем их не проймешь. Может, это и так, в массе… Но здесь – другое, здесь никакого панциря не хватит. Может, и я впадал бы в ступор от каждого крика – как любой нормальный человек. Но не имею права. Мне надо крик остановить. Больше некому. Поэтому и выгляжу, наверное, как монстр в панцире. Но крики проникают глубже, под панцирь, под череп и там накапливаются, как жидкость при гидроцефалии, пока не начинают нарывать, кипеть и жечь мозг… Ну а вы?..

Зорин делает паузу и ждет, что я отвечу. Но я молчу.

– А вы? – Он впивается в меня глазами. – Ведь вы монах, так? Но на самом деле вы – антимонах, я вам скажу!

– Это почему же? – Теперь мне кажется, что хмеля в Зорине осталось еще много, и я уже начинаю соображать, как бы прекратить этот разговор да и выпроводить его поскорей. Пусть уж дома отсыпается.

– Монахи, насколько я понимаю, они… – Зорин машет рукой, поднятой вверх. – Они где-то там, над миром. Или в стороне от мира. В тишине налаживают контакт, чтобы молитвы туда доходили. А вы – наоборот, влезли в самое пекло и тут ищете Бога – среди огня, среди воплей… А Бога, может быть, и нет здесь, в аду!..

– Семен Савельевич, – прерываю я его, начиная досадовать. – Наверное, вы хотите поговорить о чем-то важном для вас, но мою жизнь я сейчас не готов обсуждать.

– Простите, простите! – Он прижимает руки к груди трагическим актерским жестом. – Я только хотел сказать, что понимаю вас и уважаю ваш выбор…

Он замолкает, одним глотком допивает воду и сдавливает стакан так, что кажется, он вот-вот лопнет. Но стакан крепкий, старый, граненый.

– Знаете, я вам тут недавно изменил. – Зорин криво усмехается. – Пошел в другую церковь и напросился на беседу к тамошнему батюшке… Ах какой батюшка! Красивый, благообразный, хоть картину с него пиши! Глаза – мудрые, куда-то глядящие в такие дали, куда мне, грешному… Ну вот, рассказал ему о себе, о нашей клинике, подошел к тем же вопросам. В ответ батюшка тут же нашел в своей мудрой памяти цитаты из Святых Отцов, из великих теологов. Свелось к тому, что человечество больно грехом и погрязло во зле. Еще от Адама и Евы, от Каина и Авеля. И потому страдания – наш удел. И даже дети, которые сами еще ничуть не нагрешили, все равно тоже как бы заражены злом, генетически изуродованы им от рождения. И вот страдают за предков. В том числе – за Адама, за Каина…

Зорин резко поднимает стакан, будто хочет швырнуть в стену. Я невольно отшатываюсь. Но он, вытянув руку, ставит стакан в проем узкого оконца, смотрит на него в оцепенении.

– Отец Глеб, – продолжает он, – тут я, каюсь, не сдержался. Сказал тому батюшке: а давайте прямо сейчас поедем в мою клинику, войдем в палату, где мать сидит у койки страдающего сына, и вы, глядя ей в глаза, повторите всю эту чушь!..

– Семен Савельевич…

– Да, да… простите еще раз… Но уж доскажу историю. Батюшка засопел обиженно, встал, ушел. И я тоже поднялся с лавочки, где мы сидели. А передо мной – распятие. Такое, знаете, скульптурное, тщательно раскрашенное. В натуральную величину. Все подробности: гвозди, терновый венец, кровь течет, борозды от бича, рана в боку. Колени даже в крови – Он же падал, когда крест нес… Стою перед этим натурально-жутким распятием сам не свой, всматриваюсь в Иисуса на кресте… И вдруг – вы не поверите – ловлю себя на том, что помимо воли, автоматически подбираю для Него обезболивающие…

Зорин замолкает, смотрит в пол.

– Делириум тременс, – шепчет он, – белая горячка…

Я пытаюсь понять – это он о своем состоянии или о беседе с тем священником. А может, сразу обо всем, что творится вокруг. Мне вдруг становится тревожно за него, за то, что он не справится ни с тысячелетними вопросами о страдании, ни с той ответственностью за детскую боль, которую он взвалил на себя.

– Семен Савельевич, – говорю я. – Вы правы: я здесь потому, что ищу ответы. Но ищу их не для себя. У меня эти ответы уже есть – не в форме слов, а в форме чувств, которые трудно облечь в слова, потому что это очень личное, очень глубокое. Если бы я хоть на секунду допустил, понял, почувствовал, что Бог жесток, что Он аморален, что Он – Бог-мучитель, то я немедленно отрекся бы от сана, перестал служить в храме. Конечно, я ни за что не бросил бы этих детей, хотя пришлось бы искать для них какие-то другие слова утешения… Но, к счастью, я верю в милосердие Бога. Просто не знаю сокрытых обстоятельств и причин, по которым из мира не уходит зло – в том числе боль, отчаяние, безверие. Возможно, Богу под силу вырвать их с корнем и выбросить из мира. Но, похоже, сделать это можно только вместе с человеком… Поэтому – да, я ищу. И вот что самое удивительное – нигде больше так явно я не чувствую присутствие Бога. Без слов, без видимых доказательств… Знаете, когда я шел служить сюда, думал, это будет страшное испытание для моей веры, что меня начнут мучить и жечь сомнения в милосердии Бога, как они сжигают и мучают вас. Но нет! Именно здесь я услышал Его голос, полный сострадания… Беда в том, что я пока не умею открывать этот внутренний слух другим…

– Умеете… – Голос Зорина звучит сдавленно. Он сидит, закрыв лицо руками. – Умеете, – повторяет он. – И меня, наверное, могли бы научить слышать… Да поздно.

– Поздно? Что значит «поздно»?

– Это значит, успел я дел наделать. – Зорин отнимает руки от лица, но головы не поднимает, смотрит в пол.

Я жду продолжения.

– Еще в Прощеное воскресенье хотел вам исповедаться, да не получилось… Ну, вы помните… – Он сжимает ладони в замок. – Прошу, выслушайте… Но только… Только не подумайте… Все, что я наплел сейчас, это совсем не для оправдания моих грехов, просто так разговор сложился. А то получается, что я, конечно, сволочь бессовестная, но и Бог тоже хорош. Нет! Бог – это Бог, а моя совесть – это моя совесть…

– А я как раз думаю, это одно и то же. Совесть – частица Бога в каждом из нас…

Зорин поднимает глаза, пристально смотрит на меня:

– В каждом?

– Да, в каждом. Просто более или менее забитая и изуродованная.

– А разве возможно изуродовать Бога? Даже если это только Его частица?

– Семен Савельевич, люди истязали, уродовали и распинали самого Господа… А уж Его частицу в себе… Можно, к сожалению, очень даже можно. А многие считают, что и нужно, потому что эта частица, пока она жива, мешает им творить что вздумается…

Зорин все буравит меня тяжелым темным взглядом.

– А распятая совесть, как думаете, может воскреснуть?

– Может. – Я смотрю ему в глаза, хотя мне это трудно. – Конечно, может. На это – вся надежда… Вот и Христос приходил за этим – оживить в нас убитую совесть.

В окно ризницы пробирается яркий луч, заставляет вспыхнуть радужными гранями стакан на подоконнике и, пронзив узкую комнатку, зажигает золотые буквы на корешке новенькой Триоди. Под луч попадает и копна рыжих волос Зорина. Он морщится, как от чего-то неприятного, пригибается, козырьком прикладывает руку ко лбу. Но луч скоро гаснет. Я удивляюсь тому, что за короткие мгновения яркого света глаза успели перестроиться, и теперь кажется, что в ризнице сгустился сумрак.

– Отец Глеб, я – преступник. Не только перед совестью, но и перед законом. Я – уголовник… Но больше, конечно, перед совестью… Чтобы рассказать все, мне придется открыть чужую тайну. Но вам – можно. И, наверное, даже нужно, потому что вы сможете поверить… Речь идет о чуде. А именно – о Веронике… О Нике. – Глухой, хриплый голос Зорина теплеет. – Ника – уникум, феномен, она… Понимаете, у нее есть власть над болью… Отец Глеб, слушайте, я врач, я привык доверять только медицинским фактам, трезво, с холодной головой оценивать состояние пациента, иначе я не смогу помочь. И меня всегда бесили байки о шаманах-врачевателях, бабках-целительницах и прочей такой муре… Но тут… Понимаете, я видел своими глазами…

– Семен Савельевич, я не понимаю. Вы говорили о Веронике…

– Да-да, о ней же и говорю. У меня на глазах она избавляла детей от боли, брала боль на себя!..

Зорин смотрит пристально, просительно, испытующе – верю, не верю? А я и сам не понимаю… В конце концов, я не врач, может, у него нервное расстройство или впрямь белая горячка…

– Но как? Как вы это выяснили?

– Нет. Погодите. – Он делает паузу, выдыхает. – Постараюсь спокойнее… Вот поглядите на мою руку.

Он раскрывает передо мной левую ладонь. На ней шрам, по виду свежий – от недавней травмы или операции.

– Она мне пястную кость сломала – так руку стиснула! Пришлось штифт ставить. Смотрите – мизинец еще плохо работает. Как вам доказательство, а?.. Вы ее руки видели? Как у ребенка! Такими руками и хворостинку не сломать!..

– Семен Савельевич, дорогой мой! – Я пытаюсь ввести разговор хоть в какое-то разумное русло. – Не надо мне ничего доказывать. Просто расскажите толком…

– Так… Если сначала… – Зорин смотрит на свою руку, задумчиво сжимает и разжимает кулак. Мизинец и правда сгибается едва наполовину. – Если сначала… Сначала я решил, что она наркоманка. Она пришла к нам года полтора назад. Нелюдимая, неразговорчивая. Меня насторожило, что у нее дипломы психиатра и психолога, а работает медсестрой. Да еще – у нас. А сюда средний персонал калачом не заманишь. Значит, есть у нее особый интерес. И я заподозрил, что это – морфий. Ну да, конечно, у нас строго с контролем наркотиков, специальные ищейки за этим следят. Но если изловчиться, что-то можно схимичить. Я стал за ней наблюдать и понял, что она точно на чем-то «сидит». После ночных смен – вымотанная, бледная, глаза ввалившиеся. При этом она сама в ночь просилась, да еще в терминальное отделение… Вот, думаю, твою мать! Такая симпатичная женщина… И тут меня старший провизор огорошил – нажаловался, что Ника не выполняет моих назначений: она возвращает препараты! Опиаты – в том числе!.. Тут уж меня совсем переклинило. Позвал ее к себе. Разговор получился странный, нервный, даже какой-то пугающий. Она сказала, что не дает обезболивающие, когда видит, что без них можно обойтись. Обойтись! А я-то знаю, что речь идет о самых тяжелых детях, которым и морфин уже едва помогает!.. Даже, честно говоря, мелькнула мысль о садизме… Да, а что вы думаете, может ведь и такое… Но чтобы нарочно мучить детей здесь – это уж!.. Я ничего ей тогда не сказал, решил следить и докопаться – что бы там ни было… – Зорин задумчиво поднимает глаза к потолку. – Сам не знаю… Она меня заинтересовала. Не то чтобы сразу – как женщина… А вот какой-то своей печальной тайной… Но мне не пришлось ничего расследовать. В первую же ночь, когда мы вместе остались дежурить, Ника сама подошла ко мне, сказала, хочет что-то показать… Этот мальчик, к которому мы пришли, уже неделю был в терминальном боксе. Тяжелый на редкость. Я уже и не знал, что с ним делать… Вы ведь бывали в тех боксах, на третьем этаже. Там звукоизоляция… Но тот мальчик особо и не кричал… Уже не кричал. – Лицо Зорина мрачнеет. – Там и связок-то, Господи, уже не было, шипел только. Мы вошли. Он – в сознании… Почти всегда он был в сознании… Глаза стеклянные, совсем без радужки, одни зрачки. И весь – как камень… И тогда Ника села на стул рядом с ним, руками себя обхватила, голову запрокинула. И всё – молча, только сказала: «Смотри». Через минуту-другую мальчик обмяк, глаза закрыл. Я смотрю на монитор – пульс выравнивается. Мальчишка на глазах розовеет и – расплакался. Но не от боли. От боли по-другому плачут. А он… Как будто это слезы его мучили и вот – выливаются. А Ника так и сидит, только качается вперед-назад. Я подошел к мальчишке, лицо ему вытер. Он поплакал еще. Прошептал что-то, я не понял. Кажется, свет просил не выключать… Надо же – свет… Потом… Я не стал никого звать – сам переодел его, напоил. И он уснул… – Зорин мотает головой, хватает себя за волосы, будто хочет остановить мотающуюся голову. – Отец Глеб, я пятнадцать лет… Из них четыре – здесь. Я понимаю, что так быть не может… Я даже как-то про Веронику забыл. Смотрю на этого спящего мальчишку – и сам как во сне…

– Я знаю, – вдруг вырывается у меня. – Знаю это состояние…

– Да? Да? – Зорин вскакивает с лежанки, радостно и возбужденно говорит: – Вот! Не сомневался, что вы поймете, поверите! – Но тут же с горьким стоном садится обратно. – А я что натворил!.. В ту ночь она мне все рассказала – как это происходит, что она чувствует, что переживает потом. Никогда и никто мне так не доверялся! Просила меня помочь. Правильно рассудила, что в одиночку не сможет сохранить это в тайне. Я не понимал – зачем нужна тайна. Но в тот момент я едва соображал. Пообещал ей… Только потом начал думать, как быть со всем этим. И решил, что тайна – это ее святое право. И я стал ее… как это в шпионских фильмах… ее прикрытием. Вместе мы оставались в клинике в ночи ее дежурств. О… – Зорин поднимает голову, смотрит вверх. – О, это было странное время! Пока Ника сидела с детьми… Ох как это просто звучит – сидела с детьми… Знали бы вы!.. Она всегда выбирала самых тяжелых… А я в это время делал за нее все, что нужно по отделению. Ночью работы немного… Вместе мы пытались понять – что это такое. Я следил за ее состоянием. Видел все признаки нарастания боли. Притащил даже энцефалограф. Но сам я по этой части не спец, послал энцефалограмму знакомому нейрофизиологу. Он ничего не понял, спросил: «Ты с чего это снял?» Предположил, что наш прибор сломан… Один раз мне пришлось ее откачивать – шок до потери сознания. Это в тот раз она сжала мою руку так, что сломала косточку… Я умолял ее не рисковать, но она шла все дальше и дальше… Ясное дело, наши совместные дежурства вызывали живой интерес коллектива. – Зорин усмехается. – И, само собой, наш славный коллектив решил, что у нас роман. Видели бы вы, как это забавляло Нику!.. Она вообще-то редко улыбается, но когда мы пересказывали друг другу шуточки и намеки коллег – тут она просто расцветала!.. Правда, эта радость была для меня обидной – ведь Ника радовалась только тому, что у нее отличное прикрытие. Радовалась нашему несуществующему роману… Но это уже о другом… А потом случилась катастрофа… Сначала я стал чувствовать, что мне рядом с ней все тревожнее, все тяжелее. Не могу объяснить, что это такое. Видимо, ревность… Хотя странно, конечно… Когда она вся уходила туда, когда вся отдавалась желанию помочь, а я топтался рядом, и от меня ничего не зависело… Я был как будто третий лишний… Нет, даже еще глубже, еще хуже… Понимаете, всю жизнь я учился избавлять от страданий. И у меня это получалось лучше, чем у других. Мне льстило, что все это признавали, ценили… Знаете, почему Алешу к нам положили? Потому что его мамаше сказали, что здесь работает лучший анестезиолог Москвы… Завболь – я почти гордился этим прозвищем. Возомнил себя великим избавителем, чуть ли не волшебником… И вдруг – третий лишний. Нет, это была даже не ревность. Зависть! Моцарт и Сальери – понимаете? Я Никой восхищался, и я же ей мучительно завидовал… И то, что она была ко мне равнодушна, что использовала меня… О, конечно – для благой цели, но все равно – использовала!.. А я… А я… Ч… возьми, какая низость! – Зорин опять вцепляется себе в волосы. – Я деньги брал, – тихо мычит он. – Вы, конечно, знаете – все берут, такая традиция. Но одно дело – лишний раз поменять постель, помыть, переодеть или там – перевести в лучшую палату… Совсем другое – торговать болью. Это давно началось, еще до Ники. Отступить от протокола, сделать лишний укол – это риск, поймите. Хотя протоколы по опиатам у нас дико устаревшие. Они больше не на обезболивание рассчитаны, а чтобы не сделать пациента зависимым. Но тут-то у нас – обреченные дети, им-то какая разница!.. О Господи, что это я – оправдываюсь? Какие могут быть оправдания! Эти родители… Они готовы последнее отдать, обручальные кольца с себя снять – да-да, видел и такое! Чтобы еще хоть полчаса без боли…

Зорин горбится, сгибается так, что кажется, его сейчас вырвет на пол… А я мрачно думаю о том, что у меня нет таланта исповедника: слишком жалею тех, кого исповедую, и еще – слишком благодарен им за то, что видят во мне избавителя от душевных мук. И мне это постыдно льстит – как Зорину льстит, что его считают избавителем от боли… Но хоть и нет у меня таланта исповедника, все же настоящие терзания от фальшивых отличить могу. И Зорину – я вижу – по-настоящему плохо.

– А когда появилась Ника с ее даром, пошел слух, что я сварганил какую-то чудо-комбинацию обезболивающих, – продолжает Зорин. – И втихаря эту комбинацию использую. А Ника, получается, моя сообщница – дежурит возле детей, которых я обезболиваю… Как раз у нас девочка была, дочка одного крутого мужика – то ли нефтяника, то ли хозяина золотого прииска. Огромный такой мужик, в наколках весь. Он с пачками денег открыто по клинике ходил. И ко мне тоже подошел – не в коридоре, конечно… Девочка и правда тяжелая была, в бокс ее как раз перевели. Несколько ночей Ника с ней сидела. А этот дядя… мне… платил… И все твердил: «Я же понимаю, я же понимаю…» – Зорин запускает пальцы за ворот рубашки, будто хочет ослабить удавку, тянет так, что пуговица отрывается и скачет по полу к двери. – А в тот вечер я из клиники отлучился. И он тогда – к Нике: «Сделайте то, что ваш доктор делает». И деньги ей сует… А Ника не закричала, не накинулась, даже виду не подала – вот выдержка-то!.. Тихо его обо всем расспросила – как и что, сколько доктор берет. Даже сказала, что надо платить больше. Но деньги не взяла, сказала, чтобы мне отдал. И с дочкой его в ту ночь посидела… Ну да, посидела – понимаете!.. А на следующее утро мы с этим дядькой по дороге в хоспис встретились. Он рассказал про ночной разговор с Никой, сказал, будет платить больше – «Я же понимаю!..» В тот день литургия у вас была, и потом Ника в церковь ворвалась… – Он проводит ладонью по лицу сверху вниз, как мим, который «меняет маску», но его лицо остается прежним – каменно-неподвижным. Остановившимся взглядом смотрит мимо меня. – Она же не знает, – тихо говорит он. – Вероника. Она спасла меня. Вот вчера спасла… Меня бы сейчас тут не было… Я вчера вечером протрезвел и понял, что – все. Все закончилось. Тихо в хоспис приехал, взял что нужно. Никто меня не видел. Вернулся домой, все подготовил. Я ведь знаю, как сделать, чтобы не больно и надежно… Сам себе удивлялся – как все тупо, спокойно делаю. Просто в какой-то момент осознал, что уже ничего дальше не будет и нечего ловить – так уж получилось. Но мозги, оказывается, как-то сами собой лихорадочно работали, искали выход, зацепку. И вдруг как из клубка стали разматываться мысли: вот Бог сделал такое чудо. А мне позволил хотя бы просто быть рядом. Не только рядом с Никой, но и подойти совсем близко к разгадке – почему все так, зачем это все. Ведь если уже начались такие чудеса, значит, происходит что-то важное, что-то огромное. А у меня уже шприц полный. И я сейчас сдохну – прямо на пороге этого важного и огромного! И еще… Если я сдохну, то никогда ее больше не увижу. Пусть она будет смотреть на меня как на последнюю мразь – все равно… Потому что дело не во мне, а в ней, только в ней. И тогда… Как будто весь мир встряхнуло, мне показалось даже, что гром прогремел – ей-богу! Я стал смеяться – никак успокоиться не мог, и, смеясь, выбросил готовый шприц и все, что привез из хосписа. Спустил в унитаз. И опять напился – уже на всякий случай…

Зорин замолкает, какое-то время сидит, глядя в пол, шумно сопя. Потом встает на четвереньки и зачем-то ползет к двери. Оказывается – ищет оторвавшуюся пуговицу.

В дверь громко стучат, я слышу резкий голос:

– Глеб Денисович!

На пороге – взволнованная, запыхавшаяся Дина Маратовна.

– Глеб Денисович, вы срочно нужны, – тараторит она и тут же осекается. – Семен Савельевич?.. Это вы?.. Вы здесь?!

Зорин стоит перед ней на коленях – взъерошенный, расхристанный. Дина Маратовна ошеломленно смотрит на него, потом – на меня и начинает нервно поправлять шапочку, будто это ее застали в непотребном виде… У меня мелькает мысль, от которой я бы в другое время, наверное, рассмеялся: «Вот так и рождается народная молва о священниках!..» Я встаю со своей табуретки и, обойдя оцепеневшего Зорина, выхожу из ризницы. Но прежде чем закрыть дверь, говорю:

– Семен Савельевич, вы на исповедь приходите, там договорим…

Тут же соображаю, что Дина Маратовна подумает, будто я сказал это нарочно, и уже не могу сдержать улыбки.

Дина Маратовна бежит впереди.

– Скорее, – приговаривает она, будто хочет заболтать неловкость. – Скорее!

Я спешу за ней, перестав улыбаться. Я могу быть срочно нужен только в одном случае.

– Кто? – с тревогой спрашиваю я.

– В каком смысле «кто»? – не сразу понимает Дина Маратовна. – А… Нет. Там скандал. Нужна ваша помощь.

Мы взбегаем по лестнице на второй этаж и направляемся к двери маленькой палаты, где обитают Лера и Зося. Среди пятидесяти детей в хосписе только две эти девочки – из воцерковленных семей. Зося – католичка, дочь обрусевших поляков. А Лера – из православной многодетной семьи церковного старосты. Поместить их в одну палату была моя идея, я думал, им будет интересно вместе.

Еще не открыв дверь, я слышу за ней истеричный женский крик:

– Как ты посмел! Как ты посмел, негодяй! Она же это проглотила! Проглотила!..

Войдя в палату, я застаю там нелепую сцену. На кроватях, поджав ноги, сидят перепуганные Зося и Лера, а посреди палаты, вцепившись друг в дружку, топчется странная троица: мама Леры, ксендз Марек – молодой священник, который приходит навещать Зосю, и зажатая между ними полная, кругленькая санитарка. Она пытается урезонить Лерину мамашу, которая размахивает магазинным пакетом, стараясь ударить им ксендза. Тот растерянно уклонятся, пытается выдернуть из мамашиной руки подол сутаны. Из пакета веером летят разноцветные баночки с йогуртами. Мы с Диной Маратовной спешим на подмогу и наконец усмиряем Лерину мамашу, силой сажаем ее на кровать. Освобожденный ксендз устремляется прочь из палаты. За ним от греха подальше семенит кругленькая санитарка.

Лерину маму зовут Тамара. Отчества ее я не знаю. Несколько раз она привозила дочь на литургию в инвалидном кресле, и я причащал обеих.

Увидев меня, Тамара кричит сквозь слезы:

– Отец Глеб, беда! Ой беда!.. Я вбежала. Я все видела. Он сам ей дал. Прямо в рот сунул, стервец. Я ей – плюнь, плюнь сейчас же, а она уже проглотила!.. Ой горе!..

Я изумленно смотрю на Дину Маратовну.

– Я так поняла, – говорит она, – печенье он ей дал такое, вроде таблетки. Сначала Зосе, а потом – и Лере.

– Причастие? – спрашиваю я рыдающую Тамару. – Он что, дал ей причастие?

– Да! Да! – отчаянно всхлипывает она. – Я ей – плюй, да поздно!.. Ох беда!.. И как я не успела!..

– Тамара, перестаньте плакать… Дина Маратовна, пожалуйста, дайте ей воды. – Я присаживаюсь на кровать рядом с безутешной мамашей.

Дина Маратовна хватает с Лериной тумбочки пакетик сока, сует в руку Тамаре. Та пытается пить через трубочку и, поперхнувшись, долго кашляет.

Я смотрю на Дину Маратовну и замечаю, что ее губы презрительно поджаты. Она отворачивается, тихо проговорив:

– Странная…

Тамара наконец перестает кашлять и рыдать.

– Отец Глеб, что же теперь будет? Может, ей сейчас – рвотного?

– Тамара, ну что вы говорите!.. Не нужно так расстраиваться, ничего ужасного не случилось. – Ох, опять мне приходится подбирать слова. – Это такое же Тело Христово…

Тамара застывает, в ужасе смотрит на меня:

– Да что вы, отец Глеб, побойтесь Бога… Это ведь… Это хуже, чем оскоромиться…

– Тамара… Вот что… Официально вам говорю: ничего страшного в этом нет… Вспомните – недавно сам Святейший встречался с Папой Римским…

– Так он же не причащался этим! – в отчаянии стонет Тамара.

– Лере плохо, – раздается голос Дины Маратовны.

Оглянувшись, вижу, что Лера лежит на кровати скорчившись.

Дина Маратовна жмет на кнопку вызова.

– Сейчас это все не важно, – говорю я Лериной маме. – Приходите потом ко мне на беседу, я вам все объясню.

Встаю и выхожу в коридор. От поста к Лериной палате уже спешит сестра, толкая перед собой столик с препаратами.

На лестнице между вторым и первым этажами я нахожу ксендза Марека. Ему, наверное, лет двадцать пять, но выглядит он на шестнадцать – розовощекий, круглолицый, с юношеским пушком над верхней губой. Он служит в Ватиканской миссии и посещает католиков в хосписах – вот уж не знаю, по своей инициативе или по поручению. По-русски он говорит неплохо, с мягким акцентом, забавно путая ударения. Меня упорно называет «падре».

Я спускаюсь к нему по лестнице и вижу, что Марек тоже плачет. Услышав мои шаги, он поспешно промокает глаза бумажным платочком и в него же сморкается. Потом, повернувшись ко мне, начинает торопливо объясняться:

– Плохо все вышло, ох как плохо, падре! Бардзо жве! Я хотел пшичастич маленьку пани Зосю. А другая девочка так болела, так стонала. Потом перестала, слушала, как я молился с Зосей… И когда я дал Зосе Корпус Кристи[12], та девочка так смотрела на меня… И сам не вем почшему, я тоже дал ей Корпус Кристи… Я не хотел ничшего плохого… А потом пшибежала эта пани и напала на меня, як на врага… Я вем, что не должен так…

– Постойте, – говорю я как можно мягче, – все эти родители… Они измучены своей бедой, нервы у них – на пределе. Не принимайте эту выходку на свой счет. В конце концов, ничего страшного не случилось.

– Ничшего страшного? – горько усмехается Марек. – То не страшно, что бедная женшчина стала кшичач на меня. То страшно, что мы враги. Я ей – як антихрист, и мое пшичастие – як отрава. Почшему так? Зачшем такая злоба? Мы с вами уже десяч веков враги! Кому от того хорошо?..

Он отворачивается, машет рукой, начинает спускаться к выходу. Но на середине лестницы останавливается, оборачивается.

– Я хочу пшиходич к Зосе, – твердо говорит он. – Я должен помогач ей…

– Конечно, ваше преподобие. Кто может вам это запретить!

– Добже, падре, – кивает Марек. – Благослови вас Бог!

Я смотрю ему вслед и думаю, что теперь придется перевести Леру в другую палату. Или Зосю. А то вдруг Тамара опять столкнется с ксендзом, и случится что-нибудь безобразное… Но почему? Почему из-за этого безумия надо разлучать подружившихся девочек?

Чувствую, что мне надо на воздух. Тем более с улицы в вестибюль веет теплом первого солнечного дня, а из витражной розетки над главным входом торчит плотный столб цветных лучей и упирается в ступени. Через распахнутые двери видно, как от мокрого, нагретого солнцем крыльца поднимается прозрачный пар и медленно втягивается в вестибюль. Мимо поста охраны спускаюсь вниз, вдыхаю ожившие весенние запахи… Должно быть, это какой-то древний стойкий инстинкт – пережив зиму, чувствовать облегчение и надежду…

В голове начинает прокручиваться разговор с Зориным, но какими-то обрывками: Вероника, чудо, деньги, предательство, отчаяние, чудо, Вероника… Но привести мысли в порядок я не успеваю, потому что вижу стоящих сбоку от крыльца Ивана Николаевича и с ним – Веронику. На плечи Вероники поверх медицинской робы накинут черный пуховик. Иван Николаевич – в своем обычном сером пальто, но вокруг шеи намотан неожиданно яркий рыжий шарф толстой вязки. Оба курят. Меня они замечают одновременно. Вероника быстро отводит взгляд, а Иван Николаевич растерянно, но все же приветливо улыбается. Наверное, мне не стоит к ним подходить, но перебороть себя я не могу. К Веронике после того, что я узнал о ней, меня тянет как магнитом. Да и Иван Николаевич, запросто стоящий у главного входа в рыжем шарфе и с сигаретой, по-школярски спрятанной в кулаке, – это тоже сродни чуду!

– Добрый день, – подойдя, говорю я в пространство между ними.

Стараюсь не смотреть на Веронику. Ее диплом психолога, о котором упоминал Зорин… Он, конечно, не говорит об особой проницательности, но навык чтения по лицам у нее наверняка есть, и мой пристальный взгляд даст ей понять, что я знаю ее тайну.

– И вам здравствуйте, – сухо отвечает Вероника.

А Иван Николаевич несколько раз мелко кивает… Даже человек, совсем не умеющий читать по лицам, сразу смог бы догадаться о его крайнем смущении. Он быстро подносит ко рту сигарету, но не затягивается, а только пыхает, выпуская клуб дыма.

– Иван Николаевич, вы курите? Вот не знал… – Конечно, не стоило это говорить при Веронике, однако я тоже сильно смущен.

– А я еще и сам не знаю, – простодушно отвечает он, пожав плечами.

– Это как?

– Да так вот… Курю первый раз в жизни.

Краем глаза вижу, что Вероника внимательно наблюдает за нашим растерянным диалогом.

– Ага, – с усмешкой говорит она, – ваш Иван Николаевич попал под мое дурное влияние.

Эта язвительная реплика дает мне право открыто взглянуть на Веронику. Я на голову выше, и, может быть, поэтому ее темные глаза смотрят снизу вверх с таким откровенным вызовом… Само собой, ей неуютно сейчас: мы с Иваном Николаевичем оба видели ее выходку в храме. Но, с другой стороны, что-то между ними успело произойти. И сейчас я чувствую себя здесь неуместным, влезающим в чужие отношения… Но все же зачем-то я ведь подошел…

– Вероника, – просто говорю я, – мне нужно с вами поговорить. Пожалуйста, найдите время…

Уже поворачиваюсь, чтобы уйти, и вдруг слышу негромкий упрямый голос:

– А вы говорите сейчас.

– Но я бы хотел…

– Ничего, – все так же резко произносит она, – от Ивана Николаевича у меня нет секретов.

Вот как? Совсем интересно!

– Ладно… – Я смотрю на Ивана Николаевича, но он быстро отводит взгляд, как человек, уличенный в чем-то нехорошем. – Ладно. Только давайте отойдем куда-нибудь. Здесь я отчего-то чувствую себя как школьник на перемене. А школьник в подряснике – это странно.

Вероника окидывает меня уже не таким колючим взглядом:

– Замерзнете…

– Ничего, безрукавка у меня шерстяная, подрясник суконный. В нашем храме всегда холодно, я привык утепляться… Да и на улице сегодня – благодать!

– Да-да, первый весенний день, – торопливо поддакивает Иван Николаевич. – Отец Глеб… Если вы хотите… Если нужно… Я уйду…

Мне неприятно, что его робость порой похожа на подобострастие. Пожалуй, это единственное, что меня в нем всерьез раздражает.

– Нет, не уходите, – говорю я, глядя на Веронику.

Она показывает в сторону елок:

– Тут есть поляна с беседкой. Мы с детьми туда выходим, если тепло.

Не дожидаясь нашего согласия, Вероника поворачивается и идет к еловому частоколу. Теперь я замечаю там, между темными лапами, вход на узкую тропку. Пропускаю вперед Ивана Николаевича, и мы идем гуськом. Причем он почему-то закладывает руки за спину и низко опускает голову, становясь похожим на щуплого, сгорбленного арестанта в длиннополом пальто и в этом нелепом чужом рыжем шарфе. Его затылок с короткой щетиной волос виднеется между шарфом и вязаной шапочкой, дополняя арестантский образ. Кажется, Иван Николаевич зачем-то постригся почти под ноль…

В ельнике студеный воздух окутывает нас, пробирается под одежду, щекочет ноздри. Здесь сумрачно, пахнет мокрой землей. Серые чешуйчатые стволы елок – голые, только высоко вверху начинается зелень. Под деревьями и на тропинке еще лежит снег, усыпанный бурой хвоей и шишками. Но через пару минут мы выходим на широкую, залитую солнцем прогалину, уже совсем свободную от снега, покрытую грязно-желтой, взъерошенной прошлогодней травой. Дальний край прогалины заваливается вниз крутым склоном, так что елки, растущие там, не загораживают панораму города с его угловатыми рябыми многоэтажками, выгнувшимися хребтами дорожных развязок, полосатыми трубами котельных и плавной излучиной реки – еще затянутой льдом, но уже блестящей полосками открытой воды вдоль бетонных берегов… В центре поляны стоит шестиугольная беседка с шатровой крышей – когда-то белая, а сейчас облупившаяся и посеревшая, но все же не слившаяся с городским пейзажем и выглядящая на фоне города странно – как потрепанная, ободранная машина времени, залетевшая сюда из другого, усадебного, века… Пока мы идем к беседке, я думаю о неизвестных людях, когда-то гулявших по этой поляне, сидевших в этой беседке и видевших перед собой совсем другую панораму, от которой сейчас осталась только река. Как бы они удивились, поняв, что их мир стал неузнаваемым всего за сотню лет!..

Вероника останавливается, чтобы вытряхнуть из резинового сабо комок смерзшегося снега. При этом, стоя на одной ноге, она держится за плечо Ивана Николаевича. А тот оглядывается и бросает мне какой-то новый, необычный взгляд, в котором читается шутливая реплика: «Видишь? И я на что-то сгодился!» И брови приподнимает над оправой очков!.. Пожалуй, впервые он смотрит на меня не как на работодателя, не как на священника, а как… Как на другого мужчину – чтобы похвастать дружеским расположением женщины, которая ему нравится. И даже – пусть лишь робким полунамеком – заявить права на эту женщину… Надо же – это и впрямь какой-то новый Иван Николаевич! Впрочем, он тут же смущается, пугается собственной дерзости и виновато опускает глаза.

В беседке – пол из толстых досок, еще не просохших после растаявшего снега. И, словно приготовленные для нас, стоят три железных медицинских табурета. Неужели всю зиму тут провели? Нет, сиденья, обитые истертым дерматином, чистые и даже сухие.

– Сегодня после ночной мы уже выходили сюда курить – открыли сезон. – Вероника садится, переставив один из табуретов туда, где больше солнца. – Ну что, собрание начинается? Тогда беру слово…

Мы с Иваном Николаевичем тоже садимся. Я вижу нас в этой беседке как бы со стороны и мысленно усмехаюсь – странная, должно быть, компания!

Вероника достает сигарету, щелкает зажигалкой, прикуривает, глубоко затягивается. Мы молча ждем. Почему-то эта пауза делает Веронику в нашей компании будто бы главной.

– Чтобы не ходить вокруг да около… – Вероника в упор смотрит на меня. – Я сегодня видела, как Зорин шел к вам. Догадываюсь, о чем вы говорили. Скорей всего, он рассказал обо мне. Так?

Она говорит быстро, резко. Мне не по себе от такой манеры осыпать словами как ударами. Невольно вспоминаю, как она лупцевала Зорина, – без тени сомнений, без оглядки на мое присутствие, без всякого уважения к храму… И ох как не нравится мне такой кинжальный взгляд глаза в глаза! Пару секунд я выдерживаю его и молча киваю.

– А о себе Зорин тоже рассказал? О том, как заделался моим… сутенером? О том, как мной торговал, как наживался на моей боли?

Я снова киваю. И чувствую, как в сердце вползает что-то мрачное, тревожное… Час назад, видя искренние терзания Зорина, я жалел его, если бы Дина Маратовна не прибежала за мной, то, наверное, даже нашел бы для него слова утешения. Но теперь я чувствую жар обиды Вероники, пышущей, как лава, и еще не взорвавшейся, не нашедшей выхода.

– А вы ему что ответили? – Вероника даже пригибается, чтобы опять впиться своими глазами в мои. – Только честно скажите. Я хочу знать! Ведь речь – обо мне… Нет, даже не обо мне. Он испачкал своей мерзостью такое, чего, возможно, больше и на свете нет. Такое, что мне не принадлежит. Такое, что у меня запросто отберут, если я не смогу защитить это от Зорина и от других таких же!..

Вероника наконец отпускает мои глаза. Она зло отшвыривает сигарету в жухлую траву, отворачивается, невидящим взглядом смотрит в сторону. Я почти физически чувствую ее внутреннюю нервную дрожь.

За час, прошедший после разговора с Зориным, у меня не было времени, чтобы все это обдумать, осознать. Но теперь… Мне становится не по себе – внутри вскипает такой гнев, какого я, наверное, никогда прежде не чувствовал… Такой, что сам бы врезал этому Зорину…

– Отец Глеб, – вдруг говорит Вероника. Вот уж не думал, что она меня так назовет. – Отец Глеб, скажите же, что вы ему ответили! Для меня правда это важно. Дело тут не в моей обиде и не в его предательстве. Я просто не знаю – как с этим быть…

Смотрю на Ивана Николаевича. Мне нужно понять – в какой степени он посвящен в происходящее. Вероника перехватывает мой взгляд, быстро говорит:

– Ваня в курсе истории с Зориным. И знает… Знает обо мне.

Меня трогает, как просто она это сказала – «знает обо мне». Не о «моем даре», не о «моих способностях», просто – «обо мне».

– Послушайте, Вероника…

– Ника, – перебивает она. – Не люблю свое длинное имя.

– Я ничего не успел ответить Зорину, мне пришлось оставить его и уйти.

– Он еще у вас?

– Не знаю, я не просил его ждать… – Гнев на Зорина кипит во мне по-прежнему. Я и не подозревал, что у меня остались такие запасы гнева! Но стараюсь говорить спокойно. – Теперь я понимаю: это очень хорошо, что я ничего ему не ответил. Сейчас мы можем решить вместе – как быть. Что касается меня… Формально я стал свидетелем преступления. Мне не нужно хранить тайну исповеди, поскольку это не была исповедь. Зорин признался, что давно промышляет взятками, и я могу сам заявить на него. Или потребовать, чтобы он заявил на себя… Думаю, он это сделает.

– И что? – с горечью говорит Вероника. – Что это даст? Ну отстранят его, отдадут под суд. Ну посадят. И что?..

– Да, я понимаю, для того, что он сделал, это не наказание, но что же можно еще…

– Вы вообще о чем? – Во взгляде Вероники появляется разочарование и даже какая-то брезгливость. – Я, по-вашему, кто?

– Не знаю, – теряюсь я. – Я вас совсем не знаю…

– Вот именно! – Ее голос опять становится холодным и злым. – Не знаете, а считаете тупой стервой.

Я опять невольно бросаю взгляд на Ивана Николаевича, будто ищу его помощи. Я совсем не понимаю эту Веронику! Но Иван Николаевич сидит потупившись, втянув голову в плечи, как человек, которому пришлось стать свидетелем неприятного разговора, и поделать он ничего не может.

– Вы что, – распаляется Вероника, – думаете, я тут с вами сижу и решаю, как отомстить этой сволочи?

Я растерянно молчу.

– Ничего вы не понимаете! – отворачивается Вероника.

– Ника, – вдруг подает голос Иван Николаевич, – зачем ты… Ведь ты тоже совсем не знаешь отца Глеба…

– А чего тут знать, – презрительно хмыкает Вероника. – Иерей!.. Если видел одного пингвина, считай, что видел всех.

– Ника! – Иван Николаевич даже хлопает себя по коленке. Похоже, он намерен всерьез вступиться за меня. – Ты что-то сейчас говорила насчет тупой стервы?..

Нет, определенно сегодня – день удивительных событий. Вот так Иван Николаевич! Каким решительным жестом он поправляет сползшие очки, как грозно сверкает ими на Веронику, как запальчиво стаскивает с головы шапочку и сжимает в кулаке! А Вероника зло сужает глаза, собирается что-то ему ответить и вдруг фыркает от смеха:

– Ты зачем так постригся? Похож на какого-то новобранца!

Иван Николаевич смущенно трогает короткий ежик на своей макушке.

– Не знаю… Захотелось вот как-то… По-новому…

Вероника переводит взгляд на меня:

– Простите, отец Глеб… Я что-то и правда… День такой нервный… А! – Она коротко вздыхает. – Они все нервные!..

Вероника достает сигарету и протягивает пачку Ивану Николаевичу. Тот сначала бормочет «нет-нет», но потом как-то нелепо и смущенно машет рукой – будто бросал курить, да вот не может удержаться – и тоже берет сигарету.

– Странно это все. – Вероника выпускает дым – на этот раз деликатно, в сторону от меня.

– Что странно? – спрашиваю я.

– Да все. Странно, что мы тут сидим такой вот… пестрой компанией. Странно, что говорим обо всем так запросто – будто это какие-то обычные вещи… Странно, что вы меня не понимаете, отец Глеб. Вы же в хосписе – день и ночь. Вы видите, что творится здесь и вообще в мире, и вы до сих пор не отбросили всю эту высокопарную чепуху – преступление, наказание, справедливость… Мы не можем ничего поделать с Зориным. И не должны! У него – непробиваемый иммунитет. Неприкосновенность, если хотите. Поймите, он – талантливый анестезиолог. Лучший, может быть. Нужнее его здесь никого нет. Уничтожить его и оставить столько детей без помощи? Вот уж справедливое решение! Какая там обида, какая месть, какая прокуратура! Вы с ума, что ли, сошли? Это все – мелкая чепуха на фоне детей, которых убивает, сжигает изнутри что-то непонятное, безжалостное! Рядом с этим больше нет справедливости, нет человеческих обид. Вообще ничего нет, кроме войны с болью!

Что-то случается с моим зрением: Вероника, сидящая передо мной, вдруг превращается из расплывчатого силуэта в четкий образ – как в объективе, поймавшем фокус. Прямой цепкий взгляд карих глаз, светлые волосы, стянутые назад так туго, что, кажется, ей должно быть больно, упрямый подбородок с ямкой, маленькие уши безупречной формы, тоже как будто выражающие смелость и прямоту. И то, что она не считает нужным прятать свои эмоции, точнее – не хочет тратить силы на их маскировку… Все это разом сливается для меня в ее сущность – абсолютную, полную, безоглядную подчиненность одной цели, одной миссии – без сомнений, без вопросов, почему эта мучительная миссия досталась ей. Даже ее подростковая субтильность, узкие, острые плечи и наивная манера с вызовом откидывать голову, показывая худое нервное горло, – все это удивительным образом говорит в ней не о слабости, а наоборот – подчеркивает силу характера… И только, пожалуй, верхняя губа – пухлая, приподнятая – не вяжется с этим образом и придает Веронике черточку капризной женственности… И сейчас эта губа опять готова обозначить презрительную ухмылку в ответ на мое затянувшееся молчание.

– Да, – говорю я. – Теперь понимаю. Но чем могу быть полезен я?

– Как чем? Вашим опытом, – напористо говорит Вероника. – Вы священник, к вам на исповеди приходят люди, вываливают на вас свои мерзости. Вот, допустим, перед вами – отпетый негодяй. А вам надо что-то ему говорить, продолжать с ним общаться, привечать в своей церкви, может быть, даже принимать его помощь. Как вы справляетесь с этим? У меня с Зориным ведь то же самое. Мы оба привязаны к этой клинике, к этим детям. И в том, что я… В том, что я делаю, лучшего помощника, чем Зорин, мне не найти. Но что я скажу ему теперь? В какие рамки втисну наши отношения?..

– Боюсь, моего опыта тут недостаточно, но все же… Ника… – Почему-то мне понадобилось усилие, чтобы произнести ее имя. – Ника, не смотрите так строго… Священники гораздо реже сталкиваются с отпетыми негодяями, чем вы думаете. Исповедуются хорошие люди с мелкими грешками. А негодяй, который жаждет покаяться, – ох какая это редкость!.. К тому же почти вся моя священническая жизнь прошла здесь, в хосписе. Родители, которые исповедуются мне, самым страшным грехом считают то, что недодали любви своим детям – теперь умирающим… Но если мне все же приходится узнавать о каких-то действительно скверных вещах, то я как бы раздваиваюсь: я – священник и я – человек. Со священником – все понятно. Христос искупил Своей смертью наши грехи. Когда на исповеди я слышу слово «каюсь», мне остается только подтвердить, что прощение уже уготовано для каждого. А вот по-человечески… Даже отпетых негодяев надо жалеть. Ну правда – несчастные ведь люди! Отравили свою жизнь собственным… зловонием. И как-то им надо в этом зловонии дальше жить. Что тут поделать? Конечно, с ними нужно говорить, вместе искать путь на свежий воздух. Но по-настоящему им можно помочь только молитвой. И я молюсь за них… Ну а Зорин… Сегодня я видел, как ему тошно, и сначала посочувствовал ему. Но такое предательство даже мне будет трудно покрыть жалостью. А уж вам… Но, наверное, вы должны ему сказать то же, что сказали сейчас мне, – во имя чего вам придется терпеть его рядом с собой. Обозначьте… не знаю… границу вокруг себя, которую ему нельзя переступать… Осаживать и ставить на место вы, кажется, умеете…

Я поднимаю взгляд на Веронику и вижу в ее глазах печаль.

– Ну да, – негромко говорит она, – а что еще вы могли сказать… Проблема в том, что я не умею прощать… Ох, даже представить страшно, как тяжело мне с ним будет!..

– Ника, то, что вы осознали бессмысленность мести, – это уже огромный шаг к умению прощать. Большинство людей не понимает и этого… Но, конечно, простить внутри, в душе – это совсем другое. Послушайте, Ника, если бы я смог вам в этом помочь, я был бы просто счастлив.

Вероника вскидывает на меня глаза и смотрит по-новому – пристально, оценивающе.

– И если, – продолжаю я, – если бы только в моей пингвиньей голове были готовые рецепты быстрого прощения…

На слове «пингвиньей» Вероника улыбается – чуть-чуть, одними уголками губ.

– Но таких рецептов нет. Я знаю только долгие и очень долгие пути к умению прощать, – говорю я, глядя ей в глаза. – Потому что это, может быть, самая трудная вещь на свете.

Несколько секунд Вероника молча смотрит на меня, потом поворачивается к Ивану Николаевичу:

– То же самое говорил человек из твоего сна, помнишь?

Иван Николаевич вздрагивает и роняет себе на пальто столбик пепла – сигарета, которой он ни разу не затянулся, истлела в его пальцах. Теперь, когда для меня открылась новая Вероника, мне еще удивительнее: как они могли сблизиться – такие разные? Уже сны друг другу рассказывают!..

– Знаете, – говорит Иван Николаевич, – знаете, как удивительно: все последние дни у меня были заняты только этим – мыслями о прощении… Отец Глеб, недавно вы говорили на проповеди о том, как трудно простить Бога, посылающего болезни, несчастья. И еще труднее разглядеть в этих несчастьях его доброту, понять – кто мы для него? Где он, когда мы страдаем и погибаем?.. Я ведь продолжаю переводить Кириона. И у него всё – о том же. О том, что верность Богу может быть таким жестоким опытом, что… что не дай бог!..

16 марта 130 года. Восемь дней до игр

Кирион

Склон холма – розовый от цветущего тамарикса. Каменные ступени ведут через душистые заросли к некрополю. Кирион минует первые ряды могил – стертые и растрескавшиеся плиты, которым по двести, а то и по триста лет. Дальше среди кустов и сосен торчат каменные носы погребальных ладей. Предки Филомены были богатыми людьми – купцами-корабельщиками. Их погребальная ладья едва ли не самая большая на этом некрополе. Когда хоронили мать Филомены, каменную крышку ладьи поднимали двенадцать мужчин. Кирион вспоминает, что должен вернуть Симону и Лии деньги за погребение жены. Но их у него нет. А казну общины, в которой были деньги его семьи, изъяли при аресте ликторы проконсула.

До некрополя, расположенного на высоком холме, долетает стук молотков – на портовой площади заканчивается спешное сооружение деревянного цирка. Через восемь дней на его арене должны быть растерзаны львами он сам и христиане его общины. Вчера он так и не сказал им об этом, но не из малодушия, а потому, что до сих пор не понимает – что он должен сказать. Поступить так, как велела ему августа, – убедить женщин отречься от Господа ради спасения детей? Но какие слова найти для этого, если всю жизнь он твердил им о верности Христу? Это должны быть какие-то новые слова, не трусливые, не предательские. Таких слов пока нет у Кириона, они должны вырасти не из терзаний и сомнений, не из страха и слабости, а из новой истины, к которой он пока не пришел. Как бы там ни было, сегодня он должен сообщить своим собратьям об участи, уготованной им. Только нельзя, чтобы дети услышали это вместе со взрослыми. Но в тесном подвале от детей нигде не укроешься. Значит, нужно дождаться ночи – дождаться, когда дети уснут… Детей в их общине – четырнадцать. Самому старшему, Зенону, несколько дней назад исполнилось десять. А самым младшим – близнецам Кастору и Поллуксу – еще нет и года…

Последние шаги к погребальной ладье, в которой лежит Филомена, даются Кириону с таким трудом, словно на ноги ему надели жернова. Задыхаясь, он грудью наваливается на нос ладьи, будто хочет остановить движение каменного ковчега из жизни в смерть. Ему приходит в голову, что и его смерть сейчас плывет в ковчеге, – ведь львов для будущих игр, должно быть, уже везут морем из африканских колоний.

Кирион видел этих зверей один раз в жизни – в Антиохии, возле большого цирка. Львы метались в тесных клетках и ревели так, что ослы и мулы на соседних улицах от страха рвались из упряжи и опрокидывали повозки. В тот раз звери были доставлены в Антиохию не для чьей-то казни, а для сражений с бестиариями. Один из львов в ярости бросался на прутья клетки и не мог угомониться, даже когда раб-надсмотрщик принялся колоть его двузубцем в морду…

Усилием воли Кирион отгоняет жуткую картину, загоревшуюся в памяти так ярко, словно он видел этих львов минуту назад. Ничего, говорит он себе, Господь не оставит, Господь спасет. Как Он уже не раз спасал Кириона и его близких – даже когда не было никакой надежды на спасение.

Кирион вспоминает их с Филоменой отчаянный прыжок в ночное море с галеры киликийских пиратов… Той весной им исполнилось по двенадцать лет, они были сводными братом и сестрой и помогали родителям возить товары с материка на острова. Их барку с грузом специй пираты захватили в Икарийском море[13]. Теперь их везли на Самос, чтобы продать на рынке рабов. Ночью, крепко связанные, они сидели на палубе галеры и видели, что делают киликийцы с другими пленниками – с женщинами и детьми. И пока до них не дошла очередь, отец старался перегрызть веревки на руках Кириона и Филомены. Рот отца был в крови, он выплевывал обломанные зубы, но продолжал грызть и рвать веревки на их руках, пока не освободил их… Больше Кирион отца не видел и запомнил его именно таким – страшным, с окровавленным ртом, с глазами, горящими ненавистью и отчаянием.

Они поползли, потом побежали к борту и, схватившись за руки, прыгнули в непроглядную черноту, и казалось, им придется падать в нее вечно, но море подхватило их и оттолкнуло подальше от борта галеры, быстро идущей под парусом.

Они не знали – далеко ли берег. Отец сказал, нужно плыть туда, куда указывает своим основанием созвездие Креста[14], а потом – на восходящее солнце. В этой части Икарийского моря должно было быть множество островов, но, когда рассвело, Кирион и Филомена с ужасом увидели, что никаких островов нет, вокруг – пустой синий горизонт. Они росли у моря и научились плавать раньше, чем ходить. Но сколько они могли продержаться? Еще несколько часов? Может быть, полдня?.. Впервые Кирион почувствовал, насколько мучительным может быть страх. Ему хотелось кричать, просто кричать от страха. Но он стеснялся Филомены…

Весна еще не перешла в лето, и море не прогрелось. Ближе к поверхности было терпимо, но снизу Кириона охватывал холод. Он понимал, что чем глубже, тем будет холоднее, и он не хотел туда и старался оттолкнуться от этого холода, отчаянно болтая ногами. Но скоро перестал чувствовать свои стынущие ноги. Они с Филоменой ни о чем не говорили. Пробовали держаться за руки под водой, но так было труднее оставаться на поверхности. Они пытались тихонько плыть, но и это было страшно – почему-то казалось, что они плывут все дальше в открытое море… Очень хотелось пить. Вкусная сладковатая вода Икарийского моря так и просилась в рот. Но они знали, что пить ее нельзя, – не раз они слышали рассказы о рыбаках, затерявшихся в море, и о том, как они, умирая от жажды, пытались пить морскую воду, но от этого их мучения только усиливались.

Стоял полный штиль, поверхность воды была недвижна. Солнце, поднимавшееся все выше, жгло им макушки; странно – здесь его жар чувствовался сильнее, чем на берегу. В полузабытьи текли минуты или часы. Движения Кириона и Филомены, помогавшие им держаться на плаву, становились вялыми. Все чаще они задирали головы, оставляя над водой только лица. Вода затекала им в уши и рты, а белый солнечный кипяток заливал глаза… Потом Кирион почувствовал, как его нога наткнулась на что-то твердое. Это было невероятно: какая-то скала поднималась из глубины почти до самой поверхности, и они смогли на цыпочках встать на ее гребне.

В первые минуты они обрадовались и даже рассмеялись, подумав, что это добрый знак, сулящий спасение. Кирион стал с надеждой осматриваться. Но по-прежнему ни вблизи, ни вдали не было видно и клочка суши. Снова потекли минуты и часы, Кирион с тоской думал, что эта опора под ногами хоть и не даст им утонуть, но лишь продлит предсмертные муки. Видимо, Филомена думала о том же, потому что она еле слышно пролепетала:

– Давай лучше утонем.

Он посмотрел на нее и увидел, что ее губы уже не синие, а почти черные от холода и подбородок обметан белой солью, и понял, что, так или иначе, их конец близок. И все-таки он сказал:

– Нет, так нельзя… Нельзя, пока мы живы…

– Тогда давай попросим богов сжалиться над нами, – сказала Филомена. – Попросим Митру, он самый сильный из богов.

– Митру? Ну уж нет. – Кирион старался говорить твердо, но ничего не мог поделать с дрожью в голосе и с досадой чувствовал, что не говорит, а, скорее, блеет. – Как мы можем просить этого пиратского бога?..

– Ну тогда попросим наших богов – древних кабиров. Они – защитники мореходов.

– Богам нет до нас дела, – с горечью сказал Кирион.

Они видели, как солнце клонится к закату, сплющивается и расслаивается в облаках над горизонтом. Кирион думал, что солнце – тоже бог, лученосный Феб, такой же равнодушный, как и все боги. И еще о том, что видит солнце в последний раз, потому что до рассвета им уж точно не дожить. Он смотрел на закат, не отрываясь и даже стараясь не моргать. И там, где оранжевый диск коснулся воды, он увидел движение и решил, что у него рябит в глазах от яркого света. Но движение не прекращалось, и постепенно обозначился темный силуэт – что-то медленно приближалось к ним по неподвижной глади. Он схватил Филомену за руку и стал показывать туда. Но она то ли не понимала, то ли не видела и только твердила:

– Что? Что?..

Потом тоже заметила движение на солнечной дорожке, и они стали из последних сил махать руками и пробовали кричать, но громче хрипа у них ничего не выходило.

Солнце уже село, и его красный нимб таял над горизонтом, когда они разглядели, что к ним приближается лодка. Они уже не могли ни махать, ни кричать, совсем выбившись из сил. Просто стояли, держась за руки, и ждали. И, когда лодка подплыла к ним, судорожно вцепились в ее борт и, наверное, перевернули бы ее вместе со стоящим в ней человеком, если бы он не заговорил с ними по-гречески и не сказал успокаивающе:

– Тихо, тихо. Если вы опрокинете лодку, мы все утонем. Конечно, втроем тонуть веселее, чем вдвоем, но лучше я отвезу вас на берег.

И тогда они ослабили хватку и дали лодке выровняться.

Человек сказал, чтобы они переместились ближе к носу, и там спустил в воду стропку, с помощью которой они смогли забраться в лодку – сначала Филомена, а потом и Кирион. Причем Кириону показалось, что незнакомец тянет его за тунику с такой невероятной силой, что буквально возносит над водой. В лодке нашлись два больших куска ткани, в которые замерзшие Кирион и Филомена укутались с головы до пят. Нашелся и мех с пресной водой, к которому они по очереди жадно припали, потом еще и еще, а незнакомец помогал держать тяжелый мех. Когда они напились, в руках у них оказалось по половине лепешки и по толстому стеблю сельдерея, и они молча набросились на еду, даже не поблагодарив незнакомца. И только набив полный рот, Кирион наконец поднял глаза и увидел, что их спаситель – дочерна загорелый, худой, длиннобородый человек. Трудно было понять, сколько ему лет. В его волосах и бороде струились седые пряди, высокий лоб и скулы были испещрены морщинами, но в каждом его движении чувствовалась молодая сила. Человек взялся за кормовое весло и начал ворочать им так энергично, что лодка легко, словно под парусом, заскользила по воде.

Только расправившись с лепешкой и сельдереем, Кирион наконец подал голос и поблагодарил незнакомца простым «спасибо». Впрочем, тогда он знал слишком мало греческих слов, чтобы сказать что-то большее.

Через пару минут Кирион и Филомена спали, прижавшись друг к другу на дне узкой лодки.

Ночью, открыв глаза, Кирион не мог сообразить, где он находится, но, глядя на густую звездную россыпь и сияющий Крест почти в самом зените, вспомнил, что это созвездие укажет им путь к спасению – так сказал своим окровавленным ртом отец…

Уже совсем рассвело, когда их лодка достигла берега и заскрежетала носом по гальке. Лишь тогда Кирион и Филомена проснулись. Длиннобородый незнакомец помог им вылезти из лодки и повел к хижине, искусно выстроенной из плав! ника и крытой высохшими бурыми водорослями. Поблизости стояло еще несколько хижин, и рядом с одной из них дымился очаг и виднелась сделанная из жердей сушильня, вся увешанная рыбой… Таким предстало перед ними место, где прошли лучшие годы их жизни, – рыбацкая деревушка на берегу острова Патмос. Тут жили люди из христианской общины, созданной герондой Иоанном – тем самым черным, почти как мавр, человеком, который спас их и привез сюда.

Здесь Кирион и Филомена пробыли пять лет, не зная, что отец Кириона погиб в ночь их побега. Его до смерти забили пираты, разъяренные тем, что он помог бежать двум юным пленникам – товару, который высоко ценился на рынке рабов. А мать Филомены вскоре нашли и выкупили ее родственники. И целых пять лет она оплакивала Филомену и Кириона, думая, что те утонули, пока в один прекрасный день они не постучались в дверь ее дома…

Но сколько бы лет ни прошло с тех пор, как они ступили на берег Патмоса, Кирион дословно помнил тот первый разговор с герондой Иоанном, с которого начался их путь ко Христу.

В тот раз, еще толком не зная греческого, они обратились к геронде по-ликийски, и их почему-то не удивило, что он отвечает им, свободно и правильно говоря на их языке.

Разговор начала Филомена, которая всегда была побойчее Кириона.

– Как ты нашел нас посреди моря? – спросила она геронду Иоанна.

– Господь сказал мне, что вы там и ждете помощи, – просто ответил он, как будто речь шла о самых обычных вещах.

– Как? – изумился Кирион. – Как Он сказал тебе про нас?

– Он часто говорит со мною, когда я молюсь. Если вы захотите, тоже сможете услышать Его.

– Услышать самого Бога?! – воскликнули они в один голос, заставив геронду Иоанна улыбнуться.

– Да-да, именно так, – подтвердил он. – Господь и сейчас говорит с вами. Он говорит с каждым человеком – в его сердце. Надо лишь открыть сердце и услышать.

– Открыть сердце и услышать. Ты помнишь, Филомена? – шепчет Кирион, припав к теплому, пыльному боку каменной ладьи. – А я до сих пор не знаю, вправду ли я могу слышать Его? Вот и сейчас – что Он говорит? Чего ждет от меня? Чтобы я сказал матерям: «Бросьте ваших детей львам, потому что Он так хочет»? Но я не могу это сказать. И не только из жалости к детям, а потому, что это – неправда и этим я оскорблю Его, приравняв к ненасытным идолам, требующим жертвенной крови… Помнишь, Филомена, как мы, уже прожив на Патмосе три года и каждый день слушая геронду Иоанна, готовились принять от него святое крещение, но вдруг оба почувствовали не радость, не светлое предвкушение, а тревогу и волнение, словно уже тогда предвидели, что этот шаг вослед за Христом приведет нас в итоге к жестоким испытаниям. И вот перед самым днем крещения я, глупый мальчишка, спросил геронду: «Почему Господь захотел спасти нас? Почему повелел тебе сделать это?» Как будто я так ничего и не понял, ничего не узнал о Господе и Его бесконечном милосердии. Как будто так и не уверовал, что все исходящее от Него есть благо!.. А геронда Иоанн спокойно и терпеливо ответил: «Вот вам ведь было радостно, когда я приплыл за вами? А Господь в тысячу раз больше радовался вашему спасению. И так Он радуется и ликует о каждом спасенном». О каждом, Филомена! Даже о каком-нибудь отпетом грешнике! Как же я посмею думать, что Он желает страшной гибели нашим невинным детям, что хочет видеть в львиных пастях непорочных младенцев, которые по своей несмышлености не могут ни отречься от Него, ни исповедать верность Ему?.. Я не устрашусь львиных клыков, Филомена. Но младенцы-то Ему зачем? Зачем?..

Царапая щеку о шершавый бок каменной ладьи, Кирион опускается на колени, бьет искалеченной рукой по пыльной земле и твердит в такт этим ударам:

– Зачем? Зачем?..

А за склоном холма его ударам вторят неумолкающие молотки плотников-рабов, строящих арену для будущих игр.

В тот день Кирион достал из тайника ящик со свитками и прибавил к своей записи:

«Что есть истина, Господи? И что есть истинная вера? Я содрогаюсь при мысли, что мои близкие станут жертвами кровавой трапезы. Но никогда, Господи, я не верил с такой силой в Твое милосердие. Ведь это Ты умягчил сердце императрицы-язычницы и вложил в ее уста слова спасения.

Но если уж, Господи, страдания все же необходимы для доказательства нашей верности, пусть все они достанутся мне, и я приму их с радостью и пролью свою кровь, как изливают благодарность. Ведь так же и Ты принял горькую чашу из руки Твоего Отца, чтобы пострадать за нас и смыть Твоей святой кровью наши грехи и открыть нам двери в Царство, где не будет страданий…»

4 апреля. Суббота акафиста

Иеромонах Глеб

Низкое вечернее солнце перекрашивает поляну в желто-оранжевые тона, насквозь просвечивает беседку, заставляет ярче гореть рыжий шарф Ивана Николаевича, переливается на волосах Вероники.

Уже несколько минут мы молчим, смотрим на город, далеко видимый с холма. От его глухого, невнятного ворчания отслаиваются отдельные звуки – нервно вскрикивает электричка у платформы, пиликает сиреной скорая, зажатая в пробке, бухает где-то свайная машина. От труб котельных клубами поднимается пар, плывет над городом, тенями стелется по домам, по серой реке. Вспыхивают и гаснут солнечные блики на стеклах машин, ползущих по развязкам… Сейчас я смотрю на город глазами детей, которых выводят и вывозят в эту беседку. Каким равнодушным он должен им казаться! Разве может в этом муравейнике жить сострадание, разве может оттуда прийти помощь!..

Вероника приспускает с плеч пуховик, закрывает глаза, поворачивает лицо к солнцу. Пользуясь этим, Иван Николаевич, не таясь, смотрит на нее, разглядывает, склонив голову набок, – как художник, которому предстоит рисовать портрет по памяти. Он и похож в своем рыжем шарфе и со стриженой головой на бедного художника, а совсем не на уголовника или новобранца.

А я сижу и думаю, что у меня нет друзей. И вот если бы эти двое были моими друзьями – хорошо бы мне было от этого? И какое место они могли бы занять в моей жизни?..

– Ваня… – укоризненно говорит Вероника, словно даже с закрытыми глазами чувствует его пристальный взгляд.

Иван Николаевич сразу опускает голову, смущается, краснеет.

Вероника открывает глаза, берет Ванину руку и смотрит на его часы, вздыхает, встает со своей табуретки. Мне вдруг становится не по себе оттого, что она сейчас уйдет и что мне тоже пора. Впервые не хочется спешить в хоспис. Посидеть бы здесь еще, подышать терпкими запахами травы и мокрого дерева…

– Ника, вы сказали, идет война с болью. – Я сбрасываю оцепенение, тоже встаю, смотрю Веронике в лицо. – Да, верно. И я вижу, как мир раскалывается на тех, кто будет сражаться, и на тех, кто надеется отсидеться. И еще на тех, кто готов позорно сдаться.

– О чем вы? – Вероника набрасывает пуховик на плечи, и в ту же секунду со стороны города набегает тень, гасит золотые краски на поляне.

– Слышали, наверное, что собираются закрывать хосписы? – говорю я.

– Слышала, но не верю. Не хочу верить. – Ника опять лезет в карман за сигаретами, но, не достав ни одной, сжимает пачку в кулаке. – Нет, невозможно, они не посмеют…

Она как будто хочет еще что-то сказать, но говорит только «мне пора», делает шаг из беседки и уходит, шурша травой. Иван Николаевич тоже встает. Мы оба смотрим Веронике вслед. Солнце выходит из-за тучи, светит ей в спину и долго трогает ее светлые волосы – даже когда она уже идет по тропинке в еловом бору – такая маленькая среди вековых стволов, под нависающими в сто ярусов черно-зелеными лапами.

– Это так хорошо… – слышу я голос Ивана Николаевича.

– Что хорошо?

– То, что вы тоже узнали… Ну, про Нику… Пусть даже от этого Зорина… Вот я все думаю о ней и не перестаю удивляться, что чудо вообще может существовать в нашем мире. Оно же сделано из чего-то другого… Из другого вещества, что ли…

Он опускается на табурет, но, видя, что я не собираюсь больше садиться, встает опять.

– Отец Глеб, а как же с этой публикацией? – осторожно спрашивает он. – Вы передумали?

Меня окатывает радостной волной – я вспоминаю разговор с Артемием и то, что должен приехать Владыка… Господи! Что за день! Сколько всего!

– Нет, что вы! – говорю я. – Как это «передумал»! Но, возможно, все не так плохо, как казалось. Может быть, у нас появится такой могучий союзник, с таким голосом, который уж точно все услышат!

Иван Николаевич смотрит с удивлением, но расспрашивать не решается.

– Святейший Владыка приедет сюда через несколько дней, – говорю я. – Представляете? Вся церковь повернется лицом к нам, к нашим детям! Трудно сказать, как все будет, но ясно, что заговор молчания уже нарушен…

– Вот как, – бормочет Иван Николаевич, – вот как… Надо же!..

– Иван Николаевич, – поворачиваюсь я к нему, – дорогой мой, я так рад…

– Ну еще бы, еще бы, – кивает он.

– Нет, я о другом. Мне так радостно видеть, что с вами происходит что-то хорошее, что-то новое. Ведь так?

– Так, – смущенно улыбается он. – Это все – Ника! Знаете, она меня будто из тюрьмы вытаскивает, в которой я сам себя чуть не сгноил. И думал, что сидеть мне там пожизненно. А дверь была не заперта! Вот дурак-то!.. Я не знаю… В ней – магнит какой-то… Вы не думайте, что она такая… такая грубая. Я уже понял про нее – она привыкла защищаться. Всегда и от всех. То и дело сворачивается, как еж… Слушайте! Я ведь видел, как она это делает, – как берет на себя боль. Это так тяжело – вы не представляете! И вот она тащит эту ношу одна, потому что просто никто не в состоянии понять – что это и как это! – Иван Николаевич говорит торопливо, возбужденно. – Ах, как хорошо, что вы всё узнали! Как я на вас теперь надеюсь! Вы сможете ее защитить!

– Да как же, Иван Николаевич? Как?

– Не знаю еще… Я ей говорил о вас, а она… Она тоже поймет, зачем вы ей нужны… Хотя у нее такой скепсис к церкви, к священникам – ох, вы бы слышали!.. Но это все – снаружи, это – ее колючки. А внутри она понимает, что ее дар нуждается в какой-то большой защите. Ее слабыми колючками тут не обойтись! А вы про эту большую защиту знаете лучше всех…

Он снимает очки, принимается протирать их концом шарфа и выглядит ужасно смущенным – будто просит о чем-то личном, о чем-то даже нескромном…

– Иван Николаевич… Знаете, я чувствовал, что назревает что-то такое – невероятно важное. И, наверное, дай Господи, я смогу понять – где тут мое место и какой может быть моя помощь… Но сейчас еще не понимаю, не могу вместить это все…

Иван Николаевич все-таки садится, будто ноги не держат его.

– Да, – говорит он, – я тоже не могу. Хотя она мне рассказала уже столько дней назад. А я до сих пор не понял, как с этим жить… Но ясно, что другого пути у меня теперь нет – только к ней, только с ней. Вот даже сейчас – встал бы и пошел. Как завороженный, в самом деле…

Он смотрит в еловую чащу – туда, где в колоннаде стволов скрылась Вероника.

И еще раз наводится резкость в моем объективе, и так же, как я увидел сегодня новую Веронику, передо мной предстает новый Иван Николаевич. Я смотрю сверху вниз на его стриженую макушку и вдруг понимаю, что не такие уж они разные с Вероникой. И даже в чем-то схожи.

…Мы расстаемся у входа в хоспис. Иван Николаевич семенит вниз по крутой дорожке, останавливается, оглядывается, энергично машет зажатой в кулаке вязаной шапкой, улыбается. Провожаю его взглядом и тоже невольно улыбаюсь – вот дает мой Иван Николаевич!..

Спешу к себе в храм, но едва начинаю подниматься по главной лестнице, на меня с тяжелым топотом скатывается главврач хосписа Яков Романович Костамо – огромный, тяжелый и, как обычно, весь пунцовый – с краснотой, переходящей с лица на обширную лысину. За ним мелким горошком сыплются по лестнице два администратора из АХЧ. Я уже собираюсь отскочить в сторону и дать им дорогу, но, оказывается, Яков Романович спешит по мою душу. Он резко останавливается, для чего ему приходится схватиться за балясину перил и пережить рывок грузного тела, набравшего крейсерский ход.

– А-а, вот вы где! – густым басом рычит Костамо. – Я вас обыскался!

Даже едва зная этого человека, легко представить, что ярость – его естественное состояние. Кажется, он вечно преследует врагов и уж если настигнет кого, то бедняга будет как минимум четвертован на месте. Насколько я успел заметить, стиль руководства Якова Романовича на зависть энергичен и прям. Любые попытки подчиненных объяснить ему что-либо или просто ответить на его же вопрос сразу на третьем-четвертом слове пресекаются окриком «насрать!». Допустим, Яков Романович, зажав в углу кастеляншу, выясняет, почему не хватает белья. В ответ кастелянша пищит: «Счетчики воды меняли, прачечная полдня не…» «Насрать на счетчики! – гремит главврач. – Я спрашиваю, где белье?!» При всем при том трудно не видеть, что службы хосписа работают на пределе самоотдачи и все здесь вычищено-вылизано настолько, насколько это возможно в старом, ветшающем здании.

Со мной Яков Романович, конечно, ведет себя по-другому и именует «батюшкой», хотя это обращение часто звучит иронично, а то и вовсе застревает в его мясистых устах.

– Ну что же вы, бать… Что ж вы молчите! – нависает надо мной главврач.

– О чем молчу? – не понимаю я.

– Да как же! Митрополит к нам собирается! Мне звонят из вашей Патриархии, а я как дурак: «Чего? Куда?»

– Да вот же, я как раз хотел…

– Эх, батюшка-батюшка, вам ли не понимать! – гудит главврач. – Это ж такая подготовка, а у нас всего неделя – шутки, что ли!

В уголках его толстых губ скапливается белесая пенка. Но он знает про это и часто вытирает рот носовым платком – пунцово-красным, в тон его лицу.

– Яков Романович, – я невольно отстраняюсь от пышущего жаром главврача, – вам-то зачем беспокоиться? Протокольный отдел Патриархии все сделает. У них эти визиты отработаны так, что…

– Эх, бать… В том-то и дело! Они мне всю клинику раком поста… э-э… в смысле, вверх дном перевернут и не спросят. Только скажут: «Отойди, дядя, не мешай…» Да вы в храм свой пойдите, они уже там.

– Кто?

– Э-э, святая вы простота, ничего не знаете! Бригада там работает!.. А мне уже список прислали – чего я должен обеспечить… Вы уж, дорогой мой, держите в курсе, раз такое дело. Вот, допустим, министра я понимаю, как принять. Или комиссию. А тут… Не знаю ведь я этих ваших… нюансов… Так что давайте советоваться!

– Хорошо, конечно…

Я бегу в храм. Какая еще бригада? Но меня хватает за рукав один из администраторов АХЧ:

– Отец Глеб, я насчет меню.

– Меню?..

– Ну насчет трапезы. Нас предупредили, трапеза – обязательно. С продуктами ваши помогут, сказали, без проблем… Но вот само меню… Наши-то повара не знают… Пост же вроде… Водка, например, – он нервно сглатывает, – она постная или как?

– Погодите. Давайте позже…

В храме необычно светло – ярко горят несколько софитов на треногах, безжалостно высвечивая обшарпанность стен и облезлость иконостаса. По стенам пляшут красные точки от лазерных рулеток, которыми два молодца в оранжевых комбинезонах обмеряют храм вдоль и поперек, заносят цифры в блокноты. Увидев меня, один из них деловито подходит и без всякого предисловия осведомляется:

– Вы настоятель? Надо решить, где трубы пройдут.

На его комбинезоне красуется нашивка – черная хризма[15] и вокруг нее буквы «Храмстрой».

– Трубы? Вы о чем?..

– Велено добавить вам отопление. Тут встанут шесть конвекторов, и в алтаре – еще два. – Оранжевый молодец пальцем показывает на стены, на дверь в алтарь. – От внутренней системы не запитаемся, не потянет. Надо кинуть трубы снаружи – от коллектора. Кладка тут – дай боже. Надо понять, где лучше цоколь пройти. Здешний завхоз дал схему. – Он разворачивает передо мной серый лист с подробным чертежом. – Вот смотрите: можно тут и тут. – Он тычет ногтем в чертеж. – За жертвенником, думаю, будет удобней всего.

Я силюсь понять – что где в этом чертеже.

Пару секунд оранжевый ждет, потом заявляет:

– Ну, значит, решили!

– Постойте, – хватаюсь я почему-то за чертеж. – А что вы тут вообще собираетесь делать?

– Я – отопление, – чеканит оранжевый. – А еще отделочники придут. Побелку, думаю, надо. – Он по-хозяйски оглядывает храм. – Пол шлифануть. Иконостас бы подновить, но это уж не знаю, как успеют…

В притворе слышатся возня и кряхтение. Еще один оранжевый «храмстрой» пытается протиснуться в полуоткрытые двери в обнимку с большой коробкой, энергично пихает задом тяжелую створку и, наконец, вваливается в храм.

– Сюда кладем, – молодец с чертежом показывает на простенок у входа.

Следом за первой коробкой вносят еще и еще, у стены растет картонный штабель.

Я решаю немедленно звонить Артемию. Достаю телефон из кармана безрукавки, иду к выходу…

– Да, батюшка, вы уж телефон-то не выключайте, – бросает мне вслед оранжевый, – а то мы вам обзвонились…

Я говорю с Артемием из ризницы. Зорин, к счастью, ушел, только его тяжелый дух все еще висит в воздухе…

– Вот так-то, брат! – В бодром голосе Артемия я улавливаю нотки снисходительности. – Ты, помнится, два года не мог ремонта добиться. Зато теперь… «Блажен муж, который боится Господа, в доме его будет изобилие», – со смехом цитирует он Псалтырь. – Только что Владыка расспрашивал о нашей сегодняшней встрече… Знаешь, похоже, он будет рад-радешенек увидеться с тобой. – Нотки снисходительности в голосе Артемия сменяются нотками ревности. – Он ведь всегда тебя выделял. А теперь даже в таком ключе говорит, что вот, мол, наш Глеб какую прозорливость проявил, какой правильной дорогой ушел вперед всех… Мы визит Владыки на твой приход по высшему разряду готовим – полное освещение, пресса, телевидение. Прогремишь, брат, на всю вселенную! Ты уж подумай, какие правильные слова возгласить с амвона… Э, да мне ли тебя учить! По части риторики я, грешный, всегда на тебя снизу вверх глядел… Ну а на приходе у тебя сделаем что успеем. Лучших людей к тебе послали, в три смены будут вкалывать… Чтоб ты знал, Владыка велел их из Барвихи к тебе перебросить. То есть в резиденции работы остановил – вот, брат, как! Гордись! – заканчивает Артемий, окончательно смешав снисходительные и завистливые нотки.

Впрочем, зря я так – ведь и искреннюю радость за меня можно было уловить в его голосе.

В этот храм я был введен два года назад.

Так же, как сейчас, Великим постом, ранней, слякотной весной я оказался здесь, на окраине Москвы, в трех кварталах от хосписа, в Свято-Никольском монастыре. Тогда начиналось его восстановление, и рабочие нашли лари со старинными книгами, замурованные в тайниках вместе с серебряной утварью и иконами. Несколько дней я работал в монастыре – составлял описи, отбирал все ценное для Синодальной библиотеки, нашел, помнится, уникальный патерик семнадцатого века, два рукописных Евангелия на греческом – таких старых, что и век не определишь, а еще – копию указа Екатерины о закрытии монастыря с чьей-то чиновничьей подписью, которую я поначалу с радостным азартом архивариуса принял за подпись самой императрицы…

В последний день, когда я уже опечатывал находки, ко мне в тесную келейку, заставленную архивными коробами, вошел человек – маленький, щуплый, седой и какой-то весь скособоченный. Я уже видел его раньше среди рабочих, заметил, как неуклюже, с трудом взбирается он на леса, и, помню, подумал, что он слишком немолод для работы на стройке. Но человек оказался не строителем, а бригадиром художников-реставраторов и в те дни осматривал наружные росписи монастырских храмов, решая, есть ли надежда спасти их. Он представился Николаем. На мой вопрос об отчестве отмахнулся – дескать, Николай и Николай, никто по отчеству не зовет. Я обратил внимание на его странную привычку оглаживать несуществующую бороду и подумал, что он расстался с бородой недавно. Сейчас его щеки и подбородок покрывала седая щетина, он то и дело проводил по ней руками и собирал книзу, как делают пожилые бородатые батюшки.

Первым делом Николай спросил, священник ли я, и, получив утвердительный ответ, задумчиво кивнул и надолго замолчал. И в этом его молчании, в напряженной позе кособокой фигуры, в остановившемся взгляде было нечто такое, что я не решался поторопить его. Наконец он заговорил, глядя в пол:

– История странная, сам не знаю, как отнестись… Я всю жизнь в храмах работаю, по фрескам… Верующий, конечно… Внучка у меня. Мы с женой с трех лет ее растим. Дочка и зять погибли – авария. Внучке сейчас семь. Уже полгода у нее СГД. Слышали, наверно? Это не лечится. Теперь она тут, неподалеку, в больнице для таких детей… Жена с ней почти все время. А я не могу. Чуть зайду в палату – плачу. Так жалко, вы не представляете… У вас-то есть детки? Нет? Ну, если будут – дай им Бог здоровья и чтоб никогда такое не пережить… И вот три дня назад – сон. Будто я вхожу туда, в больницу, а там вдруг так светло, чисто. И будто все окна открыты и все двери. И нет никого. Я вроде испугался – куда их всех увезли? Иду. Вот палата, где Даша, внучка… Дверь распахнута. Я вхожу, вижу – Дашка там. А в палате – ни мебели, ни кроватей. Дашка стоит в пустой комнате и будто меня ждет… Пижамка на ней детская – та, из которой давно выросла, а теперь вроде как опять новая и впору… И вот я вижу, что в руках у нее чаша для причастий, потир. А она улыбается так тихо, спокойно и говорит: «Это – для меня». И чашу показывает. И еще раз: «Для меня». И я сразу понимаю: надо ее причастить, об этом она просит… И вот в тот же день узнаю! что нужно ехать сюда, в монастырь, смотреть фрески. Приезжаю, вхожу в ворота. Никого. Поднимаюсь в надвратную церковь и вижу: там вы стоите и в руках у вас – потир, один из тех, что в тайнике нашли. Вы так внимательно его разглядывали, что меня не заметили. А я – тихонько назад. И тут все у меня соединилось. Получается, что вы здесь – один священник на всю округу. И больница здесь рядом, в десяти минутах…

Он наконец поднял глаза и посмотрел на меня.

Я спросил осторожно:

– Вы хотите, чтобы я причастил вашу внучку?

Николай кивнул, продолжая смотреть мне в глаза. В его взгляде не было просьбы, скорее – уверенность, что иначе никак нельзя.

К тому времени я был рукоположен недавно. Дважды в неделю служил в маленькой церкви в Замоскворечье на пару с пожилым опытным дьяконом, на котором лежала большая часть службы, – вот и вся практика. Я как-то сразу смутился и, может быть, даже начал отнекиваться, если бы Николай не завел речь о деньгах:

– Я понимаю, это треба, она денег стоит, я заплачу…

И тогда я торопливо замотал головой, замахал руками – дескать, что вы, какие деньги! Только объяснил, что мне нужно съездить в свой храм, чтобы взять запасные Дары, нужную утварь и облачение.

Он сказал:

– Давайте я тогда хоть за такси… – Полез в карман, но я отмахнулся – потом, потом…

Мы условились, что я причащу его Дашу в тот же день.

Уже уходя, он оглянулся и после еще одной напряженной паузы сказал:

– Извините, а имя ваше как?

– Глеб.

– Отец Глеб, я вот еще что… Я тогда за рулем был. Пристегнутый. А они – нет. Я не проследил… Тяжело это все… – Сгорбился еще больше в низком проеме и вышел из кельи.

И вот уже вечером мы с Николаем шли по коридору хосписа.

В первый раз я вдыхал этот воздух – густой, тяжелый, даже не разделяемый на отдельные запахи, а просто весь давящий, гнетущий. В первый раз слышал отчаянный звон на сестринском посту – тревожно-пустом, потому что сестры ушли к тем, кто позвал раньше.

Я был в рясе и клобуке. Хотя без них вполне можно было обойтись. Но как же, я ведь священник, и это – причастие… Из-под рясы выглядывали и шуршали о подол зеленые бахилы. Я чувствовал себя неловко под взглядами врачей, сестер и детей, встречавшихся в коридоре. Больно кольнуло, что все дети смотрели на меня со страхом. Некоторые и вовсе шарахались, как от черного привидения. Тогда я впервые увидел, что в больнице священник воспринимается почти как вестник смерти. С тревогой думал, что сейчас девочка, которую я должен причастить, тоже отшатнется от меня и, может быть, даже от самого причастия…

На груди у меня висела старинная, почерневшая серебряная дароносица, которую мы с молитвой собрали вместе с дьяконом. Он было хотел сопровождать меня, но я сказал, что сам справлюсь.

Перед входом в Дашину палату я остановился, коротко помолился и толкнул дверь. Сердце колотилось так, что я невольно придавил его дароносицей, чтобы утихомирить.

Верхний свет в палате не горел. Слабая лампочка над входом не могла рассеять сгустки теней в углах. Черно-серое небо и черные верхушки елей за окном едва угадывались. Я вдруг словно увидел со стороны, как вхожу в своей черной рясе в эту комнату и делаю здесь все еще темнее. В палате стояли три пустые кровати. Две из них были заправлены, на третьей лежал свернутый матрас. На четвертой ровно, как по стойке смирно, лежала Даша, до груди укрытая одеялом с отвернутым краем белой простыни. Я разглядел: на девочке была белая футболка с короткими рукавами, руки, почти такие же белые, вытянуты поверх одеяла, бледное лицо с закрытыми глазами обращено к потолку. Даша казалась частью аккуратно заправленной постели.

Рядом на стуле, склонившись и уперев локти в колени, сидела женщина в накинутом на плечи белом халате. Услышав, что мы с Николаем вошли, она обернулась. Черты ее лица показались мне восточными – темные брови под темной челкой, черные глаза, крупный нос. Она посмотрела на меня, потом на Николая. Ничего не говоря, качнула головой.

– Опоздали, похоже, – услышал я сзади голос Николая.

И в этот момент Даша зашевелилась. Под одеялом обозначились согнутые колени. Легко, словно кто-то толкнул ее в спину, она села на кровати. Взгляд открывшихся глаз был обращен на меня. То, что секунду назад она лежала, сливаясь с белой постелью, теперь казалось игрой в замри-отомри – будто, подглядывая из-под полусомкнутых век, она только и ждала, когда я войду, чтобы сразу «отмереть». Я увидел, что на голове у нее тонкая вязаная шапочка. Не сводя с меня глаз, Даша поправила выбившуюся из-под шапочки прядь рыжих волос. Я разглядел на ее лице россыпи веснушек – тоже, вероятно, рыжих, но сейчас, при этом тусклом свете – бледных, едва заметных. Ее внимательный, но тихий и спокойный взгляд и это движение, которым она поправила волосы так просто и буднично, в одну секунду изменили все – мрачное, темное, болезненное напряжение исчезло. Так бывает во время пробуждения, когда стряхиваешь плохой, тревожный сон.

Дальше я все делал тоже просто и буднично. Взял из оцепеневшей руки Николая свой баул, достал оттуда парчовый плат и покрыл им пустую тумбочку рядом с Дашиной кроватью. Потом снял с шеи дароносицу и поставил ее на плат. Рядом положил небольшие аналойные крест и Евангелие. Достал из баула черную епитрахиль и надел ее. Надел и замотал шнурами поручи.

Женщина, не говоря ни слова, поднялась со стула и встала рядом с Николаем. Мне показалось, она обошла меня с опаской, сохраняя бо́льшую дистанцию, чем нужно.

Даша сидела на кровати с прямой спиной, держа руки на согнутых коленях. Я видел, какая у нее красивая, по-балетному длинная шея, продолжающая стройную линию спины. Она смотрела на меня с каким-то безграничным доверием, а когда я приблизился, прикрыла глаза и опустила голову. Она наперед знала, что нужно делать. Я накрыл ее епитрахилью и лишь теперь нарушил молчание, произнеся разрешительную молитву. Так же спокойно и просто Даша поцеловала поднесенные мною крест и Евангелие. С молитвой я раскрыл створку дароносицы, положил в маленький потир частицы Тела с Кровью Христовой… Даша сидела все так же прямо, держа ладони на коленях, но стоило мне тихо сказать: «Руки…» – и она сразу поняла, сложила руки на груди крестом. И тогда я прочел «Верую, Господи, и исповедую…» и «Вечери Твоея тайныя…» и причастил ее. А она коротко вздохнула и легла на кровать, но теперь – на бок, положила ладонь под щеку и закрыла глаза – тихо и спокойно, как усталый человек, наконец добравшийся до постели.

А я неторопливо причастился сам, опустошив чашу, потом собрал всю утварь, направился к двери и, прежде чем выйти, остановился перед Николаем и его женой. Они стояли в оцепенении – кажется, так и не шелохнулись за все время. Оба смотрели мимо меня – на спящую Дашу.

– Помоги, Господи, – сказал я им и вышел из палаты.

В коридоре меня догнал Николай.

– Отец Глеб, отец Глеб, – твердил он и пытался что-то сунуть мне в ладонь.

Я молча замотал головой и, наверное, посмотрел на него так, что он смущенно отдернул руку.

Николай был вроде как не в себе, шел рядом и вполголоса бормотал:

– Да что же это… Да как же…

И вдруг с какой-то необычной для него решительностью шагнул вперед и заступил мне дорогу.

– Погодите… Тут вот что… Тут же храм. Только в нем никто не служит… Пойдемте, я покажу.

В тот раз я не запомнил дорогу. Я шел и удивлялся тому, что дети в коридорах теперь почему-то смотрят на меня без страха. Потом понял, что, наверное, просто улыбался. Я чувствовал себя странно. Как поется в псалме, «был как бы видящий во сне». Происходило что-то необыкновенное, и я был частью этого необыкновенного, но воспринимал все как должное – спокойно и радостно. И когда мы вошли в пустой храм, почувствовал, что меня здесь ждут. У икон теплились лампадки, в нишах горели неяркие лампы, было чисто и даже сглаженные временем каменные плиты пола казались влажными, будто кто-то только что закончил уборку. Позже я узнал, что здесь время от времени наводит порядок Нина Львовна – пожилая верующая санитарка, она же покупает масло и следит за лампадками – сама, по зову души. И то, что этот пустой храм без священника, без прихожан был необъяснимо обжитым, я расценил тогда как продолжение чудес.

Николай оставил меня одного. Я прошел в алтарь и увидел, что там тоже чисто. Жертвенник, престол и вся утварь на них покрыты белыми простынями, и, заглянув под простыни, я увидел, что все на своих местах… Никогда и никуда я прежде не входил с таким полным, несомненным чувством, что пришел домой. И не просто пришел – вернулся!

Я спустился с солеи и встал в центре храма. Воздух казался густым и искристым, будто я стоял в стеклянном шаре с золотыми блестками и был весь окутан мерцающим облаком радости. И все, что случилось со мной сегодня, все события, которые можно описать словами, были лишь малой причиной для этой радости. А другие – главные и неизмеримо большие ее причины не имели ни имени, ни числа, никакого объяснения, никаких поводов, никакой связи с привычным миром. Впервые я почувствовал эту радость, изливающуюся ниоткуда. Будто в самом себе открыл ее источник. И весь мой путь сюда, в этот пустой храм, был лишь путем к простому откровению: чудо – не событие, не явление, не сенсация. Самое большое чудо – незримо, неизъяснимо, оно – внутри, в новых, невероятных ощущениях. Будто кто-то берет тебя за руку, и ведет во тьме, и снова отпускает. Ты можешь не осознавать цель и смысл этого сопровождения, но саму руку ощущаешь ясно, определенно, несомненно. Я еще не знал, какими сложными могут быть отношения с незримым миром, как много тревог, сомнений, недоступных пониманию тайн мерцают там, за туманной пеленой, – все это будет позже. А в тот миг я был подхвачен горячей волной радости из-за посланной мне благой вести, словно кто-то тихо говорил мне: я – есть, я – здесь, я – с тобой, я – за тебя…

Я хотел молиться, но ум метался от одной молитвы к другой, и я не мог понять, какая из них сейчас нужна, расплакался и только твердил слова, которые, оказывается, звучали во мне все это время, не помню с какой минуты: «Талифа куми… талифа куми…»[16]

Даша умерла через два дня. Все это время она мирно спала, а просыпаясь, была тиха и спокойна, немного ела и снова погружалась в сон, словно отсыпалась после тяжелой работы или трудной дороги. И на третье утро не проснулась… Позже я узнал от врачей, что так бывает с некоторыми детьми – в редких случаях им даруются тихие, спокойные последние дни или хотя бы часы. Как и почему нисходит на них эта милость – никто не знает.

…Благословение служить в этом храме я получил от Владыки. Но, давая его, Владыка не догадывался, что я обрету здесь дом и буду отдавать ему все время и все силы.

Я возвращаюсь в храм, подхожу к оранжевому бригадиру, который перебирает в картонной коробке какие-то трубки и краны.

– Пожалуйста, соберите ваших людей. Всех, кто будет здесь работать, – говорю я ему.

Он смотрит удивленно, но, помешкав, говорит другим оранжевым, которые возятся в разных местах храма:

– Так, подошли все.

Потом достает телефон, набирает номер и говорит:

– Толя, подойди-ка сюда, в церковь. И Рашид пусть с тобой идет…

Через минуту в центре храма стоят десять человек.

Я поднимаюсь на солею и говорю им:

– Дорогие мои, прежде всего, примите благодарность за то, что будете облагораживать наш храм. Не первый год я мечтаю сделать его теплым, и вот, наконец, свершится!.. А сейчас, пожалуйста, выслушайте краткие молитвы перед началом доброго дела…

Я вижу, как рабочие переглядываются с недоумением.

– Уважаемый, – раздается неуверенный голос, – не все тут христиане…

Это говорит высокий дядька с седым ежиком и густыми черными бровями. Рядом с ним стоят два чернявых парня, помоложе.

– Мусульмане? – спрашиваю я.

– Мусульмане, да, – отвечает высокий.

– Это ничего, – говорю я как можно приветливее. – Господь у нас один. А послушать добрые слова – не грех. В конце концов, вы собираетесь сделать лучше наш православный храм. Здесь мы молимся о больных детях. Хорошее дело уж точно не грех.

Высокий задумчиво качает головой, но ничего не говорит.

Я читаю предначинательную молитву, сто третий псалом и «Благослови, Господи, и помоги мне, грешному…». Вижу, как все рабочие, кроме мусульман, крестятся на слове «аминь», и удовлетворенно говорю:

– Ну вот, спасибо вам, дорогие. Буду рад, если кто-то из вас придет ко мне на исповедь и сподобится причаститься в этом храме…

Я уже собираюсь сойти с амвона, но высокий мусульманин опять подает голос:

– Простите, уважаемый… Можно мне тоже сказать?

Несколько секунд он двигает бровями, смотрит вверх, потом громко восклицает:

– Иншалла![17]

– Ну хорошо, – с улыбкой говорю я. – Теперь уж точно все у нас получится…

На этих словах в дверях храма появляются новые трое. На них мокрые дождевики с капюшонами. Они вносят в храм что-то большое, обернутое слоями пузырчатой пленки. И через миг я понимаю, что это – распятие.

Грузчики останавливаются у входа. Двое идущих позади осторожно опускают основание креста на пол. А передний, подставив плечо под перекладину, продолжает поддерживать крест и вопросительно смотрит на меня. Я не сразу соображаю, что делать с распятием. На помощь приходит оранжевый бригадир. Он указывает на центр храма и говорит:

– Давайте пока тут положим.

Распятие кладут прямо напротив Царских врат, головой к ним. Один из грузчиков, так и не сняв капюшон, подходит ко мне с какими-то мятыми листками, спрашивает, кто отметит доставку. Видя мое замешательство, оранжевый бригадир берет листки и расписывается в них.

Как-то сразу я чувствую, что неимоверно устал за этот бесконечный день и едва держусь на ногах. Я встаю на колени возле распятия – не чтобы молиться, а просто от усталости, и пытаюсь разглядеть через слои упаковочной пленки руки, плечи, лик… И скорее догадываюсь, чем вижу, что фигура Спасителя исполнена в средневековой византийской манере – примитивно, условно, с нарушенными пропорциями… Три года назад Владыка служил молебен у такого же точно распятия в древней тесной монастырской церкви. Было людно, душно, и посреди службы Владыке стало плохо, а я подхватил трикирий, падающий из его руки… Неужели он запомнил тот случай и распорядился привезти в мой храм именно такое необычное распятие?.. Что же – еще один добрый знак?..

Грузчики уходят и вскоре возвращаются, неся тяжелое основание – голгофу, ставят в ногах распятия… Если Святейший собирается дать моему приходу ставропигию, значит, этот крест мы будем водружать на особой, торжественной службе… Ох, Господи, помилуй мя, грешного!..

«Алеша! – вдруг вспоминаю я. – Ведь я обещал ему еще прийти сегодня!..»

Алеша спит. В его палате – никого. Я сажусь в кресло, стоящее у стены. Здесь – удобная новая мебель, купленная, как я понимаю, по особому заказу… В такое кресло было бы незазорно присесть и самой вице-премьерше.

Алеша дышит неслышно. В этой большой полупустой палате, в бледном свете ночной лампы он выглядит еще более худым, совсем бестелесным и таким отчаянно одиноким, покинутым!.. Хотя, конечно, я знаю, что каждые четверть часа к нему заглядывает дежурная сестра… Кто сегодня на первом этаже? Может быть, Ника?..

По экрану монитора возле Алешиной кровати бегает голубая точка, взлетая ритмичными уголками-систолами. Пульс – пятьдесят пять… Пятьдесят шесть… Пятьдесят пять… Я сползаю в кресле поглубже, кладу затылок на мягкий валик, закрываю глаза…

Вот бы и мне увидеть Алешиного ангела!.. Палата, кровать, монитор с цифрами, штатив с капельницей… И опять – кровать, монитор, капельница, повторенные отражениями в черном окне. Все останется таким, как сейчас. Только прибавится фигура в белом одеянии – такая, как рисует Алеша. Не сияющая, не парящая над полом, без нимба и крыльев. Просто худощавая, высокая фигура в белой рубахе до пят, со светлыми волосами, постриженными по старинке в кружок. Будет стоять, склонившись к Алеше, медленно повернет голову, увидит меня…

Что я прочту в его глазах? Что скажу ему?..

Уже в полусне поднимаю руку для крестного знамения, крещусь, не открывая глаз, и замираю, прижав сложенные пальцы к плечу.

7 апреля. Благовещение

Вероника

Я вижу: взлетающие смычки, блеск скрипок, длинные ловкие пальцы на струнах, золотое сияние на трубах и валторнах. Я слышу: оркестр настраивается. Клубятся звуки – пока непонятные. Но уже можно предугадать, какой будет музыка, пока что растворенная в хаосе настройки… Впервые я слышу эти звуки не со стороны, не из зала. Сегодня я – в оркестре. Скоро начнется музыка, и первые такты – мои. Эта симфония открывается переливами моей арфы. Я волнуюсь, потому что не знаю, не уверена – умею ли играть на арфе. Но кажется, это легко – просто пробежать пальцами по струнам, просто погладить, приласкать их, а уж арфа сама поймет, как ей запеть, ведь она – самая умная из инструментов… Ну разве что рояль умнее. На сцену, на оркестр дают полный свет. Цок-цок-цок – где-то вверху дирижерская палочка о пюпитр. Хочу коснуться струн. Но руки не двигаются. Только теперь я понимаю, что струны проходят прямо сквозь мои руки. И что все мое тело пронизано струнами арфы. Я пытаюсь увидеть себя, но и голову не повернуть, не наклонить – лицо, виски, шея тоже проткнуты струнами. С ужасом понимаю: если арфа заиграет – какая это будет боль!.. На лицо ложится тень – кто-то подходит ко мне. Скосив глаза, вижу седовласого человека во фраке – дирижера. Мне страшно. И стыдно, что я всех подвела. Я не понимаю, как это случилось со мной, кто и как сможет теперь освободить меня, вынуть из меня струны?! Дирижер склоняется ко мне. Кажется, он удивлен и раздосадован тем, что я пропустила вступление. Смотрю на него и взглядом пытаюсь оправдаться, показать мой ужас, закричать одними глазами: «А как?! Как мне играть?..» Тогда дирижер поднимает руку, и я вижу, что дирижерская палочка не просто зажата в его пальцах – ладонь проткнута ей, словно длинным шипом, а он просто придерживает ее большим и указательным пальцами, стараясь показать, что все в порядке. Но по запястью течет кровь, и с другой стороны ладони торчит конец палочки, тоже окровавленный.

– Ну что ты? – тихо говорит дирижер. – Что ты?.. Ничего не поделаешь, все равно надо играть.

– Ну что ты? Что ты?

Комната криво выплывает из сна – искаженная и чужая, будто кто-то тянул за углы и сделал все сикось-накось… У меня опять жар?..

– Ну что ты?..

Это Дина. Она со мной уже третью ночь.

– Опять ты стонала… И что за ужасы тебе снятся?

– Ох, и говорить неохота… Такая белиберда… Сколько времени?

Задираю голову, чтобы увидеть часы над изголовьем. Но комната начинает вертеться, и часы уплывают – не догнать… И когда я уже перевешу эти дурацкие часы!..

– Полшестого. – Дина кладет ладонь мне на лоб. – Вроде не горячая…

– Тебе скоро в хоспис?

– Не. Выходная сегодня.

– Так что ж ты! Езжай домой…

– Дом у меня в Казани, – печально говорит Дина. – А в эту мою общагу… Глаза б ее не видели!

Дина подходит к окну, смотрит в темное стекло. В нем отражается моя комната в розовом свете. В дальнем углу горит лампа с накинутой на нее розовой шалью – не моей. На Дине – серый мужской халат, висящий у меня в ванной еще со времен Дэвида.

– Белиберда – татарское слово, – задумчиво говорит Дина.

– Да? А что означает?.. – Глаза у меня слипаются, но засыпать боюсь.

– Не знаю, – пожимает плечами Дина. – Вроде то же самое… Дома у нас по-русски говорили. Только бабушка иногда лопотала по-татарски, и то когда сердилась…

– Скучаешь по своим?..

– Да так… Родителей уже нет. Дочки замужем, у них своя жизнь… И у папаши ихнего – тоже своя…

Длинным рукавом халата Дина стирает со стекла матовый островок, запотевший от ее дыхания. За окном уже можно угадать желтую рассветную полоску.

– Дин, давай еще поспим…

– Ты спи, а я привыкла рано…

Третью ночь, с тех пор как я заболела, мучает меня проклятый оркестр… Осторожно заглядываю в сон, не отпуская явь далеко, чтобы сбежать в случае чего. Но во сне вроде бы тихо, пусто, и я решаюсь остаться там…

Разлепляю веки. Передо мной открытая печь с кипящим в ней золотом – это Дина не задернула шторы, и солнце заливает комнату. Сразу зажмуриваюсь. Под веками горит золотой орнамент на красном фоне – как парчовое шитье на красном шелке… Когда-то я читала про художника, который делал из этого картины – смотрел на солнце, потом закрывал глаза, запоминал узоры и рисовал. Картины раскупали, а критики писали, что они по-особому завораживают. Помнится, эту историю я вычитала в учебнике по психиатрии. Только к чему она там была, не помню… Шарлатанство это чистой воды. Не картины, конечно, а психиатрия. Не более наука, чем гадание по лягушачьим кишкам. Невозможно препарировать душу, как лягушку!.. Ох, всегда у меня с утра сумбур в голове!.. Белиберда…

Ослепляющий свет гаснет, и я открываю глаза. Дина задергивает шторы.

– Дин, сколько я спала?

– Четыре часа.

Дина уже одета, на ней красная кофта и серые брючки. Я раньше не замечала, что Дина вообще-то довольно стройная… Неужели и я выгляжу в больничной робе как кулема?

Сажусь в кровати. Мне намного лучше. Из кухни пахнет чем-то вкусным, молочным. На тахте, где спала Дина, сложены в уголке простыня, подушка и плед.

Дина подходит с градусником:

– Давай-ка померяем.

Хочет сунуть градусник мне под мышку через вырез футболки.

– У-у, мокрая вся, вспотела как! Это хорошо. Переодеться надо.

Она откладывает градусник, выдвигает ящик комода – освоилась у меня. Достает чистую футболку и, держа ее наготове, подходит ко мне, чтобы переодеть. Но я беру футболку из ее рук.

– В душ пойду.

– Какой душ! Вчера было тридцать девять! С ума сошла?..

– Это без душа я уже с ума схожу… Ничего, мне лучше сегодня.

В душе делаю такую горячую воду, какую только могу выдержать. Верчусь под обжигающими струями, заслоняюсь от них ладонями. Почему я заставляю себя терпеть? Не могу до конца объяснить даже себе. Но так было всегда… Помню, лет в десять жила с мамой на даче. За дачами в овражке был малинник. И мы всей ватагой паслись в нем каждый день. Самая спелая малина росла на дне овражка вперемешку с гигантской жирной крапивой. Никто туда не решался лезть. А я лезла, да еще в открытом сарафане. Там можно было рвать ягоды горстями. Сок тек по рукам, крапива жгла мне плечи, локти, подмышки, кусала за ноги, и от этого малина казалась еще слаще. Я шла домой объевшаяся малины, вся в красных волдырях. Другие дети смотрели на меня как на чокнутую… А я не чокнутая, и мне не нравится, когда больно, но это… Это какой-то азарт, желание доказать себе и всем, что я сильнее боли, что могу ее покорить, подчинить. И малина казалась такой сладкой не потому, что жгла крапива, а потому, что ягоды были только моими, а крапива охраняла их для меня!

Может быть, мое желание стать сильнее боли подстегивало и то, что в детстве я была мелким худым задохликом, и меня до злых горячих слез ранило жалостливое сочувствие взрослых и пренебрежение сверстников. Я никому не спускала ни одной, даже самой ничтожной обиды, первой лезла в драку и дралась, как звереныш, – остервенело, безжалостно, презирая дворовые правила «ногами не бить» или «до первой крови». И с гордостью замечала, что со мной боялись связываться даже старшие мальчишки.

А в институте я писала сначала курсовые, а потом и дипломную по мазохизму. Изучила его вдоль и поперек. Моя увлеченность этой темой вызывала нездоровый интерес сокурсников да и некоторых преподавателей. Но мне было плевать. Зато я поняла, что это – точно не про меня. Никогда и никого я не просила сделать мне больно – даже тех, кому абсолютно доверяла и перед кем раскрывалась вся в самые безумные минуты, когда вообще ничего не стыдно и не страшно… Нет и нет! Я не нахожу в боли ничего хорошего и уж тем более ничего приятного. Дело в другом. Мой азарт покорить и подчинить боль идет от главного, что есть во мне, – от жажды свободы.

В конце концов, что мешает нам быть свободными? Наши страхи. А самый страшный страх связан с болью. Получается, преодоление этого страха – и есть путь к абсолютной свободе… Но, боже, если бы все было так просто!..

От горячей воды и пара кружится голова. Ноги дрожат, подкашиваются. Выключаю воду, сажусь на край ванны, прихожу в себя… Уф!.. Когда же я болела в последний раз? Да никогда! А в выходной когда отдыхала? Не помню… Странное новое ощущение: вот сейчас выйду из душа и опять залезу в постель… Это какая-то не я!..

Через четверть часа я не просто сижу в постели, а еще и с тарелкой манной каши на коленях. Со мной даже в детстве так не бывало! А каша-то какая вкусная!

– Дин! Ты что такое в кашу добавляла?

– Ваниль. – Дина выходит из кухни.

– А у меня что, ваниль нашлась?

– У тебя и манки-то не нашлось, и молока тоже. Сбегала в магазин…

Отдавая пустую тарелку, я на секунду задерживаю Динину руку в своей, тычусь головой в ее плечо, мурлычу:

– Мама Дина…

– Эй, какая я тебе мама! Всего-то на десять лет старше.

– На четырнадцать, – ехидно говорю я.

– Ах ты… – притворно хмурится Дина. – Это вместо «спасибо»!

– Дин… Почему ты со мной возишься? Тебе же и в хосписе этого добра хватает!

– Ну как… В больницу ты отказалась. У нас – нельзя. А тут у тебя… Я как зашла, как увидела, что у тебя – шаром покати, одна вода из-под крана, и лекарств никаких… А тебя колотило так, что на кровати подскакивала…

У Дины – круглое скуластое лицо с чистой белой кожей. Замечаю, что она уже подкрасилась – незатейливо, но и не безвкусно, разве что помада ярковата для ее тонких губ. В Дине мне больше всего нравится, что под напускной строгостью легко угадывается ее добродушие.

Дина уносит тарелку на кухню. В комнате светло – шторы уже раздернуты. Солнце косым ромбом лежит на стене рядом с кроватью, захватывает угол большой картины без рамы – наглой Дэвидовой мазни, которую он считал абстрактной живописью.

Дина возвращается, вставляя в уши фонендоскоп. Я задираю футболку, даю себя выслушать.

– Чисто все, – задумчиво говорит Дина. – И горло нормальное. И кровь я отвозила – неплохая… Странно. Надо будет решать с карантином. Но я не понимаю…

– Нервная горячка, – говорю я. – Когда-то ставили такой диагноз.

– Нервная… – повторяет Дина. – Тогда мы все должны пластом лежать с этим диагнозом.

– Вот-вот. А ты выходной на меня тратишь.

– Да ладно тебе! – Дина запихивает фонендоскоп в футляр, говорит, не глядя на меня: – Мне вообще-то было интересно с тобой побыть, посмотреть, какая ты.

– И какая?

– Ну… – Дина медлит. – Не такая…

– Не такая, какой меня все считают?

– Ну не все… Хотя, если честно, все. Мне вот тоже непонятно, чего ты всю дорогу ершишься? Многие от тебя по соплям получают вообще ни за что…

– Дин… Мне самой бывает стыдно за себя, правда!

– Ага, стыдно. Что-то не замечала. Все-то ты рвешься показать, какая ты крутая. Если хочешь знать, тебя бы давно сожрали с потрохами, если бы…

– Если бы – что?

– Если бы дети тебя так не любили – вот что. Только и слышишь: Ника да Ника. Где Ника? Когда придет Ника?..

– Когда придет Ника… – тихо повторяю я и сразу вижу узкий коридор вдоль боксов, стеклянную стену, двери на тугих доводчиках, синий ночной свет… Между собой мы называем терминальное отделение вагоном, а боксы – купе. Вижу себя – как выхожу из бокса и бреду по коридору, чувствуя такую слабость и дурноту, что меня швыряет от стены к стене, как в настоящем вагоне, несущемся на скорости…

Я перевожу взгляд на Дину. В ее глазах все еще укор, но потом – сочувствие. И вдруг мелькает мысль: рассказать ей?.. Но нет! И так уже разболтала всему свету! И что из этого будет – неизвестно… К тому же мне неприятен разговор про мою стервозность. Что я могу сказать в ответ? Ничего. Только сокрушенно вздыхаю, понурив голову. Впрочем, и это – больше для вида… Чалма из полотенца сваливается с моей повинной головы. Щупаю волосы – почти высохли. Принимаюсь их расчесывать, взяв щетку с комода у кровати.

– Эх, – машет рукой Дина, – все равно ты какая-то непонятная… Слушай, а еще про Зорина…

– Что про Зорина? – настораживаюсь я.

– Не мое дело, что там у тебя с ним, но и он тоже странный, ей-богу!.. Ты в курсе, что он со священником живет?

– Как это?! – Я замираю со щеткой в волосах.

– Да вот так. Три дня назад, как раз перед тем, как ты в ординаторской без сознания свалилась, мне священник срочно понадобился. Сунулась в его комнатку возле церкви, а там – Зорин. Всклокоченный, полураздетый, какой-то весь разгоряченный, и главное – на коленях перед ним, перед священником. А тот еще сделал вид, что это исповедь у них. Ага! И кушетка там с подушкой… Я-то и не знала, что Зорин в клинике. «Семен Савелич, – говорю, – это вы?» – «Я, – говорит, – но – тсс – никому ни слова!..» Ох не зря про них болтают, про попов… Но наш-то казался такой… нормальный, а вот – на тебе!.. Да и Зорин вроде бы юбочник известный. Ч… их разберет, этих мужиков!

Пытаюсь представить Зорина с отцом Глебом и едва сдерживаю смешок.

Вижу, что Дина хочет еще что-то сказать, но мнется.

– Про Зорина интимных подробностей не знаю… Правда! – на всякий случай говорю я.

– Да нет, я не про то… Я тут твои фотки смотрела. – Дина показывает на книжную полку, где растыканы между стеклами фотографии: все больше веселые пляжные компании, моя прежняя полузабытая жизнь. – Этот красавчик, который везде с тобой, он кто?

– Да так, пажень один. – Я собираю волосы в хвост, резинку держу во рту. – Ижраильтянин иж Иерушалима.

– Ого! А ты с ним… – Дина деликатно замолкает.

– Пять лет.

Я тоже смотрю на фотографии. Тогда еще было принято их зачем-то распечатывать. Впрочем, что значит «тогда»? Всего пара лет прошла.

– А это вы где?

– Ох, – вздыхаю я, – везде. Ибица, Гоа, Занзибар, Фуэртевентура…

– Ух ты! Я и не слыхала… А он вообще кто был?

– Почему «был»? Он и теперь есть, я надеюсь… Немного художник, немного музыкант, немного философ… Никто, в общем… И я с ним была никем.

– А он, что ли, из наших, из уехавших?

– Да нет. Тамошний, коренной. По-русски, кстати, ни бум-бум.

– И на каком же вы?..

– На английском, – вздыхаю я.

– А сейчас?

Я пожимаю плечами.

– А расстались почему?

Я улыбаюсь – мне забавно видеть, как в Дине борются деликатность и любопытство. Но Дина толкует мою улыбку по-своему:

– В другого влюбилась?..

– Да нет… Наверное, мне слишком понравилось быть никем. Настолько, что я уже стала забывать, кто я.

Дина вздыхает. Мои туманные ответы ее не устраивают. Не так должны подруги рассказывать о своих бывших. А мы ведь теперь вроде как подруги… Но мне совсем не хочется вспоминать, как мы расстались с Дэвидом и каким жестким было мое возвращение в себя – как аварийная посадка самолета…

– А родители твои где? – Дина неохотно меняет тему.

– В Канаде. Отбыли на ПМЖ. А я не захотела. Для меня тогда весь мир был сплошным ПМЖ. А сейчас – тем более не хочу. Куда мне отсюда?..

«Динь-дон, динь-дон», – гремит из-под кровати так, что Дина отскакивает:

– Это что еще?..

– Ох, да это звонок беспроводной у меня под кроватью валяется… Кого еще принесло?

Я спускаю ноги из-под одеяла, но Дина придерживает меня за плечо:

– Лежи! Открою…

Слышно, как Дина возится с замком, а через пару секунд в комнату вплывает из коридора огромная – должно быть, метровая – ветка белой лилии с пятью или шестью раскрывшимися цветками. Еще не успевает показаться тот, кто ее несет, а комнату уже наполняет мощный запах – густой и сладкий, как сироп. Я узнаю знакомый серый в елочку рукав пальто, потом показывается намотанный в три ряда рыжий шарф с торчащей из него маленькой стриженой головой, вспыхивают солнечные блики в стеклах очков…

– Ванечка! – смеюсь я. – Ты становишься человеком-сюрпризом!

– Приятным, надеюсь? – Ваня останавливается на пороге, держа лилию перед собой как олимпийский факел. В левой руке у него пакет с мандаринами – три кило, не меньше!

Опережая Ваню, в комнату протискивается Дина, с удивлением разглядывает гостя:

– Ух ты, что за явление Христа народу?

– Не Христа и даже не архангела, – широко улыбается Ваня. – Но тоже с доброй вестью. – Он продолжает держать лилию на вытянутой руке. – Куда бы это?..

– Только на балкон! – зажимает нос Дина. – А то через пять минут мы все в коме будем!

– Дина Маратовна, познакомься, это Ваня – мой… Мой сердечный друг, – сама не знаю, почему так сказала.

Смущенно потупившись, Ваня ставит у двери пакет с мандаринами, сверху кладет лилию, исчезает в коридоре и вскоре появляется без пальто и ботинок, но по-прежнему в шарфе, да еще и с красным клоунским носом на резинке.

– Вань, – хохочу я, – да ты подготовился!

Дина поджимает губы, пытаясь сдержать улыбку, а сама косится на лилию:

– Если вы и правда хотите это химоружие в комнате оставить, то я пошла!

Ваня тычет пальцем в свой поролоновый нос.

– Сударыня, – гнусавит он. – Могу уступить вам этот противогаз.

В ответ Дина досадливо машет рукой.

Пока она одевается в коридоре, мы с Ваней смотрим друг на друга, продолжая улыбаться. Дина заглядывает в комнату. На ней красное пальто, красные сапоги и розовая вязаная шапка.

– Ну-ка, сердечный друг, платок мне подай, – обращается она к Ване. – Не хочу топтать, мыла я тут…

Ваня не сразу понимает, что речь идет о розовой шали, накинутой на лампу в дальнем углу. Он берет шаль и, развернув ее, подходит к Дине:

– Разрешите, сударыня…

Секунду Дина колеблется, но все же поворачивается спиной, и Ваня галантно, с полупоклоном, накидывает шаль ей на плечи.

– Мерси, сердечный друг, – уже не сдерживает улыбку Дина. И, уходя, бросает: – Ну, детсад!..

– Ваня, ты как мою квартиру нашел?

– Я на той неделе провожал тебя – не помнишь?

– Помню, что не до квартиры.

– Ну я со двора посмотрел, какое окно зажглось, и вычислил. – Ваня снимает клоунский нос и сует в карман. – А ваза есть?

– Вазы нет. Посмотри что-нибудь там, на кухне.

Он идет на кухню и через пару минут возвращается с бутылкой из-под шампанского, наполненной водой, ставит ее на подоконник и водружает в горлышко лилию. Солнце просвечивает белые лепестки, превращая их в матовое стекло. Сиропный дух в комнате становится все сильнее.

Ваня берет стул, ставит у моей кровати, садится. Разматывает свой огромный шарф, неловко пристраивает его на спинке стула позади себя… Какое-то время мы молчим. Ваня – смущенно, а я – внутренне забавляясь.

– Картина называется «Посещение больной», – наконец говорю я.

Ваня облегченно улыбается:

– Ага… Тогда, может, мандаринчик?

– Не-а. Есть идея получше. Там манной каши не осталось?

Ваня опять отправляется на кухню, гремит там крышками.

– Есть, – кричит он. – Много. И теплая еще.

– Тогда положи мне каши. И себе, если хочешь…

– Хочу! – радостно кричит Ваня. – Только руки помою…

Вижу, как он пересекает коридор и направляется в ванную.

– Эй, – кричу я, – ты там только не смотри ни на что, там все мои девичьи тайны разбросаны!

Мне приходит в голову, что неплохо бы одеться, но… Ладно уж – больная так больная… На мне белая футболка размера XL с овечьей мордой и надписью Camp Saint Lamb[18]. У меня таких футболок штук двадцать – последствия нашей с Дэвидом попытки раскрутить собственный кемпинг на Мертвом море. Теперь это – ночные рубашки, которых мне хватит до конца жизни.

…Вторая порция манной каши кажется еще вкуснее. Ваня тоже уплетает с жадностью, держа тарелку у самого лица.

– Нос надень обратно, – прошу я его.

– Зачем? – удивляется он, но все-таки надевает и продолжает наворачивать кашу.

Глядя на него, не могу удержаться от смеха. Хочу запечатлеть его в таком виде, тянусь за телефоном, лежащим на комоде, но сразу понимаю, что слишком смело высовываюсь из-под одеяла, и юркаю обратно. Деликатный Ваня делает вид, что ничего не увидел, сосредоточенно лопает кашу, почти уткнувшись носом в тарелку, и выглядит еще комичнее с пылающим лицом, красным, как его нос…

Господи, да что же за утро такое сегодня, сто лет у меня таких не было!..

– Ника, а почему ты так про меня сказала? – Ваня доскребывает кашу, все еще не поднимая на меня глаз.

– Что ты – мой сердечный друг?

– Угу…

Хочу как-нибудь отшутиться, но вдруг задумываюсь… Если бы я могла себе позволить много-много таких утр, как сегодня, то, возможно, и Ванечке – милому, трогательному Ванечке – нашлось бы место и в этих утрах, и вообще – в моей жизни. Но у меня другая жизнь, и так, как сейчас, может быть, вообще никогда больше не будет. Зачем же я так бессовестно дразню его? Зачем пичкаю надеждой – совсем как этой сладкой теплой кашей?..

Пока я молчу, Ваня со всех сторон облизывает ложку:

– Вкусней ничего не ел, умеешь ты кашу варить!

– Да, – задумчиво говорю я. – Что умею, то умею…

Ваня отставляет пустую тарелку.

– Помнишь, тогда в подвале ты позвала меня к себе, а я стоял, тупил как идиот… Ты сейчас тоже долго думаешь над моим вопросом и даже хмуришься. Хотя ничего такого я не спросил.

– Ванечка… Я ведь просто так это сказала, в шутку. Понимаешь, просто так, – с нажимом говорю я.

Ваня тоже задумывается, смотрит в сторону, на фотографии полуголых пляжников, и я пытаюсь угадать – узнает ли он меня среди них?

– А мне и просто так достаточно, – тихо говорит Ваня. – Думаешь, я не понимаю? Думаешь, не могу взглянуть на нас со стороны?.. Ничего ведь и не может быть, кроме просто так. Но мне и этого достаточно – просто видеть тебя, голос слышать… Ну хоть иногда…

– Ой, – с тревогой говорю я. – Как все серьезно уже! Я и не думала!

– Нет-нет-нет! – мотает головой Ваня. – Это раньше, до тебя, было серьезно, серьезней некуда, просто смерть как серьезно! А теперь все хорошо… Слушай, даже если сейчас все вдруг кончится, если ты прогонишь меня и мы больше не увидимся, все равно – теперь все хорошо. Ты ведь даже не понимаешь, что ты уже сделала для меня… В ту ночь, в подвале, когда ты взяла и так запросто мне все рассказала… Помнишь – я встал на колени, сам не знаю почему. Но, наверное, потому, что должен был благодарить… Тебя – за то, что ты мне рассказала. И того, кто тебе дал все это, – за то, что оно и для меня блеснуло в моей проклятой темноте. Ведь если такое бывает, если такое есть и я просто знаю, что оно есть, то уже не страшно…

Ваня говорит, говорит, а я хочу на каждом слове прервать его и даже руку протягиваю, чтобы зажать ему рот:

– Ваня, хватит! Замолчи!..

Этот разговор становится слишком серьезным теперь уже для меня. В нем то, что может сделать меня слабой. Ванины слова слишком торжественны, слишком пафосны. За ними уже маячит то, что я стараюсь не произносить даже мысленно: дар, чудо, миссия – все это до жути, до дрожи, до слабости пугает меня своей высотой… Да, вот самое верное сравнение для того, что я чувствую, – страх высоты. Я – канатоходец, идущий по тросу между небоскребами, и нельзя, нельзя мне думать об этой страшной высоте и о том, что будет, если сорвусь. А Ваня, и его священник, и Зорин – они просто зрители, глядящие снизу. Глядящие, как Ваня, – с восхищением. Или как Зорин – со шкурным интересом и с этим его мерзким профессиональным любопытством, которое для меня даже циничнее его желания нажиться на мне… И этот священник, для которого я, наверное, вроде плачущей иконы или какие там чудеса у них бывают… Но им-то, глазеющим снизу, ничего не грозит, разве что сердце чуть-чуть замрет. И мой страх им никогда не понять. Даже боль им легче представить, чем этот животный, безотчетный страх, которому я не должна поддаваться, не должна допускать мысли, что это вообще не в человеческих силах – справиться с такой высотой!..

– Ваня, замолчи! Ты не знаешь, о чем говоришь!

Мне приходится быть резкой. И Ваня, конечно, обидится, подумав, что его слова мне неприятны и не нужны. Но лучше так, чем продолжать этот опасный разговор.

Но Ваня смотрит без обиды, с печалью и сочувствием, и его голубые глаза за линзами очков кажутся огромными – будто это такой прибор, которым он старается заглянуть в меня.

– Ничего, – говорит он тихо. – Ничего. Все будет хорошо.

Я машу на него рукой и отворачиваюсь, чтобы спрятать слезы. И вдруг понимаю, что Ваня имеет право на эти слова… Хотя – почему?..

Он сидит передо мной – такой длинношеий, в толстых очках, с поролоновым носом на резинке, о котором он, видимо, забыл… Неожиданно для себя я протягиваю руку, кладу на его стриженый колючий затылок, наклоняю к себе и целую в губы. Он совсем не отвечает и даже поджимает губы, словно в испуге. И я тоже пугаюсь – зачем я так?.. Вот если он сейчас все-таки ответит, что мне делать? Промычать «не надо»? Оттолкнуть? Вот глупость-то!.. Но Ваня сидит как деревянный, только медленно-медленно выпрямляется, когда я отпускаю его затылок. Потом хочет поправить очки и натыкается на свой клоунский нос. Стаскивает его, разглядывает, будто видит впервые, и с печальной ухмылкой говорит:

– Ну да, смешно…

Я смотрю на лилию, почти достающую до верхнего края окна. Ее контур на фоне ярко-голубого неба дрожит и расплывается… Ох, пора заканчивать это странное утро, в которое я сама себя не узнаю.

– Ну вот что, мне нужно в хоспис, – твердо говорю я. – Хочешь – поедем вместе.

– Но как же, – растерянно вскакивает Ваня, – ты же болеешь!..

– Сегодня уже не болею, а нагло сачкую!.. Ну-ка, Ванечка, выйди на кухню, мне одеться надо.

Мы спускаемся по лестнице. Ваня тащит свой огромный пакет с мандаринами – я убедила его отвезти мандарины в хоспис, только оставила себе из вежливости пару штук.

– Слушай, – останавливается Ваня. – Я же тебе самое главное не сказал!.. – Он осекается. – Ну, в смысле… Я про новость, с которой шел к тебе. Наш Святейший Владыка поддержит хосписы! Он скоро приедет к нам, к отцу Глебу… Я знаю, что ты обо всем этом думаешь. Но Владыка – это фигура! К нему не смогут не прислушаться! – Ваня говорит с воодушевлением, размахивая пакетом с мандаринами.

Я молча пожимаю плечами. Но, пройдя еще один пролет, тоже останавливаюсь:

– Если они там, наверху, чего решат, никто их не остановит – ни Владыка, ни сам Господь Бог. Но что они будут делать с родителями, которым нечего терять и некого бояться?

…Мой драндулет заводится с пятого раза. В зеркала вижу облако сизого дыма, которое он при этом выпускает. В салоне – остатки ночного холода. Меня опять начинает знобить. Дурацкое ощущение – хочешь унять дрожь, а она еще сильнее. Ваня замечает, что меня трясет, предлагает не ехать. Но я уже решила. Машина потихоньку прогревается. Кручу печку на максимум. Замечаю между сиденьями красную перчатку – должно быть, Динину. Это Дина привезла меня домой три дня назад – сама я ехать не могла. Я и не знала, что у Дины есть права. Но она, оказывается, даже потаксовать в Москве успела.

Едва вырулив со двора, утыкаемся в пробку.

– А ты в хоспис – к священнику? – спрашиваю я, просто чтобы не молчать.

– Угу, – кивает Ваня. – Хочу показать ему, куда я продвинулся с переводом той рукописи… Знаешь, удивительно – как будто протягиваешь руку через две тысячи лет… Эти свитки писал человек по имени Кирион. И вот две тысячи лет назад его мучило то же, что мучает нас, – бессмысленность страданий детей. Представляешь, его семью и других христиан римляне приговорили к растерзанию львами. На потеху публике. Вместе с женщинами и детьми… – Ваня мрачно смотрит перед собой сквозь грязное лобовое стекло. – «Хлеба и зрелищ», на этом тогда их власть держалась, – продолжает он. – Хотя вроде бы странно. Ну хлеб – еще понятно, еда все-таки. А зрелища – это ведь что-то несерьезное. Но их любимые зрелища были сплошь кровавыми, на них подсаживали людей, как на наркотик. Строили громадные арены для массового озверения. Так что на самом деле их клич был «Хлеба и крови».

– А сейчас что, по-другому? – говорю я. – У нас в сестринской дежурке телик все время включен. Как ни взглянешь – мордобой и стрельба.

Ваня открывает рот, хочет что-то возразить, но я машу на него рукой – мне сейчас не до споров.

Маленькая парковка у ворот хосписа заставлена тремя грузовыми фургонами. Люди в оранжевых комбинезонах достают из них ящики, мешки, пластмассовые трубы, складывают на тележки или просто взваливают на спины и тащат вверх, к хоспису, – цепочка оранжевых муравьев. Их грузовикам не проехать по дорожке, петляющей сквозь ельник, потому что ее перерезала свежая канава. Через канаву брошен хлипкий мостик для пешеходов и легковушек. Даже скорая там сейчас проберется с трудом.

Паркуюсь в свободном уголке. Перед глазами роятся серые точки, кружится голова, слабость мешает двигаться – я будто вся обложена горячей ватой. На что я гожусь в таком состоянии!..

Ваня, который последние полчаса просидел молча и, кажется, даже ни разу не взглянул на меня, вдруг кладет руку на мою, легонько пожимает и сразу убирает. Рука у Вани холодная и даже в таком коротком прикосновении – нерешительная, извиняющаяся. Так и не сказав ни слова, Ваня вылезает из машины и, не дожидаясь меня, идет к хоспису следом за рыжими муравьями. Объемистый прозрачный пакет с мандаринами в его руке издали тоже выглядит как что-то строительное… Не могу отделаться от ощущения, что сегодня провинилась перед ним…

Мне нужно проскочить в клинику, не встретившись с главврачом. Наш Яков Романович – ярый блюститель инструкций и правил. Скорей всего, он в курсе, что я заболела. Три дня назад я эффектно вырубилась в ординаторской, завалив на себя столик с препаратами. О таких вещах главному докладывают. И конечно, он прицепится – отчего я не на карантине.

…На полпути к хоспису я вдруг останавливаюсь.

Я не хочу туда! Я хочу домой!

Никогда со мной такого не бывало! Что стряслось? Виновата эта непонятная болезнь? Или солнечное, дурашливое утро с Ваней? Или Динина каша? Или душный запах лилии? Или то, что я расплакалась сегодня два раза – сначала во сне, а потом и наяву, перед Ваней? Я и не помню, когда плакала до этого. Разве это нормально? Что я сделала с собой? Превратила себя в инструмент, в препарат. Два последних года, с тех пор как я научилась помогать, я твердила себе, что нашла себя, свою жизнь, свой смысл, даже счастье… Диким усилием заставляла себя входить в боксы, но там, как электричеством, заряжалась мольбой и надеждой в заплаканных глазах: «Ника! Пришла Ника! С Никой не больно!» Порой восхищалась собой – такой сильной, бесстрашной, самоотверженной. Одергивала себя, но в каком-то лихорадочном азарте решалась на то, на что нельзя решаться, подходила к таким обрывам, к которым нельзя подходить… А как же! Ника – укротительница боли! Ника – круче всех! Такая крутая, что у нее внутри шкафчика приклеена записка – кому сообщать и что делать, если Ника вдруг умрет. Нормально, да?..

Но вот всего несколько часов обычной человеческой жизни выбили меня, столкнули с рельсов, по которым я моталась от дома до хосписа, как автоматическая вагонетка. Я и не знала, не подозревала, что мои силы на исходе, и вот… Я не хочу туда!.. Мне плохо. Мне нужен больничный, выходной, карантин. Хочу домой. Хочу на теплый песок, в горячее море. Хочу в самолет, летящий куда-нибудь всю ночь. Хочу болтать с Диной, дурачиться с Ваней, думать о Дэвиде, хочу плакать целый час и чтобы кто-нибудь утешал, а я бы все плакала и плакала…

А тут еще эта сволочь. Грязный алкаш. Иуда… Бродит где-то по хоспису… Или, может, все еще дома бухает – вот бы хорошо!..

Нет, не хочу, не хочу, не могу туда!..

Мимо меня вверх по дорожке тянется цепочка оранжевых муравьев с новой партией мешков и коробок… Солнце стоит высоко, пригревает все сильнее. На небе – ни облачка.

Открываю сумку, чтобы достать сигареты. Но тут, на дорожке, стоять и курить не хочу. Прохожу еще немного вверх и поворачиваю к беседке.

Тропинка в ельнике совсем раскисла. Иду рядом с ней по хвое, между елок, чтобы не чавкать по грязи. Прямо передо мной с невероятной скоростью взлетает по стволу белка – как стремительная рыжая машинка, которую кто-то завел до отказа и пустил по елке. Я останавливаюсь, смотрю вверх, хочу разглядеть белку в ветвях. Но замечаю не ее, а длинный птичий клин в просветах между еловыми верхушками… Никогда не видела, как летят журавли… Говорят, они как-то курлычут в полете. Но эти молчат. Или слишком высоко, не слышно? А может, и не журавли – гуси какие-нибудь?..

В беседке кто-то стоит… Вот ч…, да это священник! В чем-то длинном, черном, высокий и прямой, как статуя, смотрит на город… Повернуться и уйти? Ну уж, еще чего! В конце концов, это мое место…

Услышав мои шаги по шуршащей траве, священник оборачивается. Меня удивляет его лицо. Но чем – сразу не могу понять. В прошлый раз он выглядел таким уверенным, спокойным, даже радостным. Сейчас в его глазах – печаль, тревога, в них уже нет той решительности, которую я заметила и запомнила… Священник без шапки, черные волосы собраны сзади в маленький старушечий пучок – немного странно… Такие же пучки были у танцоров фламенко, с которыми мы как-то раз ехали из Севильи в Кордову, а потом Дэвид полночи учился у них испанской чечетке и отвалил им за тот полупьяный урок идиотски огромную сумму…

– Веро… Ника… – Он сразу опускает взгляд.

Вообще-то не люблю, когда прячут глаза. Но у священника это как-то по-другому. И опять не могу объяснить – как. Он вроде не смотрит и в то же время… смотрит. Или вот-вот посмотрит. И взгляда его светло-серых глаз как будто все время ждешь.

– А я вот пришел сюда погреться… И помолился тут немного. В храме – такой разгром…

– Я что, помешала?..

Тьфу ты, что я несу! Помешала я ему, видите ли!..

– Нет-нет, что вы! Как раз наоборот… – Он по-прежнему смотрит в землю.

– В каком смысле «наоборот»? Слушайте, отец… отец Глеб, вы со мной поосторожнее, я ведь привыкла за язык хватать.

– Это я уже понял… Я в том смысле, что как раз молился… не сочтите за дерзость… молился о вас.

– Так… А кто вас просил?

– Никто. Узнал от Дины Маратовны, что вы болеете, и помолился о вашем здоровье.

Хочу как-нибудь помягче сказать, чтоб не лез не в свои дела, но его слова звучат так просто, без поповского превосходства. Будто он каждый день молится за всех на свете, и чего бы ему заодно не помолиться за меня… К тому же пререкаться нет сил. Снова чувствую озноб. Беру табурет и сажусь, опираясь о столб беседки, запахиваюсь в пальто.

– Как вы, Ника? Выздоровели?

– Вашими молитвами, – цежу я сквозь зубы, но, почувствовав, что отвечаю слишком зло, добавляю с кислой улыбкой: – Это такой вежливый ответ. Только он у меня вежливым не получился… В общем, спасибо, мне лучше.

В конце концов, ничего плохого он мне не сделал, этот отец Глеб…

– Да, – вздохнув, говорит он. – Сейчас если и услышишь такой ответ, то только с иронией… Хотя что может быть естественнее, чем просить для кого-то добра…

Священник опирается спиной о другой столб беседки, стоит напротив меня. Между нами метра три, но у меня такое чувство, что он стоит ближе, чем мне бы хотелось. Он поворачивает голову, смотрит на город, шумящий, ползущий, снующий вдали, за покатым склоном холма.

Я вообще-то не считаю всех священников дремучими мракобесами. Скорее подозреваю в них лукавых жрецов, торгующих тем, чем торговать нельзя, – иллюзией защиты, туманными надеждами на помощь потусторонних сил, первобытными обрядами для задабривания этих сил. Разве не бесчестно делать из этого профессию! Да что там профессию – огромную, алчную организацию, опутавшую весь мир!.. Но странно – когда вижу отца Глеба в палатах и коридорах, чувствую непонятное облегчение, как будто его высокая фигура в черной рубахе до пят – это стержень, на котором держится что-то важное. Однажды наблюдала, как он говорит с родителями, – смотрела издалека, но по длинному тоннелю-коридору первого этажа звук разносится, как по переговорной трубе. Честно говоря, даже позавидовала его умению находить верный тон – настолько искренний и убедительный, что родители сразу просветлели, подняли головы и слушали его как завороженные… Но, боже, какую околесицу он нес этим своим обволакивающим тоном – про каких-то небесных целителей, про какие-то акафисты и помазанья… Прямо хотелось подойти и сказать: а давайте еще бабку вызовем по объявлению, чтобы пришла да пошептала!.. Нет, не могу понять – у них же, у священников, высшее образование, даже вроде академическое. И зачем оно? Чтобы вызубрить и исполнять эти обряды – дикие и нелепые на фоне сегодняшней жизни?.. Ну ладно, а что будет, когда родители увидят, что не помогли помазанья и акафисты? Решат, что мало акафистов прочитали? Или подумают, что небесным целителям просто нет до них дела?.. Ох, отец Глеб, отец Глеб, как же можно так рисковать, да еще – такими вещами!..

– В моем доме пожар, – вдруг спокойно говорит священник.

Я удивленно таращусь на него. Изображает ясновидящего? Или это какая-то цитата, иносказание?

Он понимает, что его слова прозвучали странно, и, взглянув на меня, говорит:

– Нет, правда. Отсюда видно мой дом. Во-он тот, длинный, желтый. – Он протягивает руку: – Видите, поднимается дым? Это где-то в первом подъезде, а мой подъезд – с другого края… Дом у нас какой-то несчастный, за год – третий пожар…

– А если помолиться, святой водички полить? – не могу удержаться я.

Священник улыбается и уже не прячет глаз. Похоже, мои колкости его забавляют.

– Я так понимаю, это вы заранее защищаетесь от моей религиозной агитации?

– А вы все-таки собираетесь ее вести?

– Вообще-то не собирался, но вы меня раззадориваете.

Теперь мы оба улыбаемся.

– Вы, конечно, не знаете, но у нас есть секретный приказ церковного начальства. – Священник едва сдерживается, чтобы не рассмеяться. – Встретишь атеиста – обрати его. Кто обратит больше всех, того – на Доску почета.

– И как называется? Пингвин месяца?..

Мы оба смеемся.

– Пожарные приехали, – говорю я, кивая в сторону дымного столбика над домом отца Глеба.

– Вот и слава Богу. – Он смотрит, как к его дому ползут две красные машинки. Потом переводит взгляд на меня и вдруг говорит: – Спасибо вам, Ника. Мне сейчас как раз не хватало такого вот легкого разговора… По-моему, вы зарываете свой талант психолога!

Я внимательно смотрю на него, но не улавливаю никакой иронии – он говорит просто и искренне.

– Уж не знаю, сколько вы своих талантов зарыли, – отвечаю я. – И как вас такого занесло в священники?..

– Ой-ой, есть вопросы к каждому слову, – опять улыбается отец Глеб. – Во-первых, какого «такого»? А во-вторых…

– Во-вторых, «занесло» – это грубо? – подхватываю я.

– Ну… И правда грубовато. Но, знаете, вообще-то довольно точно. Я стал священником помимо своей воли.

– Это как? Вас заставили?

– Нет, просто таким родился. Как рождаются мальчиком или девочкой.

– Вы родились священником? – хмыкаю я.

– В общем, да. Наверное, это кажется странным, но по-другому объяснить не могу… Дети – они ведь мечтатели. Ребенок без мечты – это что-то ненормальное. А я с детства мечтал о чуде – увидеть, почувствовать, оказаться внутри какого-нибудь чуда. Стоит только отдернуть кусок старого холста, как в «Золотом ключике», и там – дверь… И однажды узнал, что такая дверь в чудеса есть на самом деле. Все христианство основано на чуде, которое случилось две тысячи лет назад… Впрочем… Все, что я могу рассказать о себе, покажется вам религиозной агитацией.

Я пожимаю плечами:

– Верить не верить – личное дело каждого. Но вы сами стали… сказочником.

– Сказочником?.. – Священник внимательно смотрит на меня. – Ника, уж вам-то хорошо известно, что эта дверь существует. И что мир за ней так же реален… нет, намного реальнее, чем наш.

Я протестующе поднимаю руку:

– Это другое!

– Да почему же «другое»?! – горячо восклицает священник. Он делает шаг в мою сторону, но останавливается и начинает говорить мягче, спокойнее: – Почему «другое»? Вот здесь, в этой беседке, три дня назад вы сказали, что ваша способность облегчать боль кем-то вам дана и так же может быть отнята… Но кто он, этот кто-то, имеющий такую власть, способный так вторгаться в нашу жизнь?

Я набираю воздуха, чтобы велеть ему замолчать. Мне уже хватило утреннего разговора с Ваней. Но что-то меня удерживает. От вопроса, который задал отец Глеб, я долго отмахивалась, боялась его. И шла над своей бездной в одиночестве, да еще и с завязанными глазами, не думая, по чьей воле это происходит, не пытаясь даже понять – что это за воля, добрая она или злая. И я твердо сказала себе: моя способность помогать – это реальность, только реальность и ничего больше. Да, необычная, да, уникальная, но – реальность, принадлежащая этому миру и никакому другому… И все равно вопрос о чудесном, нездешнем ее происхождении мучил меня… Однако церковь была последним местом, где я стала бы искать ответ.

А сейчас мне трудно собраться с мыслями, чтобы ответить священнику. Опять мне становится жарко, опять прошибает пот. Распахиваю пальто, роюсь в сумке, ищу салфетки, но салфеток нет, вытираю лоб рукой. Догадавшись, что мне нужно, отец Глеб протягивает носовой платок – белый, чистый, аккуратно сложенный. Уж не помню, когда видела настоящий носовой платок! Вытираю лицо и шею под воротником свитера. Замечаю, что отец Глеб при этом деликатно отворачивается, будто я делаю что-то такое, интимное. Машинально возвращаю ему платок, но, уже протянув руку, понимаю, что это как-то странно, платок теперь – влажный, мятый. Однако отец Глеб берет платок как ни в чем не бывало, сует в карман своей безрукавки. Его сдержанность нравится мне, хотя порой кажется наигранной – настолько она не вяжется с его яркой, почти актерской внешностью.

Вдруг совсем не к месту вспоминаю, что Дина сказала про отца Глеба и Зорина, и не могу сдержать улыбку.

– Вы, кажется, улыбаетесь чему-то хорошему, – говорит священник.

– Да так, глупости, – отмахиваюсь я. – Не имеет отношения… А то, что вы сказали про дверь и про того, кто за ней… Дайте мне над этим подумать.

– Вот это да! – лукаво говорит отец Глеб. – Уже вижу себя на Доске почета…

– Ну-ну, не задавайтесь, – качаю я головой. – Со мной не так все просто!

– Да уж, – вздыхает отец Глеб. – Ника, извините за профессиональный вопрос, вы крещеная?

– Да, крещеная, – киваю я. – В полгода заболела чем-то непонятным. Родители таскали по врачам, а когда стало совсем худо, бросились в церковь. В холодной церкви меня простудили, дошло до воспаления легких. Уже совсем со мной попрощались, но через пару недель я выздоровела – и от пневмонии, и от той непонятной болезни… Такая история.

– А родители говорили, под каким именем вас крестили?

– То есть как? Под моим, конечно.

– Понимаете… В наших святцах нет Вероники. Хотя святая с этим именем жила еще в первом веке… В общем, путаница… Но это не так важно, главное, что крещеная…

– Отец Глеб, – вздыхаю я, – не разочаровывайте меня. Разве тот, о ком вы говорили сейчас, не знает, что я – это я, а вы – это вы, как бы нас ни крестили и ни перекрещивали!..

Священник молчит. Если он начнет возражать, наш разговор станет бессмысленным, и ни к чему продолжать его. Но отец Глеб начинает говорить о другом:

– Знаете, меня сегодня огорошил этот паренек, Лёня…

Глаза священника становятся печальными и растерянными – такими, как в первые секунды, когда я подошла к беседке.

– Я был в храме, – продолжает он, – Лёня пришел, отозвал меня в притвор и сказал: «Отец Глеб, пожените нас с Ритой, мы же скоро умрем, так пусть Бог, или кто там главный, знает, что мы – вместе, чтобы и там мы были вместе…» Так и сказал – «или кто там главный»…

Я замираю. Невольно ставлю себя на место священника: понятно, что он не имеет никакого права «поженить» Риту с Лёнькой – ни светского, ни церковного. А с другой стороны – прекрасно представляю полубезумные глаза влюбленного Лёньки, что-то, наверное, слыхавшего про романтические тайные венчания, может даже читавшего «Ромео и Джульетту»… Хорошо еще, что отец Глеб не все знает про эту сладкую парочку! У Лёньки с Ритой – любовь. Настоящая, сумасшедшая, по полной программе – такая, которую едва выдерживают их слабые, тающие тела. Несколько дней назад следствием этой безудержной любви стало кровотечение, которое едва не погубило Риту, – она боялась сказать кому-нибудь, боялась позвать на помощь. Спасибо Дине, которая как будто что-то почувствовала и зашла осмотреть ее… И что с ними делать? Запретить встречаться? Запереть? И разлучить раньше, чем это сделает смерть? Нет, не знаю… Знаю только, что завидую им, как никому на свете.

– А вы? – осторожно спрашиваю я священника. – Вы что ему ответили?

– Я… Стоял перед ним, молчал, наверное, целую минуту. Вижу – он уже побелел от волнения. Понимаю, что сейчас для него нет ничего важнее моего ответа, а может, и никогда в жизни ничего важнее не было…

Отец Глеб замолкает, растерянно смотрит перед собой, будто опять переживает то вчерашнее волнение. Я не тороплю его. Честно сказать, я сама сейчас с замиранием жду его ответа.

– Я сказал: обвенчать вас не могу… И сразу увидел в его глазах такое отчаяние, что поскорей добавил: но есть другой, и даже более правильный способ заявить Богу, что вы – вместе. Для этого нужно нам втроем помолиться в главном месте храма – перед иконой Спасителя. Помолиться самыми сильными, самыми главными молитвами, которые вы повторите за мной. И потом скажете Богу, что любите друг друга и что самое большое ваше желание – никогда и нигде не разлучаться… Смотрю, Лёня задумался. Наверное, прикидывал – не морочу ли я ему голову, как ребенку, которого отговаривают от глупой затеи. Видя его сомнения, я сказал, что ни за что не стал бы лукавить в таких вещах, потому что это – большой грех, тем более для меня, для священника. И еще добавил: часто бывает, люди даже под венцом не уверены, что хотят навсегда быть вместе. Это огорчает и даже оскорбляет Бога. Потому что для него верность и преданность – самое главное в людях. И значит, тебя и Риту Бог обязательно услышит.

Смотрю на священника почти в смятении. Вроде снова речь о нелепых обрядах… Но что надо было сказать этому несчастному счастливому Лёньке? Что никакой Риты там не будет и вообще ничего не будет, что через несколько дней или недель они просто исчезнут – друг для друга и для всех? Исчезнут, даже не поняв, кто и зачем так зло поиздевался над ними, показав им кусочек счастья, подразнив и сразу отобрав навсегда?..

– Ну, и что же Лёнька? – тихо спрашиваю я.

Священник, невидящим взглядом смотревший на город, поворачивает голову, и я вижу, что его глаза наполнены влагой.

– Лёня ушел, – говорит он. – Ушел молча и решительно. Мне показалось, он поверил мне и сейчас же приведет Риту. Ждал их около часа, но они так и не пришли…

В кармане у священника звонит телефон. Несколько секунд он медлит, будто не хочет отвечать, но все же подносит телефон к уху.

– Да… Да, сейчас приду… Ника, простите, мне нужно в храм… Очень надеюсь, что мы еще…

Я смотрю на него и вдруг начинаю искать какие-нибудь добрые, ободряющие слова… Но говорю только:

– Там Ваня к вам направлялся. Наверное, ищет вас.

Священник кивает и уходит через поляну к ельнику.

Я встаю со своего табурета, оглядываюсь на город и вижу, что дымок над домом отца Глеба стал белым и жидким.

– Отец Глеб! – окликаю я его.

Он останавливается, оборачивается. И снова меня удивляет его взгляд, на этот раз вспыхнувший радостной надеждой – будто он решил, что я все-таки скажу ему что-то хорошее.

– Ваш дом потушили.

Он улыбается и негромко бормочет что-то – кажется, опять «слава Богу».

Прикидываю, как мне лучше зайти в хоспис – с главного входа или через приемное. Можно было бы и через подвал, но днем я там не хожу – боюсь, кто-нибудь засечет, что у меня есть ключи от подвальных дверей.

Решаю проскочить через приемное.

В коридоре – незнакомый резкий запах. Пытаюсь сообразить, откуда он взялся, и вскоре понимаю, что из церкви. Оттуда же доносится повизгивание каких-то инструментов. Похоже, пилят металл. В середине коридора, напротив главного входа стоят на коленях две оранжевые фигуры. Слышится мерное «тюк-тюк-тюк». Странно – они сбивают с пола плитку. Зачем?..

Миную галерею, ведущую к церкви, хочу быстро подняться по главной лестнице и прошмыгнуть в раздевалку. Одолеваю первый пролет, взбегаю на второй и вдруг бодаю лбом чей-то барабанно-упругий живот. Поднимаю голову. Живот принадлежит главврачу, спускающемуся мне навстречу. Ну вот, все-таки придется объясняться. Но Якову Романовичу, кажется, не до моей болезни. Выглядит он мрачным и озабоченным.

Узнаёт меня:

– А-а, Сорванец…

Едва ли он помнит мое имя. Для среднего персонала у него придуманы прозвища. Дина, например, Ракета, а я вот – Сорванец. Но если главврач эти прозвища использует, значит, он в хорошем расположении духа, что бывает редко. Обычно мы для него «эй» либо «ну ты». Но сегодня, похоже, особый случай. Мое прозвище выскочило из него не от благодушия, а от какой-то унылой растерянности.

– Куда так разогналась?

– На дежурство, – пыхчу я.

– Эх, на дежурство, – вздыхает главный, и я замечаю, что от него попахивает спиртным. – Кончились дежурства. Закрывают нас. Ты на собрании-то была?

– Н-нет, – ошарашенно говорю я.

– Значит, не в курсе. – Яков Романович начинает стягивать на животе и застегивать свою шикарную дубленку, какие давно никто не носит. – Так что, милая, ищи работу. Предупреждаем за месяц – по закону.

– А дети?..

– Насрать им на детей, ты поняла – насрать! – орет Костамо уже в своей обычной манере. – Разошлем уведомления родителям, получите-распишитесь…

Вдруг он рывками, почти выдирая пуговицы, расстегивает дубленку, а потом – и пиджак, хватается за сердце, мычит:

– У-у, вот хреновина!..

Он шарит по карманам, находит прозрачный цилиндрик с таблетками, и я вижу, что это – простой нитроглицерин. Главврач сковыривает с цилиндрика пробку, закидывает в рот крошечную пилюльку, чмокает толстыми губами… Я замечаю, как он сдал и постарел за последнее время – набрякшие мешки под глазами, обвисшие серые щеки…

Хватаясь за перила, он садится на ступеньку, поднимает на меня виноватый взгляд:

– Ничего… Сейчас…

Стараюсь понять, насколько серьезен его приступ.

– Я позову кого-нибудь.

– Ну-ну, не дури… Отпускает…

Яков Романович отдувается, прикладывает палец себе за ухо – щупает пульс.

– Отпускает уже… Ну а ты, небось, в банк бегала? – вдруг спрашивает он. – И чего там – гражданская война?

– Нет… Я не знаю.

– С рублем-то что творится, а! Издыхает рубль к едрене фене, инкурабелен!..

Он грузно, медленно поднимается со ступеньки.

– Ну, давай, Сорванец. Удачи!..

Я смотрю главному вслед. Он спускается по лестнице, подходит к двум оранжевым, которые сбивают плитку, останавливается, несколько секунд грозно нависает над ними, будто хочет что-то сказать. Рабочие поднимают головы, смотрят на него с опаской. Но главный отворачивается от них, говорит с каким-то тоскливым равнодушием:

– Тьфу ты, срань!..

И, обойдя раскуроченный участок пола, движется к выходу.

В сестринской раздевалке на меня бросают быстрые равнодушные взгляды. Никто ни о чем не спрашивает. Похоже, все ошарашены новостью о нашем закрытии.

Заглядываю в график, засунутый в прозрачный карман на стенде. Сегодня и правда должно быть мое дежурство – с шестнадцати до полуночи в терминальном. Но моя фамилия перечеркнута и рядом написана другая. Ну да, я ведь болею. Вижу в графике пустую клетку – на втором этаже должны дежурить двое, но людей не хватает, и записан только один – медбрат по прозвищу Саша-Паша. Заполняю пустую клетку собой. С Диной улажу позже…

Иду к своему шкафчику, переодеваюсь. Вдруг чувствую сосущий приступ голода. Желудок давно расправился с Дининой кашей и теперь выдает голодный спазм. Это хорошо – значит, выздоравливаю.

И тут я делаю странную вещь: неожиданно для себя громко говорю на всю раздевалку:

– Девочки, есть чего-нибудь пожевать?

Четверо сестер – все, кто есть в раздевалке, – разом оборачиваются. Похоже, не верят ушам – как так, Ника, великая и ужасная Ника, снизошла до того, что клянчит у нас чего-нибудь пожевать!

Наконец одна из них – картошконосая блондинка Илона – неуверенно подает голос:

– Бутерброд с сыром…

Я и сама удивлена, что отмочила такое, но отступать некуда. Как можно доброжелательнее говорю:

– Поделишься?

Илона подплывает, держа раскрытый контейнер с бутербродом. На ней серебристые лосины и затейливый лифчик. Давно подметила, что Илона любит дефилировать по раздевалке в неглиже, хвастаясь дорогим бельем… Но вот босиком я бы по этому полу ни за что не пошла!..

Жую Илонин бутерброд – сыр с маслом в двух ломтях багета, а все четверо, словно очнувшись, забрасывают меня вопросами: что со мной было, как себя чувствую, почему не назначили карантин, а главное – что за странный очкастый тип разыскивал меня вчера? Мнительная Илона даже заподозрила в нем маниакальную личность.

Объясняюсь как могу, улыбаюсь про себя насчет маньяка Ванечки, а сама выбираю момент, чтобы разузнать про Зорина – в клинике он или нет. Наконец прямо спрашиваю об этом Илону, чем вызываю новую изумленную паузу – надо же, Ника сама заговорила про своего хахаля! Выясняется, что Зорин в клинике. Ну что ж, значит, встретимся…

Сестры рассказывают про собрание. Оказывается, Костамо сообщил о закрытии хосписа на свой страх и риск и даже как бы назло чинушам из министерства, которые хотели держать это в тайне до последнего дня… Мелькает мысль: нужно сказать священнику. Э, ладно! Все равно ему скажут. А со своими архиереями, которые обещали за нас заступиться, пусть сам разбирается.

До дежурства еще полтора часа. Решаю зайти к Алеше. Дверь в его палату высокая, двухстворчатая, обрамленная золотой рамкой – дневной свет сочится сквозь щели в темный коридор. Вхожу и сразу вижу Зорина, нависшего над Алешиной кроватью. Он без шапочки, лохматая башка рыжим одуваном сияет в солнечном луче. Рядом с ним – сестра из новеньких, как зовут, не знаю.

Зорин поднимает голову. Смотрю против яркого света и не могу прочесть выражение его глаз. Зорин дергается, пытаясь разогнуться. Но Алеша крепко держит его за вырез робы, тянет к себе. У Алеши приступ. Он то выгибается, как при столбняке, то обмякает, пытается сжаться в комок, но боль снова выкручивает его тело. У Алеши самая тяжелая форма СГД – судорожная.

Я подхожу ближе, смотрю на пустую капельницу, отодвинутую от кровати, перевожу взгляд на Зорина. Он понимает мой немой вопрос и качает головой – дневная доза опиоидов уже превышена. Зорин с усилием отрывает Алешину руку от своего ворота, но Алеша вцепляется в его пальцы, держит мертвой хваткой. Я смотрю на молоденькую сестру, которая топчется рядом, потом – опять на Зорина и киваю головой в сторону двери.

– Валя, идите. Дальше мы с Вероникой, – негромко, медленно произносит Зорин, и меня поражает его голос. Он не говорит, а злобно рычит на эту ни в чем не повинную Валю. Та удивленно вскидывается, смотрит на Зорина, медлит. – Идите… – тем же угрожающим тоном повторяет Зорин, и сестра, недоуменно оглядываясь, выходит из палаты.

– Молчи, – бросаю я Зорину, едва за ней закрывается дверь. – Молчи, и всё.

Беру стул и подсаживаюсь к Алешиной кровати. Сейчас у меня просто нет других вариантов.

– Пятьдесят минут, – говорю я Зорину. – Нашатырь приготовь.

– Ника, но ты… – начинает было Зорин.

– Молчи, я сказала. И не трогай меня. Не прикасайся.

Алеша задыхается, втягивает воздух со свистом, спазмы стискивают его горло. Приступ тяжелый, еще немного – и надо будет интубировать. Набор для интубации уже лежит на столике наготове. Алешина гортань и так истерзана трубками. Надо спешить.

…Я чувствую боль не так, как они. То есть их боль не повторяется во мне зеркально. Сейчас меня не начнут терзать судороги и я не буду задыхаться, как Алеша. Боль начнет раскручиваться острым веретеном от горла до живота, наматывая и разрывая все внутри. Больнее всего будет в солнечном сплетении. Но до этого – еще целая минута…

К Алеше подключаться легко, потому что его особенно жалко. Наверное, это нехорошо, ведь должно быть жалко их всех. Но даже матери кого-то из своих детей любят больше, кого-то меньше, хотя им бывает стыдно в этом признаться.

Помню, как Алешу привезли. Верзила в костюме и при галстуке – наверное, из их охраны – внес его в клинику на руках – полуживого после недавнего приступа, с болтающимися, как лапша, ногами, босыми и голыми до колен. А следом другой охранник нес сумку с вещами – расстегнутую, с торчащими из нее рукавами и штанинами вперемешку с чашками и книжками, и сразу стало понятно, в какой спешке Алешу собирали. Его палата почему-то оказалась неготовой, в ней лежали четверо детей, и их так же лихорадочно и поспешно выносили прямо на кроватях, навалив на них сверху одежду, тапки, игрушки. А Алеша висел у охранника на руках и, уже приходя в себя, смотрел на эту дикую депортацию, не понимая, где он и что здесь творится. Я была в палате и тоже ничего не понимала. Мне даже не позволили взять кровь у Зоси, к которой я пришла, и утащили ее куда-то вслед за другими детьми.

Я смотрела на Алешу, который словно остекленел от страха. И когда он понял, что единственную оставшуюся кровать застилают для него, он заболтал ногами, задергался, пытаясь вырваться из рук верзилы, и было понятно, что это – его непроизвольная, инстинктивная попытка спастись. А верзила прижал Алешу к себе, то ли пытаясь успокоить, то ли стараясь покрепче схватить, потом поднял голову и уставился на меня каким-то пустым, непонятным взглядом, открыл рот и нервно, зло сказал:

– Помоги!..

И, шагнув ко мне, буквально бросил мне на руки Алешу, да так неожиданно и неловко, что я едва не упала. Через секунду его и второго, который нес сумку, уже не было в палате. А я не знала, что сказать Алеше, когда он принялся твердить «где мама?». И каким-то чудом не ответила ему, что мама скоро придет. А потом примчались Костамо и Зорин и следом – Дина с целой ротой сестер и нянек и зачем-то оторвали от меня Алешу – к его еще большему ужасу…

Я думаю, уж лучше бы она сразу сказала Алеше, что бросает его. А все эти подарки, подачки, которыми она хочет откупиться, – катилась бы она с ними!.. Но нет, конечно, нет – пусть шлет свои подарки, пусть хоть так показывает, что помнит о нем… И все равно нет у нас никого более одинокого и несчастного, чем Алеша. Даже когда его не мучает физическая боль, он страдает от этой непонятной, несправедливой брошенности.

Я еще придвигаюсь к Алеше. Его веки приоткрыты, но видит ли он меня, узнает ли – не знаю. Руку Зорина он так и не отпустил, и тот столбом стоит по другую сторону кровати. Закрываю глаза, обхватываю себя за плечи. Мне было бы легче в позе эмбриона. Когда мы с Зориным дежурили по ночам, приносили в боксы лежанку, и я скрючивалась на ней. Но сейчас это невозможно…

Через несколько секунд чувствую, как жалость к Алеше заполняет меня всю, не оставляя места другим чувствам. А потом она превращается во что-то другое, не имеющее названия. Наверное, подошло бы слово «сострадание», но оно слишком простое, слишком слабое для того, что захлестывает меня. Я теперь готова на все ради Алеши – отдать ему всю кровь, любой орган, руки, ноги, глаза, сердце, всю кожу… А главное – для меня это совсем не жертва, не самоотречение, я была бы счастлива сделать это! Оказывается, всю мою жизнь, что бы со мной ни происходило, какими бы зигзагами ни швыряло, я шла сюда, в Алешину палату, к Алешиной кровати. Это всегда новое, всегда ошеломляющее чувство, превосходящее весь мой опыт, все, что я знаю о мире, о себе, об Алеше. И теперь уже не важно, что он такой светлый и трогательный и даже что такой жалкий и брошенный. Он мог бы быть каким угодно, хоть самым мерзким существом на свете, это бы ни на йоту не отклонило меня от моей единственной цели – отдать ему всё… При этом я остаюсь собой и мир вокруг тот же. Просто теперь я так чувствую. И это желание помочь, избавить, спасти – оно настолько сильное, что начинает размягчать меня, как огонь размягчает и плавит воск. Теперь я могу принять в себя его боль… Но прежде чем я сделаю это, все во мне словно яркой вспышкой озаряется благодарностью за это счастье, за открывшуюся мне истину о самой себе…

7 апреля. Благовещение

Семен

Алешина рука слабеет, разжимается. Он отпускает мои пальцы, тянется к своему горлу. Теперь уже я держу его руки – не сорвал бы подключичку! Алеша разевает рот и резко, полной грудью вдыхает, будто вынырнул из глубины. Не открывая глаз, шепчет:

– Воды… еще воды…

Я беру со столика поилку, сую трубочку ему в рот, но Алеша не пьет. На пару секунд открывает глаза. Замечаю, что его зрачки быстро сужаются. Алеша смыкает веки, откидывается на подушку. Цепляю ему на палец слетевший пульсометр. Алеша спит. Надо, наверное, переодеть его. Но это потом.

Ника скорчилась на стуле. Дышит редко. Даже не дышит – кряхтит. Я научился понимать, насколько ей больно. Кряхтит – еще ничего. Хуже, если начнет стонать. И совсем плохо, если заскулит – тонко-тонко, не своим голосом, будто связки вот-вот порвутся, как струны. Тогда надо вытаскивать ее, даже если не время. А она, когда придет в себя, будет сердиться, скажет, что я лезу не в свое дело, скажет, что еще могла терпеть, скажет, чтоб я шел к такой-то матери, что больше никогда не будет дежурить со мной. Однажды так разозлилась, что влепила мне пощечину. А в другой раз ударила меня за то, что я положил руки ей на плечи, а я просто хотел как-нибудь помочь. Но было и так, что, отключившись, она дала себя обнять и даже сама обхватила меня за спину и приходила в себя, прижавшись ко мне… Было лето, август, мы стояли у открытого окна, на теплом сквозняке. Она всем телом прильнула ко мне, непонятно – осознанно или нет. Худая – одни косточки. Я был в неуверенности – что делать и делать ли что-нибудь? Но, зная ее характер, на всякий случай слегка отстранился от нее, отклячив зад, чтобы она не поняла моих совсем не дружеских чувств. Ее волосы выбились из-под шапочки, их шевелил сквозняк, и одна прядь попала мне в рот, и я губами слегка придержал ее. Вот и все, и больше ничего. Как школьник, ей-богу!.. Неужели все это еще будет когда-нибудь, Господи? Неужели она сможет забыть, простить?

Смотрю на часы. Шесть минут прошло. Соображаю, что у меня нет с собой нашатыря. И в палате наверняка нет. Нику оставлять не хочу, да и нельзя сейчас – в палату может сунуться кто угодно. Жму на звонок. Ника слышит. Не разгибаясь, не поднимая головы, вытягивает руку, делает протестующие жесты – не понимает, кого и зачем я вызываю. И опять хватается за живот. Выглядываю в коридор, от поста быстро-быстро семенит сестра – к Алеше положено бежать, бросая все. Делаю шаг в коридор, говорю ей, чтоб принесла нашатыря. Да-да, нашатыря! Плевать мне на ее удивление, не ее, вообще, дело – удивляться. Она делает вид, что бежала быстро, и как бы по инерции пытается заглянуть в палату – все же знают, что там Ника, всем же страшно интересно! Но я встаю перед ней так, что она едва не наталкивается на меня.

– Нашатырь! – повторяю я. – И живо!

Возвращаюсь в палату, но остаюсь возле двери, время от времени выглядываю в коридор… Куда, к ч…, она подевалась! Неужели на посту нет нашатыря и она потащилась в провизорскую? Через три минуты – бежит. Зная ее намерения, делаю пару шагов ей навстречу, беру из ее руки пузырек:

– Все, иди.

Двенадцать минут. Ника затихла. Сидит покачиваясь. Что будет, когда она отключится от Алеши? Возобновится ли его приступ?.. Господи, помоги!

Сажусь в кресло у стены, а сам все смотрю, смотрю на Нику. Жаль, не вижу ее лица…

Несколько последних ночей я не спал, из клиники не уезжал. Здесь мне привычнее, спокойнее. Опять накатывала тоска – стоило лишь вспомнить про Нику и про то, что я для нее больше не существую. Потом узнал от Дины о непонятной болезни Ники, но подробно расспрашивать не стал. Отчего-то мне подумалось, что так даже лучше, что и Ника должна пережить кризис, это нормально. И вот, кажется, чутье меня не подвело… Иногда я сам пугаюсь своей интуиции. Могу просто взглянуть на пациента и сразу, без всякого анамнеза определить – что за случай, какие нужны назначения. А потом уже по карте, по анализам вижу: ну да, всё так! Но если покажется, что кто-то скоро умрет, значит, умрет обязательно… А сегодня ночью лежал у себя в кабинете, на своем узком, дико жестком диванчике, таращился в потолок и вопреки всякой логике чувствовал, что все будет хорошо, будто камень свалился. И это – после нескольких страшных недель, когда я был уверен, что все, жизнь кончилась. Вот уж не подозревал в себе такой запас душевных сил!.. Никакие снотворные я никогда не принимаю, даже самые легкие. И коньяк вчера не трогал. Сна не было ни в одном глазу. Достал и принялся листать булгаковский «Морфий», который перечитываю минимум раз в месяц. Но не пробежав и страницы, отбросил книжку, сел и стал вспоминать, как принял Нику за наркоманку – вот ведь тоже сюжет, классная завязка для романа… А потом ни с того ни с сего в кабинет постучалась эта новенькая Валя. «Семен Савелич, я вам чаю заварила». Ну ясно – пришла в ассистентки набиваться. Относятся ко мне как к светилу, смешно ей-богу… «Ой, Семен Савелич, это вы!» И тычет пальчиком в футболку, висящую на спинке кресла. На футболке – моя физиономия и надпись «Завболь», это мне родной коллектив на день рождения придумал… Присела рядом на диван. Симпатичная, свежая, пахнет чем-то дорогим. Правда, косенькая на один глаз, но почти незаметно, только когда вбок смотрит… С ней все получилось просто и хорошо. И дальше тоже будет просто и хорошо. Потому что больше ничего не будет…

Слышу тонкий писк. Ника скулит! Это плохо. Подбегаю к ней, присаживаюсь на корточки. Опять скулит!.. Тьфу ты, да это не она, это проклятый щенок в вольере! Заглядываю туда. Стоит на задних лапах, опершись передними о стенку, – просится, чтоб достали. Увидел меня, завилял, заскулил громче. Цыц! Пошел на место! Насильно запихиваю его в будку внутри вольера. Вижу, что он уже слишком большой для этого щенячьего жилья…

Сволочь она все-таки, эта чиновная мамаша, в аду ей гореть! Могла что угодно сделать для своего дитяти, хоть целую клинику в Швейцарии арендовать, а запихнула в нашу дыру! Понятно, что этот бедолага не вписывается в ее жизнь, но хоть какую-то совесть надо иметь!..

Девятнадцать минут. Ника так сгорбилась, что выпирают позвонки, топорщатся на спине, убегают под растянутый, измятый воротник робы… Господи, солнышко, как бы я тебя одевал! Ты же из своего свитера и джинсов неделями не вылезаешь. Не говоря уж, что робу прикупил бы тебе получше. Ну как же ты цены себе не знаешь! И даже не догадываешься, какие у меня на тебя виды… Наш хоспис ведь не закрывают – зря Костамо болтает. Тут сделают центр паллиативной помощи. Консультации для родителей, учеба для медперсонала и все такое. Детей, конечно, отправят по домам. А тут рассядутся по кабинетам анестезиологи, генетики, психологи, будет горячая линия, может, даже сделают пункт выдачи серьезных обезболивающих. Хотя это – вряд ли. Но главное – отсюда мы начнем выезжать на дом к самым тяжелым. А кто самый тяжелый – это уж нам решать. А если СГД продолжит расползаться теми же темпами, то скоро никто не будет цениться выше, чем мы, избавляющие от боли… Только бы ты, солнце мое, поняла – какие это возможности!..

Двадцать три минуты… Ника обеими руками зажимает себе рот, будто хочет сдержать крик, но потом снова замирает, скрючившись… Пару месяцев назад после одной тяжелой девочки у нее был непроходящий спазм в области диафрагмы, она металась, стонала, но непонятно почему отказывалась от противосудорожной инъекции. Я не знал, что предпринять. Вспомнил даже спецкурс по рефлексотерапии, хотел промассировать ей точки на ступнях, но и этого она не позволила и корчилась еще час, пока спазм не прошел сам собой… Ох как меня раздражает ее глупое геройство!..

В церкви опять что-то пилят – жужжат на всю клинику, готовятся встречать Святейшего Владыку… Возвысить нашу больничную церковь – это правильный ход со стороны церковных властей. Типа, не стоят в стороне от общей беды… Отец Глеб слоняется по клинике неприкаянный, выкуренный из своего храма. Стараюсь не попадаться ему на глаза – стыдно, ужасно стыдно за то, что так перед ним раскис, разнюнился и столько всего наболтал… Кающаяся Магдалина с бодуна!.. Ох пора, пора мне быть аккуратнее с алкоголем!..

Двадцать семь минут. Лезу под кровать, достаю свою шапочку, слетевшую, когда Алеша вцепился в меня. Поднимаю голову и встречаюсь глазами с Никой. Она смотрит со странным выражением – сквозь меня, будто не узнает и вообще не понимает, где оказалась…

7 апреля. Благовещение

Вероника

Проклятый бутерброд! Как же я про него забыла! Нельзя ведь было с полным желудком!.. Уф, сейчас вырвет!

– Таз подай, быстро!..

Зорин стоит передо мной на карачках, пялится тупо.

– Таз давай!

Наконец врубается, хватает со столика кювету, подносит мне к лицу. Я выдираю кювету из его рук. От желудка подкатывают несколько сильных спазмов… Ненавижу!.. Но бутерброд, похоже, засел во мне намертво… Наконец перевожу дух и только теперь соображаю, что, наверное, была с Алешей слишком мало… Но часов у меня нет. Придется спрашивать этого.

– Сколько прошло?

– Двадцать семь минут.

Из меня выскакивает ругательство. Сама виновата, надо всегда быть готовой!

Смотрю на Алешу. Он спит. Рука безвольно свесилась с кровати. Не хочу его трогать и поправлять руку: вдруг разбужу – и вернется приступ! Но Алеша спит спокойно и даже чему-то улыбается. Может быть, видит ангела, о котором он мне рассказывал, – ангела, избавляющего от боли. Другие дети представляют саму боль живым существом. Мы учим их общаться с болью, договариваться, даже дружить с ней, раз уж победить ее невозможно. Хотя, конечно, трудно представить друга, который приходит тебя мучить. Но я не раз убеждалась: если ненавидеть боль, враждовать с ней, будет еще хуже. На метод общения с болью я наткнулась в западных исследованиях по психосоматике, и вместе с Диной мы стали учить детей по этой странноватой методике. Но Дина не подозревает, что для меня одушевление боли не психологический прием, а самая что ни на есть реальность. Я лично знакома с ней – с живой, страдающей болью – с тех самых пор, как пережила свое первое подключение.

Два года назад, когда Дэвиду надоело шляться по пляжам, его потянуло в какую-нибудь «русскую глушь», и мы оказались на Алтае, на Телецком озере. Дэвид облюбовал утес неподалеку от кемпинга. Оттуда открывался вид на залив в скалистой чаше. Погода стояла невероятно тихая, небо в озере было ярче и глубже, чем небо над ним, а скалы и их отражения, не тронутые ни малейшей рябью, казались сломанными посередине и какими-то растерянными, не понимающими, куда им тянуться – вверх к облакам или вниз к облакам… Дэвид часами смотрел на озеро, стоя у кедрового ствола на самом краю обрыва, и завороженно твердил: «Мадхим, мадхим, итс имэйзинг!» Он так и не притронулся к этюднику, признав бессмысленной любую попытку передать эту красоту. Щелкнул несколько раз своим «Никоном», но и его отложил. И все не уходил с утеса, не мог оторваться…

На третий день мы сделали вылазку к водопаду со странным названием Сорок грехов. Пару часов плыли по озеру на байдарке, с трудом нашли укромную бухту – маленький залив меж высоких утесов, где кроме нас не оказалось ни души. Небольшой водопад, который прятался там, выглядел приветливо и жизнерадостно. Он вырывался из расщелины, прыгал по каменным ступеням и короткой речушкой стекал в озеро. Солнце выглядывало из-за скал, расцвечивало водяную пыль маленькими трогательными радугами, ловило валуны золотой сетью отраженных бликов.

Дэвид стонал от восторга и, разумеется, немедленно вспомнил про «ласот ахава». Да чтобы прямо под водопадом… За все годы, пока мы были вместе, я ни разу не слышала от него никаких «факов», никаких «мэйкинг лавов», и мне нравилось, что он называл близость только так – на своем древнем, изначально чувственном языке… Никакой «ахавы» под водопадом у нас не вышло: вода оказалась обезоруживающе ледяной и лупила по коже, как град. Зато мы хохотали, брызгались и голышом скакали по камням, как дети, хотя Дэвид орал, что никакие мы не дети, а нимфа и сатир, и, в конце концов, мы занялись любовью – стоя, привалившись к теплому валуну, громадному, как динозавр, и я, не замечая, ободрала коленки о его шершавый бок…

Мы провели там целый день. Пили вино, ели сладкий белый сыр и занимались любовью еще, и Дэвид твердил, что теперь этот водопад придется переименовать в Сорок четыре греха, а я в ответ смеялась и говорила, что он приписывает себе лишнее, как настоящий еврейский бухгалтер… Это место держало нас как магнит, и, когда мы собрались в обратный путь, уже стемнело. Но в небе, в самом зените, проявилась из белесого дневного пятна и разгорелась такая луна, что от нее, как от солнца, заиграли отблески на прибрежных камнях. Дэвид предлагал остаться у водопада на ночь, но не было ни спальников, ни одеял, ни теплых курток, а после заката похолодало неожиданно и резко – сразу до серебряного пара от дыхания, и я отговорила Дэвида от безумной затеи.

Напоследок Дэвид захотел снять ночной залив на свой «Никон», радуясь, что наконец нашлась достойная задача для его новейшей дорогущей камеры. Зрелище и правда было фантастическое – лунный свет и туман, поплывший над зеркальной водой, затеяли колдовскую игру, то открывая, то пряча отраженные силуэты скал и деревьев, и даже водопад, казалось, притих, не смея мешать черно-серебристой магии.

Повесив камеру на шею и взяв штатив, Дэвид стал взбираться по камням, чтобы найти точку повыше и захватить в кадр весь залив. Он сорвался, когда слишком приблизился к водопаду, не сообразив, что камни там скользкие, покрытые незаметной сейчас бурой слизью. Штатив в левой руке помешал ему сгруппироваться, и он полетел чуть не кубарем – по черной лестнице, к подножию наших Сорока с чем-то грехов.

В горячке он сразу попытался встать, но тут же рухнул – молча, без стона. Я бросилась к нему, крича, чтобы не двигался, и, когда подбежала и упала возле него на колени, он лежал неподвижно, таращился вверх. Я понимала, что он прислушивается к себе – пытается понять, где болит и насколько сильно. Я стала осматривать его, говорить с ним. Он отвечал связно, сознание не было спутано – уже хорошо. Луна светила ярко, но я все же сбегала к рюкзаку, взяла телефон и стала подсвечивать им. У Дэвида был рассечен лоб над бровью, кровь залила висок и щеку. Я плеснула водой из бутылки, увидела, что рана длинная, но неглубокая и череп, скорее всего, цел. Других ран на голове не нашла. Расстегнула на нем рубашку, осмотрела грудь, ребра, живот, ощупала руки. Открытых ран не было и переломов на руках вроде бы тоже. Попросила согнуть ноги. И тут Дэвид сказал:

– Нога…

Я посмотрела. Из его правой ноги сквозь разорванную штанину ниже колена торчали две сломанные кости. В лунном свете они казались ярко-белыми, а их внутренние полости, хорошо видные на сломах, выглядели как черные дырки, будто кости были пустыми. Я сразу поняла, что это малая и большая берцовые.

– Нога! – повторил Дэвид.

– Да, – сказала я. – Открытый перелом.

И тогда он сделал одну из тех вещей, которые врезались мне в память, наверное, навсегда. Собственно, из таких вещей и состоит для меня мой Дэвид. Он положил руку мне на шею, притянул к себе и, близко-близко глядя в глаза, сказал проникновенным, трагическим голосом:

– Дорогая, ради всего святого, не бросай меня здесь!

Он лучше меня знал, что делать, – надо всего лишь превратить беду в приключение, в игру, в душещипательную сценку из «рескью муви»! Господи! Всю жизнь он во что-то играл – то в любовь и ревность на разрыв аорты, то в непризнанного гения, то в гуру гедонизма, то в печального изгоя без родины и веры – и старался вовлечь меня во все это, сделать партнершей и в каком-то смысле собутыльницей, ибо он упивался своими ролями, пока они не превращались в тяжелые, ломающие нас обоих запои – тем более страшные, что в них не было ни спиртного, ни наркотиков, но при этом – настоящее, беспощадное саморазрушение. И вот у водопада Сорок грехов он умоляюще смотрел мне в глаза и держал драматическую паузу, но через пару секунд подмигнул и фыркнул от смеха… А я не смогла поддержать его новую игру. Я была перепугана до смерти и в ответ на его сдавленное фырканье сказала:

– Кретин!

И тогда – я готова в этом поклясться, ведь лицо Дэвида было прямо передо мной в ярком лунном свете и я могла прочесть в его глазах все – тогда он посмотрел на меня с горьким разочарованием: эх ты, зачем ты портишь такой момент, такой случай, выпадающий раз в жизни, такую возможность для нас по-настоящему быть вместе, ты просто жалкая трусиха, не умеющая жить, – вот что говорил его взгляд, который глубоко впечатался в мою память и который я смогла до конца понять только много дней спустя.

А тогда мне было не до глупостей. Разыскав нож, я разрезала мокрую от крови штанину вверх и вниз от торчащих костей, со страхом ожидая, что увижу в ране пульсирующий фонтанчик крови. Но, слава Богу, похоже, крупные сосуды были целы. Все равно какое-то время я колебалась – накладывать ли жгут. Решила не накладывать. Никакой аптечки мы с собой, конечно же, не взяли. Я сняла с себя рубашку, отрезала рукава и полоску ткани со спины, вытащила ремень у Дэвида из штанов. Потом медленно выпрямила сломанную ногу, насколько это было возможно. На Дэвида не смотрела. Но в какой-то момент услышала непонятный стук. Оказалось, это Дэвид, схватив попавшийся под руку камень, колотил им по другим камням. Его голова была запрокинута – я видела только задравшийся подбородок и дергающийся кадык. Я обернула оторванным рукавом его ногу, стараясь прикрыть рану. Сломанные кости так и не ушли внутрь, уткнулись в кожу над верхним краем раны – сократившиеся мышцы сделали ногу короче, и кости теперь не могли сойтись. Я нашла у водопада штатив и, раздвинув его, соорудила шину, привязала ее к ноге Дэвида вторым рукавом и ремнем. Последней полоской ткани перевязала ему голову…

В байдарку мы пытались усесться полчаса, не меньше. Оказалось, со штативом, привязанным к ноге, это невозможно, и мне пришлось снять его. Вися на мне, Дэвид втискивался в передний кокпит, и тогда я услышала его крик – в первый раз за эту бесконечную ночь… У берега было мелко, метров десять я волокла байдарку по камням, молясь, чтобы днище уцелело.

Первые несколько минут мы гребли вдвоем. Я никак не могла подстроиться под неровные, дерганые гребки Дэвида. Но он вскоре перестал грести и, положив весло поперек, согнулся и затих, будто задремал. Меня это немного успокоило…

И тут я ошиблась: вместо того чтобы грести до кемпинга вдоль берега, я решила сократить путь и пересечь узкое озеро. Через минуту мы оказались в густом тумане, и я еще зачем-то упрямо гребла вперед, надеясь, что вот-вот покажется противоположный берег. Его не было. А когда я хотела достать из рюкзака телефон и включить компас, выяснилось, что телефона нет – я оставила его у водопада. Телефон Дэвида, который я отыскала в рюкзаке, был мертв.

Туман неподвижно стоял вокруг серебряной стеной. Казалось, его можно потрогать и даже оттолкнуться от него. Я смотрела вверх, надеясь разглядеть звезды. Но даже луна не угадывалась там, вверху, за ровно и холодно светящимся матовым сводом. Да я бы все равно не смогла сориентироваться по звездам, разве что увидела бы Большую Медведицу и по ней угадала направление на Полярную звезду.

Я решила грести и грести вперед, понимая, что в тумане, без ориентиров, все равно буду забирать вправо из-за более сильных правых гребков. Несколько раз Дэвид, встрепенувшись, тоже принимался грести, но сразу бросал. За все время он ни разу не пытался оглянуться, не говорил со мной. В конце концов не выдержала я:

– Дэйв, ну как ты?..

Он не ответил и вдруг со злым стоном зашвырнул весло в озеро. Я сделала несколько гребков туда, куда улетело весло, и, выловив его, пристроила поперек байдарки позади себя. Больше я Дэвида ни о чем не спрашивала…

Озеро стало морем без берегов, океаном – безмолвным, равнодушным, покрывшим всю Землю, поглотившим континенты, как при Всемирном потопе.

Скоро я перестала грести. Просто сидела и тряслась крупной, прерывистой дрожью. На мне была только рубашка с оторванными рукавами. Но все равно меня больше трясло не от холода, а от страха и отчаяния.

Минут пять я орала в туман:

– Помогите!.. Помогите!.. Ааа!..

Из тумана не возвращалось ни звука. Даже эха не было.

А потом стал кричать Дэвид.

Сначала он тоже кричал «хелп ми, хелп ми». Но «ми-и» становилось все длиннее и в конце концов превратилось в протяжный вой, затихающий на хрипе и начинающийся вновь. Не прекращая кричать, он колотил руками по корпусу байдарки, будто хотел разбить его, добраться до своей сломанной ноги и что-нибудь с ней сделать… Что я могла?.. Я вылезла из своего кокпита, встала на колени позади Дэвида и уткнулась головой в его спину. Он перестал кричать, а я почувствовала лбом, что его тоже бьет дрожь, и она как будто соединилась с моей дрожью, вступила в странный резонанс с моим телом, и что-то начало происходить со мной. Сначала исчезла паника, перестали метаться мысли: что делать, куда грести, как разглядеть берег? Я перестала терзать себя за то, что полезла в туман. Я даже перестала бояться, что Дэвид вот-вот потеряет сознание и умрет от болевого шока или истечет кровью… Во мне не осталось ничего, кроме невыносимо острой жалости. Даже наша общая дрожь превратилась в жалость… Чем она могла помочь, эта дурацкая, бессильная, одинокая жалость, что она могла исправить?.. Но ее уже было не остановить, она заполняла меня всю и превращала в какое-то новое существо – без кожи, без плоти, без воли – в медузу, не способную защититься никак и ни от чего. На мгновение меня пронзил новый страх, но сразу же он сменился… Чем? До сих пор не знаю, как сказать… Любопытством – для чего я такой стала? Надеждой – а что, если это мое новое естество способно как-то помочь Дэвиду? Еще изумлением – оказывается, я себя совсем не знала! И в этом своем новом состоянии я как будто стала осматриваться… Нет, скорее мысленно ощупывать новый мир, открывшийся мне. И сразу почувствовала рядом боль Дэвида. И поняла, что она просится из него куда-нибудь… В детстве я видела шаровую молнию. Она вылетела на лесную поляну, по которой мы шли с мамой, – яркая, круглая, похожая на оторвавшийся свет автомобильной фары. Быстро-быстро выскочила из леса и остановилась, будто заметила нас. Мама схватила меня за плечо, сказала: «Не двигайся». Я смотрела на молнию, слушала, как она пощелкивает, и мне показалось, что эта горящая живая тварь ищет место, куда бы ей залезть и спрятаться, как будто ей самой страшно в незнакомом и чужеродном для нее мире. Наверное, наши с мамой тела не показались ей подходящим убежищем, и она, словно в обратной съемке, тем же путем метнулась назад, в лес, освещая траву под собой и березовые стволы вокруг, и беззвучно пропала в чаще… И вот боль Дэвида точно так же искала, куда ей деться, куда перескочить из его тела, которое так сильно не хотело ее и так жаждало от нее избавиться. Я не видела ее, не слышала, не осязала, но все равно как-то чувствовала и понимала ее. Как будто боль обладала сознанием, и сама страдала от того, что ей приходится мучить Дэвида, и даже сокрушалась, что все так несправедливо устроено, что все ненавидят ее, не понимают, проклинают и боятся. Теперь я прониклась жалостью не только к Дэвиду, но и к его боли. И чтобы помочь Дэвиду, мне нужно было помочь ей, то есть согласиться впустить ее в себя – в мое новое, размякшее, беззащитное тело.

Я плакала от нестерпимой жалости и в то же время переполнялась безграничной благодарностью за мое преображение. Теперь я не только хотела, я могла помочь! Могла изменить неуклонный ход вещей, отвратить неотвратимое, умилостивить беспощадное, спасти обреченное… Ох, если б я знала, что меня ждет!.. Остановило бы это меня? Не знаю. Мне и сейчас трудно решить – не слишком ли чрезмерной бывает расплата за этот краткий миг ликования? Но каждый раз память о том, какую боль мне приходится терпеть, притупляется, почти стирается, едва я возвращаюсь оттуда. Кто придумал для меня эту великую милость, без которой я бы не нашла сил отдавать себя боли снова и снова? Не знаю. Как не знаю, по чьему произволению я вообще научилась этому… Но иногда… Иногда мне кажется, что это она и научила меня – сама боль.

И вот, обливаясь слезами, стоя на коленях за спиной Дэвида, я обняла его за плечи, прижалась щекой к его дрожащему, горячему телу, успела подумать, что у него, должно быть, начался жар, и окончательно раскрыла себя для его боли, позвала ее, поманила, наивно думая, что вот теперь у меня есть власть над ней.

В следующий миг мне в горло всадили клубок колючей проволоки, и стали проталкивать все глубже, и начали ворочать, вращать его внутри – под ребрами, в животе, раскручивая все яростнее, и потом пустили по проволоке бешеной силы электричество, пульсирующими конвульсиями рвущее мое нутро, а потом оказалось, что все это – лишь подготовка к тому, чтобы залить в меня кипящий свинец… Теперь я понимаю, что могла запросто умереть тогда – слишком безоглядно бросилась помогать Дэвиду, слишком рискованно забыла себя в неистовой жалости к нему. Тогда я еще не знала, как важно не терять спасительный инстинкт самосохранения, держать связь с реальностью, не удаляясь от нее безвозвратно, стараясь по возможности трезво понимать – сколько можно выдержать еще… Я не осознавала смертельной опасности впускать в себя боль, не умея отключаться, не умея выталкивать ее из себя, не зная, что она никогда не пожалеет меня и не уйдет сама. Не потому, что она так жестока, а потому, что такова ее природа – жить в страдающей плоти и особенно любить плоть, готовую страдать по доброй воле.

В ничтожно малые мгновения между нарастающими, накрывающими волнами пытки метались мысли, что вот я умираю, что снова я ошиблась – сама умру и Дэвида не спасу, и все так глупо и напрасно. А когда кипящий свинец стал медленно, невыносимо – нерв за нервом, сосуд за сосудом, полость за полостью – заполнять и выжигать меня всю, вдруг появилась вода и залила боль с шипением, бульканьем и хрипом – это я упала с байдарки в озеро и точно бы захлебнулась, если бы не рука Дэвида, схватившая меня за шиворот и державшая, пока я барахталась и отхаркивала воду, а потом тащившая меня, пока я не закинула ногу в свой кокпит и не влезла в байдарку.

Туман над озером был розовым от всходившего солнца, он на глазах редел, истончался, будто кто-то слой за слоем снимал кисею, как снимают с невест покрывала на еврейских свадьбах.

– Ты уснула в странной позе. Но я не хотел тебя будить. Знаешь, ты меня обняла, и сразу стало легче. Я сейчас вообще ногу не чувствую. Наверное, это плохо, да? – Дэвид говорил торопливо, лихорадочно. От его желания поиграть в приключение не осталось и следа. – Потом я тоже заснул, очень крепко. Ты свалилась, а я не услышал, не понял. Но меня будто что-то встряхнуло. О Господи! Что было бы, если б я не проснулся!..

– Т-т-там! С-с-смотри! – Меня колотило так, что зубы прикусывали язык.

В тридцати метрах от нас темнел крутой лесистый берег. И между отвесными утесами, в глубине маленькой бухты струился серебряной бахромой, просыпался и радовался новому утру водопад Сорок грехов.

Потом начались чудеса… Или продолжились? Или это были уже другие чудеса – иного рода?.. Через час мы доплыли до кемпинга. Причем Дэвид греб сильно, отчаянно, так, что я едва поспевала за его темпом. Еще не доплыв до кемпинга, мы увидели рядом с ним на широкой прибрежной осыпи – словно мираж или галлюцинацию – медицинский вертолет. Но вертолет оказался настоящим, он прилетел спасать… Нет, не Дэвида, конечно, а сумасшедшую туристку, которую занесло на Телецкое озеро на седьмом месяце беременности, и этой ночью она вздумала рожать.

Торчащие кости Дэвида послужили ему посадочным талоном в вертолет, который уже начал раскручивать винты, а моим талоном стали триста евро, отданные пилотам, – все, что было в моем кошельке, болтавшемся в пустом рюкзаке.

Обрабатывали рану, вводили анатоксин, накладывали шину уже в полете. Ввели внутривенно кеторол, ничего сильнее у них не было. Кеторол я колола сама – вертолетная врачиха отказалась, ссылаясь на какую-то инструкцию, запрещающую внутривенные инъекции в полете. Но думаю, она просто не умела. Потом Дэвид спал на матрасике в задней части салона, а мы с врачихой и акушеркой принимали роды у сумасшедшей туристки. Она рожала в третий раз – это в ее-то двадцать пять! Впрочем, выглядела она старше – крупная, широкая в плечах и в бедрах. Как говорил про таких Дэвид, «само плодородие». Я еще не видела роды вживую. Но в памяти почти ничего не осталось. Делала, что велела пожилая меланхоличная акушерка: что-то механически подавала, подставляла, вытирала, но больше прислушивалась к себе, удивляясь, что внутри у меня, кажется, ничего не изорвано и не сожжено, что я не истекаю кровью и, в общем-то, ничего не болит, кроме странно воспалившихся ссадин на коленках – первого предупреждения, полученного вчера от Сорока грехов. Помню, почему-то я стеснялась спустить джинсы и смазать чем-нибудь эти дурацкие ссадины, как будто врачиха и акушерка могли догадаться об их происхождении. Туристка рожала, лежа на низких носилках, а мы елозили вокруг нее на коленях, и мне было больно…

Потом я уснула прямо на дрожащем, гудящем полу рядом с носилками, за отсутствием подушки положив голову на мягкое плечо родившей мамаши – тоже спящей вместе с малышом, прикорнувшим где-то там, у нее на груди, уставшим и переволновавшимся, как и все, но живым и розовым и, по словам акушерки, даже слишком большим для семимесячного. И нас, всех троих, укрыли плотным одеялом из грубой шерсти, и я едва не задохнулась там от необыкновенных сладко-пряных запахов, понимая, что так пахнет тельце новорожденного, второпях обтертого ребенка и раннее, еще мутно-прозрачное молоко, которое я помогала сцеживать и которое вскоре обильно потекло, словно освободившись. А само одеяло пахло овечкой, но не противно, а тепло и уютно. И эти удивительные запахи запомнились лучше и взволновали меня больше, чем сами роды. Там, в душной, дрожащей темноте, меня охватило необъяснимое, неуместное спокойствие, как будто этой ночью я не пережила преображение, ад, смерть и воскресение, как будто мы не летели в неизвестность – Бог знает в какую больницу, к каким врачам, Бог знает с какой страшной травмой, без копейки денег, без страховок, без малейшего представления, куда обратиться за помощью.

Сквозь сон, сквозь свист винтов я слышала, как один из пилотов кричал в рацию:

– Мальчик! Мальчик у тебя, идиот!.. Да не мальчик идиот! Ты – идиот вместе с бабой твоей! Дурдом по вам плачет!.. Да не мальчик плачет!.. Тьфу ты! Чтоб вас всех!..

И я поняла, что он говорит с папашей новорожденного, который остался в кемпинге с двумя другими их малышами.

До Барнаула мы летели больше двух часов. Рассчитывали сесть на полпути, в Бийске, но, поскольку туристка благополучно родила, главным стал Дэвид с его ногой, и решили везти его в краевую больницу, где была, по словам врачихи, «нормальная травма».

Дэвида я еще в кемпинге предупредила, чтобы он не открывал рта – не дай Бог узнают раньше времени, что он иностранец, – проблем с госпитализацией не оберешься! Врачихе сгоряча брякнула, что он глухонемой. Но когда Дэвид проснулся и громко сказал: «Honey, my leg hurts like hell again!»[19], – врачиха и акушерка посмотрели на меня, как на разоблаченную шпионку. Выручило то, что я помогала им при родах. Врачиха пошепталась с акушеркой, опасливо оглянулась на пилотов и тихо процедила в мою сторону:

– Ладно… Скажешь, документов нет, в лесу остались. А его предупреди – глухонемой так глухонемой. Пускай уж помалкивает, пока не положат.

– У меня денег больше нет, – зачем-то сказала я.

– А я что, денег у тебя прошу? – презрительно скривилась врачиха.

Через пару минут она спросила уже дружелюбнее:

– Ты откуда всё умеешь?

– На скорой работала, на авариях.

– Долго?

– Да нет, два года.

– А сейчас?

– А сейчас нигде не работаю…

В Барнауле Дэвида оперировали больше трех часов. Собрали голень, надели аппарат Илизарова.

Пока Дэвида госпитализировали и оперировали, я плела байки про потерянные документы, про забытые номера страховок. Придумала Дэвиду грузинскую фамилию, а отчество почему-то у меня выскочило Иванович. Так на полдня он стал для врачей Давидом Ивановичем, пока после наркоза опять не залопотал на смеси иврита и английского, и мне не поверили, что это – грузинский.

После нервного разговора с главврачом я изложила Дэвиду ситуацию: нам придется все оплатить по расценкам для иностранцев или завтра же нас выпрут на улицу. И тогда Дэвид сказал, чтобы я раздобыла зарядку для телефона, и позвонил в Израиль отцу. На тот момент они не общались года три. Да и последний, давний их телефонный разговор, при котором я случайно присутствовала, едва ли можно было назвать общением… Между тем на следующий день счета барнаульской клиники были оплачены, а через два дня мы с Дэвидом летели в Москву, где нас ждали в ЦИТО.

Но до этого, в первую ночь после операции, я сидела у кровати Дэвида.

Эти барнаульские гады вытащили его в коридор, хотя в палате его место так и осталось свободным. А главное – ему не дали нормального обезболивающего. Швырнули нам какой-то блистер с таблетками – чуть ли не анальгин. Меня хотели вытолкать из больницы, но я всерьез вцепилась в спинку Дэвидовой койки, заявила, что буду орать, буду звонить в Москву, в посольство, и они не захотели скандала.

Дэвид держался хорошо, пытался шутить и ерничать, но ближе к утру стал терять сознание и заговариваться. И тогда на меня накатила уже знакомая парализующая жалость и растворила во мне страх, смыла кошмарный след недавней ночи на озере. Но теперь я была гораздо осторожнее и уже не распахивалась перед болью вся. Да и боль на этот раз была другой – тоже как будто более сдержанной. Мне показалось, она отнеслась ко мне как к знакомой, вроде даже стыдясь того, что накинулась на меня в прошлый раз, как гиена на добычу… Но и теперь было, конечно, зверски больно – настолько, что я описалась, и лужу под моим стулом увидела проходившая мимо злая ночная фельдшерица. Схватила за плечо, стала тормошить, обозвала, кажется, обкуренной бомжихой и отключила меня от Дэвида, хотя я, наверное, могла терпеть еще. Через минуту фельдшерица вернулась, шваркнула мне под ноги тряпку: «Вытирай!» А я едва двигалась, мало что соображала и, должно быть, вправду выглядела как шалава-наркоманка – нечесаная, в драной рубахе без рукавов, в жутких джинсах – когда-то голубых, а теперь сплошь изгвазданных, измазанных Дэвидовой кровью и сукровицей рожавшей туристки… Хорошо, что Дэвид крепко спал и не увидел этой изысканной сцены!.. И все же это был мой первый опыт осмысленной помощи, когда я худо-бедно держала ситуацию под контролем. Но, господи, я и сейчас не понимаю, как могла решиться на это второй раз!..

Когда мы добрались до ЦИТО, отец Дэвида был уже там. Без всяких формальностей и проволочек Дэвида положили в отдельную палату. До сих пор не знаю, кто он такой – его отец. Запомнила только имя – Рувим. Потом искала в интернете, но так и не нашла. А может, фамилия у него не такая, как у Дэвида?.. Едва мы оказались в палате, Рувим начал орать. По-русски он говорил не лучше Дэвида, но все же его словарного запаса хватило, чтобы обозвать меня «русской сукой». Потом он кричал, уже по-английски, что больше не будет содержать меня и «этого ублюдка»… В открытую дверь палаты с интересом заглядывали сестры и врачи. На Рувиме был бирюзовый костюм и розовый шейный платок. Он походил на карикатурного мафиозо из сериала про коза ностру.

С некоторым даже озорством и вызовом я глянула на Дэвида – дескать, что ж ты, партнер, включайся! Но он почему-то не захотел поучаствовать в таком шикарном мелодраматическом эпизоде. Он сидел на каталке, мрачно глядя в сторону, и в ответ на мой молчаливый призыв вдруг поднял руку в каком-то пренебрежительно-отрицательном жесте, будто хотел отодвинуть меня подальше.

Конечно, я не могла уйти молча и сказала по-русски – больше для столпившихся в дверях цитошников:

– Мистер, вы не правы. Я не русская сука. Я всего лишь обкуренная бомжиха. Но кайф, кажется, проходит.

Полчаса спустя я стояла на каком-то длиннющем пешеходном мосту над железнодорожным разъездом и смотрела вниз, на крыши проносившихся подо мной вагонов. В детстве мы любили плевать на них с такого же моста, соревнуясь, кто попадет в щель между крышами. Я загадала: попаду сейчас, значит, еще когда-нибудь буду с Дэвидом. Не попала.

Так начиналась моя новая жизнь.

Я повернулась спиной к перилам и попросила закурить у проходившей мимо парочки – парня и девушки скромного, ботанистого вида. Они почти шарахнулись от меня, когда я сказала:

– Эй, молодежь, ну-ка одолжите сигаретку безработной укротительнице!

Зорин остается в Алешиной палате – будто окаменев, с пустой кюветой в одной руке и пузырьком нашатыря в другой… С каким наслаждением я бы влила ему в нос весь этот нашатырь!.. Уходя, оглядываюсь на Алешу. Алеша спит.

…К четырем, едва придя в себя и отдышавшись на улице, поднимаюсь на второй этаж, принимаю смену вместе с Александром Павловичем – единственным у нас медбратом – добродушным болтуном лет пятидесяти с реденьким розовым ежиком на голове и серьгами в ушах, которого и за глаза, и в глаза все в хосписе зовут Саша-Паша.

Дела на втором этаже сегодня не так уж плохи – у всех двадцати двух детей дневные дозы еще не полностью выбраны. Со многими сидят родители – недавно Костамо разрешил им оставаться до девяти. Сашу-Пашу, кстати, к нам приняли тоже по распоряжению Костамо – беднягу никуда в таком виде не брали, подозревая его в чем-то нехорошем, и уж тем более не брали в детские клиники.

Узнаю от утренней смены, что у Риты был тяжелый приступ, который с трудом купировали час назад.

Мы с Сашей-Пашей делим этаж пополам, и я беру себе то крыло, где Ритина палата. Первым делом иду туда, захватив тонометр.

Рита – очень терпеливая. А ее Лёнька – совсем нетерпеливый. Едва начинается приступ, он принимается орать, ругаться матом и метаться так, что приходится держать его втроем. Яков Романович разрешил фиксировать его, и Лёнька, пока может двигаться, старается убежать, уползти подальше от кровати. Зорину он однажды так двинул головой, что серьезно разбил ему нос и губы… А Рита во время приступов даже пальцы не сжимает, когда берешь ее за руку. Только веки трепещутся, как мотыльки, над белыми, закатившимися глазами. И не кричит, а стонет шепотом и что-то все бормочет, но сквозь заикание не понять… УЗИ показывает у Риты множественные аневризмы. И что делать, если одна из них прорвется? По закону – везти в другую клинику, делать операцию. Будь у Риты родители, можно было бы заранее объяснить им, насколько это бессмысленно и жестоко для нее, и получить отказ от операции. Но Рита – детдомовка. А директор детдома – ее опекун – не хочет брать на себя такое. Однако молодые Ритины сосуды не рвутся, и она все живет, живет – от приступа до приступа…

Сейчас Рита лежит на спине, сомкнув веки, почему-то без подушки, с запрокинутой головой. Подхожу к ней – она открывает глаза, разлепляет бледные губы:

– Ни… ни… Ника! Мне сказали, ты бэ… бэ… болеешь!..

– Наврали. Ну как ты тут, красотка?

Я кладу ладонь ей на лоб. Лоб сухой, прохладный. Открываю тонометр, надеваю Рите манжет. Жестом останавливаю ее потуги что-то сказать, меряю давление. Низкое, но не критично. Пульс слабенький, но ровный.

Достаю из-за койки упавшую подушку, устраиваю Риту поудобнее.

– Ты ела сегодня?

– Ага. Завтрак… Лучше б не… не… не ела… Ника, кэ… как Лёнька там?

– Не знаю, не видела еще.

– Ты… ты знаешь, у нас с ним теперь приступы в одно время. Как будто сэ… сэ… сговариваемся…

– Схожу к нему позже, узнаю.

– Ни… Ника, Лёнька хотел, чтоб мы вместе пошли в цэ… церковь. Чтобы там священник с нами по… помолился… Я сейчас не смогу, наверное. Если только вэ… вечером.

– Ладно. Не переживай. Вечером разберемся…

– Сэ… слушай, Ника, у тебя тушь есть? Пэ… принеси, а?

– Тушь? Ну ты даешь, красотка!..

Рита слабо улыбается, устало закрывает глаза… На самом деле она никакая не красотка. Но в ее лице есть что-то особенное, что-то от Раннего Возрождения, того самого Кватроченто, которым так восторгался Дэвид, – матовая бледность, высокий лоб, впалые щеки, маленький ротик и взгляд – несмелый, целомудренный, всегда немного вниз или в сторону. Удивительно, как это она росла в детдоме и смогла сохранить такой взгляд!.. Или зря для меня детдом – синоним ужастика?.. Рита долго приставала ко всем, чтобы ее постригли. Наконец уломала Илону, которая немного умеет, и та постригла ее совсем коротко – Рита сказала, что так привыкла. Но даже эта мальчишеская стрижка не разрушила нездешний Ритин облик.

В двадцать один ноль-ноль охранник выпроваживает родителей.

Девять моих детей прокапаны – кто-то засыпает, кто-то уже спит. Для десятого я приготовила капельницу. Он – молодчина. Сидит в обнимку со мной на кровати, храбрится, не плачет, смотрит на мамашу, которая пятится к двери, а сам твердит как заклинание:

– Мама, я буду спать, мама, я буду спать…

Спать – вот для них самое желанное.

– Спи, солнышко, завтра проснешься, а я буду здесь, буду с тобой…

Мамаша выскакивает из палаты, чтобы не разреветься при мальчишке.

Я укладываю его, настраиваю капельницу, присаживаюсь к нему на кровать, и он переключается на меня:

– Тетя, я буду спать, тетя, я буду спать…

Через стекло в двери вижу вздрагивающую спину мамаши – разревелась все-таки…

Отчего между собой мы называем родителей мамашами и папашами? Вроде как профессиональный жаргон, причем даже как бы пренебрежительный. Разве мы им не сочувствуем? Сочувствуем, конечно, – каждый в меру своей способности сочувствовать. Но тогда почему – не «мама», не «папа» или хотя бы не «мать», не «отец»? Не знаю. Наверное, проявление защитного цинизма, без которого здесь невозможно и который так или иначе проявляется у всех… Разве что кроме священника… А вот наша штатная психологиня вечно сюсюкает с родителями, чем дико меня раздражает. Ее сюсюканье настолько деланое и фальшивое, что с души воротит! Но многие родители ведутся на это притворство – им нужна жилетка, чтобы поплакать. Однако потом, когда слезы уже не дают облегчения, им бывает особенно тяжело… Я, конечно, не лезу в чужой огород, но, будь моя воля, гнала бы лохматым веником эту горе-утешалку, которая только мешает родителям собраться с духом и приготовиться к неизбежному.

Храбрый мальчишка засыпает: пацан сказал – пацан сделал…

Объявляется Зорин на пару с теткой из службы наркоконтроля. Заглядывают в палату, молча кивают мне. Зорин старательно отводит глаза.

Еще раз проверяю капельницу и выхожу из палаты. Контролерша сидит на посту, листает журнал расхода препаратов, тихо переговаривается о чем-то с Зориным. Потом открывает своей картой сейф, пересчитывает пустые и полные ампулы с анальгетиками.

Я знаю эту контролершу – усталую, погасшую тетку, в общем-то вполне доброжелательную – если только это не хорошо надетая маска.

– Добрый вечер, Вероника. Вы одна дежурите?

– Нет. С Александром Павловичем.

– А где он?

– В двадцать третьей палате, я думаю. Там приступ у мальчика не купируется.

– Вероника, почему у вас журнал не в сейфе? Это нарушение.

Я виновато опускаю глаза – ну да, не в сейфе, убейте меня теперь…

Подняв глаза, вижу в руках у тетки пластмассовую баночку. Тетка постукивает по ней ногтем и вопросительно смотрит на меня. Я пожимаю плечами – почему бы нет? Мы идем в дальний конец коридора. Здесь – туалет для персонала, крошечный чуланчик. Вдвоем мы там поместиться не можем, поэтому тетка оставляет дверь приоткрытой и, соблюдая инструкцию, пялится на меня, пока я вожусь с баночкой. Краем глаза вижу, что за спиной у тетки по коридору идет Зорин, отворачивается, демонстрируя деликатность, но я знаю, что он прошествовал тут нарочно – хочет показать, сволочь, что мне от него никуда не деться… Закрываю баночку, наполненную наполовину, и бросаю в прозрачный пакет, подставленный теткой. В пакете уже лежит бирка с моим именем и временем взятия пробы. Тетка срывает защитную полоску и заклеивает пакет. Теперь его вскроют только в лаборатории.

Через полчаса сижу на посту, леплю в журнал контрольные штрихкоды с израсходованных ампул. Саша-Паша все еще в двадцать третьей. С ним там Зорин и дежурный терапевт. Мальчик, с которым они возятся, плохой, надо переводить в терминальное, дети не должны умирать на глазах друг у друга, это высасывает силы из живых, и часто следом умирает еще кто-то – так уже не раз бывало. Но мест в терминальном нет.

Слышу осторожные шаги, поднимаю голову. К посту бредет Рита.

– Ни… Ника, где Лёнька?

– Да потерпите вы! Тут еще начальство шастает. Я сказала Лёньке – после одиннадцати, не раньше.

– А сэ… священник?

– Лёнька с ним говорил. Он будет ждать.

Рита стоит напротив поста, привалившись плечом к шкафу с пеленками и подгузниками. На ней моя футболка Camp Saint Lamb с овечьей мордой и мои пижамные штаны, голубые, с белыми облачками. Своя пижама у Риты была выцветшая и обтрепанная, а казенное белье у нас – как саваны для Хеллоуина…

– Ника, мне сэ… сэ… страшно.

– Страшно?

– Ага…

– Тебе что, плохо?

– Не… нет, вроде бы… Мне страшно, что станет пэ… плохо, что приступ начнется…

– Пойдем, я с тобой посижу пока…

Рите я сегодня ничего не капала, кроме глюкозы и витаминов. Зорин в назначениях написал «по самочувствию», а самочувствие у Риты сейчас неплохое, только вижу, что очень волнуется.

Возвращаюсь с ней в палату. Ее соседки спят, верхний свет выключен, над дверью горит синяя ночная лампа. Сажусь на Ритину койку, Рита пристраивается рядом, кладет голову мне на колени, сворачивается клубочком. Хочу укрыть ее простыней, но она протестует:

– Не… не надо, жарко.

В палате и правда душно, хотя форточка открыта. С улицы долетает глухое ворчание города. Вдалеке бахают фейерверки – у кого-то праздник.

Рита находит мою руку, подсовывает себе под щеку.

– Ни… никогда ни с кем так не сидела…

– Ты родителей помнишь?

– Не-а. Ме… меня маленькой сдали… Ни… Ника, у тебя муж есть?

– Нет, Рита, нету мужа.

– А пэ… пэ… парень?

– Тоже нету.

– А бы… был?

– Был… Давно уже.

– Любила его?

Я задумываюсь – как ответить?.. А чего тут думать!

– Да, любила… Даже слишком, наверное.

– А он тебя?

– И он любил… Только по-своему.

– Это кэ… кэ… как?

– Это значит, мы были разные.

– Разные? Вэ… в чем?

– Да почти во всем… Он, например, считал, что людей нельзя жалеть.

– Пэ… почему это?

– Говорил, что жалость унижает. Если ты человека жалеешь, то как бы показываешь ему, что он ниже тебя, слабее, вообще хуже, чем ты.

– А как же, если бэ… больной? – Рита даже привстает с моих колен.

– А если больной, все равно должен сам справляться, характер проявлять, становиться сильным, учиться выживать, и все такое… Короче, надо только на себя надеяться – всегда и во всем и не ждать ни от кого жалости, а то жалости не дождешься, и будет только хуже…

– Это он так говорил?

– Угу.

– Не… не… неправильно это. – Рита садится рядом со мной. – Неправильно! У нас даже в детдоме был де… день жалости, когда надо сделать кому-нибудь что-нибудь хэ… хэ… хорошее… Слушай, Ника, ты сказала, он любил как-то по-своему. А что, му… мужчины всегда любят по-своему?

– Да, наверное.

– А у нас сэ… с Лёнькой все одинаково. Так мэ… мэ… может быть?

– Может, Рита. Только редко, очень редко. – Я обнимаю ее за плечи. – Вам с Лёнькой просто повезло встретиться, таким одинаковым!

– Ага, – кивает Рита. – Пэ… пэ… по ходу, повезло… Сэ… слушай, Ника, а детей у тебя нет?

– Нет, Рита.

– А мэ… могли быть?

– То есть ты спрашиваешь – делала я аборт?

– Ну… ну да, типа того…

– Делала.

– Это он не захотел ре… ребеночка?

– Это я не захотела. Если бы хотела, родила бы.

– А он зэ… знал?

– Знал не знал – какая разница, – вздыхаю я. – Извини, Ритка, я не хочу об этом.

– Пэ… пэ… прости… Я еще ни с кем не говорила так, пэ… пэ… по-взрослому… Сэ… слушай, я хотела глаза подкрасить.

– Ладно, сейчас.

Иду на пост, беру свою сумку и возвращаюсь к Рите. Она красит ресницы моей тушью при свете моего телефона и глядя в мое маленькое зеркало. Подмечаю, что делает она это довольно ловко и уверенно. Чтобы она не переборщила с макияжем и не испортила свой облик возрожденческой девы, беру карандаш и сама подвожу ей глаза – совсем чуть-чуть. Потом пробегаюсь по ее щекам кистью с румянами.

В палату всовывается Лёнькина голова.

– Ну, вы чего тут?.. Рит?..

– Лёнька, я же просила!.. А ну кыш отсюда! Жди у церкви. Только на глаза никому не попадайся.

Следом за Лёнькой выхожу из палаты. Саша-Паша на посту корпит над своей частью журнала. Под яркой настольной лампой сквозь розовые волосенки просвечивает его розовая лысинка, в ушах блестят стразы. Подхожу.

– Ну, как там мальчишка?

– Уснул, – вздыхает Саша-Паша. – Предельной дозы еле хватило.

Рукава робы у Саши-Паши закатаны. Из-под левого рукава выглядывает густо-черная татуировка – кажется, какой-то готический сюжет. Перехватив мой взгляд, Саша-Паша повыше задирает рукав:

– Ничка, зацени новую татуху. Недавно набил. Как тебе?

На его бледном безволосом предплечье корчится демон с драконьими крыльями, падающий с неба в косом луче света. Вспоминаю, что где-то вроде видела такого…

– Это ж Доре! – приходит мне на помощь Саша-Паша. – Гравюра из Библии – падение ангела… Класс, а?.. Слушай, Ничка, так прикольно было: на днях я дежурил, возился с кем-то, капельницу ставил, а тут наш поп в палату зашел. Увидел мою татуху – его аж передернуло! – Саша-Паша хихикает, показывая мелкие желтые зубки, которые давно просятся к стоматологу.

Этот фиглярствующий Саша-Паша кажется вопиюще неуместным в нашем печальном заведении и раздражает здесь всех… Но однажды я подсмотрела, как он показывал фокусы, собрав в одной палате семерых детей. Это получалось у него здорово. Дети смотрели завороженно. А нахальная Зося в азарте хватала Сашу-Пашу за руки – хотела раскрыть секрет фокуса с платками и шариками, которые исчезали и появлялись прямо перед ее носом. Но когда в палату мимо меня протиснулась чья-то мамаша, Саша-Паша сразу прервал представление и ретировался. По-моему, он вообще сторонится родителей – вроде бы стесняется их, не хочет смущать своим вызывающим обличьем.

Как-то раз мы вместе дежурили ночью, сидели на посту, пили мой растворимый кофе, и Саша-Паша разоткровенничался:

– Слушай, Ничка, ну что за люди у нас! Ходят все со скорбными мордами. Я понимаю, тут не до веселья. Но детям же и так херово! А мы что делаем? Влил дозу, и отдыхай – вроде как исполнил долг. Милосердие через капельницу! Ох, не знаю, Ничка, не знаю… Не могу отделаться от чувства, что мы что-то упустили – не только по медицине, а вообще по жизни. Вроде как не смогли защитить этих детей раньше, когда еще было можно. А теперь ходим с похоронными рожами, демонстрируем, какие мы сострадательные… А чтобы помочь им, надо сделать что-то такое… Что-то невероятное. Но мы уже не можем – поздно!..

Сейчас я должна предупредить Сашу-Пашу, что отлучусь ненадолго.

– Иди, конечно, – машет он рукой. – Можешь совсем отчаливать – уже двенадцатый час, все спят, смену я сдам…

– Мне надо вместе с Ритой отлучиться.

– С Ритой? – Саша-Паша поджимает губки, грозит мне пальчиком. – Это, надо думать, у них с Лёнькой рандеву. А ты, значит, сводничаешь потихоньку, а? – Он опять хихикает.

Я качаю головой:

– Рита хочет в церковь, со священником поговорить.

– Опа! – Саша-Паша удивленно округляет глаза с ярко-голубыми линзами. – Это в полночь-то?.. Ох, Ничка, не лезла бы ты в эти амурные дела. Дети же все-таки. Добром не кончится…

Любовную историю Риты и Лёньки, разумеется, знает и обсуждает весь хоспис. Но почему-то я уверена, что Саша-Паша не будет трепаться про мое участие в ней.

Иду к закутку, где стоят кресла и каталки, беру кресло, качу к Ритиной палате. Отчего-то меня охватывает щекочущее, озорное волнение, будто и впрямь собираюсь участвовать в чем-то незаконном.

В коридоре, ведущем к церкви, навалены мешки с цементом, доски, ящики с плиткой. Мы протискиваемся по узкой тропинке между ними – я впереди, а следом Лёнька толкает кресло с Ритой.

Дверь снята с петель, а сам проем завешен полиэтиленом. Пробираемся под ним, видим священника и с ним – Ваню. Они о чем-то говорят, оба, как мне кажется, озабочены.

Церковь не узнать. Там, где в несколько ярусов были иконы, зияют пустые фанерные окна. Иконостас теперь похож на учебную стену для пожарников. По всей церкви громоздятся сборные оранжевые леса и штабеля ящиков, валяются ведра, инструменты, банки из-под краски. Из этого разгрома торчат несколько штативов с ярко горящими софитами.

Услышав шуршание полиэтилена, Ваня и священник оборачиваются.

– Ну ладно, вы тут разбирайтесь…

Я хочу уйти, но Ваня подбегает, хватает меня за руку:

– Ника, не уходи… Если только можешь… Пожалуйста…

В сомнении смотрю на Ваню, на священника. А тут и Рита подключается:

– Ника, не… не… не уходи!

Я пожимаю плечами… Вообще-то мне и самой интересно остаться. Меня трогает история Риты и Лёньки, и здесь, в этой ободранной, изуродованной церкви, сейчас произойдет нечто важное для них – во всяком случае, так они думают. Трогает и то, как серьезно отнесся священник к диковатой Лёнькиной просьбе и даже собрался читать вместе с Лёнькой и Ритой какие-то «главные молитвы», вознамерился дошептаться до Бога прямо отсюда – от этих пыльных мешков, грязных ведер и куч строительного хлама…

Мы с Ваней отходим в сторонку, а Лёнька толкает кресло с Ритой к середине церкви.

Ваня касается моего локтя.

– Ника, – тихо бормочет он. – Ника… Ты остаешься, как хорошо…

– Ваня, – так же тихо говорю я, – в руки себя возьми. Тебя тут некоторые и так уже за маньяка принимают…

Ваня изумленно таращит глаза, и без того огромные за очками, и, взглянув на него, я не могу не улыбнуться. Потом склоняюсь к его уху, шепчу:

– Ваня, а почему никого нет? Где рабочие?

– Отец Глеб сказал, ваш главврач их прогнал, – шепчет Ваня.

– Ничего себе!..

– Ага. Ругался с их бригадиром, нес его матом, настрого запретил ночью работать. Бригадир говорил, что у него благословение Святейшего, а главврач на это «благословение» вообще разъярился и про Святейшего такое сказал…

– Не надо, Ваня. Я догадываюсь, что мог сказать про него Яков Романович…

– Отец Глеб, а где же иконы? – Лёнька с тревогой смотрит на пустые прямоугольники иконостаса. – Куда мы будем молиться?

– Лёня, все иконы сегодня сняли и увезли, хотят заменить на новые. – В голосе священника чувствуется растерянность. – Но это ничего, Господь всегда в храме…

– А это? – Лёнька показывает на странный предмет, лежащий посреди церкви. Предмет густо обернут пузырчатой пленкой, но, присмотревшись, я понимаю, что это – большой крест.

– Это распятие, – говорит священник, – его установят позже.

– То есть это сам Иисус Христос? – Лёнька шагает к распятию, вглядывается в него через слои пленки. – Отец Глеб, давайте мы тогда, раз нет икон, ему самому помолимся!..

Священник смотрит на распятие в некотором замешательстве, но через пару секунд кивает:

– Да, хорошо, Лёня. Очень хорошо! Ему и помолимся… Подождите меня, я сейчас.

Отец Глеб выходит из храма. Мы молча стоим: я – рядом с Ваней, Лёнька – за Ритиным креслом. Я вижу, что Лёнька положил руки Рите на плечи.

Яркие, как в операционной, софиты вдруг разом гаснут, и церковь погружается в непроглядную тьму. Я не могу удержаться, чтобы не толкнуть Ваню локтем и не шепнуть лукаво:

– Вань, это что – по твоей просьбе такая темнотища?

В дверях храма появляется слабый желтый свет. Отец Глеб пробирается под полиэтиленовой завесой, держа в руке высокий, почти в человеческий рост, медный подсвечник с толстой горящей свечой. В другой руке у него – какой-то темный узел. Я замечаю, что священник надел на себя длинный черный передник с вышитыми крестами. А на обе руки – такие же вышитые манжеты, тускло блестящие под свечой. Священник идет к лежащему на полу распятию и ставит свечу рядом с ним. В желтом круге оказываются Лёня с Ритой, сам священник и крест, укутанный пленкой, похожий на громадный серебристый кокон.

Мы с Ваней стоим сбоку, в полутьме. Все это напоминает начало спектакля: гаснет свет, на сцене – горящая свеча, священник в черном, девочка в инвалидном кресле, мальчик в мешковатом спортивном костюме… Усмехаюсь про себя: что ж, по крайней мере, первая мизансцена – интригующая.

Я оглядываюсь, вижу стопку фанерных листов и сажусь на нее – во-первых, я чувствую себя еще не очень и дико устала за этот длинный день, а во-вторых, мне не хочется, чтобы мы с Ваней стояли тут столбами, как два свидетеля в загсе. Ваня в нерешительности смотрит на меня, но тоже садится. Теперь мы не участники этого странного действа, а просто зрители.

Я вижу, как священник разворачивает черный узел и достает из него небольшую книгу, блеснувшую серебряным окладом. Еще раз толкаю Ваню локтем и шепчу:

– Вань, ты хоть говори мне, что происходит, если сам понимаешь.

– Ничего пока не происходит. Евангелие принес.

– А что за черный узел?..

Через секунду становится понятно, что это – скомканная шерстяная безрукавка, которую священник захватил для Риты. Мысленно хвалю его за предусмотрительность – в церкви и правда холодно, а Рита в тонкой футболке.

Вместе с безрукавкой священник принес длинный белый платок.

Я удивленно говорю Ване:

– А зачем платок? Значит, все-таки венчание?

– Да нет, что ты, – шипит Ваня, – просто женщинам здесь положено быть с покрытой головой.

– Эй, а я в шапочке. Ничего? Не выгонят?

Ваня смотрит укоризненно, хочет что-то сказать по поводу моего насмешливого тона, но только буркает:

– Ничего, нормально.

Рита встает с кресла, надевает безрукавку и платок, поворачивает голову, смотрит на меня, и я с изумлением замечаю, насколько преобразил ее этот платок. Рита не намотала его как попало, по-деревенски, а накинула на голову и свободно обернула вокруг шеи – будто всю жизнь только и делала, что наряжалась в такие платки. В теплом свете свечи ее лицо, обрамленное белой тканью, перестало казаться бледным и болезненным, глаза заблестели, и вся она вдруг стала не просто уместной здесь, в этом разоренном храме, но даже как будто главной.

Ваня тоже изумлен Ритиным преображением. Он восторженно шепчет мне в ухо:

– Надо же! Ты только посмотри на нее! Рафаэль…

– Нет, – шепчу я. – Еще раньше. Боттичелли…

Теперь Ваня с восторгом таращится уже на меня, и я не могу сдержать раздражения:

– Ванечка, я тебя, кажется, уже просила: хватит балдеть от меня, как от говорящего шимпанзе! Я не собираюсь казаться глупее, чем есть, даже чтобы польстить чьему-то самолюбию…

Священник начинает что-то тихо говорить Рите и Лёньке, их головы склоняются и почти соприкасаются над книжкой Евангелия, которую священник держит в руках. Рита и Лёнька чуть кивают – похоже, отец Глеб рассказывает, что они будут делать.

Сквозняк колеблет пламя свечи. Я смотрю на тонущую во мраке церковь. По стенам ползают кривые членистоногие тени от строительных лесов. Вверху зияет непроглядный провал – свет не в силах дотянуться до высоких сводов. В пустых прямоугольниках иконостаса оживают, двигаются и вновь замирают сгустки тьмы. Неожиданно чувствую холодок волнения. Я-то, в отличие от Вани, в детстве боялась темноты и живущих в ней тварей, хотя стыдилась этого ужасно, старалась, чтоб никто не узнал о моей позорной слабости… Давно уже не долетали до меня отголоски тех давних тайных страхов – даже когда я одна бродила по подземельям хосписа. И вдруг сейчас… Странно…

Некстати или как раз кстати вспоминается Гоголь и его «Вий» и то, что цензоры изъяли из рукописи несколько страниц – настолько страшным показалось им описание нечисти, лезущей в церковь к бедному Хоме Бруту. Когда-то один мой сокурсник по психфаку писал диплом «Компульсивные фобии Гоголя» и упорно искал в архивах эти вымаранные ужасы, да так и не нашел. Он стал единственным на курсе, кто провалил диплом, а через пару лет и сам загремел в психушку. И поделом – нечего лезть в такие вещи, если ты не Гоголь… Да даже если и Гоголь.

Священник начинает читать молитвы. Сначала – что-то про небесного утешителя, потом – длинную, настойчивую, как заклинание, и, кажется, очень древнюю молитву про беззаконие и рождение в грехе, про какие-то смиренные кости, про дух, живущий в утробе, про алтари и жертвы… Священник читает негромко, но слова молитвы множатся гулким эхом, бьются в темноте под сводами… Я вдруг перестаю понимать размеры храма, кажется, что над нами черный колодец, вертикальный тоннель, уходящий в никуда…

Смотрю на священника. В его руке нож с выдвигающимся лезвием. Он хочет разрезать пленку, скрывающую крест… В следующее мгновение вздрагиваю от испуга, потому что Ваня вцепляется в мой локоть так, что делает мне больно. Поворачиваю голову, стараюсь разглядеть в полутьме Ванино лицо и вижу, что он не в себе: губы дрожат, глаза безумные. Сразу вспоминаю, что таким я увидела его в первый день нашего знакомства, когда он метался по хоспису в поисках выхода…

7 апреля. Благовещение

Иван

Господи, ну почему? Почему опять?..

Мне с каждым днем становилось лучше… Сегодня утром прошел проклятые ворота перед хосписом совсем без страха – прошел и даже не заметил. Думал про Нику. Точнее – не знал, что и думать. В каком-то счастливом смятении вспоминал ее поцелуй – ее горячие губы, не похожие ни на что на свете… Пусть – только минутный каприз, пусть даже из жалости, пусть что угодно!.. Кто я для нее? Да все равно! Главное – не «кто», а «для нее»! Сначала я чуть не расплакался из-за дурацкого клоунского носа, который напялил и забыл снять, – и зачем только он мне попался, откуда он вообще взялся в цветочной лавке, где я покупал лилию?.. Но потом вдруг понял, что раз она поцеловала, получается, я нравился ей с этим носом, и, значит, спасибо ему!.. И вот я шел и думал о Нике и на проклятые ворота оглянулся, только когда они уже были позади. И даже вздрогнул запоздало – скорее от удивления…

Целый день я не уходил из хосписа, зная, что Ника где-то рядом. Придумывал, как бы увидеть ее, чтобы только не показаться навязчивым, не перечеркнуть то утреннее, что возникло между нами, что мелькнуло в ее глазах, когда, поцеловав меня, она вдруг посмотрела так по-новому – как… как на человека, чувства которого нельзя задевать походя. Она как будто сама испугалась этого поцелуя. Испугалась, что я как-то не так пойму ее и даже что она может обидеть меня этим непонятным поцелуем. Глупая! Глупая! Для меня как раз эта непонятность – дороже всего. За ней – то самое чудесное «как пойдет», сказанное ею в подземелье при нашей первой встрече.

Какой был день!.. Какие замечательные, длинные, исполненные смысла часы разговоров с отцом Глебом. Какое глубокое понимание им Кириона, его поисков и терзаний, какое глубокое сопереживание тяжелой и опасной жизни первых христиан, какое уважение к их мужеству и восхищение чистотой их веры!..

А какой счастливый закат в Никиной беседке, когда я смотрел на город, и не боялся его, и впервые видел в нем не бездушную машину, перемалывающую людей, а увлекательный лабиринт – да, запутанный и сложный, а где-то, наверное, и вовсе непроходимый, но все же манящий, таящий тысячу возможностей. Как остро и радостно мне захотелось доказать Нике, отцу Глебу, самому себе – но прежде всего Нике, конечно же, Нике, – что я чего-то стою, что я что-то могу!..

Но теперь, в этой разгромленной церкви, снова подступил страх, вылез из пустых дыр иконостаса, разлился желтым ядом от трепещущей свечи. И даже знакомые слова псалма показались зловещими, полными тревоги и темных предчувствий. И когда я увидел в руке отца Глеба нож, занесенный над обернутым в пленку распятием, мне стало так худо, что я готов был заорать: «Не надо!» Мне вдруг показалось, что рассеченная пленка разверзнется раной и хлынет кровь, и зальет храм, и выплеснется мне под ноги…

Ника заглядывает мне в лицо, шепчет, чтобы я отпустил ее. Отпустил? Куда?.. Господи! Я вцепился в ее плечо, и она пытается высвободиться. Я разжимаю пальцы. Ника обнимает меня за плечи, легонько трясет и шепчет в самое ухо:

– Ваня! Ванечка! Что ты?..

Я закрываю лицо руками. Чувствую, как Ника гладит меня по спине, по затылку, успокаивая, как ребенка. Боже, какой стыд!..

Поворачиваюсь к ней, шепчу:

– Ника!.. Если б ты знала, как плохо быть психом!..

– Ваня, – торопливо шепчет Ника, – я знаю это не хуже тебя. Но сейчас не надо… Пожалуйста, не надо их пугать – Риту и Лёньку, у них и так хватает страхов.

Пленка на распятии уже разрезана крест-накрест. Отец Глеб разрывает ее, высвобождая фигуру Христа. И эта темная фигура заставляет мое сердце сжаться – но уже не от страха и не от стыда. В этом открывшемся распятии я сразу узнаю копию чудотворного Годеновского креста, к которому мы ездили много лет назад всей семьей, когда мама была еще жива.

…Вот мы выезжаем из Коломны, едем по тряской дороге на маленькой машинке, нас везет один из отцовских прихожан. Я сижу на заднем сиденье, втиснутый между отцом и мамой. Все нутро машинки заполнено густым, щекочущим ноздри запахом духов, исходящим от жены прихожанина. Она сидит вполоборота на переднем сиденье и все говорит, говорит что-то отцу низким, почти мужским голосом. Замолкает, только чтобы схватить воздуха, и опять говорит, говорит – что-то очень радостное… Еще совсем темно, и ее пышные белые волосы вспыхивают в свете встречных фар золотым качающимся нимбом. А мужу, сидящему за рулем, как будто стыдно за ее болтовню. Он говорит смущенно и укоризненно: «Ну, Шурочка… Шура…» Но ее не остановить, как будто она всю жизнь копила слова, чтобы выплеснуть их сейчас на отца.

А я необыкновенно, невероятно, до слез счастлив! Темнота, и скорость, и тряска, и отец с мамой, тесно сидящие с двух сторон, и голос жены прихожанина, старающейся перекричать звонкий мотор, и тысяча ее радостных слов, застревающих в плотном парфюмерном воздухе, создают вокруг меня волшебную защиту. И если бы кто-то сказал мне: вот так ты будешь ехать всегда, это и есть твоя жизнь, – то я бы расплакался от счастья.

Накануне вечером, за ужином, я слышал, как отец рассказывал маме про эту тетю Шуру – как она, едва переехав с мужем в Коломну, сразу, в первый же день, пришла в нашу церковь, и первые ее слова, обращенные к отцу, были: «Батюшка, я так люблю Иисуса Христа!»

Отец удивился и растерялся и не нашел ничего лучше, чем спросить: «А за что же вы Его так любите?»

«Ну как же! Он ведь был такой красивый, молодой, такой добрый. И так страдал, так рано умер. Жалко Его!»

– Сначала меня покоробило, – говорил отец. – Пошлость какая-то получается, вроде как в романсе: «Она его за муки полюбила…» Но, знаешь, – отец посмотрел на маму, потом на меня и задумчиво прибавил: – Несколько дней меня не отпускали ее слова, и вдруг я понял, что в этом и есть вся суть христианства. Да-да! Любить и жалеть. Любить и сострадать. Если и Христос нас этому не научит, то уже – никто.

Я уснул в машине и спал долго-долго, проснулся уже в Годенове. И когда, отстояв длинную медленную очередь, тянувшуюся в годеновский храм, мы подходили к чудотворному кресту, отец научил меня, что надо говорить: «Господи, помоги, Господи, избавь меня от страха!» И мы втроем, вместе с мамой, встали перед крестом на колени, и я сказал, что было велено, но, наверное, моя просьба прозвучала слабо, потому что в ту минуту меня переполняла радость и все мои страхи казались такими далекими, будто их вообще никогда не было. Отец прочел короткую Иисусову молитву и приподнял меня, чтобы я смог приложиться, и я поцеловал прибитые гвоздями деревянные ступни Христа – сначала одну, потом другую. И счастье этой поездки все не покидало меня – даже тогда, когда позади нас громким басом разрыдалась тетя Шура и, опускаясь у креста на колени, рыдала так, что к ней поспешили два служителя. А она, кажется, даже приложиться забыла и, отходя в сторону, рыдала уже на плече у мужа, который ужасно смущался под взглядами очереди и все твердил: «Ну, Шура… Ну, Шура…»

Мало что помню я из своего детства так ярко, как ту поездку, как тот прозрачный мартовский день, как ослепительно белый годеновский храм в снежном поле… Наверное, потому, что через одиннадцать дней я сжег наш дом и убил маму.

…Отец Глеб читает «Отче наш», а потом вместе с Ритой и Лёней встает на колени у распятия. Причем первым опускается на колени Лёня – тощий, долговязый, лопоухий, такой некрасивый и неуклюжий рядом с тонколикой, большеглазой Ритой. Он, не переставая, крестится – мелко, торопливо, крестится все время, пока отец Глеб говорит:

– Господи милосердный, спаси и сохрани отрока Леонида и отроковицу Маргариту. Спаси и сохрани их любовь. Яви чудо – дай чадам твоим Леониду и Маргарите долгих лет, избавь от болезней, от страданий, подай им благо быть вместе в земной временной жизни и в жизни вечной в светлом Царстве Твоем.

Отец Глеб склоняется над распятием, и странно видеть, как он твердит слова придуманной им молитвы прямо в лицо лежащему перед ним Спасителю. В этом есть что-то неправильное, дерзкое, требовательное, даже принуждающее и одновременно – что-то трогательно-наивное. Глаза деревянного Спасителя приоткрыты. Сквозь муку и полузабытье Он смотрит на склонившихся над Ним. Силюсь догадаться – что в этом взгляде? Сострадание? Или только Его собственное страдание? И Ему, беспомощно лежащему на кресте, совсем не до Риты с Лёнькой, не до отца Глеба. И кто вообще может представить, каково это – двадцать веков вбирать в себя всю боль, всю кровь, все страдание мира без надежды избыть, унять, прекратить их!

– …Быть вместе в земной временной жизни и в жизни вечной в светлом Царстве Твоем, – повторяют за отцом Глебом Рита и Лёнька. И я замечаю, что Рита совсем не заикается.

Все так же стоя на коленях, отец Глеб читает по памяти из апостольского послания:

– Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, но сорадуется истине. Все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит. Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится…

Лёнька и отец Глеб поднимаются с колен, помогают подняться Рите.

Мы с Никой тоже встаем со стопки фанерных листов.

Рита ищет глазами Нику, идет к ней, обнимает, виснет у нее на шее. Кажется, она едва держится на ногах. Лёнька катит к нам кресло. Он горбится, низко опускает голову. Вижу, что его лицо заплакано, и он старается, чтобы мы этого не заметили.

Отец Глеб тоже подходит, смотрит Нике в глаза поверх Ритиной головы.

– Не знала, что есть такая вот специальная молитва о любви, – говорит Ника уже без насмешки и даже, кажется, дрогнувшим голосом.

– Да, есть. – Отец Глеб вопреки своему обыкновению продолжает пристально смотреть Нике в глаза. – Но ведь на самом деле все молитвы – о любви. Сама вера – это надежда на любовь.

11 апреля. Лазарева суббота

Святейший Владыка Софроний

Настроить кресло никак не удается. То ноги слишком высоко, то спина проваливается, то валик под поясницей торчит жестким бугром и давит немилосердно… Нет, так не доехать!

– Долго еще?

Савва смотрит в телефон.

– Тридцать две минуты.

Ох, не доеду.

– Владыко[20], давайте вы ляжете.

– Давай попробуем. – Я отдаю Савве пульт: – Командуй.

Савва тычет в кнопки. Чувствую, как кресло подо мной шевелится и возвращается в сидячую позицию.

Медленно, опираясь руками, передвигаюсь к центру заднего дивана и, поддерживаемый Саввой, ложусь. Ефрем подсовывает мне под голову подушку, Савва укрывает ноги пледом.

Улюлюканье сирен становится слышнее, отсветы мигалок просачиваются в салон. Значит, уже свернули с проспекта и едем ближе к эскорту.

Машину потряхивает – раз и другой. Я вопросительно смотрю на Савву. Он мотает головой:

– Всё-всё! Дальше будет ровно. Вы же благословили как короче, а тут вот в одном месте асфальт просевший, но дальше уж точно…

– Ладно, не дребезжи, – машу на него рукой…

А ведь отпускает. Слава Богу, отпускает! Но сразу оживает тревога, которую заслоняла боль. Что-то очень скверное случилось вчера, как раз на годовщину моей интронизации, когда я служил молебен в храме Христа Спасителя. И, чувствую, расхлебывать это придется долго.

– Ну так что там с этим… с этим…

– С этим двойником, – подсказывает Савва.

– Да. Что там?

– Задержали, дело завели. – Савва опускает глаза.

– В сводке было, что избили его. Сильно?

– Полиция говорит, средней тяжести.

– Покажи-ка эту его фотографию – избитого.

Савва, не глядя, протягивает руку к Ефрему, берет у него планшет и передает мне.

На экране – бандитского обличья мужики с перекошенными лицами и воздетыми кулаками, а в центре их толпы двое дюжих нацгвардейцев тащат Иисуса Христа, схватив его за волосы и заломив руки. На нем – бледно-голубой хитон из грубой ткани, видимо из крашеной мешковины. Хитон разорван и сполз набок, оголяя худое плечо. Я приближаю лицо схваченного. Под левым глазом – рассечение, струйка крови течет по скуле под бороду. Рот тоже разбит – губы все в крови, как в красной помаде. Фотография выглядит неестественно-художественной, постановочной – словно кадр из фильма, словно картина или фреска о Страстях.

– Личность его установили?

– Да, Владыко. Некий Чуркин Михаил. Москвич. Безработный. О себе говорит, что свободный художник.

– Когда это фото в Сети появилось?

– Вчера в десять тридцать, Владыко.

– Кто первым выложил?

– Какой-то Предтеча. IP-адрес отслежен, но в базах личных данных нет.

– И видео тоже он запустил?

– Нет. С видео сложнее. Его залпом выложили с нескольких десятков адресов.

– Залпом, – повторяю я, чувствуя, как внутри разгорается гнев. – А сам ты что думаешь?

Савва, потупившись, бормочет:

– Организовано было хорошо…

– А мы, значит, сплясали под их дудку, так?

Савва молчит.

– Ну-ка, давай все сначала.

Савва вздыхает, опять протягивает руку в сторону Ефрема, и тот подает ему распечатанный на принтере листок.

– Вчера около восьми тридцати вместе с прихожанами, идущими на службу, ко входу в храм Христа Спасителя приблизился странно одетый человек в голубом балахоне, в ременных сандалиях на босу ногу, с длинными волосами, расчесанными на прямой пробор, с усами и бородой средней длины. Цвет волос – темно-русый. Глаза карие. Рост – около метра восьмидесяти…

– Это полицейский отчет? – перебиваю я Савву.

– Нет, это отчет начальника охраны XXC. – Савва наконец поднимает глаза.

– Так. Дальше.

– На плече субъекта, – продолжает читать Савва, – висела сумка из серого полотна наподобие небольшого мешка. В ней, как впоследствии оказалось, не было ничего, кроме белой остриженной шерсти, предположительно козьей или овечьей. В толпе прихожан субъект вызвал нездоровый интерес. На него оглядывались, перед ним расступались, многие снимали его на смартфоны. На входе в храм субъект был остановлен дежурным ЧОПа «Алтарь»…

– Что? – опять перебиваю я. – Какого ЧОПа?

– «Алтарь», – повторяет Савва. – Так их ЧОП называется.

Я возвращаю Савве планшет и, морщась, подвигаюсь вверх, чтобы полусидеть. Ефрем поправляет подо мной подушку.

– Так. Видео мне найди, – говорю я Савве.

Он торопливо елозит пальцами по экрану, включает видео.

В кадре – лицо двойника, еще не избитое. Оно занимает весь экран – кто-то снимает его, стоя совсем близко. Раздвоенная бородка, волнистые волосы до плеч. Причесан аккуратно – будто только из парикмахерской. Темные глаза смотрят спокойно и уверенно. Пухлые губы под короткими усами улыбаются чуть придурковатой, блаженной улыбкой. На красивом лице – маска смиренного благодушия. То, что это – именно маска, я понимаю сразу. Парень хорошо вжился в роль. Но под маской, где-то в глубине глаз нет-нет да и мелькнет огонек озорства, а иногда – тень волнения.

«Почему мне нельзя войти? Я просто хочу помолиться в вашем прекрасном храме».

Камера перебрасывается на двух растерянных охранников в штатском. Уставившись на двойника, они молчат. Через пару секунд из-за их спин появляется высокий мужчина.

– Это Хоронько, – говорит Савва, – их начальник.

«Пожалуйста, отойдите в сторону», – обращается он к двойнику.

Тот не двигается с места.

«Добрый человек, – говорит он начальнику. – Я хотел бы войти в храм».

«Добрый человек», – повторяю я про себя. Этот негодяй явно готовился. Точнее – его готовили.

И тут Хоронько допускает ошибку. Вместо того чтобы под любым предлогом оттащить двойника в сторону, увести от толпы, он начинает препираться с ним при всех – да как глупо!

«Гражданин, не могу вас пропустить, вы неподобающе одеты».

А провокатору только того и надо.

«Что же неподобающего в моей одежде, добрый человек?»

«Ноги голые, – начинает злиться Хоронько. – И рубаха… – Но сам понимает, что несет чушь. – Короче, прошу отойти, не мешать проходу граждан».

Изображение начинает дергаться. Чувствуется, что снимающего толкает прибывающая толпа. Над головами двойника и охранников – множество рук с телефонами, все снимают происходящее.

«Что же получается, добрый человек, хитон мя обличает яко несть вечерний?» – В голосе провокатора слышится ирония.

«Что-что?» – тупит Хоронько.

– А где Лопаткин с его молодцами? – спрашиваю я Савву.

– Внутри, у вторых рамок, – хмуро отвечает он. – По схеме.

«Уважаемый страж, – ласково изрекает двойник, – если мне нельзя войти, то хотя бы позовите кого-то из священников этого храма».

Тут бы остолопу Хоронько воспользоваться моментом – взять паузу, сказать, мол, сейчас позову, ждите в сторонке. Но он возьми и ляпни: «Все священники сейчас заняты».

И тут провокатор в первый раз возвышает голос. Изображая праведное изумление, он обращается уже не только к охранникам, но и к толпе: «Что же это за храм и что за священники, у которых нет времени на паству?»

«Прошу отойти и не мешать!» – Хоронько начинает плечом теснить двойника, но лишь разворачивает его лицом к толпе. «Братья и сестры! – Провокатор простирает руки над головами. – Взываю к вам! Обратимся вместе к бдительным стражам этого храма! Как о милости прошу – всего лишь войти и помолиться нашему небесному отцу!..»

Ах выродок! К отцу он пришел!..

В следующую секунду кадр перекашивается, мечется – снимающего отталкивают в сторону. Появляется спина бритоголового детины в кожанке. Обеими руками он вцепляется в хитон двойника и тащит его из толпы. Камера пытается поспеть за ними. В кадр влетают еще несколько парней в черной коже. В рассыпающейся толпе провокатора валят на гранитные плиты площади, начинают яростно топтать и пинать. Как из-под земли вырастают четверо нацгвардейцев. Ведут себя странно: раскинув руки, раздвигают толпу, словно освобождая место для драки, хотя скорчившийся на земле двойник явно не собирается драться. Еще с полминуты продолжается избиение. Наконец двое гвардейцев хватают ряженого, вздергивают вверх, ставят на ноги и волокут к автобусу без окон, расписанному хохлатыми нацгвардейскими орлами. Камера снова дергается и застывает на куполах XXC, горящих золотом под темно-серым небом.

Видео заканчивается и возвращается к начальному кадру, где на фоне лица двойника топорщится острым шрифтом заголовок: «Человека не пустили в храм Христа Спасителя, избили и арестовали только за то, что он похож на Иисуса Христа».

Гнев вспучивается во мне как изжога. Представляю миллионы глаз, сосущих, смакующих, хлебающих эти кадры из смрадно кипящего ими интернета. Мучительно осознаю бессилие остановить, прекратить, выжечь эту бесовщину. И не только эту, а вообще всю ненависть, все глумление, со всех сторон накатывающие на Церковь… Даже те, кто поставлен нас защищать, смотрят на нас, как… Как на какую-то бутафорию, непонятно кому и зачем нужную. Пренебрегают, предают. Почему не смогли пресечь эту провокацию? Почему на пути этого ряженого не встал кто-то умный и опытный, кто повел бы себя не так грубо и глупо?.. Потому что умные и опытные работают с другими и на других уровнях. А мне достаются Хоронько и Лопаткины… Но если… Если все еще сложнее и гаже? Если провокацию готовили не извне, а изнутри? Возможно? Еще как возможно!

– Собственное расследование, – говорю я Савве. – И срочно. Артемия с его ребятами привлеки. Но больше никого… А что известно про это хулиганье, которое на ряженого налетело?

– Организация. Называют себя православным батальоном «Скрепы».

«Скрепы»… Мрачная догадка об истоках провокации перерастает в уверенность. Уж больно это похоже на почерк нашего расчудесного владыки Григория.

– О расследовании докладывать ежедневно. Особо проверить, не связаны ли эти парабаланы[21] с владыкой Григорием.

Савва смотрит непонимающе.

– Простите, Владыко, кто не связан?..

– Савва, чадо разлюбезное! – Мой гнев все-таки вырывается наружу: – Ты вообще чему-нибудь учился в академии или только у ректора келейничал?

Ефрем быстро передает Савве телефон. Понимаю, что он успел найти в интернете что-то про парабаланов. Савва испуганно читает с экрана, как школяр, которому кинули шпаргалку. Едва сдерживаюсь, чтобы не выбить телефон у него из рук.

– Убери! Хватит просвещаться!.. Чада любезные, умственно девственные… – Я стараюсь успокоиться. В конце концов, эти двое не виноваты. – Так. Еще одно важно: в чем собираются обвинить этого провокатора?

– Организация беспорядков, оскорбление чувств верующих, – мямлит Савва.

– Что?! Совсем ополоумели? Хотите новый заголовок: «РПЦ уже оскорбляет сам вид Иисуса Христа»?! О, Господи!..

Поясницу опять пронзает боль. Я сползаю ниже, чтобы занять лежачее положение.

Вспоминаю еще одну деталь.

– А что известно про эту шерсть у него в сумке? Зачем она ему была нужна?

Савва морщит лоб, пытается вспомнить что-то про шерсть. Наконец вскидывается:

– Да, Владыко! В полицейском протоколе было, что он вытирал ею кровь и клал обратно в сумку. А когда спросили зачем, сказал, что хочет использовать окровавленную овечью шерсть в своей новой скульптуре.

– Шерсть? В скульптуре? – переспрашиваю я.

– Да, Владыко. Так он сказал.

– Сумасшедший, – говорю я. – Вот и направление для работы с ним.

За окном проплывает створка кованых ворот, висящая на массивном кирпичном пилоне. Похоже, приехали.

– Ох, Савва, – вздыхаю я. – Хочу быть Чуркиным.

– Что, Владыко? – опять не понимает Савва.

– Говорю, хочу быть свободным художником…

Хорошо, что я совсем отказался от лимузина в пользу микроавтобуса! Это Артемий надоумил – молодец! Из лимузина меня в последнее время двое вытаскивали, как какую-нибудь старую развалину. А из автобуса сам выхожу, слава Богу, только на чью-то руку опираюсь. Кстати, чья рука мне подана сейчас? Это рука здешнего епископа. А где же Глеб? Вот он – первым стоит в ряду встречающих. Ох, да его не узнать! Посолиднел, распрямился, даже, кажется, выше стал. Глаза светятся радостью – похоже, он единственный в этом ряду, кто мне искренне рад. Иду к нему сам, обнимаю. Он прикладывается к руке, улыбается, твердит: «Владыко, Владыко…» Другие, похоже, не знают, как себя вести, – место ведь особое. Подходят со скорбными физиономиями. Я предупредил: здесь – никаких колоколов, никакого хора на крыльце, никакого хлеба-соли! Да умница Артемий и сам все понимает. Это он тут хозяйничал – не только по моему благословению, но и по давней дружбе с Глебом. Дорожку вот, правда, зря раскатали. Можно было обойтись. Да и архиереев набежало многовато. Поместимся ли в здешнем храме? Тесно там, наверное… Так, а кто эти штатские? Одного знаю – зам из Минздрава, мы с ним в последнее время обсуждаем дела наши невеселые, толковый мужик. Еще сухопарая мадам в стрекозиных очках – эта из московского правительства. И краснолицый толстяк в белом халате – здешний главврач. А эти, поодаль, – похоже, родители больных детишек. Иду к ним. Лопаткин суетится, бубнит что-то в рацию, лезет вперед вместе с одним из своих гренадеров. Зло на них смотрю, и они отваливаются в стороны. Подхожу к родителям, молча благословляю всех скопом. Какая-то женщина, вся в слезах, склоняется под благословение. Благословляю ее отдельно, обнимаю… Сам начинаю чувствовать – да, место особое.

Замечаю, что прессы сегодня необычно много. Лопаткинцы с этой наглой братией едва справляются. Значит, попали мы в болевую точку с визитом в хоспис… Или… Эх, не хочется так думать, но, может быть, это из-за вчерашнего скандала такой всплеск интереса?.. Как теперь говорят?.. Хайп поймали. Ох не нужен, не нужен мне такой хайп!

Четыре ступеньки к главному входу и еще десять-двенадцать ступеней по широкой внутренней лестнице. Но поясница пока ко мне милостива… Вестибюль неожиданно помпезный. Готика. Кому-то кажется, что готика – это устремление вверх, в горние выси. А я всегда видел в готике что-то зловещее – как будто каменные фонтаны бьют из-под земли и выносят оттуда все инфернальное… Ага, а вот, кажется, и оно – вот эти фигуры справа и слева от лестницы – большие, в человеческий рост. Тщательно задрапированы, но ткань тонковата, и проглядывают очертания каких-то пляшущих козлоногих из черного чугуна, с канделябрами в лапах… Сатиры, что ли? И что же – они всегда так упрятаны или это к моему приезду постарались?.. Усмехаюсь про себя, вспоминая житие святителя Митрофана. Однажды он отказался идти к Петру Первому в его новый дворец, пока с парадной аллеи не уберут «идолов» – всяких там Афродит, Артемид и Аполлонов. Чуть головы не лишился, храбрец. Но я не святой Митрофан, так что замотанных сатиров потерпим…

К храму ведет широкий коридор. Глеб семенит справа, подстраиваясь под мою медленную поступь. Слева – местный епископ. Сегодня я отберу у него этот приход, даровав здешнему храму ставропигию. Савва катит за мной кресло. Но, Бог даст, оно мне не понадобится. Да и стоять мне даже лучше, чем сидеть. Только потом, после длинных служб, бывает ох как тяжко… Сейчас меня ждут литургия и ставропигиальный чин. А завтра – Вербное воскресенье. А потом – Страстная неделя. А там – и все пасхальное… Ох, Господи, помоги пережить! Может быть – последняя моя Пасха… Но ничего, все по милости Божьей…

У входа в храм вижу Артемия. Рядом с ним – Даниил, мой старший иподьякон, с поклоном встречает у распахнутых дверей.

Храм небольшой, но несообразно высокий. Шатровый свод – свежевыбеленный. Такой бы расписать! Да и иконостас надо повыше – еще яруса три поместятся… Хор приехал в малом составе. Правильно – нечего тут голосить. Облачаюсь. Саккос – темно-фиолетовый. Тоже верно. Не стоит здесь лишний раз намекать на траур черным облачением. Оборачиваюсь для благословения и вижу, что мирян в храме поместилось мало. В притворе толпятся родители, пытаются ввезти детей на креслах. Кивком подзываю Артемия, склоняюсь к нему с невысокой кафедры и тихо говорю:

– Так. Всех здешних прихожан надо в храм. Значит, архиереев – в алтарь, хор – на солею. Никто из детей не должен остаться в коридоре.

Артемий кивает, быстро передает приказание. Стою на кафедре с дикирием и трикирием в руках, иподьяконы поддерживают под локти. Молча жду, пока архиереи, качая митрами, не уплывут в алтарь. Хор тоже молчит – не знает, что петь в этой нежданной паузе. Освободившееся пространство храма густо заполняется родителями и детьми. Вижу, что кроме детей на колясках есть и такие, кто пришли сами, и еще несколько малышей на руках у родителей.

Встречаюсь глазами с Глебом, который стоит у солеи. Он понимает, что это я освободил храм для его паствы, смотрит растроганно и благодарно… Я поднимаю свечи для благословения…

Хор поет «Спаси, Господи, люди Твоя…» распятие поднимается и встает в отверстие массивной голгофы. Чин ставропигии я служу третий раз в жизни. Но сегодня крестовоздвижение получилось особенным, потому что моим иподьяконам и Глебу вдруг бросились помогать несколько мужчин из числа прихожан. И, уже водрузив крест, они долго не убирали руки, словно хотели чем-то напитаться от него. А у меня вдруг усилилась боль в пояснице – будто я не просто символически касался креста, а тоже всерьез напрягался, поднимая его вместе со всеми.

Минуту спустя стою на амвоне, двумя руками опираясь о посох, и, глядя на распятие, выросшее у южной стены храма, начинаю проповедь. Но говорю совсем не то, что заготовил предусмотрительный Артемий, а то, что сам хочу сказать сегодня, – то, что диктуют нарастающие горечь и боль.

– Сегодня многие, взирая на Крест Христов, не видят в нем ничего, кроме эмблемы религиозной организации – архаичной, закосневшей, даже реакционной. Христову Церковь и ее служителей обвиняют во всех смертных грехах, выискивают пороки, высокомерно осыпают оскорблениями, марают клеветой. Эта нарастающая хула стала общим поветрием и, больше того, для многих стала показателем прогрессивности, знаком свободомыслия. Но Церковь – это не организация. Церковь – это люди. Это мы, христиане. Это мы, услышавшие призыв Христа: «Отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною». Обращаясь к вам, я знаю, вижу, осознаю, как тяжел ваш крест – те невзгоды, та скорбь, те страдания, которые вы несете. Но именно поэтому ваше следование за Христом столь важно, столь подобно подвигу первых христиан, ценой собственных страданий возвысивших над миром благую весть о грядущем спасении. И потому вы, как никто, должны быть уязвлены нападками на нашу Церковь, ибо все мы понимаем, что эти нападки идут не от простой человеческой недоброжелательности, но подстрекаются силами, которые хотят заглушить, задушить благую весть Христову, изъять из мира самую веру в возможность торжества добра…

Люблю это вдохновение проповеди, и давно уже его не испытывал. Но вот сегодня, стоило начать говорить от сердца, стоило почувствовать, что эти люди поймут и разделят мою боль, и слова сами полились – правильные, сильные, нужные.

– Именно сегодня, в эти тревожные дни, когда всем нам нужно сплотиться вокруг стержня нашей веры – вокруг Животворящего Креста, через который нам открылся путь к спасению… Именно сегодня темные силы наносят особенно болезненные удары, стремясь расшатать, разрушить наше единство, заставляя подозревать Церковь в уклонении от истинного пути. Но им не посеять вражду среди нас! Ибо наши скрепы… – На несколько секунд я замолкаю, споткнувшись о слово «скрепы». Чем-то оно меня настораживает, надо найти другое… – Ибо наша общность – это общность людей, готовых всей любовью, всей верой поддержать друг друга, отдать все для блага ближнего. И тем укрепить друг друга в испытаниях. И тем оправдать в этот тяжкий час наше общее имя – православные…

Я встречаюсь глазами с Глебом и вижу на его лице глубокую душевную муку и понимаю, что да – попали в цель мои слова, задели самые чувствительные струны.

– Владыко… Владыко…

Пытаюсь понять, кто зовет меня из толпы прихожан. Это женщина – та самая, что в слезах просила моего благословения у дверей хосписа. Сейчас она стоит возле самого амвона, а перед ней в инвалидном кресле – девочка лет восьми. К концу службы детей в храме почти не осталось. Одних уносили кричащими, других тихо увозили спящими. К причастию подвели всего шесть или семь малолетних. Но эту девочку я причастил и глаза ее видел перед собой постоянно.

– Владыко… Владыко… – ее мать твердит все громче, наконец почти кричит, так что я уже не могу не заметить ее и останавливаю на ней взгляд. – Владыко, заступитесь за нас, наш хоспис хотят закрыть!

На несколько секунд в храме воцаряется тишина, а потом нарастает гул голосов:

– Владыко, помогите! Заступитесь!

– Дорогие мои! – я возвышаю голос. – Обещаю вам! Сделаю все, что в моих силах!..

Но они будто не слышат:

– Владыко, заступитесь, помогите, помогите!..

По знаку иподьякона громко запевает хор:

– Исполати деспота! Исполати деспота![22]

По палатам хожу, едва не теряя сознание от боли. Ничего и никого перед собой не вижу. На четвертой палате сдаюсь – сажусь в кресло. Но и в кресле не легче… Эта опухоль, как мне сказали, давит на «конский хвост» – пучок нервов в позвоночнике. Когда сажусь, сдавливаю этот пучок еще сильнее… Проклятая боль прожигает все седалище, и самое гадкое, что она врезается между ног – да так, что едва могу сдержаться, чтобы не схватиться руками за пах… Укол сделали четыре часа назад, перед выездом. Значит, уже можно?.. Но что ж я теперь без этих уколов и жить не могу?!

– Глеб!..

– Да, Владыко? – он склоняется ко мне.

– Дорогой мой, надо побеседовать. Наедине. Но только я должен прилечь.

– Да, Владыко, сейчас…

Глеб исчезает из поля зрения, через несколько секунд появляется снова.

– Благословите отвезти вас в кабинет главврача, Владыко. Там есть диван.

Пока добираемся по длинным коридорам до кабинета главврача, Ефрем успевает сбегать к машине, и на диване уже ждут мои подушка и плед. В кабинете суетится какая-то женщина в белом халате. С перезвоном собирает с журнального стола бутылки и стаканы, прячет в тумбочку. Увидев меня, торопливо ретируется – пятясь и с поклоном.

Снимаю куколь, отдаю Глебу. Тот пристраивает его на письменном столе. Мимолетно отмечаю, что куколь оказывается рядом со стеклянным черепом на подставке – грубой копией мексиканских хрустальных черепов… Ну да Бог с ним, не важно…

Поддерживаемый Глебом, осторожно ложусь на диван, обитый черной кожей, – видавший виды, потертый до серых проплешин, но мягкий и удобный.

– Так, чадо мое, дай мне пять минут – в себя прийти…

Глеб подвигает стул к дивану, садится и замирает – ждет. Теперь, когда он без клобука, замечаю, что по его черным густым волосам уже пробежала седина. Невольно вспоминаю, как наша первая встреча добавила седых волос мне… Помню, был праздничный день, кажется Обрезание. Во всяком случае, только-только встретили Рождество. Я шел по монастырскому двору. В поле зрения не было никого, кроме высокого юноши, расчищавшего дорожку, что вела от храма к братскому корпусу. Я подумал, что это, верно, новый трудник, о котором мне говорили. Юноша работал без пальто и без шапки, даже без рукавиц. Быстро, азартно греб широкой лопатой и швырял в сторону сухой летучий снег. Длинный черный свитер доставал ему почти до колен, на ногах были пухлые валенки. Угольно-черная пышная шевелюра венчала его силуэт – контрастно-четкий на фоне высоких сугробов. Он расправлялся со снегом, работая в бешеном ритме, будто состязался сам с собой, будто хотел побить какой-то снегоуборочный рекорд, и был похож издалека на заводную игрушку «дворник с лопатой». Меня не замечал. Но я невольно остановился и стал ждать – когда же у него кончится «завод», нельзя ведь махать лопатой вот так, без передышки. Но он все не замедлял темпа, и веселое облако снежной пыли вертелось и искрилось и засияло особенно ярко, когда он вошел в длинную тень от колокольни, как раз туда, где солнечный луч падал точно на него через арку звонницы.

Помню, именно по странно изменившейся тени я понял, что с колокольней что-то не так. Сначала подумал: верно, стая ворон срывается и вылетает из-под шатра звонницы. Но никаких ворон не было. Это трубчатые леса, третий год бесполезно стоявшие у фасада колокольни, непонятно почему вдруг отделились от всех ярусов и стали слитно, не распадаясь, одной огромной ржавой этажеркой падать на дорожку и на черноволосого юношу, который продолжал махать лопатой, ничего не видя вокруг. Леса падали беззвучно и поначалу неторопливо, но с каждой секундой ускоряли падение. И только когда с них начали сыпаться вниз незакрепленные доски, юноша поднял голову и застыл, прижав лопату к груди, как часовой прижимает оружие.

Крик застрял у меня в горле. Вернее, я мгновенно осознал, что не должен кричать, не понимая, куда падают леса – прямо на него или все-таки чуть в сторону. И если я закричу «беги», а он дернется и угодит под леса, то я возьму это на душу, я буду виновен. И я лишь успел пролепетать «Господи, помилуй!» и поднял щепоть ко лбу, когда леса, оставляя за собой радужный шлейф снежной пыли, рухнули прямо на юношу.

– Господи, помилуй… – Я так и не осенил себя, скованный мгновенным, леденящим параличом. – Господи…

Снежная пыль оседала, и в ней, как из тумана, проявлялась черная фигура, стоящая на том же месте. Вокруг юноши неряшливой щетиной торчали трубы рассыпавшихся лесов и обломки досок.

На ватных, подламывающихся ногах, продолжая шептать «Господи, помилуй», я пошел к нему и оказался рядом раньше выбежавших на грохот монахов и труд-ников. И понял, что крайняя труба лесов прошла в сантиметрах от его плеча и даже выбила из рук лопату, которая сейчас лежала на дорожке, мертво прижатая этой трубой.

Когда я увидел, что юноша невредим, меня отчаянно затрясло – так что с головы свалилась на снег толстая зимняя скуфья. И вместо того чтобы сказать «слава Богу» или хотя бы еще раз «Господи, помилуй», я спросил:

– Как тебя зовут?

Он ответил, как показалось, совсем спокойно:

– Костя.

Механически поднял и подал мне скуфью.

А я совершенно помимо воли спросил его:

– Костя, ты куришь?

– Нет, – ответил он так же ровно.

– Жаль! – сказал я, хватаясь за торчащую из снега трубу, потому что ноги мои совсем ослабли.

Наверное, никогда в жизни мне так смертельно не хотелось закурить, хотя не курил я тогда уже лет двадцать, со студенческих времен.

Не сговариваясь и не возвращаясь за трапезу, которую они покинули, все обитатели монастыря – семеро монахов, трое послушников и шестеро трудников – молча пошли в храм и встали на благодарственный молебен. И что растрогало меня в тот раз просто до слез – никто не ждал от меня, их игумена, что я возглавлю службу, никто не спрашивал моего благословения на этот молебен, никто не оглядывался на меня, когда я простоял весь молебен на коленях позади всех, рядом с черноволосым юношей, молча слушая, как читают и поют другие. И даже ему, чудесно спасенному, я не сказал больше ни слова и не посмотрел в его сторону… А вечером всерьез задумался о том, чтобы оставить игуменство и уйти в скит, около ста лет пустовавший на другом берегу Тобола.

Уже за полночь ко мне постучался Леонтий – самый пожилой из монахов, наш келарь и кашевар. Какое-то время мы молча сидели друг против друга, потом Леонтий сказал:

– Отче, тут сегодня как-то все вышло непонятно… Он снег чистил, а все мимо него прошли на трапезу, и никто не позвал – вот странность какая, будто уста всем замкнуло. А он-то наших порядков не знает, ну и махал себе лопатой, а должен был за трапезой сидеть… Я сегодня на колокольню поднимался – поглядеть. А там крюки эти, на которых все держалось, они из стены вышли, только дыры остались. И как же это – все разом? Я со звонницы выглядывал, восемь дыр насчитал… Ты, отче, верно, и сам об этом думаешь… Ведь если они так перепугались, что этот парень в монастырь пришел, и даже такую дуру железную на него бросили, значит, не просто так… Бывает – если кто в монахи идет, или в священники, или даже просто на первую исповедь, – какие палки ему в колеса! Я вот в храм в первый раз собрался, речку по льду переходил, и как раз посередине – крак! Рыбаки вытянули – слава Богу!.. Но вот чтобы такое… И значит, как выходит – либо надо отправлять его восвояси от греха подальше, либо уж стричь поскорее!

Мы опять посидели молча. Да, прав Леонтий – непонятно… Чего же эти помянутые к ночи они так всполошились от появления в монастыре черноволосого юноши?

– Ох, – вздохнул Леонтий, – стричь, да поскорее…

Ну поскорее не поскорее… До августа Костя в послушниках проходил, а на Преображение постригли.

Еще удивительно: на следующий день, после того как леса рухнули, появился богатый человек, сказал: «Хочу помочь с ремонтом монастыря. Вон колокольня у вас какая обшарпанная – издалека видно». Поставили новые леса, и через полгода колокольня засияла, как белая свечка с золотым куполом. Потом тот человек и с ремонтом храма помог, и стену вокруг монастыря поправил. С тех пор потянулись к нам люди, архиереи полюбили приезжать. И мне стало уже не до мыслей об отшельничестве. Через пару лет и Святейший пожаловал взглянуть на чудо нашего возрождения… А если бы старые леса не упали, может, тот богатый человек не разглядел бы нашу обшарпанную колокольню и мимо проехал…

Глеб сидит, опустив глаза, не шевелясь. Аккуратно подобрал полы рясы, укрыл ими колени.

– Глеб…

– Да, Владыко?

– Благодарю тебя…

Он вскидывает глаза, и я сразу вспоминаю этот стремительный взгляд, который поражал меня с самого начала, – будто на мгновение приоткрывается его кипящий мыслями, чувствами и даже страстями внутренний мир.

– За что, Владыко?

– За то, что раньше всех понял, где мы сейчас должны быть.

– Владыко! Уверен, я не один такой и, уж конечно, не первый. Многие священники окормляют хосписы…

Я согласно киваю:

– Да-да. Но я не о месте говорю. О благодати.

– Владыко, боюсь я не совсем…

– Ох, Глеб, все ты понимаешь. И тебя самого нетрудно понять – особенно тому, чье сердце открыто. Нетрудно понять, почему ты здесь и почему мыслишь это служение выше любого другого.

Лезу под рясу и достаю книжицу, сделанную специально для меня в одном экземпляре.

– Вот, взгляни-ка, это мой личный цветник. Тут места из проповедей разных пастырей, сказаны они в разные века. Почитай вот этот отрывок. Всё – как будто про нас. Точнее и выразить нельзя!

Открываю заложенную страницу, передаю книжицу Глебу, и он начинает читать вслух… Так же много лет назад он сидел передо мной и читал высказывания Святых Отцов, которые я находил для него, чтобы сделать предметами наших бесед. Прикрываю глаза и слушаю слова, которые перечитывал не раз и помню почти наизусть, как помню самые важные молитвы.

– «Что значит взять свой крест и следовать за Христом? Никто не сможет увидеть Христа, если не почувствует Его мук. Никто не сможет спастись без слез, без страдания. Страдание – самый дерзновенный апостол Христов. Ибо туда, куда не входит слово Евангелия, входит вопль страдания. Страдание очищает, делает тверже в вере, мужественнее в искушениях, терпеливее в бедах. Велики были радости святых мучеников, страдавших за Христа. Велики должны быть и наши радости, когда Бог посещает нас бедами. Ведь кто не страдает здесь малое время, тот будет страдать там вечно. Удовольствие унавоживает сорняки греха, а страдание питает злаки спасения. Страдание есть милость, которую Бог оказывает каждому. Возлюбим же страдание, ибо оно делает нас друзьями Христу. Возненавидим наслаждения, ибо они лишают нас Его любви. Где наш Пастырь, туда пойдем и мы. И кто ищет иного креста, более легкого, тот подобен Иуде-предателю, отрекшемуся Господа. И кто хочет стяжать рай без страданий, без скорбей, тот вор и разбойник. Мы, христиане, страдаем, потому что за скорбью видим свет спасения. Страдаем, потому что это – единственный путь, ведущий на небеса. Все же прочие ведут к погибели…»[23]

Глеб дочитывает отрывок, с минуту сидит молча. Потом вытаскивает палец, заложенный между страницами, – медленно, с усилием, будто его палец увяз там. Не поднимая глаз, спрашивает:

– И чьи это слова, Владыко?

– Одного православного архимандрита. Сказаны они недавно, но еще до того, как мир узнал о надвигающейся скорби. Поэтому могут показаться пророческими. Однако считать их таковыми неправильно. Они – вечные, на все времена.

– Это так, Владыко, – кивает Глеб, все так же глядя в пол. – Это так… Вечные слова… Но о какой благодати вы говорили?

Смотрю на него и вдруг понимаю – как сильно он изменился. Никогда прежде в нем не было этого болезненного напряжения, этой скрытности в опущенных глазах, в согбенной позе – будто бы покорной, но на самом деле сжатой, как пружина.

– Глеб, чадо мое… Уж не юродствуешь ли ты передо мной? Неужели не созвучны твои мысли тому, что ты сейчас читал? Неужели ты, каждый день шагая по этим коридорам, не чувствуешь, не понимаешь того, что понял я, едва вошел сюда?

– И что же это?

– Да то, что ты сейчас ни много ни мало – совладелец ключей от рая!

Глеб наконец бросает на меня взгляд, но такой краткий, что я не успеваю понять – что в нем. Лишь чувствую его нарастающее волнение.

– Да-да, – повторяю я, – от рая! По крайней мере, ты знаешь дверь, ведущую туда, и короткий путь к ней, и как она открывается. И можешь быть проводником, поддерживающим и ободряющим на этом пути, каким бы тяжким он ни казался. Разве это не важнейший труд для священника? Разве это не стяжание благодати?..

– О чем вы хотели говорить со мной, Владыко? – вдруг тихо перебивает он.

Я вздрагиваю, как от пощечины. Теперь я вообще не понимаю – кто передо мной и куда делся тот Глеб, которого я знал раньше, на чью помощь рассчитывал теперь. Я резко сажусь, забыв о своей пояснице, и боль стреляет в позвоночник разрывной пулей.

– Да ты что, – говорю я, – смеешься надо мной? Вот об этом и хотел. О единственном утешении для этих несчастных. О том, какие слова нужны, чтобы пролить на них свет надежды, вселить веру в величайшую награду за претерпеваемые муки. И о том, что ты, наверное, знаешь эти слова. Или есть еще что-то пригодное для утешения?.. Тогда скажи – что?

Глеб протягивает мне мою книжицу, поднимает глаза. На его лице проступает сочувствие – и я понимаю, что он видит гримасу боли, которую я не в силах скрыть. Едва слышно он спрашивает:

– Владыко, что с вами, чем вы больны? Я пытался расспросить Артемия, но вы не благословили его говорить об этом.

– Опухоль в пояснице, – коротко отвечаю я. – Неоперабельная.

Глеб молча кивает, с минуту не произносит ни слова. Потом говорит, глядя в пол:

– Эти слова из проповеди, которые вы дали мне прочесть… Вы правы, Владыко, они вечные. Они звучат столько же веков, сколько люди пытаются разгадать загадку Христа…

Меня обдает холодом неприязни.

– Глеб, чадо мое, что ты?.. Христос не загадывал никаких загадок, в Нем все ясно и открыто…

– Да, Владыко, – покорно склоняет голову Глеб. – Я выразился слишком дерзко. Я лишь хотел сказать… Их мог произнести любой из мучеников первых веков… Но разве с тех пор они стали звучать убедительнее?.. Когда я шел сюда, трепетал от непонимания: как говорить с детьми о смерти и о том, что им придется пережить перед смертью, когда перестанут помогать лекарства и приступы сольются в одну сплошную боль? Что обещать им в награду за мучения?.. Дети – существа конкретные, им нужно знать… Ребенку говорят: вырежем гланды – получишь мороженое. Мороженое – это понятно, вот оно. А что мы – чья вера основана на обещании Небесного Царства – что мы можем сказать им об этом Царстве, вообще о загробной жизни? Можем рассказать, какие игрушки приготовлены там для них? Как там отмечают дни рождения? Научат ли их там летать? Есть ли там бассейн? Можно ли там завести собаку? А еще – будет ли там мама? И если будет, ей придется тоже умереть, чтобы быть с ними? А если нет, кто будет там вместо мамы?.. Ничего этого мы не знаем, и в наших книгах этого нет. А сказать «Там так чудесно, что и представить невозможно» – для ребенка это все равно что ничего. А придумывать, сочинять – нельзя. Нельзя врать в такой ситуации, даже если это благая ложь в облегчение страданий! Так что принцип «гланды – мороженое» не работает.

Слушаю его, а сам медленно откидываюсь на спинку дивана, стараясь занять щадящее положение. Пытаюсь следить за мыслью Глеба, но понимаю только, что у нас нет ни одной точки соприкосновения. Ни в чем.

– А убеждать родителей, – продолжает Глеб, – убеждать, что их дети страдают ради будущего блаженства… Чтобы принять такое, нужно годами укреплять веру, жить в подвиге, постигать утешительную силу молитвы, учиться такому смирению, которое дается только святым. Да что там! Чтобы принять такое, надо вообще не иметь детей или быть лишенным родительских чувств. Но они не такие. Господь их такими не создал! И к счастью! Потому что они все равно не смогли бы внушить страдающим детям веру в благодать страдания. Да и нельзя, ни в коем случае нельзя этого делать! Нельзя внушать, что Господь установил такой жестокий порядок попадания в свое Царство, что Он продает места в раю за пытки и мучения. Нельзя делать вид, что Христова благая весть свелась к одному повелению – «терпите»! Нельзя, Владыко!..

Глеб говорит все громче, не может сдержать нервную дрожь в голосе. И все время смотрит в сторону, будто говорит не со мной, а с кем-то другим или сам с собой. И только на последних словах вскидывает на меня глаза, полные смятения… Все, что я знал о нем от Артемия, все, что сам ожидал в нем увидеть, когда ехал сюда, – все рушится. Мне казалось, я обрету нового Глеба – закаленного в этом горниле, умудренного, укрепившегося в вере, утвердившегося на той главной опоре, которую мы вместе созидали много лет. А передо мной – вот этот слабый, испуганный, беспомощный… Как будто я опять вижу мальчишку, вцепившегося в лопату и оцепеневшего под падающими лесами.

– И что же? – говорю я. – Что делать? Как помочь? Что ты тут понял-то? Для чего ушел в этот затвор?.. Ну-ну, говори, я готов выслушать.

Глеб вздыхает, берет наперсный крест в кулак, накрывает сверху другой рукой. Вдруг его лицо светлеет:

– Владыко… Им приходит помощь. Точней сказать – постоянно идет. Душой они чувствуют вечную жизнь гораздо сильнее, чем мы, взрослые. Можно сказать, они вообще не верят в смерть. Даже те, что постарше и уже могут осознать, что их болезнь неизлечима. Даже видя, как их друзьям становится все хуже, как их забирают «наверх» – то есть в терминальное отделение на верхнем этаже, откуда никто не возвращается. Даже видя саму смерть, хотя здесь стараются не допускать, чтобы дети умирали в палатах… Но при всем при том в собственную смерть по-настоящему не верит никто из них. Не желает верить. Никто в страхе не ждет, что он – следующий. Этот хоспис – не конвейер смерти, а вечный двигатель надежды. Для всех детей жизнь здесь делится на прекрасную, когда не больно, и ужасную, когда больно. Но это – жизнь, только жизнь, а не ожидание смерти. Нет даже постоянного ужаса, что скоро опять будет больно. Я думаю, их защита от страха и отчаяния намного сильнее, чем у взрослых, и в этом – великая милость, явленная здесь как нигде. А для малышей смерть вообще непостижимая абстракция, они живут только сейчас, в коротенькое мгновение… Но вот от чего страдают дети постарше, так это от обиды. Да-да, от обиды. Им была обещана жизнь, длинная, интересная, полная разных радостей – сначала их нынешних детских радостей, а потом и других, взрослых, о которых они пока лишь смутно догадываются. И – раз! Всё хотят отобрать. Как будто подарили игрушку и сразу вырывают из рук. Как же так, это нечестно!.. У них ведь такое острое чувство справедливости! Детские обиды – они ранят сильнее всего!..

– Так, – перебиваю я его, – что же получается? Значит, ты здесь не нужен, раз не можешь донести истину о милосердии Господнем, а они и так, без тебя, получают помощь? Значит, мы здесь не нужны?

Он медленно и уже спокойно поднимает на меня глаза.

– Я не договорил, Владыко. Самая большая, самая горькая обида, это когда они видят, что их бросаем и предаем мы – сильные, всемогущие взрослые. Что мы опускаем руки и перестаем сражаться за их жизнь. Острее и мучительнее всего для них почувствовать, что они – обуза, что от них устали и пожертвовали их смерти. Вот тогда смерть становится для них реальной. И не дай Бог никому увидеть перед собой такое чудовище!..

Я сижу перед ним, развалившись, растекшись на диване, как медуза. Понимаю, что подобная поза непригодна для этого разговора. Но ничего не могу поделать – мне так легче.

– И что? – говорю я. – К чему ты клонишь?

Он продолжает смотреть мне в глаза.

– Владыко, вы слышали сегодня обращенную к вам мольбу. Как мы можем остановить закрытие хосписов? Что можем сделать для этого?

– Что сделать, – повторяю я. – Что мы можем сделать…

Рядом с моим куколем на столе стоит клобук Глеба. Я протягиваю руку, берусь за край прикрепленной к нему намётки и трясу им в воздухе:

– Чадо, вот это – что? Что это такое?

– Это мой клобук, – глухо отвечает Глеб.

– А что он означает, твой клобук? Что означает эта черная ткань? А?

– То, что я монах…

– Правильно. Ты – монах. И ты, монах, спрашиваешь, что надо делать, чтобы добиться чего-то? Ну же, говори!

Я дергаю за намётку слишком сильно, и клобук падает со стола, катится Глебу под ноги. Я не хотел этого, но так получилось от моей неловкой позы и гнева, который я уже едва сдерживаю. Глеб остается сидеть неподвижно, не пытается поднять клобук.

– Ну, так какое же главное делание монаха? – повторяю я.

– Молитва, – тихо отвечает Глеб.

– Молитва, – киваю я. – Похоже, тебе придется вспомнить все молитвы с самого начала, с самой первой – «Боже, милостив буди мне грешному!..» Чадо, ведь кроме того, что ты монах, ты – священник, ты служишь в храме и на каждой литургии произносишь важнейшие слова: «Да тихое и безмолвное житие поживем во всяком благочестии и чистоте». Тихое и безмолвное!.. Или ты уже вычеркнул эти слова из литургии?..

– Владыко, – упрямо повторяет Глеб, – как мы можем воспрепятствовать закрытию хосписов?

Его клобук так и валяется у него под ногами.

Я теряю время! Да еще надо будет как-то выбраться из этой ситуации. Артемий ошибся. Глеб не тот, кто нам нужен. Эх, зачем я поспешил дать ему ставропигию! Впрочем, кому это «ему»? Ставропигия – у прихода, у храма. И кто будет здесь служить – теперь решать мне.

– Владыко… – опять начинает Глеб.

– Чего «Владыко», чего «Владыко»! – машу я на него рукой. – Что тебе вообще видно отсюда, из твоей норы? Что ты знаешь о том, насколько все серьезно? Эх, чадо, чадо… В ближайшее время нас ждет хаос. Да и не только нас. Весь мир катится к катастрофе. Паника и хаос. Биржи рушатся. Страны разоряются. По ТВ показывают десятую часть того, что творится на улицах в других странах. Но шила в мешке не утаишь! И завтра это шило всадят нам так, что мало не покажется! И никакой нацгвардии не хватит… А ты – «воспрепятствовать», «остановить», «протестовать»! Сейчас – когда нужно абсолютное единство!

– Значит, об этом мы теперь молимся? – цедит Глеб сквозь упрямо сжатые губы. – Но ведь и молитва может лгать, если не идет от чистого сердца…

– Чего? Что ты сказал, чадо? – К моему гневу примешиваются досада и брезгливость… Ну что же это такое сидит передо мной и почему я позволяю ему такие дерзости?! Ох, совсем я раскис с этой поясницей, и, видно, недолго мне осталось… Господи, позволь умереть прежде, чем увижу, как преступают через меня, лежащего!

– Это цитата, Владыко, – говорит Глеб с тем же глухим упорством. – Цитата из одного древнего богослова. Его нет в вашей книжечке…

Глеб наконец поднимает с пола свой клобук, кладет себе на колени.

Пора заканчивать разговор… Но как же горько, как горько!..

– Да ты хоть знаешь, чадо мое, что было альтернативой закрытию хосписов? – Я смотрю на Глеба в упор. – У нас мог появиться закон о детской эвтаназии. Да-да! Так! Такой же страшный антихристов закон, какие уже приняты во многих странах. Как думаешь – многие родители выдержали бы искушение избавить своих детей от бессмысленных мучений? От бессмысленных – так ведь им вдалбливают… Эти моральные уроды в своем «цивилизованном мире» уже убивают детей сотнями! И родителям облегчение, и хосписы не нужны! Так? А тут как раз ты – с очень своевременной проповедью о том, что страдание не есть путь к спасению. И дело готово! Раз нет даже такой надежды – чего еще ждать! Раз Господь не защищает от мучений, не обещает воздаяние за них, значит, Он вообще ни при чем – вместе с Его назиданиями вроде «не убий»! И нечего на Него оглядываться. А что – разве не так? Разве ты не лезешь поперек всех, чтобы своими кривыми, глупыми руками разрушить упование на Божий Промысл – на это утешение в скорбях, на эту основу долготерпения, на этот барьер перед смертным грехом – убийством «из милосердия»! Эх, чадо!.. Как мыслил ты на уровне дворника, так и не поднялся выше. Лопату тебе – и снег разгребать… Не провожай меня. Только встать помоги… Нет, погоди. Скажу тебе напоследок, ведь говорить мы с тобой больше не будем… Разрушая связь между страданием и спасением, ты разрушаешь связь между человеком и Христом. Так-то, чадо. Знай, на что ты замахиваешься. И помни, кому тем служишь…

Уже у самого выхода Артемий подводит ко мне высокого рыжеволосого мужчину в белом халате и при галстуке. Мужчина прикладывается к моему обшлагу.

– Владыко, – говорит Артемий, – это старший анестезиолог Семен Савельевич Зорин, большой специалист по защите от боли. Благословите пригласить его к вам на беседу. Его опыт может быть очень полезен.

Зорин стоит передо мной ссутулившись, смотрит исподлобья. Он выше меня, пожалуй, на голову. Я киваю. Меня трогает желание Артемия помочь мне… Но как же он промахнулся с Глебом! Как подвел меня!..

Поддерживаемый Саввой и Ефремом, хромаю вниз по лестнице, все ступеньки – с правой ноги. Внизу, на широком крыльце, ждут провожающие. Дальше, за барьерами, толпятся журналисты – надо же, не разбежались.

– Владыко, что будет с арестованным вчера двойником Христа?..

– Владыко, какова позиция Церкви по поводу закрытия хосписов?..

И – тоненький голосок, кажется, так пищит девушка из «Православной газеты»:

– Владыко, как вы себя чувствуете?..

Не отвечаю никому.

Уже вытянувшись на заднем диване микроавтобуса, с горечью усмехаюсь:

– Как себя чувствую?.. Ну по сравнению с четверодневным Лазарем, наверное, все-таки неплохо.

17 марта 130 года. Семь дней до игр

Кирион

В ту ночь он видел себя сидящим у моря – там, где становился все выше и круче берег Патмоса, а прибрежная полоса гальки сужалась и прижималась к подножиям белых граненых скал. Здесь близко друг к другу лежали два плоских камня – словно нарочно упавшие с обрыва и легшие так, чтобы сидеть на них лицом к лицу и беседовать. Здесь часто и подолгу говорили они с герондой Иоанном под негромкий шорох гальки, шевелящейся в сонном прибое. Но теперь камень, лежащий перед Кирионом, был пуст и искрился на солнце кристаллами соли. Эта пустота, и это одиночество, и блеск соли вызывали у Кириона неясную тоску – может быть, потому, что камень напоминал белую могильную плиту – без дат и имен, и оттого еще более тоскливую, потому что на ней можно было представить любое имя. В смутной тревоге Кирион не понимал, зачем он здесь и кого ждет. Ведь геронды Иоанна давно нет, и, значит, поговорить ему, Кириону, теперь не с кем и не от кого больше ждать тех ободряющих и направляющих слов, которыми всегда была полна речь геронды и по которым, как по ступеням, можно было подняться к простым и высоким истинам.

Оторвав взгляд от лежащего перед ним камня, Кирион увидел, что из-за выступающей в море ребристой скалы выходит человек. Кирион знал, что вода под этой скалой глубока, но человек шел так, будто воды там было едва-едва по щиколотку.

В первую минуту Кирион подумал, что это геронда Иоанн, одетый в льняной хитон и белое покрывало, которое он называл «талиф». Так он одевался в особые дни, когда в их общине устраивались агапы[24] и все надевали свое лучшее платье. Кирион вглядывался в геронду Иоанна и удивлялся – какой он стал молодой, как темны его волосы, как светла кожа, не тронутая загаром. И когда он еще приблизился, Кирион понял, что это вовсе не геронда, а кто-то другой.

Незнакомец дошел до того места, где под скалой начиналась полоса гальки, ступил на нее и, легко шагая, подошел к Кириону. Теперь Кирион удивлялся, как он мог принять за Иоанна этого человека? Черты его лица были другими – тонкими и удлиненными, в волнистых волосах не проступало седины, а глаза были карие, с золотым оттенком, похожие на полупрозрачный камень сардис, который море порой выбрасывало на берег, и он светился среди серой гальки как солнечный самородок.

– Мир тебе, – сказал незнакомец высоким, певучим голосом, и Кирион не смог понять, на каком языке он обратился к нему.

– И тебе мир, добрый человек, – осторожно ответил Кирион, но не понял, на каком языке он это произнес, и у него возникло странное чувство, будто незнакомца окружает некое облако, попав в которое все начинают говорить на его языке.

– Могу ли присесть рядом с тобой? – незнакомец указал на камень, где обычно сидел геронда Иоанн.

– Да, мой господин, – ответил Кирион.

Незнакомец бросил на гальку сандалии, которые нес в руке, сел на камень и какое-то время задумчиво смотрел вдаль – на тихое и гладкое море, играющее золотыми искрами. Молчание, как показалось Кириону, затянулось, и он произнес учтиво, стараясь не показывать удивления:

– Мой господин, там, под скалой, ты шел как будто прямо по морю. Никогда я такого не видел.

В ответ на это кареглазый незнакомец лишь чуть улыбнулся и, помолчав еще немного, сказал:

– Должно быть, я сейчас сижу на месте геронды Иоанна?

– Да, это так, – подтвердил Кирион. – Мы часто сидели с герондой здесь, смотрели на море и беседовали.

– О чем же? – Человек повернул голову, и Кирион наконец встретился с ним глазами.

– Мы говорили о многом, – ответил он, – но более всего… Более всего – о тебе.

«О тебе» – Кирион сказал это неожиданно для себя, повинуясь внезапному озарению. Сказал и тут же испугался – не покажется ли его догадка слишком дерзкой, и, может быть, учтивее было бы, догадавшись, кто сидит перед ним, не подавать вида… Но человек спокойно и даже кротко кивнул и сказал все тем же приветливым тоном:

– Геронда Иоанн рассказал мне о ваших беседах и о тебе. Он считает, что ты готов к самому важному дню твоей жизни и что ты все сделаешь правильно.

– «Сделаешь»? – не понял Кирион. – А что я должен сделать?

И тут же, словно гром, на него обрушилось – рев толпы, заглушающий даже львиный рык, и крик детей, вырванных из материнских рук, и опять – вой тысячи глоток: «Christianos-ad-leones-christianos-ad-leones…»[25] И он все вспомнил. Но страх охватил его не из-за львов и злобной толпы, а от того, что он здесь – так далеко от своих. И как же он теперь попадет к ним с Патмоса? Ведь казнь – всего через семь дней!

– Верни! Верни меня туда, господин! – закричал он.

– Конечно, верну, – успокаивающе ответил человек. – Ты должен быть с ними, и ты будешь с ними.

– Но что я им скажу? Научи меня – что сказать им? – продолжал кричать Кирион.

Его собеседник все так же пристально смотрел ему в глаза, и под этим взглядом волнение Кириона стало гаснуть, и он глубоко, полной грудью вздохнул.

– Что же я скажу им, господин? – спросил он уже спокойнее.

– Ты скажешь им то, что придет из твоего сердца. – Голос человека был тих и ровен. – У тебя хорошее сердце – чистое и честное. Ты многое сделал, чтобы оно стало таким, и теперь оно пригодится тебе и твоим близким. И чтобы ничего не сковывало его, скажу: как бы ты ни поступил, какие бы слова ни сказал твоим собратьям, ты не будешь осужден за это. Вот то, что в моей власти. Остальное – в твоей.

Последние слова Кирион едва расслышал, потому что море ожило и там, где недавно была мертвая зыбь, покатились, заметались, запрыгали волны, прибой забурлил, загремел галькой, и Кирион испугался, что человек скажет еще что-то важное, но его слова утонут в поднявшемся шуме. Но человек молчал, смотрел на море, и его волосы развевал налетевший ветер, а на лицо его легла печаль, которой раньше то ли не было, то ли Кирион не замечал ее, охваченный своими тревогами…

– Отец, проснись. Уже ночь, дети давно спят. Ты хотел говорить с нами… – Дидона будила его, толкая в плечо.

Кирион открыл глаза и увидел все то же подземелье, и чадящие светильники, и тени людей, шевелящиеся вокруг. Но теперь ему казалось – в его сердце горит искра золотого света… Да, всего лишь искра, малая крупица, но ее сияния хватит, чтобы озарить любое подземелье, любую ночь.

– Господь мой и Бог мой, – прошептал он, – благодарю Тебя. Ты не оставил, Ты пришел, Ты со мной…

В ту ночь Кирион решил, что он напишет на пергаменте:

«Господи, помоги расслышать в моем сердце слово истинное, слово Твое, не дай мирским страстям и лукавым голосам заглушить Твой голос. Да не обманусь, и не устрашусь, и не солгу, вознося молитву из сердца моего, и да будет в моем голосе звучать Твой голос, и да укрепит мою волю Твоя благая воля…»

11 апреля. Лазарева суббота

Иеромонах Глеб

Стою в притворе. Жду, когда из храма и ризницы вынесут все привезенное к визиту Владыки. Иподьяконы снуют с облачениями, утварью, тащат квадратный ящик кафедры, обитый красным ковролином, везут на тележке микрофоны и динамики, которые не понадобились в маленьком храме. На меня никто не смотрит.

Присаживаюсь на «Ванино место» – в одну из ниш, где меня обычно дожидается Иван Николаевич. В эти ниши хотели повесить иконы, но не успели – и так было слишком много всего к приезду Владыки. А уж последние сутки прошли в такой суете, что я не спал ни минуты. Сейчас в моей голове гудят последние слова Владыки: «Знай, на что замахиваешься, и помни, кому тем служишь». Для него я – уже отступник, уже враг…

Вдруг всплывает в памяти недавний неприятный эпизод. Я был у Алеши, и он рассказывал мне сны про своего ангела, который теперь все время молчит, и Алеше кажется, что ангел не хочет говорить о чем-то страшном… И тут в палате появился этот тип с розовыми волосами – какой-то весь дерганый, с неприятным старческим лицом. Не обращая на меня внимания, подошел к Алеше, стал подключать капельницу. И прямо перед моими глазами оказалась черная татуировка на его руке. Я узнал мрачную иллюстрацию из Ветхого Завета – падение денницы, ангела-отступника, низверженного с небес и ставшего князем тьмы. Мне стало не по себе. Если впечатлительный Алеша тоже заметит эту татуировку, она наверняка испугает его. Но Алеша, к счастью, смотрел не на руки, а на лицо странного типа, на его крашеные волосы и серьги в ушах. И тип улыбнулся ему щербатой, морщинистой улыбкой. А мне подмигнул – фамильярно и развязно. Я был рад, когда он наконец убрался из палаты, и сразу решил поговорить с Диной Маратовной, чтобы она велела ему по крайней мере прятать его неуместные татуировки. Но, конечно, забыл сделать это в суете перед приездом Владыки.

И вот теперь низверженный ангел опять стоит у меня перед глазами – и не в виде книжной иллюстрации, а именно как черная татуировка, дергающаяся на коже того малахольного медбрата…

В голове все мешается… Почему так подкосил меня разговор с Владыкой? Какое оружие, какую разящую истину он обнажил, чтобы убить меня?.. То, что этот разговор подтолкнул меня к дерзости? Нет, не это самое страшное. Я высказал то, что думаю, и скрывать эти мысли было бы еще худшим лукавством… Нет, убивающая истина в том, что я – клятвопреступник. Я нарушил первый монашеский обет – послушание. Впал в самый тяжкий грех, прародитель всех грехов, – в гордыню. Не важно, что я говорил, в чем был прав или не прав. Одно слово возражения духовнику – и я уже гордец, уже не монах, уже запятнал свое священство… Но главное – я потерял духовного отца! Вот что терзает меня больше всего – мое сиротство, мое одиночество, к которому я оказался совсем не готов. Господь послал мне такого духовника, а я не смог удержаться под его рукой, стал блудным, преступным, отвергнутым сыном… И теперь во мне бродят страшные мысли: раз я уже преступник, надо падать до конца, до черного дна, надо опубликовать то проклятое обращение – заорать из бездны, начать открытую войну…

Артемий сталкивается в дверях с иподьяконом, несущим облачения, протискивается мимо него в притвор, бросается ко мне:

– Братец, что ты натворил! Владыка звонил мне… О чем вы говорили? Что его так разгневало?

– Я просил его выступить против закрытия хосписов, – говорю я, почему-то опустив глаза и глядя в пол, как нашкодивший семинарист.

– Что?.. Что просил? Выступить? Владыку?! – Артемий прижимает руки к груди. – Ты с ума сошел! Как ты себе это представляешь? Все уже решено, машина запущена.

Во мне начинает закипать глухое раздражение.

– Да, машина, – повторяю я. – Машину не остановить. Даже если лечь под ее колеса…

Поднимаю глаза на Артемия, вижу его встревоженное лицо.

– Глеб, – тихо говорит он, – что с тобой? Мне страшно смотреть на тебя, брат… Так… Давай всё потом. Тебе надо отдохнуть. Я позвоню, я приеду, мы поговорим… Ради Бога, пока не делай ничего. И не говори ни с кем из наших… Я позвоню тебе…

Он отходит, пятясь, делая руками странные движения, будто придерживая меня на расстоянии. Так пятятся от чего-то опасного. Уже в дверях он сокрушенно качает головой и зачем-то закрывает за собой тяжелые кованые двери. Створки глухо скрипят под его руками – грррр… Вот уж как готовились встречать Святейшего, всё предусмотрели, обо всем подумали, а двери так и не смазали… Впрочем, оно и ни к чему, все двери перед Святейшим всегда – настежь. Ему не надо стучаться даже в самые высокие кабинеты, ему открыт путь ко всем трибунам, его слову нет преград. Но при этом ни Артемий, ни все они даже не представляют себе Владыку, возвысившего голос против власти… Господи – «они»! Я уже говорю «они». А только вчера самонадеянно говорил «мы», представляя себя частью большой и светлой силы. Где уж! Я отлучен, изгнан, теперь надо знать свое место. Я разжалован Владыкой в дворники. И это прозвучало в его устах даже без гнева, без сожаления, без боли от рвущейся духовной связи, а просто как барское «пшел вон». Что ж, проницательность не подвела Его Святейшество. Я – дворник. Мое дело – уборка. Значит, надо смести скопившийся сор и вышвырнуть его из этой душной избы!

Иду в ризницу, хватаю ноутбук, включаю. Открываю обращение, написанное Иваном Николаевичем, копирую текст. Теперь – на сайт Патриархии, на ту страницу, с которой им можно управлять. Место для обращения я выбрал заранее – в самом центре, где обычно красуются отчеты о патриарших богослужениях… Да что там! Я могу все отсюда смахнуть, оставив одно мое обращение. Вот так. И шрифт покрупнее!.. Предварительный просмотр… Подтвердить изменения?..

В дверь робко стучат. Кто там еще? Не все облачения забрали?.. Моя рука замирает над кнопкой Enter. Прикрываю ноутбук, иду к двери, щелкаю замком… Передо мной – розовощекое лицо ксендза Марека.

– Падре, дзень добрый… Але не добрый? Я вем, тут хоспис больше не будзе? А як же дети?

Выхожу в притвор, почти отодвигая собой ксендза. Вдруг чувствую острое раздражение.

– Да, хоспис закрывают. Что будет с детьми? Не знаю… Марек, вот скажите, Бога ради, как могут в католических странах принимать законы о детской эвтаназии?!

Ксендз замирает, с тревогой смотрит на меня. В его глазах я вижу такое же неузнавание, какое видел в глазах Артемия, – будто я как-то резко и нехорошо изменился.

– Падре, что вы?.. То есть государственные законы… А Церковь не есть государство… Ватикан стал в сторону. Папа молчит. И вся Церковь так…

– А в Польше? – спрашиваю я. – Неужели и в Польше разрешена эвтаназия?

– Не, – мотает он головой. – У нас ешче нет. Но людзи едут в другие страны, везут туда детей… Там можно за деньги…

С минуту мы стоим, глядя мимо друг друга. Потом ксендз тяжело вздыхает:

– То страшно, падре… Был случай, что одни людзи в Германии сделали эвтаназия своему ребенку. Потом вышли из той клиники и выпили трутку… як то по-русски… яд. Оба нараз, чтобы умирач… Цо то есть, падре? То есть убийство ребенка и ешче потом убийство себя. Два смертных грех. Оба те людзи должны пойти в ад на вечны муки. Так але не? И дале так было, что женшчина умерла. А мужчшина – не. Так его взяли в другую клинику, где шаленцы… як то по-русски… безумные. И там пшивязали до кровати, и он так пшивязан дзень и ночь, як овца. Потому что ему не можно умирач. Потому что он не есть смертно больной и нет такой закон, чтобы дать ему умирач… Ох, падре! Якой ешче ад страшнее того можно ему измыслич? Яку вечну муку?.. Ох, Матка Боска, цо то будзе дале?

Ксендз достает платок, прикладывает к глазам, потом сморкается, тряся пухлыми щеками.

– Так цо, падре, ваш хоспис згинет? Ниц не можно зробич?

– Нет, ничего нельзя сделать, – я мотаю головой.

– Ниц не можно, – повторяет Марек. – Боже, змилуйсе!..

Возвращаюсь в ризницу.

Обращение распласталось на весь сайт Патриархии. Пока – только на моем экране. Enter? «Знай, на что замахиваешься, и помни, кому тем служишь…» Я захлопываю ноутбук, бегу в храм, опустевший после службы… Это – мой храм? На стенах пылают новые светильники, иконостас сверкает золотом. Даже новая плитка под ногами искрится золотыми вставками – необыкновенная, роскошная плитка, достойная дворцовых залов… Да, это мой храм. Но где мне помолиться в нем?.. Падаю на колени перед новопоставленным распятием. «Боже, очисти мя грешнаго, яко николиже сотворих благое пред Тобою, но избави мя от лукаваго, и да будет во мне воля Твоя… Господи, укрепи, вразуми! Что я могу сделать один против этой бездушной машины? Почему моя рука не поднимается хотя бы вставить палку в ее колесо? Я трус? Я еще надеюсь вернуться на свое место – место винтика в ее механизме? Я не решаюсь бесповоротно разрушить свою жизнь? Страшусь подтвердить свое отступничество, подставить лоб под клеймо предателя?.. Что есть предательство? Где граница между сохранением верности и соучастием в мерзости? Разве голос совести, не дающий переступить эту границу, не есть голос истины – истины, которая превыше всех неправедных судов, всех черных ярлыков и рабских клейм? Истины, которая, по слову Христа, одна лишь делает нас свободными?..»

Вздрагиваю, почувствовав чью-то руку на своем плече. Оборачиваюсь. Иван Николаевич. Сидит рядом со мной на корточках, трогает за плечо:

– Простите, отец Глеб. Я звал – вы не слышали… Я не один. С вами хотят поговорить, – он показывает рукой на двери в храм. Двери открываются шире, и входят несколько человек – четверо мужчин, две женщины. Их лица мне знакомы, но по именам никого не знаю. С одной из женщин я когда-то беседовал. Это мама Эрика – неунывающего, смешливого мальчишки. Расспрашивала меня, где ближайшая армянская церковь. Автоматически замечаю, что ни один из входящих не осеняет себя крестом, все только щурятся от яркого света и вертят головами, оглядывая храм. Потом в дверях появляется долговязая фигура Лёньки. Он один торопливо, словно стесняясь, крестится за спинами взрослых. За последние дни Лёнька еще больше похудел и ссутулился. Скулы обтянулись кожей. Но глаза смотрят с прежней дерзостью.

Встаю с колен, делаю несколько шагов навстречу вошедшим. Первым ко мне подходит мужчина с перебитым, сплющенным носом, странно сочетающимся с его длинными волосами, собранными сзади в хвост. Протягивает руку:

– Слава.

– Глеб. – Я едва могу обхватить пальцами его широкую ладонь, похожую на зачерствевший каравай.

– Я отец этого фитиля. – Слава поворачивается к Лёньке, грубовато берет его за шею и подтаскивает вперед. – И с нами все тоже родители, – обводит он рукой вошедших. – Вроде как родительский комитет…

– Ух ты, богатенько! – раздается негромкий голос от двери. Вероника входит в храм, так же, как другие, щурится на яркие лампы и меряет взглядом иконостас: – Как тут всё теперь… Пожалуй, если бы эти деньги были на хоспис потрачены, то мы бы еще полгодика продержались. А то и годик… Простите, отец Глеб, странно это все…

Вероника подходит и встает рядом с Иваном Николаевичем. Родителей ее слова заставляют еще раз оглядеть храм. Некоторые согласно кивают – да, правда, странно.

– Мы хотели вас спросить, – продолжает Слава, – можно ли ждать помощи от вашего церковного начальника, который сегодня приезжал? Я про то, что хосписы закрывают…

– Нет, – говорю я, подняв на него глаза. – Помощи не будет.

– Ясно, – кивает он. – Ясно… Вы, наверное, в курсе… Нам, то есть всем родителям, бумажки раздали и по мейлу написали, что хоспис закрывается – вроде как на реконструкцию, и надо детей забрать в трехдневный срок. Но мы понимаем, что это навсегда. И решили – подчиняться не будем. И в наш родительский чат написали – кто хочет, пусть присоединяется. Мы отсюда не уйдем, все соберемся и будем тут. Посмотрим, что они сделают…

– И вы можете нам помочь, святой… святой отец! – это вступает мама Эрика. – Нужно, чтобы как можно больше людей узнали про нас. А Ника сказала, что вы в этом разбираетесь – как поднять волну в прессе, в интернете…

Я перевожу взгляд на Веронику, на Ивана Николаевича. Они смотрят на меня: Иван Николаевич – с надеждой, Вероника – с вызовом. И снова, как во время разговора в беседке, веет от них каким-то необъяснимым живительным теплом, словно я выбрался из ледяного склепа на солнечную поляну.

– Да, – говорю я, повернувшись к родителям. – Да, я смогу помочь… Уже написано обращение – протест против закрытия хосписов. Сейчас я вам отдам его, и вы соберете подписи родителей. Возможно, кто-то из наших сотрудников тоже подпишет, – я поворачиваюсь к Веронике. – А потом разместим это обращение там, где его наверняка заметят. Еще – разошлем письма журналистам. В корпункты иностранных изданий сможем написать на разных языках. Назначим время и обратимся к прессе прямо отсюда, от дверей хосписа…

– Разгонят, – качает головой мужчина в потертой кожаной куртке.

– Может, и разгонят, – оглядывается на него Лёнькин отец. – А может, и не смогут. – Он роняет слова медленно, по одному, заполняя паузы сопением сломанного носа.

Выхожу из храма вслед за родителями – хочу найти Якова Романовича и поговорить с ним. Почему-то мне кажется, он не из тех, кто безропотно примет закрытие хосписа… Хотя уведомление родителям кто-то ведь разослал, и, наверное, – с его ведома…

В коридоре останавливаюсь – вижу, что Иван Николаевич ждет меня. Несколько секунд мы смотрим вслед Веронике, уходящей вместе с родителями. Она оборачивается и улыбается нам очень быстрой, но все же теплой, ободряющей улыбкой. А улыбнувшись, решительно сжимает губы, хмурит брови и вскидывает кулачок в приветственном жесте повстанцев – «Рот фронт!». Я знаю, что в кулачке у нее зажата флешка с текстом нашего обращения. Вероника распечатает его в ординаторской и отдаст родителям для сбора подписей…

– Отец Глеб, вы все же решились поставить наше обращение на сайт Патриархии?

– Нет, – качаю я головой. – Я не буду этого делать… Да, я сам попросил вас написать его и был уверен, что решусь на его скандальную публикацию, но… Иван Николаевич… Это неправильно. Это – из разряда их методов. А мы не должны пачкаться такими вещами… Знаете, сегодня меня дважды что-то подталкивало к этому шагу и дважды что-то останавливало. И я чувствовал эту борьбу не только в себе, но и где-то вовне – как борьбу за меня… Нет, так нельзя! Даже самая благая цель не должна достигаться подлыми методами. Иначе она перестанет быть благой. Хотя вроде бы это глупо – честно драться с бесчестными. Это же заведомое поражение! Но и начать драться по их правилам – тоже поражение, и даже худшее, потому что станешь одним из них. А проиграв честно, все-таки останешься собой…

Иван Николаевич слушает, опустив глаза, согласно кивает. И, помолчав, грустно говорит:

– Значит, у добра нет надежды, нет выбора? Стать частью зла или погибнуть – это ведь не выбор, это тупик… Понятно, что убивать нехорошо, тем более – ударом в спину. И конечно, вы правы, не желая пачкаться бесчестными методами. Правы – для себя лично. Но вот, предположим, за вами идут люди, которые хотят победить зло. А вы ведете их в бой со связанными руками, ведете на верную смерть, по сути – на самоубийство… И точно так же Бог – чего Он хочет от нас? Мы – Его армия, призванная сражаться со злом? Или мы – жертвенные овцы, гонимые на убой?.. Каков мудрый план верховного командования – послать нас на войну без единого патрона? С картонными мечами? С паническим страхом замараться кровью врагов?.. Армия добра – разве это не оксюморон, не бессмыслица?

– Иван Николаевич, – я жестом останавливаю его. – Это невероятно важный разговор. Но его нельзя вести на ходу, в коридоре. Мне кажется, у меня есть ответы на эти вопросы. И мы обязательно вернемся к ним. Тем более я сам их затронул. А наше обращение… Я смогу сделать так, чтобы оно прозвучало. Есть независимые сайты, есть издания, не до конца подмятые властями. А главное – теперь слова будут подкрепляться действиями…

– Вы имеете в виду этот родительский бунт? – Иван Николаевич внимательно смотрит на меня. – А что, если он не будет мирным и бескровным? Такое ведь возможно, правда? Вы, наверное, и сами чувствуете нарастающее ожесточение. И тогда… На что можно пойти для защиты этих детей? Что делать, когда их силой начнут выволакивать и выбрасывать отсюда?.. Вот лично вы – что будете делать? Помогут ли вам определиться те ответы, которые у вас, как вы говорите, есть? – Иван Николаевич замолкает, в который раз нервно поправляет сползающие очки. – Очень, очень на это надеюсь, отец Глеб. Потому что эти ответы будут нужны не только вам. Мне – так уж точно!..

Он, не прощаясь, поворачивается и идет к главной лестнице. Снова отмечаю его привычку ходить по-арестантски – ссутулившись и заложив руки за спину.

Главврача в хосписе нет – уехал, никому ничего не сказав.

Спускаюсь от его кабинета по боковой лестнице. Она перетекает в нижний коридор рядом со странным помещением, сплошь утыканным колоннами разной формы – гладкими, ребристыми, витыми. Для чего оно служило хозяину черного замка – неясно. Похоже, здесь был зал для ритуалов их тайного общества. Руководство хосписа тоже не смогло додуматься, как использовать эту нелепую колоннаду, и превратило ее в склад сломанных кроватей, списанной аппаратуры, старых шкафов… Зато дети сразу поняли, что лучшего места для игры в прятки не найти. Вот и сейчас из колоннады звучат детские голоса… Но звучат как-то странно – сначала негромко переговариваются, потом замолкают, и один голос начинает твердить: «Стабат матер долороза юкста круцем лакримоза…» Опять тихий разговор, и опять четкое: «Стабат матер долороза…» Я в замешательстве останавливаюсь. Это латынь. В голове мелькает дикая мысль: ксендз Марек готовит детей к мессе? Но тут я вижу Марека, стоящего за ближайшей колонной. Он прижимается к ней спиной, глядит куда-то вверх и слушает детские голоса. На его румяном лице застыло выражение, будто он вот-вот опять расплачется. Заметив меня, ксендз прикладывает палец к губам.

Я тихо подхожу и встаю рядом, шепотом спрашиваю:

– Что здесь такое?

Марек жестом предлагает мне выглянуть из-за колонны, и я вижу, что дети стоят кружком, а Зося тычет всех в грудь и чеканит:

– Стабат-матер-долороза-юкста-круцем-лакримоза-дум-пендэбат-филиус…

На последнем слове она толкает кого-то из детей сильнее, и тот выходит из круга… Господи! Да они просто собрались играть в прятки и выбирают, кому водить.

Марек растроганно шепчет:

– Заправде, падре… Никогда ешче я не слышал лучшего исполнения «Стабат Матер»!

11 апреля. Лазарева суббота

Семен

Мое лицо торчит в зеркале меж двух коньячных бутылок, будто зажатое в гильотине. Зеркало – за стойкой бара. А бар – в двадцати минутах ходьбы от хосписа. Довольно убогое заведение, зато близко. Я бываю тут часто и сижу всегда у этого края стойки. Меня здесь знают, но смотрят недобро. Может, как-то до них дошло, что я врач из хосписа? А я не раз замечал, что люди, узнав о месте моей работы, начинают сторониться меня, будто я могу заразить их бедой, как вирусами. Или просто физиономия у меня всегда мрачная – вот как сейчас… Пялюсь на себя в зеркало, смотрю себе в глаза: ну что, брат, ты вправду попался или только придумал, что выхода нет?.. Погоди, не отворачивайся, давай разберемся. Что тебя душит?.. Да ведь, по сути, нет ничего. Пустота. Разве может молчание давить, как бетонная плита? Разве могут презрительные взгляды резать до крови?.. Ч… подери! Вчера приехал на новой машине. Вылез из нее, а Ника как раз выруливала со стоянки. Как она посмотрела и на меня, и на машину! Как скривила губы в ехидной улыбке! И на своем ржавом тарантасе протарахтела мимо с таким видом, что, встань я на дороге, спокойно переехала бы, словно какой-нибудь ком грязи… Ну да, ком грязи – вот кто я для нее. А со мной только что викарий Святейшего беседовал, и, по существу, предложил стать личным врачом Владыки, и даже дал пароль от его медкарты, а это, между прочим, секретная информация, можно сказать – гостайна!..

Зеркало за стойкой кривое, волнистое. Стоит пошевелиться, и лицо вытягивается, превращается в козью морду… Ненавижу бары! Ненавижу эти кучки офисного планктона за столиками – тупо гогочущего или трындящего про бизнес. Ненавижу этих угрюмых кавказцев – кажется, только и высматривающих, кого бы прирезать. Ненавижу наглых девиц, сканирующих взглядами. А больше всего ненавижу неприкаянных уродов вроде меня, будто нарочно выставляющих напоказ срам своего одиночества, уродов, которым даже нажраться не с кем…

Ну так что? Что делать с этой пустотой? Как она могла поглотить мою жизнь, которую я считал такой успешной, такой состоявшейся? А теперь эта жизнь зависит от каких-то взглядов и ухмылок. Никогда и ни у кого не был в кабале. Без сомнений бросал и уходил, если что-то не складывалось. Уходил от таких баб, от таких королев и принцесс, перед которыми другие мужики ползали бы на коленях. А теперь… С дрожью, с колотящимся сердцем жду ночи, чтобы увидеть щуплую фигурку, скрюченную болью на кушетке. И чтобы в сотый раз со всей безысходностью понять, что вот этот червячок, этот вздрагивающий эмбрион, такой беззащитный и такой недоступный, неподвластный мне, – единственное, чего я по-настоящему хочу. Смотрю на пальцы-прутики, вцепившиеся в край кушетки, смотрю на поджатые ноги в дурацких резиновых сабо (уверен, она их нарочно не снимает, чтобы лишний раз показать: она ничего и никогда не снимет передо мной), смотрю на мокрые от слез ресницы, на рот, растянутый в страдальческой антиулыбке… Смотрю и не представляю – как мне жить с этим дальше? Ненавидеть ее? Презирать себя? Вколоть ей снотворного и изнасиловать? А что потом? Опять собрать для себя гремучую быстродействующую смесь и на этот раз довести дело до конца, потому что все равно мне не выжить в ее ненависти, как в смертельной радиации… Хотя почему должен быть только такой исход? Ведь можно сделать так, что она ничего не заметит. Если все продумать, правильно рассчитать дозу снотворного, тихонько, аккуратно сделать укол, пока она не пришла в себя. И она просто захочет спать, вынырнув из боли, просто уснет на той же кушетке – крепко-крепко. И если быть с ней осторожным и нежным… О, еще бы я не был с ней нежным!.. Ночью мы одни в терминальном… Да ты что, урод в зеркале, совсем охренел! Как смеешь даже представлять такое?.. Ох, уж представлять-то смею. Сколько раз представлял!.. Но только не будет больше наших ночных смен в терминальном, потому что самого хосписа не будет. Еще две-три ночи – и все…

Существо, обтянутое черной лайкрой, уже давно сидит слева от меня, поглядывает, семафорит накладными ресницами. Ну чего тебе? Хочешь, чтобы угостил? А ты мне что за это? А если я наряжу тебя в медицинскую робу и усыплю?.. Существо испуганно спрыгивает с табуретки и утекает, как черная ртуть, нервно поправляя короткую лайкру на ягодицах.

Допиваю четвертый двойной… Ненавижу идиотские барные цены! Вот равнодушный лысый детина плеснул мне в стакан, и коньяк сразу стал втрое дороже. За что?.. Но пить у себя в кабинете еще противнее, и одиночество там острее…

Боже, во что я превратился! Во что она меня превратила! Раньше я верил в себя, упорно искал оружие против этой сволочи – боли… Почему все перечеркнуло ее появление? Потому что ее способность помогать оказалась несравнима с моей, и вообще оказалась другой – абсурдно невероятной? Или потому, что она так отчаянно, словно в укор мне, рвала себя на куски и даже мысли не допускала, что для нее может быть какая-то другая жизнь? Когда, отключившись от чужой боли, она медленно, с трудом приходила в себя, казалось, она вот-вот расплачется. И как бы я был благодарен ей за эти откровенные слезы! Как обнимал бы ее и утешал… Но нет, она никогда не плакала при мне. А те слезы, которые текли, когда она помогала, были просто непроизвольными слезами боли… А вот я готов был зареветь. Но зареветь не от сочувствия к ней, а от того, что мне нет и не будет места в ее жизни – никогда!.. Как смеет она так бездарно распоряжаться своим даром! Кто-то должен остановить это саморазрушение. По крайней мере, вытащить ее из нищеты, дать ей жизнь, которой она достойна, заботиться и беречь, чтобы ее дар еще долго мог облегчать чьи-то страдания… Я! Я мог бы стать для нее таким человеком, если бы сам все не загубил, не угробил своей жадностью, не изгадил то, что между нами было, – пусть обидное и мучительное для меня, но все-таки что-то было!.. И вот теперь – всё, приехали!.. Ловлю себя на том, что перестал смотреть детям в глаза… Помогать, спасать, избавлять? Все стало бессмысленно. На всё теперь насрать, как любит говорить наш брутальный главврач… Насрать даже на то, что Ника может теперь настучать на меня как на взяточника… Хотя нет, не настучит. Слишком гордая…

Бармен ставит бутылку на полку, заполняя коньячный ряд. Мрачному уроду больше нет места в зеркале…

Ну вот что, мужик, хорош сопли распускать! Еще можно все исправить. В конце концов, у меня есть что сказать ей, есть что предложить. Надежды на примирение, конечно, мало. Но даже такая упертая и спесивая, как Ника, должна понять, что сейчас лучший выход – по-прежнему работать вместе. Тем более я так удачно выхлопотал для нее место в новом штате. А что уж там между нами было и что будет – жизнь расставит. Сейчас вернусь в хоспис, вызову ее к себе и все скажу…

Костамо развалился на диване в моем кабинете. И без того узкая комнатка, перегороженная его тушей, кажется совсем крошечной, как арестантский карцер. Костамо краснее обычного. Смотрю на него и думаю, что в русском языке больше всего синонимов к слову «пьяный», но хмельному Костамо подходит странное нерусское слово «подшофе». То есть пьяным я его ни разу не видел, хотя квасили мы с ним не раз. Даже не представляю, сколько нужно влить в это тело, чтобы его по-настоящему развезло.

– Прячусь тут у тебя. – Густой бас главврача подошел бы трагику из старомодного театра. – Прячусь, как последний трус. А что мне им сказать? Послезавтра тут никого не должно быть. Койки, оборудование – всё выкинут на хер. Столы-стулья начнут завозить для нового учреждения… Ты-то уж присмотрел себе кабинет попросторней? А, господин главный консультант? Лаборатория экспериментальной анестезиологии – звучит-то как!.. И ассистенток ты себе подобрал что надо – прямо хоть на конкурс «Мисс хоспис»!.. Слушай, а то давай свой кабинет тебе уступлю. Мне тут, честно, противно оставаться!..

Я молча прохожу к своему столу, беру из тумбы початую бутылку бренди и два серебряных стаканчика.

– Опять ты со своими наперстками, – морщится главврач, но все же глотает бренди и тут же подставляет стаканчик под вторую порцию. – Только вот с одной ассистенткой ты промахнулся, Семен Савелич. Змею на груди пригрел!

– Ты это про кого? – Я ставлю на стол свой невыпитый стаканчик.

– Да про нее же, про твою расчудесную Веронику. Ты в курсе ультиматума, с которым она бегает по клинике и подбивает всех подписывать?

– Ультиматума? Какого ультиматума? Что там?

– Там всякие гневные словеса про подлость властей, закрывающих хосписы. А в конце угроза: не уйдем отсюда, делайте что хотите!

– Кто не уйдет?

– Да все – родители, дети, персонал. – Главврач сопит, злобно смотрит исподлобья, будто это я зачинщик бунта.

– И много таких – протестантов?

– А я почем знаю! Мне сказали, есть какой-то родительский комитет, где верховодит папаша этого бандита – Лёньки. А среди наших заводила – она, твоя Вероника…

Я молчу, пытаюсь осмыслить этот неожиданный поворот… Впрочем, почему неожиданный? Это ведь так на нее похоже! Ника обязательно должна была выкинуть что-нибудь этакое.

– Ох, да провались оно все! – Костамо грузно встает с дивана, нависает надо мной, над столом, над всем кабинетом. – Противно!

– Что противно?

– Да все вообще! – Он легонько бьет кулаком по столу, но для Якова Романовича «легонько» – это так, что трещит столешница и опрокидывается моя стопка с бренди. – Все противно! Бунт этот противен. И причина его противна. И людям в глаза смотреть противно… А разве не противно, что всех выгоняют, но по особому распоряжению оставляют одного министерского сынка Алешу, сразу перетаскивая его наверх, в терминальное, чтоб никто не слышал его криков в нашем новом, дивном, сраном Центре паллиативной помощи?!

Еще один удар багрового кулака по столу заставляет подпрыгнуть бутылку, и я убираю ее от греха обратно в тумбу. Но главврач разворачивается, как линкор в тесной гавани, и выходит из кабинета, на прощание «легонько» хлопнув дверью так, что форточка в окне распахивается и в комнату влетает визг автомобильной сигнализации. Не сразу понимаю, что это визжит моя новая тачка…

Ника стоит перед моей вопящей машиной, смотрит насмешливо.

Жму кнопку на ключе, визг смолкает.

– Хорошая у тебя сигнализация. Я только чуть-чуть пнула. – Она тычет в бампер носком ботинка. – Вот тут легонько пнула, и столько шума!.. Только не пойму, зачем тебе такая громадная машина, прямо великанская. Разве ты великан?..

Слушаю и не верю ушам – кажется, она говорит без обычной ненависти, хотя и с издевкой. Это за что ж мне сегодня такая милость?

– Извини, что вытащила тебя сюда таким макаром. Просто не хотелось, чтобы лишний раз видели, как я шастаю к тебе в кабинет. – Ника обходит машину и становится передо мной. – Мне в отделе кадров сообщили, что всех сестер выгоняют. Даже Дину. А я вот со следующей недели остаюсь под твоим руководством. Или, как они сказали, перехожу в твое распоряжение… Благодарю покорно, господин великан! – Она отвешивает издевательский поклон. – Но должна известить, что ты не будешь мной распоряжаться… Молчи, дай договорить! – Она вскидывает руку, не давая мне объясниться, и резко меняет тон: – Вообще не понимаю, зачем столько времени терпела тебя. Но теперь – все. Спасибо, до свидания!

Она резко поворачивается, чтобы уйти, но останавливается и, не глядя на меня, добавляет:

– Да, вот еще что. Сегодня я дежурю в терминальном. Но ты мне больше не нужен. Так что даже не суйся туда. А если вздумаешь…

– А если вздумаю, то что? – Я хватаю ее за руку выше локтя.

Ника медленно поворачивает голову, смотрит мне в лицо. Она не пытается вырваться.

– Если вздумаешь, – тихо говорит она, – придется рассказать тебе, какой ты на самом деле карлик и пигмей. А то ты, похоже, не знаешь.

Чувствую, как сердце колотится все сильней, уже у самого горла, щеки и виски жжет как огнем. Борюсь с искушением влепить Нике затрещину, даже прячу за спину правую руку. Но левой продолжаю сжимать ее плечо все крепче, уже изо всех сил.

Ника смотрит мне в глаза, ее губы кривятся в усмешке.

– Ты что, хочешь сделать мне больно? Мне сделать больно? Это забавно!..

Я не разжимаю пальцы. Вижу, как ее глаза становятся бездонно-черными от злости. Или все-таки – от расширившихся зрачков? Сейчас она ударит меня. Пусть бьет. Не вижу, а скорее чувствую, как она замахивается ногой. Но бьет не меня, а лупит каблуком в дверцу машины, и та снова начинает истошно орать. От неожиданности я ослабляю хватку. Ника, дернув плечом, высвобождается и уходит. А я тупо смотрю ей в спину и опять вспоминаю казарменный лексикон Костамо – на этот раз его милое выраженьице «обосрали – обтекай!».

Иду к хоспису. Но не по дорожке, а через еловую чащу – не хочу, чтобы меня сейчас кто-нибудь видел. Оказывается, в чаще кем-то протоптаны путаные тропинки, какие бывают в грибных лесах.

В голове пусто и гулко. Почему-то лишь теперь чувствую, что прилично пьян. Даже не подшофе, а просто пьяный.

Уже сумерки. В ельнике – мрачно, темно. Карабкаюсь по косогору, хватаясь за еловые стволы. Вдруг понимаю, что задыхаюсь – то ли от усталости, то ли от подкатывающей тошноты. Со всех сторон торчат пики отмерших веток – того и гляди насадишь на них глаз… Ах ты, зараза, щеку все-таки разодрал! Трогаю царапину и смотрю на испачканные кровью пальцы. Кровь кажется черной… Приходит в голову странная мысль: а что, если я пройду сквозь эту чащу и выйду в совсем другую жизнь, где все будет по-другому, где все исправится, где маленькая, как подросток, очень сильная и очень красивая женщина будет ждать меня и тревожиться – не заплутал ли я в паутине тропинок? Не поранился ли хищными ветками? Не утащен ли в чащу кикиморами? И пусть я выйду из этого леса маленьким мальчиком, а она будет моей мамой – вот глупая фантазия – и будет беззлобно ругать меня и вытирать мою расцарапанную щеку мокрой марлей, а потом мазать йодом и дуть на царапину быстрыми, нежными дуновениями… Господи, сделай так! А то я уже дошел до того, что убить ее хочу!..

Одолев косогор, останавливаюсь, перевожу дыхание. Впереди между деревьями чернеет стена хосписа. Не понимаю, с какого бока я вышел к нему, где вообще оказался? Кажется, карабкался по косогору целый день и вот совсем выбился из сил. Сажусь на землю возле елового ствола, приваливаюсь к нему спиной. Чувствую под затылком острый сучок. Нарочно давлю и давлю на него головой, хочу пригвоздиться к этому сучку, к этой елке… Мне отсюда некуда идти.

Поднимаю глаза и вижу в просвете между елками золотую маковку и крест над башней черного замка. Крест светится, розовый от заката. Вспоминаю, что маковку и крест начистили к приезду Его Святейшества – специальный верхолаз приезжал… Как будто Его Святейшеству больше делать нечего, как смотреть, начищена ли маковка!..

Господи, где ты?.. Сегодня в баре я смотрел в зеркало на свою унылую рожу, и мне вдруг показалось, что где-то за зеркалом – ты. Такие зеркала есть в комнатах для допросов – с одной стороны прозрачные, с другой – нет. Прокуроры и дознаватели смотрят через них на преступников из другой комнаты. Вот и ты так – смотришь на меня, а сам не показываешься. Но давай уже, приходи! Я во всем сознаюсь – только выслушай! Потому что сейчас речь идет о жизни и смерти. И не только моей…

Сейчас… Погоди… Только пережду эту проклятую дурноту… Пить хочется смертельно! Жаль, снега не осталось даже тут, под елками. Я бы хоть грязного снега пожевал…

Господи, вся хрень в том… Я не понимаю, чего ты хочешь… Священник говорил про совесть, что это и есть твоя подсказка… Но что такое совесть? Моя оказалась подколодной змеей. Сколько лет я жил, не чувствуя ни одного ее укола. Считал, что мне не в чем себя упрекнуть. Пришел в этот хоспис по доброй воле, хотя понимал, что бессмысленно так пластаться из-за умирающих детей. Но все равно пахал день и ночь как проклятый… Ну да, бывало, брал деньги, но и помогал ведь как никто! И рисковал страшно! Варил свое зелье из наркоты наперекор всем схемам и протоколам. Узнай кто, меня бы вышвырнули из медицины с волчьим билетом! Но я хотел схватить боль за горло. Ночами тайком колдовал над пробирками, запершись в провизорской, – как алхимик, прячущийся от инквизиторов. Половину детей сделал подопытными и, казалось, находил ключи к каждому из них. Как мозаику, собирал «портреты» их болей – таких разных, таких коварных, и все лучше купировал приступы, продлевал ремиссии. Ты посмотри на цифры смертности в моем хосписе – в два раза ниже, чем везде!.. И вдруг эта твоя гадюка-совесть выскочила и вцепилась насмерть. И все началось с Ники! Без нее я жил себе и жил. И тут – она! Влезла в мою жизнь и, как ядом, отравила меня завистью, ревностью, обидой. Главное – специально бесила, дразнила, распаляла, доводила до какой-то постыдной, безумной похоти, которой я раньше не знал! А теперь унижает и топчет, как последнюю мразь, стоило мне оступиться… Но ведь не будь ее, не было бы и этих грязных денег – разве не так?.. Господи, так кого и зачем ты подослал ко мне? Ты хотел через нее показать – кто я на самом деле? Ладно, показал. Я – говно. Сижу вот под елкой и обтекаю. Но тебе мало моего раскаяния. Ты решил добить меня и сделал так, что меня раздирает от невозможности быть с ней – с этой злой, холодной, заносчивой стервой!

А ну, скажи откровенно: ты, вообще, что хочешь исправить в нашем мире с помощью совести? Ты хоть понимаешь своей мудрой головой, что это чистое издевательство? Вот смотри. Двадцать веков назад ты решил встряхнуть нашу совесть. Стал одним из нас. Точнее таким, каким должен быть каждый из нас. Стал воплощенной совестью. А люди предали и убили тебя. И даже не поняли, что вся эта твоя Голгофа… Все это был такой показательный «ай-яй-яй» для всего мира, такой горький укор – мол, что ж вы, люди, за твари такие! Одумайтесь, усовеститесь, а то поздно будет! И что? Чего ты этим «ай-яй-яй» добился? Разве не стали следующие двадцать веков самыми жуткими, кровавыми и бессовестными за все времена?..

Крак! Сухой еловый штырь у меня под головой ломается. Как я ни давил на него, мой череп оказался прочнее мертвой деревяшки… Значит, отменяется странное самоубийство главного анестезиолога, насадившего себя на сучок… Ты хоть этому-то рад, а, господин прокурор? Или тебе все равно – одним мазуриком больше, одним меньше… Ладно, прости. Я вроде где-то читал, что ты печешься о спасении каждого…

Ну так вот, если вдруг ты спросишь меня, что делать со всем этим дерьмом, включая мое, то я отвечу. Но в моем ответе не будет ничего нового для тебя. Давай вспомним – за что именно тебя убили двадцать веков назад. Да за то, что ты не был похож на Бога – такого, к какому привык твой избранный народец, – безжалостного, карающего Бога. А ты что-то бормотал про любовь к врагам, про подставленные щеки, звал за собой на крест, а через него – в небесное царство… Но вот через две тысячи лет остался тот же вопрос. Ладно, давай подставим щеки врагам, давай пойдем на кресты… Но с этим-то миром что делать, Господи? Тебе не обидно будет отдать его на растерзание моральным уродам?.. Пойми же ты, наконец: людям не нужен страдающий, бессильный бог, неспособный предложить ничего, кроме утопии самоуправления одной лишь любовью к ближнему. Раскрой глаза, взгляни на нас трезво. Где она – любовь? И кто они – ближние?.. Да вот посмотри хотя бы на меня. Гожусь я для твоей утопии или нет? Ты призывал: делай другим лишь то, чего желаешь себе. Ха! А если я желаю убить себя – так я себе противен?.. Короче, Господи, игры с совестью – театр абсурда. Попробовал – не получилось – хватит! Это твое «царство истины» никогда не наступит, если ты не образумишься! Давай уже возвращайся нормальным Богом – судьей, палачом, карателем, гражданином начальником, перед которым обделаются все бессовестные… Или ты думаешь, я не понимаю, что первым попаду под трибунал, а там – и в адские жернова? Еще как понимаю! Туда мне и дорога!.. Только один вопрос, одно последнее слово… Разве в том, что я такой, нет твоей вины? Ведь если я и впрямь сделан по твоему образу и подобию, то что же выходит? Либо я у тебя так плохо получился, либо, уж прости, сам ты настолько нехорош… Но к ч…! Не буду оправдываться, не буду юлить перед тобой на твоем Страшном суде – клянусь, Господи! Падла буду!.. Так что – давай! Разбей зеркало, в которое мы пялимся на свои бесстыжие рожи. Покажись в огне и ужасе, яви мышцу свою, жги, топи, круши, не жалей – как ты делал уже не раз!.. Или, может быть, ты уже начал?.. Но при чем тут дети?..

…Крест над крышей хосписа все еще светится… Трудно поднять на него глаза – лоб как будто сползает на веки горячим тестом. Сколько я выпил сегодня? В баре – пол-литра, не меньше. Да и до этого прилично накатил у себя в кабинете… Но все равно хмель как-то слишком медленно и тяжко выходит…

Замечаю на крыше, под крестом, какое-то движение. Лёнька, что ли, опять?.. Да нет, не Лёнька. Кто-то в длинной белой рубахе. Волосы совсем светлые, даже как будто светятся в сумерках. И пострижен странно – под горшок… Кто же это из детей? Да нет у нас таких! Лунатик? Откуда? Чердаки заколочены, пожарные лестницы срезаны наполовину… Вот идет по самому краю, задрав голову вверх, глядя в небо! Господи, да что же это? До чего я допился-то?.. До ангелов?!

Лунатик в белой рубахе огибает башенку с крестом, исчезает из виду. Через пару секунд до меня доносится звон колокола – дэнн! дэнн! дэнн!.. Удары редкие, с интервалом в несколько секунд… Я знаю, что колокол на крыше и правда есть. Только мне его отсюда не видно… Так что же? Может, отец Глеб нашел звонаря? Или Святейший прислал?.. Бред!.. Дэнн! Дэнн!.. Фух, надо просто отоспаться! Скорей, скорей – к себе, на диван! Закроюсь, телефон выключу. Или в машине поспать? Ну нет! Я не бомж какой-нибудь!.. Слышишь, Ника? Я не бомж! И не пигмей! И пропади ты пропадом со своей совестью, со своей святостью, со своим долбаным даром! Вали на хер из моей жизни!.. Дэнн! Дэнн!..

Дэнн… Дэнн… Они что – спятили там со своим звонарем?.. Или это телефон? Дэнн… Телефон валяется на полу возле дивана… Дэнн… Нет, телефон выключен… Сколько я проспал? Смотрю на часы. Полпервого. Голова чугунная, затылок – как в тисках… Дэнн… Но все-таки откуда этот звон? Надо пойти спросить у охраны – что за херня? Вспоминаю, что у нас назревает акция протеста. Может, это повстанцы устроили набат? Ну вот опять – дэнн… Тянусь с дивана к столу, включаю лампу. Сбрасываю с себя жаркий плед… Тьфу ты! Да я – голый. Даже не помню, как вчера разделся догола. Зачем?.. Дэнн…

Одежда ворохом валяется на полу. Брюки, пальто, даже рубашка – все грязное – в земле, в налипшей хвое. Особенно хороши ботинки, в них будто навоз месили. Это я в таком виде перся через главный вход?! Дэнн… Ладно, сейчас разберемся с этим звоном… У меня здесь все есть – белье, чистая одежда. Но домой не поеду – за руль мне сейчас нельзя… Одеваюсь в робу… Дэнн…

Охранники сменились в полночь. Так что эти меня не видели… Но по смене наверняка доложили – как я был хорош… Да ладно, плевать! Дэнн…

Спускаюсь в нижний вестибюль. В стеклянной будке – новенький, парень лет двадцати. Не видел его раньше. Колокол здесь слышно так же отчетливо – дэнн… дэнн…

– Добрый вечер, эээ, Василий, – читаю его имя на бейдже. – Кто-то уже выяснял, откуда этот звон?

Смотрит тупо, не понимает.

– Я говорю: кто и зачем звонит в колокол?

– В какой колокол?

– Ты что, не слышишь?.. Да вот же!.. И вот опять!..

– Где? – он крутит головой, будто хочет найти источник звона в вестибюле.

– Так… Ты один дежуришь?

– Нет, с напарником. Он там, в дежурке. – Глухой Василий смотрит подозрительно.

Спиной чувствую, как он пялится на меня, пока я иду к двери в их дежурку. Там его напарник рассупонивается – собирается прилечь на топчан. Этого я знаю. Тоже молодой, но вроде не такой тормознутый. Только имя его забыл, а куртку с бейджем он уже снял.

– Ээ, слушайте, почему звонят в колокол? Кто разрешил? Сейчас ночь!

– В колокол? А где?

– Да у нас же! На крыше!

– Как это?.. Я вроде не… Давайте выйдем на улицу.

– Да на кой ч… на улицу! И здесь прекрасно слышно – вот… вот!..

– Ну все-таки давайте…

Мы выходим из дежурки и плетемся на улицу. Охранник тупо смотрит вверх, на рябую луну, срезанную краем крыши.

Дэнн… Дэнн…

– Ну! И кто там звонит?

– Где?

Да что за хрень! Нашу охрану набирают через общество глухих?!

Вбегаю обратно в хоспис… Здесь ли священник? Уж он-то в курсе. Хотя ушел, конечно, – уже час ночи! Или спит в своей ризнице. Значит, разбужу – дело-то срочное.

Но священник идет мне навстречу по коридору.

– Отец Глеб!..

Останавливается, смотрит встревоженно.

– Отец Глеб, в чем дело?

– О чем вы, Семен Савельевич?

– Как о чем! Об этом колоколе. Там по вашему поручению звонят?

– Семен Савельевич, я не понимаю…

– Да колол же! Колокол!.. Вот опять!

– Я ничего не слышу.

– Как не слышите?! – я начинаю терять терпение.

– Не слышу никакого колокола, – спокойно повторяет священник. – Что с вашим лицом, Семен Савельевич?

– С лицом? – не понимаю теперь уже я. – А что с моим лицом?

– У вас щека поранена.

– Щека?.. Да при чем тут!.. За елку вчера зацепился. Давайте уже разберемся с этим звоном.

Отец Глеб качает головой:

– Семен Савельевич, я вправду не слышу никакого звона…

Дэнн… Дэнн…

– Да как же!.. Еще с вечера началось… Вы точно никого не посылали звонить?

– Семен Савельевич, я и не мог никого послать. Владыка вчера запретил звонить даже во время встречи…

Дэнн…

Чувствую, как в меня вползает страх, во всем теле начинается мелкая мерзкая дрожь.

– Так что же? Что это?..

– Я не знаю, Семен Савельевич, – холодно говорит священник. – Возможно, вы нездоровы.

Он уходит. Догнать его? Рассказать про ту странную фигуру, которая шла к колоколу?.. Ну нет! И так он думает, что я спятил…

А я спятил?..

Дэнн!..

Хватаюсь за телефон… Так… Женька… Женька… Как его фамилия? Давно не звонил… Психиатр. Знакомы еще с института… Так. Вот. Беликов Евгений… Хорошо хоть, не Белкин…

– Прости, что поздно… Это Зорин… Сеня…

Он с трудом вспоминает, кто я, отвечает сонно, зло:

– Ну? Кто?.. А, да… Ты сейчас, кажется, в хосписе работаешь, в этом… в детском… И что у вас стряслось?

– Не у нас. У меня! Похоже, галлюцинации…

– И какие?

– Вчера видел фигуру в белом на крыше. Потом начался звон, вроде как колокол, и не перестает…

– Так… Ты в запое?

– Нет… То есть… Каждый день, вообще-то. Но не вдрызг.

– Сейчас пьяный?

– Да нет уже.

– Абстиненция?..

– Ну как всегда. Колбасит, но и не особо, трясет только.

– Так… Во-первых – детоксикация… Есть знакомый нарколог?.. Я тебе сейчас телефон подгоню, скажешь – от меня. Звони ему утром. А потом пришлю тебе список препаратов – тех, что по моей части. Начнешь принимать, когда оклемаешься… Но ты, главное, не бзди. Бывает. И проходит. Первым делом – из запоя выйти. И вообще – лучше бы тормознуться, раз уже фигуры по крышам пошли… Лови контакт нарколога…

Дэнн…

Дверь в терминальное отделение стеклянная. Через нее виден узкий проход вдоль боксов и сестринский пост в дальнем конце. Но Ники там нет. Значит, она – в одном из боксов. Неужели решила подключаться в одиночку? Сумасшедшая! Сколько раз бывало, что даже я ее едва вытаскивал – с нашатырем, с криком в уши, с холодной водой в лицо!.. Вот дура-то!..

Дэнн…

Уже берусь за ручку двери, но вижу, что из дальнего бокса кто-то выбегает… Ника? Нет. В тусклом свете узнаю нашего уникума – придурковатого медбрата по кличке Саша-Паша. Голубое ночное освещение ему к лицу – просто гей-клуб, а не терминальное!.. Значит, Ника наврала про свое дежурство? Ах, тварь! Как она надо мной измывается!.. Господи! Приполз сюда, как побитый пес, хотел увидеть ее – может, в последний раз. Может, у меня этой ночью окончательно крышу сорвет или нажрусь до смерти!..

Дэнн… Дэнн…

Вижу, как Саша-Паша бегом возвращается в бокс. Наверное, там с кем-то плохо… Ладно. Зайду, раз уж приперся, посмотрю, что там. Надо же как-то отвлечься от этого звона. Прохожу к дальнему боксу, открываю дверь. Сразу вижу Нику. Она сидит на лежанке рядом с кроватью. Ноги опущены на пол – видно, пыталась встать. Сгорбилась, голову уронила на грудь. Саша-Паша стоит перед ней на коленях, тычет ей в нос пузырек с нашатырем…

Так вот ты какого напарника нашла себе, сука!..

На личике Саши-Паши – гримаса испуга. Понимаю, что он никак не может отключить Нику… Почему-то бросается в глаза, что Ника босая, упирается в пол кончиками пальцев, как балерина. Руками обхватила себя, вцепилась в робу под мышками.

Дэнн…

Кто из детей на кровати – понять не могу, вижу только, что лежит тихо, не корчится. Значит, Ника помогла. Значит, Ника все сделала. Святая Ника! Великая Ника! Самая добрая и храбрая тварь! Долбаный киборг-мутант!..

Шагаю в бокс, отталкиваю Сашу-Пашу так, что он валится на пол.

– Семен Савелич?.. Вы тут?.. Вы чего?..

– А ну, тихо! Я знаю, что с ней. Знаю, что делать.

Хватаю Нику за плечи, встряхиваю. Ее голова откидывается назад. Глаза закрыты, волосы растрепались, падают на лицо.

– Я знаю! Пара пощечин – и нормально, очухается!..

Бью ее ладонью по щеке. И сразу тыльной стороной – по другой. И еще раз – наотмашь! И кулаком! Опять трясу за плечи. Из ее носа выбегает струйка крови. Дэнн! Дэнн!..

Саша-Паша набрасывается сбоку с истошным визгом. Отшвыриваю его. Опять вцепляюсь в Нику…

Обжигает глаза, в носу и глотке взрывается атомная бомба.

– Ыыыыы!

Отваливаюсь от Ники. Сквозь красную пелену и дикую резь вижу, что Саша-Паша стоит надо мной с баллончиком в руке. Понимаю, что это – перцовый газ.

– Ыыы!.. Пидор сраный!.. Ыыы!..

– Еще?! – визжит он. – Еще тебе дать?!

Лежу навзничь, вцепившись в лицо. Слезы фонтанами бьют сквозь пальцы.

– Ыыы!.. Гадина такая… Тварь… Тварь…

Дэнн… Дэнн… Дэнн… Дэнн… Дэнн…

12 апреля. Вербное воскресенье

Мария

Ночью случилось чудо, точнее уже утром, когда рассвело – я вдруг крепко уснула. Просто в какой-то момент закрыла глаза, зудящие от бессонницы, и провалилась. И сразу увидела Алешу. Он сидел в своем любимом «изумрудном дворце» – на стволе старой ивы, нависшей над прудом, в уютном шатре из ветвей. Он был в белых бриджах и без рубашки – такой худенький, легкий и ловкий. Солнце играло на воде, сверкало бликами снизу, светило через ветви сверху, и Алеша был весь окутан светом и сам казался светящимся. Я шла к нему по дорожке от дома. А он не видел меня, увлеченный чем-то происходящим в пруду. А потом оглянулся и замахал мне рукой – скорее, скорее сюда! Но когда я была уже близко, приложил палец к губам, будто боялся кого-то спугнуть. Опершись о ствол ивы, я наклонилась над водой и увидела маленький белый город – прямо на песчаном дне, под шевелящимися веточками водорослей. Этот город не был игрушкой или макетом – в нем двигалась и суетилась маленькая жизнь, по улицам шли фигурки в пестрых одеждах, ехали всадники на крошечных лошадях, люди сидели на плоских крышах – кажется, что-то ели и беседовали. Город совсем не казался призрачным, утонувшим. Солнце ярко освещало его, наполняло жизнью, резными тенями обрамляло улицы и площади… В какой-то момент я испугалась, что кто-то из маленьких жителей посмотрит вверх, увидит нас с Алешей и, должно быть, испугается, поднимет панику, а мне совсем не хотелось, чтобы в этом чудесном городе началась паника. Но никто не обращал на нас внимания, и жизнь на белых улочках шла своим чередом… И я тихонько сказала Алеше:

– Алька, а знаешь, что это за город? Это – Иерусалим.

И он сразу закивал, заулыбался:

– Да, мама, я знаю, это Иерусалим, я сразу понял…

А потом он стал наклоняться к воде, и я испугалась, что он упадет туда, прямо на город. Но Алеша дотянулся до воды, сложил ладонь ковшиком, зачерпнул немного и приблизил к моему лицу. Вода прозрачным озерцом дрожала в складках его ладони. А я подставила под его руку свою, и поднесла этот двойной ковшик к губам, и стала пить, и услышала Алешин голос:

– Мама, не плачь, а то вода станет соленой.

– Ну что ты, что ты, совсем я не плачу! – И повернула к нему лицо, чтобы он увидел, что я и правда не плачу, а улыбаюсь от счастья. А потом я хотела губами собрать остатки воды и поцеловать его ладошку, но не успела – разбудил телефон.

Он тренькал долго, настойчиво – вот ведь неймется им и в воскресенье!.. Пришлось ответить. Оказалось, звонят из большой приемной – шеф вызывает меня к девяти тридцати. Но сон не отпускал – утешал, согревал, обещал что-то хорошее… Этот сон – лучшее, что было со мной за последние полгода.

Сижу в кабинете у шефа за приставным «тет-а-тетным» столом. Шеф – напротив, непривычно близко, обычно он – где-то та-ам, за необъятными просторами своего рабочего стола.

– Маша, ты где витаешь?..

– Сон не досмотрела – жалко…

– Что? Какой еще сон?

– Про сына… Вы назначили на девять тридцать. А сейчас одиннадцать.

– Ну извини, – шеф набычивается. – Б. Б. позвонил, дал поручение, пришлось срочно собирать народ, готовить данные… Видишь, я перед тобой отчитываюсь. А ты передо мной не хочешь отчитаться? Что с тобой происходит? Да-да, я все понимаю – сын. Но разве у тебя одной такое? У меня, между прочим, отец тоже при смерти – четвертая стадия…

– Тоже при смерти, – тихо повторяю я.

– Что «тоже»? При чем здесь «тоже»? – начинает юлить шеф, сообразив, что ляпнул бестактность, но сразу меняет тон: – Ладно, Маша, мы взрослые люди, понимаем, чем все может кончиться…

Господи, как же надоели эти его «Маша» и «ты»! Какая я ему «Маша»! И этот «народ», которым он обзывает подчиненных…

– Только вот неизвестно, – продолжает шеф, – чем все это кончится в широком смысле, то есть – для всех. И что от нас потребует ситуация… Слушай, честно говоря, смотрел на тебя и восхищался – как ты держалась! Как пахала по шестнадцать часов в сутки! Ну а сейчас – что с тобой?

– Здоровье подводит, – говорю я, глядя на реку за окном, на ползущие по мосту машинки.

– Знаю, – кивает шеф. – Были у тебя проблемы… – Он бросает взгляд на стоящий перед ним ноутбук, и я понимаю, что там открыт мой файл. – Были проблемы со здоровьем полгода назад. Но с тех пор-то все нормально?

– Нет, – говорю я, – не нормально.

– Так, – прихлопывает он ладонью по столу. – Отпуск. Две… Нет, три недели. Обследуешься. С сыном побудешь. Он где сейчас?

– В хосписе.

– Как? Почему не у нас – не в Баковке?

– Там не умеют справляться с СГД так, как в этом хосписе… Насколько вообще возможно справляться с СГД.

– Но теперь, – он отводит глаза, – теперь… Ты же понимаешь, все равно придется переводить.

– Я с этим разберусь, – говорю я.

Повисает долгая пауза. Замечаю, как тихо в этом кабинете, гораздо тише, чем у меня, – снаружи не просачивается ни звука. Наверное, стекла здесь другие, особые.

– Ну, значит, решили, берешь отпуск. – Шеф начинает говорить отвратительным фальшиво-бодрым тоном: – А про отставку даже не заикайся. Мне сейчас не до перекройки команды…

– Нет, не решили, – говорю я. – Работать больше не могу. Давайте уж лучше «по состоянию здоровья», а не по другим соображениям…

– А-а, – мрачнеет шеф. – Вот ты о чем… Но ты же знаешь, чье это решение по хосписам.

– Знаю, – говорю я, уже не скрывая злости. – Хотите – присоединяйтесь.

– К чему «присоединяйтесь»? – не понимает шеф.

– Ко мне. К моей отставке.

– Ну, так! – Он встает и с силой захлопывает ноутбук. – Неделю тебе даю. Отоспись, тогда поговорим!

И тут меня разбирает смех. Хочу сдержаться и не могу, фыркаю и трясусь как ненормальная:

– «Отоспись»! Отличный совет! Если б вы знали, о чем просите!..

Нет, надо сдержаться! Не хватало только истерику тут устроить!.. Но шеф уже жмет на кнопку селектора:

– Врача, быстро!

И это сразу приводит меня в чувство. Встаю и иду отсюда вон – через огромный пустой кабинет. В дверях меня чуть не сбивает с ног мужик в сером костюме и с кейсом в руке – дежурный врач.

– Что случилось? Кому плохо?

Я пропускаю его в кабинет и говорю громко, чтобы шеф слышал:

– Плохо? Нет. Во всяком случае, не мне.

В глазах – толченое стекло. Едва узнаю людей, идущих навстречу по коридору, киваю всем без разбора… Но стекло в глазах для меня привычно. Как и свинцовый шар, перекатывающийся в голове. Это дневные приветы от бессонницы. А вот сердце… Та-та-та-та… Та… Та-тата… Та… Та… Вот сейчас совсем замрет – даже дыхание перехватывает… Да… Сердце с каждым днем все хуже. Останавливаюсь в рекреации, достаю из холодильника минералку, медленно пью, глядя в окно… С юга, со стороны Воробьевых гор, подползает гроза. В черной туче шевелятся, попыхивают молнии – еще беззвучно. Или здесь стекла тоже четверные, бронированные?

В тот день, когда Алешу увезли в хоспис, тоже была гроза и молния разбила старую иву над прудом – Алешин «изумрудный дворец». Но это случилось, когда нас не было дома. В хоспис Алешу увозили из Баковки, из министерской клиники. А я без памяти валялась в реанимации в той же клинике. Только через неделю, когда меня привезли домой, я увидела останки несчастной ивы, торчащие из пруда, как хребты лох-несского чудовища…

Та… Та… Та-та… Сердце толкается, просит: «Сегодня! Сегодня!»

– Да, – говорю я. – Сегодня. Не зря же я видела этот сон…

– Мария Акимовна!..

Это давешний дежурный доктор – подкрался неслышно по толстому ковру.

– Мария Акимовна, вам точно не нужна помощь?

Интересно, это шеф его послал за мной проследить или сам он обеспокоился?.. Если сам – не удивительно. Знаю, что выгляжу ужасно.

– Нет-нет, всё в порядке…

Поднимаюсь на свой этаж. Здесь гораздо больше людей, чем на пятом, где сидит шеф. Меня атакуют прямо у выхода из лифта: «Мария Акимовна!.. Мария Акимовна!..» Господи, ведь сегодня воскресенье, откуда их столько!.. Сама виновата – привыкли, что многое могу решать на ходу… Могла…

В приемной у меня тоже людно. Никому ничего не говоря, прохожу в кабинет, оттуда связываюсь по селектору со своим первым замом:

– Кирилл Андреевич, мне нездоровится. Не знаю, насколько серьезно я больна. Возможно, что серьезно. Пока возьмите все на себя. Распоряжение я уже подписала.

Пищит вызов из приемной.

– Мария Акимовна, к вам Меликянц, ваш юрист.

– Да-да, впустите. И чаю… А, нет, он чай не пьет. Кофе. А мне воды.

Меликянца я вызвала сама. Сегодня надо все доделать – подчистить хвосты, как любит выражаться шеф…

– Овсеп Акопович, проходите…

Этот седовласый, всегда безукоризненно одетый армянин действует на меня успокаивающе… Сколько раз замечала – при нем перестает трепыхаться сердце, отпускает волнение, даже серая муть перед глазами рассеивается… Но сегодня нет сил встать и выйти ему навстречу. Показываю на кресло у приставного стола. Прежде чем сесть, Меликянц открывает кейс и выкладывает на стол бумаги – те, что я должна подписать.

– Мария Акимовна. – Он садится и благодарно кивает секретарше, которая принесла кофе. – Мария Акимовна, дорогая… – он запинается, будто не знает, как продолжить.

Спрашиваю его:

– Вы всё подготовили? Можно подписывать?

– Да, конечно, всё, как вы просили… Но у меня большие сомнения. Я не понимаю – что все это значит? Что с вами происходит?..

Конечно, я ждала, что он заведет этот разговор. Но что я ему отвечу?..

– Мария Акимовна, я имею право на эти вопросы, на это беспокойство. Я работал с вашим отцом, знаю вашу семью сорок лет, помню вас совсем юной девочкой… А когда случилось это несчастье с вашими родителями, я был рядом, я видел, как стойко вы всё переносили. По характеру вы в отца, а он был, извините за высокий стиль, человек из стали… Но что же теперь? Что все это значит? Завещание, все эти подробности относительно имущества, доверенности на управление вашими средствами… Наконец, опекунство над Алешей, которое вы хотите возложить на меня… И то, как вы, простите за откровенность, таете на глазах… Могу представить, как вы переживаете за Алешу. Для меня его болезнь тоже как гвоздь в сердце… Но с вами-то, с вами что такое? Почему вы сама готовитесь к худшему? Вы больны? Это онкология? Что-то еще?..

– Овсеп Акопович, я благодарна вам за беспокойство, за готовность помочь мне и Алеше и за ваше бескорыстие тоже…

Нет, про бескорыстие зря сказала. Меликянц подумает, что я лишний раз давлю на его совесть, а он и так все делает для меня почти бесплатно… Зря сказала – совсем я не в форме!..

– Да, благодарна за все… И поэтому скажу предельно честно: я не знаю, что со мной. Знаю только, что могу умереть.

– Мария Акимовна, дорогая, каждый человек может умереть, и никто не знает своего часа. Многие составляют завещания, стараются держать в порядке дела, даже, извините, покупают места на кладбищах. Но с вами ведь что-то другое. Вы как будто ждете…

– Не надо! – перебиваю я его. – Давайте оставим это. Все равно ничего более внятного я вам сказать не могу…

Опять трепещется сердце, опять тревога и смятение запускают в меня холодные лапы. Беру документы, ставлю подписи, едва соображая, что подписываю, полностью полагаясь на Меликянца. Но я знаю его давно. Он позаботится обо всем. Он не оставит Алешу.

Меликянц собирает бумаги, пятится от стола:

– Мария Акимовна… Если я могу чем-то еще… В любое время дня и ночи…

Снова мигает и пищит канал приемной.

– Мария Акимовна, если вы освободились, откройте новости. Там – про хоспис, в котором ваш сын.

Про хоспис? Что там еще?!

Торопясь, вхожу в систему, от волнения дважды ошибаюсь в пароле. Третья ошибка будет фатальной – все выключится, и примчатся молодцы из службы безопасности смотреть – кто тут лезет в мой компьютер. Беру себя в руки… Так, наконец вошла… Новости, дайджест… Вот – «Протест отчаяния». «Родители больных детей и врачи отказываются покидать хоспис…» Новость уже гуляет по интернету. Нахожу ссылку на обращение родителей и сотрудников хосписа. «Страшное время… В мир возвращаются человеческие жертвоприношения… Под заклинания о спасении страны обрекаются на мучительную смерть сотни тысяч детей… Моральная гниль власти страшнее СГД… Порченые гены правителей подсказали им решение… Во все века они хотели купить себе благополучие за человеческие страдания… Время, когда нет чужих детей… Время, когда нет обойденных горем… Время, когда нет права быть беспомощными…»

Ну вот, все и решилось. Легко могу представить, что произойдет в хосписе в ближайшие дни. Сейчас нашим силовикам не до капризов упрямых родителей – с ними разберутся без сантиментов!.. И значит – сегодня… Да что там сегодня! Сейчас! Я еду к Альке!

Понятия не имею, как вызвать такси… И вообще – почему я решила не ехать на служебной машине, а «скрыться в неизвестном направлении»? Что за шпионские страсти! Почему делаю вид, что просто вышла пройтись по набережной? Пешком и одна – уже странно. Пока я шла от КПП, наверняка наши церберы смотрели мне вслед во все камеры. Но одинокая прогулка – еще не государственная измена. А вот то, что я выключу телефон и просто исчезну, – это уже серьезно. Но нет, я все делаю правильно. Конечно, им не трудно будет догадаться, где я. Но пусть уж хотя бы в ближайшие часы мне никто не мешает.

Грозовая туча проходит стороной, но дышит холодом. Замечаю, что второпях не переобулась и вышла в легких туфлях. Ветер, летящий над рекой, заставляет меня пригибаться и придерживать у горла воротник пальто. Но при этом внутренне я распрямляюсь, все дальше уходя от громады Белого дома и его шестиметрового забора… Стоило решиться на побег хотя бы ради одного этого ощущения!..

Удивительно – узнав про мятеж в хосписе, я успокоилась. Все тревоги и страхи покрыла простая радость от того, что скоро увижу Алешу. И первая мысль – как же я поеду к нему с пустыми руками!.. И что же теперь – тратить время на магазин? Может, взять что-нибудь в подарок из моего кабинета?.. Тьфу ты, какая чушь! Ну что я оттуда возьму? Малахитового медведя с письменного стола? Бронзовую нефтяную вышку из сувенирной витрины?.. Нет, в этом углу моей жизни не найти ничего, чем я могла бы порадовать сына. Ничего! А ведь именно в таких углах прошла вся моя жизнь. При том что у меня никого нет, кроме Алеши, а у него никого нет, кроме меня. Сколько времени я выкраивала для него? Полчаса в день? Двадцать минут?.. А сколько дней вообще его не видела?.. И сейчас, когда я живу без Алеши уже полгода – конечно, страшные полгода, – как же стыдно признать, что я привыкла жить без него, что всегда так жила! И как горько теперь, когда уже ничего не вернешь!.. Мой отец тоже работал дни и ночи напролет, но при всей своей занятости находил для меня гораздо больше времени!.. Помню чудесные дни в парке на Лонг-Айленде, куда он возил меня. До сих пор могу напитаться от них солнцем и счастьем, до сих пор могу ощутить силу папиных ладоней на моих плечах, когда мы летели вниз в самом первом, самом жутком вагончике американских горок, поспорив на мороженое, что я не закричу, – и я не закричала!.. Сколько мне было, когда папа работал в Нью-Йорке? Семь… Восемь… Как сейчас Алеше…

В сумке звякают друг о друга три фотографии в рамках – Алеша; я с Алешей; папа с мамой. Вот и все, что я взяла из моего кабинета, – из той жизни, которая проглотила меня когда-то, как слепой прожорливый кит, и вот выплюнула на берег Москвы-реки – почти без сил, без будущего… И, Боже, как глупо будет, если я сейчас потрачу драгоценное время на поиск какого-нибудь никчемного подарка! Время, которое я так и не подарила Алеше и уже не смогу подарить… И некогда разбираться, как теперь вызывают такси. Нужно просто шагнуть на дорогу и поднять руку. Я еду к Альке!..

– Может, прямо туда, к подъезду? Тут вроде можно проехать…

– Не нужно, я дойду.

– Ладно, как скажете… Эй, погодите-ка…

Паренек-таксист беспардонно разглядывает меня. Сейчас скажет, что лицо знакомо. Хотя вряд ли. Ему лет двадцать. Такие телевизор не смотрят. И в интернете ему на меня негде наткнуться…

– Погодите… Слишком много денег дали.

– Других у меня нет.

– А у меня сдачи не будет. Может, картой заплатите?

– А можно?

– Ну да. У меня терминал.

Сует мою карту в какую-то подозрительную коробочку:

– Вот. Готово.

Надо же – как все изменилось…

Выхожу из машины. На минуту останавливаюсь перед покосившимися воротами. Сжимает горло волнение. И еще – незнакомое, новое чувство, что я – никто. И – нигде. Я никого не предупредила, что приеду. Пыталась связаться с главврачом, но не дозвонилась до него. А в регистратуре со злостью сказали, что его второй день не могут разыскать. И тогда я вспомнила про священника, с которым говорила по телефону. В том разговоре он показался мне рассудительным и сердечным человеком. И он – среди тех, кто подписал обращение против закрытия хосписов. Но его телефон я не знаю. Остается надеяться, что сейчас он где-то здесь, в хосписе. Наверняка утром у него была служба, ведь сегодня праздник – Вербное воскресенье.

Подхожу к хоспису… Господи, что за чудовищный дом!.. Бывшая усадьба Баркова-Бельского. Намного ужаснее, чем на фотографиях! Видел ли Алеша этот дом снаружи, когда его привезли сюда? Если видел – как же ему было страшно!.. Даже черные двери главного входа – и те зловещие… Определенно, что-то нехорошее случилось с людьми, если они стали строить для себя такие дома!..

В вестибюле полно народу: трое с нашивками «Охрана», четверо полицейских, угрюмый мужчина в штатском, похожий на боксера из-за перебитого носа, еще несколько мужчин и женщин. Вижу, что разговор идет на повышенных тонах. Полицейский капитан нервно выговаривает что-то хмурому «боксеру», а тот рубит воздух ладонью, будто обозначает какую-то границу. На меня охранники даже не смотрят, и я свободно вхожу в хоспис. Я – никто. И это – хорошо, это – мой панцирь. Ведь страшно представить, что думают обо мне в этом хосписе, каким чудовищем считают. Если бы они заранее знали, что я приеду, не удивилась бы выстроенному для меня живому коридору позора, полному молчаливой ненависти… А может быть, и не молчаливой, учитывая то, что здесь назревает. Ведь я – из тех извергов, которые приносят детей в жертву… А разве не так! Как я смогу доказать, что использовала все легальные средства, пытаясь помешать закрытию хосписов, что рвалась выступать на Совете и в Думе, что пыталась обратиться напрямую к Б. Б. Да и что толку доказывать! Рвалась, да не дорвалась. Пыталась, да не допыталась… А потом трусливо, нечестно, ненавидя себя, договаривалась, чтобы Алеша остался здесь на особом положении… Но если бы они знали, если бы только знали – что стоит за этой подлостью и трусостью!

С замирающим сердцем поднимаюсь по лестнице из вестибюля, попадаю в длинный коридор, осматриваюсь… Знаю, что Алешина палата где-то здесь, на первом этаже. Господи, только бы у него не было приступа, когда я приду, и мы бы успели поговорить! О, если бы можно было сразу бежать к нему! Но – нельзя. Сначала обязательно нужно понять, что здесь творится и чем это грозит Алеше, пока я еще в состоянии что-то понимать.

По коридору идет пожилая медсестра, спрашиваю ее, как найти священника. Оказывается, больничная церковь – внутри здания, совсем недалеко. Иду мимо дверей с номерами, понимаю, что все это – палаты. У Алеши палата номер четыре. А если сейчас я увижу его дверь? И что же – пройду мимо?.. Но здесь палаты с другими номерами. Наверное, Алешина дверь где-то там, в конце коридора…

Трудно дышать – от волнения и от тяжкого запаха больницы.

Три женщины в голубых робах о чем-то шепчутся. Увидев меня, разом замолкают, косятся в мою сторону. Мои каблуки цокают по каменному полу. Почему-то стесняюсь этого, стараюсь идти на носках и, наверное, выгляжу так еще глупее… Господи, о чем я думаю!

…В церкви – другой воздух, больничные запахи сюда не пускает густой аромат ладана… Здесь плотной группой стоят человек восемь, что-то горячо обсуждают, наполняя церковь гулом голосов. Священник возвышается над ними. Именно таким я его и представляла – высоким, молодым, спокойным.

До меня долетают обрывки фраз:

– У нас есть права… Писать президенту… В международный суд…

Священник замечает меня, напряженно вглядывается, пытается вспомнить, где меня видел. К такому медленному узнаванию я привыкла. Но сейчас с тревогой думаю: что будет, когда он наконец сообразит – кто я? Посмотрит с гневом? С неприязнью? Может быть, даже с презрением?.. Но через секунду его лицо озаряется такой радостью, будто он всю жизнь ждал меня. Все что угодно я ожидала встретить в этом мрачном доме, только не такой взгляд! И – всё! Больше нет сил сдерживаться! Ни о чем не думая, никого не стесняясь, закрываю лицо руками и плачу – свободно, честно, как не плакала никогда в жизни. Не вижу, не понимаю, что происходит вокруг, только чувствую, что кто-то меня обнимает. Прижимаюсь лицом к черной ткани, пахнущей ладаном, и плачу, плачу, будто хочу выплакаться за все эти полгода без Алеши…

12 апреля. Вербное воскресенье

Иеромонах Глеб

Прежде чем я узнал ее, она успела меня удивить. Рывком распахнула на себя тяжелые двустворчатые двери – откуда такая сила?.. Длинное белое пальто со стоячим – каким-то королевским – воротником, непокрытая, гордо вскинутая голова… Первая мысль: дама ошиблась дверью… Но этот взгляд!.. Он совсем не сочетался с ее обликом. Взгляд, в котором было столько всего сразу – решительность и отчаяние, вызов и мольба… Наконец, понимаю – кто она. И сразу, перекрывая все, во мне вспыхивает радость за Алешу – Господи, наконец-то! Наконец-то!.. А женщина резко останавливается, как-то странно мотает головой, будто заранее отвечая «нет» на еще не заданный вопрос. И вдруг закрывает лицо руками и начинает рыдать. Я делаю к ней несколько шагов и почти инстинктивно обнимаю ее. А она припадает ко мне, прижимается лбом к моей груди и как-то совсем по-детски делает из ладоней окошко, прячет там лицо и плачет, трогательно и наивно отгородившись от всех, – плачет так, что скоро я начинаю чувствовать влагу ее слез сквозь ткань подрясника.

Видя такое дело, родители начинают уходить из храма, и я осторожными кивками прощаюсь с ними, глядя поверх головы Алешиной мамы. Еще с минуту она продолжает плакать, но уже успокаиваясь. Сквозь всхлипы пробивается ее голос:

– Мне нужно к Алеше…

Потом она отстраняется, поднимает голову, смотрит на меня глазами, еще полными слез:

– Вы были у него сегодня? Как он?..

– Я был у него полчаса назад, сразу после литургии, – говорю я. – Хотел причастить его, но он спал. Утром у него был приступ, который купировали лекарствами, и теперь он проспит еще часа три-четыре.

– Я хочу увидеть его. Пожалуйста, проводите меня.

– Да-да, конечно…

Я лезу в карман подрясника, достаю чистый платок, даю ей. Она отрицательно качает головой, начинает шарить в сумке, висящей у нее на плече, но ни платка, ни салфеток не находит – совсем как Вероника, когда мы были с ней в беседке. Значит, опять пригодится мой платок… Она берет его, разворачивает и промокает все лицо, как полотенцем. Потом отдельно вытирает глаза. Замечаю, что платок остался чистым, значит, на ее лице совсем не было косметики… У нее – светлая, гладкая кожа, но глаза красные, воспаленные, от них разбегаются тонкие морщины. Из интернета я знаю, что скоро ей исполнится пятьдесят.

– Идемте к Алеше!.. Вы сказали, он спит?

– Да, спит. И будить его сейчас нельзя, – говорю я, чувствуя ее нетерпение.

– Нет-нет, мы не будем будить, я только посмотрю на него.

Моя радость сменяется тревогой.

– Но вы ведь останетесь? Дождетесь, пока он проснется? Он так вас ждал!

– Господи, отец Глеб, конечно останусь! Я приехала к сыну… Приехала, можно сказать, насовсем…

– Насовсем? Мария Акимовна, я не понимаю…

Несколько секунд она молчит, словно колеблется – продолжать или нет…

– Отец Глеб, прежде чем мы пойдем к нему, выслушайте меня – всего одну минуту… Просто вы должны знать заранее… Вообще-то, мне надо предупредить об этом здешних врачей, но… Мне показалось, вы самый близкий Алеше человек – здесь, в этом хосписе…

– Мария Акимовна, – говорю я, видя ее волнение. – Давайте сядем. Вот скамейка… О чем вы хотите предупредить?..

– Нет-нет! Мы не будем садиться! – Она резко вздыхает, как бы решаясь на что-то, и начинает говорить – четко, нервно, торопливо: – Отец Глеб, я прекрасно понимаю, что и вы, и все в этом хосписе негодовали – почему я бросила сына? Причина покажется вам странной, даже абсурдной… Но может так случиться… Если при мне у Алеши начнется приступ, то и мне станет плохо. И не просто плохо. Я могу умереть. Так уже было несколько раз. И это не обмороки нервной мамаши. Трижды после его приступов я оказывалась в реанимации… В третий раз мое сердце остановилось на семь минут…

Она замолкает, комкает в руках платок. Замерев, я жду, что она продолжит говорить, но не смею подталкивать ее – ни словом, ни жестом, ни даже дыханием… Почему-то хочу уменьшиться, хочу стать одного роста с ней – кажется, что так буду лучше понимать и чувствовать ее.

– Первый приступ у Алеши случился ночью. – Она стискивает руки в замок и прижимает к груди, пытаясь унять волнение. – К счастью, я была дома и двери в наши спальни – рядом. Я услышала, как он хрипит, пытается звать на помощь… Скорая приехала через пять минут… Да-да, не удивляйтесь, в поселке, где мы живем, своя скорая. Через двадцать минут мы были в клинике. Они думали, что это приступ эпилепсии. Я стояла за толстым тройным стеклом реанимации и смотрела, как Алеша выгибается, вырывается, как он беззвучно кричит, как, навалившись, его держат трое, чтобы четвертый мог ввести иглу в вену. Второпях они плохо закрыли жалюзи, и я все видела сквозь щели. Со мной был их главврач. Помню, он зачем-то расспрашивал про родовые травмы Алеши. А во мне вдруг взорвалась такая боль, что я закричала и стала падать, схватилась за этого старика профессора, повисла на нем, и мы вместе рухнули на пол… А второй раз такое случилось через четыре дня, когда я была далеко от Алеши. Мне позвонили из клиники, сказали, что у него новый приступ и что это, скорее всего, СГД. Я немедленно помчалась к нему, зная, что вот сейчас его опять выкручивают и ломают судороги. И сама стала корчиться в машине от страшной боли, и в клинику меня привезли чуть живую – уже без сознания… Когда я пришла в себя, мне сказали, что Алешу нужно переводить в специализированное учреждение, где ему смогут лучше помочь, посоветовали ваш хоспис… Я успела побыть с Алешей только полдня – у него начался третий приступ, от которого я чуть не умерла. А Алешу срочно увезли сюда. Мы даже не попрощались… Вы слышите меня, отец Глеб?..

Она не сводит с меня глаз, пытается понять, верю ли я – ведь все это так невероятно!.. А я вдруг чувствую то же, что в впервые минуты в этом храме, – осязаемую близость таинственной силы… Нет, пока – только ее приближение, пока только ветер, которым веет из открывшейся невидимой двери…

– Мария Акимовна, ради Бога, продолжайте. Я слышу вас, я верю вам… Вы сказали, вам плохо, если плохо Алеше…

– Да-да, именно так… – Она напряженно смотрит в сторону, подбирая слова. – Его страдания… Они убивают меня – не морально, не эмоционально, а в прямом смысле. Физически убивают. Что это – никто не знает, не может объяснить. В клинике меня обследовали и не нашли ничего. А я думаю, дело в моей особой привязанности к Алеше – ведь он у меня один… Не в смысле один сын, а вообще – один на свете. Единственный. Он – часть меня, и то, что он чувствует, как будто перетекает в меня, особенно боль и страх… Так случалось и раньше, еще до его болезни. Два года назад был очень тяжелый период – Алешу мучили ночные кошмары. Он боялся засыпать, вскакивал, плакал от страха, мог уснуть только в обнимку со мной. И когда к нему подкрадывались эти страхи, я тоже чувствовала их – даже если сама крепко спала, устав стеречь его сон. И самое странное – часто мне снилось то же, что ему. Да-да – те же чудовища, те же жуткие места, те же мучительные попытки спастись. Утром Алеша рассказывал свои кошмары – так посоветовал врач, чтобы он учился преодолевать эти страхи. А я слушала и думала: «Господи, я там была!..» Конечно, я не говорила ему об этом, чтобы не пугать еще больше. Но, вообще-то, всерьез опасалась за свою психику. Да-да, это было действительно страшно для нас обоих! И знаете, что я решила делать? Стала во сне искать Алешу, чтобы защитить его. И, самое поразительное, это получалось! Да, представьте – получалось!.. Потихоньку ночные кошмары перестали нас мучить, и все прошло… И вот когда он заболел…

Она замолкает, смотрит мимо меня – на иконостас и как будто даже всматривается в иконы. Но я понимаю, что она сейчас где-то далеко. Потом – быстро переводит взгляд на меня:

– Отец Глеб, пожалуйста, я хочу к Алеше!..

12 апреля. Вербное воскресенье

Мария

Наверное, слезы вылились все. Смотрю на спящего Алешу и не плачу.

Он лежит на боку, рука под щекой. Дышит тихо, редко. Очень похудел и побледнел – стал фарфоровый, даже стеклянный. В вырезе пижамы видна трубка, уходящая под квадратик пластыря и там – Алеше под кожу.

Полгода я жила этой минутой, и теперь… Что теперь?.. Не понимаю. Меня будто вычистили изнутри, как вычищают зараженный компьютер, и всё во мне переключили, переставили. И вот я что-то чувствую, но с мыслями это не связывается и в слова не укладывается. Я просто смотрю на Алешу… Хочу сказать «как будто и не отходила от него». Но это не так. Смотрю, как будто вижу его в первый раз, хотя и знаю, что это он, мой Алька. Просто с этой минуты наша жизнь начинается заново, и сколько бы она ни продлилась, это – наша новая жизнь… Похожая минутка была, когда он родился. Я рожала тяжело, едва не умерла. Но когда в первый раз увидела его, поняла, что не умру. И он не умрет. И мы будем как-то жить – еще непонятно как, но главное, будем жить.

Мы стоим возле Алешиной кровати: я, отец Глеб и здешняя медсестра. Она представилась, но в волнении я не запомнила ее имя – кажется, что-то татарское. Надо расспросить ее подробно о состоянии Алеши, о частоте приступов, о том, как он кушает, с кем дружит, вообще все-все-все… Для них будет дико, что я ничего этого не знаю… Но я сама просила главврача говорить и писать мне об Алеше предельно сухо и коротко – «состояние стабильное», «без изменений», ни в коем случае не сообщать о его приступах. И только если ему станет значительно хуже, дать мне знать… Как-то в телефонном разговоре главврач предложил поставить в Алешиной палате камеру, чтобы я всегда могла видеть его. Но я закричала: «Нет!» И конечно, все выглядело так, что я – бессердечная гадина, знать не желаю о страданиях сына. А я разрывалась на части: я должна быть с ним, ведь ему плохо! Но что будет, если я умру? Кто позаботится о нем? А главное – что будет, если он узнает, что я умерла!.. Но теперь всё. Больше не могу. Эти полгода я все равно каждый день умирала, сжигала себя тревогой. От меня и так почти ничего не осталось. И теперь – будь что будет. Главное – я вижу его, стою у его постели… Они сказали, Алеша проспит еще несколько часов. А потом у нас будет еще какое-то время до следующего приступа. А потом… Не знаю… В церкви я взглянула на иконы, и, показалось, мелькнуло что-то светлое, будто кусочек радости и надежды из сегодняшнего сна… Иерусалим… Почему Иерусалим?..

Ох, нет, все-таки слезы вылились не все… Алька, сын, где мы встретимся с тобой без боли и страха? Когда? В каком солнечном сне?..

В руке у меня носовой платок священника, вытираю им глаза и оглядываюсь. В палате остался только отец Глеб. Меня снова изумляет и трогает его взгляд – он смотрит с таким участием…

– Мария Акимовна… Должен вас спросить. Это очень важно. Вы сказали, Алешины приступы отзывались в вас сильной болью. А с ним что происходило в это время?

Его вопрос кажется мне странным. Может быть, он чего-то не понял или я рассказывала сбивчиво?

– С Алешей?.. Я этого не видела. Я быстро теряла сознание, а когда приходила в себя, мне говорили, что его приступ удалось купировать и Алеша спит… Вот как сейчас…

– А насколько быстро удавалось купировать его приступы?

– Отец Глеб, этого я не знаю… Думаю, поднималась такая суета вокруг меня, что никто и не думал засекать время Алешиных приступов…

– Да, – кивает священник. – Я понимаю…

Мы говорим шепотом. Я то и дело поглядываю на Алешу, боясь потревожить его сон. Но, кажется, он спит крепко.

– Мария Акимовна, мне нужно оставить вас ненадолго, – говорит отец Глеб. – Конечно, вы хотите побыть здесь, с Алешей. Если вам что-нибудь понадобится, сожмите эту грушу. – Он показывает на резиновый шарик, лежащий на кровати возле Алешиной подушки. – Это вызов медсестры. Придет Дина Маратовна. Кроме нее, сюда никто заходить не будет. А я скоро вернусь…

Дина Маратовна – вот как зовут эту сестру, надо запомнить…

За высоким окном светит солнце – яркое и холодное после дождя, пробивается в щели задернутых штор. Беру табурет, тихонько ставлю у кровати, хочу сесть. Только теперь понимаю, что, наверное, странно выгляжу здесь в своем длинном кашемировом пальто. Снимаю его, кладу на кресло у стены. Подсаживаюсь к Алеше. За все это время он ни разу не пошевелился, не издал ни звука. На мониторе ползут цветные строчки и светятся цифры – пульс, дыхание, температура, еще что-то. Снова удивляюсь Алешиной худобе – браслет с датчиками на его руке кажется огромным и тяжелым, как обруч кандалов…

Господи!.. Ведь это я его сглазила!.. Простить себе не могу тот дурацкий, совершенно ненужный разговор…

Все прошлое лето Алька пробыл на море. В начале августа я на три дня вырвалась к нему. Сразу удивилась, что он – всегда такой белокожий – стал красно-смуглым, как индеец. Сразу заметила на его плечах следы солнечных ожогов и напустилась на Полину – почему она не проследила! Но Алька был такой бодрый, счастливый и ожоги давно зажили; так что я поорала-поорала и успокоилась. Из Москвы я притащила Альке подводную лодку с маленькими матросиками внутри, стреляющую торпедами и ракетами, с дюжиной кнопок и колесиков на пульте управления. Отпускать лодку в море мы не решались, а наш бассейн был маловат для ее стратегических возможностей. Поэтому мы ходили к большому общему бассейну, где не было почти никого. Там Алька подружился с толстым мальчиком, своим ровесником, они вместе запускали лодку, пуляли из всех ее стрелялок и азартно командовали матросиками через пульт управления, отдавая им смешные, абсурдные приказы… А мне отравляла жизнь мамаша толстого мальчика – ботоксная губошлепка, жена какого-то мидовского деятеля. Нудно и бесконечно она ныла на одной ноте про то, какой невозможно болезненный у нее сын и сколько приходится тратить денег на его здоровье, проводя по полгода в заграничных клиниках, и как это портит ей жизнь и отнимает ее лучшие годы. И в какой-то момент я с раздражением назло ей ляпнула:

– А мой Алеша никогда не болеет!

– Ой, сплюньте, сплюньте, – запричитала она.

А мне как-то противно и неловко было подчиниться ей – плевать через плечо, стучать по деревянному шезлонгу, и я только рукой махнула… И вот тем же вечером у Альки почему-то подскочила температура, и мы провели тревожную ночь. А потом и весь остаток лета пошел наперекосяк, и, когда я уехала, Полина чуть не каждый день докладывала мне о новых бедах – то температура, то расстройство желудка, то кашель ночи напролет… А я думала: ну что за ерунда, неужели и правда пристроился у меня на плече кто-то гадкий, невидимый, и только и ждет, чтобы я ляпнула что-то неосторожное, и он сразу: «Ага, попалась!» Но куда же смотрят наши небесные телохранители, давая волю этим мелким гадам только потому, что мы на них вовремя не плюнули!.. И вот полгода саднит это во мне, как осиное жало: сглазила, сглазила, сглазила!.. И когда Алешу стал мучить СГД, а меня чуть не убили «рикошеты» его приступов, я стала искать защиты в церкви.

Это были странные поиски. Не зная, как и к кому обратиться, я позвонила в Патриархию, и один из тамошних митрополитов поговорил со мной очень доброжелательно, вполне по-светски и по-деловому, и, едва услышал слово «болезнь», порекомендовал некий монастырь в Подмосковье и живущего при монастыре старца – почти так же, как рекомендуют хорошего остеопата или дантиста. Причем прозвучало чудноватое уверение, что старец – «сильный», а также обещание предупредить всех в монастыре, что я приеду по его, митрополита, благословению.

Мне неловко было явиться в монастырь в своей обычной одежде, пришлось искать через интернет православную одежную лавку, ехать туда и покупать то, что показалось более-менее подходящим – длинную юбку, платок, стеганый жакет со скромной вышивкой. Запомнилось, что пожилая женщина-продавщица поглядывала на меня иронично. Или мне только казалось?.. Но когда я расплачивалась, она вдруг спросила:

– К старцу собрались?

– Почему вы так думаете? – опешила я.

– Ну а как же, – вздохнула она. – Либо в паломничество, либо в обитель – к старцу. Но на паломницу вы не похожи. Да и тревога какая-то у вас. Ну, значит, к старцу.

Я подивилась этой бесхитростной дедукции, но увидела в словах женщины что-то вроде доброго знака и в душе порадовалась, что сама приехала в эту лавку, а не послала кого-нибудь… Там же я впервые услышала обращение «матушка».

– Помогай Господь, матушка, – сказала мне вслед продавщица.

…Меня встречали на дальних подступах к монастырю. Почему-то настоятель опасался, что мой водитель пропустит нужный поворот, и выслал навстречу юношу-монаха. Он стоял на перекрестке в длинной черной одежде и по-регулировщицки махал нам рукой. А потом пылил перед нами по проселку на синей «Ладе», показывая дорогу. В монастыре, помимо настоятеля, меня встречали местный епископ и еще несколько священников. Они стояли перед воротами, а я не знала, как с ними здороваться – пожимать руки или еще как-то? Но они все деликатно сложили руки на животах, так что я просто кивала в ответ на их приветствия. Потом мы в тягостном молчании сидели за столом в низком сводчатом помещении. На столе стояли блюда с фруктами, тарелки с пирожками, нарезанная огромными кусками кулебяка, кувшины с морсом и квасом.

Мне казалось странным расспрашивать священников о чем-то и вообще вести отвлеченные беседы. Я пригубила налитый мне морс, сидела и ждала – что дальше. Помню, не было ни особого волнения, ни тем более предвкушения чего-то – все та же ноющая тревога и тупая боль в сердце, которые ни на миг не отпускали.

Время от времени молчание нарушал епископ, смущенно покашливая и произнося что-нибудь вроде:

– Ну вот, чем богаты… Ангела за трапезой… М-да… Будем молиться за вас… Уж с Божьей помощью… А вы бы кваску, это наш, по старинному рецепту… А молитвенники-то у нас сильные (вот опять это «сильные»)… Отец Алфей тоже помолится. Он ждет вас… М-да… А расстегаи вот с яблочком, из печки прямо…

Наконец ритуал угощения – как я поняла, обязательный – закончился. Мы встали из-за стола, священники перекрестились на иконы в углу, а потом недружно сказали мне: «Помоги Господи!» – и мы с настоятелем вышли из трапезной. В соседнем помещении потчевали приехавших со мной – водителя и сопровождающего. И я увидела, что мой водитель, Александр Тарасович, энергично набивает монастырскими пирожками полиэтиленовый пакет, а сопровождающий парень-фэсэошник встает из-за стола, чтобы идти со мной. Я подняла руку в отрицательном жесте, но парень решительно сказал:

– Мария Акимовна, там люди! – и поперся за мной и настоятелем во двор.

В обширном монастырском дворе росли громадные клены. Вспыхивая на солнце рыжими звездами, с них слетали листья – свысока, из-под самого неба. Среди кленов стоял белый пятиглавый собор и маленькая церковка, тоже белая. Возле собора не было никого, а возле церковки толпилось человек сорок. Некоторые сидели на ступеньках у дверей, другие – прямо на земле, на охапках кленовых листьев, но большинство стояли – группками и по одному. Многие что-то читали, уткнувшись в маленькие книжицы. Я поняла, что все эти люди пришли, чтобы встретиться со здешним старцем – отцом Алфеем.

Как только наша троица появилась во дворе, все оторвались от книжечек и повернулись к нам. Едва взглянув на этих людей, я поняла, что в своем новокупленном наряде похожа на барыню из глупого сериала про русское купечество. Я была ряженой, фальшивой, чужой… Но у меня нет такой одежды, как у них, и никогда не было, и где такую купить, я не знаю. Пока мы шли по аллее к часовне, эти люди не сводили с нас глаз. И я подумала, что лучше мне провалиться сквозь землю, чем идти к этому старцу вот так – без очереди, по блату, сквозь толпу ожидающих, приехавших, может быть, издалека, идти, уставившись в землю, будто никого не замечая вокруг. Я не повернула назад только потому, что мне было еще более неловко перед пожилым настоятелем и перед священниками, которые ждали, встречали и потчевали меня. Я чувствовала, что настоятелю, идущему рядом со мной, тоже не по себе, и он с тревогой поглядывает на толпу ожидающих. Не доходя до церковки, настоятель остановился и обратился ко мне:

– Матушка, простите великодушно, должен спросить… Вы-то сама и сынок ваш болящий – крещеные?

И я ему соврала. Даже не знаю почему, но соврала быстро, не задумываясь:

– Да, крещеные. – Хотя на самом деле крещеный из нас только Алька, да и то лишь потому, что просьба окрестить его была последней просьбой мамы и вообще последними словами, которые я услышала от моих родителей, – через два дня самолет, на котором они летели, упал в океан где-то между Кубой и Коста-Рикой. – Крещеные, – повторила я, зачем-то закрепляя эту полуправду.

– Ну и слава Богу, – закивал настоятель, и мы продолжили путь к церковке.

Видя наше приближение, все люди поднялись на ноги. Многие стали подходить к настоятелю за благословением, склоняли головы, чтобы он перекрестил их, целовали ему руку. Мы невольно оказались в живом кольце, и я совсем растерялась, оглянулась на парня-фэсэошника и поняла по его лицу, что он тоже не знает, как быть, но, кажется, готов раздвигать людей, если те начнут напирать. Господи, только этого не хватало! К счастью, настоятель не стал задерживаться в толпе, поднялся на крыльцо церковки, открыл дверь и сразу отошел в сторону, давая мне дорогу. Но меня обогнал фэсэошник. Действуя по инструкции, он первым шагнул через порог, осмотрелся, оценивая ситуацию внутри церковки, вышел обратно и кивнул мне – чисто… Даже не оглядываясь на людей, я чувствовала, как их взгляды жгут мне спину, стегают, как розги. Трудно объяснить почему, но, наверное, никогда в жизни мне не было так стыдно, как в эти минуты на крыльце той церковки, в которую я вбежала с неприличной быстротой, словно спасаясь от чего-то…

В церковке было светло, пахло свежей побелкой. Высокие окна казались витражами – это ветки кленов, прильнувшие к стеклам, расцвечивали дневной свет желтым и оранжевым. Изнутри церковь казалась намного больше, чем снаружи. Может быть, потому, что в ней не было никакого убранства, только лежали на двух подставках икона Иисуса Христа и крест из почерневшего металла, а стены были девственно голыми.

Худой как жердь человек в серой льняной рубахе до пят поднялся мне навстречу со скамьи. Другая скамья стояла рядом – для посетителей. Входя к старцу, я ожидала увидеть кого-то бородатого, седого, похожего на здешнего настоятеля, – вроде тех, что мне выдал интернет по запросу «старцы». Но здешнего старца – монаха Алфея – я в интернете не нашла, и теперь он удивил меня своей внешностью. Он был безбород и совершенно лыс. Больше того, сразу бросилось в глаза, что у него вообще нет никакой растительности на лице, нет даже бровей и ресниц. Зная о странности своего облика, он спокойно переждал мое удивление и сказал густым, звучным голосом:

– Здравствуйте, Мария Акимовна. Пожалуйста, присаживайтесь.

Это приглашение прозвучало очень просто и совсем не по-церковному. Мы сели на скамьи, и я подумала: очень правильно, что скамьи стоят не напротив, а под прямым углом – так можно беседовать более доверительно. Некстати вспомнилось, что таким нюансам ведения переговоров меня учили в Дипакадемии…

С минуту мы сидели молча. Отец Алфей горбился, смотрел в пол. Его большие руки с надутыми венами лежали на коленях. Я ждала любого продолжения. Например, что он укоризненно скажет: «Что ж ты, матушка, явилась ко мне такая-сякая – некрещеная, невоцерковленная и, похоже, вообще неверующая. Да еще и лгунья. А лгать в таких вещах – ой-ёй-ёй…» Я сидела и боролась с собой – наверное, надо признаться ему, что солгала про свое крещение. Может быть, по их монастырским правилам я вообще не имею права здесь находиться.

– Я слышал, ваш сын болен, – нарушил молчание отец Алфей.

Я с тревогой посмотрела на него. Слышать это он мог только от настоятеля, а тот – от митрополита, который меня сюда направил. Хотя я не делала тайны из Алешиной болезни, меньше всего хотелось, чтобы это стало новостью, и пошло гулять по интернету, и торчало бы где-нибудь между скандалами поп-идолов и рекламой утягивающих трусов… А сейчас я сидела и думала: зачем я здесь? Хочу услышать, что я не виновата в Алешиной болезни? Хочу, чтобы кто-то всемогущий вернул его мне здоровым? Чтобы диагноз оказался ошибкой или чтобы Алеша стал первым, кого смогут вылечить? Хочу чуда или хотя бы надежды на чудо? Но чем мне поможет этот безволосый старец? Да и какой он старец? Кажется, он немногим старше меня – от силы лет на десять…

– Мария Акимовна, – опять подал голос отец Алфей, – я должен просить вашего снисхождения.

– Вы? Моего? – Мне показалось, я ослышалась.

– Да-да, именно так, – кивнул он. – Не знаю, насколько смогу быть вам полезен. Понимаю, что вы приехали за помощью, приехали к старцу… Должен признаться, во мне все противится этому званию, данному лишь в силу традиции… Прозорливость – всего лишь один из талантов, которыми наделяет Господь. И у меня был такой дар…

– Был?.. – переспросила я. – И что же стало с вашим даром?

– Иссяк. – Отец Алфей поднял на меня глаза. – С тех пор как в мир пришла эта великая беда, люди идут ко мне с ней. Сейчас таких девять из десяти. Но я ничего не могу им сказать, кроме «буду молиться». Да, я действительно молюсь за них, за их детей. По три часа в день уходит только на перечисление имен. Но я не знаю, что будет с ними, и с их детьми, и со всеми детьми, и со всем миром…

– Но вы же продолжаете принимать… Принимать всех этих людей. Зачем?..

Он долго молчал. Потом грустно покачал головой:

– Понимаю – после того, что я вам сказал, легко впасть в осуждение. Мол, сидит тут некто в качестве приманки для несчастных легковерных людей, и главное – ради доходов монастыря… Знаете, в минуты искушений мне и самому так кажется… Но нет. Я сижу здесь, чтобы дать людям хоть малую толику утешения. И чтобы потом молиться за них по мере сил. Ведь я никому из них не говорил того, что сказал сейчас вам.

– Вот как? Но почему? Почему вы мне это сказали? Вам показалось, я не нуждаюсь в утешении?

– Мария Акимовна. – Он посмотрел на меня так пристально, что я невольно повернула голову, и встретилась с ним глазами, и увидела такие же глаза, какие вижу в зеркале – красные, воспаленные, темные от горя. – Понимаете, то, что раньше текло сквозь меня рекой и сподобляло помогать людям, тот иссякший дар… Он теперь сочится малыми каплями, но все же сочится. И я чувствую, что вы – человек, с которым надо говорить предельно откровенно. И то, что я должен до вас донести, очень тревожно, очень больно… В вашу жизнь вошла беда. И естественно, она заслонила для вас все – ведь страдает ваш сын, ваша плоть и кровь. Это – в вашем сердце. Но умом вы понимаете, что ваша беда – лишь часть большой беды, навалившейся на мир, грозящей раздавить его. Это как бы два уровня понимания. Но есть и третий уровень – не ум, не сердце, но дух… Не важно, сколь глубоко вы верите в реальность иного мира. Духовный уровень понимания доступен каждому, нужно лишь приоткрыться, расширить поле своего сочувствия, начать сострадать не только близким, не только всем людям, но и всему сущему, в том числе тому, что существует за пределами нашей жизни. И вот там – у тех, кто смотрит на нас оттуда, у тех, кто заботится о нас оттуда, – тоже скорбь, тоже беда. И это не просто эхо нашей беды. Зло сгущается, окутывает наш мир, делает его непроницаемым для добра. И сейчас им, добрым силам иного мира, как никогда нужна наша помощь. Да-да, наша человеческая помощь… Люди – особенно глубоко верующие – привыкли считать себя немощными по сравнению с высшими силами. Но это не так. И никогда не было так. Во многих случаях от человека зависит даже больше, чем от этих сил. И в такие тяжелые времена, как сейчас, это проявляется особенно. В человеческих руках оказываются рычаги добра и зла… Мария Акимовна, знаете… – Он начинает говорить тихо, почти шепотом, и все смотрит мне в глаза: – Я вижу… Не люблю это слово из «старческого» лексикона, но другого слова не знаю… Вижу в вас нечто особенное… Опять-таки простите за высокие слова… Вижу проблеск надежды. Какой бы слабой и зависимой от своего горя вы себе ни казались, вы сможете помочь – в чем-то важном, большом, обязательно сможете…

Странно я чувствовала себя, сидя на лавке в той пустой и какой-то стерильной церкви, под воспаленным взглядом человека, в котором угадывала необыкновенную глубину, но страшилась заглянуть в нее… Я будто слышала и не слышала его. Слишком неожиданным был этот разговор. Слишком заслоняла от меня все прочее Алешина боль… И все еще не отпускала, терзала моя недавняя торопливая, трусливая ложь. И я сказала:

– Отец Алфей, но вы хотя бы помолитесь о моем сыне. Его зовут Алешей… Алексеем… А обо мне, наверное, нельзя молиться, я ведь некрещеная…

Он ответил не сразу, долго смотрел на оранжевые шевелящиеся пятна света, которые легли на его руки. Наконец произнес – все так же тихо, совсем спрятав куда-то свой зычный голос:

– Помолюсь. Конечно, помолюсь… Но дело в том… Дело в том, что за вас уже молятся…

– Молятся? Кто?

– Я не знаю, – покачал он головой. – Знаю только, что эта молитва во много раз сильнее моей…

Мы еще посидели молча. Невольно я начала думать о тех, кто ждет там, под кленами, у закрытых дверей, о том, сколько времени я отнимаю у них. Но почему-то мне не хотелось заканчивать этот разговор вот так… не знаю… формально, корыстно, что ли… Как будто я приехала к нему, только чтобы использовать его дар, вытянуть из него ту самую толику утешения… И я спросила:

– Отец Алфей, простите за любопытство, вы не похожи не только на старца, но вообще не похожи на монаха или священника… Кем вы были раньше, до монастыря?

Он оживился и, кажется, даже обрадовался моему вопросу и ответил с охотой:

– Я был скульптором. Мое мирское имя – Илья. Илья Вечерин… Если интересно, посмотрите в интернете…

– Как! – Я была удивлена. – Вечерин? Это же ваша скульптура стояла на Тверской – та, что, уж простите, никому не нравилась и которую в конце концов убрали… Постойте… Это когда же? Лет десять назад… А потом была еще скандальная дискуссия вокруг вашего проекта – памятника «Жертвам Содома»…

Неожиданно он широко улыбнулся – здоровой белозубой улыбкой:

– Да-да… Всё так… Грехи бездумных творческих метаний…

Я уже собралась уходить, и мы вместе поднялись со скамеек, но отец Алфей вдруг сказал:

– И знаете что еще, Мария Акимовна, если только у вас будет возможность, поезжайте в Иерусалим и найдите там церковь Рождества Богородицы. Это обычный старый дом неподалеку от Львиных ворот, построенный на месте еще более древнего дома. В его подвале есть место, где стояла колыбель Пресвятой Девы. Там все очень скромно, и порой там даже безлюдно – как ни странно… Помолитесь там – как сможете, своими словами…

Да, вот тогда и возник Иерусалим, просочившийся в мой сегодняшний сон…

Дважды за эти полгода я собиралась туда, но оба раза что-то вставало на пути. Само собой, я хотела поехать как частное лицо. Но и не поставить в известность МИД было нельзя. А обращаться в МИД через голову шефа – грубое попрание субординации. В первый раз шеф неохотно дал согласие, и то лишь когда я сказала, что еду помолиться за сына. Но за пару дней до моего отлета в Израиль там начались ракетные обстрелы и воздушное пространство над Палестиной закрыли. А когда обстрелы прекратились и можно было лететь, шеф грубо отказал мне, ничего не объясняя. Но позже я узнала, что Россия как раз тогда полаялась с Израилем на высшем уровне.

Не свожу глаз со спящего Альки. Уголки его губ вздрагивают, как будто хочет улыбнуться… Ах если бы это и правда была улыбка! Но вдруг это знаки возвращающейся боли?..

Слышу непонятные звуки – словно кто-то дует под дверь, потом скребет – шорк-шорк, и опять сопение и фырканье… А-а, кажется, я знаю, кто это. Тихонько иду к двери и впускаю посетителя – вислоухого, с бело-рыжей мордой и черным хвостом, кончик которого будто макнули в белую краску. Песик по-хозяйски вбегает в палату, но сразу останавливается, настороженно смотрит на меня. Протягиваю ему раскрытую ладонь – для знакомства. Он опасливо нюхает, вытягивая шею, поднимает на меня красивые янтарные глаза. В них явно читаются грусть и сочувствие.

– Что, мой хороший, слезами пахнет? – шепотом говорю я. – А разве ты не привык здесь к этому запаху? Или мои слезы какие-то другие? А, что скажешь?..

Я присаживаюсь на корточки, глажу песика по голове, тереблю длинные, тонкие уши…

– Мама, это Бублик.

Оборачиваюсь, встречаюсь глазами с Алешей. Он не спит, приподнялся, опираясь на локоть, смотрит на меня. Хочу броситься к нему, обнять. Но понимаю, что расплачусь – глаза сегодня на мокром месте. Да что там, я вся – как бочка со слезами.

– Алька… Ты проснулся…

Подхожу к кровати и присаживаюсь на корточки, потом встаю на колени – так удобнее. Беру Альку за руку. Возле моих коленей топчется Бублик, волнуется, скулит…

Алька смотрит на меня, тихо улыбается. Прижимаюсь лбом к его лбу.

– Ангел мне сказал, что ты пришла, – шепчет Алька. – Но мне было страшно открывать глаза, потому что так уже много раз случалось – я думал, ты здесь, а тебя не было. Но ангелы никогда не врут… То есть не лгут… И все равно я боялся. А потом услышал твой голос…

Хочу плакать тихо, чтобы просто текли слезы, но горло сжимается, и получаются всхлипы. А платок священника у меня в кулаке уже мокрый, хоть выжимай.

– Ты мне приснился сегодня. Поил меня водой из нашего пруда.

– Ее нельзя пить.

– Ничего, она была чистая-чистая…

Собираюсь рассказать Альке сон… Но слышу, как за спиной открывается дверь, и чувствую, что по полу пролетает сквозняк. Не хочу отрываться от Альки – мне все равно, кто там пришел. Но Алька поднимает голову и смотрит на вошедшего:

– Мама, это отец Глеб. Я рассказываю ему про ангела, и вообще все рассказываю. Через неделю будет Пасха, и меня отвезут в церковь, где молится отец Глеб. Дина Маратовна сказала, так можно будет сделать…

Оборачиваюсь. У дверей стоит священник. И рядом с ним – маленькая женщина в растянутом сером свитере и джинсах. От ее переносицы к скулам тянутся синие кровоподтеки – симметричные, похожие на странный театральный грим. Женщина смотрит на меня… Нет, сегодня определенно день необыкновенных взглядов! В ее глазах застыло изумление и даже потрясение… Может быть, никто здесь не верил, что я когда-нибудь появлюсь, да и вообще не верил в мое существование?..

– Мама, это Вероника. Она знает волшебные слова, от которых легче. А мне ангел сказал, что скоро всех научит этим словам и никому не будет больно.

– И никому не будет больно, – вдруг повторяет эта странная Вероника.

12 апреля. Вербное воскресенье

Вероника

Какой невероятный день!.. И как страшно он начался!.. Я открыла глаза, но не увидела ничего. Подумала, что сплю в подвале, в своей берлоге, в полной темноте. Потом поняла, что на лице лежит что-то тяжелое и мокрое. Хотела это снять, схватилась за лицо и вскрикнула от боли – к носу было не притронуться! Осторожно сняла с лица мокрый компресс, огляделась. Оказалось, я спала в дежурке, и кроме меня там никого не было, а за окном едва теплился пасмурный рассвет.

Я совсем не помнила, как попала сюда, – как будто все еще продолжался тот кошмар в терминальном… Голова болела, кружилась. Медленно, шажками, добралась до выключателя, зажгла свет, потом доковыляла до зеркала над раковиной… Господи! Что это? Переносица распухла. От носа под глазами растеклись лиловые гематомы. Да что такое стряслось?.. Должно быть, ночью в терминальном я лицом вниз упала с лежанки, пытаясь отключиться от пятилетней Яны – этой несчастной доходяжки с такой странной, невероятно цепкой болью – липкой, черной, обжигающей, как смола, и такой бездонно-глубокой, что мы обе тонули и беспомощно барахтались в ней… Но куда же смотрел Саша-Паша, ведь я битый час втолковывала ему, что может случиться со мной и что надо делать!..

Я все еще стояла перед зеркалом, когда в дежурке появился Саша-Паша, принес пакет со льдом для нового компресса и все мне рассказал.

Он говорил долго, горячо. Артистично показывал, как все было. Превратился в угрюмого монстра, изображая Зорина, себя представил отважным героем с воздетым перцовым баллончиком. И все говорил, говорил захлебываясь от возбуждения. Особенно пафосным получился в его исполнении эпизод: Саша-Паша идет по ночному хоспису с раненой Никой на руках. И опять – какая мразь этот Зорин, и какая невероятная я, и как он потрясен моими способностями и всем, что он видел в эту ночь, и какая я вообще офигенная…

А на меня с каждым его словом наваливались такая усталость, такая тяжесть, каких я в жизни не чувствовала. Что-то во мне сломалось. Решительность, которая бурлила еще вчера, азарт подготовки к сражению за хоспис, жгучее желание унизить и растоптать эту рыжую сволочь – все вдруг растеклось пресным киселем, превратилось в тупую, вялую покорность. Сама во всем виновата, думала я, взвалила на себя то, что должно было раздавить меня рано или поздно. И Зорин тут ни при чем, он – лишь камень, скатившийся с горы и вызвавший обвал.

Я вытянулась на лежанке и позволила Саше-Паше пристроить свежий компресс на моем лице. Потом почувствовала, как Саша-Паша зачем-то присел на край лежанки, подержал меня за руку, видимо, демонстрируя сочувствие, и куда-то исчез.

Я не хотела думать ни о чем, не хотела прикидывать, как жить дальше, с отвращением представляла, какая суета будет в хосписе в ближайшие дни. А мне лучше убраться отсюда подальше, пусть делают что хотят… Но если все для меня закончилось вот так, и этот разбитый нос, эта смертельная усталость – все, что мне причитается за два года, проведенные здесь… Как же это несправедливо!.. Я чуть не плакала от обиды, и моя апатия превращалась в бессильную жалость к себе. И самое ужасное, что эта жалость показалась мне спасительной, успокоительной, даже приятной. И почему это я, глупая, раньше себя не жалела!..

Я уснула и сквозь сон слышала, как в дежурку кто-то заходит, а потом проснулась от тихих голосов: «Ах он гад! Ах, подонок!» Это несколько заглянувших в дежурку сестер и врачей жалели меня елейными голосами и, увидев, что я проснулась и сдвинула с глаз компресс, залопотали громче: «Ах, негодяй! Да как он посмел!» И я поняла, что Саша-Паша растрепал всему хоспису, что меня избил Зорин. Но мне было плевать – пусть думают обо мне что хотят…

А потом Дина повезла меня на рентген на моей машине. Мы ехали в угрюмом молчании. Дина ни о чем не спрашивала, даже не смотрела в мою сторону… Вообще-то мне не нужно было ее сочувствие. Но ее холодная отстраненность вдруг отозвалась во мне острым, болезненным одиночеством…

Город накрыло грозой, и хлынул такой ливень, что пришлось остановиться, потому что мои старенькие, истрепанные дворники не справлялись с потоками воды. И наше молчание стало еще тягостнее. В нем явно ощущалось Динино осуждение: мол, вот ты и допрыгалась, гулена, устроила шуры-муры вплоть до мордобоя и получила в сопатку, как последняя шалава!.. О Господи! Опять я шалава!.. И так мне стало обидно, что я взяла и все ей рассказала. И про то, что я делаю по ночам в терминальном. И при чем тут Зорин. И про то, как он мной торговал. И почему я так постыдно не смогла постоять за себя этой ночью… Уж не знаю, насколько она мне поверила, насколько хотя бы попыталась понять, что я чувствую… Но на светофоре нам злобно гудели задние, и уже начали нас объезжать, и крыли нас матом из машин, а Дина сидела, как будто ничего не слыша. Потом повернулась ко мне и сказала:

– А я знала. Точнее, не знала, но догадывалась о чем-то таком, чувствовала в тебе что-то… И не могла понять, как это так – вот я на тебя психую и даже ненавижу за твою спесь и в то же время тебя жалко…

– Ой, Дин, только не надо вот этого «жалко»! – огрызнулась я, чувствуя, что мне ничуть не легче от того, что Дина теперь знает…

А потом, когда мы вернулись в хоспис, я соврала Дине, что хочу спать, что болит голова, и хотела пойти в подземелье, в свою берлогу, которая всегда исцеляла меня тишиной и толстыми каменными стенами, дающими иллюзию защиты. Но вдруг мне даже думать стало страшно про берлогу и показалось, что там это жуткое одиночество совсем расплющит меня. И почему-то я вспомнила про Ваню – как забавно и трогательно он читал мне в подземелье стихи. А сегодня утром, узнав, что меня избил Зорин, вбежал в дежурку и стал расспрашивать, как это случилось, – чуть ли не со слезами на глазах, и даже пытался снять мои синяки на телефон, чтобы заявить в полицию, а потом заорал: «Задушу этого гада!» – и бросился искать Зорина… И вот я подумала, что Ваня, наверное, где-то здесь, в хосписе, и он единственный, кто может хоть на чуточку оказаться в моей шкуре, разделить мою неприкаянность и посочувствовать мне не фальшиво, а от души. Я достала телефон, чтобы позвонить ему, но вместо контактов случайно открыла ежедневник, и выскочило мое расписание: кто-то из детей – завтра, кто-то – через день, кто-то – еще через день… Как ребенка, я прижала телефон к груди – прижала к себе этот список моих мучителей и… разревелась. Посреди коридора, на всеобщем обозрении. Ревела и не могла остановиться, хоть и представляла, как я выгляжу со своей расквашенной рожей, залитой слезами, и прекрасно знала, что обо мне думают проходящие – вот рыдает избитая хахалем и брошенная шалава…

– Жаль, у меня был только один платок…

Это священник стоял передо мной и смотрел своими серыми пронзительными «рентгенами». Я и не заметила, как он подошел. Хотела вытереть лицо рукавом свитера, но задела нос, да так больно, что слезы брызнули опять. А он попытался обнять меня, но я отстранилась и даже отодвинула его рукой:

– Эй, осторожно!.. Какой еще платок?

– Чтобы вытереть слезы. У меня был платок, но я его уже отдал… И если б вы знали – кому!..

И тут я увидела, что он как бы не в себе.

– Ника, пойдемте куда-нибудь, – бормотал он, – пойдемте в храм. Я вам все расскажу! Это невероятно!..

…И вот, четверть часа спустя, я вижу ее. И бог знает почему сразу успокаиваюсь. И даже забываю о своей разбитой физиономии. И думаю о том, что за последние несколько часов рассказала о себе сначала Саше-Паше, потом – Дине, а теперь вот должна рассказать и этой женщине… Елки-палки! Да у меня начинается какая-то новая жизнь!..

Смотрю на Алешу. Он светится счастьем… С тех пор как он оказался здесь, я с замирающим сердцем видела, что он все больше худеет, истончается. Но сегодня его прозрачность вдруг обрела новое качество – через нее лучится Алешина радость… Ищу схожие черты в лицах Алеши и женщины, стоящей на коленях у его кровати. Наверное, такие черты есть, но сейчас они растворены в ярком свете их общего счастья – сияющего еще отчаяннее из-за того, что все для них может погаснуть в любой миг. Не хочу им мешать, тихо стою у двери – как незваная гостья, смиренно ожидающая – впустят или прогонят…

Женщина поглядывает на меня, не понимая – кто я, зачем меня сюда привели и почему все нас оставили. Да я и сама еще не понимаю…

12 апреля. Вербное воскресенье

Иван

– Так вы примете заявление или нет?

Девушка с двумя звездочками на серых погонах не отвечает, смотрит с неприязнью. Мы с Александром Павловичем стоим перед деревянным барьером, над которым громоздится грубо сваренная решетка, а за ней установлено толстое стекло. К решетке прикручена вывеска «Дежурная часть».

– Так вы примете?! – Александру Павловичу приходится наклоняться, чтобы кричать в щель между барьером и стеклом…

В полицейском отделении невыносимо душно, висит тяжкий запах – то ли пота, то ли старого линолеума. Мы вымокли по дороге сюда – попали под грозу и ливень, и от этого духота еще противнее. Александр Павлович снимает куртку и остается в обтягивающей футболке, изрисованной скелетами и черепами. К запаху полицейского участка примешивается сладкая вонь его дезодоранта. Руки Александра Павловича густо покрыты татуировками – черными и цветными. Знаю, что в хосписе его прозвали Сашей-Пашей. Прозвище ему подходит. Этот некрасивый пожилой человек нелеп и неприятен в своих потугах выглядеть юнцом… Но сегодня я сам увязался за ним, когда он собрался в полицию, чтобы заявить на Зорина.

– Примите заявление! Избит человек! – кричу уже я, пытаясь поймать отсутствующий взгляд девушки-лейтенанта.

– Это наша сотрудница, медсестра хосписа! Избита прямо во время работы! – подхватывает Александр Павлович.

– И где она? – В глазах дежурной впервые мелькает подобие интереса, но не из-за происшествия в хосписе, а потому, что она начинает разглядывать Александра Павловича – его инфернальную футболку, его серьги и расписные руки.

– Где она?.. Там, на работе. – Александр Павлович неопределенно показывает себе за спину.

– Ходит? В сознании?

– Ну… Да…

– Тогда заявление должна сделать сама потерпевшая. Либо ее законный представитель. Побои сняли?

– Да. Вот! – я показываю дежурной телефон с фотографией Вероники. – Только тут смазано, она отворачивалась…

– Да нет, не то! – В голосе дежурной наконец появляется человеческая эмоция – усталая досада. – Побои надо снять в поликлинике, принести справку…

– Я все видел! Я свидетель! – Александр Павлович кричит в щель, прижавшись лицом к решетке.

– Ваша фамилия? – неожиданно резко спрашивает дежурная.

– Моя?.. Антипов…

– Потерпевшей кем приходитесь?

– Я… Медбратом… В смысле, работаю в хосписе.

– А вы? – поворачивается ко мне дежурная. Ее скулы и лоб под челкой подпорчены шрамами от подростковых прыщей.

– Кем прихожусь? Сердечным другом, – со вздохом говорю я, начиная уставать от этого абсурда.

– Ага, ясно, – сердится дежурная, уловив мою издевку. – А друг другу вы кем приходитесь? Медбратьями? Или сердечными друзьями?..

– Так вы примете заявление? – торопливо говорю я, чтобы опередить Александра Павловича, готового взорваться в ответ на грубый намек.

– Идите пишите, вон туда! – она показывает на стенд с надписью «Уголок заявителя», висящий напротив дежурной части. – Там образцы.

Под стендом на колченогом столе рассыпаны листки бумаги и валяется несколько ручек. Александр Павлович хватает листок и начинает писать, склонившись к столу. Ни табуретки, ни стула в «Уголке заявителя» нет. Нас то и дело задевают проходящие мимо полицейские.

За решеткой дежурной части появляется новое лицо – горбоносый мужчина в майорских погонах. Несколько секунд смотрит на нас, потом спрашивает дежурную:

– А это что за красавцы?

Дежурная что-то отвечает, но мне не слышно.

– Из хосписа? – переспрашивает горбоносый. – Так-так…

Он уходит из дежурной части через внутреннюю дверь и вскоре появляется в коридоре, направляется к нам:

– Добрый день, граждане. Начальник отдела полиции майор Нодия. Дежурная доложила мне о ЧП в вашем хосписе. Это какой же хоспис – тот, что на Еловом холме? А вы, значит, заявление пишете? Хорошо. Отдадите дежурной. А потом я хотел бы с вами побеседовать. Не возражаете? Да, хорошо. Дежурная проводит вас в мой кабинет. – Горбоносый говорит быстро, не давая нам вставить ни слова. Резко разворачивается и уходит.

– Чего это он? – растерянно произносит Александр Павлович, провожая майора глазами…

Спустя четверть часа нас пропускают через турникет внутрь участка, и мы идем мимо обычных и железных дверей, мимо зарешеченных закутков – «обезьянников» – в самый дальний конец коридора, где в кабинете номер шестнадцать обитает майор Нодия.

– Как думаете, Ваня, она его любит? – ни с того ни с сего спрашивает Александр Павлович.

– Кто любит? Кого?

– Зорина. Ника его любит?

Я даже останавливаюсь.

– О чем вы? Она его ненавидит!

– Ох, Ванечка, – закатывает глаза Александр Павлович. – Вы еще молоды, не знаете, что можно любить и ненавидеть одновременно. И так бывает очень даже часто.

– Нет. Здесь не тот случай. Она его просто ненавидит.

– Простите, Ваня, – вздыхает Александр Павлович, – не хотел вас задеть… Но женская душа – такая сложная штука… А Ника… Она реально – особенная. А особенные люди – они во всем особенные…

– Да, – киваю я, – Ника особенная, это правда. Но любовь для нее – это любовь, а ненависть – это ненависть. И она не станет прятать одно за другим.

– Так-так-так. Видно, вы неплохо ее знаете. – В голосе Александра Павловича появляются лукавые нотки. – То, что вы на нее запали, уж извините, заметно невооруженным глазом. Как вас вштырило сегодня утром, когда вы увидели Нику в синяках! С каким свирепым видом вы бросились искать Зорина! Окажись он в хосписе – быть бы смертоубийству!..

– Александр Павлович, наверное, вы не все знаете про эту сволочь – Зорина… А то, что я чувствую к Нике… Понимаю, это достойно иронии. Но все же это мое дело!

– Ванечка, не обижайтесь, я не хотел… – Он неприятно берет меня за плечо. – Я ведь тоже очень взбудоражен. В хосписе творятся реально крутые вещи… А Ника… Она правда необыкновенная, и вы даже не представляете – насколько… Эх, жаль, больше ничего не могу вам сказать. Но, может быть, вы и сами когда-нибудь узнаете…

Я смотрю на него с удивлением. Неужели Никина тайна перестала быть тайной?..

Майор Нодия делает приседания. Присев, он тянет руки вперед, а вставая, опускает по швам. На майоре – белая майка без рукавов и форменные брюки со спущенными подтяжками.

Майор видит, что мы вошли, приседает в последний раз и встает со словами:

– Шестьдесят четыре. Хочу до ста довести. Да. Лучшее упражнение от давления. Ноги – второе сердце. Когда ноги работают, сердце отдыхает. Да…

Он накидывает подтяжки поверх майки и, вероятно, решив, что обмундирован достаточно, садится за стол. Кабинет майора приятно отличается от прочего нутра отделения – здесь светло и чисто, стены не жутко-синие, а отрадно-голубые… Вот только запах… Оказавшись здесь, начинаешь понимать, что именно майору отделение обязано своим специфическим амбре.

– Садитесь, прошу, – майор показывает на рядок стульев у стены. – Хочу с вами беседовать… Нехорошие вещи происходят в вашем хосписе, да… Вы, кстати, оба там работаете?

Смотрю на Александра Павловича, ожидая, что он ответит. Но он почему-то смущен и растерян.

– Нет, – говорю я, – там работает Александр Павлович, он медбрат. А я – просто знакомый потерпевшей.

– Знакомый, да, – повторяет майор, словно подбадривая меня. – И что там у вас случилось? – Майор подтягивает к себе лист бумаги и берет ручку, будто собирается записывать. Его руки, плечи и особенно грудь в вырезе майки покрыты густо-кучерявой черной шерстью.

– Мы уже изложили в заявлении, – я стараюсь говорить спокойно, но вся эта ситуация, и сам майор, и дурацкий разговор в коридоре с Александром Павловичем дико раздражают меня. – Сегодня ночью врач хосписа Семен Зорин напал на медсестру Веронику… Веронику… – я пытаюсь вспомнить Никину фамилию.

– Фомичеву, – подсказывает Александр Павлович.

– Да. Напал на Веронику Фомичеву, избил ее. Возможно, сломал нос, но это пока неизвестно – рентген не успели сделать…

– А почему набросился? По какой причине?

– По какой причине?..

Я вспоминаю Нику – какой она была сегодня утром – тихую, печальную, непохожую на себя, с длинными синяками под глазами, странно напоминающими карнавальную маску. Ника сидела на койке в сестринской дежурке, привалившись к стене, безучастная ко всему. На мой вопрос, почему Зорин избил ее, с горечью сказала: «Ревность, Ванечка. Обычная ревность. Любой мужик имеет право». Подняла на меня погасший, тоскливый взгляд и добавила: «Я очень устала, Ваня…»

– Зорин напал на Фомичеву из хулиганских побуждений, – я стараюсь отвечать майору на протокольном языке.

– Пьяный был, – добавляет Александр Павлович.

– Да. В состоянии алкогольного опьянения…

– Так. С этим мы разберемся, да. – Майор постукивает концом ручки по листку, на котором он так и не написал ни одной буквы. – А вот не связан ли этот инцидент с тем, что происходит в вашем хосписе? Я имею в виду организованную там антиобщественную акцию.

– Нет, – говорю я. – Никак не связан. Это чистое хулиганство.

– Да, хулиганство, – задумчиво повторяет майор. – Возможно… Но вот что касается акции… Тут есть вопросы… Вы, кстати, имеете к ней отношение? – Он отводит взгляд в сторону, глядит в окно, будто наш ответ ему не особо интересен.

А я смотрю на горбоносый профиль майора и думаю о том, что первый раз в жизни оказался в полицейском участке, и какие тут действуют законы, я не знаю. Уж наверняка не те, что прописаны в кодексах и прочих конституциях. Может быть, майор имеет полномочия сразу арестовать нас, узнав, что мы причастны к «антиобщественной акции»? И не окажемся ли мы через пять минут в ближайшем к майорскому кабинету «обезьяннике»?.. А если он потребует, чтобы мы назвали зачинщиков, – что нам тогда делать?..

Но майор, кажется, не собирается давить на нас или запугивать.

– Послушайте, уважаемые, это не допрос, – говорит он мягко. – Я только предполагаю, что вы знаете людей, которые заварили всю эту кашу. И хочу, чтобы вы их предупредили: не надо! Да, не надо! Они не знают, на что идут. Решение о закрытии хосписов будет выполнено так или иначе.

– Что значит «так или иначе»? – подает голос Александр Павлович.

– «Так» – значит по доброй воле. А «иначе» – значит иначе, да… Тут вот какое дело. У меня племянник тоже больной этой СГД. Пятилетний мальчик, сын сестры. Он был в другом хосписе, не в вашем. Сегодня сестра забрала его домой. Что делать дальше, не знает. Дали ей какие-то пилюли, сказали, хватит на неделю. Да… Не спрашивайте, как я отношусь ко всему этому. Что решено, то решено, надо выполнять. Так что прошу, передайте мои слова вашим протестантам: не надо!.. Э, да вы сейчас сами все поймете, – говорит майор, увидев за окном серый автобус, подъехавший к отделению.

Едва выйдя от майора, мы слышим тяжелый топот. По коридору навстречу нам идут люди в черной амуниции. Поверх бронежилетов на них нацеплены гроздьями какие-то подсумки и обоймы, на поясах болтаются дубинки, руки заняты армейскими баулами и громадными шлемами. Они идут, как бы не замечая не только нас, но и местных полицейских: кто не отскочил – пеняй на себя! С грохотом открывают решетки «обезьянников», сваливают туда снаряжение и идут за новыми партиями баулов, серых ящиков и алюминиевых щитов. Прижимаясь спинами к стене, мы добираемся до выхода и видим два автобуса, на которых прибыли черные гвардейцы. Автобусы больше похожи на бронемашины с бойницами вместо окон.

– Это что же, – ошеломленно говорит Александр Павлович, – всё по наши души?..

Я не отвечаю, поворачиваюсь и иду в сторону хосписа.

Александр Павлович нагоняет меня:

– Ваня, вы куда?

– Как это – куда? В хоспис, – механически отвечаю я и вдруг останавливаюсь.

И в самом деле – куда?

– Ваня, вы, наверное, думаете о том же, о чем и я? – Александр Павлович заглядывает мне в глаза. – Куда и зачем мы лезем к ч… в зубы? Не знаю, как вы, Ванечка, а я, наверное, не гожусь в герои-добровольцы! Вы рожи этих гвардейцев видели – гранитные рожи с пустыми гранитными глазами? Даже одного из них хватит, чтобы проломить нам всем бошки и свернуть шеи. А их там…

Смотрю на Александра Павловича и вдруг чувствую, как меня сграбастывает холодными лапами прежний страх, который уже много дней не являлся по мою душу. Как будто я опять барахтаюсь в затхлой уборщицкой каморке, терзаемый неодолимым желанием уползти, забиться в какую-нибудь щель, по-хамелеоньи слиться с фоном… Это не моя жизнь! Я не готов к такому. И никогда не буду готов, потому что я другой, из другого теста…

– Понимаю, – продолжает Александр Павлович. – Для вас хотя бы есть стимул. Там – ваша Ника…

Моя Ника? Смешно. Да какая она «моя»?! Не была моей и никогда не будет. Ловлю ее в коридоре, бегущую от одной палаты к другой, и слышу ее вечное «потом, Ваня, потом!..». А теперь, может быть, и никакого «потом» не будет. Налетят эти черные, скрутят, растащат по разным каталажкам!.. И все равно… Если я сейчас не вернусь, если просто исчезну, что она подумает обо мне – о дезертире и предателе? Господи, ну что мне делать? Подтолкни, подай, что ли, хоть знак какой-нибудь!..

В кармане тренькает телефон. Сообщение от отца Глеба: «Ваня, срочно возвращайся в хоспис». «Ваня» и на «ты»! Он никогда ко мне так не обращался. Значит, в хосписе что-то стряслось!.. Уже не думая, делаю шаг, потом еще, и еще, и уже бегу к хоспису. Слышу сопение сбоку. Вижу Александра Павловича, опять снявшего куртку и бегущего рядом в своей дурацкой футболке.

– И что?.. И вы тоже?..

– Эх, – задыхаясь, сипит он. – Я не знаю… Я не «тоже»… Я просто… Эх, да катись оно все!..

Отца Глеба нет ни в ризнице, ни в храме. Мы уже хотим бежать искать его по хоспису, но сталкиваемся с ним в притворе.

– Что случилось? Что-то с Никой? – пыхчу я в лицо отцу Глебу.

– Нет, с Никой все хорошо. И она… Это невероятно… Кажется, она теперь не одна. – Отец Глеб умолкает, смотрит на Александра Павловича, явно не желая говорить при нем.

– Не одна? О чем вы?

– Речь идет о Никиных способностях. Есть еще один человек… Идемте… – Отец Глеб увлекает меня к двери в ризницу.

– Эй, погодите, – Александр Павлович хватает отца Глеба за рукав. – Если вы о том, что Ника может обезболивать, то я в курсе. Она мне все рассказала и попросила помочь ей. И прошлой ночью она как раз обезболивала девочку в терминальном, когда туда вломился Зорин…

Мы переглядываемся с отцом Глебом. Слово «обезболивать» по отношению к Нике звучит грубо. Будто Ника – какой-то препарат.

– Я не понял: кто-то еще может так же? – Александр Павлович намертво вцепился в рукав отца Глеба.

– Простите, дорогой мой, – сухо и твердо говорит отец Глеб, выдергивая рукав из его пальцев. – Нам нужно поговорить с Иваном Николаевичем.

– Отец Глеб, – вмешиваюсь я. – Этой ночью Александр Павлович спас Нику от Зорина. Если бы не он, неизвестно, чем бы все кончилось… И, насколько я понял, он действительно знает про Нику. Пожалуйста, говорите при нем.

– Да, – возбужденно кивает Александр Павлович. – Да! Говорите при мне!.. Спасибо, Ваня, вы настоящий друг!..

По лицу отца Глеба вижу, насколько неприятен ему Александр Павлович.

– Хорошо, – неохотно говорит он. – Сегодня в хоспис приехала Алешина мама…

– Как? – взвизгивает Александр Павлович. – Эта мымра из правительства, которая его бросила?!

Отец Глеб вперяет в него сердитый взгляд:

– Сначала узнайте причину, по которой она его бросила, а потом судите!.. Алешины приступы отдавались в ней такой болью, что она теряла сознание. И даже пережила клиническую смерть. Она боялась, если так случится еще раз, она умрет, и об Алеше некому будет заботиться…

– Ох и ни хрена себе! – От возбуждения Александр Павлович начинает обеими руками чесать свою розовую голову. – Так что ж получается, она, как Ника, может обезболивать?..

Вижу, что отец Глеб едва сдерживает раздражение.

– Пока непонятно, – отрывисто говорит он. – Никто не пытался проследить – переходит ли Алешина боль к Марии Акимовне…

– Мария Акимовна? Так ее, что ли, зовут?

Отец Глеб в гневе поворачивается к Александру Павловичу:

– Вы что, совсем за новостями не следите? Она была в правительстве единственным человеком, который пытался выступить против закрытия хосписов…

– Погодите, отец Глеб. – Теперь уже я хватаю его за рукав подрясника. – И как же она решилась приехать? И что теперь будет? И где Ника?

– Ника сейчас с ней, в Алешиной палате. У Алеши сегодня праздник. А Дина Маратовна караулит, чтобы никто к ним не входил… А Ника сегодня так разволновалась, что расплакалась…

– Что? Ника расплакалась?! – Я мотаю головой. – Да она никогда…

– А что! При сотрясении мозга бывает. Я вот видел, как один мужик целую неделю нюни распускал…

– Да погодите вы, Александр Павлович! – с досадой кричу я…

Хочу бежать – туда, к Алешиной палате, мимо которой я еще недавно крался, холодея от ужаса, а теперь хочу быть там – хотя бы под дверью, вместе с Диной Маратовной охранять эту дверь, и тех, кто за ней, и то, что за ней… Но ноги вдруг сами несут меня из притвора в храм. Я вбегаю туда и замираю на пороге… В храме – полумрак, электрические свечи на стенах погашены. Сверху, из оконца в шатре, падает узкий луч, белым пятном лежит на полу, я опускаюсь на колени, крещусь на это пятно, кланяюсь ему:

– Господи, Господи…

12 апреля. Вербное воскресенье

Алеша

Перо от ангела лежит между страницами «Волшебника Изумрудного города». Достаю его и показываю маме:

– Посмотри через него на свет. Оно все прозрачное.

И мама смотрит. А Вероника подходит к окну и раздергивает шторы, чтобы маме было лучше видно.

За окном – небо, и на нем – гладкие белые облака. Где-то за ними солнце, и облака светятся изнутри, как белый экран, на котором вот-вот начнется кино. Я хочу еще поговорить с мамой, но чувствую, что устал и скоро опять усну…

– Алька, знаешь, на что похоже это перо? – говорит мама. – Оно как будто длинный ивовый лист, только белое.

– Мама, я познакомлю тебя с Лёней, который принес его. Он говорит, что знает, где живет ангел. И даже видел его один раз.

Мама вертит перо в пальцах. А потом как будто пишет им что-то в воздухе.

– Мама, что ты пишешь?

– Я пишу «Алька», – говорит мама. – Я пишу «Алька, я те-бя люб-лю».

– Мама, смотри, смотри, слова!

В воздухе, там, где мама водила пером, появляются белые слова: «Алька, я тебя люблю».

Мама смотрит на них и улыбается.

– Мама, как ты это делаешь? Как получаются эти слова?

– Не знаю, – говорит мама. – Наверное, слова получаются, когда хочешь написать самое главное…

– Мама, я сейчас спал?

– Да, мой милый, ты засыпаешь.

– А ты будешь здесь?

– Да, Алька, я здесь. И теперь буду здесь, с тобой.

Мама стоит у моей кровати, держит меня за руку. От окна к нам идет Вероника. А за ней, как белая тень, отделившаяся от облаков, идет ангел. Вероника подходит к маме и начинает ей что-то тихо говорить. И ангел тоже подходит. Он встает рядом с мамой и Вероникой и слушает их разговор. И я тоже хочу послушать, но это так трудно – я засыпаю, и тихие слова разбегаются, улетают, кружатся по палате, как солнечные зайчики.

– Больше никому не будет больно, – говорит Вероника маме. – Никому-никому!

– Никому? Как же это возможно? – говорит мама.

– Алеша уже рассказал тебе про ангела и про волшебное молоко, которое гасит боль? – спрашивает Вероника.

– Да-да, рассказал, – говорит мама.

– Это правда. Все так и есть, – говорит Вероника. – Раньше мы думали, что это молоко бывает только у ангелов, и мы не знали, как его добыть, чтобы сделать из него лекарство. Но теперь мы знаем, что такое молоко может появляться и у нас, у людей. Нужно только сложить ладони вот так и сказать волшебные слова, и появится молоко, от которого гаснет любая боль – даже самая сильная и самая быстрая… Конечно, на самом деле это не молоко. Это Ангельская Вода. Иногда она идет с неба, и это называется счастливый дождь. Только люди прячутся от него как от простого дождя, а счастливый дождь проходит очень быстро… А сейчас ты видела, что ангельским пером можно писать в воздухе. И это тоже Ангельская Вода, ведь простой краской так ни за что не напишешь.

– Да, – говорит мама, – я понимаю. Но какие волшебные слова нужно сказать, чтобы появилась Ангельская Вода?

А Вероника смотрит на нее и смеется, и ангел, я вижу, тоже смеется, и мне даже становится обидно, что они смеются над мамой, как над глупой.

– Ты же и сама их знаешь, – говорит Вероника. – И всегда знала. Вот эти самые слова – те, которые ты сейчас написала.

– И всё? И так просто?

И тогда Вероника перестает улыбаться и вздыхает:

– Ну, нет, это бывает совсем не просто. Иногда трудно их сказать. Иногда – даже больно и страшно. Потому что если говоришь их от всего сердца, значит, отдаешь кому-то всю свою жизнь, всю себя. Но только так можно получить Ангельскую Воду. И даже если она появится в ладонях, то бывает жалко вылить ее на чью-то боль. Потому что она такая ценная, эта Вода, ценнее всего на свете. Ангелы могут лить ее, совсем не жалея, – такая в них доброта. А людям бывает очень жалко.

– Нет, что ты, что ты, – говорит мама, – мне не будет жалко ее для Альки! Ни за что не будет! Только бы она появилась!

Вероника опять улыбается.

– Да, – говорит она, – я знаю, ты не пожалеешь для него Ангельской Воды. И ты знаешь главные слова, и уже сказала их от всего сердца, и даже написала в воздухе, и все их прочли и поверили, что для тебя нет ничего важнее этих слов… Да-да, я знаю, твои ладони раскроются легко, как у ангела. И больше не будет боли. А когда все научатся делать так, то никому не будет больно. Никому-никому. Никогда.

Часть вторая

13 апреля. Великий понедельник

Вероника

Выхожу от Алеши. Хочу хотя бы пару минут постоять на улице.

Мы с Марией пробыли у Алеши весь вечер и всю ночь – ждали приступа. Я готова была перехватить его боль, но до этого дать Марии почувствовать – как проникает Алешина боль в нее и в силах ли она ее укротить… Конечно, этот план – чистая авантюра. Я не знаю, насколько тяжело бывает Марии, ведь это ее сын, и, может быть, материнское сострадание отдается в ней такой невыносимой болью, что нечего и думать о ее укрощении. Но что нам остается делать? Мария не хочет больше прятаться от Алеши. А мне нужно попробовать помочь ей.

С первых минут нашей встречи нас обеих охватила почти болезненная эйфория. Мы говорили всю ночь, не чувствуя усталости, не думая о сне. Все лишние чувства и мысли разлетелись, как мусор под ветром. Мы были как будто вырваны из наших прошлых жизней, они больше не имели значения. И стало важно лишь то, что нас ждет и как мы сможем с этим справиться. Я рассказала об этом ощущении Марии, и она призналась, что чувствует так же – что здесь и сейчас начинается ее новая жизнь. И даже ужас перед болью, от которой можно умереть, отступил перед надеждой, что она сможет научиться помогать Алеше. Мария с жадностью расспрашивала обо всем, что происходит, когда я подключаюсь, и, закрыв глаза, старалась представить, что значит сливаться с чужой болью и как это возможно – впускать ее в себя. А у меня, оказывается, накопилось огромное желание говорить об этом. Ведь уже два года я, можно сказать, не думала ни о чем, кроме происходящего со мной там – где мое тело страдает и плавится как воск, а душа ликует и горит как свеча. И, говоря с Марией, я перестала бояться даже высоких и пафосных слов, если они помогали высказать самое важное – то, от чего зависела ее жизнь и Алешина жизнь… Да и моя жизнь тоже – потому что вчера я дошла до черты, за которой уже невозможно справляться со всем этим в одиночку. И разве не чудо, что в тот же день Мария решилась приехать сюда? И то, что мы – такие разные, жившие в разных мирах, – за несколько часов стали самыми близкими людьми и начали понимать друг друга с полуслова и обмениваться самым сокровенным вообще без слов – с полувзгляда. Чудо, конечно, чудо!.. Вот, я впервые не стесняюсь этого слова. И верю, что чудо не может вести к чему-то черному и гибельному, и значит, все будет хорошо. Господи! Все будет хорошо!..

Приступ у Алеши так и не начался. Он засыпал на несколько часов и просыпался с криком «Мама, мама!» – сначала тревожным, а потом радостным. И был совершенно счастлив. То и дело складывал ладони, как для молитвы, и смотрел вверх, словно беззвучно благодарил кого-то. Вечером я прокапала ему обычный состав, и всю ночь он спал спокойно. А утром Алеша бросал Бублику мяч во все углы палаты, съел весь завтрак и даже попросил добавку молочного желе и хотел, чтобы Мария непременно попробовала – какая это вкуснятина. А потом опять и опять показывал Марии блокнот с рисунками ангела и рассказывал свои ангельские сны… И снова уснул со счастливой улыбкой.

Со вчерашнего дня мы почти не отходили от него. Дверь в палату заперли и впускали только Дину, которая приносила препараты и помогала мне делать все, что нужно.

Рано утром, еще до завтрака, к нам попросился отец Глеб, а с ним в палату просочился и Ваня, удивив меня своей отвагой, – раньше его было не подтащить к больным детям на пушечный выстрел. Ваня смотрел на Марию с таким откровенным, таким детским любопытством, что мне стало неловко и ничего не оставалось, как рассказать Марии про Ванину осведомленность во всех наших делах. Знакомясь с Алешей, Ваня отколол забавную штуку. Он церемонно пожал сначала Алешину руку, а потом – Бубликову лапу и сказал:

– Я все про вас знаю. Ты – мальчик, который дружит с ангелом, а ты – пес, названный в честь знаменитого волшебника. Я еще не бывал в такой интересной компании.

В ответ Алеша рассмеялся, а Мария улыбнулась и перестала смотреть на Ваню подозрительно.

Отец Глеб принес серебряную шкатулку на цепочке, из которой достал небольшой сосуд, маленький кубок и ложку. С разрешения Марии он причастил Алешу – налил в кубок что-то из сосуда, а потом, прочитав короткие молитвы, дал Алеше попробовать это из ложки. Ваня шепнул мне, что в сосуде были «кровь и тело Христа». И я едва сдержала скептическую гримасу, выслушивая это.

Потом Ваня рассказывал Алеше про обряд причастия у первых христиан – как они рисковали жизнью, почитая Христа. Вспомнил, конечно, о своем Кирионе, который, по-моему, вообще не выходит у Вани из головы. Зачем-то стал говорить про растерзание христиан львами на аренах римских цирков, которое тогда было почти обычным делом. Алешины глаза сделались круглыми и белыми от страха, так что мне пришлось поскорее прервать этот поток натурализма и оттащить Ваню в сторонку от Алеши.

Ваня сказал, что ночевал в моей берлоге, пробравшись туда самостоятельно, и спросил, не сержусь ли я на него за это. А я полушутя ответила, что если вместе со смелостью в нем прогрессирует и наглость, то мне, пожалуй, больше симпатичен прежний трус. Но Ваня воспринял это как чистую шутку без ехидного подтекста и глуповато заулыбался… Да ладно, пусть ночует, жалко, что ли!

Слух о том, что к нам пожаловала Алешина мама, уже облетел хоспис, и пустил его, конечно, Саша-Паша… Ох, все-таки этот болтун дождется от меня взбучки!.. Выхожу в коридор и попадаю в кольцо врачей и сестер, требующих подробностей. По-человечески прошу их немного подождать и дать Марии побыть с сыном.

Спускаюсь по лестнице, выглядываю из открытой двери главного входа. Заграждения перед нашим крыльцом полицейские выставили еще утром. Так что мы уже, можно считать, в осаде. Официально у родителей есть еще полдня, чтобы увезти детей из хосписа. Каждые полчаса об этом напоминает в мегафон носатый майор – начальник полицейского кордона. Но все, кто решили уйти, ушли еще вчера. Наши охранники тоже сбежали. Их места заняли двое друзей Славы – Лёнькиного отца. Ни у кого из них нет детей с СГД, но они когда-то служили со Славой в воздушном десанте. Они и сейчас относятся к нему как к командиру, называют Батей. Вчера я на минутку выбегала на улицу – смертельно захотелось курить – и видела, как Слава и его друзья ходили вокруг хосписа и оценивали слабые места, через которые наш черный замок могут атаковать. Неужели они и правда считают, что нас посмеют вышвырнуть силой?.. Сейчас полицейских перед хосписом – человек двадцать, но внутрь не суются.

Без четверти час. Через пятнадцать минут Слава, Мария и отец Глеб должны выступить перед журналистами. Но полицейские никого к хоспису не пускают. По ту сторону барьеров толпится много народу. Сколько среди них журналистов, понять трудно. Есть люди с микрофонами. Вижу, что некоторые уже вещают что-то перед камерами, тычут пальцами в сторону хосписа. Полицейские никак на это не реагируют. Только носатый майор нервно кричит что-то в телефон – видно, обсуждает со своим начальством, как поступить. Отдельной группой на опушке елового бора стоят нацгвардейцы в черной униформе. На их головы натянуты мешки с прорезями для глаз и ртов. Поодаль сложены железные щиты и какое-то барахло – тоже черное.

Вижу, что толпу, как ледокол, рассекает кто-то большой и тяжелый. С удивлением узнаю Костамо. Он добирается до заграждений и пытается раздвинуть барьеры. Двое полицейских не дают ему пройти. К месту прорыва спешит носатый майор, начинает что-то сердито говорить. До меня долетает голос главврача:

– Срать на ваш приказ! Я тут начальник!

Он машет перед лицом майора своим пропуском. Майор кивает, приказывает убрать барьер. А потом что-то говорит вслед Костамо, но Яков Романович, не оборачиваясь, отмахивается:

– В жопу! Сами разберемся! – и идет к крыльцу.

Ввалившись в дверь, главврач видит меня:

– Ну ты… как тебя… Фомичева! Ты что устроила в моем хосписе, а?!

Я невольно отшатываюсь.

– Докладывай! – орет Костамо.

– Что докладывать?..

– Сколько детей осталось?

– Девятнадцать.

– А наших сколько?

– Трое врачей и трое сестер… И еще Саша-Паша…

– Значит, семеро, – рычит главврач. – Я думал, будет меньше… Зорин здесь?

– Нет.

– А Дина?

– Здесь, конечно.

– А родителей сколько?

– Не знаю, человек тридцать, наверно…

– Что у тебя с лицом?

– Упала.

– Гм… – Яков Романович недоверчиво смотрит на мою живописную физиономию. – Нос цел? На рентген ездила?

– Ездила. Цел. Да ерунда, заживет… Яков Романович, что вы собираетесь делать?

Он смотрит на меня и вдруг улыбается. Его улыбку я вижу, наверное, впервые.

– Эх, Сорванец, – говорит он. – Сразу видно, что не знакома ты с революционной теорией. Если восстание нельзя предотвратить, его надо возглавить… А ты, похоже, будешь у нас за Гавроша, а?

К нам подходит Лёнькин отец, протягивает Якову Романовичу руку:

– Значит, и вы с нами?

– Это вы со мной, любезные мои, – сурово говорит Костамо. – И поскольку речь идет о здоровье детей, будете делать что скажу!..

Я оставляю их и поднимаюсь по лестнице. На верхней ступеньке стоят отец Глеб и Ваня. Вижу, что Ваня читает что-то в телефоне и растерянно бормочет:

– Да как же… Почему… Ерунда какая-то…

– Что случилось? – говорю я, подходя к ним.

Ваня хочет дать мне телефон, но его рука повисает в воздухе.

– Можно? – спрашивает он отца Глеба.

Тот пожимает плечами:

– Ну почему же нет…

Ваня протягивает мне телефон, и я понимаю, что это телефон отца Глеба. Вижу на экране снимок какого-то документа. На нем – купола, кресты, витиеватые буквы «Русская Православная Церковь». Приближаю текст: «За проявленное своеволие и антиобщественную деятельность Указом Святейшего Владыки Софрония Вы запрещаетесь в священнослужении без права совершения каких-либо священнодействий, ношения облачений и наперсного креста вплоть до рассмотрения Вашего дела Церковным Судом…»

Отдаю телефон отцу Глебу:

– И что это значит?

– Это значит, я больше не служу в нашем храме. И нигде не служу, – отец Глеб печально улыбается. – Это значит, что я поп-расстрига. Анаксиос!..

– Это что еще за анаксиос? – Я перевожу взгляд на Ваню.

– Это «недостоин» по-гречески, – растерянно отвечает он. – Так кричат священнику, когда его лишают сана.

– А раньше еще и палкой гнали из храма. – Голос отца Глеба кажется спокойным, но по глазам вижу, как ему тяжело.

По коридору от Алешиной палаты идет Мария. Через ее руку перекинуто пальто. Это значит, она понимает: в хоспис журналистов не пустят, придется выйти улицу. Но позволят ли нам сказать хоть слово?

Пока с Алешей останется Дина. Но если Алеше станет плохо, она сразу позвонит мне, и мы, бросив все, побежим обратно в палату.

– Мария Акимовна? Вы? Вот уж кого не ожидал…

Это Яков Романович поднимается к нам из вестибюля. Тут же понимает, что ляпнул бестактность, и пытается исправиться:

– В том смысле… ведь вы никогда…

– Ничего, Яков Романович, – усмехается Мария. – Я и сама от себя не ожидала… Но главное, что вы здесь. И может быть, даже выйдете сейчас вместе с нами к журналистам…

Замечаю на лице Костамо замешательство – для него все развивается слишком стремительно. Он опускает голову и басит:

– Конечно, выйду. Я сюда не прятаться пришел…

Вижу, как он набычился, помрачнел, но потом – словно выпустил из себя что-то, глубоко вздохнул, расправил плечи, выпятил живот… За последние дни я не раз видела подобные преображения – когда люди отбрасывали сомнения и решались. И на какое-то мгновение удивлялись себе, только теперь понимая, как давил их, как пригибал к земле привычный груз страха и безволия, который они наконец сбросили.

На крыльцо выходим все: Мария, Слава, его друзья-вэдэвэшники, отец Глеб, Костамо, врачи, сестры, родители. Неожиданно среди нас оказывается молодой католический священник, которого я несколько раз видела в нашем хосписе. Родители, не поместившиеся на крыльце, толпятся в распахнутых дверях. В хосписе остались Дина, дежурный врач, сестра в терминальном и несколько родителей, которые сидят с детьми.

Мы встаем плечом к плечу на трех ступенях крыльца – будто для коллективной фотографии. Саша-Паша, разумеется, вылезает в первый ряд, встает рядом с Костамо. Мы с Ваней оказываемся сбоку во втором ряду – не сомневалась, что Ваня захочет стоять рядом со мной… Мое сердце колотится от волнения, только я не понимаю от какого – тревожного, радостного, отчаянного?..

Беру Ваню за руку и сразу слышу его благодарное бормотание:

– Ника, Ника…

– Тихо, товарищ, – весело говорю я ему. – Это жест солидарности. Сейчас не время для нежностей.

Мне приходит в голову, что мы стоим тут, на ступеньках, как хор, готовый к выступлению. Усмехаюсь про себя: если Яков Романович сейчас грянет своим басом что-нибудь оперно-героическое, то получится вполне органично. И Яков Романович действительно вступает первым:

– Мы – коллектив хосписа и родители находящихся здесь больных детей – не согласны с решением…

– Граждане, прошу прекратить несанкционированный митинг и разойтись! – орет в мегафон носатый майор.

– …Не согласны с решением о закрытии профильных СГД-хосписов, – пытается продолжать Костамо.

– Прекратить митинг и разойтись! – вопит майор. – В противном случае в целях предотвращения незаконной акции…

Вижу, как Мария делает несколько шагов вперед и жестом подзывает майора. Тот опускает мегафон, протискивается между барьерами и входит внутрь оцепления.

К Марии и майору тянутся сквозь кордон руки с микрофонами, над толпой поднимаются видеокамеры. Мария стоит перед майором и несколько секунд молчит. Понимаю, что она ждет, когда станет тихо, и одобрительно хмыкаю про себя – даже этой паузой она уже переигрывает майора.

– Я Мария Казанцева, заместитель председателя правительства, – говорит она наконец. – Прошу и вас представиться.

Лицо майора вытягивается. Вижу, что он узнал Марию.

– Прошу представиться, майор, – повторяет Мария уже с нажимом.

– Майор полиции Нодия, – сквозь зубы цедит он.

– Значит, так, – говорит Мария. – Здесь не происходит никакого митинга. Это пресс-конференция, санкционированная лично мной. Прошу не мешать нашему общению с журналистами.

Майор растерянно оглядывается, словно ищет в толпе кого-то, и, не найдя, достает из кармана телефон, начинает тыкать в него, пятится обратно к оцеплению.

– Why are you here, madam Kazantceva? – кричит из толпы кто-то из журналистов.

– I am here because I am against closing such hospices. This is the first thing. And secondly, my son is here, and I must be with him.

– Is your son sick as well? – кричит тот же голос.

– Yes, unluckily. – Я слышу, что голос Марии дрогнул. – He has SGJ like all these children[26].

– И что вы намерены делать? – женский голос с другого конца толпы.

– Мы намерены остаться здесь и добиваться, чтоб наших детей лечили! – это вступает Лёнькин отец.

– А чего ж вы не хотите лечить их дома? – В этом новом голосе из толпы слышится неприязнь.

– Терапия при этом диагнозе возможна только в стационаре. Говорю как главврач этого хосписа. – Зычный голос Костамо разносится над толпой. – Речь идет о применении анальгетиков первой категории. Кто говорит, что это возможно в домашних условиях, тот врет и заранее обрекает детей на мучения.

Я вижу, что горбоносый майор все еще терзает свой телефон, пытаясь, вероятно, добиться от начальства какого-нибудь внятного приказа. Черные гвардейцы демонстрируют апатию, большинство из них стоят спиной к толпе. Некоторые курят, не снимая с голов мешки с прорезями.

На площадке перед хосписом появляются новые персонажи – четверо бугаев уголовного вида. Под их расстегнутыми куртками видны одинаковые черные футболки с красной эмблемой – мускулистой рукой, сжимающей восьмиконечный крест, как топор. Один из бугаев снимает куртку, и можно прочесть надпись вокруг эмблемы: «Господь силен в брани».

Из толпы журналистов доносится голос:

– У меня вопрос к священнику!..

– Да какой он священник, – вдруг рявкает бугай, снявший куртку. – Он не священник, он отброс! Сегодня его выперли из священников как последнего иуду!

– Откуда он знает? Что это за типы вообще? – тревожно шепчет мне Ваня.

– Слушаю ваш вопрос, – отец Глеб поворачивается к журналисту, не обращая внимания на реплику бугая.

– Какова позиция РПЦ по поводу закрытия хосписов?

– Могу высказать только свою позицию, – спокойно отвечает отец Глеб. – Я считаю это решение аморальным…

– Крест сними, паскуда, – продолжает орать бугай. – Тебе его запретили носить!

Толпа начинает гомонить – как я понимаю, негодуя на хама в черной футболке.

Отец Глеб поднимает руку, требуя тишины. Он хочет сказать еще что-то, но в следующую секунду вскрикивает, сгибается и падает на колени. Я не вижу, что с ним, не вижу, что там происходит. Все начинают суетиться, толкаться, кто-то испуганно вскрикивает. Лёнькин отец и его друзья-десантники выскакивают вперед и начинают заталкивать всех обратно в хоспис.

– Что? Что там случилось? – кричит Ваня.

– Давай назад, быстро! – напирает на нас Лёнькин отец.

Через несколько секунд мы оказываемся в вестибюле. Кто-то торопливо закрывает тяжелую двустворчатую дверь, слышу лязг засова. Пытаюсь понять, где отец Глеб, что с ним? Вижу его скрюченным, прижавшим руки к животу. Рядом с ним Яков Романович, он нагибается к нему, о чем-то спрашивает. Вокруг толпятся испуганные, растерянные люди. Бросаюсь к отцу Глебу. Его руки в крови, а из-под рук торчит что-то черное. Яков Романович видит меня, командует:

– Ну-ка, давай его в процедурную, живо!

Не понимая, что случилось, обхватываю отца Глеба за плечи, веду вверх по лестнице. Священник по-прежнему не разгибается, с его рук на лестницу капает кровь. Но поднимается быстро, шагает через ступени – похоже, серьезного ранения нет. Процедурный кабинет – в двух шагах от главной лестницы. Нас обгоняет Саша-Паша, распахивает перед нами дверь. Завожу отца Глеба в процедурную, сажаю на табурет.

– Показывайте – что там!

Священник отнимает от живота руки. Его левая ладонь насквозь пробита короткой черной стрелой. По стреле течет и капает кровь. Крест на животе священника тоже в крови, и на рубахе – темное пятно крови.

– Так, а живот? Живот цел?

– Живот цел, – говорит отец Глеб. – В руку попали.

Пытаюсь понять по голосу его состояние. Говорит вроде спокойно. Только кряхтит от боли.

В кабинет вбегают Слава и Ваня.

– Что там? Что с ним?

Заглядывают еще какие-то люди.

Отдуваясь, вваливается Костамо, рычит:

– А ну, вышли отсюда все лишние!

Саша-Паша несет таз и физраствор. Хочу смыть кровь с руки отца Глеба, понять, как извлечь стрелу, но Костамо отталкивает меня:

– Давай-ка в сторону. Я сам…

Понимаю, что я здесь тоже лишняя, и решаю вернуться к Алеше. Мария наверняка уже там.

В коридоре на меня набрасываются Ваня и Слава:

– Что с ним?

– Руку прострелили, – говорю, – какой-то странной стрелой.

– Похоже, это от арбалета стрела, – говорит Лёнькин отец. – Вот сволочи!..

Из процедурной высовывается Саша-Паша, нервно пищит:

– Люди, скорей! Найдите где-нибудь слесарные кусачки. Стрела, зараза, крепкая, ножницами не отрезать!

– В конце коридора кладовка, там ящик с инструментами, – говорю я. – Ваня, беги туда. Это рядом со входом в подвал.

И сама спешу следом за Ваней – к Алешиной палате.

Полчаса спустя Алеша все еще спит. Выхожу из палаты, чтобы узнать у кого-нибудь – как там священник. Дохожу до лестницы. Внизу, у приоткрытой двери главного входа, вижу Ваню, Дину, Славу и Сашу-Пашу. Все курят, включая Ваню. Спускаюсь к ним. Саша-Паша как раз рассказывает, как он и Яков Романович возились с раной отца Глеба.

– Стрела тупая была, с круглым наконечником, а то бы запросто порвала пястную артерию. Вот тут вошла и тут вышла. – Саша-Паша тычет в свою ладонь.

– Ну, точно из арбалета. А стрела не боевая, для тира. Припугнуть хотели. – Слава поглядывает в приоткрытую дверь, следит за обстановкой снаружи.

– Ни ч… себе припугнуть! – вскрикивает Дина. – В кого угодно могли попасть, там толпа стояла! А если б в глаз кому-нибудь?..

– Нет, – упрямо сопит Слава. – Прицельно стреляли. Может, даже с оптикой. И, скорей всего, из леса. Я за этими четырьмя быками внимательно следил. Никто из них не стрелял. Значит, кто-то другой из их банды. Видно, чем-то допек священник этих уродов…

– Саша-Паша, – говорю я. – Так что там с отцом Глебом? Серьезная рана?

– Да нет вроде бы, – мотает головой Саша-Паша. – Типа обошлось. Романыч шить сначала собирался, но там и шить нечего. Дренаж только поставили. Конечно, рентген нужен – что там с косточками. Но Романыч пощупал, сказал, вроде как целы. А поп все терпел. У нас ведь даже новокаина не нашлось – вот смех! Романыч хотел его трамадолом рубануть, но поп сказал: «Не надо, давайте так…» Ой, люди, у нас теперь не хоспис, а травмпункт какой-то, – трещит Саша-Паша. – Вчера я с Ничкой всю ночь возился, а сегодня…

– Слушайте, – перебиваю я его, – а откуда Костамо так петрит в хирургии?

– Да ты что, – удивленно поворачивается ко мне Дина. – Он же военный хирург. А ты не знала? Даже был в каком-то высоком чине, чуть ли не полковник. Его к нам разжаловали. Он поцапался с каким-то большим начальником – то ли послал его в известное место, то ли обещал смешать с продукцией этого места…

– И за это нашего Романыча смешали с продукцией другого известного места, – хихикает Саша-Паша.

– Вы про что, Александр Павлович? – не понимает Дина.

– Про детей же, ясен пень, – ухмыляется Саша-Паша.

– Ох, вечно у вас… – Дина с досадой отворачивается от Саши-Паши.

– Ваня, – говорю я. – А где сейчас отец Глеб? Как он?

Ваня стоит в сторонке. Сигарета в его руке, как всегда, дымится без дела.

– Ваня, ты слышишь?

– Да слышу я, Ника, слышу, – отзывается он. – Отец Глеб сейчас в ризнице. С ним этот молодой ксендз. Разговаривают. Я не стал им мешать… Мерзко это все, – грустно добавляет Ваня. – Отец Глеб вроде бы держится нормально, но мне показалось, сегодняшний день как будто перевернул в нем что-то…

Ваня смотрит на Сашу-Пашу, Дину и Славу. Вижу, что он не хочет продолжать при них. Но и отойти со мной в сторону вроде как невежливо.

– Я пытался его подбодрить, – все-таки продолжает он, – наверное, сделал это глупо и неловко. Сказал, что вот, мол, отец Глеб, стоило вам разругаться с фарисеями, и у вас уже дырка в ладони. А он на меня вдруг как крикнет: «Замолчите, Иван, что вы несете!» Никогда его таким не видел…

Ваня бросает истлевшую сигарету в банку для окурков и, сокрушенно качая головой, уходит вверх по лестнице…

Интересно, что Ваня делает сейчас в хосписе? Просто сидит где-нибудь в церкви?

– Этот твой Ваня – интересный кадр. Сегодня вызвался коридор мыть, – говорит Дина, будто подслушав мои мысли. – Так старался, что швабру сломал. Постеснялся признаться и возюкал руками. Весь второй этаж без швабры помыл, бедолага.

– Он не мой кадр, – улыбаюсь я, глядя Ване вслед. – Хоть это, возможно, и к сожалению.

Слава опять высовывает голову в приоткрытую дверь – проверить, что и как снаружи. Из-за его спины вижу, что толпа за барьерами поредела. Но добрая половина журналистов осталась ждать развития событий. Полицейские и гвардейцы по-прежнему ничего не предпринимают. Даже носатый майор перестал гаркать в свой мегафон.

– Нам приказали убраться до шести, – говорит Слава. – Вот и посмотрим, что они после шести придумают. Штурмовать нас будут? Ха! Тут двери – попробуй сломай! Как в крепости. А на всех окнах решетки из чугуна – такие и болгаркой не возьмешь!.. Будет потеха на радость мировой прессе!.. Вы когда докурите, дверь на засов заприте, – говорит нам Слава и уходит к стеклянной будке охраны, где сидят его друзья-десантники и где, насколько я знаю, есть монитор камер наружного наблюдения.

– Так, девчата, я обещал помочь в терминальном, – говорит Саша-Паша и убегает.

Я тоже хочу вернуться в палату к Алеше, но Дина задерживает меня:

– Ну, как там у вас? Расскажи.

– Пока никаких признаков приближения приступа.

– Эндорфинная ремиссия?

– Похоже, – говорю я. – Он ведь так счастлив, что мама приехала…

– Только бы хуже не стало, – качает головой Дина.

Дина подтверждает мои страхи. Мы знаем, что после всплеска радости болезнь может отступить на день, на два, но потом возвращается с новым тяжелым и часто смертельным приступом. Гормоны радости – как будто барьер. Но за ним накапливается боль. И когда она ломает барьер и выплескивается вся разом… В Америке СГД пытались лечить синтетическими гормонами, но результаты были плачевные – как правило, после короткой ремиссии начиналась терминальная стадия.

Дина знает, что Алешины приступы доводят Марию до болевого шока. Знает и то, что я собираюсь перехватить Алешину боль и, может быть, помочь Марии понять, что с ней происходит… Я благодарна Дине – она восприняла мою способность помогать спокойно, почти как что-то обыденное. Она не лезет с расспросами, но, вижу, она тоже с волнением ждет – что будет с Алешей и Марией.

– Ох, как же она решилась! – вздыхает Дина. – Наверно, мы и представить не можем, чего ей стоило…

– Сегодня случайно услышала ее телефонный разговор. – Я не могу удержаться, чтобы не рассказать Дине. – Я не подслушивала, просто возвращалась в палату, а она как раз говорила по телефону и подошла с той стороны близко к двери – наверное, чтобы не разбудить Алешу. Я уже взялась за ручку и тут слышу ее голос: «Да, я знаю, что Б. Б. никогда не дает задний ход. Знаю, что вы будете продолжать, чего бы это ни стоило. Но я также знаю, сколько денег отвалено на программу реорганизации хосписов, и куда они сейчас растекаются, и чьи подписи стоят под всеми документами. И что на эти деньги хосписы могли содержаться еще года три». А потом она сказала: «Угрожаю? Нет, по-моему, это вы мне угрожаете. Мне и моему сыну…» Не знаю, с кем она говорила. Но, кажется, со своим начальником. А начальник у нее – сама понимаешь кто. И если уж так все повернулось, то обстрелом из арбалетов мы не отделаемся. Они на нас бомбу сбросят, с землей сровняют, только бы рот Марии заткнуть…

По лестнице к нам бежит Саша-Паша, машет телефоном, кричит издалека:

– Еще девять! Вот это да! Представляете? Еще девять! Ура! Но пасаран!..

– Чего девять, Александр Павлович? – Дина смотрит на него как на чокнутого.

– Еще девять хосписов, так же как и мы, отказались уходить! – Саша-Паша размахивает телефоном перед лицом Дины. – Вот! В новостях! А про нас пишут…

– Здравствуйте. Вы – Фомичева? Вероника Юрьевна? – В приоткрытую дверь проскальзывает человек в джинсовой куртке. Его худое лицо украшают вислые усы, какие были в моде лет сорок назад. – Моя фамилия Карпов, я из Следственного комитета, мне нужно задать вам несколько вопросов.

– Вы по поводу моего заявления? – возбужденно влезает Саша-Паша. – Вы уж разберитесь! Это было хулиганское нападение в чистом виде. Вероника Юрьевна находилась при исполнении обязанностей…

– Да-да, – покорно кивает усатый, – разберемся…

Вижу, что к нам спешит Слава с одним из своих парней.

– Что происходит? Кто это?

– Следователь, – отвечает Саша-Паша. – На Зорина уголовное дело завели. Давно пора прижать эту гниду.

– Вероника Юрьевна, прошу вас, выйдем на крыльцо на пару минут. – Усатый отступает, освобождая для меня выход.

– Боюсь, мне нечего вам сказать. Никакого дела я возбуждать не собиралась, – говорю я.

– И все-таки, – мягко говорит следователь. – Я ведь специально приехал…

Оглядываюсь на Славу. Вижу, что он смотрит на усатого с подозрением.

– Всего две минуты. Я не задержу, – просительно говорит тот.

– Ника, зачем ты жалеешь эту сволочь? – опять встревает Саша-Паша. – Засадить его, урода, пусть узнает!..

Во мне поднимается раздражение – и на Зорина, и на балабола Сашу-Пашу…

– Ладно, – говорю я. – Две минуты, не больше. Меня больные ждут.

– Да-да, – кивает усатый Карпов.

– С крыльца не уходи, – сурово говорит Слава.

Усатый пропускает меня в дверь. Выхожу и невольно щурюсь от яркого света. Вижу, что все полицейские, и журналисты, и даже черные гвардейцы смотрят на нас.

Вдруг слышу сзади, из хосписа, чей-то крик:

– Слава! Там второй!

Тут же чувствую, как меня цепко хватают за локти, за плечи и быстро, бегом, волокут с крыльца. Еще не понимая, что происходит, рефлекторно пытаюсь упираться, вырываться. Хочу оглянуться, чтобы понять – гонится ли за нами Слава, но и это не получается. Те, кто меня тащат, встряхивают и мотают меня, как тряпичную куклу. Они – очень сильные и быстрые. Слышу голос одного из них:

– А ну раздвигай, живо!

Понимаю, что это относится к полицейским, стоящим у загородок. Полицейские со скрежетом раздвигают перед нами барьеры. Еще секунда – и мы пролетаем сквозь толпу. Успеваю краем глаза заметить, что кто-то снимает меня на телефон, кто-то с камерой бежит рядом. Сразу за толпой – серый вэн, боковая дверь открыта. Выставляю ноги вперед, хочу упереться ими в края двери, но мои носильщики поворачивают меня спиной и закидывают внутрь… Почему я не кричу? Почему я, дура, хотя бы не кричу – стесняюсь, что ли? Поздно! Вжж-бух – захлопывается скользящая дверь, и машина срывается с места. Мои локти отпускают, но руки достать из-за спины не могу… Вот это да – на мне уже наручники! Когда ж они успели их нацепить?..

– Эй! Вы чего творите? Я же потерпевшая! А ну живо назад! Меня больной ребенок ждет!..

Усатый сидит справа, запихивает в рот жвачку, отрешенно смотрит в окно. Слева – тип в черной бейсболке и с черной ваххабитской бородой. Этот смотрит на меня, причем – с ухмылкой. Водитель отделен от нас железной сеткой, его лица не вижу, только глаза болтаются в зеркале… Да кто они такие? Бандиты? Пробрались в хоспис, чтобы выкрасть меня? Бред какой-то!

– Я потерпевшая!..

– Да-да, – говорит ваххабит, – может, и потерпевшая, разберемся.

В кармане моей робы звонит телефон. Бородатый лезет за ним, вытаскивает, смотрит на экран. Не вижу – кто там звонит, он нарочно отвернул телефон от меня.

– Мне нужно ответить! Нужно ответить!..

Телефон настойчиво трезвонит.

– Дайте мне ответить!

Бородатый сбрасывает звонок, жмет на кнопку выключения и сует телефон себе в карман.

– Давай выключу пока, а то сильно нервничаешь.

– А ну отдай, живо! – начинаю беситься я. – Там больной ребенок. Он умрет без меня. Мой ребенок!..

Слева доносится равнодушный голос усатого:

– Не бреши. Нет у тебя детей.

Сволочи! Да что же это?..

Оглядываюсь назад – насколько могу повернуться. Вижу в заднем окне удаляющиеся ворота хосписа.

– Эй вы! А ну-ка!..

Пытаюсь перелезть через бородатого, пробраться к двери. Зачем? Как я смогу открыть ее? Ваххабит хватает меня за плечи, силой сажает на место.

– Э, девушка, не надо. А то ка-ак схвачу за нос, больно тебе будет, – беззлобно говорит он и продолжает крепко держать меня, пока усатый пристегивает мой ремень и дергает, чтобы он заблокировался. Теперь у меня – лишь несколько сантиметров свободы.

Стараюсь успокоиться и сменить тактику:

– Так, парни, что происходит? Куда мы едем?

– К следователю, я же сказал, – подает голос усатый.

– А вы кто?

– Мы-то? Опергруппа. – Усатый чавкает резинкой.

– И что все это значит?

– Ничего не значит. Протокол составим, тогда будет что-то значить. А пока – просто задержание.

– Почему задержание? За что? На каком основании?..

– Следователь объяснит.

– А вы кто?..

– Ты нормальная, да? – вступает бородатый. – Опергруппа, сказали уже.

Перед лицом у меня оказывается пластиковый бейдж в руке усатого. Читаю…

– СНК? Наркоконтроль?!

– Вот именно.

– А при чем тут?..

– Это тебе лучше знать, при чем тут наркоконтроль. – Усатый убирает бейдж и смотрит на меня, наклонившись вперед и вывернув шею, – смотрит с открытой неприязнью, даже с брезгливостью. Вблизи вижу, что свои идиотские усы он носит, чтобы скрыть шрамы от операции, – должно быть, родился с волчьей пастью.

Так… Ника, великая и ужасная, крутая Ника! Думай, что делать! Как выбраться? Как остановить эту машину? Как заставить их отпустить тебя? Думай! Там Алеша, там Мария. Там жизнь и смерть. Там все решается, висит на краю пропасти – сейчас!..

Усатый опять отворачивается к окну.

Влетаем в тоннель – в пунктир темных провалов и вспышек желтых фонарей.

Думай! Что им сказать? Упросить? Разжалобить? Разыграть какой-нибудь припадок?.. Да видели они всё это!.. Начать заигрывать? Ха! Ты смешная, Ника!.. Припугнуть?.. Может, рассказать про Марию, про то, что речь идет о ее сыне? Не поверят. А если они слышали про Марию в новостях? Да какой там! Радио и сайты, которые могли о ней сообщить, для этих парней – либеральная помойка. А если даже и слышали, она теперь – враг. Даже хуже врага – перебежчица. И эти только обрадуются возможности сделать ей зло… Ника, ну же!.. А что тут придумаешь? Если и можно что-то сделать, то только откупиться! Господи! Чем? Чем ты откупишься?! Это же наркоконтроль! Статья два-два-восемь. От восьми лет и выше. Наверняка тут речь идет о миллионных откупах!.. Ника, думай, тупая шалава!.. Тебя ведь уже заметали за наркоту. Точнее, не тебя, а Дэвида. Помнишь – лет пять назад, в бухте Халонг?..

И чего нас понесло в этот Вьетнам! И зачем только Дэвид вздумал курить косяк прямо в арендованной лодке! И наш лодочник, тихий, маленький вьетнамец, тут же сдал нас – помяукал что-то в телефон, глядя на нас с умильной рожей, и на берегу нас уже ждали трое полицейских – таких же плюгавых, как и все местные, в таких же, как у всех, соломенных колпаках и в какой-то смешной скаутской форме. А дурень Дэвид еще пытался качать права, и не давал им обыскать рюкзак, где лежал пакет с травой, и орал на них по-английски. И если бы не мой российский паспорт, гнить бы нам до сих пор в какой-нибудь ханойской яме с крысами. Или – только Дэвиду. «Рюссе, рюссе, нга, – лопотали полицейские и отталкивали меня, – рюссе, гоу хоум». А сами уже доставали наручники для Дэвида. А я хватала их за руки и причитала: «Ноу, гайз! Хи из май хазбенд. Ноу! Пожалуйста! Сиву-лонг-чо! Раша, Вьетнам, тинь-бан, дружба! Америка из шит!..» И прокатило! Они забрали только Дэвидов настоящий «Патек Филипп», и мои китайские «Радо», и дешевый кулон с белым опалом, и еще баксов триста-четыреста. Ну и траву, само собой… И что? И зачем ты сейчас об этом вспомнила, идиотка? Скорей всего, это были никакие не полицейские – обычные разводилы. Да и хрен с ними! В любом случае сейчас и тремя «Патек Филиппами» не откупишься!.. А вспомнила ты это, потому что боишься. И не за Алешу и Марию. За себя. А Дэвид – твоя обычная внутренняя защита, ты всегда цепляешься за него, когда тебе плохо…

Вылетаем из тоннеля, впереди – пробка. Громко крякает пугалка. Похоже, это мы крякаем. Наверное, у нас и мигалка есть. Нам дают дорогу – освобождают левый ряд… Ника, думай уже!.. Почему тебя замели? Из-за протестов в хосписе? Считают тебя главной зачинщицей? Да ладно! В любом случае ты – только одна из. Тогда почему? Кто-то тебя подставляет?.. Вот ч…! Ведь кто-то тебя подставляет!..

Похоже, приехали. Огибаем бетонные кубы перед воротами – как будто кто-то собирается атаковать их СНК на танке! Перед нами отъезжают ворота со спиралью колючки поверху. Меня отстегивают от сиденья и ведут к боковой двери четырехэтажного дома. Дом раскрашен неожиданно ярко – на фасаде психоделические желтые и лиловые полосы. Поручили раскраску арестованным кокаинистам?..

Пока меня волокли к машине от хосписа, с меня слетели сабо. Так что я топаю в белых махровых носках. Шапочка тоже слетела. Мотаю головой, пытаясь откинуть с лица рассыпавшиеся волосы. Наручники с меня так и не сняли. Бородатый ваххабит придерживает и направляет меня за локоть. Перед дверью, к которой мы идем, – большая лужа. Останавливаюсь на ее кромке. Усатый шлепает по луже к двери, а ваххабит подталкивает меня:

– Давай, идем, ну!..

Потом соображает, что я – в носках, дергает меня в сторону и обходит со мной лужу. И на том спасибо.

Внутри здания минуем пост охраны и поднимаемся на второй этаж. Кабинет, куда меня вводят, похож на нашу процедурную – все в нем белое, железное, даже решетка на окне белая. Только лежанки нет.

– Отдайте телефон. Я имею право на звонок.

– Э, ты со следователем будешь говорить про телефон, – вяло бросает ваххабит и уходит. Со мной в кабинете остается усатый, садится за стол, достает из ящика какие-то бланки, начинает писать. Мне сесть никто не предлагает, поэтому сама сажусь на стул у стены. Руки, скованные за спиной, позволяют сидеть только на краешке стула…

То, что со мной происходит, перестает быть абсурдной неожиданностью и начинает все больше давить как страшная реальность… И я, кажется, догадываюсь, что случилось… Сволочь! Вот сволочь! Только он – только Зорин – мог это сделать. И если он меня действительно подставил, то что это значит? Что у них может быть на меня? Подложные результаты моих анализов? Подтасованные цифры в журналах расхода препаратов? Да. Ко всему этому он имеет доступ. И тетка из нашего СНК с ним все время якшается. Может, и квасит с ним на пару… Значит, меня обвинят в краже с целью потребления… А если с целью сбыта? У-у, тут и десяткой не отделаешься! Я ведь когда-то изучала эту проклятую наркостатью два-два-восемь, которая висит над всеми нами в хосписе как дамоклов меч…

Возвращается бородатый ваххабит. Приводит двух парней бомжеватого вида. Они остаются стоять у дверей. Усатый отрывается от писанины, говорит:

– Так, Фомичева. Это понятые. Сейчас мы тебя обыщем в их присутствии. Встань.

Обыщут? В животе появляется колючий холод. Как это они будут меня обыскивать?.. Ваххабит берет за локоть, заставляет встать. Сразу же уверенно лезет в карман моей робы и достает прозрачный пакетик, туго набитый какими-то белыми пилюлями.

– Твое? – спрашивает усатый.

– Что?.. Что это?.. Нет, не мое, конечно!

– Я так и думал, – гнусавит усатый. – Понятые, подойдите, распишитесь.

Бомжеватые типы подходят к столу, чиркают что-то в бумажках и молча выкатываются из кабинета. На этом обыск заканчивается.

Ваххабит снимает с меня наручники. Но только затем, чтобы перецепить их вперед.

– Фомичева, подойди, распишись. – Усатый пододвигает листки на столе и кладет сверху ручку.

– Ничего подписывать не буду. Дайте позвонить. Вызовите адвоката. – Я отступаю назад и опять сажусь на стул.

– Какой тебе, на хер, адвокат, – брезгливо кривится усатый. – Американского кина насмотрелась? Это задержание, чтоб ты понимала. Тут адвокатов не бывает. А не подпишешь – это уже отказ сотрудничать. Усугубление. А тебе и так хорошо светит. Чтоб ты понимала.

Пакет с белыми пилюлями валяется на столе.

– Вы ошиблись, ребята, – говорю я.

– Чего это «ошиблись»? – с издевкой говорит усатый.

– В нашем хосписе таких пилюль не бывает. Все препараты в ампулах.

Пару секунд усатый и ваххабит смотрят друг на друга и вдруг разом начинают ржать.

– Ты нас поймала, – давится от смеха усатый. – Прижучила, нах! Как же мы облажались!.. Да класть мы хотели, чего там есть в твоем хосписе. И класть на то, кто ты есть сама – лепила или купчиха… Короче, кончай цирк, Фомичева. Иди, подписывай.

Я молча сижу на стуле, смотрю на свои скованные руки. Наручники сделаны из черной пластмассы, только зубчатые дужки замков железные… Все это – игра. Сейчас с меня снимут эти игрушечные наручники и скажут: ладно, Фомичева, мы пошутили, мы просто артисты и нам заплатили, чтоб мы тебя как следует напугали, не обижайся, вот тебе бабла на такси и катись в свой хоспис… А если это не игра – то какой-то бред. И сейчас появится кто-то разумный, накричит на этих мудаков и опять-таки даст мне денег на такси, и я помчусь к Алеше и Марии…

– Да и хер с тобой! Не подписывай. Потом вспомнишь – пожалеешь! – Усатый поворачивает к себе листки и делает в них какую-то короткую запись. – А вот пальцы твои мы снимем. Это уж положено. Так что не рыпайся!

Он достает из стола кейс, открывает. Там оказываются какие-то флаконы, резиновый валик. Усатый кладет в кейс листок с десятью пустыми квадратами и прижимает его рамкой на пружине.

– Давай сюда пальцы! – командует он, надевая резиновые перчатки.

Я продолжаю сидеть, глядя в пол. В следующую секунду ваххабит хватает меня за плечи и тащит к столу. Пытаюсь упираться, но он вцепляется мне в волосы и тянет голову назад, так что могу смотреть только в потолок. Чувствую, как усатый берет меня за руки и тычет мои пальцы во что-то непонятное. А! Да он прижимает их к пакету с пилюлями, чтоб на нем остались мои отпечатки! Вот гады! Потом чувствую, как по моим пальцам катается валик с краской, как они по очереди прикладываются к бумаге, слышу, как захлопывается кейс. Ваххабит отпускает мои волосы, приговаривая «ну всё, всё», – совсем как доктор, закончивший неприятную процедуру. Смотрю на свои руки, измазанные черной краской. Никто, конечно же, не собирается дать мне салфетку, чтобы вытереть их. Усатый сдирает со своих рук перчатки, швыряет на пол. Кажется, он распаляется все больше. Перегибается через стол, дышит мне прямо в лицо. Бросаю на него короткий взгляд. Ух ты! Вот это зрачки так зрачки! Да он точно под кайфом!..

– Так, Фомичева, – с тихим бешенством говорит он. – Сейчас мы тебя в камеру… Но только знаешь что… Нет у нас свободных камер. И женских камер тоже нет. Так что придется тебе посидеть с мужиками… Ты как хочешь – туда, где побольше, или к тем, кто покруче?..

Сжимаю свои черные руки в замок, смотрю на них, только на них. Посмотреть на усатого меня сейчас не заставить никакой силой… Что он такое говорит? Нет. Не может быть. Это двадцать первый век и страна, которая пыжится казаться цивилизованной…

– А, Фомичева? Ты выбрала уже? – сипит усатый.

– Э, ладно тебе, Влад, – это голос ваххабита. – Хочешь, чтоб она тут наделала со страху?..

Слышу, что усатый не то зафыркал, не то захрюкал, со скрежетом двинул стул и плюхнулся на него.

– Девушка, давай не бойся. Он шутит. Найдем тебе камеру… Подойди еще сюда, стань тут, фотографию твою сделаю. – Ваххабит подводит меня к стене, на которой висит доска-ростомер, в руках у него маленькая фотокамера. – Давай смотри на меня… Так, давай волос тебе поправим. – Он пятерней убирает мне волосы с лица.

Стою у стены, стараясь унять дрожь. Коленки ослабли так, что хочется сесть на корточки. Живот схватывают отвратительные, стыдные спазмы. Прижимаю к животу руки в наручниках.

– Так, девушка, теперь набок становись, смотри туда, на окно…

Краем глаза вижу, что усатый сидит, навалившись на стол, уронив голову на руки, не шевелится.

Ваххабит подходит к столу и жмет на кнопку сбоку под крышкой. Откуда-то издалека доносится звонок. Через минуту является дистрофичный паренек в полицейской форме, которая велика ему размера на три.

– Отведи в ИВС, – говорит ему ваххабит и, наконец, снимает с меня наручники… Нет, опять перецепляет назад. Да чтоб вас!.. Паренек берет меня за локоть и ведет по коридору. Проходим решетчатую дверь и идем вдоль камер. То, что это камеры, я понимаю сразу – потому что все двери железные, с трафаретными номерами и одинаковыми надписями: «Закрывай на два оборота». Наконец останавливаемся.

– К стене лицом, – говорит мой провожатый и отпирает дверь. – Заходи!

В камере вижу четыре койки, стоящие вдоль стен. К моему облегчению, все они пустые, в камере – никого. Конвоир снимает с меня наручники – ох наконец-то! Ни слова не говоря, уходит. Закрывая дверь, щелкает замком два раза – по инструкции.

Окно в камере забрано изнутри железной сеткой. Койки без спинок – примитивные железные лавки. На них лежат свернутые тощие матрасы. Сажусь на ближайшую койку. Меня жутко знобит – то ли от пережитого страха, то ли опять начинается та же непонятная лихорадка. Обхватываю себя руками, трясусь так, что лязгают зубы. Пытаюсь завернуться в матрас, согреться…

Щелкает замок. Входит тетка в униформе, в пилотке, нахлобученной поверх рыжей завивки. Приносит одеяло, подушку, простыню, кладет возле меня на койку. Несколько секунд стоит надо мной, пристально смотрит. Поднимаю глаза. Тетка – вся рыжая, веснушчатая. Разглядывает мое лицо.

– Тебя били?

– Чего? – не понимаю я.

– Ничего, – говорит тетка. – А почему без обуви?

– Слетели.

Тетка равнодушно кивает и уходит… Зачем она спрашивала? Зачем?.. С каждой минутой – все абсурднее, все невозможнее. Где я? Что теперь? Моя жизнь сломана? Вот так легко и просто – раз, и сломана? У меня больше нет моей жизни?.. Черные руки, серые стены, грязный матрас, дверь, закрытая на два оборота, сортирный уголок за низкой загородкой. Мне очень нужно туда. Но нет сил встать и сделать три шага. Сижу и трясусь – жалкая, униженная, великая и ужасная Ника, до смерти перепуганная каким-то жлобьем.

14 апреля. Великий вторник

Вероника

Всю ночь думаю про Марию и Алешу. И всю ночь – ноющая, тянущая боль. Тяжелый, горячий булыжник в солнечном сплетении. Такая боль бывает у меня после моих подключений. Иногда проходит за несколько минут, а иногда не отпускает часами. И она – уже не столько физическая, сколько душевная, и больше похожа на отчаяние – что могу вместить в себя так мало боли…

Под утро засыпаю, и начинает сниться невероятная чушь, будто я – профессорша, и читаю лекцию в огромной аудитории психфака на Моховой, и говорю такое:

– Основная функция солнечного сплетения – сплетение человека с Солнцем. Но этот орган также отвечает за сплетение человека с человеком. Такое сплетение возможно, если один человек испытывает к другому теплые чувства, подобные чувствам Солнца, испытываемым им к человеку…

Сама понимаю, что несу дикий бред. Да еще длинное слово «испытываемым» дается мне только с третьей попытки. Чтобы совсем не опозориться, заканчиваю лекцию:

– Есть вопросы?

В задних рядах встает девушка. Узнаю в ней крашеную блондинку Илону из нашего хосписа, но делаю вид, что мы не знакомы.

– У вас вопрос?

– Ага, – говорит Илона, – вопрос. Вероника Юрьевна, а почему вы без обуви?

Смотрю на свои ноги и вижу грязные-прегрязные махровые носки. Теперь я готова провалиться от стыда и одновременно лопнуть от злости. Кричу этой дуре Илоне:

– Это к делу не относится!

Но мой голос тонет в наглом хохоте аудитории…

– Московское время шесть часов, – гремит откуда-то с неба. – Вы слушаете «Радио России». В эфире новости…

Потом – хрип, и другой голос – злой, рычащий:

– По и-вэ-эс объявляется подъем. Встать и заправить койки. Проверка через десять минут.

Опять хрип – и тишина…

Открываю глаза, пытаюсь пошевелиться. Одеяло спеленало меня, как смирительная рубашка. И как это я умудрилась так упаковаться? Ночью меня отчаянно знобило, и я все куталась, куталась, пытаясь согреться, и все пялилась на негаснущую лампу надо мной – отвратительно желтую, излучающую в смертельных дозах тревогу и одиночество. Роба на мне мокрая – значит, жар прошел и сразу прошиб пот.

Сажусь на койке, опираюсь плечом о стену. Не хочу думать про вчерашний день, про страх и унижение. Но помимо воли прокручиваю в голове все случившееся. И начинаю понимать чудовищную вещь. Зорин не подставлял меня, не подменял анализы, не подделывал записи учета препаратов. Всё гораздо хуже. Он просто заплатил за мое уничтожение. Или, как теперь говорят, «заказал меня ментам». Потому-то им было плевать на мои анализы, на провизорские журналы. Они и не собирались возиться со всей этой мурой. Отработали обычную схему, подбросив мне наркоту, и всё. Интересно, сколько стоит вот так уничтожить человека?.. Хотя нет, не интересно. Разве в деньгах тут дело!..

Ночью, в полубреду, я думала: вот если бы у меня в руке был пистолет, а Зорин стоял бы передо мной – смогла бы я выстрелить ему в башку? Это решение казалось мучительно-важным, будто речь шла не о моей лихорадочной фантазии, а о реальном жестоком выборе. И вот даже если бы я собрала всю ненависть, все презрение к этой сволочи, то – нет, все равно не смогла бы. И только когда я вспоминала, что по его милости Мария и Алеша остались без моей помощи, злая судорога скрючивала мой палец на воображаемом курке, и рука с пистолетом становилась самостоятельной и делала выбор за меня, не заботясь о том, как мне будет жить с этим дальше. И даже как будто говорила мне: «Хочешь – потом отрежь меня и выброси, но я все равно высажу этому уроду мозги!»

А вот усатый? Смогла бы я убить его? Вчера точно смогла бы. И даже хладнокровнее, чем Зорина. Потому что он явный, открытый враг и нам никогда не ужиться в одном мире – или я, или он… Опять и опять вонзается мерзкое воспоминание о том, как усатый измывался надо мной – с каким кайфом… И все-таки если предположить невозможное – если бы усатый вдруг согласился меня выслушать. Какие слова могли бы на него подействовать? Сказать ему, что без моей помощи могут умереть люди? И что? Да хоть сто людей умрут, хоть тысяча. Сострадания-то – ноль… Нет, говорить надо о таком, что может перебить немалые деньги, уплаченные Зориным. Что для усатого ценнее? Только одно – он сам. Ладно, тогда надо объяснить ему: вот он думает, что жить в бессовестной стране хорошо. Потому что здесь густо течет бессовестное бабло и опьяняет, как героин, пущенный по венам. И если ты достаточно ловок, сможешь подключиться к этой дурной зараженной системе и кайфовать. Но может случиться так, что тебе понадобятся совестливые, сострадательные люди. Допустим, ты всерьез заболеешь – и сразу узнаешь, что бездушному государству класть с прибором на тебя и твою боль… Испугает усатого такая перспектива? Подтолкнет к мысли, что надо сделать мир совестливее и начать прямо сейчас – с того, чтобы отпустить меня, ни в чем не повинную?.. Ох, ну ты совсем сдурела, Ника? Такие глупости можно списать только на твой жар и лихорадку. Во-первых, усатый элементарно не сможет представить, как ему будет нехорошо. Ведь если сострадания у него – ноль, то воображения – и того меньше. Во-вторых, он железно убежден, что все можно решить баблом – даже купить сострадание. А третье и главное – то, от чего ты боязливо отворачиваешься. Ведь он хочет расправиться с тобой не только из-за денег, а из-за личной ненависти. Именно из-за того, что вам никогда не ужиться в этом мире. И теперь он до смерти рад, что может истребить тебя. Но за что? За что?.. О, тут все ясно. За то, что ты не можешь быть такой, как он. Не можешь, даже если бы захотела. И он видит, чувствует это. Так звери инстинктивно чуют чужака в своей стае и загрызают. Это даже не жестокость, а просто рефлекс на уровне инстинкта самосохранения. Ведь если он оставит тебя в живых, то ты, совестливая тварь, можешь расплодиться или как-то заразить совестью других, и, в конце концов, мир изменится настолько, что он, усатый, не сможет в нем жить, став тем, кто он есть на самом деле, – презренным моральным уродом, никем. А сейчас-то он – король! И, значит, любой совестливый человек несет в себе зародыш его погибели. Ты – его погибель!.. Ну и раз уж тебя сцапали, у них, усатых, есть приятная возможность лично поизмываться над тобой. Они ведь все-таки не волки, чтобы тупо загрызть. Они люди – существа с эмоциональными потребностями… Сто лет назад стая усатых воцарилась в этой стране, оккупировала ее и объявила своей. Сто лет идет зачистка не таких – неусатых. И так – вплоть до нового витка озлобления, когда неусатые соберутся в свою стаю и начнется новая большая грызня… Ох, Ника! Стоило изучать психологию, чтобы сейчас обреченно понять: твои дела плохи! Эти не могут тебя пожалеть, не могут отпустить…

И вот ты не знаешь, как быть с одним усатым. А их – миллионы! И неужели впрямь их ничем не проймешь и нет слов, которые они услышат? Может быть, отец Глеб знает эти слова, он ведь, кажется, умеет убеждать… Ох, да какой там! Догадываюсь, что припасено у отца Глеба для усатого, – древние страшилки про Божий суд и адские муки. Но это еще глупее, чем мои призывы к совести. Уж если усатый не может представить свою печальную участь здесь, в бездушном мире, то как его воображения хватит на какой-то нездешний ад!.. Привести усатого в церковь и показать ему на стене картинку ада с рогатыми хрюшками и большими сковородками? Заставить его замаливать грехи непонятными словами на старославянском? А может, дать ему Данте почитать? Ну не чушь ли! Может, когда-то адские страшилки и действовали на кого-то, но за последние века усатые выстроили против них непробиваемые крепости из презрительного неверия и сидят в этих крепостях – недосягаемые, неуязвимые. Или еще хуже, еще циничнее – швыряют свое грязное, а то и кровавое бабло на строительство церквей. Типа, может быть, там, за гробом, и есть что-то нехорошее, да только нам плевать, мы уже забашляли, и теперь у нас надежная крыша – сам Господь Бог. И, значит, никто не сможет заказать нас рогатым хрюшкам.

Лампа надо мной наконец гаснет. В камере – серый утренний свет. Снаружи слышны голоса, но кто там – не разглядеть, стекла густо замазаны белой краской. А решетка на окне такая частая, что и руку не просунуть – даже мою, худущую. И нет никакой возможности закрыть форточку, из которой немилосердно дует.

Как начать день? Где взять силы? Булыжник тревоги и отчаяния у меня внутри все давит, давит, не дает дышать… Одна надежда – на то, что меня ищут. А Ваня и отец Глеб, наверное, молятся обо мне – как молился отец Глеб тогда, в беседке. И так просто, так по-доброму сказал мне об этом. А я еще и напустилась на него… А Мария?.. Наверняка остались у нее влиятельные друзья, которые помогут вытащить меня отсюда… Вот только до меня ли сейчас отцу Глебу с его простреленной рукой, с его убитыми надеждами? Может быть, и его, и Ваню, и всех наших сейчас самих тащат в кутузку, а из хосписа силой выдворяют детей и родителей… И если все так, то и Марию, конечно, арестовали. Ведь раз уж меня, мелкую блоху, так легко прижали к ногтю, то в тех верхних эшелонах на каждого наверняка припасено по чемодану уголовных дел!.. Но даже не это самое страшное, а то, о чем я и думать боюсь. Если у Алеши начался приступ и отразился на ней так же, как те, первые… Что с ней теперь?.. В правительственной клинике, где ее трижды спасали, есть реанимация со всеми новейшими причиндалами. А что у нас? А у нас вообще нет никакой реанимации и никогда не было. По той простой причине, что мы никогда никого не реанимировали. И всегда позволяли детям умереть, не боролись за них, не спасали… Но почему? Почему? Это было привычно для нас – вот почему! Ведь их к нам для того и привозили – умирать. На то ведь, ч… возьми, и хоспис! Мы были просто провожатыми при них. И разве мы не вздыхали с облегчением, когда умирали самые тяжелые? Разве не говорили тихо, про себя: ну все, отмучился… Выходит, мы такие покорные, безвольные, сложили лапки и – «отмучился»?.. Но нет! Мы не боролись за их жизни не из равнодушия, не от усталости и даже не от бессилия перед неизлечимой болезнью. А потому, что считали, что так милосерднее. Мы отпускали их, как бы склоняясь перед некоей волей, в какой-то момент решавшей, что хватит с них мучений. И считали, что там, куда они уходят, им будет лучше… Лучше? А почему мы так решили?.. Думай, Ника, думай. Это очень важно… Хотя почему важно? Какого ч…! Мне и без того есть о чем подумать! Может, вообще все сложится так, что я никогда и никому больше не буду помогать и никогда не увижу детей – ни больных, ни здоровых. А вот впаяют мне пятнашку, и загнусь где-нибудь в ихнем возрожденном ГУЛАГе. И, загибаясь, буду тупо твердить «за что» да «почему». Это ведь Ванин любимый вопрос – «почему всё так?». И бессмысленнее вопроса, наверное, не бывает! Хотя и отмахнуться от него никак не получается… Но, послушай, ты никогда не ответишь на него, если не поймешь, почему тебе становится легче, когда дети в нашем хосписе умирают. В ответе на этот вопрос – ответы на всё!.. Итак, приходит час, и кто-то решает, что им пора, – кто-то добрый и милосердный… Но признайся себе: ведь просто дело в том, что думать так спокойнее, утешительнее. Так ты защищаешься от бессмысленности мира, от которой становится тошно жить, – вот и всё!.. Но нет! Не так! Уверенность, что он добрый, именно потому так сильна, что лежит вообще вне логики, вне смыслов, вне сомнений. И это утешительное чувство, что, умирая, наши дети не тонут в океане боли, а оказываются где-то там – на другом, счастливом берегу, где он встречает их… Это чувство приходит как бы из ниоткуда. И значит, наверное, приходит оттуда – как добрая весть с того берега…

Ох, Ника, что это с тобой сегодня, с чего ты так раздумалась? Да еще и в полубреду, в лихорадке…

Ды-ды-ды… Ды-ды-ды-ды… Меня опять колотит. Тощее одеяло не греет. Да еще и воняет какой-то едкой химией. Мокрая роба на мне кажется ледяной…

– Эй, у тебя ломка, что ли?..

Оборачиваюсь. На соседней койке кто-то шевелится, из-под одеяла высовывается сонная голова с ежиком темных волос, с серьгой в ноздре… Ух ты! Я и не слышала, что ко мне кого-то подселили, – наверно, уже под утро, когда я крепко уснула…

– Ломка? Нет.

– А чего так трясешься?

– Болею.

– Чем?

– Сама не знаю. Бывает у меня…

– А разукрасил тебя кто? Менты постарались?

– Нет, не менты.

– Ясно.

– Чего тебе ясно? – Я вдруг начинаю злиться.

– Эй, успокойся. Я просто так… – В голосе стриженой соседки слышится испуг. Думает, наверное, что я какая-нибудь агрессивная, психованная.

Стриженая выбирается из-под одеяла, свешивает ноги с кровати, сует их в кроссовки. Вижу, что на ней – затейливо-дырявые джинсы и белая футболка с лицом Иисуса Христа и надписью: «Свободу Чуркину!»

– Я в туалет, – говорит стриженая. – Ты не против?

– А почему я могу быть против? – Мое раздражение сменяется удивлением.

– Так положено спрашивать, потому что вежливо, – рассудительно говорит стриженая. – Я недавно в Лефортове неделю кантовалась, меня научили. Если параша в камере, надо спрашивать: никто не против? А если народу много, обязательно надо спросить: никто не ест?.. Ну, короче, я пошла.

Не надев толком кроссовки, она ковыляет в сортирный уголок, садится там. Из-за низкой загородки мне видна только ее голова.

– Катя, – говорит она.

– Ника, – говорю я в ответ, постепенно привыкая к здешнему дурдому.

Прикидываю, сколько времени. Полчаса назад радио прохрипело, что к нам придут с проверкой. Значит, нужно вставать, заправлять постель?

Спрашиваю об этом Катю, покидающую отхожее место.

– А фиг их знает, – морщится она. – Может, и придут. Да только что они нам сделают? Это ж ИВС, в карцер не имеют права… Может, вообще про нас забудут и даже хавать не принесут. Я так попала один раз – два дня без жрачки… Думаешь, я понтуюсь, – говорит она, перехватив мой скептический взгляд, – типа, я такая крутая зэчка… Не, я не понтуюсь. Меня правда заметали уже пять раз. Этот – шестой. Но тут я еще не бывала. – Она мрачнеет, поджимает губы. – А раз приволокли сюда, значит, будут наркоту шить. По ходу, всё серьезно. Достала я их…

– Чем достала? – спрашиваю я.

– Свечусь много – в пикетах, на митингах. Либерастка, по их понятиям. Я из группы «Нет». Может, слыхала?

– Не слыхала. – Я плотнее кутаюсь в одеяло, меня продолжает трясти.

Катя берет одеяло со своей койки и набрасывает поверх моего:

– Вот, грейся.

– Спасибо. А тебе не холодно, что ли?

– Не, – мотает она головой, – нормально.

На ее шее из-под футболки до самого уха змеится черная татуировка – колючая проволока.

– А в этот раз тебя за что замели? – спрашиваю я.

– Да вот же, за него, – она тычет пальцем в Христа на своей футболке. – За Чуркина.

– А кто это – Чуркин?

– А ты не знаешь? – удивляется она. – Весь интернет гудит!..

Я отрицательно качаю головой.

– Ну, Чуркин, Миша, художник. Хайповый персонаж. Как две капли Иисус Христос. – Катя расправляет на себе футболку, чтобы я лучше могла разглядеть лик Миши Чуркина. – Он хотел зайти в XXC, а его не пустили, а когда он стал права качать, отметелили и свинтили…

– А что такое XXC? – спрашиваю я.

– Ну, ты с Марса? – опять изумляется Катя. – Храм Христа Спасителя, напротив музея, не знаешь, что ли?.. Ну вот, а теперь его судят, Чуркина. Сами, блин, не знают за что. Какое-то «разжигание» ему шьют. А мы в пикетах стояли возле суда. Два дня нас не трогали, а вчера начали винтить. В автозаке футболки, суки, хотели у нас отобрать, а я без лифчика, и куртку с меня содрали, когда винтили. Я орать стала. Ну они у парней футболки отобрали, а мне вот оставили. А парень мой, Гошка, стал им кричать, чтоб они эти футболки у себя в ментовке повесили вместо портретов Б. Б. Так они ему еще и по почкам прошлись…

– Да, Катя, – говорю я, – интересно ты живешь. И вообще, все там у вас интересно…

– Ну, ё! Ты точно с Марса!..

Она садится на свою койку, облокачивается о стену, кладет одну ладонь на другую и начинает быстро-быстро шевелить большими пальцами.

– Катя! – Я не верю глазам. – У тебя что, телефон не отобрали?!

– Не, – усмехается она и показывает пустые руки, – отобрали, конечно. Это я так… Сама для себя… Как будто Гошке пишу…

Пытаюсь вспомнить, когда ела в последний раз. Вроде позавчера Ванечка приносил какие-то пирожки, я один съела. И Мария один. А потом мы радостно смотрели, как Алеша уплетает два оставшихся пирожка… Эндорфинная ремиссия… А у меня, похоже, эндорфинное голодание – опять лезут мрачные мысли, опять засасывает одиночество… Если реально смотреть на вещи – на что мне надеяться? На кого?..

Ложусь на койку, сворачиваюсь клубком, наконец-то согреваюсь под двумя одеялами, и засыпаю – слава богу, без снов…

17 марта 130 года. Семь дней до игр

Кирион

Масло плохое – светильники едва горят и чадят такой жирной копотью, что низкие потолки подземелья покрываются сажей. А если встать во весь рост, сажа начинает оседать и на волосах… Два десятка грязных, изможденных людей сгрудились в углу каземата – подальше от спящих детей, до чьих ушей не должен дойти этот разговор.

Кажется, еще никогда в подземелье так не сгущалась духота. И не только потому, что за стенами претории в самом разгаре весна и с каждым днем, с каждой ночью становится все жарче. Сейчас людям стало трудно дышать от услышанной ими страшной новости. Только что Кирион рассказал им о скором приезде цезаря, о строящейся арене, о львах, которых привезут из-за моря, и о том, зачем их доставят в Олимпос.

Несколько минут все сидят молча. Только тихонько, дрожащими всхлипами плачет Кларисса – самая молодая из женщин, мать близнецов Кастора и Поллукса.

Первым подает голос ее муж, великан Власий:

– Братья и сестры, что же мы молчим? Восславим Господа за ту милость, которую он посылает нам, – за милость пострадать за Него и тем удостоиться Царства Небесного!..

Власий воздевает руки и ждет, что к его восторгу присоединятся другие. Но все подавленно молчат.

– Брат Кирион, – восклицает Власий. – А ты почему безмолвствуешь?.. Господь дал нам целых семь дней, чтобы славить Его и просить о даровании нам крепости духа, когда пойдем на уготованную нам голгофу и поразим язычников твердостью нашей веры…

– Я задушу его, – вдруг доносится из темноты женский голос. – Задушу моего сына во сне в последнюю ночь.

Кирион узнает голос Иларии, матери десятилетнего Зенона.

– Что такое ты говоришь, сестра? – Власий поворачивается на голос Иларии. – Разве ты не хочешь увидеть своего сына в Небесном Царстве?

– Я задушу его, – тихо и упрямо повторяет Илария. – Я не поведу его на арену, не увижу его ужаса, не услышу, как он кричит, раздираемый зверями.

– Не поведешь его на арену? – сурово вопрошает Власий. – Задушишь его? Значит, своими руками столкнешь его в геенну. Этого ты хочешь?

– Я не видела геенну. – Илария встает и подходит к Власию. – Но я видела, как львы раздирают человека. В большом каменном цирке в Эфесе, где казнили разбойника. Это плохая смерть, Власий. И не надо пугать меня. Страшней этой смерти ты все равно не придумаешь…

– Где твое мужество, сестра? – Власий тоже встает, согнувшись под низким сводом. – И где твой разум? Осуждение Господне на вечные муки – страшнее любой казни!..

– А за что? – злым шепотом спрашивает Илария. – За что Господь осудит моего мальчика, которого я задушу во сне? Пусть тогда судит меня, раз Ему непременно надо бросить кого-то в геенну…

Люди, сидящие в полутьме, начинают глухо роптать, то ли осуждая Иларию, то ли поддерживая ее. Но ропот сразу стихает, когда раздается негромкий голос Кириона:

– Братья и сестры, этой ночью я видел нашего Господа и говорил с Ним. – Кирион встает и выходит в центр людского круга, обводит взглядом единоверцев, видит на их лицах изумление и робкую надежду. – Он пришел ко мне по морю, словно посуху. Геронда Иоанн, ученик Господа, крестивший меня и мою Филомену на Патмосе, рассказывал о чуде хождения Христа по водам, и вот я тоже удостоился видеть это чудо.

– Ты спал, брат, и видел это во сне? – Власий садится перед Кирионом на корточки, но даже так он смотрит на него не снизу вверх, а почти глаза в глаза.

– Да, это был сон, – кивает Кирион, – но даже явь не бывает такой ясной и отчетливой. Я знаю, что действительно перенесся на Патмос и говорил с самим Господом, и запомнил каждое Его слово…

В подземелье становится благоговейно тихо, даже Кларисса перестает всхлипывать. Кирион видит взгляды, устремленные на него, и продолжает, стараясь обращаться не ко всем сразу, а словно бы к каждому:

– Господь сказал мне, чтобы я заглянул в свое сердце и нашел там ответ – как нам поступить. И последнее, что я услышал от Него, – никто не будет осужден, как бы мы ни поступили…

– А какой Он, наш Господь? – Кларисса, переставшая плакать, смотрит на Кириона глазами, полными слез и детского любопытства.

– Он – человек. Да, почти обычный человек и похож… – Кирион ищет взглядом кого-то среди единоверцев. – Похож на нашего Тимофея.

Кирион показывает на одного из мужчин, и тот изумленно прижимает руки к груди и бормочет:

– Мя? Мя?..

Тимофей – немой. Несколько лет назад кто-то донес в преторию, что он скверно говорил о цезаре, и палач по приговору проконсула вырвал Тимофею язык.

– Да, на нашего Тимофея, – продолжает Кирион. – Только глаза у Господа золотые, как морской камень сардис… И вот, слушая Иларию, я понял, что мое сердце открылось, и я увидел в нем ответ. – В звенящей тишине Кирион снова обводит взглядом единоверцев. – Мы не должны отдавать наших детей зверям. Но и душить их перед казнью – это великий грех…

– Так что же нам делать, брат? – сурово спрашивает Власий.

– Как ты и сказал, Власий, все дни, предшествующие казни, мы будем молить Господа проявить к нам милость. И когда нас поведут на суд, мы твердо исповедуем веру в Господа нашего Иисуса Христа. Но так поступим только мы, мужчины. А женщины сделают то, что потребуют от них римляне, – во спасение себя и своих детей…

– Ты… ты… – начинает Власий, но не может продолжать, задыхаясь. – Ты ли это, Кирион?! – наконец выговаривает он. – Ты ли тот, кто учил нас твердости веры? Ты ли не говорил нам много раз, какова награда за эту твердость и какова кара за отступничество? И теперь ты призываешь нас к предательству?..

– Нет, брат Власий, – успокаивающе говорит Кирион, – не к предательству я призываю. Я лишь говорю о спасении наших детей…

– О спасении?! – Власий возвышает голос, забыв, что надо говорить тихо. – О каком спасении? Ты призываешь погубить их! Что с тобой случилось? Когда ты стал таким, Кирион? После твоей встречи с женой цезаря – с этой язычницей, которая то ли запугала, то ли заморочила тебя? А может быть… – Власий снова переходит на взволнованный шепот: – Может быть, она чем-то подкупила тебя, Кирион?

– Подкупила? – Кирион с горечью качает головой. – Одумайся, брат. Что же это за подкуп, если я собираюсь вместе с тобой и со всеми нашими мужчинами пойти на арену? Возможно, по милости Господа наша смерть станет нашей последней кровавой проповедью для совестливых людей, которые все же найдутся в озверевшей толпе язычников, и, увидев нашу твердость, обратятся ко Христу, и станут новым поколением нашей общины. Что ж, во имя этого мы не устрашимся, брат, и отдадим свою плоть львиным клыкам… Но дети… Им нельзя идти за нами на арену. Я прочел это в моем сердце и в глазах Господа, которые светились такой любовью, какую я прежде не видел никогда и ни в ком, даже в ученике Господа и моем учителе – геронде Иоанне…

Власий встает и нависает над Кирионом.

– А ты не думал, брат Кирион, кто приходил к тебе во сне и убеждал тебя сделать предателями наших женщин и детей? А если это был тот, кто может принимать любые обличья и казаться кем угодно, хоть самим Господом Иисусом, только бы погубить еще сколько-то невинных душ и забрать их к себе – в ад? Так что же, Кирион? Чьи наущения ты сейчас исполняешь и кому ты служишь теперь?

Кирион отшатывается и какое-то время молчит. Потом вновь сближается с Власием, кладет руки на его могучие плечи и, в упор глядя ему в глаза, говорит:

– Послушай, брат. Вот что открылось мне сегодняшней ночью и вчерашним днем. Мы веруем в милосердного Бога и должны жить так, чтобы не оскорбить Его милосердие и не огорчить Его доброту. Если мы пойдем с тобой на арену, это будет по нашей доброй воле. Мы умрем с молитвой, и с упованием на воскресение в Судный день, и на жизнь в будущем веке, умрем, осененные радостью служения Господу. Но кем мы станем, когда потащим на арену наших детей и бросим их львам, думая, что совершаем это во славу Господа и что Его обрадует растерзанная плоть невинных младенцев?.. И если ты, Власий, хочешь служить такому богу, то, истинно говорю тебе, ты хочешь служить Азазилу.

Кирион умолкает и ждет, не двигаясь. Глаза Власия мрачно горят за его черными космами. Долго-долго Власий молчит, потом садится, отвернувшись от Кириона. И в тишине слышно, как он с горечью твердит:

– Измена, измена, измена…

В ту ночь Кирион знал, что он напишет на своем пергаменте следующее:

«Наш Господь не хочет жертв. Он милостив, а не кровожаден. Но почему другие боги вечно требуют жертв? Потому что люди не знали иных богов, кроме богов-тиранов, богов-карателей. И всегда пытались улестить, подкупить, переманить их на свою сторону, сделать своими подручными и, словно псов, натравливать на врагов. Нет проку от доброго пса. Нет нужды в добром боге. Но коли твой бог – свирепый волкодав, его надо кормить, а не то он кинется на тебя самого и растерзает. И так в пасти псоподобным богам бросали и продолжают бросать всё новые и новые жертвы. Но вот во спасение нам в мир явился истинный Бог – Господь наш Иисус Христос, Который не был и никогда не будет подручным человека в его злых делах и Который Сам стал жертвой, дабы избавить нас от кровавого круга жертвоприношений…»

14 апреля. Великий вторник

Вероника

– Жрачка приехала! – Катя теребит меня за плечо.

Разлепляю глаза. В камере опять горит свет.

– Сколько времени?

– Да фиг знает. Вечер уже. Прикинь, целый день не кормили, гады! Я уже стучать начала. А тебя, по ходу, дрыхом накрыло. Я тут в дверь барабаню как бешеная, а ты дрыхнешь и дрыхнешь! Вставай, давай пожрем. Тут вроде суп какой-то.

Высовываюсь из-под одеяла. На привинченном к полу железном столе стоят миски, лежат ложки и несколько кусков хлеба – прямо на грязной столешнице. Спросонок не понимаю – хочу ли я есть? Да и смогу ли? Слабость и тошнота – как после тяжелой ночи в терминальном…

– Эй, а что это за прикид у тебя? – Катя разглядывает меня, сидя за столом и протирая ложку краем футболки. – Это что-то докторское, что ли?

– Докторское, – говорю я, вставая и пытаясь утвердиться на слабых, онемевших ногах.

– Тебя, значит, прямо в больнице замели?

– Угу. – Я добираюсь до стола и сажусь напротив Кати.

– Ну, понятно, – кивает она.

Я смотрю ей в глаза и говорю со всей твердостью, на какую способна сейчас:

– Я не торгую наркотой, если ты об этом.

– Да пофиг мне. – Она откусывает хлеб и начинает хлебать из миски.

– А мне не пофиг, что ты обо мне думаешь, – я опять начинаю злиться.

– О, – улыбается Катя набитым ртом. – За это уважуха тебе. Людям не должно быть пофиг, что о них думают. По мне, это самое главное…

В миске, стоящей передо мной, – что-то мутное, явно холодное, по цвету похожее на гороховый суп, а по запаху – на зимнюю овощную базу. Вспоминаю подходящее слово – баланда. Беру со стола ложку, долго решаю – есть такой ложкой или плестись с ней к раковине и вымыть хотя бы без мыла?.. Нет, есть, не помыв, точно не смогу…

Щелкает замок, скрипит дверь, и в камеру вкатывается вчерашняя рыжая тетка:

– Фомичева, на выход.

– Хоть пожрать человеку дайте! – протестует вместо меня Катя.

– На выход, сказала. – Тетка буравит меня рыжими глазами. Накладные карманы на ее униформе нелепо венчают могучую грудь.

Делать нечего, шагаю к двери за теткой.

– Эй, ты обуйся хоть, – кричит мне вслед Катя.

– Не во что. Слетела обувка.

– Если к следаку тащат, то без адвоката на хер посылай, и все, – кричит Катя.

Я оглядываюсь на нее и киваю – разом и соглашаясь, и прощаясь. Катя поднимает вверх два пальца, подбадривая меня знаком победы. Потом оставляет один средний палец и тычет им вслед тетке.

– Я те попоказываю! – говорит тетка, не оборачиваясь, будто видит затылком. И так же, не оборачиваясь, командует мне: – Руки назад взяла!

В коридоре меня ждет конвоир с наручниками – пацан еще плюгавее вчерашнего. Странно – зачем они нанимают таких шибздиков? Разве что у них черные пояса по дзюдо? Наручники он прицепляет мне на правую руку, себе – на левую. Идет рядом со мной по коридору. Мы с ним одного роста и, наверное, одного веса – вот умора!.. Во мне закипает, клокочет злость – хоть и знобит, и едва волоку ноги от слабости. Сволочи! Лилипуты убогие! Больше не буду их бояться, пусть делают что хотят!..

Пытаюсь представить – какой он, этот всемогущий следователь, который будет решать мою судьбу. Такая же тупая скотина, как усатый? И что мне говорить ему? Как себя вести? Катя права: без адвоката буду молчать, и все. Хотя кто может поручиться, что их адвокаты чем-то лучше и честнее того же усатого?.. Не говоря уж про судей…

Мы с шибздиком проходим мимо всех дверей и оказываемся у выхода. Странно. Значит, следователь где-то в другом здании?

Останавливаемся у серой железной стойки возле турникета.

– Ждать здесь, – говорит конвоир.

Чего ждать? Что они еще придумали?..

За стойкой сидят двое в форме, как я понимаю, дежурные. Перед ними – компьютеры. А выше, на стене, висит телевизор. На его экране мелькают какие-то кадры, что-то бормочет диктор. Машинально поднимаю глаза и вдруг вижу себя – свою разукрашенную синяками физиономию. И где это меня показывают?! Надо же – новости, Первый канал. Камера отъезжает, становится видно, что я стою на ступеньках хосписа рядом с Ваней в толпе родителей и врачей. Значит, это снимали вчера, на нашей сорванной пресс-конференции. Начинаю вслушиваться в агрессивную скороговорку диктора.

«…Налицо спланированная акция захвата государственных медучреждений и превращения больных детей в заложников. Кто стоит за этой акцией, мы расскажем позже. А сейчас – о тех, кто выполняет этот бесчеловечный план. Вот что представляют собой эти люди, выдающие себя за борцов с несправедливостью. Только что вы видели лицо Вероники Фомичевой – наркоманки и наркодилерши, против которой, как нам стало известно, возбуждено уголовное дело по статье “Хищение и сбыт наркотических препаратов”. А это – Яков Костамо, другой сотрудник хосписа, когда-то с позором изгнанный из рядов российской армии за пьяный дебош…» На экране появляется Яков Романович – красный, с выпученными глазами, с поднятыми кулаками, он что-то гневно говорит. Кто не знает Якова Романовича, легко поверит, что он и впрямь пьяница и дебошир. На экране Костамо зачем-то выделен четкой полосой, а все стоящие рядом – размыты. А, догадываюсь я, это затем, чтобы не показать стоявшую рядом с ним Марию! Похоже, они еще не решили – записывать ее во враги народа или нет. «…А вот еще один поборник справедливости, – клокочет диктор. – Внешность этого типа недвусмысленно говорит о его извращенных наклонностях…» В кадре – Саша-Паша во всей красе, да еще и с идиотской ухмылкой. «…И вот этим, с позволения сказать, педиатрам каким-то образом была доверена забота о больных детях! Впрочем, люди с грязными намерениями порой втираются в доверие самыми циничными способами…» Диктор рокочет все злее, а на экране появляется лицо отца Глеба. «…Вот некто Константин Панин, выдававший себя за священника и якобы служивший в больничной церкви. На самом деле он, попирая традиции православия, проводил здесь мессы с католическими пасторами. Сейчас вы видите одного из них рядом с Паниным. Но в храме при больнице происходили и более страшные вещи, – голос диктора опускается до зловещего рычания. – Нам удалось найти документальное доказательство, какого рода ритуалы практиковал Панин, вовлекая в них юных пациентов. Эти кадры сняты ночью, при слабом освещении, но можно понять, что происходит нечто чудовищное…» На экране вижу отца Глеба, Лёньку и Риту в нашей церкви возле замотанного в пленку распятия. Узнаю тот ночной молебен, который устроил отец Глеб для Риты и Лёньки. Видео черно-белое, дерганое. Похоже, запись с камеры наблюдения. Надо же! Я и не думала, что в нашей церкви есть такая камера и что запись с нее доступна «кому следует»!.. Вот Рита, Лёнька и отец Глеб подходят к распятию. В руке священника блестит нож, которым он режет пленку, открывая фигуру Христа, – тот самый момент, который почему-то испугал нервного Ваню, и мне пришлось успокаивать его. «…Что это, если не надругательство над святынями! – заходится диктор. – Смотрите еще раз…» Кадр укрупняется, повторяется момент, когда отец Глеб вонзает нож в пленку, а потом склоняется над распятием и что-то бормочет. За кадром нарастает зловещая музыка. «…И вот эти сатанисты, педофилы и наркоманы, – захлебывается диктор, – сегодня требуют не мешать им растлевать беззащитных больных детей и готовы пойти на все, взяв детей в заложники, прикрываясь ими как живым щитом. Страшно представить, что творится сейчас за стенами захваченного ими хосписа – одного из тех, которые стали очагами масштабной провокации, явно организованной извне…»

Все увиденное и услышанное пролетает сквозь меня, как стая черных, галдящих и гадящих птиц. В голове хаос. Перевожу взгляд на дежурных, сидящих под телевизором. Они не смотрят новости – оба уткнулись в свои компьютеры. Зато мой конвоир просмотрел весь сюжет и сейчас пялится на меня в тупом изумлении, с приоткрытым ртом.

– Так это чё?.. Ты, типа, оттуда, что ли?..

– Заткнись, опенок, – тихо говорю я. – Будешь вякать, я тебе ухо отгрызу, мне терять нечего…

Он набирает воздуха, чтобы что-то сказать, но молчит, уставясь в мои глаза и понимая, что сейчас я вправду могу отгрызть ему что угодно.

Сажусь на пол прямо возле стойки. Сил нет совсем. Да еще нос почему-то начинает ныть все сильнее… Недомерок-конвоир не смеет приказать мне встать. Моя рука висит в наручнике, пристегнутом к его запястью. Мимо проходят люди в форме и в штатском, не обращая на нас внимания. Моя лихорадочная дрожь теперь усиливается нервной дрожью. Впервые в жизни понимаю, что значит «трястись от злости». Наверно, я похожа сейчас на маленькую злобную собачку на поводке, которая готова изорвать в клочья весь мир – дай только волю.

Сгибаю ноги, упираюсь лбом в колени – в такой позе я обычно возвращалась к жизни после своих подключений… Господи, если бы я могла отдать всю боль, которую вбирала в себя, взорваться этой болью, как бомба! Они бы здесь разом все загнулись – весь личный состав их долбаного СНК!..

Чувствую, как чьи-то пальцы тычут мне в затылок.

– Девушка, давай вставай. Поедем…

Поднимаю голову. Надо мной нависает ваххабит.

– Давай отстегивай уже, – говорит он конвоиру, и тот отцепляет наручники от своего запястья.

Обеими руками ваххабит берет меня за плечи и ставит на ноги. Опять удивляюсь его силе.

– Куда?.. Куда поедем? – я смотрю ваххабиту в лицо. В его густой бороде белеют зернышки риса – плов, что ли, ел?..

– Слушай, честно говорю тебе: не знаю. Начальник дал адрес, сказал: вези туда.

Пару секунд размышляю – подчиниться или свалиться на пол, пусть тащат на руках, пусть везут куда хотят… Ноги подкашиваются…

– Э, девушка, ты совсем слабая стала, да? Еду давали тебе? Нет?.. Ладно, давай на дороге тебе что-нибудь куплю…

Он ведет меня на улицу, обхватив за плечи, но не грубо, как в прошлый раз, а скорее поддерживая и помогая. Мы оказываемся перед вчерашней лужей. Ваххабит вспоминает, что я в носках, и, недовольно ворча, обходит со мной лужу, подводит к черной БМВ.

– Давай садись наперед.

Прежде чем сесть в машину, осматриваюсь. Мы – во дворе СНК, на стоянке, залитой электрическим светом. Выше фонарей – темное небо. Но, похоже, сейчас не ночь, а вечер – край неба за крышами еще светлый.

В машине ваххабит замечает, что на моей руке болтаются наручники:

– Что, он это не снял, да? Э, дурак! А ключа нет у меня… Ладно, давай так поедем.

Он блокирует двери, заводит мотор и выруливает со стоянки. Перед нами открываются железные ворота, выпуская нас в город. Впереди красными и белыми реками огней течет проспект.

– Холодно тебе, да? – Ваххабит крутит ручку обогрева. – Давай сейчас тепло сделаю.

Я поворачиваю голову, смотрю на него. Мне нужно заговорить с ним. Причем как-то выдавить из себя нормальные человеческие слова…

– Вашего товарища зовут Влад, я запомнила. А вас как зовут?..

Ваххабит тоже поворачивает голову, смотрит непонятно как, но, кажется, не зло.

– Он не товарищ мне, просто так, работаем, – говорит он. – А мое имя Карим.

– Прошу вас, Карим, дайте мне телефон. Меня ищут и не знают, где я.

– Твой телефон в управлении остался. – Карим отворачивается, смотрит на дорогу.

– Ну дайте тогда ваш телефон. Пожалуйста.

Он не отвечает, подруливает к тротуару.

– Сейчас кушать куплю тебе.

Карим выходит из машины, не забыв заблокировать двери. Даже если бы он не закрыл машину, вряд ли у меня хватило бы сил на побег. Вижу, что он идет к освещенной лавчонке, где готовят шаурму. Продавец приветливо улыбается ему – наверное, знакомый. Через минуту Карим возвращается в машину и протягивает мне кулечек из лаваша, нашпигованный мясом:

– Давай кушай.

– Спасибо, – я беру из его рук шаурму.

Последний раз ела такое… Не помню где. Наверное, где-нибудь в Марракеше… Запах вроде бы ничего. Откусываю с краю и только сейчас понимаю, как зверски голодна. Стесняюсь Карима, который смотрит на меня, но все равно ем с жадностью, быстро расправляюсь с шаурмой и за неимением салфетки вытираю руки о робу, оставляя на ней жирные и черные пятна – от шаурмы и от вчерашней краски.

– Еще тебе купить? – ваххабит смотрит с улыбкой.

– Нет, все. Спасибо, Карим.

После шаурмы чувствую себя получше.

– Свой телефон дать не могу тебе, – говорит Карим. – Вот телефон Назима, он мой друг, тут работает. Звони только один раз.

Хватаю телефон, который он протягивает мне. Динин номер я помню наизусть… Гудки, гудки… Нет, не берет… Номер Марии я не знаю. Ванин – не помню. Телефон отца Глеба тоже не знаю. Помню общий номер хосписа, набираю… Короткие гудки – занято. Еще раз. Занято. Вот ч…!

– Не получается, да? – Карим смотрит сочувственно. – Ладно, извини. Надо ехать.

Он отбирает у меня телефон, выходит из машины и возвращает телефон продавцу шаурмы.

Едем дальше. Двигаемся в сторону центра. Вечерний поток машин плотный, медленный… Почему Дина не ответила? Увидела незнакомый номер? Не могла ответить? Остается только гадать. В любом случае шанс упущен… Господи! Куда же меня все-таки везут? Зачем? Наверное, Карим врет, что не знает? Он рулит молча и даже мурлычет себе под нос какой-то «ахалай-махалай», будто везет не арестантку, а случайную пассажирку.

Бомба у меня внутри, еще недавно готовая взорваться, остывает, гаснет… Или просто измотана так, что даже злиться долго не могу?..

– Девушка, почему все время дрожишь? Больная? – Ваххабит еще прибавляет отопление в салоне.

– Да, больная.

– А что за болезнь у тебя?

– Что за болезнь? – повторяю я. – Похоже, стокгольмский синдром. – Я поворачиваюсь к ваххабиту и в упор смотрю на него.

– Заразный? Нет? – с тревогой спрашивает он.

Мы – в центре, внутри Бульварного кольца, едем по тихим безлюдным переулкам… Кто может ждать меня здесь – в этих особняках за коваными оградами?

– Вы прибыли в место назначения, – это голос навигатора.

Стоим перед ажурными воротами, за которыми виднеется дом с белыми колоннами. Ворота чуть приоткрываются, выходит охранник в черной униформе. Карим опускает стекло:

– Мы сюда к Артему. Сказал, ждет нас.

Охранник недоверчиво смотрит на бородатого Карима и, заглянув в машину, еще более недоверчиво оглядывает меня.

– Девушку как зовут? – спрашивает он Карима.

– Э, как зовут тебя, скажи ему, – поворачивается ко мне Карим, то ли вправду забыв мое имя, то ли считая, что я должна сама ответить.

– Вероника, – говорю я.

– Вон туда, к боковому подъезду, – охранник протягивает руку, показывая, как нам проехать к особняку. Потом отворачивается и что-то бормочет в рацию.

Ворота перед нами распахиваются. Едем между клумбами с какими-то вечнозелеными кустами, подъезжаем к боковому подъезду. Там стоит дюжий парень с короткой щетинистой бородой и в такой же длинной монашеской рубахе, какие носит отец Глеб. Похоже, встречает нас. Как и охранник, заглядывает в машину, видит меня, лицо его удивленно вытягивается.

– Вы Вероника?

Молча киваю, совсем переставая понимать, что происходит.

– Выходите, я провожу вас в дом, – парень пытается открыть дверь машины с моей стороны.

– Э, что такое? – сердито говорит Карим. – Нам надо вместе идти!

– Хорошо, – кивает монах, – поставьте машину на стоянку за домом.

Мы уезжаем за угол особняка, где стоят три одинаковых черных «мерседеса» и черный микроавтобус. Выходим из машины. Под ногами – мокрая холодная брусчатка.

Дюжий монах ждет нас у подъезда, открывает перед нами высокую дверь с хрустальными стеклами. Входим, осматриваемся, и мне сразу приходит в голову старинное слово «лепота». Вестибюль сверкает полированным деревом, мрамором, золотом… А потолок-то, потолок – Сикстинская капелла! А иконы на стене – громадные, все в серебре, в самоцветах!..

– Эй, что это здесь? – В голосе Карима слышится замешательство. Уставясь на иконы, он столбом застывает в дверях.

– Здесь резиденция Святейшего Владыки Софрония, – отвечает угрюмый монах с некоторым удивлением. – А вы что, не знали, куда едете?

– Нет, – говорит Карим. – Только адрес был.

Резиденция Святейшего Владыки?! Что это значит? Кому и зачем я могла тут понадобиться?

– Вы можете подождать здесь, – говорит монах Кариму. – А я провожу Веронику к владыке Артемию.

– Нет, так не нужно! – Вижу, что Карим нервничает все сильнее. – Давай сейчас зови старшего сюда.

Монах оглядывает Карима с заметной неприязнью, но молча кивает и уходит куда-то внутрь дома. А мы так и остаемся торчать у входа. Сквозь мокрые носки чувствую, что мраморный пол в вестибюле теплый – не иначе с подогревом.

Через пару минут угрюмый монах возвращается, а за ним идет высокий, худой, бледнолицый священник… Хотя почему я сразу решаю, что он – священник? Одежда на нем обычная, светская – серые брюки, черная водолазка. Но чем-то он похож на нашего отца Глеба – аккуратные усы и борода, длинные волосы, собранные назад… В третий раз за несколько минут я удостаиваюсь изумленного взгляда. Однако вошедший священник разглядывает меня дольше всех – так долго, что я успеваю как бы увидеть себя его глазами: взлохмаченные волосы, черно-синяя физиономия с распухшим носом, измызганная роба, болтающиеся на запястье наручники, грязные носки… Почему-то вспоминаю, как уставился на меня папаша Дэвида, когда мы заявились в ЦИТО после наших алтайских приключений и я была такой же грязной, драной и нечесаной…

– Господи, Вероника!.. – священник делает ко мне шаг, но останавливается. – Что же это? Кто вас так?.. И почему вы без обуви?..

– Слетели, – угрюмо говорю я.

– Уважаемый, – вступает в разговор Карим, – это вы – Артем?

– Да, – священник отлепляет от меня взгляд и переводит на Карима. – Я – Артемий.

– Мне сказали привезти эту девушку к вам. А потом увезти обратно. Вам надо понимать, уважаемый, что эта девушка – под следствием. Давай вы с ней говорите или что, я не знаю… А я буду в машине. – Карим бросает тревожный взгляд на иконы. – А потом вы мне ее приведете, и мы уедем. Так, уважаемый?

На несколько секунд Артемий задумывается, потом кивает Кариму:

– Так. Но наш разговор может занять несколько часов.

– Э, я понял, да…

Карим смотрит на меня с нескрываемой брезгливостью. Кажется, думает, что я – какая-нибудь девушка по вызову или что-то в этом роде… Ох, Ника, видно, никогда не избавиться тебе от клейма шалавы!..

– Не мое дело, уважаемый, – говорит Карим Артемию. – Мне сказали, я привез. Потом увезу обратно. Все. Давай, я пошел в машину…

Он резко поворачивается и уходит.

А я удивленно смотрю на Артемия – и что же это за разговор на несколько часов у нас тут намечается?..

– Идемте в мой кабинет, – говорит Артемий и открывает передо мной дверь.

Мы проходим еще одно роскошное помещение с шелковыми обоями, с огромным столом посередине, с золотым иконостасом в углу. Потом, миновав короткий коридор, входим в кабинет с дорогой мебелью, облепленной бронзовыми финтифлюшками. Один из углов здесь тоже занят иконами. А на стене висит большая картина – какой-то древний город, над которым возвышается не то белая крепость, не то огромный храм, и к храму тянутся цепочки людей, маленьких, как муравьи. А сзади на город наваливается зловещая черная туча.

Артемий показывает на кожаный диван под картиной:

– Садитесь, Вероника.

Диван кажется холодным, поэтому сажусь на краешек. Так и есть – холодный как лед. Боже, год жизни отдала бы сейчас за пять минут под горячим душем!

Артемий начинает расхаживать по кабинету. Даже не расхаживать, а метаться. Вижу, что он – весь на нервах. Останавливается передо мной, говорит быстро, отрывисто:

– Так, Вероника, прежде всего, скажите: в чем вы нуждаетесь прямо сейчас? Вы голодны?..

Голос у Артемия будто бы сдержанный, даже кроткий и в то же время – нетерпеливый, тревожный.

– Прямо сейчас я нуждаюсь в телефоне, – говорю я. – Меня арестовали вчера, и до сих пор в хосписе не знают, где я и что со мной. А там – люди, которые ждут моей помощи…

Прежде чем я заканчиваю фразу, Артемий протягивает мне телефон.

Набираю Дину, набираю хоспис – та же история: Дина не берет, а телефон хосписа занят.

– Вот и я целый день не могу дозвониться до отца Глеба, – говорит Артемий. – Уже бы и сам поехал к нему, да только отлучиться отсюда мне никак нельзя.

– А вы знакомы с отцом Глебом? – удивляюсь я.

– Знакомы, – кивает он, – и давно. Мы земляки.

– Вы хотели о чем-то говорить со мной…

– Да, это очень важно…

– Но только, – перебиваю я его, – боюсь, не смогу ни о чем говорить, пока мне не принесут какой-нибудь плед или одеяло.

– Да-да, – спохватывается он и кричит в сторону двери: – Ефрем!

Почти сразу на пороге возникает угрюмый монах, встречавший нас у входа. Неужели стоял за дверью?

– Принеси плед и горячего чаю для Вероники, – говорит ему Артемий.

Потом присаживается в кресло напротив меня – тоже на самый край, смотрит перед собой невидящим взглядом, думает о чем-то, через минуту вскакивает, говорит:

– Сейчас вернусь, – и выбегает из кабинета.

Сижу на ледяном диване, обхватив себя за плечи, и всей своей мерзнущей гусиной кожей чувствую нервное напряжение, царящее в этой нелепо роскошной «резиденции». Кажется, оно острыми шипами торчит изо всех стен, электричеством трещит в воздухе… Хотя вообще-то воздух здесь пахнет пряно и приторно – так же, как в церкви у отца Глеба.

Артемий и Ефрем возвращаются вместе. В руках у Артемия синий шерстяной плед, а Ефрем несет поднос с дымящейся чашкой чая и тарелкой с сухарями, ставит поднос на маленький столик рядом с диваном. Артемий протягивает мне плед, и я поскорее закутываюсь в него. Ефрем исчезает, а Артемий опять встает передо мной.

– Вероника, я вызвал вас сюда… – он осекается. – Вас привезли сюда… В общем, вы здесь, потому что о вас мне рассказал доктор Зорин.

– Что?! – я вскакиваю, едва не опрокинув столик с подносом.

– Да-да, Зорин… – Артемий смотрит удивленно, ему непонятно, чего я так всполошилась.

А мне вдруг хочется бежать отсюда – куда угодно, хоть в машину к ваххабиту: «Везите обратно в тюрьму!» Хотя глупо, конечно. Тьфу ты, совсем я распсиховалась! Но что-то есть в глазах этого Артемия недоброе, даже пугающее. Не втянули бы меня во что-то еще худшее! Что им наболтал обо мне Зорин? Как они смогли найти меня и вытащить из СНК?..

– Послушайте… – Я не знаю, как к нему обратиться – отец Артемий? Просто Артемий? – Послушайте, Артемий… Объясните толком: откуда вы знаете Зорина? Что он обо мне говорил?..

– Три дня назад Святейший Владыка приезжал к вам в хоспис, служил в вашем храме. Я тоже был там. – Артемий говорит быстро, напористо. – Я слышал, что Зорин – очень хороший анестезиолог, поэтому воспользовался случаем, чтобы познакомиться с ним… Зачем?.. Послушайте, Вероника, то, что я скажу, должно остаться между нами. У Святейшего – тяжелый недуг. С болью, которую он вызывает, уже никто не может справиться. Беда в том, что применять сильные наркотики нельзя. От них Владыка придет в такое состояние, что не сможет служить. Но и боль уже не дает ему служить. А сейчас, – он на секунду умолкает и снова пристально смотрит на меня, – сейчас ситуация такова, что Владыка не может не служить. По крайней мере, до тех пор, пока не пройдет пасхальная служба… Ну так вот, доктор Зорин уверял меня, что сможет подобрать для Святейшего препараты, которые и боль достаточно уменьшат, и сознание не затуманят. Сегодня Его Святейшеству стало настолько плохо, что я позвонил Зорину… – Артемий опять начинает шагать по кабинету. – Вероника, еще раз повторю: состояние Святейшего Владыки – тайна, о которой может знать только его ближайшее окружение, иначе – беда…

Стараюсь взять себя в руки, унять дрожь, кутаюсь в плед.

– Насчет сохранения тайны можете быть спокойны, меня не интересуют ваши церковные дела… Но я до сих пор не понимаю – зачем я здесь. Вот вы позвонили Зорину, и что?..

– Да-да, я позвонил Зорину в надежде, что он сможет помочь. – Артемий наконец садится в кресло. – Но Зорин был пьян. Я сразу понял это по его голосу. – Артемий брезгливо морщится. – И все же я рассказал ему об ухудшении здоровья Владыки. Зорин заявил: «Не волнуйтесь, я знаю, что делать!» Велел мне взять ручку и записать названия препаратов, которые должны помочь. Несколько раз он сбивался, путался в дозировке. В конце концов выругался и сказал: «Нет, без меня вы все равно не справитесь, а я приехать не могу». Потом понес чепуху про колокольный звон, про какие-то белые фигуры и бросил трубку… Все это было так неожиданно и так скверно! Разговор с Зориным в хосписе обнадежил меня, а тут – такое…

Артемий нервно стискивает руки. Кожа на руках и на лице у него бледно-желтая, тонкая, покрытая сетью морщин, хотя он совсем еще не старый.

– Зорин сам позвонил через полчаса, – продолжает он. – На этот раз говорил более связно, почти трезвым голосом: «Я знаю, кто вам нужен». И назвал ваше имя и сказал… Сказал, что вы владеете особым даром избавления от боли. Он говорил убежденно, упомянул, что вы вместе работали, что он вам ассистировал и вы могли помочь даже самым тяжелым пациентам… Поймите, Вероника, положение таково, что я готов зацепиться за любую надежду. При этом по роду службы я не раз сталкивался с удивительными и чудесными вещами, слышал о них из первых уст и даже сам был их свидетелем. Поэтому я готов поверить, что слова Зорина могут быть правдой…

Несколько секунд Артемий смотрит куда-то поверх моей головы, и я понимаю, что он уставился на картину, висящую надо мной. Почему-то кажется, что эта картина давит на меня и, хотя я ее не вижу, от нее исходит угроза, будто черная туча, которая вот-вот проглотит нарисованный город, опасна и для меня…

– Зорин сказал, что вас задержали сотрудники наркоконтроля и обвиняют в том, чего вы не делали.

– Это он так сказал? – Я пристально смотрю на Артемия.

– Да, именно так. Зорин знал, что вы находитесь в изоляторе СНК… О том, чтобы вас доставили сюда, я договорился со знакомыми сотрудниками Министерства внутренних дел… И теперь… Теперь, Вероника, я хочу услышать от вас: вы действительно способны облегчать боль?.. Если так, вы должны нам помочь. Прямо сейчас я готов отвести вас к Владыке…

С каждым словом Артемия во мне нарастает страх. Не тот вчерашний жалобный страх за себя, за свою сломанную жизнь. И даже не тот острый, болезненный страх, который охватывает меня при мысли об Алеше и Марии, оставшихся без моей помощи. А другой – огромный страх, подобный тому космическому одиночеству, которое накрыло меня перед встречей с Марией. Замечаю лихорадочный блеск в глазах Артемия и понимаю, что он видит не меня, а то, что во мне. И будь его воля, он бы вырвал это из меня – потому что это нужно ему, нужно его Владыке. Не знаю – откуда в нем эта алчность. Может быть – от великой и искренней любви к Владыке. Может быть – от желания любой ценой скрыть его болезнь… Но мне-то какая разница, если я чувствую, что чужая жадная рука тянется к самому дорогому, что у меня есть… С тех пор как я научилась помогать, мир стал казаться мне враждебным, я начала бояться, что настанет день и явится кто-то, чтобы отобрать у меня всё. Я словно бежала по разбойничьему лесу, прижимая к себе бесценное сокровище… И вот так и не смогла уберечь его…

Артемий опять вскакивает на ноги, стоит передо мной, говорит все громче, будто хочет докричаться до меня:

– Вероника, послушайте!.. Владыка Софроний… Он мне как отец. Больше, чем отец! Он – замечательный человек, лучший из всех, кого я знаю. И сейчас ваша помощь нужна не только ему. Она послужит делу огромной важности и будет поистине спасительной… Видите, я с вами предельно откровенен… А вы, Вероника?.. Ну что же вы молчите?!

Артемий подходит все ближе и уже просто нависает надо мной.

Лихорадочно решаю – что ответить. Начать отнекиваться, сказать, что Зорин просто болтал по пьяни? Нет, это не пройдет. Во-первых, Артемий уже поверил Зорину, заварил кашу с моим извлечением из СНК и теперь впился в меня как клещ. Но даже не в этом дело. Он не поверит мне просто потому, что я совсем не умею врать. Ну и, главное, если я откажусь, мне точно не избежать возвращения в лапы наркоконтроля – со всем, что за этим стоит… Значит, так или иначе, придется раскрыться перед этим Артемием… Ну что ж, сегодня утром я думала о том, как убедить усатого отпустить меня, и не нашла нужных слов… А этот Артемий… Вроде бы он говорит на человеческом языке и смотрит сочувственно…

– Артемий, выслушайте меня и постарайтесь понять… И, пожалуйста, сядьте. Так невозможно разговаривать… Послушайте… – Озноб и дурнота мешают мне собраться с мыслями. – Я действительно могу облегчать боль. Но не всем и не всегда. Чтобы это получилось, мне должно быть по-настоящему жалко того, кому больно. Жалко до глубины души. Последние два года, с тех пор как я обнаружила в себе эту способность, я помогала только детям, к тому же – самым несчастным детям, обреченным, страдающим неизвестно за что – таким, как дети в нашем хосписе. Их жалеть легко. Их боль как будто сама тянется ко мне… Не знаю, понимаете ли вы, что я хочу сказать… А ваш Святейший Владыка… Я не могу испытывать к нему такое же сострадание. Я не знаю его. Могу ему посочувствовать, понять, что ему больно, – но только умом, а не сердцем. А здесь обязательно нужно сердце. Только в нем есть то, что включает мою способность помогать. Только там – эта кнопка. А если кнопка в закрытом ящике, до нее никак не добраться…

Говорю, а сама с отчаянием понимаю, что говорю не то. Будто читаю какую-то убогую инструкцию! Какая, к лешему, «кнопка»! Какой «ящик»!.. Гляжу на Артемия и вижу, что он слышит только одно: я не хочу помочь его Владыке.

Он больше не смотрит на меня. Сидит на краю кресла, уперев локти в колени, сцепив пальцы в замок, мрачно уставившись в пол.

– Значит, вы помогали только детям?

– Да… То есть… Один раз помогла и взрослому. Но это был человек, которого я любила.

– Любила… – глухо повторяет Артемий. – Но я ведь сказал вам, что Владыка – очень хороший человек… Замечательный… За что же вам его не любить?

Он поднимает на меня глаза, и мой страх еще усиливается. Нет, он не слышит меня, не понимает!

– Допустим, у меня нет поводов не любить вашего Владыку, – осторожно говорю я, – но дело не в этом. А в том, что у меня нет поводов любить его… Понимаете?.. Я верю вам, что он замечательный человек. Но не могу перенести в свое сердце ваши чувства…

– А вы попробуйте, – говорит он, заставив меня вздрогнуть от его холодного, приказного тона.

– Вы о чем, Артемий?

– О том, что вам придется попробовать. – Он в упор смотрит на меня. – Я сделал так, что вас привезли сюда. И могу сделать так, что вы останетесь здесь. Но только если в том будет необходимость. Понимаете, Вероника? Я даже могу сделать так, что ложные обвинения с вас будут сняты. Конечно, только при условии, что вы сможете нам помочь…

Вот и поговорили… Видно, до усатого было бы проще достучаться!.. Но ты ведь сегодня дала себе слово не бояться их. Вот и не бойся.

Поднимаю на Артемия глаза:

– Да, я все поняла… Хотя нет, не все. Не поняла, чем вы отличаетесь от Зорина.

Артемий смотрит с раздражением:

– При чем здесь Зорин?

– При том, что Зорин тоже хотел, чтобы я поступила в его распоряжение… Впрочем, дело не в этом… Вы сказали, что давно знаете нашего священника, отца Глеба. Наверное, даже были дружны с ним. А вы в курсе, что его выгнали… или как это… – Я вспоминаю документ в телефоне отца Глеба. – В курсе, что ему запретили служить в церкви?.. А слышали, что его на всю страну объявили маньяком, сатанистом и вообще ч… знает кем?.. А еще какие-то уроды прострелили ему руку. Я видела этих уродов, они были в черных футболках с крестами, и чего-то там было написано, типа «С нами Бог»… А единственное, в чем виноват отец Глеб, так это в том, что он днями и ночами пытался утешить умирающих детей и их полоумных от горя родителей и теперь выступил вместе с ними против этой подлости – против закрытия хосписов… И вот после всего этого вы хотите заставить меня полюбить вашего Владыку?

Артемий молчит, угрюмо глядя в сторону.

– Владыка не имеет к этому отношения, – наконец говорит он. – Во всяком случае, к этой хуле на отца Глеба и тем более к нападению на него.

– Да ну? В самом деле? – Я все больше злюсь на этого тупого попа, и мне уже все равно, что он со мной сделает. – Ваш Владыка не имеет никакого отношения к той бессовестности и бесчеловечности, которая накрыла страну? А к чему же тогда он имеет отношение? И к чему имеет отношение вся ваша церковь? Она тут ни при чем? Вы же, кажется, только и твердите, что о любви да милосердии. Или это – вроде гипноза для рабов, а для господ любовь и милосердие необязательны?.. Эх вы!.. Знаете, как отец Глеб надеялся на вашу поддержку! Он просто на крыльях летал, когда узнал, что ваш Владыка едет в хоспис. А вы его предали и отдали на растерзание всякой сволочи. А от меня смеете требовать сострадания. Да еще к тому, на кого вы мне укажете… Господи, смотреть на вас тошно!.. Все, хватит с меня, я поехала обратно в тюрьму!

Артемий опять нависает надо мной, хочет еще что-то сказать, но я сбрасываю плед и резко встаю, чтобы уйти… Ох!.. Как жутко кружится голова! Комната заваливается куда-то влево, сейчас перевернется. Помимо воли хватаюсь за Артемия, сажусь обратно на диван, зажмуриваюсь, стараясь унять головокружение. Чувствую, что Артемий трогает мой лоб.

– Вероника, у вас сильный жар… Вам нужно лечь.

– Да не нужно мне лечь! Выпустите меня отсюда!..

Комната уже вверх ногами. Сейчас мы свалимся на потолок!.. Боже, как же мне встать-то с этого дивана?..

– Ложитесь! Сейчас найду вам что-нибудь под голову…

Свет меркнет, разваливается на тусклые куски, мигает лампа на столе, мигает подсветка над картиной. Валик дивана летит к моему лицу, успеваю повернуть голову, чтобы не врезаться в него носом. Но и щекой получается больно! Диван взбесился – крутится, летает по комнате! Да еще эта жуткая картина опрокидывается вместе со стеной, и туча, клубясь, вываливается из нее, растекается горячим черным туманом…

– Сорок и два. Сбили на полградуса.

– М-да… А я сразу и не понял, что она в таком состоянии…

Чьи это голоса? Не могу узнать. Один – негромкий, спокойный, другой – резкий, колючий. Надо открыть глаза и посмотреть… Нет, боюсь открывать. Уже пробовала – темно. Это все туча, которая вылезла из картины…

– Можете предположить, что с ней?

– Пока трудно сказать… Возможно, что-то острое вирусное на фоне травм и физического истощения. Нужны анализы. Прежде всего – кровь посмотреть… КТ головы еще, тут обширные гематомы…

– Мне нужно заключение.

– Сейчас могу дать только по общему состоянию.

– Сможете написать, что она нетранспортабельна?

Фух!.. И как они могут спокойно разговаривать здесь – в этой черной бане? Жара ведь невыносимая!..

– Ну, не знаю… Нетранспортабельна – это при критическом состоянии… Вы говорили, она из тюрьмы?..

– Из изолятора.

– Господи, неужели избили там?.. Вот зверство-то… И вот еще синяки, видите, выше локтя – как клещами хватали…

Голоса уплывают, глохнут в темноте. Так и не поняла – кто здесь говорит и о чем… Кто из тюрьмы? Кого избили?..

15 апреля. Великая среда

Вероника

Черный туман становится белым, в нем уже что-то видно, только не пойму – что… Мне казалось, я в хосписе… Но нет… А где же я тогда?.. В левой руке – тянущая боль. Смотрю сквозь туман на руку. Ох ты! Да я под капельницей! И что же, интересно, в меня вливают?.. Так, постойте, а что это у меня на другой руке? Поднимаю руку, подношу к глазам. На запястье болтаются наручники. Они, как включившаяся лампа, освещают все, что было со мной за последние двое суток: арест, обыск, камера, сюжет в новостях, тяжелый разговор в этом кабинете… И что-то еще важное… Да! То, что я почти ответила на вечное «почему все так»… А что я, собственно, ответила?.. Надо будет обязательно вспомнить, восстановить…

Итак, лежу на роскошном поповском диване – мокрая, как всегда после жара. Живот сводит от голода… Медленно сажусь, опускаю ноги на пол, осматриваюсь… На письменном столе горит лампа под зеленым колпаком. Подрагивают живые огоньки в светильниках перед иконами. А за окном еще темно… Сколько времени? Оглядываюсь в поисках часов. Ага, вот они, на книжной полке – бронзовая фигура с крыльями держит часы в вытянутых руках, настойчиво показывает, напоминает. Ангел времени. Есть, наверное, такой?.. И сколько он отмерил? Всматриваюсь в циферблат сквозь еще не растаявшую белую муть… Половина пятого.

В доме тихо. Даже слышно, как попискивает за окном ранняя птица…

Надо бы снять капельницу. Вижу на столике возле дивана кусочки ваты в кювете, вперемешку с пустыми флаконами. Так-так. Что же мне тут накапали? Беру флаконы, читаю: реамберин, раствор Рингера… В общем, ничего страшного… Закрываю капельницу, вытаскиваю иглу из вены, зажимаю ваткой. Машинально отмечаю, что прокол был аккуратный и один… Вообще, странно это – меня здесь лечили!..

Господи, есть-то как хочется!.. На столике рядом с медицинским мусором – чай, к которому я не притронулась вчера, и тарелка с сухарями. Ну хоть что-то. Грызу сухари, запиваю холодным чаем. Потом догадываюсь макать. Вкусно. Это у них точно не магазинные сухари. Значит, пекут где-то для себя особый хлеб. Съедаю все сухари… Еще бы чего-нибудь… Только не того супа, который принесли вчера в камеру! Бе-е… Я его на всю жизнь запомню… На диване я валялась без простыни, под пледом. Да еще одеяло кто-то принес – видимо, потому, что трясло меня сильно… И подушка какая-то интересная – с вышитыми словами… «Господи, даждь нам, ко сну отходящим, ослабу души и телу и соблюди нас от всякаго мечтания и темныя сласти, устави стремление страстей и угаси разжжение восстания телеснаго…» Бр-р… Ничего не понимаю…

Так… А что будет, если встать на ноги?.. Ну вроде бы могу… И комната не вертится, а только кренится, как каюта на корабле… Постою, держась за диван… Потом пойду… А куда я, кстати, пойду? В машину к ваххабиту? Он там спит небось. Не захотел в доме оставаться – кажется, икон испугался, смотрел на них с ужасом… Так, Ника… Ну-ка, собери мысли в кучку. Зачем тебе возвращаться в машину к ваххабиту – ты сдурела, что ли?.. А если попытаться отсюда выбраться?.. Но как? Взять и просто пойти к выходу? Сказать охраннику: «Привет, я пошла, открывай ворота?..»

Ковыляю к окну, выглядываю наружу. Решетки нет. Первый этаж, но до земли довольно далеко, под окном – клумба с крокусами, закрывшимися на ночь. Дальше – дорожка, кусты. Наверное, ограда где-то за ними. Все ярко освещено… Окно деревянное, солидное – не какой-нибудь стеклопакет. Дергаю медный шпингалет. Вроде поддается… Так, стоп. А нет ли на окне сигнализации?.. Ладно, была не была! Щель между рамами все шире. Ставлю колено на подоконник. Меня обдает холодным воздухом. Ух ты! Похоже, даже заморозки были… И как же я – в мокрой робе с короткими рукавами?.. Эх, главное – выбраться!.. И все-таки… Плед прихватить, что ли?..

– Вероника!..

Оборачиваюсь. В дверях – незнакомый мужчина. Пожилой, седой. Очки в тонкой оправе. Длинный велюровый халат поверх пижамы…

– Что вы делаете, Вероника? – Не окрик, просто вопрос.

Мне вдруг становится смешно – не к месту, конечно… Эх, жаль нет здесь Дэвида. Уж он бы оценил эту сценку из приключенческого фильма!.. Сажусь на подоконник, смотрю на мужчину, отвечаю как можно миролюбивее:

– Что делаю?.. Это как повезет. Может, просто воздухом подышу, а может, удастся свалить отсюда…

Седовласый окидывает меня взглядом, особенно пристально смотрит на мои носки.

– Да-да, – говорю я, – следующий вопрос – почему без обуви…

Мужчина хмурится. Он не намерен поддерживать игривый тон.

– Вероника, – говорит он. – Ночью у вас была температура за сорок. Вы истощены, у вас серьезные травмы… Пожалуйста, закройте окно и вернитесь в постель.

Я тоже становлюсь серьезной и говорю ему:

– Если я закрою окно и вернусь на этот диван, то могут умереть хорошие люди… И зря вы так уставились, я не сумасшедшая. Просто называю первое и последнее звено в длинной цепочке событий…

Наверное, я говорю более агрессивно, чем следует. Но меня, кажется, окончательно достал этот балаган, в котором появляются всё новые идиотские персонажи.

– Я не знаю, кто вы и что с вами случилось, – говорит седовласый. – Не знаю, чем вы больны, пока не увижу результаты анализов. Но судя по вашему состоянию, больны вы серьезно. Поэтому, пожалуйста…

Ага, значит, доктор. Наверное, из тех, кто хлопочет вокруг их больного Владыки… Борюсь с искушением сказать «да пошли вы все!» и сигануть в окно… Бред, конечно, – они сразу поднимут тревогу… Ох, да я, наверно, и десяти шагов не пробегу в таком состоянии, а ползущую меня быстро сцапают… Ладно. Слезаю и прикрываю окно. Но на диван не возвращаюсь, стою, держась руками за подоконник, смотрю на доктора, пытаюсь понять – что он за человек, чего от него ждать. Выглядит солидно, лицо интеллигентное, говорит с достоинством, скорее всего, профессор, а то и академик – а кому ж еще лечить их Владыку! Внешне спокоен, но взгляд через очки напряженный… А если он все-таки нажмет сейчас какую-нибудь тревожную кнопку или начнет орать: «Скорей сюда, она хочет сбежать!»

– Вы сняли капельницу… – говорит он.

Стараюсь отвечать спокойно:

– Да, сняла… Не волнуйтесь, я аккуратно, я – медсестра. В хосписе по двадцать капельниц за смену ставлю…

Его лицо меняется, на нем мелькает сочувствие.

– Вы работаете в хосписе?

– Ну да, в хосписе… Получается, вам не сказали, кто я, откуда и зачем здесь?

– Нет, не сказали, – говорит он. – Владыка Артемий сообщил только, что вы… что вы попали в беду и что вас вызволили из тюрьмы. А какое отношение вы имеете к владыке Артемию и зачем вас привезли – я не посчитал нужным расспрашивать.

– Вызволили… – усмехаюсь я. – А что, Артемий тоже владыка? И сколько же тут владык?..

– Это просто обращение, – терпеливо говорит он. – Так называют епископов, митрополитов и самого Святейшего…

Молчу, смотрю на него – что еще скажет?

– Меня зовут Сергей Сергеевич.

Пытаюсь дружелюбно улыбнуться в ответ… Интересно, можно ли сейчас вообще прочесть какие-нибудь эмоции на моей синей физиономии?.. Вдруг включается воспоминание: когда-то в Венеции Дэвид придумал странную игру – носить тамошние карнавальные маски, не снимая их друг перед другом ни на секунду. Мы не выдержали и пары часов – жутко разругались. Смешно – вот я опять в «маске», только в совсем-совсем другой жизни. Как будто там, в Венеции, была не я, а моя сестра-близняшка…

– Вероника, пожалуйста, вернитесь на диван. Хотя бы присядьте. Мне нужно осмотреть вас.

Ладно, сажусь.

Сергей Сергеевич подходит, присаживается рядом, прикладывает ладонь к моему лбу, говорит:

– Уже лучше…

Потом хочет посчитать пульс, но натыкается на наручники. Сочувственно вздохнув, берет другую руку, долго-долго слушает пульс на запястье, задумчиво говорит «так-так-так»… В конце концов я тихо, вежливо снимаю его руку со своего запястья.

– Сергей Сергеевич, спасибо вам… Но у меня совсем нет времени. Два дня назад меня выманили из хосписа и арестовали. А там, в хосписе, остались люди, которых я могла спасти… Могу спасти… Мне нужно вернуться к ним как можно скорее, любой ценой…

Он сидит, слушает, не перебивает.

– Наверно, вы можете подумать, – продолжаю я, – вот, простая медсестра, какая в ней такая уж необходимость!.. Это сложно объяснить, да и времени нет. Скажу только, что Артемий… владыка Артемий вытащил… гм… вызволил меня из тюрьмы, чтобы я облегчила боль Владыки… в смысле… того, главного Владыки. Артемий не успел объяснить – что с ним и от чего он страдает. А я честно сказала, что в любом случае помочь не смогу. И вот, получается, я не нужна и меня отправят обратно в тюрьму. А это ни в коем случае нельзя. И дело даже не во мне, хотя, конечно, мне туда совсем не хочется. Дело, как я уже сказала, в тех людях, которые остались без моей помощи в смертельной опасности…

Говорю и ни на миг не отвожу взгляд от его глаз. Знаю: чуть забегаешь глазами – все пропало… Хотя, наверно, по-любому все пропало. Станет мне помогать личный врач главного Владыки – еще чего!.. Он смотрит на ангела времени в книжном шкафу. И я тоже смотрю. Без пяти пять.

– Я слышал о том, что происходит сейчас в хосписах, Вероника, – он начинает говорить торопливо, и я не понимаю – добрый это знак или плохой. – Скажите, а ваш хоспис тоже среди протестующих?

– Да, – говорю я. – Больше того, с нас все и началось… А потом нас окружили… Столько полицейских да еще спецназ, как будто мы… А вы бы видели – какими нас выставляют в новостях… Но это все неправда, грязная ложь… Эти родители… Только отчаяние толкнуло их… И всех нас… А наш священник, отец Глеб… А я… А я…

Эй, Ника, ты чего? Ты сейчас разревешься, что ли?! А ну, не смей!

Чувствую, он опять берет мою руку, поднимаю на него глаза.

– Вам нужна одежда, – вдруг говорит он.

Сижу и смотрю на него и молча киваю, а слезы катятся из глаз…

…Ангел времени, дай мне время… И вы, святые на иконах… Вы ведь – за меня, правда?.. Вас нарисовали такими строгими и отрешенными, надели на вас эти золотые рамы и повесили здесь, а на самом деле вы, наверное, совсем не такие… Но даже если вы сейчас не за меня или вам просто не до меня – ладно… Но есть мальчик Алеша. Я знаю, что он всерьез молится вам. И если вы отвернетесь от такого, как Алеша!.. Нет, я не грожу вам и не стыжу вас. Я не знаю, что там у вас происходит. Может, вы сейчас спасаете сталкивающиеся галактики. А тут какой-то Алеша – почти прозрачный, почти невидимый… Но все-таки… все-таки… «По-мо-ги-те» – с трудом выдавливаю из себя это последнее слово, опустив голову и не глядя на иконы…

Пять пятнадцать. Доктор ушел разыскивать для меня одежду. Ох, да где же он ее здесь раздобудет?

За окном уже светло. Небо ясное, бледно-зеленое. Где-то шаркает метла дворника. Шумят в переулке шины первых машин…

Пять восемнадцать. Сергей Сергеевич почти вбегает в комнату, торопливо закрывает за собой дверь. Удивительно – даже в этой торопливости он каким-то чудом не теряет степенности. Он переоделся – костюм, черное пальто с меховым воротником и старомодная шапка пирожком. Господи, ну точно – академик!.. Только глаза у него – другие. Надо же – светятся молодым озорством!.. Принес большой подарочный пакет с церковными куполами и надписью «Светлой Пасхи!». Подходит к дивану, вываливает из пакета черный тканевый ком.

Начинает говорить быстро, почти весело:

– Так, Вероника, нам повезло. Оказывается, здесь есть гардероб с запасной одеждой – чтобы обслуживающий персонал всегда выглядел опрятно… Взял для вас наименьший размер… С обувью только ничего не получилось…

Слушаю его, а сама пытаюсь разобраться – что он принес… Руки трясутся. Боюсь поверить, что у нас что-то получится… Черное длиннющее платье с рукавами… А это? То ли платок, то ли капюшон какой-то…

– Погодите. Что это?..

– Апостольник… Что вы так смотрите? Ну да – монашеская одежда. А вы думаете, кто из женщин здесь может работать? Только монахини. Ну, что же вы? Надевайте платье прямо поверх робы… А с апостольником я вам помогу.

Через голову надеваю платье. Долго вожусь с частыми пуговицами на груди.

– Ох, да не надо все застегивать, апостольник прикроет. – Сергей Сергеевич держит наготове платок.

Накидываю его на голову, высовываю лицо в круглую прорезь.

– Нижний край стяните под подбородок, – командует Сергей Сергеевич, – это же не паранджа какая-нибудь!

Платок закрывает плечи, грудь и даже спину. И руки под ним можно спрятать вместе с наручниками! Сергей Сергеевич завязывает какие-то тесемки у меня на затылке:

– Вот, вроде бы так… Погодите, платье на вас мешком висит, так нельзя, нужен пояс. Я вам свой отдам, у меня как раз черный. – Он вытаскивает ремень из брюк, дает мне. – Эх, дырки в нем для вас не подойдут!..

Я беру ремень, оборачиваюсь им дважды и застегиваю.

– Ох, Вероника, – реагирует на это Сергей Сергеевич, – как же вы истощены!..

Носки на мне такие, что страшно смотреть. Ничего. Длинное платье прикроет… Только не наступить бы на подол!..

Сергей Сергеевич критически оглядывает меня:

– Эх, хорошо бы еще темные очки для ваших синяков… Ну да ладно. Идемте так.

Хватаю его за рукав:

– Погодите. Как мы выйдем отсюда?

– Выход тут один – проходная рядом с воротами. Дежурные меня знают. Скажу, что вы со мной, – сестра милосердия.

– Меня охранник узнает, видел вчера!

– М-да… – Сергей Сергеевич на секунду задумывается. – Будем надеяться, что он сменился.

В меня снова пробирается ледяная дрожь…

– За домом, на стоянке – машина, которая привезла меня сюда, а в ней – мой конвоир…

– Мы пойдем в другую сторону… Вероника… – Он вдруг крепко берет меня за плечи, смотрит в глаза. – Успокойтесь. У нас все получится. Но даже если вас не выпустят, я не дам увезти вас обратно в тюрьму.

– Почему? – глупо спрашиваю я.

– Что значит «почему»? Просто не дам, и все… Идемте же! Держитесь за мной. Руки прячьте под апостольником. Глаза – вниз. Вы – монахиня.

Сергей Сергеевич делает шаг к двери, но останавливается, оборачивается к иконам и крестится:

– Господи, помоги!

В коридоре – никого. Минуем несколько дверей. Дальше, я помню, – большой зал со столом посредине. Входим туда. И одновременно из другой двери в зал входит Артемий. Одет, как вчера. И лицо такое же, как вчера, когда увидел меня в первый раз. Нет – еще более изумленное. Вижу, что у него в прямом смысле отвисла челюсть. Останавливаемся по разные стороны огромного стола. Смотрю ему в глаза – должно быть, с вызовом… Или не с вызовом… Сама не понимаю, как смотрю, – слишком много всего во мне бурлит, и все это, наверное, – в моих глазах. Потом вспоминаю, что я – монахиня, склоняю голову, гляжу в пол.

– Доброе утро, владыка, – слышу спокойный голос Сергея Сергеевича.

– Гм… Доброе утро, – автоматически отвечает Артемий.

– С Владыкой Софронием сейчас дежурная сиделка. А я скоро вернусь, – так же ровно говорит Сергей Сергеевич.

Глаз не поднимаю. Только слышу сопение с другой стороны стола.

– Фс-с, фс-с… – сопит Артемий, будто у него заложен нос.

Сейчас закричит: «Вы что себе позволяете, профессор?!»

– Да, – говорит Артемий. – Да… Понятно…

Он обходит стол и удаляется в ту дверь, из которой вышли мы.

Прежде чем идти дальше, Сергей Сергеевич шумно выдыхает и говорит:

– Надо же…

Минуем роскошную переднюю, выходим на крыльцо. С замирающим сердцем бросаю взгляд влево, на угол дома, за которым стоянка. Господи! Из-за угла виднеется бок черной БМВ. Наверняка ваххабит видит из машины и дорожку, и проходную. Господи, Господи! И вы, святые на иконах, усыпите вы этого несчастного Карима!..

Сгорбившись, семеню за Сергеем Сергеевичем. Я – монашка, я – монашка… На полпути к проходной встречаем грузного длиннобородого попа в пальто и черной шапочке. Поп спешит в резиденцию, на ходу кивает доктору:

– Утро доброе!..

На меня не смотрит совсем.

– Доброе утро, – кивает ему Сергей Сергеевич.

Проходную минуем молча. Два охранника за стойкой возятся с какими-то папками и журналами – да здравствуют учет и контроль! Они бросают на нас равнодушные взгляды, говорят доктору:

– Доброе утро!

– Доброе утро!

И вот…

Доброе утро, улица! Доброе утро, мокрый тротуар! Доброе утро, холодный воздух! Доброе утро, воробьи на ограде! Доброе утро, мусоровоз! Доброе утро, солнце где-то за крышами! Доброе утро, пар изо рта! Я дышу! Доброе утро! Доброе утро!..

– Я вызвал свою машину. Но не сюда, а в соседний переулок. – Сергей Сергеевич замедляет шаги, чтобы я догнала его и шла рядом.

Оглядываюсь. Резиденции уже не видно.

Сворачиваем направо, потом – налево. Переулочки тут короткие.

– Вот здесь подождем. – Сергей Сергеевич останавливается. – Машина сейчас подъедет. Вас отвезут, куда скажете.

Мы стоим на узком тротуаре перед закрытым кафе. Низкое желтое солнце путается в ветвях сквера на другой стороне переулка.

Сергей Сергеевич снимает пальто, накидывает мне на плечи, говорит с улыбкой:

– Ну что, Вероника, кажется, у нас получилось…

– Зачем вы, не нужно, – это я про пальто. – Вы замерзнете…

– Все хорошо, Вероника, – говорит он. – В такую погоду я бегаю в трусах и футболке в нашем парке…

Тьфу ты, опять хочется плакать! Стою, шмыгаю… Смотрю на него снизу вверх. Только сейчас понимаю, что он – высокий, и вообще – большой…

– И все-таки – почему? Почему вы мне помогаете?

Он молчит, смотрит на меня.

– Помогаете потому, что вам меня жалко, да? – Я встречаюсь с ним глазами. – Это для меня совсем не обидно, это я хорошо могу понять…

– Жалко? Да, конечно. Пожалуй, это главное… Но не только поэтому. Есть еще причины. Во-первых, то, что творят с хосписами, – отвратительно, и я вам очень сочувствую… Во-вторых, неприятно, что владыка Артемий отнесся к вам так… – Он подбирает слово: – Так потребительски… Честно говоря, когда он встретился нам в зале заседаний, я подумал, все пропало. Даже не представляю, почему он так легко позволил нам уйти. Это на него не похоже… И еще есть причина… Честно говоря, я не понял – как вы могли бы помочь Владыке Софронию. Зато успел убедиться, что вы – особенная.

– Особенная? Это как же? Чем?..

– Вряд ли успею объяснить… – Он смотрит на часы. – Но если в двух словах… Ночью, когда владыка Артемий позвал меня к вам, вы были в ужасном состоянии… В Китае я учился май-чонг – диагностике по пульсу. Ночью у вас был такой пульс, будто вам вот-вот потребуется реанимация. А утром, через несколько часов… Я глазам не поверил. Точнее – пальцам. У вас был пульс здорового человека… Это невероятно!.. И все равно, Вероника, вам надо всерьез заняться собой. Обещайте мне…

У тротуара тормозит белая «тойота».

– Все, Вероника, езжайте, пока ваш конвоир вас не хватился… И, ради Бога, берегите себя…

– Сергей Сергеевич…

– Езжайте, езжайте, Вероника… Пальто только отдайте…

– Ох, конечно…

Он снимает пальто с моих плеч, и я сажусь в машину.

Уезжая, успеваю поймать взгляд проходящей мимо женщины. Наверное, мы выглядим странно: в шесть утра седой ухажер провожает монахиню с разбитым лицом… Но, Господи, зачем я смотрю на нее, а не на Сергея Сергеевича, который вышел на дорогу, позолоченную утренним солнцем, и машет мне вслед…

– Третий день продолжается противостояние властей и родителей больных детей, отказывающихся покидать СГД-хосписы. Это противостояние, названное «протестом отчаяния», стало новостной темой номер один не только в России, но и в мире. Вероятно, именно поэтому власти пока не решаются открыто применить силу. Зато всеми средствами пытаются выставить участников протеста марионетками, управляемыми из-за рубежа. И даже объявляют их террористами, захватившими больных детей в заложники. Между тем возле всех двенадцати хосписов, примкнувших к акции, проходят пикеты в поддержку протестующих, возникают стихийные митинги, люди пытаются организовать живые цепочки для защиты хосписов. Эти действия жестко пресекаются властями. По данным МВД, арестовано более трехсот человек, стоявших в мирных пикетах. Помимо полиции и нацгвардии, на пикетчиков нападают и избивают их неизвестные в штатском. На одежде многих из них была замечена христианская символика…

– Простите, что за радио у вас?

– «Голос Москвы», – водитель оборачивается ко мне. – Выключить?

– Нет-нет!..

– …Хосписы, примкнувшие к «протесту отчаяния», третьи сутки находятся в блокаде, к ним стянуты подразделения силовиков. Связаться с участниками протеста извне невозможно – власти локально блокировали все каналы связи, включая мобильные сети и интернет, отключили электроснабжение. Но, как нам стало известно, в мятежных хосписах продолжают работать врачи, и дети не остаются без медицинской помощи. В понедельник независимые СМИ распространили репортаж с пресс-конференции у хосписа номер восемьдесят четыре, где выступила вице-премьер правительства России Мария Казанцева, чей восьмилетний сын также болен СГД. С тех пор никаких сведений о местонахождении Казанцевой не поступало. Вчера на фасаде хосписа номер восемьдесят четыре появился вывешенный из окон плакат: «Мы не уйдем»…

Узкая дорожка между гаражами и ангарами. Водитель высадил меня там, где она начинается. А ведет дорожка к Еловому холму – к его тыльной стороне.

Половина седьмого. В такую рань здесь – ни души. Иду и прислушиваюсь – нет ли кого-нибудь впереди? А вдруг менты оцепили весь Еловый холм?.. Хотя, конечно, вряд ли. Могли оцепить сам черный замок. Вот ближе к нему, конечно, надо быть осторожнее.

Ноги сами несут меня к хоспису. Что там? Как там? В груди теснятся тревога и страх. Как колотится сердце! Только бы все было хорошо! Только бы смогли как-то справиться без меня! Только бы дождались!.. Ускоряю шаг, насколько могу. Проклятые носки превратились в кандалы – мокрые, холодные, с налипшей грязью. Ноги в них жутко озябли, даже пальцы сводит судорогой… Ну ничего, уже недолго, уже совсем близко до дома… Господи, как легко я называю это место домом – место, где я столько всего натерпелась, место, которое я должна ненавидеть… Вот иду и удивляюсь сама себе – откуда силы взялись? Вполне понимаю изумление Сергея Сергеевича – как быстро я смогла очухаться!.. Ну а что? На то ведь я и крутая Ника! Крутая и уже целый час как свободная! Свободная!.. Господи, даже странно – как это я раньше жила на свободе, и столько размышляла о ней, и считала, что ничего нет на свете важнее свободы, но по-настоящему не чувствовала ее – вот так, всем существом, по-звериному!.. И вот сама, по доброй воле пробираюсь в осажденный хоспис – опять в несвободу. Глупость, если разобраться. Ведь скоро могу снова оказаться в тюрьме, когда хоспис захватят и нас, зачинщиков, привлекут по всей строгости беззакония… Но и тогда я буду свободной. Потому что это – мой выбор. Мой, а не их – не тех, кто хочет иметь меня в своем распоряжении!..

Гаражи расступаются, дорожка выводит меня к подножию холма.

Пару недель назад мы гуляли вокруг хосписа с Ваней и забрели сюда, и поэтичный Ваня назвал этот северный, всегда темный и мрачный склон холма dark side of the boon[27]…

Теперь – нырнуть в еловую чащу…

– Кххе!.. – это сзади и слева.

Оборачиваюсь. У гаражной стены шевелится груда тряпья, и оттуда опять:

– Кхе! Кххе!..

Бомж. Летом их здесь собирается целая колония. Но еще середина апреля, и этот – какой-то уж очень ранний. Притащил сюда старую тахту и угнездился…

– Сестра!..

Это он мне? Откуда он знает, что я – сестра?.. Ах да, забыла, я ведь сегодня и впрямь «сестра».

Он садится на тахте, рассыпая тряпки вокруг себя.

– Сестра…

Некогда мне с ним!..

– Простите, денег нет ни копейки.

– Да я не денег… Я только…

– Что?

– Просто скажи мне «доброе утро»!.. Такая у меня… примета…

Невольно улыбаюсь.

– Доброе утро… – Как его назвать-то? – Доброе утро… брат. И хорошего дня тебе…

Он благодарно кивает:

– И тебе, сестричка! И тебе тоже…

Соединяет руки в замок и трясет ими над головой – довольный, даже счастливый:

– Вот и хорошо… Вот и благодать… Вот и слава Богу!..

Поворачиваю к ельнику, делаю шаг, второй… И вдруг понимаю, что горячий булыжник тревоги, давивший и припекавший мое бедное нутро последние три дня, исчез, испарился и легкий пар от него поднялся к сердцу и окутал его спокойствием и уверенностью, что все хорошо, все хорошо! Как будто включили канал связи и передали по нему добрую весть: все хорошо!.. Я даже останавливаюсь в изумлении – как это получилось? Оглядываюсь на бомжа. Он смотрит на меня и радостно кивает, словно понимает, что я почувствовала:

– Вот и хорошо… Вот и слава Богу, сестричка!..

С виду здесь – вход в заброшенный погреб, а может – в бомбоубежище. Ржавая неприметная дверь. Снаружи ни за что не догадаешься, что сделана она из железа дюймовой толщины – не возьмешь и автогеном! А ключ – вот он, там, куда я его положила, – в щели под дверью, где могут пролезть только мои тонкие пальцы. Сую руку и сразу чувствую знакомый подвальный сквознячок. Так, теперь тихонько вставить ключ в скважину, повернуть и открыть дверь без скрипа – сама когда-то вылила в эти петли и в этот замок флакон вазелинового масла! Теперь закрыть изнутри… Как там было написано в моей тюрьме? «Закрывай на два оборота». И ключ – на место…

Ух, ну и темнотища! Всегда ходила здесь с телефонным фонариком. А без фонарика – пялься в темноту хоть полчаса, глаза все равно не привыкнут. Но ничего, я здесь и так все знаю…

Дюжина ступеней вниз. Тесный, как щель, проем. За ним – налево. Длинный и узкий проход – такой низкий, что даже я могу задеть головой свод, – иду пригнувшись… Вот и галерея, здесь – больше воздуха и гулкое эхо от каждого шороха. Иду вдоль левой стены, под ладонью – шершавая кладка. Оп! Рука ушла в пустоту – первая дверь… Как колотится сердце! Но уже – радостно. Все хорошо, все хорошо!.. Вторая дверь. Дальше. Третья дверь – моя берлога. Там – зажигалка и свечи. Там есть кое-какая моя одежда, и я переоденусь – не являться же в таком виде!.. Тьфу ты, да разве это важно!.. Дверь в берлогу жутко упрямая – смазывай не смазывай, ворочается еле-еле. Да и сил у меня сейчас не очень… Наконец стронула с места, открыла, вошла… Как колотится сердце!.. Иду, вытянув руки вперед, мелкими шажками… Боже, неужели моя берлога такая огромная – конца и края нет!.. Но вот руки упираются в стену. Где-то тут моя лежанка. Опускаюсь на колени, начинаю шарить руками. Ага, вот край одеяла, матрас и… что-то незнакомое, шерстяное, колючее… Господи! Волосы на чьей-то голове!..

– А! А! Что? Кто?.. – знакомый испуганный голос в темноте.

– Это я. Без паники, Ванечка. Это я…

– Ни… Ни… Ника?!

– Так-так. Значит, стоило отлучиться на пару дней, и место уже занято?

– Ни… Ника!.. Бо… Бо… Боже мой…

– Ванечка, ты что, тренируешься дразнить Риту?

– Ника!.. – В темноте он хватает мою руку, начинает трясти. – Ника! Ты мне не снишься? Ты правда здесь? Ты мне только не снись! Пусть это будет наяву!..

– Да снюсь я, снюсь, успокойся!..

– Ника!.. – Он отчаянно стискивает мою руку, потом – чувствую – прижимается к ней губами…

– Эй, эй, товарищ! Не так пылко! – Я пытаюсь отстраниться от него.

На самом деле я так рада – и Ване, и его горячему порыву, и тому, что я наконец добралась домой!

Ваня продолжает цепляться за меня и натыкается на наручники:

– Ника, что это?..

Вспыхивает огонек зажигалки. Ваня бестолково размахивает им, а другой рукой торопливо надевает очки. Потом опять хватается за наручники, удивленно разглядывает:

– Что это?..

– Подарили на память, – говорю я. – Чтоб не забывала, как хорошо на свободе…

Ваня поднимает на меня глаза:

– Ника!.. Господи!.. Да ты же!..

Догадываюсь, что он разглядел мое одеяние.

– Да, мой милый, вот так! – серьезно говорю я. – А ты мне руки целуешь как безумный. Грех это!

– Да как же… – он совсем растерян.

– Так, Ванечка, все! Хватит шутить. И рассказы все – потом. Скорей говори – как Алеша? Как Мария?..

Ваня непонятно трясет головой, будто ничего не понимает со сна… Или не решается сказать что-то плохое? Господи, неужели это внезапное облегчение было обманчивым?..

– Да говори же ты!..

– Ника…

Я уже хочу вцепиться в этого олуха и вытрясти из него слова!..

– Приступ у Алеши начался сразу, как только ты исчезла…

– Так, не надо мне сначала! – кричу я. – Давай с конца! Алеша жив? Мария жива?..

– Жив… Жива… Все живы… Она сумела ему помочь. Да, сумела, представляешь!.. Но сама потеряла сознание и даже… Я не знаю, что это… Яков Романович вводил ей адреналин, обезболивающие, но она так и не пришла в себя… Лежит бледная, глаза закрыты, не слышит, не отвечает…

Мое сердце, колотившееся как бешеное, вдруг замирает, будто остановленное чьей-то рукой… Все плохо. Все пропало.

– А Алеша?.. Были еще приступы?

– Нет… Все спрашивает про маму. Ему говорят, что мама скоро придет…

– Разве они не вместе?

– Нет. Яков Романович решил, что Алеша расстроится, когда увидит, что с ней стало… Ой-ой!.. – вдруг взвизгивает Ваня. Это раскалившаяся зажигалка обжигает ему пальцы, и Ваня роняет ее. Опять нас накрывает тьма.

– Ваня, а свечи-то есть?

– Ох, Ника… Вчера последнюю сжег. – Ваня виновато всхлипывает. – Я тут писал допоздна, ну и…

– Ладно, не важно. Телефоном посвети.

– Умер телефон. И зарядить негде – электричество отрубили.

– Ну, тогда свети зажигалкой и не ойкай!..

Лихорадочно шарю вокруг лежанки, нахожу пакет со спортивными штанами и пуловером – моей «пижамой» для ночевок в берлоге. Стаскиваю с себя черный капюшон, снимаю платье. Берусь крест-накрест за робу, чтобы стащить и ее. Тут понимаю, что Ваня стоит передо мной и светит зажигалкой.

– Да погаси ты уже!..

Ох, Ника, чего ж ты орешь на этого растерянного Ваню! Да и на что ему смотреть? На твои кожу и кости, что ли? Ты и сама на себя давно боишься смотреть – знаешь, до чего себя довела!.. Боже мой, какая чепуха все это! Скорее наверх – к Марии, к Алеше!..

Продолжаю раздеваться в темноте. Срываю с себя жуткую грязную робу, стаскиваю проклятые носки – у-у, ненавижу, лучше босиком пойду! Надеваю штаны и пуловер.

– Все. Зажигай. Идем!

Ваня возрождает огонек зажигалки, робко говорит:

– Ника…

– Ну, чего?

– А обувь твоя где?..

В ответ могу лишь тихо взвыть от ярости. А бедный Ваня не понимает и пугается – чего это я завыла?..

15 апреля. Великая среда

Мария

– Владыко Вседержителю, Святый Царю, наказуяй и не умерщвляяй, телесныя человеков скорби исправляяй, молю Ти, Боже: призри благоутробно на рабу Твою Марию…

Мне не больно. Совсем не больно. Значит, я умерла. Ну да, кто-то читает надо мной молитву. Сейчас запоют «Со святыми упокой…». Не думала, что мертвые могут слышать. Да еще и узнавать голоса. Но я вот узнаю. Это голос отца Глеба – священника, который обнял меня, когда я пришла в хоспис, и отвел к Альке, и познакомил с Вероникой… Странно… Меня нет, но я все помню и все слышу. От меня остались только мысли и слух. А где мое тело? Где голос, дыхание, зрение? Где бьется мое сердце?.. Хотя нет, сердце точно не бьется. Я хорошо помню, как его проткнули раскаленными штырями и изжарили на углях. Какое сердце это выдержит! Но теперь – всё. Уже не больно. И теперь уже только одно тревожит – что с Алькой? Неужели я его обманула и предала – обещала помочь и не смогла? Хотя в какой-то миг мне казалось, что я впитала всю его боль без остатка… Как же мне узнать об этом? Как спросить?.. А! Наверно, мне для того и оставили слух, чтобы я напоследок узнала про Альку. Что ж, спасибо и на том… Но главное – спасибо, что не больно!.. Господи! Ничего не может быть лучше, чем когда не больно! Эх, люди, глупые люди! Придумываете себе тревоги и печали. Унываете, горюете, тоскуете, даже когда не больно. Да как вы смеете! Какое право имеете не радоваться, не ликовать, не наслаждаться каждой минутой, когда не больно – пока не больно!..

– Господи, отпусти рабе Твоей Марии вся согрешения ея вольные и невольные, подаждь ей здравие и силы телесныя…

Голос отца Глеба слышится откуда-то издалека-издалека… Но что он такое говорит? Разве мертвым желают здравия? Должно быть, просто не знает, что я умерла. Ну что ж, он всего лишь священник и не понимает. Сейчас придет кто-нибудь из врачей, посмотрит на меня и скажет, что я – мертвая. И священник начнет читать другие молитвы.

– Девяносто на пятьдесят… Ну это уже кое-что…

Это голос Дины Маратовны, Алешиной медсестры. Но и она почему-то не говорит правду обо мне… А, кажется, я поняла! Алька где-то рядом, и они не хотят при нем говорить, что я умерла… Ох, если бы мне вернули голос хотя б на полминуты! Я бы сказала Альке, что в смерти нет ничего плохого, что здесь – совсем не больно!

– Отец Глеб, вам нужна перевязка. И так вчера не делали. А надо дренаж менять, – это опять Дина Маратовна.

– Да-да, обязательно, – отвечает отец Глеб рассеянно и продолжает бормотать молитву: – Господи всемилостивый, врачебную силу Твою с небесе низпосли, буди врач рабы Твоея Марии, воздвигни ея от одра болезненнаго, спаси и помилуй…

Какое-то время они молчат. Потом – голос священника:

– Дина Маратовна, раньше вы звали меня Глебом Денисовичем, а теперь вдруг стали звать отцом Глебом. А формально я больше никакой не «отец».

– Нет уж, – говорит Дина Маратовна, – мало ли что там формально. А я вот буду звать вас так, как положено звать священника.

Я как будто подслушиваю их разговор – даже стыдно… Но почему они ничего не говорят об Алеше? Вдруг сейчас я совсем исчезну, так и не узнав про него!.. Сколько прошло с начала Алешиного приступа? Час? Два? Не знаю. Время я совсем не чувствую – так же как не чувствую свое тело.

– Отец Глеб, она вроде голову повернула! Мария Акимовна, вы слышите? Слышите меня? – Голос Дины Маратовны теперь близко.

Хочу кивнуть в ответ. Но где у меня голова, где шея?..

– Вот! Еще пошевелилась… Надо сказать Якову Романовичу, он велел сразу звать его. Будьте здесь, говорите с ней, а я побегу…

– Мария Акимовна, это я, Глеб…

Их голоса тревожат меня. А если я все-таки не умерла? Значит, я теперь… парализованная?!. А если я лишь на время перестала чувствовать? Вот начну приходить в себя – и вернется та боль?.. Нет!.. Если бы кто-то спросил меня: смерть или боль? Я бы закричала… Что бы я закричала?.. Алька! Хочу быть там, где Алька! А жизнь, или смерть, или даже боль – все равно!.. Вот что я закричала бы на весь мир!..

Так что же все-таки было со мной в этот раз?.. Раньше, когда я теряла сознание от первых Алешиных приступов, я просто проваливалась в темноту, в яму, полную боли. И, выбравшись оттуда, не помнила ничего, кроме боли. А в этот раз что-то происходило. И надо обязательно вспомнить – что. Это ужасно важно. Это… Как ангельское слово, которое изо всех сил хочет вспомнить Алька, – слово, избавляющее от боли.

Перед тем как начался приступ, мы с Алькой разговаривали откровенно как никогда. И я вдруг увидела, что он очень повзрослел за эти полгода. Повзрослел настолько, что мне нужно привыкать к этому новому Альке и учиться говорить с ним по-другому – без умолчаний, уверток и лукавства, которыми взрослые ограждают детей от ранящей правды… И вот за несколько минут до приступа Алька начал разговор, которого я так долго избегала и боялась.

– Мама, расскажи про папу, – сказал он, почему-то глядя в сторону, как будто извиняясь, что заговорил об этом. – Я думал о папе, пока тебя не было. Думал, что, наверно, он мог бы прийти, раз ты не можешь. Я совсем не помню его…

– Алька, ты и не можешь его помнить… – Ох, как трудно выговаривались эти слова! Но раз уж для нас с Алькой началась новая жизнь, я должна говорить с ним обо всем, должна отвечать на все вопросы. Даже если это откроет для Альки другую меня. – Ты не помнишь его, потому что мы расстались еще до того, как ты родился.

– А ты мне раньше не говорила про это…

– Не говорила…

– Значит, его нельзя считать моим папой?..

– Нет, Алька. Он все равно – твой папа… Потому что… Потому что только он мог быть твоим папой, если бы мы не расстались.

– А почему вы расстались?

– Я решила, что так будет лучше – без него…

– Кому будет лучше?

Ох, вот это по-настоящему убийственный вопрос!

– Мне будет лучше… – Я поймала себя на том, что тоже отвожу глаза. – Но тогда я думала, что и тебе будет лучше, – добавила я и тут же обожглась стыдом: вру, ничего я тогда про Алькину будущую жизнь не думала!

– Вы поссорились с папой? – Алька как будто старался помочь мне, оправдать меня. – Он сделал что-то плохое?..

– Нет, Алька. Он не делал ничего плохого, – сказала я так тихо, словно кто-то мог нас услышать, хотя в палате мы были вдвоем…

– Тогда почему?..

Ах, если бы передо мной был не Алька, а кто-то другой! Я имела бы право сказать: «Прости, не хочу об этом говорить». Но с Алькой у меня не было такого права. И даже не было права перенести этот разговор на будущее – когда он повзрослеет, перерастет детское черно-белое восприятие, начнет понимать, как сложно все бывает… И вот, думая, что ему ответить, я вспомнила человека – светловолосого, с такими же, как у Альки, прозрачными, бездонными глазами, стоящего передо мной на коленях у распахнутой двери и твердившего «не уходи»… Он был единственным в моей жизни, кто встал передо мной на колени. А во мне не было ни капли сострадания, только досада и неприязнь. Меня мучил токсикоз, и надо было не показать этому человеку, что мне плохо, не допустить и намека на то, что я беременна. И я кляла себя за то, что вообще приехала к нему для этого прощального разговора, ведь могла просто эсэмэску кинуть… Но сейчас понимаю, что это был мой единственный человеческий поступок в той стыдной, холодной, злой истории.

– Тогда почему? – повторил Алька.

– Потому что я не любила его и не хотела, чтобы у нас была семья…

Я смотрела на Альку в смятении, не знала, как уйти от этого разговора. Не могла же я рассказать, что это была не просто история неудачной любви, а разработанная мной «операция по производству Альки», для которой я искала подходящего… подходящего кандидата – не из моего круга и подальше от Москвы, потому что ему надлежало, выполнив свою функцию, навсегда исчезнуть из моей жизни. Искала, но никак не находила и даже уже начала думать, как преодолеть отвращение к холодильникам – хранилищам спермы и к зачатию из пипетки. А потом случайно встретила мужчину с прозрачными глазами – экскурсовода и научного сотрудника из музея-усадьбы в Пушкинских Горах. И даже это место – возможно, самое романтичное место на свете – не добавило в мой ледяной план ни грамма романтики и человечности. И Алькин отец так и не узнал ни моего настоящего имени, ни адреса, ни номера телефона, и если он все же пытался искать меня, то шел по ложному запутанному следу…

И еще был очень скверный момент, когда я уезжала из Тригорского после прощального свидания с Алькиным отцом. В такси меня жутко мутило, а телефон в моей сумке разрывался от звонков. И это мог звонить только он, потому что в телефоне была временная симка – для его звонков. И в злом раздражении я схватила телефон и швырнула из окна машины. А потом подняла глаза и вдруг увидела, что бросила телефон прямо к открытым воротам сельского кладбища, и, уезжая, слышала, как он все звонит и звонит… И, может быть, уже тогда я все испортила…

Через семь лет, когда я добралась до уровня «публичной персоны», я все боялась, что Алькин отец увидит меня где-нибудь в новостях, узнает и объявится. Но он не объявился. А я не пыталась навести о нем справки, уверяя себя, что у него теперь семья, тихая и счастливая жизнь в самом романтичном уголке на свете – где я промелькнула холодной тенью, где была и навсегда осталась чужой.

…В страхе жду следующего Алькиного вопроса и догадываюсь – что это будет за вопрос.

– Ма, почему же он все-таки не пришел? Он не знает, что я заболел?

– Ох, Алька… Он вообще не знает о тебе, не знает, что ты есть…

– Мама…

Кажется, он хотел еще что-то сказать, но замолчал и смотрел своими прозрачными глазами, и я увидела, что они, как слезами, наполняются отчаянием.

– Мама, почему мне больно?

– Не знаю, мой хороший, не знаю… Но знаю, что теперь буду с тобой и буду помогать тебе. И вот нас уже трое – ты, я и твой ангел… И еще Вероника…

– И еще отец Глеб… – подсказал Алька.

– Да, и еще отец Глеб. И Дина Маратовна… Видишь – как нас много. И мы все хотим, чтоб тебе не было больно…

– А если я все-таки умру? – Он все смотрел и смотрел, не моргая, не отпуская моих глаз.

– Не бойся. Ничего не бойся. Ничего плохого не будет. – Я не прятала от него слез, мне казалось, эти слезы даже важнее слов. – Не бойся, Алька… Помнишь – тебе снились страшные сны, и я смогла помочь тебе. Я и сейчас смогу. Мы – сможем…

Кажется, именно в этот момент в палату вошла Дина Маратовна. По ее встревоженному лицу я поняла – что-то неладно. Мы отошли подальше от Алькиной кровати, и Дина Маратовна тихо сказала:

– Ника пропала.

– Как это? Что значит «пропала»?

– Какие-то типы вошли в хоспис, схватили ее и утащили.

– Какие еще типы? Полицейские? Нацгвардейцы?

– Нет, какие-то в штатском. Одного я видела – молодой, усатый, вроде модный такой…

– Что за бред!..

– Тот тип сказал, что он следователь и хочет спросить Нику о чем-то… А прямо за дверью ее схватили и утащили силой. Я сразу стала ей звонить – она не ответила. А потом ее телефон выключился. Слава и Яков Романович сейчас пошли к оцеплению, хотят расспросить того майора с мегафоном – не знает ли он, что это были за типы.

– Если это арест… Так, погодите. Сейчас соображу, кому можно позвонить…

И тут из простой тревоги за Веронику вылез ужас: как же так – значит, я осталась без ее помощи? Мы с Алькой остались без ее помощи!..

Я выхватила телефон из сумки, стала искать номер замминистра МВД, который пару раз помогал мне в чем-то незначительном. Встретилась с тревожным взглядом Альки.

– Мама, что-то случилось?

– Нет, сынок. Просто надо позвонить.

Нашла номер, стала набирать, и тут выскочила надпись: «Нет сети».

Увидела, что Дина Маратовна озабоченно роется в своем телефоне и бормочет:

– Сеть пропала. Странно. И интернет не грузится.

И тогда я подумала, что нас, скорее всего, заблокировали извне.

Я подошла к окну и наглухо задернула шторы.

– Дина Маратовна, пожалуйста, проверьте, работает ли городской телефон. И пусть всем передадут, чтобы задернули шторы на всех окнах.

– Смотрите! Да что же это?.. – Дина Маратовна показывала на Алькин монитор. Только что на нем светились цифры, но теперь экран был черным.

Дина Маратовна выбежала из палаты, а я вернулась на табурет у Алькиной кровати. Мне показалось, Алька спит. Он уже несколько раз засыпал вот так внезапно, иногда – на полуслове…

Я все еще пыталась придумать – как разыскать Нику, надеялась, что хотя бы не перерезан кабель городского телефона… И вдруг Алька схватил меня за руку. Я увидела, что его глаза открыты, но взгляд стал бессмысленным, и поняла, что сейчас начнется. А мне надо было быстро-быстро подготовиться, и я лихорадочно вспоминала все, что говорила Вероника… Сначала надо сродниться со своей жалостью, поверить в нее, перестать думать, что жалость – это слабость, почувствовать, как в жалости собирается вся сила моей любви к Альке… Но все это было только теорией, только словами. Я помнила первые Алькины приступы, помнила, как жалость мгновенно превращается в боль, и никакой силы там не было. Тяжким грузом на мне лежал ужас прошлых атак Алькиной боли, которые я не выдерживала. И теперь не могла справиться с паникой, чувствуя, что его боль – близко. Что наша боль – близко! В смятении я вырвала у Альки руку, сжала пальцами виски и застонала, даже, кажется, завыла от страха. А Алька все смотрел на меня бессмысленными глазами, и я не понимала – видит ли он меня? Но через мгновение он прошептал:

– Мама…

И я поняла, что он собрал все силы, чтобы позвать меня, докричаться оттуда – из страшного зазеркалья, куда его утаскивала боль. И я испугалась уже того, что он будет там один – опять один, без меня! И силу, о которой говорила Вероника, я почувствовала именно тогда, когда страх за себя стал страхом за него – за Альку. Я словно провалилась в какую-то первобытную ясность и простоту, готовая теперь драться за своего детеныша, не помня и не жалея себя… Но что-то важное еще говорила Вероника… Даже в тот момент, когда почувствуешь в себе эту новую силу, нельзя бросать боли вызов, нельзя кричать ей «иди сюда, я тебя не боюсь» и все такое. Объявлять боли войну – смертельная ошибка, глупость, самоубийство. У боли – скверный, взрывной характер, и разъярившаяся боль втройне страшна. Ведь как-никак она – порождение зла и сделана из самого темного, ядовитого и обжигающего вещества во Вселенной.

А боль приближалась стремительно. Она представлялась мне черной тучей, раскаленной изнутри… Боже! Да о чем говорила Вероника! Как вообще можно с этим справиться?!

– Мама…

Алька снова позвал меня? Или его жалобный голос все еще звучал во мне?.. Я схватила его за руку, чтобы черная туча не разметала нас, не оторвала друг от друга. И в ту же секунду была сметена и подхвачена ею и опалена ее черным огнем – сразу вся. И, горящая, упала на колени у Алькиной кровати, в ужасе чувствуя, что боль сейчас обжигает не только меня, но и его. Значит, надо было как-то впустить ее в себя, вдохнуть этот жар, чего бы это ни стоило!..

Вдруг поняла, что слишком сильно сжимаю Алькину руку, и отпустила, схватилась за ограждение кровати и все-таки сделала тот убийственный вдох. А дальше боль уже сама знала, что со мной делать… Время растянулось и ныло, как струна, готовая лопнуть. Я чувствовала, что меня охватывает не просто невыносимая боль, а боль, превращающая секунды в часы. И тысячу раз в секунду я жалела, что нахожу в себе силы не терять сознание. Но понимала, что этого делать нельзя – тогда я не смогу помочь Альке, тогда – всё напрасно. И в полузабытьи уже не отличала, что терзает меня – безжалостная боль или болезненная жалость?.. И было так больно, что я корчилась на полу, сворачивалась клубком, стараясь как-то уместить боль в себе, найти положение, при котором станет легче… Но разве я не знала, что так будет? Конечно, знала. Потому что решилась помочь Альке любой ценой… Но, Боже, как несправедливо! Где моя награда? Где то ликование, о котором говорила Вероника? Где радость от чудесной возможности избавить Альку от страданий? Дайте мне почувствовать ее хоть на мгновение! Утешьте меня ей хоть напоследок!..

Потом начались вспышки и провалы. Кажется, я пыталась встать, каталась по полу, ползла к двери, чтобы позвать на помощь. Потому что должен был быть кто-то, кто оторвет меня от Алькиной боли. Но никого не было… А я уже не могла терпеть – даже помня, зачем я терплю, даже помня про Альку… Светлых вспышек становилось все меньше, сознание заливала чернота. И стало казаться, что боль слабеет, но я подумала – это оттого, что все у меня внутри обуглилось, спеклось, и черному огню уже не добраться до живой плоти. И только там, где было сердце, нестерпимо горел и никак не мог догореть кусок раскаленного угля… Потом я почувствовала, что кто-то приподнимает меня, придерживая за шею, и дает мне попить прохладной воды из пластикового стаканчика… Я хорошо запомнила ощущение мягкого края этого стаканчика меж моих губ. И едва первые капли просочились в мой рот, я стала жадно глотать, а сама обреченно понимала, что воды в этом крошечном стаканчике ни за что не хватит, чтобы погасить такую боль… Но вода пролилась в меня – как мне показалось, медленно и плавно, как текут большие реки, и боль не то чтобы погасла, а, скорее, растворилась в ней… И я ощутила, как рука под моей шеей осторожно придерживает меня, как держат младенцев, и медленно кладет на пол, и отпускает…

А потом долго ничего не было, пока не зазвучал тихий голос священника, который молился надо мной…

Вот и сейчас он говорит где-то близко:

– Мария Акимовна, это я, Глеб. Если слышите меня, сожмите мою руку.

Сжать его руку? А где она? Я понятия не имею, где мои руки, не то что его!..

– Отец Глеб, что с ней? Что с ней? Где все?..

Новый голос. Знакомый голос…

– Господи, Вероника! – священник кричит так, что звенит в ушах. И что-то загремело – наверное, он вскочил и опрокинул табурет… – Ника, откуда…

– Потом! Потом! Что с ней?..

– Без сознания.

– Сама вижу, ч… вас возьми! А показатели?.. Почему монитор не работает?.. Ах да, электричество… А врачи? Где врачи?!

– Дина Маратовна побежала за Костамо. Кажется, Мария Акимовна стала реагировать… Пытается отвечать…

– Мария! Мария! Это я, Ника! Я здесь. Все хорошо. Я позабочусь об Алеше. Он спит. Ему не больно. Я буду с ним. Буду с тобой. Все хорошо…

Боже, спасибо! Наконец нашелся тот, кто сказал об Алеше. Наконец Вероника здесь! Теперь не страшно…

Вдруг чувствую: та-та, та-та, та-та… Кажется, это – мое сердце.

16 апреля. Великий четверг

Иеромонах Глеб

Мысли роятся, не дают спать. Хорошо хотя бы, что сегодня меня будят не только тревожные мысли. Есть и радостные – Вероника нашлась, услышаны наши молитвы!.. Последние дни тревога за нее сжимала сердце. Но переживал я еще и за Ивана Николаевича. Он буквально изводил себя, задыхался от волнения. И все рвался искать Веронику. Куда? Как? Полицейские выпускают через оцепление всех, а обратно не впускают никого. Если бы он ушел, то так и остался бы снаружи. Хотел выбраться через подземный ход, который показала ему Вероника, но не знал, где она прячет ключ от наружной двери… Что мы могли сделать? Нас отрезали от внешнего мира, заглушили связь. Яков Романович говорил с майором, который командует оцеплением, просил разузнать о Веронике по полицейским каналам. Майор оказался отзывчивым человеком, обещал помочь, но так ничего и не смог выяснить. Или солгал, что не смог.

Оставалось только молиться о спасении Вероники. И мы молились – буквально ночи напролет. Но я-то привычен к долгим молитвам, а вот Иван Николаевич… Прошлой ночью я видел: он что-то бормочет, стоя на коленях, а сам спит. И, как я разобрал, бормочет уже не молитвы, а какие-то стихи… Только под утро мы уходили из храма, чтобы немного поспать, – я к себе в ризницу, а Иван Николаевич – в подвал, где он ждал Веронику. Он был уверен, что если она вернется, то только через тайный ход. И вот так и случилось – Господи Боже, слава Тебе!..

Но теперь очень скоро мы все можем оказаться там, откуда чудом вырвалась Вероника. Или даже в местах похуже… То, что видно сквозь щели зашторенных окон, не радует: вокруг хосписа все больше полицейских и гвардейцев. Вчера я видел и угрюмых парней – вроде тех, что сорвали нашу пресс-конференцию. На их черных футболках красовалась славянская вязь: «Слава Христу! Смерть антихристу!» и какой-то дикий символ – полураспятие-полусвастика. Один из этих парней, вероятно, заметил движение штор в окне и тут же, совсем не по-православному, выставил в мою сторону руку с оттопыренным средним пальцем.

За тем, что творится вокруг хосписа, следят наши дозорные: Слава, двое его друзей и несколько мужчин из числа родителей. Слава даже придумал сделать зеркала на палках, чтобы скрытно выглядывать из окон, потому что всерьез опасается снайперов… Ох, вот до чего дошло!..

Встаю с лежанки. Кусочек неба в узком оконце ризницы еще не начал светлеть – значит, совсем рано. Шарю на полке, нахожу зажигалку. Даже что-то простое делать одной рукой непривычно и странно. Зажигаю огарок свечи… Ох, что за беспорядок в моей ризнице! С прошлой субботы – с приезда Владыки – здесь всё вверх дном. Иподьяконы превратили ризницу в склад и, уезжая, оставили страшный кавардак. А у меня руки так и не дошли прибраться. Точнее – не руки, а рука. Конечно, и одной уцелевшей руки хватило бы. Но я лишь повесил на место мои фелони, да и то не по порядку… В Вербное воскресенье я отслужил последнюю литургию. А вечером пришел указ о моем прещении[28], и больше я не служил. Так что эти фелони теперь непонятно когда еще мне понадобятся. А судя по гневу, которым горели глаза Владыки, – уже никогда.

Надеваю подрясник, с трудом пропихивая забинтованную кисть в узкий рукав. Давно бы перешел на мирскую одежду – на какие-нибудь брюки и свитер, да только нет у меня мирской одежды. Впрочем, и слава Богу! Я ведь хоть больше и не поп, но все еще монах… Труднее всего надеть пояс. А без пояса монаху нельзя. Долго, безуспешно вожусь с пряжкой, пока не начинаю злиться. Сажусь на лежанку, стискиваю зубы…

Что я вообще делаю здесь? Пытаюсь утешать словами? Но боль – настоящая физическая боль – словам не подвластна!.. Задолго до того, как я познакомился с Вероникой и узнал о ее даре, я страстно желал обладать чем-то подобным. Завидовал святым целителям. Но понимал, что с моей стороны было бы великой дерзостью набиваться в чудотворцы. И все равно, глядя на страдания детей, молил о таком даре… Но теперь я больше не смею мечтать о нем. Потому что вижу, чем приходится расплачиваться за него Веронике, вижу, как она тает день ото дня, вижу в ее глазах тень бесконечной муки, на которую она себя обрекла… А я? Отважился бы пойти на эту голгофу? Или я не в силах победить страх перед болью?.. Всего лишь – страх перед болью?.. Если так, на что мне сетовать? Кого винить за то, что я изгнан? Рассерженного Владыку? А может – кого повыше, ясно давшего понять, что я и впрямь недостоин… Ох да что это я!.. Знаю ведь, что на Страстной седмице всегда накатывают черные мысли, подступают искушения. И вот не могу справиться с ними!..

Сегодня – Великий четверг. Я любил службы этого дня даже больше, чем пасхальные. В Великий четверг – особо длительная и торжественная литургия. И чтение самого большого в году отрывка из Евангелия – о Тайной вечере, о предательстве Иуды, о тревожной ночи в Гефсимании, об аресте Господа, об отречении апостола Петра… А сегодня не будет для меня Великого четверга – ни службы, ни причастия… Хотя так и тянет пойти в храм и хотя бы возжечь кадило, чтобы алтарь окутал благовонный дым… Но каждение – это тоже священнодействие, которое для меня под запретом… Наверное, все это испытание для главного монашеского обета – послушания. Я уже нарушил его, пойдя против воли духовного отца. Но продолжать служить после прямого запрета? Нет! Это значит – пуститься во все тяжкие и впрямь сделаться отступником… Так что просто пойду и смиренно, коленопреклоненно почитаю утреннее правило перед закрытым алтарем. Только бы рука не донимала, не мешала молиться…

Со второй попытки справляюсь с непокорным поясом. Зажигаю от огарка новую свечу, иду из ризницы в храм, но в притворе замираю от удивления: из приоткрытых дверей храма пробивается слабый свет… Странно. Я вчера погасил все свечи. Да и какая свеча будет гореть несколько часов? Разве что большая, алтарная. Но таких у меня не осталось – все отдал на нужды хосписа, лишенного электричества. Хорошо, что к приезду Владыки привезли целых три ящика алтарных свечей и еще шесть ящиков обычных. Лампадное масло я тоже отдал почти все, его теперь наливают в самодельные светильники… Так кто же там, в храме? Иван Николаевич? Может быть, пришел благодарить за возвращение Вероники? Но вчера мы с ним и так прочли-пропели благодарственный молебен… А может, здесь кто-то из родителей?.. Вижу в щелку – какая-то женщина стоит у самых дверей. На ней медицинская шапочка, серое пальто. Свечу держит как-то не молитвенно – на отлете.

Вхожу в храм. Услышав, что скрипнула дверь, женщина оборачивается.

– Вероника? Вы – здесь?!

Она поджимает губы, отвечает со своей обычной резкостью:

– Ну так и что? Вы, похоже, совсем отвыкли от посетителей… Или как это… От прихожан… Вы лучше скажите – что вы здесь делаете в такую рань? Сейчас четыре утра.

Догадываюсь, что она прячет за резким тоном свое смущение – не ожидала, что застану ее тут.

– Хорошо, Вероника, наверно, вы хотите побыть одна…

– Чего уж, – вздыхает Вероника. – Заходите. Это же ваша церковь… Кстати, от моего имени вы тоже отвыкли?

– Простите, Ника, как-то растерялся, увидев вас…

– Еще скажите «застукав»… Ладно, раз уж так вышло, призна́юсь, зачем я здесь. Хотите верьте, хотите нет, я пришла, чтобы поблагодарить…

– Кого поблагодарить?

– Вот их, ваших святых, – она показывает пальцем в сторону иконостаса, едва различимого во тьме. – Так вышло, что я просила у них помощи, и они сразу помогли – прямо как по заказу… Вот видите, какой у меня прогресс, – она улыбается. – Не так давно я тут дралась и хулиганила. А теперь… Почти молюсь… Короче, считайте, что вы уже на вашей пингвиньей Доске почета, среди передовиков христианского рекрутинга.

– Эх, Ника, – со вздохом говорю я, – где вы были раньше! Сейчас я так далек от этой Доски почета! Кажется, мне не поможет, даже если обращу в христианство самого далай-ламу. Меня ведь, как вы знаете, вообще изгнали из пингвиньей стаи – вытолкнули на растерзание белым медведям.

– Это на другом полюсе, – говорит Ника.

– Ах да, верно… Но именно так я себя и чувствую – на другом полюсе, страшно далеко от моей прошлой жизни…

Жду, что Ника придумает еще какую-нибудь колкость, но она молчит. Мы стоим со свечами в руках, сквозняк колышет слабые огоньки.

– Так каких святых вы хотите поблагодарить? – спрашиваю я.

Ника в ответ качает головой:

– Я уже поблагодарила. Наверняка они все здесь, эти святые. Давайте я вам лучше расскажу, где я видела их иконы. Вам будет любопытно… Можно мы тут присядем? – Ника показывает на скамью, стоящую у стены, и мы садимся. – Сначала о том, почему меня арестовали. Это все подстроил Зорин…

– Зорин? – Я невольно хочу сжать кулаки, но левая рука забинтована, а в правой – свеча.

– Да, – кивает Ника. – Уверена, что он. Больше некому. Меня притащили в СНК, подбросили какую-то наркоту и собирались упечь всерьез и надолго. Это – заказное беззаконие. Сейчас – обычное дело…

– Господи, Ника… За что же он вас так ненавидит?

– Отец Глеб, да хрен с ним… Ой, извините, – спохватывается она. – Тут нельзя ругаться… Да ч… с ним, с этим Зориным! Не важно, за что он меня ненавидит. Думаю, он больше всего себя ненавидит, а во мне просто отражается – такой, какой он есть. Еще думаю, что он предал меня спьяну, в полубреду. Он и набросился на меня в невменяемом состоянии… Он гибнет, отец Глеб, вы же видите. Гибнет, и его уже не спасти… – Ника печально качает головой. – Но Зорин – это присказка. В общем, привозят меня в СНК, запихивают в изолятор. Я сижу, грущу, понимаю, что шансов вырваться нет. И вдруг те же, кто меня сцапал, с почетом везут меня в Чистый переулок…

– Куда-куда? – изумленно переспрашиваю я.

– В Чистый переулок… Вы правильно догадываетесь, отец Глеб, – везут прямиком во дворец Святейшего, и там меня встречает ваш знакомый Артемий. А он, как мне сказали, большой начальник, тоже владыка. И вот Артемий просит… Нет, требует, чтобы я немедленно пошла к Его Святейшеству и избавила того от боли… Да-да, именно так. Оказывается, это Зорин рассказал ему обо мне. И что важно – только Зорин знал, что я сижу-кукую в том самом СНК. И всесильный владыка Артемий, значит, извлек меня оттуда и пообещал вообще закрыть мое липовое дело, если я начну работать на них… Нет, наверно, это я грубо сказала – они же не гэбня какая-нибудь… Короче, обещал свое покровительство, если я окажусь полезной для них…

Какое-то время я сижу молча, пытаясь сложить нескладывающуюся мозаику: Зорин, наркоконтроль, Артемий, Владыка Софроний… Чувствую, как Ника тихо, кончиками пальцев прикасается к моей руке, в которой я держу свечу.

– Отец Глеб… И еще я должна рассказать вам самое плохое… Я видела сюжет в новостях, где нас выставляют последними сволочами. Конечно, вы и так догадывались, но вряд ли могли представить, насколько это может быть гадко… Помните, вы молились здесь с Ритой и Лёнькой? Так вот, каким-то образом к ним попало видео с камеры наблюдения. Тот момент, когда вы распаковывали вот этот крест. – Ника показывает в темноту, где виднеется распятие. – Вы разрезали на нем пленку, чтобы помолиться. А они представили это как какой-то дикий ритуал. Типа, сатанинский, что ли. Короче, как что-то жуткое… Вот… – Ника опускает глаза. – Отец Глеб, я хотела, чтоб лучше вы сейчас, заранее это узнали и были готовы к тому, что вас ждет… Что всех нас ждет…

Пытаюсь успокоиться, но рука со свечой дрожит так, что огонек пляшет.

– Ну что же, – печально говорит Ника. – Мы ведь понимали, как все будет… Меня они тоже ославили как наркоторговку. А Костамо – как пьяницу и дебошира. А Сашу-Пашу – как извращенца… И еще сказали, что мы – террористы, захватили детей в заложники…

Пытаюсь представить, что пережила Ника и вообще – что происходит за стенами хосписа, и начинает казаться, что вокруг больше нет привычного мира, а есть какие-то змеиные джунгли, которые подступают все ближе, хотят оплести, задушить, сожрать…

– Знаете, до сих пор не верю, что мне удалось вырваться, – говорит Ника, – это и есть то самое чудо, за которое я должна благодарить. Откуда ни возьмись появился человек – тамошний доктор. И вывел меня. Представляете – в костюме монашки!.. Отец Глеб, – перебивает себя Ника, – кажется, вы не слушаете. Я понимаю, вам сейчас не до моего чудесного спасения, но… Ведь мы все делаем правильно, да?..

Ника осторожно вытаскивает из моего кулака свечу – расплющенную, догоревшую до самых пальцев – и гасит, подув на нее.

– Ника, милая… – я отрицательно мотаю головой. – Не думайте, что я вас не слушал… Конечно, эта ложь обо мне… Наверно, для меня ничего не может быть хуже такой лжи, но… Вы правы, давайте вопреки всему верить, что все делаем правильно… И что те, кого вы сейчас благодарили за помощь, тоже видят это…

– Ладно, давайте. – По ее губам пробегает печальная улыбка. – Давайте, если от этого будет легче. Главное, чтобы это не оказалось самообманом… – Ника устало трет глаза. – Я сегодня еще не ложилась. До полуночи работала, моталась с капельницами. Потом сидела с Марией… Знаю, что вы молитесь за нее, спасибо…

– За это не нужно говорить «спасибо», мне по-другому нельзя. Если бы я умел ставить капельницы – ставил бы капельницы. Я знаю молитвы – вот и молюсь… А если бы умел то, что умеете вы, – вырывается у меня…

Ника качает головой:

– Не надо, отец Глеб. Вы не знаете, о чем говорите…

Смотрю на Нику. Ее синяки заметно побледнели. Впервые замечаю, какая она еще юная, совсем девчонка…

– Отец Глеб, я еще хотела спросить… Вы, кажется, были первым, кто увидел Марию без сознания у Алешиной кровати?..

– Да, так получилось, – говорю я. – В ту минуту я еще не знал, что вас арестовали. Заглянул в Алешину палату. Там был полумрак, шторы задернуты, и я не сразу понял, кто лежит на полу. Потом смотрю – Мария Акимовна. Она лежала на спине. Я наклонился к ней. Показалось, она не дышит. В палате все было разбросано. Алешина подушка, одеяло, даже пеленка, которая была под ним, – все валялось на полу. Но сам Алеша спал, тихо, спокойно… Вообще, я мало что запомнил, потому что испугался за Марию Акимовну, не понимал – жива ли она. Побежал за помощью… Да. Еще одна странная деталь, из-за которой я подумал, что кто-то пробрался в хоспис и отравил ее. На полу валялся пластиковый стакан, и в нем были остатки какой-то жидкости – странной, мутно-белой. Помню, этот стакан бросился мне в глаза, потому что прямо на него падала полоска света сквозь щель в шторах… Дина и Яков Романович потом так и не смогли понять, что это была за жидкость. Дина Маратовна сказала, что похоже на разбавленное молоко. Но откуда оно взялось в Алешиной палате?.. Алеша был очень слаб и долго спал – как обычно после приступа… Но когда это все случилось, они оставались вдвоем не больше четверти часа. Таких коротких приступов не бывает. Значит, я думаю, Алешина боль опять перешла к Марии и сделала с ней такое… Ника, вы сейчас были у нее. Как прошла ночь? Есть хоть что-то обнадеживающее?..

– Нет. Всё как вчера: показатели неплохие, а в сознание не приходит. Смотришь на нее, кажется – вот-вот проснется. Но не просыпается… Ну почему меня не было с ними!

Ника долго молчит, смотрит в пол. В храме тихо-тихо. Слышно не только как потрескивает догорающая свеча, но даже, кажется, слышно эхо от этого потрескивания – призрачное, невозможное, но все же различимое.

– Знаете, отец Глеб, – наконец тихо произносит она. – Не могу отогнать мысль, что ошиблась, что все сделала не так… По сути, какой смысл гробить себя здесь, пытаясь помочь этим детям, которые все равно умрут. Я могла бы помогать другим – тем, у кого не безнадежные диагнозы. Могла бы реально спасать кого-то, давать шанс пережить боль и выздороветь… И вот будто в капкан попала и не могу отделаться от чувства, что это какая-то напрасная, бессмысленная жертва…

Теперь уже я осторожно вытаскиваю измятую свечку из ее пальцев и ставлю на ближайший подсвечник. Беру ее руку в свою, чувствую капли воска на ее пальцах. Ника не противится, только смотрит на меня грустно и немного удивленно, будто не вполне понимает, что означает этот жест. Потом все же мягко убирает руку.

– Ника, – говорю я, – по христианскому календарю сейчас как раз самые тревожные дни, когда одолевают мрачные мысли…

– А, вот как… То-то меня эти мрачные мысли в тюрьме прямо замучили. Хотя, наверное, какие еще мысли могут прийти в тюрьме…

Она задумчиво трогает ссадину на запястье – след от слесарных кусачек, которыми Яков Романович вчера снимал с нее наручники. Случайно я стал свидетелем этой процедуры, когда пришел к главврачу на перевязку. Видел, как ему пришлось с силой подсунуть кусачки под браслет наручников, впившийся в худую и хрупкую Никину руку. Он сжимал кусачки так, что сопел и краснел от натуги. Я понимал, что Нике должно быть больно. Но она лишь чуть заметно поджала губы. А потом бросила на меня какой-то непонятный взгляд, как будто даже виноватый – что мне приходится смотреть на это… Вот и сейчас смотрит с похожим выражением.

– Простите, отец Глеб, что гружу вас этим своим самокопанием…

– Ника… – Я снова хочу взять ее руку, но что-то меня останавливает, словно этот жест будет неуместным, слишком жалостливым, что ли, не подходящим для того, что я собираюсь сказать. – Ника… Эти мысли, которые вас мучают… Они неправильные. Потому что не бывает бессмысленных жертв. Каждая жертва – капля в невидимую копилку, нездешнюю, непонятную, но такую важную, что мы и представить не можем ее ценность. И все пролитые слезы, они тоже не пропадают, а собираются где-то – тоже для чего-то важного, что однажды спасет нас… А может быть, и сейчас спасает…

Ника долго молчит, не сводит с меня внимательного взгляда.

– Вы и правда так думаете, – наконец говорит она совсем тихо, – или это такая утешительная проповедь?

– А вы не верите, что проповедь может быть искренней? – так же тихо спрашиваю я.

– Давайте лучше не будем, – качает она головой. – Мое «верю не верю» ничего не значит.

– Для меня – значит…

– И все-таки… Лучше не сейчас. Может быть, когда-нибудь… Понимаю, о чем вы думаете, – говорит она, перехватив мой взгляд. – Когда еще нам удастся поговорить, и удастся ли вообще? Но все равно не будем спешить, эта тема требует времени… Отец Глеб, – Ника тревожно оглядывается на дверь, – как думаете, почему нас до сих пор не штурмуют?

Я пожимаю плечами:

– Сам удивляюсь. Наверное, они не хотят позориться на весь мир. Может, на самом верху что-то не так, и уже нет их привычной манеры давить без разбора. Может быть, ждут, когда журналистам надоест и они разойдутся…

Ника поеживается и снова смотрит на дверь, тихо произносит:

– Честно говоря, я уже не знаю – правы мы или нет. Штурм может быть жестоким. Мы рискуем жизнями детей. Вы не думали об этом?

– Я думаю об этом все время… И еще о том, как далеко мы сами можем зайти… Слава и его друзья-десантники – серьезные ребята. Они пришли не для того, чтобы поиграть в протест… Так, Ника, погодите. Кажется, кто-то идет, – перебиваю я себя, услышав, как скрипит дверь в притворе…

В храм входит мужчина с девочкой на руках. В слабом свете единственной догорающей свечи не сразу узнаю в нем Андрея, отца восьмилетней Леры. Не так давно ее мать, Тамара, набросилась на ксендза Марека, и мне пришлось усмирять ее. Сейчас Тамары нет в хосписе – она дома, с другими их детьми… Андрей – человек верующий, воцерковленный, староста одного из московских соборов. В моем храме он появлялся несколько раз, кратко молился и спешил в палату к Лере. Вчера мы разговорились, и Андрей рассказал, что подвигло его остаться в хосписе. «Сначала хотели Леру домой забрать, – говорил он. – Думали с женой, уж как-нибудь мы ей поможем, а там – как Бог даст… А потом Тома рассказала, что Владыка Софроний даже слушать не стал, когда родители попросили его помочь… И если уж сам Владыка… Значит, помощи ждать нам точно неоткуда… А тут, в хосписе, хоть лекарства есть…»

Теперь, войдя в храм, Андрей крестится в сторону распятия, говорит:

– Господи, помилуй.

Лера сидит на его левой руке, уткнувшись лицом ему в шею, и кажется спящей. На ней – розовая пижамка, ноги обернуты простыней, край которой тащится по полу.

– Не дышит, – говорит Андрей, поворачиваясь к нам с Никой.

Ника встает и подходит к ним, снимает руку девочки с плеча Андрея, пытается найти пульс.

Увидев перед собой Веронику, Андрей вдруг начинает говорить быстро и монотонно:

– Приступ был ночью, капельница помогла, Лера попросилась на руки, мы с ней тихо сидели, она спала, дышала все реже, потом как бы зевнула – и все, больше не дышала…

– Надо сказать Костамо, – говорит Ника. – Я пойду.

Хочу дать ей свечу, но Ника качает головой:

– Не нужно. Там уже светает, наверно…

Обнимая Леру, Андрей идет к распятию, встает на колени, едва заметно покачивается, будто баюкает Леру. Кажется, что их одинаковые русые и кудрявые волосы сплетаются над плечом Андрея.

Через пять минут приходят Ника и Яков Романович. Похоже, Яков Романович либо уже давно на ногах, либо совсем не спал. На нем роба и шапочка, в руке – кофр. Про себя отмечаю, что нашего главврача я впервые вижу в такой одежде. Обычно он щеголяет в старомодном белом халате, который не сходится на его животе.

– Здравствуйте, батюшка, – говорит мне Костамо. – Лавки давайте поставим.

Мы берем скамьи и ставим их одна к другой, ближе к середине храма.

Ника подходит к Андрею, который все так же стоит у распятия с Лерой на руках, трогает его за плечо.

– Уже всё? – почему-то спрашивает он.

– Нам нужно осмотреть ее, – говорит Ника.

– Да-да… – Андрей поднимается с колен.

Ника снимает простыню с ног девочки и застилает ею скамьи. Андрей осторожно кладет на них Леру.

– Больше света можно сюда? – говорит Костамо.

Иду в ризницу и, ощупью найдя ящик со свечами, беру, сколько захватывает рука, возвращаюсь в храм. Ника помогает мне поставить и зажечь свечи, придвигает подсвечник ближе к Лере. Смотрю на озарившийся иконостас и своды – столько огня в моем храме не было уже несколько дней.

Яков Романович склоняется над Лерой, приоткрывает ей глаза, пытаясь вызвать реакцию зрачков, потом, надев фонендоскоп, выслушивает ей грудь и шею. Андрей стоит рядом, держит руку под головой дочери и не сводит глаз с ее лица, на котором как будто проступает румянец. Но это – обманчиво-теплые отсветы от горящих свечей.

– Давно перестала дышать? – спрашивает Костамо.

Андрей вздрагивает и оглядывается на него.

– Полчаса, наверно, – говорит он.

Костамо прячет фонендоскоп и закрывает кофр.

И тогда я крещусь и говорю:

– Упокой, Господи, душу…

Хочу по привычке взяться за наперсный крест, но хватаюсь за больную руку, висящую на перевязи, и вспоминаю, что уже третий день, как нет на мне наперсного креста.

– Упокой, Господи, душу новопреставленной рабы Твоей Валерии и даруй ей Царствие Небесное.

Нащупываю сквозь ткань подрясника свой нательный крестик и сжимаю его двумя пальцами.

Костамо молча уходит, а Ника остается стоять у дверей. Серый утренний свет потихоньку спускается в храм из верхних окошек и делает лицо Леры все бледнее.

– Отец Глеб, отпеть надо дочку, – говорит Андрей.

Он стоит перед Лерой на коленях и по-прежнему не убирает руку из-под ее головы.

Хочу ответить, что не вправе это сделать, что мне объявлено прещение, но слова застревают в горле.

– Может, лучше вы в своем храме, вместе с семьей… – тихо говорю я.

Андрей отводит взгляд от лица дочери, поднимает на меня сухие, темные глаза.

– Когда она заболела, мне сказали – два-три месяца, не больше. А она здесь – уже год. И я думаю, это – по вашим молитвам. Здесь она причащалась, соборовалась, здесь и приняла… – Он опускает голову, долго молчит. – Здесь и приняла свой венец, – наконец говорит он. – Так что давайте уж здесь и отпоем.

Невольно оглядываюсь на Нику. Сам понимаю, что смотрю на нее растерянно, словно жду подсказки. Ника встречает мой взгляд серьезно и печально, никакой подсказки в ее глазах нет да и быть не может, конечно.

– Мне нужно идти, – говорит она, но не уходит.

Я должен на что-то решиться… За два года в этом храме я не отпевал никого. Умерших детей забирали и поскорее увозили из этого «проклятого места». А там уж отпевали или нет – не знаю. Андрей – первый, кто просит меня об отпевании. Но я ждал, что кто-то попросит, и все, что нужно, у меня есть – покрывало, подушечка, венчик…

– Подождите, Ника, – говорю я. – Перед отпеванием усопшим положено омовение. Ни мне, ни Андрею сделать его нельзя…

– Да, я сделаю, – просто отвечает Ника, будто я прошу ее о чем-то самом обычном.

Заканчиваю отпевание. С одной рукой – страшно неудобно. Но Андрей помогает – держит и подает кадило, листает требник, тихо подпевает «Вечную память» и, когда нужно, вступает за хор. Чувствую, что службу он знает и, возможно, поет на клиросе. Хотя на церковного старосту он, в общем-то, не похож, скорее уж на длинноволосого музыканта.

Мы с Андреем остались вдвоем возле Леры, лежащей на скамьях под белым покрывалом. Ника ушла перед отпеванием, она сделала все что нужно – обмыла и причесала Леру, переодела ее в скромное трикотажное платье, которое Андрей принес из палаты. А я тем временем искал и приготовлял все необходимое. Я боялся, что мне придется совершать этот обряд, борясь с внутренним разладом, думая о том, что я жгу мосты, окончательно превращаюсь в отступника. Но ничего такого я не ощутил, наоборот, с каждой молитвой, с каждым тропарем росло и крепло чувство, что я бы скорее стал отступником, если бы посмел отказать Андрею.

Уже перед самым концом отпевания замечаю стоящего в дверях храма ксендза Марека в черной сутане и начинаю беспокоиться, что Андрею не понравится его присутствие. Но Андрей на ксендза не смотрит, будто не замечает…

Ксендз – мой товарищ по несчастью. Его начальник, папский нунций, узнав, что Марек подписал наше обращение против закрытия хосписов, немедленно уволил его из миссии «за порочащие действия» или что-то в этом роде. Теперь ксендза, лишенного дипломатического статуса, ждет выдворение из страны. Для него – это крах карьеры. Трудно понять, насколько сильно он переживает, – все эмоции он прячет за своим обычным меланхоличным обликом. Ксендз не уходит из хосписа, потому что не хочет покидать свою подопечную – маленькую католичку Зосю, которая осталась одна. Два дня назад родители Зоси оказались за пределами оцепления, и теперь их не пускают к дочери. Как рассказал Марек, Зося очнулась после приступа и захотела своих любимых киви, и Зосина мама помчалась за ними в город. Ее выпустили через оцепление, но обратно пройти не позволили. Отец Зоси бросился к полицейским, требуя пропустить жену, но его схватили и самого вытащили за полицейский кордон, а когда он стал отбиваться, скрутили и увели куда-то. Зося видела все это из окна, кричала и плакала. С тех пор ей намного хуже – за два дня было два тяжелых приступа.

…Заканчиваем петь последнюю «Вечную память».

Марек подходит ближе, вполголоса говорит:

– Одпочний, Боже, та невинна душе…

Я с опаской смотрю на Андрея, но он молчит.

– То была подруга для нашей Зоси, – говорит Марек.

Андрей оглядывается на него и тихо кивает. Потом вынимает горящую свечу из пальцев Леры и гасит ее.

Я закрываю лицо девочки покрывалом:

– Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас…

Пространство под шатром светлеет, чувствуется, что снаружи занимается ясный, солнечный день. Дым от кадила поднимается вверх и там начинает как будто светиться, и в этом дыме я вдруг замечаю быстрое движение. Какая-то маленькая птица пикирует из-под шатра и, вспорхнув над иконостасом, садится на резное обрамление деисуса. Должно быть, это воробей или синица, но в растворенном свете птичка кажется серебристо-белой. Через пару секунд она слетает с иконостаса и ныряет в алтарь сквозь ажурную створку Царских врат… Птицы в мой храм залетали и раньше, но это случалось летом, когда узкие шатровые оконца открыты для проветривания. А сейчас… Разве кто-то их уже открыл?..

– Господи Боже… – произносит Андрей и крестится.

– Дух щвентей, – шепчет ксендз.

Мы долго стоим молча.

– Ну все, нам пора, – наконец говорит Андрей. – Выйдем к оцеплению, а там уж нам вызовут скорую и увезут.

– Да, – киваю я. – Только вы должны быть готовы к чему-то… к чему-то нехорошему.

– О чем вы? – не понимает Андрей.

– Вероника рассказала, что нас объявили террористами, а детей – нашими заложниками. А это значит, вас могут арестовать, даже отобрать у вас Леру… У вас с собой документы – ваши и Лерины?

– Да, – кивает Андрей, – я всё забрал из палаты, я больше не хотел туда возвращаться… Но неужели вы думаете, что там, снаружи, такие… такие нелюди?

– Не знаю, – говорю я. – Допросить вас они точно захотят, а уж насколько по-человечески поведут себя… Скорей всего, они озлоблены тем, что им приходится торчать здесь… Но это еще не все, на вас могут налететь журналисты… Если, конечно, полицейские их не отгонят… В общем, там может быть очень плохо.

– Но как же?.. – растерянно говорит Андрей. – Мы не можем здесь оставаться. Бог знает, сколько продлится эта осада и что будет, если начнется штурм. А Лера и так уже натерпелась, – тихо прибавляет он. – Надо хоть похоронить ее спокойно.

– Да, понимаю, – говорю я и тут же вспоминаю про выход через подземелье. Если Ника смогла там пройти, то и Андрею с Лерой можно попробовать. Поднимаю на Андрея глаза. – Будьте здесь. Я скоро вернусь. Может быть, что-то придумаем… Пойдемте, Марек, – обращаюсь я к ксендзу.

– Храни вас Бог, – говорит Марек Андрею.

Несколько секунд Андрей смотрит на него с непонятным выражением. Наверняка мать Леры рассказала ему про тот «ужас», когда ксендз причастил Леру католической гостией…

– Вы скажете Зосе, что Лера умерла? – наконец спрашивает ксендза Андрей.

– Да, пан, – печально кивает Марек. – Як я могу то утаич?

– Помолитесь вместе с ней о Лере…

Смотрю на Андрея и впервые вижу слезы в его глазах – почему-то только сейчас.

– Помолитесь, – повторяет он. – Они так хорошо дружили…

– Да, пан, – опускает голову ксендз. – Будзем молич…

Мы выходим в большой коридор. Марек прощается со мной низким поклоном, с рукой, прижатой к груди. Он знает о моем прещении и понимает – на что я решился…

Иду искать Веронику…

За последние дни хоспис очень изменился. Теперь в каждой палате живет по семье. Большинство палат открыты, но из дверей в коридор попадает мало света, потому что окна зашторены. В полутьме сестры и врачи катят штативы с капельницами и столики с препаратами по обычным маршрутам. Но к коридорному движению теперь прибавились родители, несущие ведра с водой, подносы с тарелками, кастрюли и чайники, окутанные паром.

Электрические печи на кухне не работают, так что пришлось реанимировать столетние дровяные печи. Из-за нечищеных труб они дымят ужасно, и дым тянется из кухни, висит под потолком большого коридора. Вместо дров в печах горят истории болезней из медицинского архива, который копился здесь со времен холерных и тифозных эпидемий… Каждая семья готовит еду самостоятельно, хотя, по-моему, разумнее было бы выбрать мам-поварих, чтоб они готовили на всех. Но, видимо, договориться об этом мамы не смогли. Трех печей на всех не хватает, так что приходится готовить по графику. Запасы продуктов иссякают, и Костамо собирается вводить нормы выдачи. Холодная вода – единственное, что нам не посмели отключить, но греть ее приходится на тех же трех печах, так что по горячей воде – отдельный график. Персонал в бытовые вопросы не вмешивается – врачам и сестрам хватает своих забот. Самая удивительная перемена произошла с Яковом Романовичем – он больше ни на кого не орет, не обращает внимания на беспорядок и даже терпеливо обходит в коридоре гирлянды сохнущего белья.

Осадное положение больше всего по душе детям. Родители с ними теперь круглые сутки, мамы пекут вкусные оладьи, а после того, как из хосписа ушло больше половины детей, освободилось много игрушек…

Только Дину Маратовну все это раздражает.

– У нас теперь прямо общага какая-то! – ворчит она.

Самым трудолюбивым в поредевшем коллективе хосписа оказался Александр Павлович. Он не только дежурит как медбрат, но еще и кашеварит для коллег. Иван Николаевич помогает ему на кухне, а большую часть времени проводит в компании швабры и тряпок, поддерживая чистоту в коридорах, на кухне, в туалетах. Почему-то к нему все относятся с особой симпатией, только и слышишь – Ванечка да Ванечка. А меня несказанно радует, что я больше не вижу прежней паники в его глазах, хотя боль, которая так его пугает, конечно, никуда из хосписа не ушла и даже стала как бы более общим, публичным делом. Крики и плач из палат слышны громче, потому что родители, несмотря на просьбы врачей, не всегда закрывают двери, если их детям становится плохо. И тогда Иван Николаевич подхватывает швабру и ведро и, съежившись, семенит в другой конец коридора, но теперь это – наибольшее проявление его малодушия.

В общем, осадная жизнь наладилась у нас каким-то естественным, анархическим образом… Я чувствую общее настроение – какую-то нервную наэлектризованность, которая прорывается то вспышками истерического веселья у мам, то мелкими кухонными ссорами. Но при этом соседи бегут к чужому ребенку, если ему стало плохо, а его мать отлучилась на кухню. Люди делятся друг с другом последним – будь то припасенная шоколадка или чистая наволочка…

Я как будто заново открываю для себя этих людей, удивляюсь запасу их душевных сил. Конечно, все понимают, что наш протест обречен, что он едва ли заставит власть пойти на попятную. И все равно – так лучше, чем просто покорно ждать неизбежного. Так их любовь и сострадание уже не кажутся бессильными и бесполезными. И главное – наконец-то они освободились от стыда за свою беду. Этот стыд – плод первобытного предрассудка, ложного убеждения, что скорби и болезни посылаются людям в наказание за грехи. Тысячи лет больных и калек сторонились, презирали, гнали из храмов – не только опасаясь заразы, но и потому, что это ведь сам Бог явил свою немилость к ним, и, значит, они Ему неугодны. Вот и эти родители чувствовали себя изгоями, от которых мир отвернулся, как от прокаженных. А теперь, у последней черты, они оказались среди таких же изгоев и, не стыдясь, делятся своей бедой друг с другом… «Блаженны плачущие, ибо они утешатся». Я всегда понимал эти слова буквально – что плачущие здесь получат утешение в Небесном Царстве. Но вот я вижу утешение плачущих слезами других плачущих. Вижу сердца, открывающиеся для чужой беды. И при этом – о чудо! – беда не тяжелеет и боль не умножается, наоборот – становится меньше и легче. Может быть, растворяется в сострадании, а может, понемногу испаряется при этом горестном обмене – как испаряется «доля ангелов» из горького вина… И что же? Значит, кусочек Небесного Царства возможен даже здесь – в нашем «филиале ада»?..

Но мир с готовностью поверил, что здесь сосредоточилось все черное и злое, а теперь еще и непокорное, сеющее опасную заразу своеволия – сейчас, когда мудрая власть призывает к сплочению… А главное – миру надоело бояться какого-то невидимого, неуязвимого врага. Мир хочет войны с бедой и рад, что неприятель наконец материализовался и теперь есть на ком выместить злобу и страх.

16 апреля. Великий четверг

Иван

Мы идем по большой галерее: Ника, отец Глеб и мужчина с мертвой девочкой на руках. И я – позади всех. Мы с Никой несем свечи. А отец Глеб – факел, пропитанный лампадным маслом и спиртом.

В первый раз вижу большую галерею, освещенную так ярко, – можно разглядеть каждый камень, каждую трещину в стене. С круглого свода свисают гирлянды черной паутины, и, когда отец Глеб проходит под ними со своим могучим факелом, они вспыхивают – фых-х! фых-х! Я с тревогой смотрю вверх – как бы горящая паутина не упала на мужчину с девочкой. Но он не замечает опасности, идет отрешенно, только горбится все сильней. А паутина сгорает быстро, не успевая упасть, – фых-х, и всё.

За похоронной процессией я иду второй раз в жизни. Первый раз был, когда хоронили маму – тридцать лет назад. Тогда мы шли пешком последние сотни метров до кладбища: грунтовую дорогу так развезло от весенних дождей, что ритуальный автобус мог застрять в глине. Гроб несли мужчины из отцовского прихода. Несли не на плечах, а за ручки, потому что было очень скользко и грязи – по щиколотку. Женщины пытались идти по обочинам, где еще оставались полосы серого снега. Певчие из храма, затянувшие было «Яко да Господь учинит душу ея», смолкли, и был слышен только скрип ручек на гробе и хлюпанье ног по грязи… Отец в облачении шел сбоку от гроба. Он сам отпевал маму в нашей церкви. А теперь шагал, одной рукой держа подол рясы, а другой – требник, чтобы по нему дочитать на кладбище все, что положено… А со мной шла отцова сестра, тетя Оля, – одна из немногих мудро обутых в резиновые сапоги. А для меня не нашлось резиновых сапог – вся наша одежда сгорела вместе с домом, и я чавкал в промокших ботинках. Тетя Оля обнимала меня за плечи, пыталась укрыть от дождя полой своего пальто. Мы отставали все дальше и дальше от гроба, и нас обходили и обходили люди, и скоро мы оказались самыми последними. Но тетя Оля не подталкивала меня и не тащила вперед и ничего не говорила. А я смотрел себе под ноги – как мои ботинки вминаются в грязь, и если быстро не вытащить ногу, то ямка сразу заполняется водой и заливает ботинок. И я представил, что сейчас гроб с мамой будут так же вминать в грязь и его зальет серой водой. И тогда я вывернулся из-под руки тети Оли и побежал назад, потому что не хотел это видеть. Бежал и думал, что добегу до нашего дома и буду жить там один – в сгоревшем доме без крыши…

Я не знаю, как зовут этого мужчину и его мертвую дочь, – мне никто не сказал, а я постеснялся спросить. Я сам вызвался проводить их в город. Потому что только я и Ника знаем тропинку, которая ведет к гаражам через ельник, а за гаражами – к Сабуровскому проезду. Ника не может отлучиться из хосписа, ей нужно быть с Алешей и Марией. К тому же за ней могут охотиться полицейские и, если ее найдут, наверняка арестуют. А мужчина не может один кружить по еловым зарослям и гаражным закоулкам с мертвой девочкой на руках. Я ему помогу… Им помогу… И поймаю для них машину на Сабуровском проезде, и они поедут домой.

Я смотрю на сгорбленную спину мужчины. Понятия не имею, что он сейчас чувствует. У меня нет детей и, наверное, не будет. Я никогда не забирал из роддома дочь, не менял ей подгузники, не радовался ее первым шагам и первым словам, не мечтал о ее счастливом будущем, не холодел от ужаса, узнав о ее болезни… А теперь на его дочь надели пальто, и теплые штаны, и сапожки, и вязаную шапку, и укутали шарфом… Может быть, не придется говорить водителю, который их повезет, что девочка мертвая. Просто спящая девочка на руках…

«Спи, малютка, не шуми, Угомон тебя возьми», – так пела мама и смеялась, когда я начинал причитать «не надо, не надо», потому что боялся этого непонятного Угомона… Мчатся бесы рой за роем, спи, малютка, не шуми, с визгом жалобным и воем, Угомон тебя возьми…

– Иван Николаевич, Иван Николаевич…

Поднимаю глаза. Передо мной – отец Глеб со своим олимпийским факелом.

– Хорошо, что вы отстали, – тихо говорит отец Глеб. – Я забыл сказать, а при Андрее будет неудобно… Возьмите деньги на такси – здесь у меня в кармане безрукавки… Или факел подержите, я достану…

– Да что вы, отец Глеб! Не надо. Есть у меня деньги, есть…

Он сказал «Андрей». Вот как зовут этого мужчину…

– Иван Николаевич, с вами все в порядке?

– Да-да, все нормально… Идемте… Факел держите пониже, над вами паутина горит…

Ох, какое же огромное это подземелье – я и представить не мог! И – странно – при ярком свете даже более мрачное, чем в темноте… По этой галерее Ника вела меня в свою «берлогу» в ту ночь, когда я, умирая от страха, метался по хоспису в поисках выхода. И в «берлоге» мы пили виски, и Ника мне все рассказала, и я ей все рассказал. И с той ночи началась моя новая жизнь… А по пути в «берлогу» Ника показала мне участок пола, сложенный из могильных плит. И сейчас мы как раз подходим к нему. Ника идет вперед, наступая на плиты. А отец Глеб останавливается и в замешательстве смотрит под ноги. Понимаю, что он хочет перекреститься, но ему нечем – в одной руке факел, а другая висит на перевязи. Андрей тоже останавливается и тоже не может перекреститься – его руки заняты мертвой девочкой. И, получается, я – один, кто может перекреститься над этими плитами. Но я не крещусь. Ника оглядывается, и тоже останавливается, и молча стоит по ту сторону надгробий.

Впервые я могу рассмотреть эти плиты. На них выбиты имена и даты, восьмиконечные кресты и траурные венки. А на некоторых – Маген Давид, Звезда Давида. А на одном – почему-то два единорога, скрестившие свои рога… Прямо передо мной – серая плита с православным крестом и узкими, едва читаемыми буквами: «В семъ бысть погребено тъло раба Божiя Кожина Ивана…» Иван Кожин – это мои имя и фамилия. Хочу прочесть даты рождения и смерти, но их нет – плита отколота. Стою и удивляюсь тому, что эта находка не кажется мне ни странной, ни зловещей, ни вообще что-то значащей… Просто какой-то Иван Кожин – мало ли… Между надгробиями – узкая дорожка из обычного плитняка. Ступаем на нее друг за другом и идем дальше, так и не проронив нислова…

Проход, ведущий к наружной двери, такой низкий и узкий, что, сунувшись туда со своим громадным факелом, отец Глеб сразу выскакивает назад:

– Фух! Даже лицо опалил!..

Он вставляет факел в расщелину на стене, и дальше мы идем, освещая подземелье свечками – чахлыми и тусклыми после пылающего факела… Андрей протискивается здесь боком, ему приходится тереться о стены спиной и руками, обнимающими мертвую девочку. Сквозняк задувает наши свечи – сначала Никину, а потом и мою. Долго пробираемся в темноте и наконец видим слабый контур дневного света по краям закрытой двери. Останавливаемся и прислушиваемся. За дверью тихо. Ника шарит где-то внизу, находит ключ, вставляет в замочную скважину.

– Ваня, – шепотом говорит она, – я потом положу ключ так, чтобы ты мог достать его снаружи, когда вернешься. Он будет вот здесь, под дверью… Ну, всё… Я открываю…

– Давайте я выгляну, – шепчет отец Глеб.

Дверь медленно открывается. Снаружи тихо, безветренно. Растворенный солнечный свет висит меж еловых стволов. Воздух на удивление теплый и какой-то забыто-сладкий.

Отец Глеб шагает через порог, осторожно осматривается. Потом встает во весь рост, тихо говорит:

– Никого нет… Андрей, Ваня… С Богом!..

Чувствую, как Ника коротко пожимает мне запястье своими тонкими и холодными пальцами:

– Ваня, не задерживайся… И осторожно там…

Искать машину для Андрея и его дочери я начинаю уже в гаражах.

Парень, едва не придавивший нас метровым колесом своего джипа, обрывает мое просительное бормотание:

– Извини, чувак, некогда.

Блондинка на серебристой спортивной каракатице, кажется, пугается нас и рвет с места так, что щебень летит из-под колес.

Идем дальше. Из распахнутого гаража торчит глазастая морда с хромированным рылом. Надо же – старый «мерседес», каких давно не выпускают. Порыкивает работающим мотором. Капот открыт, и из-за него торчит чей-то джинсовый зад…

Третья попытка.

– Простите, гражданин… Ох, извините… Гражданка…

Из-под капота выныривает женщина. Крашеные пегие волосы, сигарета в углу рта, замызганная толстовка и поверх нее – кухонный фартук с тыквами и баклажанами.

– Простите, – говорю я и собираюсь пройти мимо.

– Юноша, вы что-то хотели? – Голос у нелепой «механицы» неожиданно интеллигентный.

– Извините еще раз… Я хотел попросить отвезти моего друга и его дочь…

– А почему не на такси? – спрашивает она.

– Вызвать нечем, – говорю я, – у нас телефоны разрядились… Извините за беспокойство, мы пойдем…

Женщина вынимает изо рта сигарету и бросает в банку, стоящую на полу гаража.

– Подождите. – Она смотрит с едва заметной улыбкой. – За двадцать секунд вы извинились пять раз, и, наверное, для вас это даже не рекорд… А где ваш друг и его дочь?..

Я оглядываюсь. Андрея рядом нет… Вижу, что он сидит у закрытых ворот соседнего гаража, прижимает к себе дочь. Рука девочки безвольно свешивается ей за спину. Склоняюсь над ними:

– Андрей…

Он поднимает глаза:

– Я не знаю…

– Что?..

– Не знаю, как войду с ней домой.

– Что с девочкой?.. – Пегая «механица» подходит и присаживается на корточки перед Андреем.

– Она умерла, – говорит Андрей, прежде чем я успеваю произнести заготовленную фразу: «Ей сделали операцию, она спит после наркоза». И тогда я говорю:

– Мы из хосписа на Еловом холме. Мы не могли выйти через главный вход. Там полиция и журналисты…

– Я не знаю… – повторяет Андрей. – Не знаю, что делать…

– Я слышала про ваш хоспис и про то, что вы отказались уходить оттуда, – говорит женщина и вдруг берет и поправляет свесившуюся руку девочки, как будто перед ней обычный спящий ребенок. – Как зовут вашу дочь? – спрашивает она Андрея.

– Валерия… Лера… – Андрей смотрит на женщину со странным выражением – с мольбой и какой-то неуместной, болезненной надеждой. – Ее зовут Лера, – повторяет он.

– Им нужно попасть домой, – говорю я, – и вызвать туда скорую. Как будто они ушли из хосписа еще до протеста. Иначе не избежать полицейского разбирательства…

– Мой внук умер от СГД, – говорит женщина. – В воскресенье был ровно год…

– Вот как… – зачем-то говорю я.

– Я отвезу вас. Кто у вас дома?

– Тома и дети… – Андрей смотрит растерянно.

– Тома – это жена?

– Да…

– Если хотите, сделаем так, – мягко говорит женщина. – Вы подождете в машине, а я пойду и подготовлю вашу жену. А другим детям можно будет сказать, что Лера спит. А потом вызовете скорую…

Лезу в карман за деньгами, но тут же понимаю, как это будет грубо. Наверное, я растерян не меньше Андрея. Бормочу:

– Спасибо, спасибо вам…

Женщина качает головой:

– Всё-всё, не трудитесь. Я и так уже поняла, что вы – вежливый юноша.

Синий дым стелется за «мерседесом». Какое-то время я бездумно бреду вдоль гаражей за уехавшей машиной… Нужно вернуться в хоспис… Но сейчас хотя бы полчаса побыть на свободе, под солнцем, которого я не видел несколько дней… Хоть кофе где-нибудь выпить на сэкономленные деньги… Или нет – придумал – купить детям мандаринов! И, может быть, мороженого… Нет, мороженое не донесу… Да – лучше мандаринов и шоколадок… А! Эврика! Скоро же Пасха. Накуплю им шоколадных яиц!.. Ну и, ладно уж, выпью хотя бы малюсенький эспрессо!

…Час спустя стою у кофейни и щурюсь на солнце. Точнее – жмурюсь от удовольствия. Кофейный вкус еще не растворился во рту. Отчего-то кружится голова, будто я слегка пьяный. Но пил я только кофе. Хорошо, что я решил пойти в приличную кофейню, хотя для этого пришлось топать несколько кварталов вокруг Елового холма – к островку цивилизации возле метро. Шел мимо цветочных лавок и думал – не купить ли тюльпанов для Ники? Но тогда могло не хватить денег на яйца для всех, ведь я точно не знаю, сколько детей осталось в хосписе… Да и явиться к Нике с тюльпанами, наверно, было бы глупо… Да все получается глупо с Никой – все, что бы я ни сделал!.. Когда-то я сказал ей, что для меня достаточно просто быть рядом. Даже не рядом, а хотя бы где-то поблизости. И это правда. А сам все время лезу с какими-то пошлыми, неуклюжими ухаживаниями и, конечно, выгляжу как последний кретин… Если бы у меня был хоть какой-то опыт в этих делах! Но его нет. Точнее – только неудачный, а это даже хуже, чем никакого… Иногда я думаю: вообще, есть ли на свете женщина, с которой я мог бы чувствовать себя уверенно? Пытаюсь представить такую женщину, и почему-то всегда получается, что она – слепая. Странно. Разве я хочу, чтобы кто-то от меня так жестоко зависел – как слепой от поводыря? Нет… Или для меня важно, что она не будет видеть мою несуразность?.. Нет, и это не главное. Тогда что?.. А то, что я мог бы стать ее переводчиком! Да-да. Только переводить не с языка на язык, а из тьмы на свет. Все, что она не может видеть, я бы переводил в слова – объяснял, описывал, растолковывал. И создал бы для нее мир из слов, и, может быть, он получился бы даже лучше и ярче, чем реальный мир. Я ведь люблю слова, умею подбирать, и расставлять их, и превращать во что-то зримое, почти осязаемое. Только это умение сейчас никому не нужно. Люди забыли цену и силу слов. Считают, что слова – просто ярлычки с названиями для видимого мира. Люди стали думать, что слова вторичны. Страшная ошибка! Потому что обесцененные слова перестают действовать – убеждать, предостерегать, вдохновлять, стыдить… Слова теперь – ничто, «бла-бла-бла», обертки для пустоты. Лишенные смысла и цели, слова не могут служить скрепляющим материалом для мира, и мир расползается под собственной бессмысленностью, как Вавилонская башня. Никто больше не верит ни в твердое, ни в честное, ни в доброе слово. И, кажется, люди говорят уже только по привычке, говорят сами с собой, и ничего не значащие слова вылетают из их ртов, как мыльные пузыри, летят и лопаются… И вот как же мне жить в этом пузырьковом мире со своей допотопной верой в силу слов?.. И только она, моя благодарная Иоланта, моя слепая муза слушала бы меня и давала вдохновение творить из слов что-то не пустое, не мусорное, а ценное – такое, что не стыдно преподнести как дар и даже считать достойным материалом для строительства нового, лучшего мира…

А Ника… У нее уже есть свой мир – причем такой, что мне никогда не охватить его ни словами, ни даже мыслью. Но все же надежда приблизиться к этому миру вывела меня из темноты, из моего хаоса страхов и смятений. И вот я без прежнего содрогания и даже с каким-то подобием отваги думаю сейчас о возвращении в хоспис, о том, что нужно идти к двери, за которой – моя новая жизнь, и найти ключ, оставленный для меня Никой.

По пути от кофейни к супермаркету бросаю взгляд в сторону Елового холма. Вижу скопление полицейских автобусов у наших ворот. Все ближайшие к хоспису улицы непривычно заставлены машинами. Много микроавтобусов со спутниковыми тарелками на крышах, с логотипами информагентств и телекомпаний – значит, наш протест все еще в центре внимания.

…В супермаркете стою у кондитерского стеллажа, складываю в корзину шоколадные яйца – двадцать, двадцать одно, двадцать два. Всё. Денег хватит ровно на столько.

Чувствую странный запах. И что же здесь может так вонять? Вдруг кто-то берет меня за локоть. Поворачиваюсь и вижу носатого майора – того самого, что беседовал со мной и Сашей-Пашей в отделении полиции, а потом целыми днями орал в мегафон перед хосписом. И сразу понимаю, что это – его гнусный запах, которым было пропитано все отделение, а теперь смердит весь кондитерский отдел…

– Ну, здравствуйте! – губы майора кривятся в насмешливой улыбке.

– В чем дело? – шепчу я.

– Дело в том, как вы здесь оказались… Ваша фамилия не Копперфильд? Нет?

– Не понимаю, о чем вы, – мямлю я.

У меня нет никакой легенды на этот случай, и я не представляю, как мне выкрутиться. Майор наверняка видел меня на ступенях хосписа на той пресс-конференции, видел, как я отступил в хоспис вместе со всеми, когда отцу Глебу прострелили руку…

– О чем я? – ухмыляется майор. – О том, что хоспис оцеплен. Из окон и дверей никак не выбраться…

Я начинаю плести чушь:

– Не знаю… Я выбрался… Еще три дня назад… Я больше не имею к этому отношения…

– Да-да, – говорит майор. – И теперь набрали для себя два десятка шоколадных яиц? Вы только ими питаетесь, да?..

Стою и тупо молчу… К мерзкому запаху майора добавляется еще более противное ощущение – по моей спине наперегонки стекают капли холодного пота…

16 апреля. Великий четверг

Иеромонах Глеб

Больно… Господи, ну больно же!.. Сижу в ризнице, баюкаю забинтованную руку. Недавно проглотил таблетку дексалгина, как посоветовал Яков Романович. Жду, когда подействует. Но пока что – все больнее и больнее… Что за опасное заблуждение, будто боль очищает и возвышает! Да как она может возвышать, если даже думать ни о чем, кроме боли, невозможно! Теперь я понимаю, что боль ревнива и эгоистична. Она требует внимания к себе, и только к себе, хочет завладеть всем сознанием, стать главной в человеке и заставить его жалеть только себя… Нет! Только одного заслуживает боль – ненависти!..

Стучат в дверь. Иван Николаевич вернулся? Ну слава Богу!

– Да-да, входите! – кричу я и сам понимаю, что получается не крик, а стон.

В дверной проем, пригибаясь, шагает высокий человек в длинном пальто, стаскивает с головы скуфью.

– Это я, брат.

– Артемий?.. Постой, а как же ты… Там ведь оцепление.

– Ну, попам вроде вход разрешен. А вот твоих внутренних стражей было труднее миновать – «куда?», да «к кому?», да «кто таков?»… Ну что, как ты сам-то? – Артемий смотрит на мою забинтованную руку. – Слыхал, стреляли в тебя…

– Стреляли, – говорю я осторожно. – Но ничего страшного. Здесь же больница. Мне помогают.

Он смотрит на икону Спасителя в красном углу. Кажется, сейчас перекрестится. Но нет. Переводит взгляд на меня:

– Брат, где сейчас Вероника?

– Здесь, в хосписе, – говорю я. – А ты что же, приехал за Вероникой?

– Нет, что ты, – мотает он головой. – Просто хотел узнать, все ли с ней в порядке.

Я пододвигаю ему табурет, и он садится. В слабом свете, сочащемся из окошка, его лицо кажется мертвенно-бледным. Вижу, как он похудел и даже вроде бы постарел.

– Глеб, – говорит он. – Я знаю, что творится вокруг хосписов. Знаю, какую чушь про вас несут официальные СМИ…

– Это не чушь, брат, – перебиваю я его. – Это по-другому называется…

– Да-да, – кивает он. – Хочу, чтоб ты знал: ни Владыка, ни кто-то из наших к этому не причастен.

– Это все, что ты хотел мне сказать? – Я смотрю на него в упор.

– Нет, не все. Я тут посвоевольничал и отправил письмо твоему отцу.

– Отцу?! – я даже отшатываюсь.

– Да, – тихо и твердо говорит Артемий. – Написал: всё, что говорят о тебе в новостях, – ложь. Письмо ему доставили курьерской почтой.

Я молчу, озадаченный таким поворотом.

– Я же знаю, что вас отрезали от мира, заглушили связь, – продолжает Артемий. – Но в любом случае прости мне это самоуправство… И еще, хочу сказать… – Он низко опускает голову. – Святейшему совсем плохо. Служить не может. Пасхальные службы проведет митрополит Григорий. Его прочат в местоблюстители. А это, как ты понимаешь, поворот в такую сторону, что… – Артемий замолкает. – Я по дороге сюда видел молодцов из православных дружин – «Скрепы», «Хризма», каких-то там еще… Владыка Григорий им покровительствует. И какую роль они будут играть в скором времени – Бог весть…

– А что же будет со Святейшим? Неужели ему нельзя помочь?

– Выход один – операция. – Артемий по-прежнему смотрит в пол. – Но после операции он почти наверняка останется парализованным ниже пояса. Вчера приезжал его духовник из Лавры. Беседовали больше часа, и после этой беседы Святейший, слава Богу, согласился на операцию. Теперь ждем немецкого хирурга. Говорят, он – лучший в мире по спинальным опухолям.

– А мне Владыка сказал, что опухоль неоперабельна.

Артемий медленно поднимает взгляд на меня, и я начинаю понимать, насколько ему тяжело.

– Мнения были разные, – говорит он. – Но Владыка принял только версию о неизлечимой опухоли, потому что не мыслил себя инвалидом… Да и сейчас не мыслит. Я вижу: в душе он не может с этим смириться.

– Молюсь о нем… Скажи ему об этом… Если только это что-то для него значит…

– Конечно, значит, брат, не сомневайся. Спрашивал о тебе несколько раз. Я доложил, что тебя ранили, а он сказал: «Проведи расследование. Если как-то замешаны эти григорьевцы, мы найдем способ с них взыскать…» А ты-то сам не видел – кто стрелял?..

Качаю головой:

– Пустое это, брат. Какая разница, кто стрелял. Просто прилетело что-то из тьмы, а кто уж там прицелился… Пока есть тьма, из нее может прилететь что угодно. И, судя по тому, что ты сказал, тьма не рассеивается, а, наоборот, сгущается.

Артемий вздыхает:

– Ты вот философствуешь, а если бы удалось схватить за руку конкретного бандита, то от него бы и веревочки потянулись – кто там из темноты им дергает.

Смотрю на него с досадой:

– Артемий, дорогой мой. Наверное, можно и веревочки распутать, и на владыку Григория компромат найти. Вопрос в другом – как вообще стало возможно сгущение этой тьмы? Владыка Григорий и его сподвижники, как ты знаешь, активно блогерствуют. И взглядов своих не скрывают. Ты знаком с их последними опусами? Я вот, пока у нас интернет не заглушили, успел глянуть краем глаза и даже запомнил кое-что. Да и грех такое не запомнить!..

– Ты имеешь в виду те статьи о рабстве? – еще больше мрачнеет Артемий.

– Да-да, именно их. Это ж какая силища! «Христианство – это религия добровольного рабства. Быть рабом – норма для христианина. Он – раб Божий, и значит, раб всех, кого Бог поставил господствовать над ним: раб государства, раб судьи, раб чиновника, раб полицейского…» И дальше там роскошная кода: «Чтобы постичь истину, мы должны перестать думать. Истина для православного христианина – слушать и повиноваться. И не стыдиться быть рабом, а гордиться этим». Каково, а!..

Артемий долго молчит. А я прислушиваюсь к своей боли и понимаю, что она еще усилилась. Вот ведь досада, не помогает таблетка…

– Согласен, все это звучит жестко, – наконец говорит Артемий. – И кажется возмутительным современному человеку, для которого свобода – идол и фетиш. Но ситуация, брат, такова, что придется, хочешь не хочешь, перестроиться на другой лад. Можно сказать – на законы военного времени, когда приказы выполняются беспрекословно. Если машина мчится в пропасть, чьи-то руки должны быть на руле и чья-то нога на тормозе. А не много рук и ног сразу!.. И христианские нормы послушания – в том числе и наши с тобой монашеские нормы послушания, скрепленные обетами, – это то, что как раз соответствует ситуации.

– Что ж, законы военного времени… – говорю я. – Для власти нет ничего удобнее войны. Хотя бы потому, что война не бывает без жертв. Жертвы оправданы, и жертвы уже назначены – дети, которых лишают помощи. Вот эти дети, мимо которых ты сейчас прошел по коридорам хосписа… Есть вещи, которые мы должны беречь, не оглядываясь ни на что, не оправдываясь ничем. Но вот, как ты говоришь, сложилась ситуация. Прекрасный повод надеть на всех рабские ошейники и отбросить назад на две тысячи лет, а лучше – вообще в дохристову рабскую трясину. И утопить в этой трясине совесть.

– Постой-постой! – мотает головой Артемий. – Да разве противоречит совести требование сплотиться, помочь или хотя бы не мешать тем, на ком лежит ответственность, кто принимает решения и действует? И если уж говорить о спасении – не в этом ли оно единстве? Каким бы оскорбительным ни казалось слово «раб», есть времена, когда только этим словом спасаются страны и народы.

– Вот как, – с горечью говорю я. – И какое же евангелие ты сейчас цитируешь? Евангелие от Пилата? Ты говоришь «есть времена». А разве ты – временщик? Разве ты не знаешь, в кого превращаются «спасаемые» диктаторами народы, признавшие необходимость быть рабами? Разве ты забыл, что рабский ошейник – главный инструмент антихриста?.. Да, антихриста!.. Уж прости за высокий стиль, но как тебе еще напомнить – куда ведет такое «спасение»?.. Совесть раба всегда ущербна. Это вообще не совесть, а подлость – как бы перехитрить или задобрить господина, при этом оставаясь бессовестным. Так же рабски, забыв о совести, человек изворачивается перед Богом, если видит в нем диктатора и надсмотрщика. Настоящая совесть бывает только у свободных людей. Как и настоящая вера. Как и настоящее, искреннее сострадание, которого нет и не может быть без живой совести… И еще одно. Рабская покорность губительна потому, что она дает рабовладельцам чувство вседозволенности. И то, что сейчас по их вине мир переполняет страдание, ничуть их не трогает.

– Постой-постой, – перебивает Артемий, – ты имеешь в виду, что СГД – это все-таки некий вирус, вроде биологического оружия, которым случайно или намеренно кто-то отравил мир? Неужели ты веришь в эти бредни из интернета?..

– Нет, я не об этом. Я о том, что эти «кто-то» отравили мир еще раньше, превратили его в свалку, в навозную кучу, из которой может выползти что угодно. Им по их тупости и жадности безразлично – в каком мире будут жить их собственные дети, а уж о чужих детях они вовсе не думают. А мы ведь и сотой доли не знаем обо всех их секретных гадостях, но должны рабски сносить превращение мира в душегубку. Почему? Потому что рабы не смеют возражать господам?.. Артемий, помнишь монастырь? Помнишь наши беседы с Владыкой и друг с другом? Разве не призывал нас тогда Владыка: спорьте, сомневайтесь, не прячьтесь за чужими «можно» и «нельзя», будьте свободны в поисках истины, стойте на том, во что верите… Зачем ты приехал, Артемий? Сказать, что пора забыть те мальчишеские бредни и трезво взглянуть на «ситуацию»?..

Артемий смотрит в пол, поджав губы. На его худых скулах под редкой растительностью перекатываются желваки.

– Я приехал, – глухо говорит он, – потому что Владыка послал меня к тебе и сказал: «Увези его оттуда. Все это плохо кончится для него. Он сейчас – под прицелом ненависти. Его не пощадят. Если арестуют, обойдутся с ним с излишней жестокостью».

– Излишней? – переспрашиваю я. – Это он так сказал?

– Да, – кивает Артемий.

– Излишней… – повторяю я. – Всегда удивлялся тому, как Владыка умеет вместить в одно слово огромный смысл… Знаешь, сам ведь об этом думал совсем недавно – о накопившейся злобе, которая ищет выхода и в какой-то черный день извергнется с излишней, бессмысленной жестокостью… Ох, брат… Я на самом деле очень хочу встать сейчас и уйти отсюда. Но не потому, что мне страшно, а потому, что очень больно. Я едва соображаю от боли. Хочется просто идти куда глаза глядят и отыскать место, где не больно. Но таких мест нет. И если кто-то думает, что может устроить для себя такое место, он заблуждается, впадает в прелесть. Беда в том, что сейчас весь мир пребывает в такой прелести. И чем упорнее люди отгораживаются от боли, чем усерднее гонят ее от своих ворот и твердят: «Это не моя боль, мне нет до нее дела», тем больше ее становится в мире и тем быстрее она захлестнет и затопит все крепости и замки, где люди хотят пересидеть этот всемирный потоп боли… А мы – монашествующие? Мы так любим слово «спасаться»! Но «спасаться» – значит «спасать». Идти туда, где боль, и уменьшать ее, чем только можем, стыдить тех, кто закрывается от чужой боли, и обличать тех, кто умножает ее, и клеймить тех, кто наживается на ней. А мы сидим по кельям, готовимся, ждем Страшного суда, копим сухари добродетелей. А Страшный суд – уже здесь. И это время для нашего последнего слова на нем. А мы молчим.

– Мы не молчим, мы молимся, – хмуро говорит Артемий.

– Молимся… – киваю я. – Молитва – дело частное. Много ты знаешь великих молитвенников – просителей за весь мир?.. Единицы!.. Вглядись в наши молитвенные правила. Там всё – про собственное спасение. Сам понимаешь, откуда это идет, – ждали второго пришествия со дня на день. Тут бы самому успеть спастись, не угодить в геенну!..

– Ох, Глеб, Глеб… – Артемий сокрушенно качает головой. – Там, снаружи, собирается нехорошая сила. Будто вы и впрямь террористы, вооруженные до зубов. Ты и правда не боишься? В тебя ведь уже стреляли… Но пока еще не на поражение…

– Не надо, брат, – прерываю я его. – Ты вообще не о том!. А что касается страха… Я знаю, что умру не здесь и не где-нибудь в тюремной камере.

Артемий смотрит удивленно:

– Это откуда же тебе ведомо?

– Помнишь келаря из нашего монастыря – отца Леонтия? Он ведь прозорливый был, Царство ему Небесное… Когда Владыка благословил меня в монастыре остаться, Леонтий пошел со мной в отведенную мне келью – крошечную, заваленную хламом. Но я был так счастлив, что этот чулан показался мне райским чертогом. А отец Леонтий, вошедший вперед меня со свечой, потому что лампочки в той келье не было, поставил свечу в нишу, огляделся с непонятной печалью и вдруг сказал: «Вот здесь ты и умрешь». И тут же спохватился, руками замахал: «Ох, да что я! Не слушай меня, старого болтуна!» Но, думаю, не просто так у него эти слова вырвались… Конечно, счастья у меня сразу поубавилось. Но потом я стал размышлять и понял, что знать, где ты умрешь, все-таки гораздо лучше, чем знать – когда… Я просто однажды вернусь в эту келью, когда пойму, что пришло время, вот и всё.

Артемий задумчиво кивает, встает, надевает скуфью и идет к двери. Уже пригнувшись перед проемом, он оглядывается, какое-то время смотрит на меня… И уходит, так ничего и не сказав.

19 марта 130 года. Пять дней до игр

Кирион

Конвоир ведет Кириона через сад за виллой проконсула. Сад обширен, он взбирается уступами на холм, журчит фонтанами на террасах, пестрит розариями в просветах кипарисовых аллей, разбегается по склону коридорами из глициний и бугенвиллей. Но Кирион проходит сад, сгорбившись и глядя вниз, и видит перед собой только ноги конвоира и глубокие следы его калиг на песчаных дорожках.

Вибия Сабина ждет его на каменной скамье в белой ротонде, в центре которой возвышается мраморная статуя обнаженного юноши. Супруга цезаря снова одета в простую паллу, только не белую, как в прошлый раз, а бледно-голубую. И, как и три дня назад, она вновь одна, без свиты. И даже если где-то неподалеку скрываются ждущие ее приказаний слуги, они никак не обнаруживают своего присутствия.

Кирион склоняется в почтительном поклоне, но августа раздраженно машет рукой:

– Не кланяться! Разве тебя не предупредили?

– Да, госпожа, прости мне мою забывчивость…

– Но, надеюсь, ты хотя бы помнишь мой приказ, Хирококкинос? – строго спрашивает она. – Я велела тебе предупредить твоих христиан, что их женщинам и детям нечего делать на арене этих омерзительных игр. Ты передал им это?

– Да, госпожа, – опускает голову Кирион.

– И что же? Их там не будет?

– Надеюсь, они послушают меня, госпожа.

– Надеешься? – вскидывает брови августа. – Разве ты не уверен? Разве твоим людям недостает уважения к тебе, чтобы слушаться тебя беспрекословно?

– Они – свободные люди, госпожа, и каждый вправе решать…

– Но за детей они решать не вправе! – резко перебивает его Сабина.

– Да, госпожа, – вновь склоняет голову Кирион. – И все же распорядиться их жизнями я не могу…

– Ну вот что, старик… – Голос Сабины наливается гневом. – Если ты не сможешь выполнить мой приказ, то в день игр тебя ждет не просто domnatio ad bestias[29], а нечто пострашнее. Я прикажу… Я прикажу… Я придумаю для тебя…

Она вдруг закрывает лицо и бормочет из-под ладоней:

– Нет… Не то… Не то… О, как все ужасно!..

Кирион ждет, что сейчас, как в прошлый раз, прибежит рабыня с чашей и даст Сабине успокоительное питье, но никто не появляется.

Еще минуту жена цезаря сидит, закрыв лицо, потом опускает руки, устремляет взгляд на статую обнаженного юноши и тихо произносит с какой-то непонятной ненавистью:

– Мне так нравилось сидеть в этой ротонде. А вчера здесь появилось это. Дурновкусие. Повсюду. Некуда деться…

Она продолжает с ненавистью смотреть на статую, и Кирион тоже окидывает ее взглядом. Статуя в два человеческих роста возвышается над ним, и золотой венок на голове статуи сияет будто под самыми облаками.

– Это Антиной, – произносит августа. – Любовник цезаря. Подобных статуй уже сотни по всей империи.

Кирион отворачивается от статуи и видит горькую усмешку на губах Сабины.

– Кажется, он хочет его обожествить… Но это еще ничего. Бывали цезари, которые делали сенаторами любимых коней… Сядь, Хирококкинос, – она показывает на скамью рядом с собой.

– Но, госпожа… – Кирион невольно пятится.

– Сядь, говорю тебе, – приказывает она, и Кирион робко опускается на край скамьи – как можно дальше от этой странной жены цезаря.

– Помнишь ли наш прошлый разговор о Муции Сцеволе, и о том, что в юности ты повторил его поступок, и еще о том, что никогда не пожалел об этом?

– Конечно, помню, госпожа, – почтительно кивает Кирион.

– Сколько лет тебе было, когда ты сжег свою руку в храме Юноны? – спрашивает Сабина.

– Двадцать, моя госпожа.

– А мне было тринадцать, когда я сделала вот это. – Она до локтя обнажает правую руку, выпростав ее из одежды, и показывает плоский шрам возле запястья. – Держала руку над светильником, хотела почувствовать – каково было Сцеволе. Но сдалась гораздо быстрее тебя. И, должна сказать, я тоже до сих пор не считаю тот поступок глупым. – Сабина прячет руку в складках ткани. – А теперь я показала тебе этот шрам, чтобы ты знал: я лучше прочих могу понять тебя, понять, что ты чувствовал тогда. И если судить справедливо, ты ведь вовсе не сдался, упав без чувств возле жертвенника. Это твое тело отказалось терпеть боль… Поверь, я видела немало страдающих людей. – Губы августы искажает гримаса, не то жалостливая, не то брезгливая. – Не думай, мне это не приятно, как бывает некоторым. Но мне любопытно. Почему-то я склонна думать, что боль должна срывать маску с человека и обнажать его суть, подобно тому как огонь очищает рану, выжигая гниющую плоть. Но пока что я раз за разом убеждаюсь, что боль унижает человека, превращает в животное. Значит, именно такова суть человека – низменная и скотская? И все же на легионы скотов находится хотя бы один Сцевола… И вот скажи мне, Хирококкинос, думал ли ты о чем-то, когда горела твоя рука? Мог ли думать? И если мог, то запомнил ли свои мысли?

– Я отвечу тебе, госпожа. – Кирион поворачивает голову и встречается глазами с Сабиной. – Но прежде… Хотя я знаю, что ты не любишь многословие, все же скажу… Я, госпожа, сейчас чувствую себя странно, мои мысли путаются. Происходит нечто для меня немыслимое. Ты – августа – ведешь со мной столь доверительный разговор, и я вижу в твоих вопросах не праздное любопытство, а желание понять суть моего поступка. Ты даже привела доказательство некоей тождественности, существующей между нами, и показала мне этот шрам, которым ты, судя по всему, гордишься…

– На этот раз твое многословие не рассердило меня. – Голос августы смягчается. – Но в твоих словах таится и нечто неприятное. Ты поражен тем, что я снизошла до откровенного разговора с тобой, простолюдином. Значит, ожидал увидеть во мне надменное и спесивое существо. А я не терплю спесь и высокомерие. Теперь вернись к моему вопросу. Открой мне те мысли, что посетили тебя, когда твоя рука горела на жертвеннике – горела по твоему желанию и по твоей воле…

– Я просто молился, госпожа, – Кирион бросает на Сабину короткий взгляд. – Я молился всем сердцем и всем разумом и твердил молитву, которая в одно мгновение пришла мне в голову: «Господь, терплю во имя Твое, Господь, терплю во славу Твою». Вот и все.

Сабина молчит, задумчиво мнет и разглаживает край одежды…

– Значит, ты сделал это ради своего бога? – наконец спрашивает она.

– Да, госпожа.

– Я кое-что слышала о вашей секте…

Слух Кириона обостряется, он пытается уловить в голосе августы неприязнь, столь привычную в чужих устах, говорящих о христианах. Но голос Сабины звучит все так же ровно.

– Толком не знаю, кто он, ваш бог, – продолжает августа. – Но ты пожертвовал своей правой рукой, чтобы доказать преданность ему…

– Да, это так, госпожа.

– И что же? Ты не захотел воскурить фимиам нашим богам, но своему богу ты воскурил собственной горящей плотью? И ты считаешь, что этим ты порадовал его, что угодил ему? Значит, твой бог такой же, как прочие боги. И хочет того же, что все боги, – слепого и фанатичного поклонения. Только твой бог более кровожаден, если он радуется смраду от горящего человеческого мяса. Так?

– Нет, госпожа, – вырывается у Кириона, – конечно, если ты позволишь мне такую дерзость – возражать тебе.

– Позволю, – кивает Сабина. – Я говорю с тобой не для того, чтобы ты поддакивал, скрывая свои мысли. Поддакивающих у меня и без тебя хватает. Итак, в чем же твое «нет», старик? Почему твой бог не такой, как прочие?

– Потому, госпожа, – твердо говорит Кирион, – что Ему не нужны ни воскурения, ни жертвы, не нужно поклонение. Ему нужна только преданность. И руку я сжег не для того, чтобы угодить Ему, или умилостивить, или что-то получить от Него…

– Но для чего же? – В голосе Сабины появляется нетерпение.

– Это самое малое, что я мог сделать, чтобы доказать Ему мою любовь и мою готовность следовать за Ним.

– Следовать – куда?

– В Его Царство, в которое Он призывает всех верных.

– И где же это царство?

– Оно скоро будет здесь, в этом мире. Царство без боли, без злобы, без принуждения. Царство тех, кто услышал слова Господа о том, что можно и должно жить сначала для ближнего, а потом для себя, и если нужно, то и совсем отрешиться от себя, все без остатка отдавая ближним. Таков будет единственный закон грядущего Царства – Царства истины, которое пребудет вовеки.

– Ну а если ты не успеешь увидеть это царство при твоей жизни? Если умрешь раньше, чем наступят эти блаженные времена?

– Господь воскресит меня, чтобы призвать в свое Царство. Только надо уже сейчас жить по заповеданным Им законам истины и добра, каких бы испытаний и лишений это ни стоило.

– Ну что ж, – говорит Сабина. – Похоже, ты служишь поистине сильному богу, если готов идти наперекор всему миру и если веришь, что даже смерть не станет преградой на пути в обещанное царство.

И вновь Кирион не слышит в голосе августы ни сарказма, ни высокомерия, которые были бы естественны в устах язычницы.

– Но вот еще что, – задумчиво продолжает Сабина. – Какая участь ждет тех, кто не захочет жить по законам добра и истины – ни сейчас, ни в будущем царстве? Ведь, наверное, такие глупцы найдутся. И даже, можно не сомневаться, их будет великое множество.

– Прежде чем придет Царство истины, – твердо говорит Кирион, – Господь совершит великий суд над всеми людьми. Суд, на котором каждый будет оправдан или обличен собственными делами и всем, что он имеет в своем сердце. И обличенные будут низвергнуты.

– И куда же? – поднимает Сабина свои густо накрашенные брови.

– В огонь вечный, называемый геенной, – говорит Кирион.

– То есть – на вечные страдания?

Кирион вдруг замечает, что августа нервно сжимает кулаки, так что у нее белеют костяшки пальцев.

– Да, на вечные страдания, которые они заслужили, – отвечает он потупившись.

– Знаешь, старик, – говорит Сабина тихо и даже как будто печально. – Хочу рассказать тебе про одного человека – достойного, всеми уважаемого гражданина, отпрыска знатного рода. У него, видишь ли, есть одна причуда. Этот гражданин не может уснуть, пока не услышит, как кто-то кричит от боли. Поэтому на его вилле устроен особый подвал, где каждую ночь искусные палачи жгут, режут, бичуют, пронзают, ломают, обдирают и варят в котлах одного, а то и сразу нескольких рабов и рабынь, каковых у богатого гражданина без счета. А гражданин спокойно и безмятежно спит под их вопли. А бывает, что и развлекается в объятиях гетер. И вот что я скажу тебе, Хирококкинос, – Сабина повышает голос. – Даже если истязаемые рабы в чем-то виновны и действительно заслуживают наказания, мне этот гражданин с его привычками отвратителен. Ты слышишь, старик, – отвратителен!.. А теперь ответь, – она вновь говорит ровно и спокойно, – одобряешь ли ты этого гражданина? И хотел бы оказаться на его месте? И смог бы безмятежно блаженствовать над пыточным подвалом, зная при этом, что так будет вечно – и для тебя, и для тех несчастных, вопящих от боли и ужаса под твоей опочивальней?

– Нет, госпожа, – мотает головой Кирион. – Мне это отвратительно так же, как и тебе.

– Так ведь это и есть твое царство истины, которое ты сейчас описал, – тихо говорит Сабина. – Это – твои праведники, которые блаженствуют в царстве добра, зная, что их собратья по роду человеческому непрестанно мучаются, горя и не сгорая в геенне. Какие же они тогда праведники и в чем их отличие от того гнусного гражданина? Или твой бог лишит их разума, чтобы они ничего не знали и не тревожились об этом, и тогда твое царство истины будет царством блаженных безумцев?.. Ну что же ты молчишь, старик? – Голос Сабины становится еще тише и печальнее. – Неужели ты не задумывался об этих простых вещах? Неужели у тебя не хватало воображения, чтобы представить подобное вечное царство, которое окажется отвратительнее и безжалостнее даже нашего несовершенного мира?..

Низко опустив голову, Кирион молчит. Он не был готов к подобному разговору.

– Но таково… – наконец говорит он, – таково будет торжество справедливости.

– Справедливости, как понимает ее твой бог? Или как понимаешь ее ты – его краснорукий раб, проживший тяжелую жизнь, и накопивший великую обиду на всех живущих бесчестно, на всех унижавших и тиранивших тебя и твоих близких, и жаждущий справедливого отмщения?.. Ты снова молчишь, премудрый Хирококкинос, – говорит Сабина, и даже в этих ее словах слышится не издевка, а только горечь.

Долго она сидит безмолвно, устремив невидящий взгляд на круглые ягодицы статуи.

– Мне жаль, что я скоро умру, старик, – наконец произносит она, и Кирион думает, что ослышался. Может быть, августа хотела сказать: «Мне жаль, что ты скоро умрешь»? – Авгур предрек мне это, – продолжает Сабина. – Честный старик, подобный тебе. Я и сама чувствую приближение смерти. Только не знаю еще, что именно убьет меня – моя болезнь или ненависть супруга. А может быть, наши общие враги – ох, знал бы ты, старик, сколько их!.. Или же, возможно, я сама решу уйти… И все-таки мне жаль оставлять этот мир. Не то чтобы он мне так уж нравился… Но, по крайней мере, я знаю его. А что будет там? И главное – найдется ли там кто-то, кто будет милосерден ко мне?.. Наши боги? От них не приходится ждать ничего хорошего. Они слишком подобны людям и даже превосходят их в жестокости и коварстве. Иудейский безымянный бог? Мне рассказывал о нем один удивительный человек – такой старый, что он видел неразрушенными Иерусалим и великий храм иудейского бога и даже служил в этом храме… Его бог увиделся мне ревнивым и мстительным. То был бог воинственного и самолюбивого народа, бог-военачальник, который должен привести иудеев к великой славе и господству, только представь – этот несчастный народец, ныне растоптанный и рассеянный по всей земле. От того человека я услышала про рай для праведных, и ад для грешных, и про божий суд, о котором и ты говорил сейчас… А есть еще Митра с его нынешним сонмом последователей. Есть Гор и Изида, которым продолжают поклоняться за Нилом. Есть и Бастет с кошачьей головой, которой царица Клеопатра некогда возвела святилище в самом Риме, и оно до сих пор не пустует. Есть и древнейший Амар-Утук, чьи жертвенники еще горят в Сирии… О, сколько же их, сколько, сколько… – Сабина печально качает головой. – И все так похожи на людей и, значит, похожи друг на друга… И вот твой бог. Как ты утверждал, он милостив и великодушен. Так почему этот бог не может или не желает вразумить и спасти всех и навсегда упразднить ад, ибо там будет некого мучить?.. Ну что же, старик? Ты так и будешь молчать или когда-нибудь начнешь отвечать мне?

– Да, августа, – говорит Кирион, поднимая глаза на Сабину. – Мой бог истинно милосерден. Но Он не желает принуждать человека ни к чему. Даже к добру. Ибо человек сам должен взрастить добро в себе.

– Так, – кивает Сабина. – Но почему же он не хочет подождать, пока зерна добра не прорастут в каждом? Значит, он просто нетерпелив, а, Хирококкинос? Просто по-человечески нетерпелив, так?

– Нет, госпожа. Его терпение велико. Но Он дал срок на покаяние – дал его всем людям, предупредив, однако, что этот срок не бесконечен и наступит время держать ответ – как люди распорядились отпущенным временем.

– То есть этот срок пройдет, и твой бог превратится из доброго учителя в судью и палача?.. Ты говоришь, твой бог не хочет никого принуждать к праведной жизни. Но разве угроза вечной муки – не принуждение? Разве страх может быть наставником совести? Разве справедливость должна вести в пыточный подвал?.. О, старик, при таком понимании истины твое учение – губительно! Подумай хотя бы о том, что некие правители захотят воплотить идею о подобном царстве справедливости, не дожидаясь, когда это сделает бог. И устроят свои судилища, и разделят грех и добродетель, как им заблагорассудится, и возведут райские чертоги и адские живодерни по своему разумению, и сами решат, что считать истиной, а что заблуждением, достойным казни. И примером для себя возьмут высший суд твоего бога, хотя сами будут по-человечески низменными, жестокими и уродливыми… Нет, старик, уж если твой бог хочет научить людей добру, то в нем самом не должно быть никакого зла. И если хочет призвать к разуму истины, то в нем самом не должно быть неясностей и противоречий. И если хочет умягчить злые сердца, то уж никак не должен делать это железной и огненной рукой. А ты, Хирококкинос, к великому сожалению, опять говоришь о каком-то очеловеченном боге, в котором перемешаны добро и зло…

Несколько минут длится молчание. Его нарушает Сабина, которая вдруг спрашивает Кириона совсем просто и по-доброму:

– Вижу, что ты остриг свою бороду. Ты стал выглядеть странно, совсем как старый римлянин. Зачем ты это сделал?

– Это для того, моя госпожа, чтобы вернее подставить горло львиным клыкам, – так же просто отвечает Кирион. – Молю Господа, чтобы Он даровал мне легкую смерть, ведь даже при domnatio ad bestias она возможна, если зверь быстро убьет тебя.

– Вот как… – подавленно произносит августа и вновь надолго умолкает…

Песок хрустит сбоку от ротонды под чьими-то осторожными шагами. Появляется бритоголовый патриций, который в прошлый раз встречал Кириона и наставлял его, как вести себя с августой. Возможно, он пришел с каким-то известием, но, увидев его, жена цезаря отрицательно качает головой и делает знак, чтобы бритоголовый ушел. И когда они вновь остаются вдвоем, августа тихо говорит Кириону:

– Ох, старик-старик… Рассуждаю о добре и милосердии, а сама мучаю тебя вопросами – тебя, которому через пять дней идти ко львам на арену. А ты ведь, верно, и с мыслями собраться не в силах… Но меня обмануло, что выглядишь ты таким спокойным… А сам уже горло обнажил для львиных клыков…

– Не кори себя, госпожа, – так же тихо произносит Кирион. – Я действительно спокоен, насколько это возможно в моем положении. И, думаю, тебе будет важно узнать о причине моего спокойствия… Просто я знаю, что не умру. То есть, возможно, умрет мое тело, растерзанное зверями, но жизнь моя продолжится – с Господом. И это не надежда, не иллюзия, не самоутешение, а именно твердое знание, свободное от сомнений. И знаю я это потому, что Господь мой Иисус Христос сам показал, что смерти нет, и, будучи распят близ Иерусалима, Он через два дня ожил, восстал из склепа и во плоти пришел к своим ученикам и говорил с ними, тогда как раны на его теле были еще свежи. И я, августа, близко знал человека, который видел все это своими глазами – и смерть Господа, и Его воскресение, и потом – долгое Его пребывание среди людей. И этому человеку я верю больше, чем самому себе… А прошлой ночью и я видел моего Господа и говорил с Ним. И знаешь, о чем мы говорили? О свободе. Не о страхе, не о предательстве, даже не о верности. О свободе! – Голос Кириона разрастается, он уже не сидит, согнувшись в полупоклоне, а, распрямившись и повернувшись к Сабине, смотрит ей в глаза. – И вот я удостоился от моего Господа великого права быть свободным – права, которое, впрочем, есть у каждого человека, но исполняется оно лишь при том условии, что поступки, и слова, и мысли человека, и даже его желания не отягощены злом. Такова истинная свобода, предуготованная для нас Господом… Я не считаю себя безгрешным, августа, о нет! Но вот Господь уверовал в мою совесть и дал мне право поступать по ее повелению… И это – великое счастье, госпожа. И, может быть, даже блаженство, ибо уже сейчас я чувствую в себе частицу Царства истины… Что же до твоих слов, августа… Я буду размышлять над ними столько, сколько у меня осталось до смертного часа на арене и даже после этого часа. Ибо это важные слова, сказанные тобой о моей вере не презрительно и не злобно. Это не слова, с ненавистью брошенные из толпы слепоглухих несчастных, не ведающих, что творят, и не знающих, куда идут, но слова, рожденные твоим искренним стремлением приблизиться к истине и найти утешение для твоего одинокого сердца…

В тот день, возвращаясь в преторию, Кирион побывал в своем опустевшем доме, извлек из тайника пергамент и написал на нем лишь семь кратких слов:

«Господь мой, милостив будь ко мне, грешному».

Это были последние слова, написанные им на свитке.

16 апреля. Великий четверг

Вероника

Переодеваю Марию. Потом, повернув на бок, мажу ей спину гелем от пролежней. Странное ощущение – раньше я не ухаживала за взрослыми. Мария кажется такой большой, тяжелой…

Тихо приговариваю, склонившись над ней:

– Тебе пора просыпаться. Ты нам нужна. Ты нужна Алеше. Он о тебе все время спрашивает. И ангел обещал ему, что ты скоро придешь. А ведь ангел зря не скажет… Так что, пожалуйста, ты уж постарайся. Открывай глаза…

– Глаза, – шепчет Мария.

Я замираю, прислушиваюсь. Но она молчит. Дышит редко – как и дышала. Неужели послышалось?.. Ох, я ведь совсем не спала сегодня. Да и вчера, считай, не спала. Голова гудит как трансформаторная будка… Переворачиваю Марию на спину.

– Ты слышишь меня? Пожалуйста, ответь… Алеша здесь, в соседней палате. Он спит, но, когда проснется, сразу спросит о тебе. Что мне ему сказать?

Она молчит, только над переносицей появляются морщинки и тут же исчезают.

– Ты ведь слышишь… Ты слышишь меня, правда? – Я глажу ей лоб кончиками пальцев. – Как ты жила? Я ничего о тебе не знаю. И ты обо мне – ничего. Все, о чем мы успели поговорить, – это боль. Но разве это справедливо? Разве это все, что нам осталось?..

Выхожу в коридор, иду к Алешиной палате посмотреть – не проснулся ли? Вижу, что ко мне спешит Дина, почти бежит.

– Ник, ты здесь? Надо поговорить.

Дина держит что-то в руке, но что – понять не могу.

– Что еще стряслось?

– Рита… – взволнованно говорит она.

– Что «Рита»? Что с ней?..

– Доигрались твои Ромео и Джульетта, так я и знала! Смотри! – Она подносит к моему лицу тест-полоску. В полумраке различаю на ней красные штрихи. – Ты видишь? Беременная! Ну и что с ней теперь делать?..

– Подожди, а она-то сама знает?

– Ох, да что они вообще знают, безмозглые!.. Я ей не сказала. Взяла мочу вроде как для обычного анализа. Да и надо ли говорить? – Дина вздыхает. – Все равно ведь…

– Ты хочешь сказать, все равно эта беременность – до первого приступа?

– Слушай, Ника… – В голосе Дины – непонятная смесь тревоги и радости. – Самое удивительное – приступы у нее прекратились. Уже пятый день пошел, представляешь?..

– Как? И ты молчишь?!

– Ничего я не молчу. Романыч знает. Он теперь на Ритку смотрит как на чудо, тихонько плюется через плечо, чтоб не сглазить. Уже гипотезу придумал про влияние пубертатного периода – типа, что СГД можно перерасти… А про беременность Романыч еще не знает. Я с тобой сначала хотела…

– Дина, да что Романыч! Надо Рите сказать. Обязательно!..

– Зачем?

– Затем, что это ее ребенок!

– Ой, какой там «ребенок»! – Дина с досадой машет рукой. – И что значит «ее»!..

– А то и значит, что у этой девочки никогда не было ничего своего, а теперь есть! Да не что-то, а новая жизнь! Как это можно не понять!..

– Эй, а чего ты на меня-то орешь? – Дина пятится, смотрит с обидой.

– Прости, это я нервная после тюряги. – Я делаю к ней шаг, хватаю за руки: – Дина, да ты представляешь, что происходит? Это не может быть простым совпадением!..

– И что? Даже если так. Всем девочкам с СГД теперь срочно беременеть?

– Ох, не знаю я, не знаю… Ну хочешь, я сама ей скажу?

– Да стой ты, сумасшедшая! Давай хоть подождем еще…

– Чего подождем? А если эта радость и есть ее лекарство, ее спасение? Пока – даже неосознанная радость, неузнанная. А приступы уже прекратились! А если она будет знать, если будет понимать – для чего и для кого ей жить!.. Динка, Господи, неужели до тебя и правда не доходит? Ведь там, в ней… Во всех них… Идет немыслимая, непонятная нам война генов, гормонов, каких-то непознанных энергий. Что мы знаем об этом? Да ничего! Генетики-академики сидят, щеки раздувают, крутят ДНК под микроскопами, лезут в гормональные миры, в нейронный космос. А понимают не больше, чем дикари, которые пялятся в небо и думают, что звезды – это дырки в черном котелке…

– Ох, Ника! Как же обидно! – Дина сокрушенно качает головой. – Кто-то должен быть с ней, с Риткой, оберегать, обследовать. А нас вот-вот вышвырнут отсюда и, может, вообще по тюрьмам растащат. А Ритку – обратно в детдом…

– А может быть, еще хуже, – подхватываю я. – Если узнают, что у нее стойкая ремиссия, представляешь, что будет? Спрячут в секретных лабораториях и замучают как подопытного кролика. Может, наша Ритка вообще не первая такая. Может, дети с ремиссиями уже где-то есть. И если так, то из них должны любыми средствами вытаскивать секрет выздоровления. Тот, кто поймет, как лечить СГД, автоматически станет императором Земли – это же ясно. И по крайней мере, превратится в Мидаса, купающегося в золоте.

– Да уж, – соглашается Дина, – чего хорошего ждать от этих мудасов!

– Мидас… – улыбаюсь я. – Это был такой царь, который издох от жадности…

У Риты теперь отдельная палата, и в ней только одна кровать. Лёнька формально живет в «казарме» – так окрестили палату на первом этаже, где обитают Слава и его друзья. Но как же можно помешать Лёньке просочиться в Ритину палату! Он притащил сюда матрас и сейчас спит на нем, с головой укрывшись одеялом. А Рита не спит. Лежит на спине, вытянув руки по швам, смотрит в потолок своими большими блестящими глазами…

Тихо вхожу в палату. Я все же настояла на том, чтобы немедленно сказать Рите. Дина осталась с Алешей, а я поднялась сюда, на второй этаж. В палате – полумрак, как и во всем хосписе. Рита видит меня, улыбается. Я прикладываю палец к губам и показываю глазами на Лёньку, шумно сопящего в уголке на матрасе.

Рита говорит громким шепотом:

– Ничего, он кэ… кэ… крепко спит. Утром у него был пэ… приступ… Зэ… здравствуй, Ника!..

– Привет, красотка…

Я подхожу и опускаюсь на колени у ее кровати – ни одного стула в палате нет. Рита поворачивается ко мне, наши лица совсем близко… Как ей сказать? В том же шутливом тоне: «Прикинь, красотка, ты залетела». Или как-нибудь торжественно, типа: «Дорогая Рита, поздравляю, ты беременна». Улыбаюсь, представляя, как нелепо прозвучит и то и другое… Рита тоже улыбается – чему-то своему.

– Ни… Ника… Хочешь, скажу тебе что-то?.. Наверно, у меня будет ре… ре… ребеночек.

Только теперь понимаю, как это невероятно – здесь, сейчас, из уст этой девочки… У нее «будет ребеночек»! Господи!..

– Да, я знаю…

– От… от… откуда? – удивляется она.

– Дина Маратовна сделала тест, он показал, что ты беременна.

– Аха… – шепчет она. – Я чувствую…

– Да как ты можешь чувствовать?..

– Не… не… не знаю. Что-то такое вэ… внутри. Но не в животе, а тут – вэ… вэ… в груди. Щекотно – как будто смеяться хочется, что ли… И сны всё… всё… всё время…

– Какие сны?

– Как я кормлю ребеночка своим мо… молоком… Сэ… слушай, а как же я буду его кормить, если у меня и си… си… сисек-то нету?

– Ничего, – тихо смеюсь я, а сама чувствую, как на глаза наворачиваются слезы. – Ничего. Это от размера не зависит.

– Аха, наверно… А во сне у меня такие здоровенные си… си… сиськи. И молоко прямо та… та… такими фонтанчиками. – Рита тоже смеется. – Сэ… слушай, а мне не нравится это слово – «бе… беременная».

– А какое тебе нравится?

– Не… не знаю. Какие-то все эти слова сэ… сэ… смешные. Особенно вот это – «в положении». В ка… ка… каком, блин, положении? – она шепотом хихикает.

– Слушай, Рит, а наш Ваня… Наш Иван Николаевич… Он знает двенадцать языков. И мы у него спросим – как это будет на разных языках. И ты выберешь для себя самое красивое слово…

– Дэ… дэ… двенадцать языков? – изумляется Рита. – Охренеть!..

На матрасе в углу начинает ворочаться и пыхтеть Лёнька, высовывает из-под одеяла лопоухую голову.

Рита снова хихикает, радостно шепчет:

– Во, папка наш пэ… проснулся…

Дверь в палату приоткрывается, и в щель просовывается нога в желтом сабо. Появляется Саша-Паша. Его руки заняты плоской кастрюлькой, накрытой полотенцем. Сверху лежат четыре ложки.

– А ну-ка, ребзя, к столу!.. Нету стола? Ну, значит, все к кастрюле!.. Ничка, давай! Быренько взяла ложки, сняла крышку… Лёнька, хватит дрыхнуть, царство небесное проспишь!..

Мы с Ритой садимся на кровать, и Саша-Паша водружает кастрюльку Рите на колени.

– Ай! Горячо! – вскрикивает она.

Саша-Паша хватает Ритину подушку, кладет мне на колени и ставит кастрюльку на нее.

– Вот нам и стол!

Из открытой кастрюльки идет душистый пар.

– Деликатесный супчик из размороженных овощей! – объявляет Саша-Паша. – Лёнька, где ты там?..

Ленька выползает из своего угла, садится перед нами на корточки, получает ложку из рук Саши-Паши.

Вдруг Саша-Паша делает несколько непонятных жестов, будто ловит что-то в воздухе:

– Чуфы-муфы, скорики-морики! Опа!..

Он запускает руку Рите за шиворот и достает оттуда круглую лепешку.

– Кэ… кэ… как это? – От удивления Ритины глаза становятся еще больше.

– Мэджик! – хохочет Саша-Паша, ломает лепешку на четыре куска и раздает всем.

Смотрю на свою ложку, стараясь понять, насколько она чистая. Саша-Паша замечает это, говорит оскорбленным тоном:

– Обижаешь, подруга! Все стерильно! У нас тут, если ты забыла, лечебное учреждение…

Суп вкусный. Все голодные. Молча черпаем из одной кастрюльки, ложки звякают о края и друг о друга.

– Как в походе… – подает голос Лёнька.

– Пэ… пэ… пэ… – начинает Рита.

– И тебе приятного!.. – перебивает Саша-Паша. – Ешь давай…

– Нет, не похоже это на кому. – Яков Романович снимает тонометр с руки Марии. – Показатели – как у спящего человека, а реакции – на коматозном уровне… М-да… Дина Маратовна, внутривенного питания, боюсь, не хватает. Надо вводить зонд. У нас должны быть концентраты для питательных смесей, проверьте… Эй, Сорванец, ты когда-нибудь видела коматозников? – обращается он ко мне.

– Видела, – говорю я. – И коматозников, и «овощей» после тяжелых инсультов… Мария на них не похожа.

– Вот то-то, не похожа, – кивает Костамо. – Тогда что с ней? Эх, нам бы сюда невролога толкового… А вообще, по-хорошему, надо перевести ее в ту клинику, где ее лечили.

– Как? – говорим мы одновременно с Диной.

– То есть отдать Марию им, и пусть с ней разбираются? – Я стараюсь поймать взгляд Костамо, но он отводит глаза. – Нетрудно представить, как они с ней разберутся. Для них она – предательница, перебежчица. А хуже этого в их представлении нет ничего!

– Да разве я не понимаю, – качает головой Костамо. – Но я смотрю на это как врач, и только так должен смотреть…

Мы с Диной переглядываемся. Никогда еще мы не слышали, чтобы наш грозный Романыч говорил таким неуверенным тоном.

– Если как врач вы беспокоитесь за ее жизнь, – говорю я, – то отдавать Марию как раз нельзя ни в коем случае. Они ее с радостью уморят, устранят как прямую угрозу…

– Но ты же понимаешь, мы все равно не сможем ее защитить, – Костамо поднимает на меня глаза.

– А это еще неизвестно… Если бы они хотели, давно бы уже ворвались сюда. Но вот топчутся в какой-то нерешительности. Ч… знает что там у них творится. Может, мы как раз время выигрываем…

На мясистом лице Костамо появляется скептическая гримаса.

– Ну да – «выигрываем»! Самодеятельностью тут занимаемся! Даже кислорода нет – вот срань-то! – Костамо срывается на свой обычный рык, но тут же остывает. – Так, Дина, добавьте еще актовегин внутривенно, если он у нас найдется… Ладно, теперь о хорошем. Что про Риту думаете?

Я отвожу глаза.

– Ничего не думаю. Просто радуюсь… Пока есть чему…

Не доложить главврачу о Ритиной беременности, вообще-то, должностное преступление. Но это уж пусть Дина сама скажет… Дина молчит, втянув голову в плечи. Давно заметила, что она цепенеет перед Яковом Романовичем, как и большинство наших.

Прежде чем Дина успевает на что-то решиться, Костамо смотрит на часы:

– Так, консилиум закончен…

Он идет к двери и едва не сталкивается со священником, входящим в палату.

– Как ваша рука, отец Глеб?

– Лучше, – рассеянно отвечает священник.

– Зайдите ко мне через час, я посмотрю, – басит Костамо уже из коридора…

– Вероника, вы не видели Ивана Николаевича? – встревоженно говорит священник. – Похоже, он до сих пор не вернулся. Почти три часа прошло…

– Как это?.. Я думала, он у вас. Или за уборку опять принялся…

– Нет. Я весь хоспис обошел, его нигде нет.

– О Господи!.. Слушайте, а если он не может ключ из-под двери вытащить? Там щель такая узкая!.. Отец Глеб, я побегу в подвал…

– Давайте и я с вами, – говорит священник.

Я мотаю головой:

– Не надо. Одна я быстрей…

Свеча в моей руке то и дело гаснет – от быстрой ходьбы и от сквозняка. В конце концов мне надоедает зажигать ее. Иду в темноте, время от времени чиркаю зажигалкой, чтобы не пропустить повороты…

Ванечка, что же с тобой случилось?..

До узкого коридора, ведущего к выходу, остается совсем немного, когда я слышу впереди голоса… Голоса?! Быстро отхожу назад, прячусь в дверной нише.

– Идите за мной. Сейчас станет просторнее…

Это Ванин голос – хотя и искаженный эхом, но точно Ванин.

– Ох ты ё! Башкой саданулся…

А это – чей голос?..

В галерее появляется свет явно не от свечи – кто-то приближается с фонариком, да, похоже, не с одним.

– Ни фига себе! Да тут город подземный!

Это женский голос… Ванечка, кого же ты к нам ведешь?..

– Вау! – Женский голос звенит от восторга. – Кир, а ты можешь это снять?

– А чё, давай! Тут круто!..

Жах! Подземелье озаряется ослепительным светом.

Выглядываю из своей ниши и вижу в начале галереи три фигуры. Одна – щуплая, Ванина. Другая – женская, в короткой меховой куртке. Третья – с белым солнцем на голове. Прищурившись, различаю, что солнце – ярчайшая лампа на видеокамере в руках какого-то парня.

– Давай подводку прямо тут сделаю, – возбужденно говорит женщина.

– Да ладно, уймись ты, – отзывается парень. – Сначала хоть разберемся, что к чему…

– Ваня!.. – Я выхожу из ниши и тут же слепну, потому что солнечный прожектор поворачивается на меня. – Пожалуйста, погасите! – Я заслоняюсь ладонью.

– Ника! – Ваня бежит ко мне, хватает за руку.

Белое солнце гаснет. В руках у пришельцев светятся телефонные фонарики.

– Ника, это журналисты. – Ваня возбужденно сверкает очками.

– Какие журналисты, Ваня?..

– Мы с телеканала «Ветер», – подает голос женщина.

– Ника, тут целая история, просто триллер, – начинает тараторить Ваня. – Надо всех предупредить: сегодня нас будут штурмовать!..

В кабинете Якова Романовича я, Дина, Слава, отец Глеб и Ваня. И еще Лёнька, который приплелся следом за Славой, и его почему-то не прогнали.

Ваня кипит от нетерпения и начинает свой «триллер» убойной фразой: «Я пошел за яйцами». Скоро выясняется, что речь идет о шоколадных яйцах, которыми он решил порадовать детей, и – вот же они, яйца, в пакете!.. Потом Ваня сбивается на какую-то вонь в кондитерском отделе, так что Якову Романовичу приходится прервать его:

– Иван, пожалуйста, ближе к делу.

Наконец выясняется, что в магазине Ваня напоролся на полицейского майора из нашего оцепления, и тот Ваню опознал, а Ваня думал, что его, наверно, будут пытать, чтобы выведать, где тайный ход. Но майор позволил Ване купить яйца и даже добавил сколько-то денег, потому что у Вани не хватило. А потом они вышли на улицу, и майор долго стоял перед Ваней и дышал ему в лицо, а потом вдруг сообщил, что на сегодня назначена операция по «зачистке хосписа». Да, именно так майор и сказал, и Ваня хорошо запомнил эту дикую формулировку. Штурм начнется ночью, и самое подлое, что в атаку пойдут не полицейские и не нацгвардейцы, а боевики из православных дружин. Впрочем, командовать ими будут переодетые спецназовцы. Зачем так придумано, майор не знает. Но, наверно, затем, чтобы «зачистка» выглядела как народное волеизъявление, а не как полицейская операция. В то же время нацгвардейцы будут отгонять от хосписа журналистов и зевак. А полицейские – принимать и сажать в автозаки тех, кого выволокут из хосписа дружинники. А в автозаках задержанных будут ждать опергруппы. И всех мужчин отправят в полицию, а женщин и детей отвезут на несколько кварталов, пересадят на скорые и доставят домой. Короче, задуман такой конвейер, в котором на каждого из нас придется по несколько силовиков, и миновать этот конвейер не удастся никому… А потом майор добавил: все это он рассказал с одной целью – чтобы мы наконец одумались и ушли добровольно. Дескать, сегодня – последний шанс…

После Ваниного рассказа все долго молчат, слышится только сопение перебитого Славиного носа. Молчание нарушает сидящий в углу Лёнька, про которого все забыли:

– Пап, да они нас на пушку берут, чтобы мы зассали и слиняли…

Слава молча сгребает Лёньку в охапку и выталкивает из кабинета, не обращая внимания на его протесты. Потом возвращается к письменному столу, вокруг которого мы все стоим.

– А этот майор ничего не говорил про спецсредства? – спрашивает он Ваню.

– Спецсредства? – не понимает Ваня.

– Ну да. Про газ, например.

– Нет, не говорил вроде бы…

– Вы о чем? Какой газ? Как это возможно? – рокочет Яков Романович.

– Все возможно, – угрюмо говорит Слава. – Пустят газ, а потом скажут, что мы сами себя отравили вместе с детьми. Например, придумают, что тут была какая-то секта изуверская…

– Что вы собираетесь делать? – отец Глеб в упор смотрит на Славу. – Наверняка вы заранее решили, как будете действовать, если дойдет до штурма… У вас есть оружие?..

Слава молча сопит, потом поднимает взгляд на священника:

– Да какое оружие, о чем вы? Устроить перестрелку? Тут же дети!..

– Вот именно, дети! – сурово говорит Костамо. – Так что никаких провокаций с нашей стороны!..

– Думали мы про этот штурм, – продолжает Слава. – Тут тактика возможна только одна – чтобы они как можно дольше возились. Тогда больше шансов, что это позорище заснять успеют…

– Ваня, – говорю я. – Как раз твои журналисты пригодятся! Ты, вообще, где их подцепил?

– Шел сюда, а они по ельнику рыскали, искали, как к хоспису подобраться. Ну разговорились, и я… А что, разве не правильно? – Ваня запальчиво вскидывает голову. – Они с независимого канала. Кто-то же должен показать правду…

– А если эти журналисты – троянский конь? – говорит отец Глеб.

– Ага, есть такое подозрение, – кивает Слава. – Поэтому я приказал взять их под наблюдение. Сейчас они слоняются по хоспису, родителей расспрашивают. А как во время штурма себя поведут?.. Ничего, будем следить…

– Тьфу, срань, до чего дошло! – рычит Костамо. – Осада, лазутчики, ряженые штурмовики, спецсредства… Бред собачий!..

– Знаете что… – отец Глеб обводит всех взглядом. – Чтобы эти штурмовики подольше возились, самое правильное будет нам в храм отступить. Всем вместе. Туда прорваться ох как непросто! Две кованые двери – одна из коридора в притвор, другая – в храм из притвора. Обе – на громадных засовах. Их и тараном не возьмешь…

– Да, – кивает Слава. – Честно говоря, мы раньше вас об этом подумали. Даже на крышу забирались, чтобы окна в церковном шатре проверить. Там узко, человеку не пролезть, так что сверху они до нас не доберутся. Но через двери рано или поздно войдут – навесы срежут, и всё… Зато увидят нас в церкви всех вместе – это хорошо. Поймут, что мы не дергаемся, и будет меньше агрессии… Я надеюсь, – хмуро прибавляет он.

– С другой стороны, – едва слышно говорит Ваня, – если они захотят газовую камеру устроить, то лучшего места, чем храм, не придумать…

– Нет! – вырывается у меня. – Нет! Они не посмеют. Кто бы они там ни были, они – люди… И этот Ванин майор вонючий – он нас предупреждает тоже ведь по-человечески…

В кабинете повисает молчание. Все поворачиваются к Якову Романовичу – последнее слово должно быть за ним.

– Да, – негромко гудит Костамо. – Надо перебираться в церковь. Неходячих перенесем на койках. Дина, продумайте, что нам может понадобиться. А вдруг мы там еще сутки просидим…

– Детей нужно как-то подготовить, – говорит Дина, – чтобы не пугать заранее. Маленьким можно сказать, что это такая игра, вроде пряток. А большим… Не знаю… Пообещать, что мы их защитим, что бы ни случилось…

– Да-да, – кивает Костамо. – Пусть родители с ними поговорят. Но прежде надо предупредить самих родителей. Отец Глеб, возьмите это на себя. Опишите честно всю ситуацию. И про подземный ход тоже расскажите. Если кто-то захочет уйти – их право. Остальным растолкуйте, что в церкви все-таки безопаснее… Да и святым, которые в вашем храме, дело найдется – будет кого защищать…

Смотрю на Костамо, пытаюсь уловить иронию в его словах. Но он глядит на священника прямо и сурово, будто готов через него отдать приказ всем святым…

Алеша стоит у кровати Марии… Так, еще раз: Алеша стоит у кровати Марии! Как это может быть? Алеша не встает уже три месяца. Его мышцы, измученные судорогами, не слушаются, суставы скованы контрактурами. Каким образом он пришел сюда, одолев двадцать метров коридора?.. Но он – здесь. Стоит и со страхом смотрит на Марию. На нем – длинная рубашка, босые ноги переминаются на холодном полу, руки вцепились в боковое ограждение кровати.

Быстро подхожу к нему, обнимаю за плечи.

– Ника! Почему мама не двигается?

Хочу взять его на руки, но он так крепко держится за кровать, что придется отрывать его силой.

– Ника! Что с мамой? Она умерла? – Его голос дрожит.

– Нет! Что ты! Мама просто спит, она устала… Пойдем, Алеша, пойдем в твою палату. Пусть мама отдохнет.

– Ника, я хочу здесь! – отчаянно кричит он.

Нет, нельзя его сейчас тащить отсюда! Да и зачем? Он уже увидел Марию. А скоро мы все соберемся в церкви, и там они все равно будут вместе… Что же делать?..

– Ладно, ладно, мой хороший. Ты останешься здесь. Сейчас я привезу твою кровать… Давай-ка сядь пока на табурет…

– Нет! Я хочу так!..

Вижу, что Алеша едва держится на ногах. Подвигаю табурет поближе к нему:

– Вот. Сядешь, когда захочешь. Я сейчас…

Эх, надо бы кого-то позвать. Надо сказать Костамо. Но сейчас главное – уложить Алешу.

Бегу в его палату. Снимаю тормоза с колес кровати, качу кровать к двери. Нужно открыть вторую створку, иначе кровать не пройдет. Тянусь к верхнему шпингалету. Ох, какой же тугой! Добрую минуту борюсь с проклятым шпингалетом, еще чуть-чуть – и пальцы сломаю!.. Наконец поддается. Выкатываю кровать в коридор и, уже подойдя к палате Марии, вдруг вижу: сквозь щели вокруг ее двери пробивается яркий свет. Откуда он? Кто-то раздвинул шторы в палате? Нет, этот свет даже ярче дневного!.. Бросаю Алешину кровать, распахиваю дверь. Вижу, что сияние, заливающее палату, исходит от софита. Его держит, подняв над головой, девица-репортерша. А парень с камерой склонился над Марией и тычет ей объективом чуть ли не в лицо. Алеша все так же стоит, вцепившись в кровать, испуганно смотрит на пылающий софит.

– Эй! А ну выключайте всё! – ору я.

И не думают. Поворачивают камеру и свет на меня. Слышу голос девицы:

– Это Мария Казанцева? Что с ней? Вы врач? Что можете сказать о ее состоянии? Кто этот мальчик?..

– Выключайте, я сказала! Никаких вопросов! – Я начинаю беситься. – Выключайте немедленно!..

16 апреля. Великий четверг

Мария

Я научилась спать во сне – уже не помню когда… Помню только, как я устала от бесконечных голосов, голосов, голосов, от разговоров, разговоров – то ближе, то дальше, без всякой возможности ответить, окликнуть, спросить… И вот однажды я уснула, и мне стало сниться, что я хочу спать. Но не было ни кровати, ни стула, ни даже просто пола или земли, на которые можно было лечь. И самое мучительное, что не было моего тела, которое могло бы лечь и закрыть глаза и спать, спать… Потом мне показалось, что я все-таки как-то засыпаю, и в новом сне повторилась та же мука. И так я проваливалась из сна в сон, прорывая эти сонные слои, как бумагу, и не находя опоры… Но вот в какой-то момент мое падение остановил Алешин голос, который отчаянно звал меня – звал из какого-то другого сна и кричал, что я умерла. И нужно было прервать этот кошмар! Но как мне было проснуться, если я даже не помнила – где я, в каком сне?..

А потом появилось солнце – вышло из-за облаков и стало припекать. И я сразу вспомнила, что мы с Алешей на пляже в Дагомысе и надо скорее просыпаться, надеть на Алешу футболку и перебираться под тент, потому что у Алеши такая белая тонкая кожа, он мгновенно сгорает до волдырей, а это очень опасно, ведь в его коже почти нет меланина… А между тем происходило что-то тревожное, потому что вокруг злобно кричали, и кто-то назвал мое имя, а потом спросил:

– Кто этот мальчик?

И мой голос, который я никак не могла отыскать, вдруг нашелся где-то внутри меня и поднялся оттуда, из сонной глубины:

– Это мой сын!..

Я еще хотела добавить, что все в порядке, сейчас я позабочусь о нем и уведу его в тень. И вслед за проснувшимся голосом вернулось ощущение сомкнутых век, и я вспомнила простую вещь, которая раньше не приходила мне в голову: проснуться – значит открыть глаза. И через мгновение я увидела, что на пляже творится что-то странное: суетятся и ссорятся незнакомые люди, и какая-то женщина подбегает ко мне и кричит:

– Мария, Мария!..

И Алька, стоящий рядом, тоже кричит:

– Мама, мама!..

И опять из облаков вылетает солнце и ослепляет меня. Но заслониться от него почему-то не получается – рука болтается неизвестно где, дергается, не слушается… А потом начинается вообще бог знает что: появляются еще люди, и отталкивают от меня солнце, и тащат его прочь, и тонкий, истеричный голос, удаляясь, визжит:

– Мария! Два слова для канала «Ветер»! Только скажите, что с вами! Вы больны? Вас отравили? С вами сводят счеты?..

– Мама, мама, просыпайся! Почему ты не просыпаешься?..

– Сейчас, Алька… Я просто… Просто заблудилась в снах…

– Мария, ты узнаешь меня? Я – Ника…

– Ника?.. Пожалуйста, помоги мне сесть… Со мной что-то случилось, трудно двигаться… Алька, почему ты в чужой рубашке?..

16 апреля. Великий четверг

Вероника

– Ты должна убедить ее!.. – Яков Романович напирает на меня своим барабанным животом. Ей нельзя тут оставаться! Ведь есть же этот ч…ов подземный ход! Мы можем вывести ее вместе с Алешей…

В коридоре возле палаты Марии я, Дина, отец Глеб и Костамо.

– И что? – говорю я. – И куда они пойдут? Тем более что никто из них не ходит. Где им спрятаться?..

– Да хоть у меня дома, – гудит Костамо.

– Или у меня, – говорит священник. – Мой дом – в двух кварталах отсюда.

– Вот! – Яков Романович рубит воздух ладонью. – Ты же видишь, она еще не в себе. А времени нет. За нами придут уже сегодня. И за ней – в первую очередь. Ты сама говорила: нельзя ей попадать к ним в лапы! Вот и растолкуй ей, верни ее к реальности! Сына отберут, а саму упрячут куда-нибудь… Да она лучше нас должна знать, что они с ней сделают.

– Думаете, она не понимала, чем рискует, когда шла сюда?

– Ника, тогда было одно, а теперь другое, – встревает Дина. – Тогда нас никто штурмовать не собирался.

– Я согласен, – говорит отец Глеб. – Все идет по худшему сценарию. Ясно, что нам всем несдобровать. Но Мария – в гораздо большей опасности!

Какое-то время я молчу… Наверное, они правы. Если Мария не может сама оценить ситуацию, надо ей помочь. И дать выбор – ей и Алеше…

Полчаса назад, когда она очнулась, я стала говорить с ней, старалась напомнить, где она, и как здесь оказалась, и что вообще происходит. В ответ она неуверенно кивала, но, кажется, так и не смогла прийти в себя. Для нее было важно одно – все ли в порядке с сыном. И когда она увидела Алешу и поняла, что их кровати будут рядом, сразу успокоилась, заулыбалась – благодарно и беспомощно.

Потом попросила посадить ее в кровати, пустым взглядом смотрела на меня, на Дину, на Костамо и совсем не была похожа на себя прежнюю – какой она появилась в хосписе, и уж тем более на ту, которая мелькала в теленовостях. То и дело она смущенно оглядывала себя – кажется, стеснялась больничной рубахи, в которую мы с Диной ее обрядили. А что нам было делать? Костюмчик от Диора не очень-то подходил для лежания в коме!.. В конце концов, Мария попросила укрыть ее до шеи и все пыталась натянуть одеяло еще выше, но руки не слушались, и край одеяла выскальзывал из пальцев… Я смотрела на нее чуть не плача. Меня душили жалость и гнев. Как ужасно, что я не могла быть рядом и помочь ей справиться с Алешиной болью… И теперь я со страхом думаю – что может ждать ее в таком состоянии!.. Ее и Алешу…

– Позвольте мне поговорить с ней. – Священник смотрит в сторону, словно извиняется за то, что оттесняет меня от Марии. – А Ника отвлечет Алешу. Лучше ему пока не знать, насколько все опасно…

Алешу не придется отвлекать – он уснул. Его кровать стоит рядом с кроватью Марии. Даже во сне Алеша не отпускает ее руку. Мария все так же полусидит, опираясь на подушки, с нежностью смотрит на Алешу. Потом поднимает глаза на меня и на отца Глеба. В волнении пытаюсь понять – насколько осмыслен ее взгляд.

Священник садится на табурет.

– Мария Акимовна, – робко начинает он. – Вы меня помните? Я Глеб. Служу… Точнее – служил в здешней церкви.

Мария смотрит на него все с тем же непонятным выражением.

– Да, я помню, – неуверенно говорит она. – Кажется, вы помогли мне найти Альку, я не знала, где он…

Мы со священником озадаченно переглядываемся – насколько разумным можно считать такой ответ?

Подхожу ближе, сажусь на кровать в ногах Марии.

– Мария, ты помнишь – мы в хосписе. Здесь – больные дети, такие же, как твой Алька. Теперь нас хотят выгнать отсюда, и дети останутся без помощи…

– Я не хотела этого, – с горечью говорит Мария.

– Конечно, не хотела. Ты делала все, чтобы этого не случилось…

С досадой ловлю себя на том, что увещеваю Марию как полоумную.

– Двадцатого марта, – вдруг говорит она.

– Что – двадцатого марта? – не понимает отец Глеб.

– Все могло решиться двадцатого марта… Мое выступление… Они все отменили. Стали обсуждать кризис, еще что-то… – Мария смотрит в сторону, напряженно морщит лоб. – Самое обидное… Вся эта бюрократия – просто бутафория. Никакой возможности что-то решить, изменить… И осталось единственное, что я еще могу, – быть просто матерью, которая защищает сына… Просто голыми руками…

Мария печально смотрит на нас. И эта печаль явно осмысленная.

– Мария Акимовна, – осторожно говорит священник. – Последние дни вы были… – Он тактично подбирает слова. – Последние дни вы не имели возможности следить за тем, что происходит. Наше положение ухудшилось. Хоспис – в полицейской блокаде. В прессе про нас лгут, что мы бандиты, экстремисты, взявшие детей в заложники. Значит, церемониться с нами не станут. Сегодня ночью полиция, возможно, ворвется сюда. Арестует тех, кого считает зачинщиками. Как поступят с детьми – вообще непонятно. Видимо, как-то развезут по домам, не бросят же на улице…

– А телефоны? – задумчиво говорит Мария, заставляя нас снова напрячься.

– Что – телефоны? – переспрашивает священник.

– Телефоны все еще не работают? – Голос у Марии слабый, почти шепчущий.

– Нет, – говорю я. – Всё заблокировали. Даже электричество отрубили.

– Мария Акимовна, вы ведь понимаете, насколько вам опасно оставаться здесь? – Отец Глеб наконец решается перейти к сути дела: – Понимаете, чем это чревато для вас и для Алеши?..

Мария смотрит на него, словно ждет продолжения.

– И что же делать? – наконец спрашивает она. – Вы же сказали, что хоспис в блокаде…

– Мы сможем вывести вас, – говорит отец Глеб. – Есть подземная галерея. Полиция о ней не знает. Она ведет за пределы оцепления.

– Подземный ход? – переспрашивает Мария.

– Да, верно, – кивает священник.

– Посмотрите на меня и на Алешу, – качает головой Мария. – Какие из нас беглецы?

– Да-да, я понимаю. Но все можно устроить. – Отец Глеб начинает говорить более энергично: – Среди родителей есть мужчины, они помогут. Я снимаю квартиру недалеко отсюда. Первое время можете оставаться там. Свяжетесь оттуда с вашими друзьями, с теми, кто сможет позаботиться о вас…

– Погодите, – перебивает его Мария. – Сколько здесь семей?

– Девятнадцать, – говорю я. – Нет… Сегодня уже восемнадцать…

– Это вместе со мной и с Алешей? – спрашивает Мария.

– Да.

– И все – в опасности? – Мария внимательно смотрит на священника.

– Это верно, – говорит он. – Но ведь вы… Ведь у вас – особый случай…

– Какой особый случай? О чем вы? – тихо спрашивает Мария.

– Вас наверняка задержат, арестуют, разлучат с Алешей…

– Да, скорее всего, так и будет. Но разве здесь не найдется никого, кто бы о нем позаботился?

– Дина, – говорю я. – Дина Маратовна сможет позаботиться об Алеше. Не думаю, что они загребут всех женщин. Просто потому, что не захотят сами с детьми возиться. А про Дину они, скорее всего, не знают – мамаша она или сотрудница хосписа.

– Ну а ты? – смотрит на меня Мария.

– Меня-то уж точно загребут, – вздыхаю я. – Еще и в очередь за мной встанут.

– Но Алеша… – с отчаянием говорит священник. – Что с ним будет, когда вас станут разлучать?..

Какое-то время Мария молчит, смотрит в сторону.

– Знаете, – наконец говорит она. – Меня удивило, какой он стал взрослый за эти полгода… Я объясню ему. Думаю, он поймет…

Мария говорит медленно, словно с трудом вспоминает слова. Опять долго молчит, потом поднимает глаза на отца Глеба:

– Представьте: эти мужчины выносят меня и Алешу, потому что у нас «особый случай»… А потом возвращаются сюда, к своим детям… Разве так можно?..

Священник смущенно качает головой:

– Ох, Мария Акимовна, ваши слова… ваши доводы… Уж извините за прямоту, но они неожиданны для человека из правительства…

– Правительство тут ни при чем, – с печальной улыбкой говорит Мария. – Просто я наконец-то как следует выспалась…

17 апреля. Страстная пятница

Иеромонах Глеб

Стою в алтаре лицом к престолу, спиной к открытым Царским вратам. Слушаю, что происходит в храме. Звуки, наполняющие храм, новы и необычны: гул голосов, и в нем – всхлипывания, стоны, сонное бормотание. За моей спиной – спящие дети, получившие обычные вечерние дозы лекарств, их папы и мамы, врачи и сестры, и Вероника, и Яков Романович, и Мария с Алешей, и Иван Николаевич, и ксендз Марек… По храму плывут волны теплого воздуха от горящих свечей и самодельных масляных светильников…

Сегодня был день чудес. Алеша встал на ноги – впервые за три месяца. Мария пришла в себя. Вероника рассказала о невероятных вещах, происходящих с Ритой… А разве не чудом поместились в храме восемнадцать коек? И еще осталось место для нескольких матрасов возле распятия – чтобы мог отдохнуть кто-то из родителей, врачей и сестер.

Четыре койки поставили в алтаре – для самых тяжелых детей, которых перенесли из терминального отделения. Перед этим мы с Иваном Николаевичем укутали алтарную утварь в ризы и фелони, покрыли престол и жертвенник чистыми простынями. Мне показалось, Иван Николаевич делал это с робостью и благоговением. Потом он признался, что последний раз входил в алтарь в детстве, когда прислуживал отцу в их храме. «И когда мама еще была жива», – добавил он… Как жаль, что я почти ничего о нем не знаю!..

На правом клиросе белой ширмой отгородили уголок для Алеши и Марии, поставили там Алешину койку. Мария попросила, чтобы ее посадили в инвалидное кресло, сказала, что лежать больше не в силах. С каждым часом она двигается все увереннее, даже пытается сама крутить колеса кресла. Но говорит пока медленно, спотыкается на длинных словах. Репортерам настрого, под страхом выдворения из хосписа, запретили приставать к ней с расспросами. Сейчас репортеры вместе со Славой и его бойцами дежурят в большом коридоре – хотят заснять начало штурма и только потом отступить в храм.

Яков Романович отнесся к «великому переселению» со всей директорской серьезностью. Полдня по его приказу к храму везли и везли каталки, нагруженные препаратами и расходниками, пеленками и подгузниками, флягами с водой и коробками с едой. Моя ризница превратилась в провизорскую и продуктовый склад. В притворе организовали то, что главврач с неожиданной для него деликатностью назвал «гигиенической зоной», – пространство, разгороженное ширмами.

Там же, в притворе, устроили место для Бублика. Алеша удивился, что щенка нельзя пустить в храм, и я, честно говоря, не смог объяснить ему причину этого собачьего запрета, но все же настоял на его соблюдении, и беднягу Бублика даже привязали от греха рядом с его подстилкой, чтоб ненароком не прошмыгнул в храм. Он, впрочем, особо не возмущался, подкупленный щедрой порцией тушенки…

Переселение продолжалось до позднего вечера, но прошло на удивление несуетно. Потому что все – даже дети – были необычно сосредоточенны и молчаливы, погружаясь в тревожное ожидание.

…Гул голосов за моей спиной стихает, и наступает тишина. Догадываюсь о ее причине: через открытые Царские врата люди видят меня, неподвижно стоящего в алтаре, и думают, что я молюсь. А тут еще ксендз подходит и встает рядом. Через минуту тишина в храме кажется почти благоговейной. Даже спящие дети перестают бормотать и постанывать, и – еще одно чудо – ни у кого этой ночью нет приступа.

Я по-прежнему не произнес ни одной молитвы – ни шепотом, ни про себя. Оглядываюсь. Все пространство храма занимают койки, а между ними – штативы с капельницами и подсвечники с горящими свечами… И люди, стоящие в молчании, смотрящие на меня, каждый – из глубины своего несчастья. Вижу немой вопрос в их глазах: где мы оказались? Чем станет для нас этот храм? Тупиком? Ловушкой? Местом, где наша безысходная жизнь станет еще безысходнее?.. Выхожу на амвон. Марек выходит за мной, встает чуть позади. Я благодарен ему за желание поддержать меня. Но сейчас он лишь один из моей паствы и так же, как все, ждет от меня ободряющих слов… Ни к какой проповеди я, конечно, не готовился. Что сказать этим людям? Что покажется им утешительным сейчас? Почему именно храм стал их последним рубежом? Только потому, что здесь – самые толстые двери?.. Меня вдруг охватывает то самое чувство, какое я уже не раз испытывал здесь, – то же дыхание иной реальности. На мгновение перестаю понимать, в каком времени все происходит. Ведь все это уже было – и сто, и тысячу, и много тысяч лет назад – люди, нашедшие в храме последнее убежище, их надежда и отчаяние, которые стали здесь неразделимыми…

– Господь – свет мой и спасение мое, кого убоюсь? Господь – защитник жизни моей, кого устрашусь? Когда приблизятся ко мне враги мои, чтоб растерзать плоть мою, сами преткнутся и падут. И если восстанет на меня полк, не убоится сердце мое. И если пойдут на меня войной, и тогда не лишусь надежды. Ибо Господь в день бедствий моих укрыл меня в обители Своей, сохранил меня в скинии Своей, на скалу недосягаемую возвысил меня. Услышь, Господи, голос мой, которым я воззвал к Тебе, и наставь на стези правды, и да укрепится сердце мое…

Слова древнего псалма сами собой всплывают в памяти. Я произношу их вполголоса, но надеюсь, что все слышат их и кто-то, может быть, даже услышит… Мой взгляд приковывают глаза, словно два зеркальца наполненные отблесками свечных огоньков, – Ритины глаза, единственные, в которых нет тревоги и смятения. Рита сидит на матрасе под распятием, а рядом, вытянувшись длинной ящерицей и положив голову ей на колени, спит Лёнька. Рита не слушает меня и, кажется, даже не видит, она – где-то далеко, в каком-то счастливом месте. Но получается, именно ей уже вошли в сердце слова: кого убоюсь, если сам Господь – защитник мой?..

Дина Маратовна замерла в углу алтаря, сгорбившись, низко опустив голову, двумя руками опираясь о жертвенник. Подхожу к ней:

– Дина Маратовна, что случилось? Вам плохо?

Поворачивает ко мне лицо – всё в слезах.

– Что вы, Дина Маратовна?..

– Сама не знаю, отец Глеб. – Она тянет к лицу воротник, промокает им глаза. – Но раз уж вы подошли, хочу извиниться перед вами.

– Да ну, – отмахиваюсь я, – в чем вы можете быть виноваты!

– А вот могу… Думала про вас нехорошо. Да и говорила тоже… – Она порывисто вздыхает: – Когда вы появились тут, у нас, смотрела на вас и бубнила себе под нос: ну вот, попы и сюда залезли. Боялась, вы начнете наших папаш и мамаш обирать, последние копейки у них выманивать на всякие там молебны…

– Дина Маратовна, ну что вы!.. Я к таким подозрениям привык. И к тому же вижу, что теперь вы ко мне совсем не так относитесь…

– Это да, – кивает она. – Теперь по-другому… Помните, Ритке было плохо, а вы предложили кровь для нее сдать. Вот тогда я в первый раз насчет вас устыдилась… А сейчас вспомнила одного мальчишку – не нашего, я тогда еще в больнице скорой помощи работала. Я как про того мальчишку вспомню, так реву…

– И что за мальчишка такой трогательный? – спрашиваю я.

– Да такой уж… На Алешу нашего, кстати, похож… К нам его сестру привезли. Машина ее сбила. По пути в больницу много крови потеряла. Везли-то не на скорой, а тот, что сбил, он и привез с перепугу. Посмотрели – группа крови редкая, у нас такой не было. В банке заказывать – часа на два история. А тут отец ее приехал, и с ним ее младший братишка – тот самый мальчик. Лет семь ему было или восемь. В общем – как Алеше. Стали у них кровь смотреть. У отца – не та. А у мальчишки – та самая… А я тогда еще глупая была, резкая, с детьми не работала. Я – к этому мальчишке: «Хочешь сестру спасти? Надо кровь сдать». Вижу – глазами захлопал, губы задрожали. Но буквально через секунду – кивнул. Я ему: «Ну молодец, герой!» Быстро все оформили, папаша, где надо, расписался. Мальчишка смотрел на всю эту бюрократию – бледный, испуганный, но не плакал. Я его – в охапку и в операционную. Положили за ширмочку, начали прямое. Он, смотрю, крепится, хотя глаза – вот такенные от страха. Я с ним, разумеется, была, следила. Но и отбегала, конечно, – дежурство выдалось кошмарное. И как-то уже под конец забежала к нему. Лежит все такой же бледный, слезки катятся. Я ему: «Ну что ты, что ты…» Закончили. Говорю ему: «Вот и всё. Но ты теперь полежи, сразу нельзя вставать». А он смотрит как-то странно… – Дина Маратовна опять начинает всхлипывать. – Смотрит как-то странно и говорит: «А разве я не умру?..» Вот… Думал, наверно, что всю кровь из него выкачают… Но раз надо – так надо… А я-то, дура, толком не объяснила… Ребенок такое пережил…

Обнимаю Дину Маратовну. Она всхлипывает мне в плечо. Думаю о том, что на моем подряснике уже есть слезы и Марии, и Вероники, а теперь вот – и Динины. Просто коллекция… А вот платка носового у меня сегодня нет…

– Ну а девочка? – спрашиваю. – Девочку спасли?

– Спасли, – отрывается от меня Дина Маратовна. – Кровь еще подвезли из банка. Две операции. Но в итоге спасли, слава Богу…

В большом коридоре, куда я решаю выглянуть, пусто, темно. Только в стороне главной лестницы виднеется слабый свет и слышны негромкие голоса – это Слава и другие дозорные все еще не оставили свой пост. А кто-то дежурит и на втором этаже, у окон, чтобы не пропустить начало штурма.

В другом конце коридора слышу непонятное железное звяканье. Уже хочу поднять тревогу, но через мгновение различаю фигуру со свечой в одной руке и ведром в другой. Догадываюсь, что это Иван Николаевич. Окликаю его из темноты. Он останавливается, поднимает повыше свечу, подслеповато смотрит через очки:

– Отец Глеб, вы, что ли?.. А я вот решил водой запастись, пока есть доступ к душевой.

– Вы бы не рисковали, Иван Николаевич, – говорю я. – Эти могут ворваться в любой момент, и вы не успеете вернуться в храм…

– Ничего… – Голос Ивана Николаевича звучит бодро, и я не могу понять: ему и правда не страшно или это бравада? – Ничего, – продолжает он, – спрячусь где-нибудь, а если найдут, скажу, что никаких повстанцев не знаю и вообще оказался тут случайно.

– То есть отречетесь от нас? – Я стараюсь поддержать его бравурный тон.

– Ну и что? – отвечает он так же бойко. – Даже апостол Петр отрекся от Христа, страшась ареста…

– Иван Николаевич… – с укором говорю я.

– Знаю-знаю, отец Глеб, вы не любите, когда вот так, всуе, поминают Христа… Хотя сегодня ведь та самая ночь – ночь, когда Иисуса схватили и потащили в тюрьму. Не думаете, что это символично для нас?

– Нет, – коротко отвечаю я.

Иван Николаевич ставит ведро на пол и пристально смотрит мне в лицо. Кажется, смотрит даже с вызовом. Впрочем, огонек свечи, отражающийся в очках, мешает понять выражение его глаз.

– Справедливости ради, – говорит он, – апостол Петр в ту же ночь бросился с мечом на стражников, которые пришли арестовать Иисуса. А Иисус запретил ему, велел отступить. И что? Разве покорно сдаться на милость негодяев правильнее, чем драться за тех, кто тебе дорог?

– Я так понимаю, Иван Николаевич, вы хотите продолжить тот наш неоконченный разговор о сопротивлении злу?

– А что, – говорит он, – по-моему, сейчас, когда зло стоит прямо за дверью, – самое время.

– Но под этой темой не смогли подвести черту величайшие умы, а вы хотите вот так, стоя в темном коридоре…

– И все же, – Иван Николаевич наседает на меня с несвойственной ему настойчивостью, – пусть никакой черты мы не подведем, но вы сами сказали, что у вас есть ответ, ну или хотя бы некие соображения. Именно сейчас мне ужасно хочется их услышать!.. Ну так что – мы совсем не должны сопротивляться? Пусть все будет по-ихнему? Извините за просторечие…

– Иван Николаевич, – говорю я. – Мне нравится ваш боевой настрой… Ну что ж, ладно… Вот слова, которые могут стать началом ответа: тьму нельзя прогнать тьмой – только светом. Отвечая злом на зло, умножаешь зло. Это – как физический закон. Его не отменить.

– Что же делать? – запальчиво говорит Иван Николаевич. – Подчиниться этому закону, да и все? А если все-таки найти силу в добре – какую-то умную, незлую силу? Вот давайте представим… Вы только не сердитесь… Давайте представим, что апостол Петр разогнал врагов своим мечом и Христос спасся и еще много сделал хорошего и много сказал мудрого. Разве плохо? И все бы увидели, что Петр – молодец, герой. И было бы у нас не христианство, а петрианство. То есть – почитание не бессилия перед злом, а разумной силы, которая злу противостоит и с которой зло будет считаться, бояться ее…

– Да, – говорю я, – с такой железной логикой вроде как и не поспоришь. Тем более что на вашей стороне выступает могучий союзник.

– Это кто же? Кто-то из писателей или философов?..

– Берите выше. Сам Господь Бог. Долгие тысячелетия Он рассуждал примерно так же, как вы сейчас, и пытался вразумлять человека силой, держать в страхе. В Ветхом Завете – тьма примеров такой карательной педагогики. Но, положа руку на сердце, она не помогла сделать из человека человека. Но вот пришел Христос, и началось совсем иное – то, что можно назвать эрой взывания к совести… Знаю, знаю ваше следующее возражение, – говорю я, увидев, что Иван Николаевич уже набирает воздуха для новой тирады. – Вы хотите сказать: разве после пришествия Христа мир изменился к лучшему? Я отвечаю – да! Безусловно! То, что именно христианство, а не ваше воображаемое «петрианство» охватило мир, говорит о склонности людей к состраданию. Понимаете? Людей трогает история Христа, им стыдно за то, как жестоко и несправедливо с Ним поступили. Людей осознанно или неосознанно тревожит мысль, что все мы повинны в этом преступлении – весь наш злобный мир, который мы по-прежнему не хотим сделать лучше и тем продолжаем предавать и мучить Христа.

– Отец Глеб, вы, по-моему, слишком хорошо думаете о людях, – с иронией говорит Иван Николаевич. – Откуда же у них берутся такие благочестивые мысли, да еще и у всех?

– Изнутри, из наших душ. Ведь в каждом человеке Самим же Богом заложена способность различать добро и зло, осознавать, что справедливо, а что нет, и душевной болью реагировать на несправедливость и жестокость. И вот – еще один закон: чем больше будет в мире мучений совести, тем меньше останется физической боли. Потому что совестливый человек не причиняет страданий другим, наоборот, старается взять на себя чужую боль… А то, что жертва Христа была напрасной, это – ложь! Если бы не Его кровь, проникшая в сердца и оживившая совесть у миллионов людей, мир давно утонул бы в нашей крови. Мир ведь и так поражен психозом самоистребления. А если бы вместо Христова креста мы поклонялись Петрову мечу?..

– Но, отец Глеб! – Иван Николаевич в волнении поднимает свечку, словно хочет ярче осветить место нашего спора. – Перестань люди совсем сопротивляться злу, мир утонул бы в крови гораздо раньше! Только представьте, что всем злодеям открыта дорога к господству – в каждой семье, в каждой стране, во всем мире. А мы, значит, будем покорно ждать, когда их начнет мучить совесть? Не дождемся!.. И если уж трезво посмотреть на то, что случилось с Христом… Можете хоть ударить меня за эти слова… Но разве это не самое убедительное доказательство Его и нашего бессилия перед злом?.. И вот вопрос: кто и зачем бросил нас в эту клетку с хищниками, как бросили Кириона и его людей? Кто и за что посадил нас в эту тюрьму, где зло – неистребимо, а добро – бессильно?..

Смотрю на Ивана Николаевича со страхом. Господи, ну зачем он полез в эту бездну!..

По нашим лицам скользит неожиданно яркий свет. Я вздрагиваю – это фонарь в чьей-то руке. Слышу встревоженный голос:

– Эй, люди, у вас все в порядке?..

Мы и не заметили, как к нам подошел Слава, должно быть, привлеченный нашими возбужденными голосами, гудящими в пустом коридоре.

– Да-да, все хорошо, мы просто разговариваем, – отвечаю я. – Слава, откуда же у вас фонарь?

– Энзэ, последние батарейки, – лаконично отвечает Слава, выключает фонарь и уходит.

– Итак, что же? – Иван Николаевич будто и не заметил, что нас прерывали. – Есть у вас обещанный ответ или нет?

– Иван Николаевич, – я стараюсь говорить как можно спокойнее. – Во-первых, нам неизвестно, что стало с Кирионом и его общиной. Его записи обрываются, но это еще ни о чем не говорит. Во-вторых, постарайтесь не перебивать меня каждую секунду. Дослушайте… Что касается Христа и всего, что случилось в Гефсиманском саду… Вы видите здесь только внешнюю сторону, только знак бессилия. Но вспомните, как именно Иисус остановил Петра, доставшего меч. Он ведь не просто повелел не сопротивляться. Он объяснил, что это – не слабость, не робость, а Его решение, Его выбор. Свободный выбор – понимаете? Он сказал: «Думаешь, Отец Мой не предоставит Мне немедленно двенадцать легионов ангелов, если я попрошу?» Но не попросил. И вот это – самое главное, о чем мы должны помнить. Именно здесь – Его урок, Его личный пример. Каждый вправе решать – как ему отвечать злу. Свободно решать! В этом вся суть! Христос вообще не требует от нас рабской покорности. И в борьбе со злом мы вольны поступать так, как нам диктуют долг, стремление защитить близких, чувство справедливости и даже естественная ненависть ко всем, творящим зло. Господь знает, как трудно научиться побеждать зло добром, как велик соблазн – не подставлять другую щеку, а развернуться и от души врезать обидчику. Ведь, наверное, и у Него тоже был такой соблазн – как у Сына Человеческого со всеми человеческими эмоциями. А над Гефсиманским садом и, может быть, даже над всей Землей стояли двенадцать легионов ангелов и ждали приказа, ждали решения о судьбе мира. Но приказа не последовало. Потому что Господь готов к новым, не жестоким, не карательным отношениям с человеком. А вот готов ли к ним человек?.. – Я вдруг чувствую, что волнуюсь все сильнее, спешу, начинаю сбиваться… – Иван Николаевич, вот что я хотел сказать… Самое важное… Жертва Христа не будет напрасной, только если мы сможем стать Его соратниками, добровольцами, Его волонтерами, если хотите. Без нас Ему не справиться! Мы, как и Его первые апостолы, должны следовать за Ним в гущу зла, искать слова для умягчения злых сердец, учиться этой бескровной битве… Знаете, вот я сейчас подумал: это похоже на борьбу с эпидемией. Чем больше будет людей, сделавших выбор в пользу добра, победивших зло в себе и обладающих антителами против зла – то есть чистой и сильной совестью, – тем меньше у зла шансов поражать и опустошать мир, как поражали и опустошали его чума, оспа, холера. И здесь невозможна победа силой – только числом. И вот вы, и я, и все эти люди, которые решились остаться здесь, уже прибавились к этому числу. И значит, чем бы все ни кончилось, – мы уже победили!.. Как раз сегодня утром мы говорили об этом с Вероникой. О том, что любой шаг и даже робкий шажок в сторону добра не бывают напрасными. И никакая жертва во имя добра не бывает бессмысленной. В них – наше личное доказательство, что зло не всесильно.

Иван Николаевич молчит, смотрит на слабеющий огонек свечи. Потом тихо произносит:

– Ладно. Пусть зло можно одолеть – хотя бы теоретически. Но вы же понимаете: зло накопило огромную разрушительную силу, и если оно увидит, что терпит поражение, то успеет уничтожить мир. Что это будет – войны, эпидемии, катастрофы?.. Да что угодно… Так что у добра, наверное, все-таки нет шансов…

– Ничего, Иван Николаевич, – говорю я. – Начнем сначала. Потому что наша победа – большая, окончательная победа – это только вопрос времени…

– Вопрос времени, – задумчиво повторяет он. – Значит, не сейчас, так потом?

– Да, правильно. Не сейчас, так потом.

– Ну да, – печально кивает Иван Николаевич. – Кто-то начнет сначала, кто-то продолжит, кто-то, в конце концов, победит… Жалко, что нас с вами не будет на том празднике победы…

– Ну что вы, – говорю я тихо, почти шепотом. – Мы там будем – и вы, и я, и все. Обязательно будем. А без веры в это, без веры в бессмертие наших душ все, о чем мы сейчас говорили, бессмысленно…

Он не отвечает. Подхватывает ведро и уходит, не замечая, как вода плещет ему на ноги.

Постояв еще немного в коридоре и послушав гулкую тишину, возвращаюсь в храм.

Подхожу к Марии, которая сидит в инвалидном кресле рядом со спящим Алешей.

– Отец Глеб, – говорит она, – я слышала, как вы молились надо мной. Это правда?..

– Что правда, Мария Акимовна? – не понимаю я.

– Правда, что вы молились, или мне приснилось?.. Я до сих пор не всегда могу разделить сон и явь… Но я вспоминаю все больше… И было одно важное… Ведь это вы спасли меня…

– Спас? О чем вы? Я просто увидел, что вам плохо, и позвал на помощь.

– А вода? Вода, которой вы напоили меня? Это было настоящее спасение…

– Но я не поил вас никакой водой.

– Да? Странно. Я хорошо помню…

– Наверное, это был ангел, – с улыбкой говорю я. – Тот самый Алешин ангел с его целебной водой.

– Ангел, – задумчиво повторяет Мария. – Может быть…

17 апреля. Страстная пятница

Вероника

Хочу подойти к Марии, поговорить с ней, пока все не началось.

Она меня удивила сегодня. Даже не подозревала в ней такой силы. Говорит с трудом, руками еле двигает, ноги вообще не чувствует, и только характер – ничуть не парализован!.. Хочу наконец узнать: как она подключилась к Алеше, что с ней творила его боль и как вообще она смогла выжить в одиночку… Но Мария разговаривает со священником. И, кажется, – о чем-то важном.

А я сижу под большим крестом. Рядом – Рита и Лёнька… Бог весть как все сложится. Но я знаю Ритин телефон, и еще на всякий случай – Лёнькин адрес, и адрес Ритиного детдома. Если только выкарабкаюсь – обязательно найду ее… Хотя как я смогу выкарабкаться – террористка и наркоторговка!..

– Сэ… Слушай, Ника, а когда у тебя было сэ… сэ… самое большое счастье в жизни? – Рита мечтательно смотрит вверх, под купол церкви.

– Самое большое?.. Да много было всего хорошего…

Мне не очень-то охота болтать с Ритой. Хотя с другой стороны, что делать? Просто сидеть и чувствовать, как сердце колотится все сильнее?..

– Самое большое, говоришь… Да, было такое… Подарок на день рождения…

Удивительно – не так уж часто я вспоминала тот день рождения. Точнее – ту ночь. И может быть, даже старалась не вспоминать. Наверное, потому, что слишком остро все было и слишком уж в стиле Дэвида… Но теперь отчетливо вспомнился даже шорох тяжелого черного песка в слабом прибое. И тот дико жаркий полдень на Тенерифе – за неделю до дня моего рождения. И как Дэвид шел ко мне с другого конца пляжа, странно искажался в мареве над песком и нес в руках самое нелепое, что только можно было здесь вообразить, – резиновые сапоги на теплой подкладке. Подошел и поставил их передо мной:

– Вот. Скоро твой день рождения. Это от меня. – И, выдержав долгую паузу, добавил: – Там внутри, в сапоге, посмотри.

Я взяла горячий сапог и вытряхнула на песок авиабилеты какой-то незнакомой компании, открыла и прочла: Ла-Пас, Боливия, девять часов лету…

– Это не всё, – загадочно сказал Дэвид. – Из Ла-Паса еще два часа лететь до места…

– До какого места, Дэйв? – обреченно спросила я.

– Сюрприз! – радостно хрюкнул он.

Уже тогда мне начали надоедать его безумные затеи. Он, например, мог тащить меня на край света, чтобы показать, как высовывают языки пляшущие маори. Или целый месяц плестись по Японии из города в город, с острова на остров – вслед за волной цветущей сакуры. Или скакать на резиновой лодочке по Охотскому морю вместе с защитниками кашалотов, преграждая путь китобоям, – пока я уже сама не готова была лупить этих ч…вых кашалотов голыми кулаками… Уж я орала ему открытым текстом: «Хватит быть моим аниматором, сбавь обороты, я устала от этих скачек!» Все без толку!.. Вот и теперь он задумал что-то highly amazing. Но заранее не признался бы, хоть режь.

Через три дня, когда мы добрались до Ла-Паса, выяснилось, что я хреново переношу высоту. А проклятый Ла-Пас оказался на высоте почти четырех километров. Но затейник Дэвид предусмотрел и это. Следующие три дня мы куковали в этой поднебесной дыре, чтобы я привыкла. Потому что нам предстояло сигануть еще выше в Анды!.. И когда мне уже хотелось всеми ногтями впиться в загадочную Дэвидову рожу, мы высадились из вертолета на плоском валуне посреди бескрайней серебряно-белой равнины. И то, что я сверху приняла за ледник, оказалось идеально ровным соляным плато, раскинувшимся на сотни километров и покрытым тонким слоем воды. И больше там не было ни-че-го.

Вертолет вспорхнул и исчез, проглоченный заходящим солнцем, и тогда я стала понимать, что приготовил для меня мой креативный Дэвид – «Романтическую ночевку в самом одиноком месте», «Поцелуй в соленый пуп Земли», «Место силы для минималистов» или еще какую-нибудь паранойю… Хорошо хоть, экипированы в тот раз мы были нормально – пуховики, длинноухие шапки из альпаки и те самые сапоги, с которых все началось.

– Ну, идем? – Дэйв соскочил с валуна и протянул мне руку.

– Что? Еще куда-то?.. – Мне хотелось заскулить и завыть, как потерявшемуся щенку.

– Идем смотреть твой подарок! – Дэвид будто не замечал моего настроения.

И я покорно побрела за ним по солончаку только потому, что сесть на валун и сказать «никуда не пойду» было бы еще глупее.

Слой воды везде был ровный, по щиколотку, и даже сквозь сапоги чувствовалось, насколько густа эта вода – словно соленый сироп. Зато воздух казался невероятно легким, почти отсутствующим, и было удивительно – как это мы не задыхаемся в таком безвоздушном пространстве? Помню, я даже сняла варежку и помахала рукой, чтобы почувствовать, как воздух гладит ладонь, но ничего не ощутила.

Мы шли минут двадцать в прозрачных сумерках – сначала розовых, потом зелено-голубых, потом – синих. И сумерки были везде – сверху и снизу, в зеркале воды у нас под ногами.

Наконец Дэвид остановился и сказал:

– Здесь…

Как будто это место чем-то отличалось от любого другого в радиусе ста километров.

Я оглянулась. Даже валун, на который мы приземлялись, исчез из виду.

– Вот, – сказал Дэйв. – Просто стой здесь.

Я догадалась, что он хочет оставить меня одну. И потребовалась вся моя храбрость, чтобы не взмолиться: «Нет, не уходи!» А тут еще Дэвид нагнал на меня ужаса, сказав:

– Я буду недалеко, если станет страшно, кричи, я услышу. Но тебе не будет страшно, – добавил он. – Просто стой. И ничему не удивляйся.

Он зашагал прочь, и скоро я перестала слышать плеск воды под его сапогами, а потом и сам он растворился в сумерках…

Темнело стремительно, и звезды появлялись, будто кто-то швырял их на небо горстями – большие и малые бриллианты, и алмазную пыль, и круглые жемчужинки планет. Они были повсюду – надо мной и подо мной. И кроме звезд, были еще цветные туманности, но они появлялись не так, как звезды, – не весело и вприпрыжку, а степенно, с достоинством, словно почетные гости. И совсем уж по-хозяйски разлеглась на небе розовая дымная полоса, и я догадалась, что это – Млечный Путь, который я никогда не видела таким, даже в самые темные и звездные ночи. Он охватил меня полным кольцом, и я не понимала, где он смыкается на линии горизонта. Да и не было никакого горизонта! Была слитая воедино небесная сфера, полная жизни, цвета и света, в центре которой я стояла… Нет – висела, парила, плыла! И сразу закружилась голова, но тоже необычно, не тем кружением, от которого можно упасть, а тем, от которого можно взлететь. И звездная сфера уже не казалась плоской, как обычное ночное небо. Одни звезды были явно ближе, другие – дальше, и это не зависело от их размеров, просто теперь это стало очевидным. И были совсем близкие звезды, до которых я могла дотянуться… Нет, такие звезды появились чуть позже, когда исчезло мое тело вместе со всем, что оно чувствует, – весом, холодом, прикосновением одежды и всеми обычными ощущениями. И вместе с телесной оболочкой исчезло то, чего никогда не замечаешь, – телесный страх… До сих пор не знаю, как описать этот страх и счастье освобождения от него… Боязливое тело всегда ждет нападения, знает, что внешний агрессивный мир в любую секунду может его сжечь, заморозить, задушить, пронзить тонкую кожу чем-нибудь острым, раздробить хрупкие кости чем-нибудь тяжелым, размозжить, сбросив с высоты, утопить, утянув под воду… Ох, да мало ли что!.. И выходит, тело – безвольный раб инстинкта самосохранения, в отличие от разума, который может мнить себя свободным, хотя и он, чуть запахнет жареным, сразу завопит в унисон с телом: «Спасайся кто может!..» И вот всего этого в один миг не стало. Потому что не стало тела, и это означало мою полную неуязвимость… И еще вместе с телом исчезло привычное пространство. Больше не было верха и низа, не было дистанций и расстояний. Тогда-то сфера Вселенной и обрела ту восхитительную глубину – словно бы вся взорвалась и сразу замерла вокруг меня. И это была не только физическая глубина, но и чувственная – я стала понимать звезды, и некоторые из них как будто кичились своей недосягаемостью, а некоторые, наоборот, – тосковали по близости со мной. А другие по-детски доверчиво висели совсем рядом, и только благоговение мешало мне приблизиться к ним вплотную, переместившись по Вселенной легким усилием воли…

А потом я услышала голоса:

– А-а-а-а… а-а-а… а-а-а-а…

Далекий хор – идеально слаженный, но все равно продолжающий и продолжающий свою спевку, – тянул одну ноту, добиваясь какой-то предельной гармонии, в вечном стремлении к недосягаемому и, может быть, вообще не существующему совершенству…

А потом звезды стали гаснуть, туманности растаяли и плавно умолкли голоса. Сфера вокруг меня на глазах становилась прозрачно-синей, потом – зелено-голубой, потом – бледно-розовой…

Я услышала над самым ухом тихий голос Дэвида, старательно выговаривающего русские слова:

– С дньом рошдениа, милайа…

– Как? – спросила я. – Как ты это придумал? Откуда узнал про это место?

И он ответил шепотом, уже по-английски:

– Одна сумасшедшая мне рассказала. И однажды затащила меня сюда. Но ты не ревнуй, honey, это было очень-очень давно…

– Но почему? Почему ты решил подарить мне именно это? – я тоже перешла на шепот.

Он долго не отвечал. А я приходила в себя, только теперь с изумлением сознавая, что ночь пролетела, и вот-вот покажется солнце, и тогда, наверное, получится понять – где же тут все-таки горизонт.

– Я тебе подарил это, потому что здесь – твое место, – сказал Дэйв. И, видя, что я не понимаю, добавил: – Место, в котором ты можешь почувствовать – кто ты на самом деле.

– То есть ты считаешь, что я – центр Вселенной?

Он опять долго молчал, наконец произнес:

– Каждый – центр своей вселенной. Но чаще всего это такие вселенные, куда и заглядывать страшно. Или противно. И ехать на край света для этого не надо – их вселенные видны в замочные скважины… А твоя вселенная – настоящая…

– Но послушай… Почему здесь никого нет, кроме нас? Ведь это – такое место!..

– А им ничего этого не нужно, – брезгливо поморщился Дэвид и хотел добавить еще что-то едкое и презрительное в своей обычной манере, но я повисла у него на шее и прижалась щекой к его губам, чтобы он замолчал…

В ту ночь мне исполнилось тридцать лет.

Не знаю, слушала ли меня Рита? Поняла ли?..

Рита смотрит в полутемное пространство церкви – поверх коек с лежащими детьми, поверх чадящих свечей, и, кажется, думает о своем, и крутит на палец прядь волос спящего Лёньки.

– Зэ… зэ… значит, вот тогда ты была счастливей всего?

– Да, тогда…

Рита поворачивается ко мне, смотрит с тихой, стыдливой улыбкой:

– А я сэ… сэ… сейчас.

17 апреля. Страстная пятница

Иван

Александр Павлович сидит в притворе – в той самой нише, где я обычно дожидался отца Глеба. Он весь сгорбился, скукожился. Руки, лежащие на коленях, заметно дрожат, и дрожит сигарета, зажатая в пальцах.

Замечаю, что он вытащил стразы из ушей и спрятал под шапочкой свои розовые волосы, зато сам стал бледно-зеленый от страха. Смотрю на него и задаю себе вопрос: я тоже боюсь?.. Да вроде бы нет. А почему? Странно… И даже копошится внутри какое-то глупое веселье. Никогда еще не было у меня настоящего приключения, и вот… Просто невероятно, как легко страх – мой вечный деспот – превратился в это незнакомое веселое «эх-ма, будь что будет»…

– Ванечка… – Голос Александра Павловича стал совсем тонким от волнения. – Ванечка, вы слышали, что говорил наш фельдмаршал Слава? Когда они ворвутся, будут орать на нас благим матом, и заставят лечь лицом вниз, и, может, даже попинают для страха. И он считает, что это – нормально… Вы видели фильмы про американских солдат – как им командиры орут нарочно в самые рожи и слюни летят, а те должны стоять как деревянные? Мне на это всегда было жутко смотреть. Чтобы сделать из человека солдата, надо затоптать, заплевать в нем человека. Как вы думаете, эти, которые к нам придут, – они такие же?..

– Не знаю, – говорю я. – Никогда не имел дело со спецназом… Но, думаю, лучше бы это были солдаты из кино…

– Знаете, Ваня, тут со мной странная история случилась, – говорит Александр Павлович. – Недавно набил татуировку – падающего ангела, черного цвета. А несколько дней назад смотрю, он стал краснеть. И вот – полюбуйтесь…

Александр Павлович задирает рукав и показывает татуировку. Действительно, падающий ангел на его руке не черный, а какой-то багровый.

– Может, нарывает? – спрашиваю я.

– Да нет, вообще не болит, даже не чешется… Что ли, чернила у них такие херовые… – Александр Павлович опускает рукав. – Как думаете, к чему бы это? Может, знак?..

– Нет, – говорю я, – это не знак. Это просто плохие китайские чернила.

– Сигарету хотите?

– Да не курю я…

– Ну да, не курите! – Александр Павлович ухмыляется. – Я видел. Или вы просто перед Никой форсили?..

– Какая проницательность! – зло бросаю я и поворачиваюсь, чтобы уйти.

– Извините, Ванечка, – ноет мне вслед Александр Павлович. – Язык – враг мой…

– Вот-вот, – говорю я, не оборачиваясь, – поберегите его до тех пор, когда вас будет допрашивать спецназ…

Странно, что это со мной? Откуда такая злость? Наверное, все-таки мне тоже страшно… Стою у входа в храм, держусь за кольцо двери. Но отпускаю его и возвращаюсь к Александру Павловичу. Он сидит все так же ссутулившись, поднимает на меня глаза. Вижу в них не только страх, но и что-то лежащее глубже страха – печаль, одиночество, неприкаянность, которые он обычно прячет под бравадой, под цинизмом, под всей своей нелепостью…

– Трудно сказать, что нас ждет. – Я невольно смотрю на дверь, ведущую в коридор, откуда в любую минуту могут появиться наши часовые с криками «идут!». – Но когда все начнется, наверное, станет легче. Тогда нам придется думать не о себе, а о том, как защитить детей. Я уже решил, что постараюсь быть ближе к Алеше и Марии. А вы кого-то для себя наметили?..

Александр Павлович смотрит с виноватой улыбкой:

– Ох, Ванечка, из меня бодигард, скорей всего, хреновый… Но я подумал, надо быть рядом с Зосей. Кажется, этот польский попик, который ее опекает, нервничает больше всех. Как он ее защитит?..

– Ну вот… – я стараюсь говорить бодро, хотя сам чувствую, что это звучит фальшиво. – Значит, какой-то план у нас есть…

– Ваня… – Александр Павлович встает из ниши, смотрит на меня с благодарностью. – Ванечка, я уже говорил и еще раз скажу: вы – настоящий друг, – он хватает и с чувством трясет мою руку.

– Да-да, спасибо… – Я спешу ретироваться. Не хватало нам только мелодраматичного прощания-братания перед боем… Да и перед каким-таким «боем»? Скорее уж – перед казнью, перед экзекуцией… Ох, Господи… Хоть бы этот майор ошибся или наврал и ничего бы сегодня не было!..

Половина второго. Только что выбегал в коридор, чтобы принести очередное ведро воды из душевой – одного из детей стошнило, надо было помочь убрать. В коридоре видел Славу. Он сказал, что снаружи пока тихо…

Четверть часа спустя я – в храме. Меняю догоревшие свечи в подсвечниках. Отец Глеб ходит между кроватями, о чем-то говорит с родителями, его голос течет по храму ровно, негромко, на одной ноте.

Краем глаза посматриваю на Нику и Марию, которые говорят о чем-то, склонившись друг к другу над спящим Алешей, почти соприкасаясь головами… Вот Мария неловко обнимает Нику, целует ее в лоб, и Ника отходит от нее и останавливается на солее у аналоя, на котором лежат крест и Евангелие… Уж не знаю, зачем отец Глеб решил оставить здесь этот аналой, будто ждал, что кто-то захочет исповедаться…

Ника замечает меня, зовет глазами. Я подхожу к ней, аналой оказывается между нами. Ника как будто хочет что-то сказать, но не может – ее губы дрожат, и на подбородке резче обозначается ямка…

– Ох, Ваня, – наконец говорит она, – я в последнее время стала такая… Сама не своя… Чуть что – сразу реветь. Наверно, у меня – глобальное потепление. Все тает, и уровень воды уже – вот здесь. – Она ставит ладонь перед глазами.

– Твои синяки почти прошли, – говорю я.

– Ага, быстро прошли. Я вообще живучая… Ванечка…

– Что?..

– Не знаю, – Ника едва заметно улыбается. – Не знаю, что тебе сказать…

– Можешь сказать, что я – настоящий друг…

– Да. Настоящий милый друг. – Ника скользит глазами по моему лицу, словно ощупывает взглядом.

– Хочешь, очки сниму?..

– Не нужно, – качает головой Ника, – и так хорошо… Ты лучше стихи мне почитай. Мне нравится, когда ты читаешь.

– Стихи?.. Ладно… Вот это. Ты его еще не слышала…

Склоняюсь над аналоем – ближе к Нике – и тихо, шепотом читаю:

Как с бессмертною душой

Поступить мне лучше?

Я бы в ангелы пошел —

Пусть меня научат.

Но не стал бы я бежать

К ангельскому складу

И не стал бы выбирать

Нимбы и наряды,

Ни трубы, чтоб призывать

Праведников светлых,

Ни меча, чтобы карать

Грешников отпетых.

Даже крыльев золотых

Я бы не касался —

На своих босых двоих

В облаках скитался,

Никому не мог помочь —

Грустный и скорбящий,

Только плакал день и ночь

О Земле пропащей…

И, конечно, скажет сонм

Сущностей небесных:

«Никому не нужен он —

Ангел бесполезный.

Мы в крылатый легион

Призваны сражаться,

Так зачем здесь нужен он,

Этот ангел-плакса?»

Но когда в последний день

Волею денницы

Грозовая ляжет тень

На сердца и лица,

Загремит зловещий бал,

Молнии роняя,

И пойдет железный вал,

Все с землей ровняя,

И людские кровь и плоть

Станут – грязь и слякоть,

Призовет меня Господь

Вместе с Ним поплакать.

На часах – почти три. Тревога сгущается в храме. Ее чувствуют даже спящие дети – вскрикивают, хнычут во сне. Некоторые проснулись, сидят, прижавшись к мамам, со страхом озираются.

Мы с отцом Глебом направляемся в ризницу, чтобы принести оттуда ящик со свечами – последний. Я извлекаю этот ящик из-под коробок с лекарствами и хочу нести в храм.

– Давайте вместе, – говорит отец Глеб и берется за ящик здоровой рукой.

– Да он не тяжелый…

– Ничего, лучше вместе, – упрямо твердит отец Глеб.

Уже в притворе ящик выскальзывает из руки отца Глеба, фанерная крышка отваливается, свечи сыплются на пол. Отец Глеб машинально пытается подхватить ящик раненой рукой и вскрикивает от боли.

– Простите, Иван Николаевич, – бормочет он и начинает собирать свечи с пола.

Хочу сказать ему что-то ободряющее, но не успеваю. В притвор вбегает один из Славиных друзей:

– Зашевелились. Сейчас полезут. Давайте все в церковь!..

Я хватаю ящик – с теми свечами, которые мы успели собрать, – и вбегаю в храм. Зачем-то несу ящик в алтарь. Но, едва поднявшись на солею, останавливаюсь. Смотрю на Марию, Алешу, Нику и понимаю, что Алеше плохо. Он дергается и выгибается на койке, хватает ртом воздух и, кажется, вот-вот закричит. Бросаю ящик себе на ноги – просто руки мгновенно ослабли и разжались. Вижу, что Ника отталкивает кресло с Марией, разворачивает его и твердит Марии:

– Будь подальше. Лучше не смотри. Я сама справлюсь. Я все сделаю. Не смотри!..

Ника оглядывается, как будто ищет помощи, видит меня:

– Ваня! Увези ее. Увези совсем из храма…

Мария растерянно смотрит на Алешу, на Нику, мотает головой. Кажется, она снова не в себе. Хватаюсь за ручки ее кресла.

– Спиной! Спиной спускай, уронишь! – кричит мне Ника, которая уже склонилась над Алешей.

На солее три ступени. Разворачиваю кресло, подтаскиваю к ступеням, сам едва не падаю, оступившись. Кто-то подхватывает меня, подхватывает кресло, помогает.

Слышу слабый голос Марии:

– Не надо… Куда?..

Толкаю кресло между кроватями. Дети уже не спят. Многие плачут. Суетятся родители и врачи. Кажется, у кого-то из детей, так же как и у Алеши, начинается приступ. Или даже не у одного. Уже подвезя Марию к дверям, соображаю – туда нельзя!..

В храм вбегают репортеры:

– Они уже внутри!..

Следом за репортерами через порог шагает отец Глеб. Вижу, что он обеими руками прижимает к себе Бублика.

– Не оставлять же его там! – Отец Глеб опускает Бублика на пол, и перепуганный пес тут же исчезает под койками.

Слава и кто-то из его парней тянут тяжелые створки дверей и, сомкнув их, с лязгом задвигают засов.

– Свет дай наверх! – кричит Слава.

Вспыхивает софит репортеров, освещает храм. Наверху, откуда Слава почему-то ждет атаки, не видно никакого движения. От яркого света по храму мечутся блики, разбегаются тени…

Мчатся тучи, вьются тучи…

– Иван Николаевич, не надо здесь стоять… – это голос отца Глеба у меня за спиной. – Давайте откатим кресло от дверей.

Здоровой рукой он направляет кресло вдоль стены. Я помогаю ему.

Мария вытягивает шею, пытается разглядеть, что с Алешей.

– Ваня, будьте с ней, – говорит отец Глеб.

Он идет к солее и подвигает ширму, закрывая от нас Нику и Алешу. Но я успеваю заметить, что Ника все так же стоит, склонившись к Алеше, держа его за обе руки.

В храме нарастают гомон и плач, но их перекрывает бас Якова Романовича, усиленный гулким эхом:

– Повторяю еще раз. Всем оставаться возле своих детей. Когда полицейские войдут, всем поднять руки… Отец Глеб, откройте все двери в иконостасе, пусть они увидят, что там тоже все подняли руки…

Мчатся тучи, вьются тучи…

Внезапно храм озаряется – вспыхивают электрические свечи на стенах.

– Вот так! – приветствует это явление Яков Романович. – Да будет свет! Сохраняйте спокойствие, друзья! – И прибавляет, еще повысив голос: – Все обойдется! Все будет хорошо!..

И я понимаю, что он, может быть, впервые позволил себе сказать родителям эти слова.

Со стороны двери раздается механический визг.

– Начали дверь пилить, – говорит кто-то рядом со мной.

Мчатся тучи, вьются тучи…

Визг прерывается, и я слышу Марию, зовущую меня:

– Ваня… Ваня… Ради Бога, посмотрите – что с ними.

Понимаю, что она говорит про Нику и Алешу.

– Да-да, сейчас…

Ловлю себя на том, что мой голос звучит странно, глухо – будто говорит кто-то другой. Оставляю Марию, пробираюсь между кроватями к солее, к ширме, за которой Ника и Алеша.

Мчатся тучи, вьются тучи…

Из притвора доносится грохот. Догадываюсь, что это выломали двери из коридора в притвор… Через пару секунд металлический визг раздается с новой силой. Значит, они уже взялись за вторые двери, ведущие сюда, в храм… Понимаю, что штурмовики вот-вот ворвутся, и хочу скорее вернуться к Марии… Расталкиваю людей, не сводящих глаз с дверей, в страхе прижимающих к себе детей. Натыкаюсь на Лёньку, стоящего в узком проходе между койками. Рядом с ним – Рита. Вижу, что они ссорятся. Рита вцепилась Лёньке в плечо, что-то кричит. В паузе между визгом пилы слышу Ритин голос:

– Не… не… не надо! Не смей! – И, увидев меня, она кричит уже мне: – У него бомба!

– Что? Какая бомба?

– Такая бомба! – вопит Лёнька. – Мы тоже с зубами! Пусть только сунутся, уроды!

В Лёнькиной руке – консервная банка из-под тушенки с красной коровьей мордой. Лёнька поднимает банку над головой.

Кричу ему:

– Брось дурить! Дай сюда банку! В тебя выстрелить могут!

– Щас увидишь, что это за банка! – орет Лёнька. – Ничё, падлы, мы тоже с зубами!..

За дверью оглушительно взвизгивает пила. В щель между створками брызжут искры.

– Отдай! – я пытаюсь выхватить у Лёньки банку.

– Отвали! Бомба! – орет он, отдергивая руку.

– Какая, к ч…, бомба? Откуда?

– Оттуда! Сам сделал! Банка в банке – запал и заряд. Порох из фейерверков. Понял? Нормально сработает!..

Визг за дверью обрывается. Вижу, что кованые створки шатаются, вот-вот рухнут. Слава и его бойцы отталкивают всех от двери, кричат:

– Отходим! Отходим!

Оглядываюсь на Лёньку. Он отпрыгивает назад, хватает с подсвечника свечу, подносит к банке. Через секунду из банки со свистом вырывается струйка зеленого пламени. Лёнька вздымает банку над головой, орет в сторону двери:

– Ну, давай, суки! – Его глаза буравят дверь. – Ну что ж вы, гады! Где вы там? – Но дверь все не падает, и злой оскал на Лёнькином лице сменяется растерянной гримасой.

– Ложись! Рванет! – чей-то крик сзади.

И тут Лёнька зачем-то бросает банку. Даже не бросает – роняет. Слабо, глупо. Банка дымит, свистит, катится к моим ногам…

– Ложись!..

Господи, а если и правда рванет?.. Это последнее, что я успеваю подумать сам. Дальше кто-то начинает думать и делать за меня.

Банка в моих руках. Как? Когда я успел поднять ее? О, ч…! Горячая! И что теперь? Куда ее? Везде, везде люди – и вокруг меня, и в алтаре, и на койках, и в страхе жмутся по стенам, и дети лезут под койки, и ни одного окна в храме, и банка кипит в моих руках – в правой, в левой, в правой… Куда, Господи?

Мчатся тучи…

Распятие! Крест на голгофе! Положить банку за голгофу. Голгофа большая, защитит, как стена… Нестерпимо жжет руки…

Мчатся тучи…

Где я? Бегу прямо по койкам. Люди шарахаются, отворачиваются, прижимая к себе детей, защищая их собой. Спины, спины вокруг. Лиц нет, одни спины. Оступаясь, бегу – туда, к единственному неотвернувшемуся лицу. Койки под ногами проваливаются, как болото, вязну в них. Банка рвется из рук. Крепче схватить, прижать к себе! Свистящее зеленое пламя змеится перед лицом. Последняя зыбкая койка под ногой. И еще два шага до распятия…

18 апреля. Великая суббота

Дина

– Ника! Ты слышишь? Ты здесь?..

В трубке – всхлипы, плач.

– Динка, мне сейчас про Ваню сказали…

– Ника… Не знаю, что ей говорить. Сама разревелась, когда узнала.

– Ника, слушай… Давай потом поплачем… Как ты там?.. Пожалуйста, говори!..

– Я – нормально… – Она продолжает всхлипывать. – Вот приехала женщина. Добилась, чтобы мне дали позвонить…

– Да, я знаю. Овсеп Акопович послал ее к тебе…

– Кто послал?

– Меликянц. Это юрист Марии Акимовны. Он все для нас делает… Он сам хочет с тобой говорить…

Даю трубку Меликянцу. Он включает громкую связь, кладет телефон на стол.

– Вероника Юрьевна, сейчас рядом с вами моя коллега, Эмма Львовна. Можете ей полностью доверять. Отказывайтесь говорить со следователями без ее присутствия. Тем более ничего не подписывайте. – Голос у Меликянца звучный, уверенный, с приятным акцентом. – Не бойтесь агрессивного поведения следователей, не поддавайтесь на запугивание, – продолжает он. – Наверняка вам будут говорить, что вернут вас в изолятор СНК, начнут пугать большими сроками по статье два-два-восемь. Не верьте. Ваше дело о наркотиках дезавуировано.

– Что-что случилось с моим делом? – не понимает Ника. Слышу, что ее голос стал спокойнее.

– Ваше дело, считайте, прекращено, – говорит Меликянц. – Там сложная история, связанная с перетасовкой в наркоконтроле. Неразбериха и раздрай – естественное состояние наших силовых ведомств… Короче, просто знайте, что сейчас им нечего вам предъявить. Так что ничего не бойтесь…

Меликянц выключает громкую связь и хочет вернуть мне телефон, но, вспомнив еще что-то, говорит в трубку:

– Да, Вероника Юрьевна, хочу сказать, что мои сотрудники помогают всем вашим незаконно задержанным коллегам. Мы никого не оставим без внимания. Тем более дело получило широкую огласку. И еще… – Меликянц замолкает и начинает говорить тише и мягче: – Еще обещаю вам, что мы позаботимся о достойных проводах Ивана Николаевича.

Он замирает с трубкой возле уха. Наверное, Ника о чем-то спрашивает его.

– Нет, – говорит Меликянц. – Пока мы не знаем, где Мария Акимовна. Я пытаюсь выяснить это всеми возможными средствами.

Телефон снова у меня.

– Ника, это я…

– Дина… – Голос у Ники ровный, но какой-то бесцветный, будто сильно-сильно усталый. – Я не поняла, ты где сейчас? Ты с Алешей?

– Да-да, с Алешей… То есть в доме Марии. Здесь огромный дом…

– Как Алеша? – Ника чуть оживляется.

– Хорошо, – говорю я. – Тут у него свои доктора. Один дежурит постоянно, и еще двое-трое приходящие. И оборудование получше, чем у нас. А я вроде как и не нужна. Но они со мной советуются – по назначениям, по Алешиному состоянию…

– А препараты? – спрашивает Ника.

– Да всё есть. Целый склад препаратов… Но у него теперь все как-то не так, у Алеши. Лучше или хуже – пока не понимаю. Новых приступов не было, но весь он – в какой-то тоске и тревоге… Очень сильно по маме скучает…

– Слушай, Дин… – Ника понижает голос: – Этот юрист еще там? Он нас слышит?

– Нет, ушел.

– С Алешей и правда что-то не так… Той ночью в церкви, перед самым штурмом, у него начался приступ, и я стала помогать ему. Точнее – пыталась. Но так и не смогла к нему подключиться. В дверь ломились, жутко визжала пила, и мне было страшно, что они ворвутся, а я подключусь к Алеше и буду сама не своя… То есть страх был сильнее жалости, и я бесилась на себя и вообще не могла сосредоточиться на Алеше… Непонятно говорю, да?..

– Нет-нет, продолжай! – спешу сказать я, а сама думаю: вот ведь точно знаю, что Ника вправду может брать на себя чужую боль, и даже один раз случайно видела это – ночью, в терминальном. Только не успела ничего понять – приперся Зорин и чуть не силой вытолкал меня из бокса… Но сейчас слушаю Нику и не могу отделаться от ощущения, что втягиваюсь в какой-то бред…

– В общем, – продолжает Ника, – у меня так ничего и не получилось. И вдруг смотрю – Алеша больше не дергается, лицо расправилось, перестал за меня цепляться и даже, мне показалось, уснул – под этот визг и грохот! Что творилось в церкви, я не видела, мы были за ширмой… Когда они ворвались, свалили ширму, оттащили меня от Алеши, заставили стоять с руками за головой… И вот я так и не поняла, что произошло с Алешей и с его болью. Он как будто сам справился, представляешь!.. Так, – перебивает себя Ника, – тут женщина показывает, что осталось пять минут… Пожалуйста, расскажи мне, что ты видела в ту ночь, как все случилось?..

– Ох, Ник, я, наверно, видела не больше, чем ты. Когда начали дверь пилить, я была за иконостасом, купировала приступы сразу у двоих. Потом – этот взрыв, негромкий такой хлопок. Я высунулась. Увидела, что Ваня лежит под большим крестом, спиной ко мне. К нему бросились отец Глеб и Саша-Паша. Но в церковь ворвались эти… крестоносцы и давай орать: «Всем стоять, руки поднять!» А кто-то из них заорал: «Всем на пол!» А на него другие крестоносцы стали орать: «Заткнись, дурак! Куда на пол? Под койки залезут!» И опять: «Всем стоять, руки за голову!» Схватили отца Глеба и Сашу-Пашу, оттащили от Вани, руки им заломили и держали. А Ваня так и лежал, не двигался. Но я не видела там ни крови, ничего такого страшного и не могла представить, что все так плохо… А потом набежали уже другие, в черных шлемах, – ух сколько их было! Через полминуты каждого из наших мужиков держали по двое. И Лёньку тоже держали – приняли за взрослого, наверно. А вокруг Вани штурмовики встали кольцом и совсем его от меня закрыли. И вдруг все замерли – как фильм остановился. И орать перестали, только дети ревели, конечно. И вошли еще четверо, ни на кого не похожие, одетые в гражданку, такие все модные, аккуратные. Секунду осматривались и – прямиком к Марии. Вытащили ее из кресла и – раз! – как-то ловко на руки подхватили и первой из церкви вынесли. Она только раз оглянуться успела. А потом – ты помнишь – сказали всем матерям выходить с детьми, и ты с Алешей на руках пошла, а тебя остановили, стали Алешу отбирать, а я тогда заорала: «Это мой, это мой!» И тебя – в сторону, а мне Алешу отдали… Не знаю, почему все так вышло, наверно, у них фотографии были – кого забирать, а меня, значит, там не было. А на улице нас повели к скорым и стали по машинам распихивать. Но там уже был Овсеп Акопович, и посадил нас в здоровенный джип, и привез сюда. Как было с остальными – не знаю.

– А Рита? А Лёнька? – торопливо спрашивает Ника.

– Риту польский священник вывел. Риту и Зосю. И Ритка – представляешь! – даже Бублика прихватила. А поляка не тронули – тоже не знаю почему. Риту Лёнькина мать забрала, она возле скорых ждала. Зосю ее родители забрали. Лёньку сначала в церкви держали вместе со взрослыми, а потом вывели и тоже матери отдали. Славу, ясное дело, загребли… Сегодня я их видела – Риту и Лёньку, ездила к ним. У Риты так и нет приступов. А Лёньке плохо. Купировала его приступ еле-еле. Препараты у меня были с собой… Бублика Алешиного у них забрала… Меня тут на машине везде возят…

– Дин… – Никин голос дрожит. – А про Ваню тебе что говорили?

– Вчера ночью, когда мы ехали сюда, Меликянцу позвонили и сказали, что Ваню отвезли в больницу, и я подумала – обойдется… А сегодня сообщили, что скончался от травм… Он в эмвэдэшном госпитале. Туда Меликянц юриста посылал, но охрана его не пустила, и ничего он толком не узнал, выяснил только, что экспертизу проводят… Ник, не знаю, сказали тебе или нет… Это Лёнька бомбу сделал…

– Да, сказали… – тихо говорит Ника и вдруг начинает кричать: – А если неправда? Если они сами какую-то гранату кинули, чтоб напугать, или еще что?..

– Нет, – говорю я. – Это Лёнька. Мне Рита сегодня подтвердила.

– Ну а взрывчатка откуда?

– Мария присылала фейерверки на Новый год – помнишь? Их много было. И вот Лёнька еще тогда их натырил и порох для бомбы из них взял…

– А кого-то еще ранило этой бомбой? – говорит она уже тише.

– Никого. Только Ваню…

Ника молчит, сопит в трубку, потом слышу:

– Все, не могу больше говорить. Не знаю, когда позвоню. Алешу обними…

Сижу с опустевшей трубкой в руке и не знаю, что делать дальше… Встаю, иду на кухню – воды попить. Вот стаканы в шкафчике – толстый хрусталь с узорами. Ох, не раскокать бы такую красоту! Беру стакан, осторожно наливаю воды. В кухне появляется Меликянц, идет к кофейному аппарату, а сам посматривает на меня:

– Дина Маратовна, в этом кране – водопроводная вода. А в маленьком кране – родниковая, питьевая…

Голос у Меликянца участливый, но я все равно получаюсь дура дурой. Покорно выливаю в раковину водопроводную воду, наливаю родниковую из тоненького крана… Интересно, что значит «родниковая»? Тут в кухню родник, что ли, проведен? Ох, да тут, в этом доме, все может быть!..

Я, когда вошла сюда, испугалась. Но испугалась не того, что как будто попала в другой мир или, может, куда-нибудь в будущее, а испугалась сама себя – что на меня сейчас накинется зависть и закипит во мне злость: ну почему кто-то может жить вот так, а я, несчастная, живу так, как живу?.. При том что тут сразу и не поймешь, чему завидовать. Нет здесь ничего кичливого, украшательского, вообще ничего лишнего, и все тут так просто и даже пусто. Но при этом в каждой вещи чувствуется какое-то спокойное, убийственное превосходство. А уж каких это денег стоит – представить трудно. Я, наверно, за всю свою жизнь не заработала даже на одну эту пятиметровую столешницу из молочного камня, переходящую в раковину, а потом – в электроплиту, вживленную каким-то чудом прямо в каменную толщу. И никогда не будет у меня дома с такими громадными окнами до пола, и за ними сразу – трава, кусты, сойки, синицы…

Сегодня, проснувшись до рассвета, бродила по этому дому, постепенно проявлявшемуся в утреннем свете, и мне хотелось цокать языком и приговаривать: «Машалла, машалла![30]» – как делала бабушка, когда приехала в Казань из родного убогого Елтана… А потом, когда я наудивлялась, опять противной изжогой вернулись завистливые мысли, что это все-таки не галерея искусств, а чья-то собственность, и даже не чья-то, а Марии – обычной, в общем-то, женщины… Но сегодня эти мысли как-то быстренько проскочили сквозь зависть и стали примерно такими: вот есть люди, которые могут строить для себя такие дома. И очень хорошо. И дай им Бог всего хорошего, машалла!.. А бабушкину семью когда-то раскулачили и истребили только за то, что в их доме был деревянный пол, а у всех других – земляной. И ничего хорошего людям не дала эта злая зависть, потому что скоро их всех так же выгнали из домов и истребили… А теперь вот и Мария – неизвестно где. И вернется ли еще когда-нибудь в свой дом? Или его так же отнимут и осквернят какой-нибудь пошлой переделкой, а саму Марию истребят – только за то, что она не захотела жить по чужим злым и убогим правилам…

– Дина Маратовна, хотите кофе? Давайте я вам тоже сделаю…

По кухне разливается кофейно-ванильный аромат, а меня опять душат слезы. Стою к Меликянцу спиной, чтобы он не видел… Он ставит передо мной чашку кофе и молча уходит… Не притронувшись к кофе, иду к себе… Надо же – к себе… Мне тут выделили отдельную комнату – не знаю, чьей она раньше была, но, похоже, ничьей, – и показали, где гардеробная, и разрешили брать вещи Марии, потому что я приехала сюда в чем была. Но я не стала брать никакие вещи, кроме халата, а свою одежду постирала, и за ночь она высохла…

А когда я вернулась сегодня от Риты и Лёньки, увидела, что в этой «моей» комнате кто-то убирался, хотя там и так было чисто. И к тому же кто-то перестелил постель, на которой я спала всего одну ночь, и я даже не знаю, кого попросить, чтоб так больше не делали…

Ох, как же тяжко мне было сегодня видеть Лёньку!.. Прямо перед тем, как отправиться к нему, я узнала, что Вани не стало. И что это Лёнькина бомба была… Я вообще не представляла – как буду смотреть на этого идиота, и что скажу ему, и понимает ли он вообще, что натворил!.. Но когда я вошла в их квартиру, Лёнька дергался на полу в коридоре – всегда он рвется неизвестно куда во время приступов, будто хочет убежать от боли. А его держали мать, и Рита, и Лёнькины братья-двойняшки, которым лет по десять. И мы его кое-как обратно в комнату затащили, и пока я капельницу ему ставила, вспомнила все нехорошие слова – русские и татарские, и даже матерные. Но про себя, конечно… А Ритка ревела и ревела не переставая… Вот же гад такой! Просто зла на него не хватает. Так и знала, что он какой-нибудь страшной беды наделает!..

Прибежала Полина, Алешина няня, сказала, что Алеша зовет меня. Я было направилась в его комнату, но оказалось, он ждет меня возле пруда. Иду туда по пологим ступеням. Вижу Алешу, сидящего в шезлонге, закутанного в плед, как старичок, с толстой вязаной шапкой на голове, при том что пригревает сегодня почти по-летнему. Вода в пруду тихая, совсем без ряби, чисто отражает подернутый зеленым дымком березняк… Хотя я знаю, что дом Марии стоит посреди большого поселка, здесь, у пруда, кажется, что на километры вокруг нет ни жилья, ни людей… На кромке берега прямо перед Алешей – толстый скособоченный пень.

– Дина Маратовна, скажите им… Я хочу сам ходить. Я уже могу. А они меня сюда на руках принесли…

Замечаю, что голос у Алеши изменился – стал как-то строже и увереннее… Ну да, он ведь у себя дома, к тому же окружен людьми, которые на руках его носят.

– Дина Маратовна, можете мне помочь, пожалуйста?..

– А что ты хочешь?

– Помогите мне сесть на этот пень.

– Ладно, давай…

Снимаю с Алеши плед. Господи, на нем еще и куртка теплая! Алеша закидывает руку мне за шею и встает из шезлонга. Помогаю ему сделать три шага и присесть на пень.

– Тут был мой изумрудный дом, – говорит Алеша. – Только его молния сломала.

– И что же это был за дом? – не понимаю я.

– Ива. Очень большая. И внутри – такое место, как шалаш. Он не протекал, даже когда дождь, – столько тут было листьев. Но когда не было никакого дождя, с листьев стекали капли, потому что это была плакучая ива, так она называлась…

– Жалко… Значит, нужно посадить здесь другую иву. Она вырастет, и будет новый изумрудный дом, – говорю я и сразу понимаю, что ляпнула не то. Какой там новый дом под другой ивой! Как Алеша успеет увидеть его? Ох, сколько раз я напоминала себе: говорить с этими детьми о будущем – только дразнить их…

Алеша смотрит с радостной надеждой:

– А ивы быстро растут?

– Быстро, – уклончиво говорю я.

– Дина Маратовна… Ангел опять стал разговаривать со мной…

Ох уж этот мне ангел! С одной стороны, эти фантазии вроде как утешают Алешу, а с другой – так ли они безобидны?.. Да еще отец Глеб слишком уж поддерживал все эти ангельские сказки…

– Я хотел спросить ангела про маму. Но побоялся, что он скажет что-то плохое… Как вы думаете, мама в тюрьме?

– В тюрьме?.. – Я не знаю, что ответить.

– Мама сама сказала, что ее могут арестовать и даже посадить в тюрьму. Сказала, есть нечестные люди, которые не хотят признавать, что они нечестные. И если кто-то говорит, что они нечестные, они очень злятся. А мама им про это сказала…

Встречаюсь с Алешей глазами. Он смотрит с тревогой и в то же время – с каким-то взрослым терпением.

– Раньше мне было плохо потому, что я не понимал – как же так, отчего мама не приезжает? Теперь я понимаю, что она вправду не может приехать. Но мне все равно плохо – потому что я боюсь за нее.

– Не надо бояться, – говорю я. – Есть много хороших людей, которые хотят ей помочь. Все будет хорошо. Надеюсь, Овсеп Акопович скоро выяснит, где она, и, может быть, мы даже сможем ей позвонить…

Лицо Алеши светлеет.

– Да, – говорит он. – Мы позвоним ей и скажем, что я выздоравливаю. Вот она обрадуется! Честное слово – теперь мне уже не так больно, как раньше. Когда в церкви у меня начался приступ, сначала было больно, почти как всегда. Но я мог дышать! И вот я стал дышать, дышать, и уснул, и проснулся уже здесь…

От дома бело-рыжим клубком скатывается Бублик, оглашает поляну визгливым лаем, и вдруг отчаянно бросается в пруд, и там бестолково молотит лапами, ошалело таращит глаза. Скорей всего, он оказался в воде первый раз в жизни.

– Бублик, ко мне! – кричит Алеша.

Он пытается встать с ивового пня и сам едва не валится в пруд, в последний момент успеваю схватить его за куртку.

Прибегает Полина и, присев у кромки воды, тоже начинает кричать:

– Бублик, Бублик, сюда!..

Наконец пес выкарабкивается на берег и сразу отряхивается, обдавая нас веером брызг.

– Ах ты!.. Вот еще бесенок на нашу голову! – причитает Полина и за ошейник тащит Бублика к дому.

Глядя, как Бублик едет по траве всеми лапами, Алеша рассеянно улыбается. Потом поворачивается ко мне:

– Дина Маратовна, в больнице осталась моя тетрадь с рисунками. Пожалуйста, привезите ее.

– Ладно… Только я, наверно, еще не скоро туда поеду.

– А вы пошлите водителя, – просто говорит Алеша.

Доставили пакет с Ваниными вещами. Самого Ваню из эмвэдэшной клиники перевезли в морг обычной больницы. В понедельник будут хоронить… Будем…

Пакет с вещами отдали почему-то мне. Сижу в своей комнате, держу на коленях этот тощий полиэтиленовый мешок и не решаюсь открыть… Хотя кто он мне был, этот Ваня? Да никто, в общем. И все равно… Вспоминаю, как он приперся к Нике, когда она болела, – с нелепой метровой лилией, мешком мандаринов и клоунским носом… Так порадовать хотел… А за пару ночей до штурма мы с ним столкнулись в уборной. Было четыре утра или даже еще раньше. Зашла, а он шваброй шурует. Смутился. «Доброе утро, Дина Маратовна». Подхватил ведро, хотел уйти. Я ему: «Ваня, оставь, я домою». А он: «Нет, что вы, я сам потом…» А ведь если разобраться, был он в хосписе вообще никто, посторонний человек. И чего ему взбрело там остаться вместе со всеми? Из-за Ники, наверно… Хотя и детей тоже жалел. Яиц накупил шоколадных… Так и не успели их раздать…

Наконец решаюсь открыть пакет, сдвинув пластмассовую застежку. Внутренне готовлюсь к тому, что вытащу рубашку в засохшей крови… Тот помощник Овсепа Акоповича, который привез пакет, видел медзаключение. Там написано, что бомба разорвалась у самого Ваниного горла… Но рубашки среди вещей нет. Штаны, ботинки, ремень… Часы. Обращаю внимание, что ремешок часов застегнут, но разрезан, словно бритвой. Наверно – осколком… Достаю из пакета телефон и истрепанную записную книжицу. Надо будет оживить телефон, посмотреть контакты. Может быть, там есть Ванины родные. Тогда – позвонить, сообщить… На всякий случай включаю телефон, и, к моему удивлению, он оживает… Ага, значит, это следователи его зарядили – смотрели, что там есть.

Открываю контакты. Их у Вани всего четыре – ну надо же!.. «Н» – это Никин номер, я его помню. «ОГ» – надо думать, наш священник. «Папа» – видимо, Ванин отец. Еще какое-то «ПНД». Я знаю только одну расшифровку этого сокращения – психоневрологический диспансер. Но, может, и чьи-то инициалы… Нужно звонить Ваниному отцу… Но почему я? Пусть Меликянц звонит или кто-то из его юристов… Нет, сама уж позвоню…

Телефон долго не берут. Наконец, на восьмом или десятом гудке – сонный мужской голос:

– Алё… Чего?.. Ванин отец? Нет таких… Щас, погодите…

Долгая пауза. Похоже, мужчина все-таки решил позвать Ваниного отца. Жду минут пять. Потом – тот же голос:

– Алё… Он не хочет говорить… Короче, нет его…

Теперь понимаю, что говорящий пьян.

В трубке – отбой.

Что делать дальше – не знаю. Надо спросить совета у Овсепа Акоповича. Иду искать его и успеваю перехватить выходящим из дома. Он говорит, что с Ваниным отцом потом разберется, а сейчас спешит в прокуратуру. Оказывается, арестовали Лёньку. Похоже, следователи раскопали, что это его бомба была. Теперь надо его вызволять или, по крайней мере, добиваться для него должного медицинского ухода… Хотя какой должный уход для мальчишки с СГД может быть в тюремной больнице!..

Возвращаюсь в свою комнату. Тупо сижу над Ваниными вещами… Господи, как все плохо! Как беспросветно плохо!.. Чувствую, что лицо кривится в болезненной гримасе, будто судорогой сводит. А слез нет. Господи, хоть бы слезы!.. Азубилла![31] Господи, помилуй!..

У меня в руках Ванина записная книжица – потрепанная, с полуоторванной обложкой… Листаю… Какие-то обрывки фраз. Может быть, Ванины мысли, написанные сокращенно, непонятно. Иногда – странные буквы-закорючки бог знает на каком языке. Иногда – вроде как стихи, по три-четыре строчки… А вот самая последняя запись – мелким, торопливым, заваливающимся почерком. И чем написано, непонятно – то ли такое тонкое-тонкое перо, то ли острый, как шило, карандаш…

Он пришел, он пришел,

В дверь стучит поспешно.

За душой, за душой

За моею грешной.

Вот итог, вот итог

И теперь – дилемма:

Это кто, это кто —

Ангел или демон?..

Пронеси, пронеси

Мимо чашу злую.

Сохрани и спаси,

Молви: «Одесную!»

Что такое «одесную»? Я не знаю. И спросить не у кого…

18 апреля. Великая суббота

Михаил

– Эй, ряженый, приехали… Ох, да я, кажется, задремал – впервые за неделю… Первые три ночи ребра болели – не вздохнуть. Потом стало полегче, но спать все равно не мог – вместо боли стал мучить страх. Как говорят в СИЗО, «нервяк зачморил»…

– Давай уже, на выход…

Странно: из суда меня сегодня забрали уже на санитарной машине, то есть они заранее знали, что вынесут решение о моей психиатрической экспертизе. Но конвоируют меня все-таки менты, а не санитары.

В ушах еще звенит крик толпы: «Сво-бо-ду! Сво-бо-ду!» Не думал, что их столько соберется. Из дверей суда в машину меня затащили, заломив руки и с разгона. Едва успел бросить взгляд на толпу, но все-таки понял: собрались сотни, а то и тысячи. Заметил над толпой не только плакаты «Свободу Чуркину», но и иконы Спаса, поднятые, как хоругви… Зачем? Зачем, ч… подери?! Они же всем этим только вредят мне, злят тех, от кого теперь зависит моя жизнь…

Ох, не мог даже представить, что лезу в такую мясорубку! Просто хотел хайпануть, придумал убойный перфоманс. Рассчитал, что в храм меня эти святоши не пустят и при этом покажут свои бесовские рыла во всей красе. Так оно и получилось… Как вдруг – ботинки на ребрах. И что удивительно – меня пинают, а я вроде не чувствую боли, зато чувствую все части пинающих ботинок: вот носок, вот кант, вот каблук… И потом всю неделю такой же кавардак в моем сознании – какие-то подробности ни о чем: вот противно мигающая лампа в коридоре СИЗО, вот огромный красный кадык следователя, вот запах прогорклой олифы в зале суда – бессмысленный, рассыпанный пазл. А что, собственно, происходило – это я едва понимал. Время от времени выныривал из дурацких, ничего не значащих деталей, старался встряхнуть себя, говорил себе: очнись, идиот, решают твою судьбу – без тебя!..

– Ну что, ряженый, вот тут тебе самое место!

Конвоир толкает, заставляет бегом бежать от машины к дверям психушки. Такой злобный сегодня попался – православный, что ли?.. А чего бежать-то? Тут ведь никого нет, мы на больничной территории…

Ряженый – это теперь моя кликуха. И в камере так звали. Все ждал, когда бороду начнут драть, типа – не приклеенная ли? Но не тронули. И даже не били больше… Удивительное дело: почему меня до сих пор не остригли и не побрили? Наверное, сообразили: если сделают это, то косвенно признают, что гнобят меня именно за внешность и ни за что другое. Они ведь даже переодеть меня не удосужились. Как будто не доперли мои «пилаты», какая получается карикатура – как я стою перед ними избитый, в разорванном хитоне. Наверно, подумали: раз журналистов на суд не пустили, то и все равно… А я все следствие и весь суд промолчал – не из гордости и, уж конечно, не из подражания кому-то, а из-за тупого, тяжкого, парализующего страха. Боялся: вот попытаюсь заговорить, а сам помимо воли запричитаю, заною, заскулю, как последний… не знаю кто… гондон… И вот теперь думаю: хорошо, что меня не постригли. Эта наружность все-таки хоть немного подкрепляла меня – никак нельзя было в таком виде скулить и падать перед ними на колени… Хотя, конечно, эта самая наружность меня и погубила… Эх, куда ж я полез, придурок? Какую роль хотел сыграть? В кого вырядился?.. И в кого меня теперь вырядят в этой психушке!..

Сижу в закутке вроде полицейского «обезьянника», только лавка тут мягкая и вместо прутьев – гибкая частая сетка. Сижу давно – уже с полчаса, наверно… Конвоиры уехали, я тут один… Странно… Не спешат ко мне садисты-психиатры… Хотя чего им спешить, куда я от них денусь!

Руки трясутся. Зажимаю их коленями… Нет, не унять. Трясутся уже несколько дней. И внутри все дрожит… Хотя, я так понимаю, привезли меня не в какой-нибудь психиатрический ад, а в обычную дурку. Я даже знаю, как она называется: Центральная клиническая психбольница, ЦКПБ… Знакомый галерейщик, периодически «гостящий» здесь, рассказывал, что еще при прежней власти тут содержали диссидентов. И один шутник-антисоветчик создал из сумасшедших потешную партию и назвал ее «Политбюро ЦКПБ»… Так, может, ничего страшного?.. Или есть тут все-таки электрошоковые пыточные кабинеты? А может, начнут мне колоть какую-нибудь дрянь, пока не превратят в идиота с текущими слюнями? Ведь теперь мне – психу – даже адвокат, наверно, не положен. Ну а то, что признают меня психом, – кто бы сомневался! А раз признают, то и приведут в соответствие с диагнозом… И уж точно здесь-то меня насильно постригут и побреют – о, конечно, в гигиенических целях – и лишат даже этой последней моральной защиты…

Мимо «обезьянника» проходит некто в белом халате – молодой, очкастенький. Окликаю его:

– Простите!

Тот оборачивается и сразу отшатывается:

– Вы кто?!

К такой реакции на мою наружность я привык.

– Чуркин Михаил, художник… Не знаете, долго мне тут сидеть?..

– А вас когда привезли?

– Да вот уж час прошел, – преувеличиваю я.

– Ну не знаю, – очкарик не сводит с меня настороженного взгляда. – Сейчас у главврача совещание, все – там… Наверное, поэтому…

Ну что ж, вот человек со мной нормально поговорил. Может, это добрый знак?.. И все не уходит, смотрит. Пытается понять – насколько я чокнутый? А я и сам уже не понимаю… Почему-то вспоминаю гениальные мамины слова: когда она впервые увидела меня с отросшими бородой и волосами, скривилась недовольно и сказала: «Господи, ну на кого ты похож!»

В коридоре – топот. Ну вот, это за мной… Но нет. Двое санитаров в синих комбинезонах ведут рослого мужчину в кашемировом пальто. Рыжие взлохмаченные волосы торчком. Человек идет, закрыв лицо руками, будто не хочет смотреть вокруг, и санитары тащат его под локти, как слепого. Они открывают дверь «обезьянника», вводят этого рыжего и сажают на лавку напротив меня.

– Ух ты! Глянь, кто тут! – говорит один из санитаров, тыча пальцем в мою сторону.

– А-а, этот… – Второй санитар оглядывается на меня. – Я про него читал в интернете. Сразу подумал, что он рано или поздно у нас окажется. А куда же еще таких? Только сюда!

Он говорит обо мне в третьем лице, зло и раздраженно. А последние слова и вовсе кричит мне в лицо… Но почему? Почему я так бешу своим видом большинство людей? Ведь вроде бы тот, на кого я похож, должен вызывать добрые чувства? Ан нет! Наверное, многих злит, что я вообще посмел быть похожим на него. Но хватает и таких, которые ненавидят во мне его самого. Как будто этих людей бесит, что в свое время его недораспяли, недоказнили, и вот они желали бы оказаться там, чтобы лично поучаствовать – уж помучить так помучить, уж казнить – так на совесть…

Почему мне вообще пришло в голову стать похожим на него? Да просто решил отпустить усы и бороду, отрастить волосы и однажды, глянув в зеркало, сказал: «А что! Прикольно!» Причесался на пробор, стал тренировать взгляд «а-ля вселенская скорбь», начал обращаться ко всем «добрый человек» на манер булгаковского Иешуа, наловчился вещать что-нибудь непонятное, после которого все замолкали и пытались переварить, а я просто чушь какую-то сморозил… Короче, пошло-поехало… Потом и в свои работы стал подмешивать религию. Открою наугад Библию или сборник молитв, прочту пару строк и думаю – что бы из этого сварганить?.. А потом случайно попал на выставку Николая Ге, да еще полупьяный, и, смотрю, все от картин на меня оглядываются. А картины все – про него, и там – такая боль! А тут я со своим проборчиком… В общем, бросил к ч… все свои библейские изыски… Но стричься-бриться почему-то не захотел. А потом взбрело мне в башку этих гусей поповских подразнить… Ну и вот…

Санитары уходят, закрыв нас вдвоем с рыжим мужчиной. Он ни на секунду не отрывает ладони от лица. Замечаю, что при этом он еще и уши затыкает отведенными назад большими пальцами… Ох, придется мне теперь учиться жить с психами, угадывать – чего от них ждать… Этот вроде не кажется агрессивным, скорее – несчастным, затравленным… Ха! Затравленным! Кто бы говорил!..

– Не слышу! – вдруг бормочет рыжий. – Больше не слышу!

Он отнимает ладони от лица и складывает их молитвенно, а сам смотрит вверх в каком-то своем шизоидном экстазе. По небритым щекам текут слезы, застревают в щетине…

– Господи! Больше не слышу! Господи, слава тебе!..

Потом медленно опускает глаза на меня:

– Это ты? Ты?!

Молча, со страхом смотрю на него. Сама собой мелькает мысль: никто и никогда не смог бы нарисовать такие глаза. Великие мастера умели передать через глаза что угодно. Даже смерть. Но изобразить взгляд безумца с дюжиной чувств, горящих в нем одновременно, – это не под силу никому!..

– Это ты? – опять вопрошает он, обдавая меня волной перегара.

– Я художник, – осторожно отвечаю я. – Чуркин.

– А, ну да, ну да, понимаю… – Рыжий заговорщицки оглядывается: – Я тоже никому не говорю, кто я на самом деле. Потому что я – Завболь!..

Он распахивает пальто. Вижу, что на нем – ядовито-желтая футболка с трафаретом «Завболь». А на голых ногах – резиновые шлепки… Лучшего «ансамбля» для визита в психушку и не придумаешь!.. Он снова оглядывается и вдруг бухается передо мной на колени, начинает бить поклоны, лопочет что-то бессвязное: «Аз раб твой… Раб твой и сын рабыни твоя… Растерзал еси узы моя… Имя Господне призову и Господа моего восславлю…»

Сижу, отвернувшись. И ей-богу, чуть не плачу – как тогда, перед картинами Ге… Уж скорей бы побрили меня, что ли!..

Рыжий отползает, садится на свою лавку, шепчет, не сводя с меня глаз:

– Не слышу… Нет, не слышу… Слава тебе!.. Растерзал узы, освободил еси… Аз рек во исступлении моем… Думал, этот проклятый колокол с ума меня сведет… Слава тебе, Господи, слава тебе…

Потом вдруг весь дергается, протягивает руку ко мне, шевелит скрюченными пальцами и кричит, как со сцены:

– Скажи! Скажи мне!..

Ох и страшный! Руки громадные, пальцы длиннющие. Такой если вцепится в горло… Не дай бог с ним в одну палату попасть!..

– Что сказать?..

– А вот что скажешь, то и сделаю! Могу себя убить. Могу – кого угодно. Только кроме Ники – ее не смогу. А так – любого. Все равно ты скоро прихлопнешь всю эту богадельню… Ну же, приказывай!

Смотрю на него, и вдруг кажется, что свет, и без того тусклый, совсем померк и на меня из полумрака смотрят горящие глаза этого рыжего психа… Ох, я ведь и сам после недельной бессонницы не в лучшей психической форме…

– Ну же!..

– Прости, а зовут тебя как? – говорю я, только чтобы сбить его на что-нибудь другое.

– Ты это знаешь! Тебе все ведомо! – с пафосом вопит он.

– И все-таки…

– Я – Семен… Аз раб твой… Эго сум сервус! Диктум ординум веструм!..

О Боже! Час от часу!..

– Знаешь что, Семен… – наугад говорю я.

– Что?! – Он опять бухается на колени, растопыривает руки, словно готовится обнять что-то невидимое.

– Ты вот что, Семен… – с тоской говорю я. – Ты не пей больше…

Он стоит, раскинув руки, задрав подбородок, закрыв глаза, – будто на него и впрямь снизошло откровение.

– Да! – громким шепотом произносит он. – Да! Клянусь!..

А мне вдруг становится так жалко его! Вот передо мной стоит на коленях человек, которому во сто крат хуже, чем мне, запертый в своем личном аду. Тот, кому я никак, ничем не могу помочь. И никто, наверно, не может. И конца его мучениям не видно…

– Все будет хорошо, Сеня, – тихо говорю я.

Он не меняет позы, не открывает глаза, только часто-часто кивает, и его рыжие космы мелко трясутся.

19 апреля. Пасха

Иван

Стою перед дверью. Это наша дверь – светло-голубая, со старой медной ручкой… А вот место, где я ножиком проскреб до белесого дерева – посмотреть, из чего сделана дверь… Хочу открыть, но не решаюсь. Я знаю: за дверью – груды обугленных балок, а под ними – останки сгоревшей мебели, и прожженные дыры в полу, и отвратительные лохмотья горелых половиков. И сама дверь с другой стороны наверняка обугленная… Но все равно придется открыть ее и войти, потому что идти мне больше некуда. Хотя отчего мне так кажется? Не знаю. Просто такое чувство…

Почему-то я тяжело дышу. Я бежал? Да вроде бы нет. Я просто шел сюда по нашей улице мимо низких заборов с торчащими между штакетин острыми зелеными лезвиями – листьями ирисов. И вот стою, держусь за ручку и не решаюсь войти. Наверно, мне будет тяжело снова увидеть сгоревшее нутро нашего дома… Не знаю… Ведь он сгорел так давно, и столько всего было с тех пор… А день сегодня такой солнечный, и повсюду столько зелени, и, скорее всего, наш дом тоже весь порос внутри крапивой и лопухами, и под ними скрылось все черное и обугленное.

Поворачиваю ручку, толкаю дверь. За ней – ни лопухов, ни головешек, а просто наш коридор, цел-целехонек. И поперек коридора лежит прямоугольник солнечного света из открытой кухонной двери. И сразу пахнет сладко, и вкусно, и с масляным дымком.

– Ванечка, я сейчас. Оладьи переворачиваю…

Прямоугольник света закрывает быстрая тень – из кухни выходит мама в желтом сарафане, светлая косынка завязана на затылке, в одной руке – прихватка, в другой – деревянная лопаточка. Быстро обнимает меня, ткнув в спину лопаточкой, и снова исчезает в кухне, кричит оттуда:

– Уже дожариваю! Ты голодный, да? Сейчас оладьи будем есть. И мед свежий, жиденький. Иди руки мой, умывайся. Я тебе полью сейчас…

Как хорошо, не надо ни о чем думать! Все ясно, все решено – по крайней мере, на ближайшие полчаса: сначала – умываться, потом – оладьи с медом.

В ванной полумрак, но свет не включаю – хватает дневного света из коридора. Мама приходит с кувшином. Ага, значит, в кране, как всегда, воды нет – только в колонке на улице.

Закатываю рукава, подставляю ладони под струйку из кувшина. В раковину с рук почему-то стекает грязно-коричневая вода, и мне становится не по себе – первый раз в этом счастливом сне. Отчего-то неприятно, что мама тоже видит эту коричневую воду… Но, кажется, она ее не замечает… Хочу снять очки, чтобы умыться… Ой! А очков-то нет!.. Ну ладно, нет так нет… Умываюсь, и снова – коричневая вода. Но кувшин в маминой руке большой, мыться можно долго, и вот с моих ладоней течет сначала розовая, а потом чистая, прозрачная вода… Мама подает полотенце. С опаской промокаю руки и лицо. К счастью, белая ткань остается чистой…

– Рубашку надо переодеть, – говорит мама.

Идем в комнату. Мама распахивает створки шкафа и вдруг замирает, оглядывается:

– Это же твой любимый шкаф. Сколько часов ты в нем провел!..

Она хочет что-то прибавить и смотрит как будто с жалостью. И я сразу вспоминаю – так она смотрела всякий раз, когда, вернувшись домой, вытаскивала меня из этого шкафа – хнычущего, полумертвого от страха. Но мама больше ничего не говорит, снимает с плечиков белую рубашку – она вспыхивает в солнечном луче.

– Вот эту надень.

Хочу снять с себя рубашку, долго вожусь с пуговицами, почему-то они не желают расстегиваться, словно петли ссохлись и съежились… Ладно. Стаскиваю рубашку через голову, бросаю на стул. Надеваю белую – совсем новую, еще жесткую. Откуда у меня такая? Не помню ее. Должно быть, отцовская.

– Ох, какой же ты худой, – говорит мама. – Сейчас, несу оладьи.

Она уходит, захватив грязную рубаху. А я сажусь за стол… О! Это же моя любимая клеенка – белая, в красную полоску. А люблю я ее за то, что каждая широкая полоса на ней состоит из четырех узких полосочек и эти полосочки точно-точно совпадают с зубцами наших вилок, как будто клеенку расчертили этими самыми вилками. Меня почему-то всегда восхищали такие совпадения. Зря их называют случайными! Они как раз говорят, что ничто в мире не случайно. И если, например, есть клеенка в полоску, значит, где-то есть вилка, которая идеально к ней подойдет. И так – во всем… Встаю из-за стола, лезу в ящик буфета, достаю вилку, прикладываю к полоскам. Да! Точнехонько!.. Вот только зачем я это делаю сейчас?.. Ну просто потому, что мне это нравится, а сейчас мне хочется делать то, что нравится… А почему? Наверное, чтобы не думать о чем-то тревожном и неприятном…

Мама приносит блюдо с оладьями, накрытое тарелкой поменьше. В другой ее руке банка с медом.

– Так, вилку уже взял. Еще ложку возьми для меда…

Оладьи из гречневой муки – темные, увесистые. И мама не пожалела изюма. А мед легкий-легкий, текучий, а уж душистый!..

– Сто лет таких не ел, – вырывается у меня.

Мама чуть улыбается:

– Ладно уж, не сто, а всего тридцать…

Она сидит рядом, подперев щеку рукой, смотрит непонятно – то ли с тихой радостью, то ли с легкой грустью.

– А ты не ешь? – спрашиваю я.

В ответ она качает головой и молчит.

Ох как не хочется спрашивать ее! Но спросить придется…

– Мам, скажи… А когда я проснусь… Наверное, будет что-то плохое?

И тут она наконец улыбается – уже совсем не грустно и даже как будто с облегчением:

– Нет, – говорит она. – Не тревожься. Это очень длинный сон. Ну прямо очень-очень!..

– Но ведь ты будешь со мной?

Она пожимает плечами:

– Это уж как ты сам захочешь. Ты ведь взрослый уже, да?

– А папа? – спрашиваю я. – Где папа? Он придет?

– Мы сейчас сами к нему пойдем, – так же просто говорит она. – Позовем его с собой.

– Позовем? Куда?

– Ешь-ешь. Возьми вот эти, румяные… – Мама подкладывает мне оладьи. – Я тебе еще не сказала. Сейчас нам нужно вместе пойти в ту церковь, где мы были ранней весной, – помнишь? Там еще старинный крест.

– В Годеново? Это же так далеко!

– Нет, теперь это совсем не далеко, – говорит мама, внимательно глядя на меня, – будто хочет, чтобы я понял больше, чем она сказала…

Мы выходим через заднюю калитку, идем по узкому проулку, заросшему иван-чаем, и скоро оказываемся у бревенчатой баньки, где мы с отцом прожили пару месяцев после пожара… Зачем мы пришли сюда? Ведь надо искать отца в пятиэтажке на соседней улице – в той квартирке, которую ему выделила епархия. Но мама, похоже, знает, что отец – здесь.

– Иди сначала ты, – говорит она.

Дверь в предбанник распахнута. И дверь из предбанника в парилку – тоже. В парилке на коленях, согнувшись в земном поклоне и уткнувшись головой в пол, неподвижно стоит отец. Узнаю седой хвост на его затылке, его поповскую безрукавку, надетую на серый свитер… Последний раз я видел отца в его квартирке спящим в голой, ободранной комнате, где не осталось ничего, кроме кровати, нескольких образов в углу, стопки книг на полу и дюжины пустых бутылок.

Но сейчас ни одной бутылки нигде не видно. Возле ног отца, обутых в старые сандалии, белеют рассыпавшиеся таблетки. Смотрю на пластмассовый цилиндрик, из которого они высыпались. Валидол.

Боюсь тронуть отца. Не понимаю – уснул он в такой позе или умер. Но через секунду отец отрывает лоб от пола и разгибается – совсем немного, на треть поклона, медленно крестится и опять склоняется к полу. Только теперь различаю в темном углу парилки пристроенную на верхнем полке Богородичную икону – «Отраду и утешение».

– Пап, – окликаю я отца, – папа!..

Не разгибаясь, он поворачивает голову, смотрит на меня почти от самого пола. Не могу понять по его глазам – узнаёт, не узнаёт?

– Давай поможем ему встать, – это мамин голос за моей спиной. – А то он, бедный, уже тридцать лет – вот так…

– Что ты! – Я оборачиваюсь к маме: – Я ведь знаю, что с ним было за эти тридцать лет.

– Это там с ним что-то было, – тихо говорит мама. – А здесь – вот так…

Мы подходим к отцу, с двух сторон берем его под локти и медленно-медленно поднимаем с колен. Он стонет и причитает еле слышно:

– Ох, братцы-братцы-братцы, погодите… Дайте присесть…

Мы сажаем его на нижний полок и сами садимся рядом.

Отец, кряхтя, трет колени, а мама гладит его волосы, заглядывает в лицо, приговаривает с улыбкой:

– Ой, старенький-то!.. Старенький какой, а!..

Потом говорит уже мне:

– Понимаешь, Ванечка, каждый может где-то застрять и даже не догадается об этом. И ты тоже надолго застрял – в том самом шкафу. И только недавно оттуда выбрался. Ну сам знаешь – когда со своими страхами начал разбираться.

– Ну а ты? – говорю я. – Ты ведь нигде не застряла?

– А чем я, грешная, лучше вас? – Мама продолжает улыбаться и гладить голову отца. – И я тоже застряла. Не хотела без вас никуда. Ждала вот, оладьи жарила… Только все мы были в разных местах, а теперь – в одном. Понимаешь?

– Нет…

– Ну что ты, сын, – с укором говорит мама. – Все ты понимаешь…

Смотрю на нее поверх согнутой спины отца, но мама отворачивается, словно не хочет больше говорить об этом.

Понимаю?.. А что я, собственно, должен понимать и зачем, если мне хорошо здесь и сейчас, и, может быть, впервые я живу без страха перед будущим и без терзаний о прошлом?.. Ну что-то когда-то было, но оглядываться назад… Не то чтобы страшно, а как-то бессмысленно, что ли… Есть, впрочем, смутное ощущение недавнего удивительного события – одновременно очень плохого и очень хорошего и правильного, и даже – единственно правильного, истинного…

И все же мама права – приходит, приходит откуда-то понимание. Но не то привычное понимание реальности – вот лево, вот право, вот день, месяц и год, вот я – Ваня Кожин, мне тридцать семь лет, и все такое… А иное, необыкновенное, манящее понимание. Туманно мерцают смыслы, еще неуловимые словами… Вот я знаю двенадцать языков, четыре из них – древние, на которых никто не говорит тысячи лет. И когда я учил эти языки, всякий раз удивлялся: я как будто не учу, а просто вспоминаю их… Но то, что происходит сейчас, – вообще ново, невероятно: рифмы и ритмы иного языка проявляются из неизвестности прежде его слов. И кажется, уже сейчас я могу что-то сочинить на этом языке, еще не зная о чем, но уже чувствуя – что…

– Простите меня, братцы, – это тихий голос отца.

Мама обнимает его и все так же гладит по волосам.

– Насчет прощения – это к Ванечке, – говорит она. – Так получилось, что он больше нас об этом знает.

Я тоже обнимаю отца. Моя и мамина руки перекрещиваются на его согбенной спине.

– Давай выпрямляйся потихоньку, – шепчет ему мама. – Нам пора.

Сквозь две распахнутые двери в баньку заглядывает заходящее солнце. Отец поднимает голову, щурится на свет.

– Какое яркое! Давно мы не виделись, – говорит он то ли нам, то ли солнцу.

Смотрю на отца… И совсем он не «старенький», зря мама наговаривает. Ну потемнел лицом, ну серебряная щетина вместо прежней русой бороды… А так – ничего…

Через несколько минут отцу удается встать. Кланяясь низким притолокам, мы выбираемся из баньки. Вокруг – безлюдные задворки Коломны, пустыри, огороды в желтом косом свете. Я делаю шаг, ноздрями втягиваю теплые летние запахи – ух сколько их здесь! Набираю полную грудь и задерживаю дыхание. Старая липа шелестит над нами, метет ветками по крыше баньки. Но в этих шорохах я все же различаю, как мама радостно шепчет отцу:

– Ты видишь? Видишь – как наш сын идет туда? В белом!..

22 марта 130 года. Третий день плавания

Кирион

– Геронда, смотри! Что это?..

Хлоя возбужденно тычет пальчиком в сторону приближающегося берега.

– А что там, паи́ди?[32] Мои глаза уже плохо видят. Что ты там разглядела? – Кирион закрывается ладонью от солнца и всматривается в пологий берег, лежащий у подножия зеленых гор.

– Там громадная рука торчит из моря!.. Ой, смотри, смотри! Там еще голова в короне!

– А-а, – догадывается Кирион. – Я знаю, что это. Много-много лет назад здесь стояла статуя, она была выше любой статуи в мире. Люди называли ее чудом света.

– А почему она упала?

– Подземные силы разрушили ее. – Кирион продолжает всматриваться в берег Родоса, до которого не меньше двух миль, и теперь тоже различает темные обломки гиганта: плечо, и руку, и голову в лучистом венце – и под ними белый пунктир прибоя.

– Геронда, а мы поплывем туда, к этой голове?

– Нет, паиди. Нам нужно плыть дальше, на дальний берег острова. Там нас ждут друзья.

– Ну, геронда! Давай хотя бы подплывем поближе. Скажи ему, ведь он тебя слушается. – Хлоя показывает на кормчего, стоящего на носу афракты и командующего поворотом паруса.

– Нам нужно спешить, паиди. – Кирион обнимает Хлою за плечи. – А теперь давай-ка пригнемся. – Он тянет Хлою вниз и садится вместе с ней на палубу, чтобы их не задело нижней реей.

Повернувшийся парус хлопает, наполняется ветром, и афракта, кренясь, набирает ход, чтобы обогнуть северную оконечность Родоса.

Ветер сопутствовал им все дни и ночи – от самого Олимпоса. Трижды казалось, что он принесет шквал и грозу. Но грозы лишь ворчали вдалеке, и тучи клубились далеко над горизонтом.

Все эти дни и ночи Кирион и люди его общины горячо молились, вознося хвалу Господу за чудесное избавление и прося Его спасти и сохранить их, плывущих к своей новой судьбе.

Три дня назад, едва Кирион вернулся в подвал претории после разговора с Вибией Сабиной, супруга цезаря вновь призвала его, и Кирион шел к вилле проконсула с отчаянно бьющимся сердцем, не понимая – томит ли его страх или в его душе затрепетала надежда.

Солнце уже село, когда он встретился с Сабиной на пустынной аллее сада за виллой. Здесь не было ни кресел, ни скамей, и они говорили стоя.

– Видно, ты хорошо молился своему богу, Хирококкинос…

Кирион почувствовал, что голос августы дрожит от волнения, но снова не смог понять – радостное это волнение или тревожное.

– Однако ты едва ли просил своего бога о том, что случилось, – продолжила августа. – Пришло известие из Александрии. Антиной утонул в Ниле, когда они с Адрианом охотились на крокодилов. Это значит, не будет никакого праздника, никаких ужасных игр. Сейчас у нас траур по погибшему любовнику цезаря. Посмотри! – Сабина показала рукой вдаль аллеи, и, приглядевшись, Кирион заметил, что статуя Антиноя, стоящая в ротонде, с головы до ног укутана белой тканью…

– Теперь нет смысла держать вас в подвале претории, – произнесла августа. – Но ты и твои люди все еще в опасности. И она исходит теперь не столько от властей, сколько от плебса. Похоже, местная чернь хотела вашей смерти, и ее разозлит ваше освобождение. Соглядатаи проконсула доложили, что вас подозревают в чародействе – в том, что вы, рыбаки, переманиваете себе всю рыбу и лишаете улова всех прочих. Якобы видели, что вы молитесь какой-то рыбе, и чернь считает, что это – морской демон, который помогает вам. А все ваши разговоры про распятого мессию – только для отвода глаз…

Кирион едва понимал, о чем ему говорила августа. Все его чувства были устремлены ввысь – туда, где над кипарисами горели подсвеченные закатом облака. «Боже, Боже, Боже…» – только и твердил он про себя.

– Ну, что ты молчишь, старик? – В голосе августы появилось нетерпение. – Что там еще за рыба, которой вы молитесь?

– О, госпожа, – выдохнул Кирион. – Никакой рыбы нет. За этим символом мы прячем имя нашего Господа. Ихтис[33] – это просто буквы, которые означают «Иисус Христос, Сын Божий, Спаситель». По символу рыбы мы узнаем своих собратьев…

– Ох, старик, – с раздражением сказала августа, – даже для меня все это слишком сложно, а уж для черни… Итак, ты и твои единоверцы по-прежнему в опасности. Вам нужно покинуть Олимпос.

– Но, госпожа моя, – замотал головой Кирион, – куда же мы пойдем? С женщинами и детьми, оставив наши дома?..

– Это все можно устроить, – твердо произнесла Сабина. – Дамиан! – громко позвала она.

Через несколько секунд из-за лавровой куртины появился бритоголовый римлянин в длинном плаще, наброшенном поверх пурпурной туники. Кирион не раз видел его рядом с августой, а при первой встрече он наставлял Кириона, как ему подобает вести себя в присутствии супруги цезаря.

– Дамиан – мой адъютор, – повернулась августа к Кириону. – Его советы бывают поистине бесценны. Вот и на этот раз он подал хорошую идею. Надо нанять галеру, на которой вы уплывете из Олимпоса – ты и все твои собратья. Вам следует направиться на Родос. Претор Родоса – мой давний наперсник. Я напишу ему, и ты возьмешь письмо с собой. А главное, насколько осведомлен Дамиан, на Родосе немало ваших единоверцев. И если ваш бог так милостив, как ты говорил, то и они должны быть добры к вам, иначе грош цена вашей вере…

Кирион слушал Сабину со смешанным чувством ликования и отчаяния.

– Августа, – со стоном произнес он. – Ты сказала – нанять галеру. Да у нас не хватит денег даже на лодку с двумя гребцами!

– Об этом можешь не беспокоиться. Дамиан все устроит. Но поспешите! Вам нужно завтра же быть в пути. А лучше – сегодня ночью…

Эти слова августы бритоголовый Дамиан воспринял как приказ. Бросив краткий непонятный взгляд на Кириона и слегка поклонившись Сабине, он молча повернулся и направился в сторону виллы, и песок аллеи захрустел в вечерней тишине под его быстрыми шагами.

А Кирион в растерянности стоял перед августой, не зная, что сказать.

– Завтра я тоже уплыву отсюда, – произнесла Сабина. – Только плыть мне гораздо дальше, чем тебе, – на Сицилию, а потом в Остию…[34] А потом, наверное уже скоро, – плыть мне через Лету, – печально прибавила она. – А теперь прощай, старик. Не медли. Спеши обрадовать своих людей вестью об избавлении и прикажи им готовиться в путь… Надеюсь, уж на этот раз ты проявишь достаточную твердость и не допустишь никаких колебаний среди твоих христиан, ибо на колебания времени нет.

Прижав руки к груди, Кирион начал пятиться, так и не проронив ни слова, но Сабина жестом остановила его и подошла к нему почти вплотную. Впервые Кирион понял, что она выше его почти на голову.

– Не сочти за странность, Хирококкинос, я хочу прикоснуться к твой сожженной руке.

Цепенея от смущения, Кирион поднял искалеченную руку, и Сабина взяла ее в свои ладони.

– Какая твердая и сухая, – произнесла она. – И, наверное, совсем ничего не чувствует… Знай, Хирококкинос, что своим спасением ты обязан вот этой искалеченной руке. Ну и, конечно, Муцию Сцеволе – кумиру моего детства…

Берег Родоса с белым городом у подножия горной гряды и обломками Колосса, рухнувшего три века назад, уплывают вдаль за левым бортом. Ветер крепчает, парус вздувается и кряхтит, ворочаясь на толстой мачте. Подхваченная ветром водяная пыль долетает до сидящих на палубе беглецов. Вместе с Кирионом и его родней их тридцать. Одна из христианских семей все же не решилась покинуть Олимпос. Но великан Власий, и его Кларисса, и их малыши Кастор и Поллукс, к счастью, здесь. Власий подходит к Кириону, присаживается перед ним на корточки. Со времени их тяжелого разговора в каземате он ни разу не посмотрел Кириону в глаза. Вот и сейчас отводит взгляд.

– Геронда, – тихо говорит он Кириону. – Я взял весы у того купца из Фазелиса, что плывет с нами… Конечно, я не сказал ему, зачем мне весы… И вот я сейчас взвесил тот мешочек. В нем ровно три либры[35] золота. – Власий легонько хлопает себя по груди. Там, у него под хитоном, висит мешочек, который передал Кириону бритоголовый римлянин Дамиан.

Какое-то время Власий молчит, глядя на парящих над кормой чаек, потом глухо, словно нехотя говорит:

– Геронда, почему же она так поступила с нами, эта язычница?

Он встречается с Кирионом глазами и, наконец, не отводит взгляд.

– Потому, – говорит Кирион, – что наш Господь так управил по великому милосердию своему, ибо и язычники слышат Его голос в своих сердцах…

Кирион вдруг чувствует, как ужасно, как смертельно он устал – и за это плавание, и за предшествовавшие ему тревожные дни. Он ложится на палубу и кладет голову на рогожный сверток. В этом свертке – все, что он везет с собой из Олимпоса: ящик с двенадцатью свитками, кипарисовый гребень Филомены да еще – письмо Вибии Сабины, написанное ею для претора Родоса.

Эпилог

28 мая. Вознесение

Вероника

– Здравствуй, Ванечка. Сегодня ровно сорок дней, как тебя не стало. Не знаю, правильно ли говорить «здравствуй» тем, кого не стало, и вообще – заботит ли кого-нибудь здоровье там, где ты сейчас?.. Впрочем, не важно… За эти сорок дней я не сказала тебе ни слова. Наверно, просто не хотела тебя тревожить, боялась помешать тебе уйти легко, не оглядываясь. Но сегодня вдруг поняла… Нет, даже не поняла, а ясно почувствовала, что это неправильно… Знаю, что ты любил меня, как, может быть, никто не любил. Но у нас совсем не было времени ни на что. Даже толком поговорить не успели. Точнее, у меня не было времени. И это обижало тебя, я знаю. И вот получилось, что я как будто опять отворачиваюсь от тебя и не нахожу для тебя даже пары слов…

Отец Глеб сказал, что на сороковой день души умерших улетают куда-то далеко… Если люди верили в это тысячи лет, наверное, у них были причины. И, возможно, если я не поговорю с тобой сегодня, то завтра тебе уже будет труднее расслышать меня… Ох, я ведь не знаю, насколько ты можешь видеть оттуда нашу жизнь. Поэтому на всякий случай расскажу тебе все-все. И если я буду талдычить о том, что тебе и так известно, прости. А то и по возможности подай мне какой-нибудь знак, прерви меня, забыв о своей всегдашней деликатности.

Сегодня я решила пойти в церковь вместе с отцом Глебом и попросить, чтобы у тебя все было хорошо. Может быть, это называется «помолиться о тебе»… Хотя вряд ли… Просто попросить. А вот отец Глеб помолился о тебе по-настоящему. И когда я стояла рядом и слушала его тихие молитвы, мне показалось, что так и надо, потому что мне и самой стало как будто легче, и это было совершенно иррациональное облегчение… Помнишь, как я взъелась на тебя, когда ты подумал, что мне не знакомо это слово – «иррациональное» и что я вообще – глупая медсестричка… И вот сегодня в церкви именно эта иррациональность моих чувств, взявшихся как бы ниоткуда, убедила меня, что молитва – не глупое и не бесполезное занятие, что она способна включить какие-то нездешние механизмы и они как будто немного приподнимают, отрывают от реальности. Раньше я такого не чувствовала… Только должна тебе сказать одну печальную вещь. Сегодня мы молились не только о тебе, но и о твоем отце, который умер в Коломне от инфаркта через два дня после тебя… После того как тебя не стало… Его похоронили на старом коломенском кладбище рядом с твоей мамой… Хотя, наверное, про мертвых ты и так все знаешь лучше меня.

А на твоих похоронах, Ванечка, я не была, потому что сидела в СИЗО «Матросская Тишина». А через пять дней, когда меня выпустили, сразу поехала на кладбище. Может быть, это для тебя что-то значит – я принесла тебе лилию, самую большую, какую смогла найти. А тетка, которая пришла к кому-то на соседнюю могилку, посоветовала лилию сломать, сказала, если оставить так, то кто-нибудь заберет ее и перепродаст. Не думай, Ваня, я не стала ей грубить, просто отвернулась. Стояла над твоей могилой и молчала. И все равно злилась на эту глупую тетку… Господи, зачем я это рассказываю!.. В общем, как бы то ни было, свои первые часы на свободе я провела с тобой… Из СИЗО меня вытащил один хороший человек – известный юрист, доверенное лицо Марии. А на следующий день он смог найти и саму Марию. Ее держали в какой-то секретной больнице на Ходынке, но вскоре тоже выпустили. И в течение недели освободили всех наших, арестованных в хосписе в ту страшную ночь…

Так, Вань, подожди-ка. Тут прилетела какая-то странная птица, сидит на камне передо мной и смотрит. Ты случайно не имеешь к ней никакого отношения?.. Ладно, шучу, не думай, что у меня крыша едет… Но птица действительно странная. Кажется, смотрит мне в глаза. Не очень-то разбираюсь в пернатых. Возможно, это горлица. Мне нечего ей дать… Хотя нет, погоди! У меня есть булочка, которую мне дали в церкви. Забыла, как она правильно называется по-церковному. Сейчас покрошу ее этой горлице… У-у, да она тут не одна такая попрошайка!.. Всё. Склевали. И сразу потеряли ко мне интерес, вспорхнули и расселись на деревьях… А знаешь, Ваня, что это за деревья? Это старые-престарые оливы – огромные, корявые. Они такие древние, что, говорят, под ними отдыхал сам Иисус Христос и здесь же его арестовали и повели на казнь. В общем, Ваня, ты уже понял, что это место называется Гефсимания. Тут как-то по-особому душисто – какой-то незнакомый аромат. Наверно, это цветут оливы? Не знаю… Я сижу на каменной скамье, а сам сад – за оградой, и туда, под эти Иисусовы оливы, могут входить только здешние монахи и монашки. Но ограда низкая, и весь сад передо мной как на ладони. И за садом виден Иерусалим. Он похож на ненастоящий город, сделанный детьми из песка и всего, что они нашли на пляже, и купол большой мечети блестит над ним, как воткнутая в песок жестянка.

А здесь, на Гефсиманском холме, – монастырь, в котором живут русские монашки. Представляешь – прямо здесь, в этом Иисусовом саду! И при монастыре – церковь, в которой мы молились с отцом Глебом о тебе и о твоем папе. Сейчас отец Глеб вернулся в город, а я осталась здесь, чтобы поговорить с тобой.

Ванечка, прости, я, наверно, говорю слишком беспорядочно… Я попозже расскажу тебе, как мы оказались в Иерусалиме, а сейчас… На чем я остановилась?.. А, да… Марию освободили и всех наших – тоже. Это стало возможным после того, как Б. Б. спихнули с трона. Сам бы он, конечно, ни за что не ушел – даже несмотря на то, что после истории с хосписами вся страна превратилась в сплошной митинг и со всех площадей ему орали: «Пошел вон!». Но неожиданно Дума, которая всегда была его железной подпоркой, проголосовала за его отставку. То есть попросту воспользовалась случаем, как будто давно этого ждала. Ну а главное – в семьях полицейских, нацгвардейцев и прочих фээсбэшников стало много больных детей. Оставляя их без помощи, власть предала своих церберов так же, как и всех остальных граждан. Ну и вместо того чтобы разгонять митинги, церберы заорали: «Пошел вон!» вместе со всеми… Какое-то время в Москве безобразничали добры молодцы из православных дружин. Но как только ветер переменился, они притихли и исчезли…

Странная штука, Ваня: вот, кажется, власть – самая прочная вещь на свете. Как вдруг в один прекрасный день оказывается, что она – зыбкая и гнилая и непонятно вообще на чем держалась. Мы говорили об этом с отцом Глебом, и он, конечно, опять съехал на свою любимую тему – на совесть и бессовестность. Но в этот раз я с ним согласилась. Ведь каждая власть и вправду держится на бессовестности. Особенно если у власти – преступники. Для них безмозглые и бессовестные – идеальные подданные. Потому что умным и совестливым не нужна никакая власть, они могут и сами управляться – по своему внутреннему, честному закону. Беда в том, что бесстыдная власть хоть и рухнет, но подданные, которых она успела отравить своей гнилью, действительно не смогут жить под самоуправлением совести, и нужна будет новая власть, очередной «новый порядок»…

Ох, Ванечка, ты всегда смотрел на меня с обидным восхищением, если я умничала. Вот и сейчас, кажется, смотришь… Или это смотрит горлица, которая опять прилетела ко мне?..

Ну вот, а сейчас пока еще ничего не понятно насчет этого «нового порядка». Но отец Глеб надеется, что все у нас станет добрее и милосерднее… Ох… Честно говоря, не просто поверить в это! И мы даже немного сцепились с отцом Глебом. Но он напомнил мне – что стало последней каплей, сокрушившей Б. Б. Понимаешь, Ваня, сложилось так, что этой каплей стала история нашего Лёньки… Может быть, тебе неприятно вспоминать про Лёньку, про ту ночь и про все, что случилось… Но я расскажу быстро, в двух словах. Когда следователи стали разбираться с тем взрывом и той бомбой, они почти сразу дознались, что ее сделал и хотел бросить в штурмовиков именно Лёнька. Уж не знаю, кто и зачем рассказал им об этом. Но видно, дурак Лёнька хвастался всем и каждому, что у него есть бомба. Да и в церкви все видели, как он поджег ее и хотел бросить… В общем, Бог теперь судья тому, кто сболтнул об этом следователям. В итоге Лёньку арестовали, заперли в изоляторе и оставили без помощи, не пустив к нему ни врачей, ни адвокатов. И через несколько часов он умер, не выдержав очередного приступа… И, понимаешь, Ваня, он ведь был в той самой «Матросской Тишине», где держали меня, и я могла бы помочь ему, если бы только знала, что он там, и если бы меня пустили к нему… А дальше – юристы-правозащитники как-то достали запись с камеры наблюдения в том изоляторе, где умирал Лёнька, и добились, чтобы эту запись показали на заседании Думы. Депутаты смогли выдержать только полминуты этого видео. Но и этого хватило, чтобы в тот же день наш президент перестал быть президентом. И чтобы решение о закрытии хосписов было отменено, и нашлись бы деньги на продолжение помощи детям… Вот и получилось, что в конечном счете все решило именно сострадание. И мне уже расхотелось спорить с отцом Глебом. В конце концов, Ваня, мне ли судить, на чем держится мир! Я лишь чувствую, что это равновесие страшно хрупкое и даже как будто невозможное. Кажется, на том полюсе, где совесть и сочувствие, их осталось так мало… Но, видимо, там действительно есть что-то сильное и весомое, раз мы еще не рухнули в бездну… И, знаешь, теперь появилась новая надежда, что, может быть, не рухнем. Да какая надежда!..

Еще когда у нас шла война за хосписы, в разных странах стали появляться сведения о людях, умеющих избавлять от боли – так же как я и Мария. И почему-то во всех случаях речь шла только о женщинах. По этому поводу СМИ заголосили, что в женщинах, дескать, от природы больше сострадания… Не знаю. Я с этим, наверно, не согласна. Но факт есть факт. Одновременно стали известны случаи стойких ремиссий у детей с СГД. Причем у всех этих детей матери обладают даром избавлять от боли. И еще появились печальные сообщения, что несколько матерей умерли от болевого шока, стараясь облегчить страдания своих детей. То есть, я думаю, с ними происходило то же, что и с Марией во время Алешиных приступов. Могу предположить, что материнское сострадание – самое сильное и самое… Как бы сказать… Безрассудное, что ли. Оно бывает сильнее инстинкта самосохранения, сильнее страха смерти. В нем – желание избавить своего ребенка от боли любой ценой. Но зато материнская помощь несравнима по силе с тем, что могу сделать я… Помогая Алеше, Мария несколько раз была на грани смерти. Но ее жертвенность сотворила чудо. У Алеши уже сорок дней не было приступов – представляешь! Точнее, было несколько раз что-то похожее на начало приступа, но боль сразу отступала. Конечно, мы пока и не думаем называть это выздоровлением. Держим кулаки и скрещиваем пальцы, стучим по всем деревяшкам и плюемся через плечо… Но все-таки, все-таки…

Мария и Алеша тоже здесь, в Иерусалиме. Мария давно уже оправилась от своей слабости, а Алешино восстановление продолжается. Его мышцы все еще дряблые, суставы сгибаются с трудом, кровь по-прежнему слабенькая, а цикл сна и бодрствования так и не пришел в норму. Алешу все еще возят на кресле. Он, конечно, сопротивляется, хочет ходить сам. Но тут, в Иерусалиме, он получил новое крутое электрическое кресло и стал гонять на нем по коридорам гостиницы – ты бы видел!.. А вчера мы ездили к Мертвому морю, в безлюдное место на песчано-соляной косе, и Алеша сам прошел, наверное, метров двести. А ведь по песку – это так трудно! А потом плавал и барахтался на поверхности, смеялся и кричал: «Смотрите, я – Буратино, я не могу утонуть!..»

Все, что происходит с Марией и Алешей, конечно, радует и вдохновляет. Как радует и вдохновляет чудесное появление на земле дара избавления от боли. Поможет ли это остановить СГД? И что вообще принесет людям?.. Пока есть лишь хрупкая надежда на то, что апокалипсис отменяется, что мир все же не превратится в терминальный бокс, не захлебнется в крике… Но это – одна сторона медали. А есть и другая. Еще неизвестно, сколько появилось женщин, способных облегчать боль, – десятки, может быть, сотни или даже тысячи? И скольких детей они смогли избавить от СГД? В любом случае ясно, что это – некая новая реальность, и она требует глобальных решений, общей заботы. Вместо этого повсюду разгорается дикий ажиотаж, начинаются гнусные спекуляции. Мгновенно появились шарлатаны и шарлатанки, выдающие себя за чудотворцев, избавляющих от боли, – какие-то гипнотизеры, аферисты, работающие поодиночке и целыми шайками, даже просто воры, проникающие в дома больных детей под видом целителей. И, конечно, началось то, чего я боялась больше всего и через что сама прошла, – началась безудержная торговля умением облегчать боль. При этом далеко не всегда те, кто обладает этим даром, продают себя добровольно. Сплошь и рядом их превращают в рабынь, вокруг них сколачиваются банды, их возят в миллионерские дома на «сеансы обезболивания» под вооруженной охраной. И возят не к детям, у которых СГД, а принуждают помогать тем, кто платит, – богатым старикам, мучимым подагрой, и нуворишам, у которых камни пошли из почек, и их бабам, желающим рожать без боли… Деньжищи-то вокруг этого сразу завертелись бешеные… Не менее отвратителен ажиотаж вокруг «излечившихся» детей. Из них либо лепят суперзвезд, терзают рекламными съемками, участием во всяких шоу, либо превращают в подопытных кроликов, стараясь доискаться до причин их ремиссий, либо – и то и другое сразу. Все это я предвидела, Ванечка, и всего этого боялась, но не могла представить, что это примет такие масштабы и породит столько мерзости.

И что же со всем этим делать? Как защитить этих женщин? Должен ведь кто-то прийти им на помощь. И вот, Ваня, этим «кем-то» стала наша Мария… Ох, ты даже не представляешь!.. Она взялась все это разруливать – да не просто так, а в мировом масштабе. Здесь, в Иерусалиме, она устраивает конференцию. Нашла каких-то мощных людей, привлекла международные организации, какие-то банки, фонды, корпорации, общается с премьер-министрами, со знаменитостями. Отец Глеб помогает ей подтянуть к этому делу архиереев из разных конфессий. Он тоже ведет переговоры, раздает интервью, готовит пресс-конференции… И самое главное – Мария ни от кого не скрывает свою историю, свободно говорит о том, чего ей стоило спасение сына. И поэтому к ней прислушиваются, верят, признают за ней право лидерства. Она ведь даже Алешу не прячет, конечно, оберегая его от настырной прессы и наэлектризованных толп… Вообще, кажется, нет сейчас в мире человека значительнее и известнее Марии. Ее популярность растет в какой-то пугающей прогрессии. Теперь ей и Алеше приходится жить словно в капсуле – всегда под охраной, в окружении целой свиты референтов, пресс-секретарей, каких-то администраторов, устроителей, организаторов и, как я замечаю, каких-то прихлебателей… Но она совершенно точно знала, на что идет. А еще, Ваня, чтобы начать раскручивать все это, она продала свой дом под Москвой и, насколько я понимаю, вложила немало своих денег.

Мария долго сомневалась – брать ли Алешу с собой сюда, в Израиль? Но все же взяла, и правильно сделала – здесь он быстрее пойдет на поправку. Это я уговорила ее взять Алешу, а Мария заявила, что тогда и я должна ехать, чтобы быть с ним, ведь сама она целыми днями занята…

Рядом с Марией теперь почти всегда – отец Глеб. Он явно воспрял духом, а то был сам не свой после своего отлучения и всего, что с нами было после ареста… Право служить в церкви ему так и не вернули, и он считает, что вряд ли вернут. Вместо прежнего главного Владыки, который будет еще долго выздоравливать после тяжелой операции, назначен какой-то новый, но отец Глеб ничего про него не хочет говорить. Хотя, в общем, понятно, что все это его сильно расстраивает…

Да, Ванечка! Наверно, тебе будет интересно. Отец Глеб списался с какими-то христианскими архивами и нашел кое-что про этого древнего грека – Кириона. Ты часто говорил про него и про его свитки. Так вот, о нем оставил записи некий греческий епископ, кажется, с острова Родос. Твоего Кириона, оказывается, не съели львы, и он дожил до глубокой старости. Отец Глеб все сокрушается, что ты не успел узнать об этом…

А ладонь у отца Глеба еще не зажила. Там образовался свищ – дырка практически сквозная. Надо будет делать операцию, чтобы ее закрыть, – хирургическую пластику. Но он пока не нашел для этого времени. И, представляешь, ему поставили в эту дырку временную заклепку – не железную, конечно, а пластмассовую – под цвет кожи, почти незаметную. Он сам по этому поводу прикалывается – поднимает руку и говорит: «Клянусь моей дырявой!..» Раньше я его как-то… не воспринимала. Ну ты помнишь. А теперь с радостью вижу – сколько в нем энергии. Причем доброй энергии и какой-то обаятельной – не настырной, не нахрапистой…

Ну а я… Ох, Ваня, хочу со стыдом признаться: я не знаю, чем могу быть полезна Марии, не вижу своего места во всем этом… В отличие от Марии, я не хочу заявлять во всеуслышание, что умею избавлять от боли… Да, Ванечка, я просто трушу. Это я-то – великая и ужасная Ника, бесстрашная укротительница боли!.. И, думаю, не я одна такая. Все это безумие вокруг способности помогать наверняка заставляет многих подобных мне прятаться, таиться, скрывать свой дар. И хотя я понимаю, что Мария хочет помочь именно таким, как мы, хочет защитить нас и объединить, все равно не могу решиться стать ее полноценной помощницей. Потому что тогда мне придется открыто заявить о том, что я тоже кое-что умею. Иначе кем я буду при ней – какой-то секретаршей?..

Ваня-Ваня, как же мне не хватает тебя! Наверно, ты – единственный, кто смог бы меня понять. Что мне делать? Вернуться в хоспис, который опять действует, и, как раньше, потихоньку помогать нашим маленьким страдальцам – тайно, по ночам, под защитой Дины и Саши-Паши? Войти в ту же печальную реку? И что дальше?..

Как странно, Ваня, как странно! У меня на руках умирали дети, и я относилась к этому как к чему-то естественному – ну что ж, болел и умер, такая судьба. И отпускала их почти с легким сердцем… А вот от твоего ухода так тяжело… Необъяснимое ощущение: вроде бы ты не здесь и вроде бы – рядом. И даже ближе, чем те, кто действительно здесь… Знаешь, я тут на днях встретила одного старого знакомого. Точнее, он сам разыскал меня. Случайно увидел в новостях – Мария давала интервью, а я просто мелькнула за ее спиной, но он узнал меня и нашел, приехал в отель… Не видела его два года… Нет, уже даже больше… Шел мне навстречу по холлу отеля, опираясь на трость и сильно хромая. Оказалось, какое-то время назад он хотел залезть на страшно высокую гору в Гималаях, застрял там в буране, отморозил ступни… Так и знала, что он допрыгается со своей вечной тягой к приключениям! Спросила его – зачем явился. Оказывается, пришел узнать: неужели я тоже – одна из этих «избавительниц»… Кстати, Ваня, журналисты придумали для нас дикое словечко – relievers[36]. И оно уже, к несчастью, прижилось. Представляешь – relievers! Так пишут на болеутоляющих пилюлях. А по-русски как сказать? Реливеры, что ли? Кошмар, короче… Так вот, мы с этим отмороженным старым знакомым сидели в холле, и он спросил: «Are you like them? Are you reliever as well?»[37] Мне чуть дурно не стало. Я давай отнекиваться, кричать: «Нет, что ты! Я просто секретарша при них…» Ну, посидели еще. Говорить вроде не о чем, и он, бедный, уковылял… Ты только не ревнуй, Ванечка. Когда-то этот человек, Дэвид, был мне очень дорог. А теперь я даже не стала смотреть ему вслед – как он ковыляет вниз по ступенькам… Что-то со мной случилось, Ваня. Видимо, надо мне искать какую-то новую жизнь, опять начинать сначала… Страшно завидую Ритке… Да, Ваня, ты же, наверно, не знаешь. Наша Ритка жива. И беременна! И, я думаю, можно сказать и так: жива, потому что беременна. В Москве ее опекают Костамо и тот доверенный юрист Марии, который помогает нам во всем. За Риткиным здоровьем следят хорошие доктора. Только эти доктора не знают, что у нее был СГД и приступы прекратились, когда она забеременела. И никто об этом не знает, кроме Дины и Якова Романовича. Потому что – мало ли кто заинтересуется этим феноменом и захочет исследовать его… А живет Рита с Диной – им сняли хорошую квартиру рядом с Филевским парком. Я часто ездила к ним, гуляла с Риткой по парку. И, знаешь, даже если просто смотрела на нее, набиралась чего-то такого… радостного. Слушай, это же потрясающе – как цепляется новая жизнь за любой шанс появиться на свет, осуществиться! Даже за такой ненадежный и слабый шанс, как Риткино тело. Про таких, как она, говорят: и в чем только душа держится? Но ведь держится же! И даже не одна, а целых две души! Значит, кому-то все еще нужны новые дети, новые жизни? Значит, кто-то все еще хочет нашего продолжения?..

Ох, Ванечка-Ванечка! Сколько же всего мы не договорили!.. Вспоминаю твои стихи – такие чистые, детские. Жалко, что я так мало запомнила, только отдельные строчки. А теперь и прочесть негде, ты ведь все держал в голове… Я, знаешь, теперь часто листаю твою записную книжку, ношу ее с собой. Ты уж извини. Но ведь ты бы мне, наверное, разрешил, правда? Да там и нет ничего такого, что нужно было бы прятать от чужих глаз. И вот не выходит у меня из головы короткая запись из этой книжечки. Ты написал: «Сегодня мамин день рождения. У Бога все живы». Ванечка, какой же ты счастливый, если тебе пришли в голову такие слова! И правда – так важно верить в это наперекор всему! Вот и сегодня в церкви, думая о тебе, я твердила: «Ванечка, пожалуйста, верь в это – верь, что смерти нет, и все всегда живы, и всё всегда продолжается!..»

Знаешь, Ваня, здесь, в Иерусалиме, мне вдруг стало интересно: почему же все-таки двадцать веков люди все твердят и твердят имя Иисуса Христа? И все это пошло отсюда – здесь эта «кнопка», которая запустила весь процесс. Но где она тут? Весь старый Иерусалим – сплошная сувенирная лавка. Торгуют распятиями, иконами, камешками с горы, где казнили Иисуса, картонными терновыми венцами… Но я понимаю, что по-другому здесь быть не может. Любая популярность мгновенно плодит тех, кто на ней наживается. А уж такая всемирная популярность – и подавно. Но даже коммерция не может двадцать веков бурлить вокруг пустоты. И если уж есть здесь та самая «кнопка» и «вечный двигатель» всего этого, то, наверное, они – в том месте, где Христа казнили, а потом оплакали и похоронили, а он взял и воскрес. Оказывается, все эти места близко друг от друга, и сейчас они – под крышей одного огромного храма. И когда отец Глеб собрался туда идти, я напросилась с ним. Он был удивлен и, по-моему, раздосадован. Наверное, ему хотелось побыть одному в таком месте. Но я вцепилась в него как репей.

Мы пробирались по людным улицам, точнее – по базарным рядам. Как вдруг отец Глеб остановился, взял меня за плечо и повернул к себе. На его лице я увидела досаду и тревогу.

«Знаете, Ника, – сказал он. – Мне не нравится, что вы идете со мной в этот храм».

А я дернула плечом, сбросив его руку, – не люблю, когда меня так берут, – и ответила: «Можете считать, что мы идем порознь. Я ни о чем вас не спрошу и вообще постою в сторонке».

«Нет, – сказал он. – Вы не поняли. Дело не в том, что вы мне как-то помешаете. А в том, что вам не следует идти в этот храм».

«Это почему?» – не поняла я.

«Потому что вы, как мне кажется, потянулись к вере, – сказал он уже мягче. – Но увидеть этот храм вы еще не готовы».

Я смотрела на него с негодованием. Это почему же я такая, по его мнению, недостойная? Тысячи верующих и неверующих шастают в этот храм без колебаний и сомнений, а я, значит, «не готова». Наверно, мое лицо скривилось от обиды, потому что отец Глеб замотал головой и забормотал: «Нет-нет-нет, вы опять не поняли. Я боюсь, что это место разочарует вас настолько, что вы сделаете большой шаг назад на вашем пути к вере. Я ведь уже бывал в этом храме – еще юношей, семинаристом – и помню свои первые ощущения и то, как трудно мне было справиться с разочарованием».

Это был какой-то новый поворот.

Мы стояли посреди узкой улочки, нас обтекала и толкала толпа.

«Вот как, – сказала я. – И что же такого разочаровывающего в этом вашем главном храме?»

«Трудно объяснить, – замялся отец Глеб. – Можно сказать, там слишком много человеческого. Чересчур много».

«У-у, – сказала я. – Уж человеческого я повидала немало, и во всех ракурсах. Человеческим меня не испугаешь. Отец Глеб, послушайте, если даже Бог захочет, чтобы я разочаровалась и сделала шаг назад, – так тому и быть. Но я и без вас прекрасно знаю, чего можно ждать от людей. И в самом святом месте, и в любом другом».

И мы пошли дальше. Через сотню шагов мы были подхвачены толпой и внесены под своды храма, накрывшего своим громадным серым телом самую горячую точку на земле.

Нас оттеснили к стене, и я увидела высокую приступку между колоннами и сказала отцу Глебу: «Помогите мне влезть сюда!» Он помог и крикнул мне сквозь гомон толпы: «Побудьте здесь, я вернусь за вами!» – и исчез в людском водовороте.

И вот я стояла там и смотрела поверх голов. Видела серые стены с арками и ярусами и серый купол с круглым окном в небо. И просто привыкала к этому странному месту, следила за голубями, перелетающими с яруса на ярус. И постепенно стал глуше гул голосов, и растаяли тычки от локтей на моем теле, и необычные запахи, которые, наверное, бывают только в этом храме, сплелись в один душный клубок. Я стояла и думала: ну и что ж, ничего страшного, ничего неожиданного. Люди стекаются в эту точку со всего света, перемешиваются в этом храме-шейкере в безвкусный коктейль верующих и неверующих, интересующихся и безразличных, пытающихся почувствовать что-то особенное или тупо «отмечающихся» для своих инстаграмов… Объездив с Дэвидом полмира, я всюду сталкивалась с такими толпами. Видела, как они устраивают площадки для селфи в самых печальных местах, где до сих пор слышно эхо страданий и смерти… В общем, ничего нового.

А потом случилась совсем уж странная вещь: меня вдруг, как будто ниоткуда, пронзила острая жалость – такая знакомая мне жалость, Ваня. Именно та, которую я всегда чувствую, когда хочу впустить в себя чужую боль. Я не могу ее спутать ни с чем, эту особенную жалость. Знаешь, Ваня, я даже испугалась. Стала оглядываться со своего возвышения – искать, кому здесь плохо и чье страдание просится в меня, но никого такого не увидела и испугалась еще больше – что сейчас в меня вольется чья-то боль помимо моей воли, а я даже не буду знать чья. Я закрыла глаза, замотала головой, пытаясь стряхнуть наваждение, чуть не свалилась в толпу со своей приступки. Потом заплакала, точнее – позволила себе заплакать, надеясь, что от слез станет легче… Хотя, вообще-то, Ваня, я сейчас стараюсь не плакать… Тут, на мое счастье, появился отец Глеб, и я почти упала ему на руки, и так, в обнимку, мы выбрались из храма, ушли подальше от его дверей и сели на ступеньки в голом квадратном дворе, окруженном высокими стенами… Отец Глеб заглядывал мне в лицо, наверное, видел, что я – заплаканная, не понимал почему, не мог догадаться, что на меня нашло. А я сама ничего не понимала и все еще со страхом ждала, что вот сейчас неизвестная боль, которая, казалось, тянется за мной из храма, вопьется в меня. И что я тогда буду делать?.. Но боль не приходила, а необъяснимая жалость потихоньку отпускала, таяла во мне…

Мы с отцом Глебом довольно долго сидели в этом залитом солнцем, раскаленном дворе, и было ужасно жарко. И первое, что я подумала, приходя в себя, – хорошо, что отец Глеб сегодня одет не в свою длинную черную робу, а в легкие брюки и светлую рубашку, а то бы он, бедный, тут совсем изжарился. Мы поднялись со ступенек, вышли из храмового двора, и, наконец, оказались в тени, на узкой улочке, и встали у стены. Отец Глеб дал мне бутылку с водой, и я жадно выпила ее всю и, только делая последний глоток, подумала, что не оставила ему ни капли.

Потом он заговорил, и я понимала, что он говорит наугад: «Ника, кажется, я знаю, что вы чувствуете… Я тоже, когда впервые попал в этот храм, едва справился с разочарованием. Мне тогда бросилось в глаза – как в нем все поделено на куски разными конфессиями, и было так горько, что вот люди хотя бы здесь, хотя бы ради того, кто хотел научить их любви и согласию, так и не смогли, так и не поняли… Но я как-то прорвался через все это – к чуду, которое все-таки светится здесь… И тот, кто сотворил это чудо… Он ведь на этом самом месте простил и продолжает прощать людям все их несовершенство…»

И, кажется, он говорил что-то еще, но я не стала слушать и прервала его, наверное, слишком резко: «Отец Глеб, давайте сейчас не будем… Может быть, когда-нибудь потом…»

«Потом? – переспросил он и вдруг улыбнулся, будто я сказала что-то хорошее. – Ладно, Ника. Потом так потом…»

И я была рада, что он не обиделся, и сразу стало легче.

Но в тот день нас ждало еще одно испытание. Через два квартала мы наткнулись на галерею, где как раз открывалась выставка русского художника Чуркина. А я про него знаю – про этого Чуркина. Девчонка, с которой мы оказались в одной камере, мне рассказывала. У него внешность Иисуса Христа. И на плакате у входа на выставку был он сам, его лицо. А отец Глеб сначала подумал, что это – его картина и что он, наверное, иконописец. Зашли на выставку. А там – всякая мура, поп-арт. Какие-то фигуры из колючей проволоки – не то ангелы, не то демоны. Железный шар на цепи, которым дома ломают, а на шаре выбито: «Божий дар». Голый манекен, застывший в каком-то диком танце, а за его спиной – бетонные плиты с надписями: «Не убивай, не кради, не сотвори кумира», – и называется все это «Давид»… Короче, всякая хрень с претензией на искусство… А посреди зала скульптура «Агнец» – мерзковатая овца, склеенная из пластиковых бутылок и облепленная белой овечьей шерстью, а шерсть вся измазана – то ли краской, то ли настоящей кровью… А потом и сам художник появился – действительно очень похожий на Христа и даже одетый во что-то подобное. И отец Глеб понял, что лицо с плаката – это он и есть, сам автор всей этой белиберды. И тогда отец Глеб сразу насупился, повернулся и вышел из галереи, сердито расталкивая публику. Я вышла за ним, нагнала его, заглянула в лицо, и лицо у него было злое, перекошенное – ох, никогда его таким не видела! И он процедил только одно слово: «Еросили́я!» Я подумала, это какое-то ругательство, и – каюсь, Ванечка, – улыбнулась про себя: вот пример того, как мало в нас на самом деле снисходительности и готовности прощать. Какой-то, прости Господи, несчастный выпендрежник мгновенно вывел из себя даже сверхтерпеливого отца Глеба, который, кажется, все понимает, всем сочувствует и даже готов простить человечеству все его несовершенство…

Но слово я запомнила и потом нашла в интернете. Оказывается, эта самая «еросилия» вовсе не ругательство, а просто «кощунство» по-гречески. И – странная вещь, Ваня, – с тех пор, когда вижу что-нибудь плохое, безвкусное, бессмысленное, мне сразу приходит в голову это слово – «еросилия»…

Ладно, Ванечка, совсем, совсем я тебя заболтала!.. Солнце клонится к закату, желтеет, и уже цепляется за ветви гефсиманских олив, и тянет их тени к Иерусалиму. Мне пора. Да и тебе, наверное, тоже. Но я все сижу здесь и думаю: а сама-то я вполне верю в наше бесконечное «потом» и в то, что, может быть, даже у нас с тобой еще что-нибудь когда-нибудь будет?.. Хочу, хочу верить, Ванечка!.. Эх, ладно, это уж – как пойдет.

Мне пора к Алеше. Хотя у него теперь и без меня нянек хватает, и за целый день никто мне не звонил, никто меня не искал. Ну значит, все у них хорошо, все в порядке…

Да! Еще расскажу тебе. Алеша здесь встретил своего ангела. Забавная и странная история… Мария почему-то очень хотела, чтобы они с Алешей побывали там, где родилась Богородица. Оказывается, это место тоже здесь, в Иерусалиме. И, их посадили в микроавтобус с темными стеклами, вывезли из дальних ворот подземной стоянки, еще покружили по улицам, убеждаясь, что нет за ними хвоста папарацци… Представляешь, какая жизнь теперь у Марии и Алеши!.. И привезли к какому-то ничем не примечательному дому в Старом городе. И вот под ним, оказывается, сохранился подвал, где жила семья Богородицы. И даже вроде бы известно место, где стояла ее колыбелька. А сам дом, представь себе, просто жилой. На первом этаже – маленькая церковка, а в подъезде ходят жильцы, тащат пакеты из супермаркета… И вот – Алеша мне рассказывал – они спустились в этот подвал, а потом помолились в церковке, а когда вышли на улицу, к подъезду подкатил грузовой мотороллер, а за рулем – парень, который развозит молоко. И когда он снял шлем, Алеша сразу понял, что это он – его ангел. А парень взял лоток с молочными бутылками и хотел нести в подъезд. Но, видимо, Алеша уставился на него так, что парень остановился, заулыбался и сказал Алеше что-то – наверно, на иврите, потому что ни Мария, ни Алеша его не поняли. И тогда парень взял из лотка бутылочку молока и дал Алеше. И понес лоток в подъезд. Алеша ни за что не хотел уходить оттуда, хотя сопровождающие их торопили – боялись, что прохожие узнают Марию. И тот парень через пару минут вышел, чтобы ехать дальше, развозить свое молоко… Слушай, Ваня, я бы, конечно, списала всю эту ангельскую тему на детские Алешины фантазии. Но Мария сняла Алешу с этим парнем на телефон. И вот я должна поверить своим глазам – это тот самый… то самое существо, изображениями которого изрисован Алешин блокнот, – некто большеглазый, светловолосый, со стрижкой под горшок… Алеша, вообще-то, неплохо рисует. В его блокноте есть портреты ангела крупным планом… Ну просто невероятное сходство!.. А еще я была поражена реакцией Марии. Она отнеслась к этой встрече почти без удивления, только улыбалась, обнимала взбудораженного Алешу и говорила: «Ну вот ты и встретил его…» Да! И еще бутылочка, которую он дал Алеше, – она очень, очень странная. На первый взгляд – обычная стеклянная бутылочка граммов на двести, с железной крышечкой. Но на ней нет ни торговой марки, ни штрихкода, ни срока годности. Вообще нет никаких надписей, ни одной буковки! А в бутылочке – молоко как молоко, на вид даже какое-то жидковатое… Алеша не знает, что с ней делать, с этой бутылочкой, видит в ней какую-то волшебную вещь, говорит, что это не просто молоко, а настоящая живая вода. Теперь это – его величайшая ценность.

Такая вот история, Ванечка… Мария, кстати, переслала мне это фото – Алешу с его ангелом. Хочешь глянуть?.. Вот… Куда тебе показать его? Не знаю. Давай, что ли, покажу этой горлице, которая все не улетает и не улетает от меня…

Примечания

1

Геронда (греч.) – уважительное обращение к пожилому человеку. Отчасти соответствует русскому слову «старец». (Здесь и далее примечания автора.)

2

Претория – административное здание в провинциальном городе Римской империи. Как правило, претория включала в себя канцелярию местной администрации, солдатские казармы, судебную палату и тюрьму.

3

Общий язык (койне) – во времена Римской империи язык межнационального общения; близок к современному греческому языку.

4

Господний (греч.).

5

Вифиния – провинция Римской империи на побережье Малой Азии, часть древней Ликии.

6

Олимпос – город на побережье Малой Азии.

7

Бестиарий – участник древнеримских зрелищных игр, сражавшийся на арене с дикими зверями.

8

Наше море (лат. Mare Nostrum) – древнеримское название Средиземного моря.

9

В древней Ликии погребальные склепы имели вид каменных ладей.

10

Послушание – здесь: постоянная обязанность, работа, порученная священнослужителю или монаху архиереем или настоятелем.

11

Ставропигия (от греч. Σταυροπηγία – букв.: водружение креста) – особый статус храмов или монастырей, когда устанавливается их непосредственное подчинение Патриарху. По традиции в ходе торжественного предоставления ставропигии совершается особое богослужение, на котором водружается распятие.

12

Корпус Кристи (лат. Corpus Christi) – Тело Христово. В католической литургии (мессе) – синоним Святых Даров, принимаемых христианами из рук священника; также – обязательные слова, которые произносит католический священник, причащая мирян.

13

Икарийское море – древнегреческое название Эгейского моря.

14

Северный Крест – древнее название созвездия Лебедя.

15

Хризма – монограмма начальных букв имени Христа, перекрещенных между собой. Один из древнейших христианских символов, который используется и поныне.

16

«Талифа куми» (арам.) – «Встань, девочка!»; слова, сказанные Иисусом Христом при воскрешении им мертвой девочки.

17

Иншалла (араб.) – традиционное восклицание мусульман, призывание Божьей помощи, соответствует русскому «С Богом!».

18

Кемпинг «Святой Агнец» (англ.).

19

Дорогая, моя нога опять жутко болит! (англ.)

20

Владыко – в православии – почтительное обращение к архиерею (епископу, митрополиту, патриарху). Окончание «о» появляется в слове «владыка» в звательном падеже, который некогда существовал в русском языке.

21

Парабаланы – в III и IV веках нашей эры – особо фанатичные христиане, образовавшие полувоенные отряды из ревнителей христианской веры.

22

Исполати деспота (греч. Εἰς πολλὰ ἔτη δέσποτα) – Многая лета владыке. Заключительная фраза литургии при архиерейском богослужении.

23

Из проповеди архимандрита Румынской православной церкви Иоанникия Бэлана. 2006 год. URL: https://pravoslavie.ru/69364. html.

24

Агапа (от греч. ἀγάπη— любовь) – во времена первых христиан – молитвенное собрание, прообраз современной литургии.

25

«Christianos ad leones» (лат.) – «Христиан – львам». Клич толпы, который часто звучал во времена гонений на христиан.

26

– Почему вы здесь, госпожа Казанцева?

– Я здесь потому, что я против закрытия таких хосписов. Это во-первых. И, во-вторых, мой сын здесь, и я должна быть с ним.

– Ваш сын тоже болен?

– К несчастью, да. У него СГД, так же как и у всех этих детей (англ.).

27

Обратная сторона милосердия (англ.).

28

Прещение – запрещение священнику служить в церкви и совершать священнодействия, объявляемое за какой-либо проступок.

29

«Предание зверям» (лат.) – официальное название казни через растерзание хищниками, применявшейся в Римской империи.

30

Машалла (араб.) – у мусульман выражение восторга и благодарности Богу.

31

Азубилла (араб.) – у мусульман молитвенное обращение к Богу, просьба о помощи и защите.

32

Паиди (греч.) – здесь: малышка; вообще – ласковое обращение к ребенку.

33

Ихтис (греч.) – рыба; у ранних христиан – тайный символ, обозначавший Иисуса Христа.

34

Остия – порт в устье Тибра, морские ворота Рима.

35

Либра – мера веса в античные времена, соответствующая 327 граммам.

36

Дословно – избавители (англ.); в фармацевтике – обезболивающие препараты.

37

«Ты такая же, как они? Ты тоже – избавительница?» (англ.)

Content

Руслан Козлов
Stabat Mater

Пролог

7 января. Рождество Алеша

Часть первая

1 марта. Прощеное воскресенье Иван

15 марта 130 года. Девять дней до игр Кирион

1 марта. Прощеное воскресенье Иван

4 апреля. Суббота акафиста Иеромонах Глеб

16 марта 130 года. Восемь дней до игр Кирион

4 апреля. Суббота акафиста Иеромонах Глеб

7 апреля. Благовещение Вероника

7 апреля. Благовещение Семен

7 апреля. Благовещение Вероника

7 апреля. Благовещение Иван

11 апреля. Лазарева суббота Святейший Владыка Софроний

17 марта 130 года. Семь дней до игр Кирион

11 апреля. Лазарева суббота Иеромонах Глеб

11 апреля. Лазарева суббота Семен

12 апреля. Вербное воскресенье Мария

12 апреля. Вербное воскресенье Иеромонах Глеб

12 апреля. Вербное воскресенье Мария

12 апреля. Вербное воскресенье Вероника

12 апреля. Вербное воскресенье Иван

12 апреля. Вербное воскресенье Алеша

Часть вторая

13 апреля. Великий понедельник Вероника

14 апреля. Великий вторник Вероника

17 марта 130 года. Семь дней до игр Кирион

14 апреля. Великий вторник Вероника

15 апреля. Великая среда Вероника

15 апреля. Великая среда Мария

16 апреля. Великий четверг Иеромонах Глеб

16 апреля. Великий четверг Иван

16 апреля. Великий четверг Иеромонах Глеб

19 марта 130 года. Пять дней до игр Кирион

16 апреля. Великий четверг Вероника

16 апреля. Великий четверг Мария

16 апреля. Великий четверг Вероника

17 апреля. Страстная пятница Иеромонах Глеб

17 апреля. Страстная пятница Вероника

17 апреля. Страстная пятница Иван

18 апреля. Великая суббота Дина

18 апреля. Великая суббота Михаил

19 апреля. Пасха Иван

22 марта 130 года. Третий день плавания Кирион

Эпилог

28 мая. Вознесение Вероника

Примечания