Влад Митрич

Озабоченный

Пролог

На лбу ведьмы застыла испарина. Струйки холодного противного липкого пота давно присохли к спине, облепили лицо и шею. Между лопаток будто закостенело что-то — точно клей за шиворот плеснули, не меньше ведра. Она остервенело напрягала все свои силы, а они, поверьте, были немалыми.

Желваки ходили бешено-усердно, зубы, казалось, вот-вот измелятся в пыль. В глазах, небесно-голубых когда-то и внезапно выцветших, застыло отчаяние. Отчаяние лютой, сильной волчицы, пытающейся вырваться из плена, куда попала сама, по собственной дурости. Сиганула в омут очертя голову, с животной жаждой проглотить, испить до дна новую юную жизнь, продлить собственную молодость — сладкую, но короткую, — и поплатилась.

Вскоре в голове что-то хлопнуло и сознание женщины померкло. Не резко, как будто выключатель щёлкнул, а постепенно, как в кинотеатре перед сеансом.

А как всё хорошо начиналось!

И жертва будто бы сама нашлась. Будто бы сама на закланье поспешила.

Мама привезла сына в инвалидной коляске — рассеянный склероз в редком для коварной болезни возрасте — и отчаянно умоляла помочь. Все врачи как один уверяли, что лечение лишь продлевает агонию, что подобное стремительное развитие в принципе встречают впервые; крепитесь мамочка. Но женщина, едва прослышав о знахарке, поспешила к ней. Терять всё равно нечего. Примчалась, запыхавшись, прикатила ребёнка — длинного худого юношу шестнадцати лет от роду с иссохшими как спички ногами и вялыми, мосластыми, недавно тронутыми недугом руками.

Ведьма сходу определила — ни проклятия, ни порчи в парне нет. Обычный человеческий недуг, хоть и злой. Не на щелчок пальцев, конечно, но попытаться вылечить можно. Только надо ли? Юная душа благоухала свежестью, манила спокойной, словно убаюканной знанием о скорой смерти силой и в то же время кипела страстями — по молодости буйными, не распробованными, не пригубленными даже, не ощупанными осторожными нежными касаниями; видимо, береглось воспитанием, откладывалось на будущее, долгое и счастливое, но болезнь…

Сердце ведьмы на мгновенье ёкнуло и замолотило со страшной силой. Крылья носа, ухоженного, аккуратного, по-гречески красивого и надменного, распахнулись, превратившись в крылья хищной птицы. Сдержаться от немедленных действий было выше её сил. Отложить ритуал — значит умереть на месте, тут же, за круглым столом красного дерева со стоящей по центру древней медной вазой в царапинах и патине, словно нерадивая служанка забыла её как следует отдраить.

Легким, незаметным взмахом руки ведьма заставила замереть несчастную мать, смотревшую на рекомендованную малознакомой бывшей сослуживицей «знаменитую, но страшно секретную» знахарку, которая буквально «творит чудеса, больных со смертного одра поднимает», с отчаянной, почти безграничной надеждой. Взор женщины, виски которой были тронуты ранней сединой, неуместной для моложавого лица интеллигентной сорокалетней дамы, застыл. Можно было подумать, что она уснула с открытыми глазами или просто загрезила наяву.

Второе движение той же руки принудило больного, сидевшего в инвалидной коляске через стол напротив ведьмы, глядеть на колдунью самым преданным, более чем собачьим взором.

— Протяни левую руку над алтарём, — приказала ведьма внезапно охрипшим от волнения голосом.

После того как юноша исполнил приказание, ни секунды не раздумывая, проколола ему и себе пальцы.

Шарики крови, смешавшись ещё в полёте, упали со звуком больше похожим на бульканье капли в воду, чем на удар жидкости о металл; исчезли, растворившись в дне вазы бесследно, точно в пересушенную губку впитались. Своими сильными, обманчиво хрупкими, изящными руками ведьма немедленно прижала ладони вовсе потерявшего всякое соображение парня к сводам чаши и губы сами по себе зашептали древнюю как мир молитву-заклинание. Твёрдый как холодный гранит взгляд ярко бирюзовых, безусловно красивых глаз, пригвоздил юношу, казалось, к самому воздуху…

Не первый раз ведьма забирала из душ молодых людей — хоть девушек, хоть юношей, ей было без разницы, — неистребимую силу жизни, волю, жажду к страстям во всех возможных и невозможных её проявлениях, яркие, не прогорклые чувства; глотала саму молодость. Но что-то пошло не так. Почему случилось то, что случилось — неизвестно. То ли в чём-то ошиблась сама, перевозбудившись без меры, то ли парень, закалённый борьбой с болезнью оказался непрост, а может всё вместе смешалось эдаким блейзером, но факт остаётся фактом — мальчик остался жив, а старая колдунья умерла.

Глава 1

Я выздоравливал.

Безумные метания, когда хотелось повеситься, разреветься, зарычать в голос, как тигр в капкане, наброситься на кого-нибудь разорвать на куски, съесть и выплюнуть. Когда жалко себя ежесекундно, когда о вселенской тоске имеешь представление самое что ни на есть наивернейшее, когда умирать не хочется, а выхода нет. И страшно было окончить жизнь молодым, жизни не нюхавшим, из-за чего обида на горе-судьбу заполоняла всё моё существо.

В общем, кошмар, слава богу, давно завершился. Мне, наоборот, хорошело с каждым днём. Я, конечно, считал, что выздоравливаю крайне медленно, но это было брюзжание — чтоб не сглазить.

Торчать в четырёх стенах надоело до дикости. До тошноты в мозгах, если можно так выразиться. Но на костылях с четвёртого этажа вниз по лестнице, а после обратно, вверх, сил не хватало. А пользоваться инвалидной коляской, на которой с помощью здорового мужика можно перескоком со ступеньки на ступеньку выкатить — вкатить моё бренное тело, я отказался категорически. Да и не было у нас в семье здорового мужика — я, мама и младшая сестра, пятнадцатилетняя дылда, — вот и все домочадцы.

Лето, жара, сплю под простынкой. Предательская поллюция, зараза, опять испортила чистоту белья — пришлось отворачиваться от матери, чей диван стоял напротив моей кровати у противоположной стены зала, и ждать пока она уйдёт на работу. В очередной раз поставил себе задачу поднять вопрос о переезде в комнату сестры, отправив её сюда к однополой соседке, но, представив реакцию бунтующего тинэйджера, с горечью понял — в очередной раз не решусь. Вот бы заставить её саму предложить поменяться, да так, чтобы ещё и довольной осталась…

То ли в связи с этой мыслью, то ли ещё из-за чего-то, но в последнее время я заинтересовался разными психическим техникам, теми, с помощью которых можно управлять людьми. Поэтому сразу, как только хлопнула дверь, убедившись, что след семяизвержения высох и стал практически незаметен, я смело сходил в туалет и сел за ноутбук.

Мама недавно байку сочинила — мама не горюй! Та ещё фантазёрка. Будто бы пару месяцев назад возила она меня к какой-то колдунье, гадалке или ещё какой паранормалке, а та возьми и умри. Прямо там, при нас, на сеансе. Как это случилось, мама якобы не помнила. Помнила только, как в ужасе катила меня, бессознательного, бегом к проезжей улице, по которой ездил хоть какой-то транспорт, и не могла избавиться от стоящего перед глазами видения мёртвой старухи, лежащей ничком на круглом, красном, будто облитом кровью столе. И будто бы только лишь благодаря той истории я быстро пошёл на поправку. Говорю же, фантазёрка она у меня ещё та. Со слезами рассказывала, по секрету огромному, чтобы, мол, больше никому ни-ни, даже сестрице, которая по совершенно случайному стечению обстоятельств как раз в то время отдыхала в детском летнем лагере. И видно было, как переживает. Эх, ей бы на сцену! Звездой провинции точно бы стала.

Правда, почему-то врачей стала избегать, никому из медиков меня больше не показывает и таблетки зачем-то все выбросила. Но как говорится, от добра добра не ищут — здесь я её понимаю. Люблю свою мамочку.

За просмотром обучающих видео, которые в бесплатных промо-роликах давали лишь самые общие представления о явлении гипноза в принципе и о технике введения в транс в частности, не заметил, как пролетело время. Скрипнула дверь сеструхиной спальни, и послышалось сонное шарканье босых ног. Мяукнул долгий, сладкий, сочный, полный довольства жизнеутверждающий зевок, сообщивший вселенной: «Кажется, выспалась. Пока буду доброй, а там посмотрим». Потом зажурчал, загремел, заполоскался санузел — он у нас смешанный.

Я дождался пока сестра исполнит гигиенические процедуры, а без душа они по утрам никогда не обходились, потянулся, коротко зевая, — безо всяких намёков вселенной и прочим галактикам, — и чуть повысив голос, попросил сестру:

— Мне тоже кофейку замути, Катришка, — так я её, Екатерину Викторовну, обычно называю. Всякими уменьшительными производными от имени Катрин.

— И тебе доброе утро, братец, — буркнула в ответ сестрица не без недовольства.

Отношения у нас установились сдержанные. Она в мои дела не лезла — я в её. Моя болезнь нас и сблизила, и отдалила одновременно. Ей иногда приходилось убирать за мной не самые приятные продукты жизнедеятельности — мама не всегда была вездесущей, — меня же моя слабость бесила. Стыдно было перед ней, мелкой, неудобство испытывал до желания умереть на месте. Бывало, срывался. Грубил, орал благим и не благим матом. Чаще, конечно, на маме отыгрывался, но доставалось и ей.

Катришка поступила вполне предсказуемо — бухнула кружку кофе мне прямо под нос. Я еле успел сдвинуть ноут.

— Спасибо сестричка, и я рад тебе услужить, — съёрничал я рефлекторно, без задней мысли. — Я бы тебя ещё бутером угостил, с ветчиной и веточкой петрушки сверху…

— Сам, Петрушка, до кухни доковыляй и жри там всё, до чего ручки твои загребущие дотянутся! — фыркнула она. Её глубокие, цвета тёмного янтаря глазки вскрыли мне грудную клетку и резанули прямо по оголённому сердцу. Без злобы и ненависти, чисто по-сестрински.

Розовые тапки — собачки смешно хлопали белыми ушками, когда Катришка удалялась на кухню, походкой, как ей представлялось, независимой взрослой женщины.

Она вытянулась и округлилась за последнее время, заимела настоящую взрослую грудь больше первого номера. Подростковая угловатость сменилась мягкостью, формы тела приобрели близкие к современным манекенщицам параметры. Если бы не рост — мелковатый для дизайнерской вешалки, уверен, Катришка уже оббивала бы пороги модельных студий.

Я ловко убрал наполовину опустевшую кружку, чтобы на месте круглого следа возникла тарелка с половиной буханки хлеба и немалым куском ветчины. Пришлось ещё дальше отодвинуть и развернуть ноутбук.

— Резать я тебе не нанималась, — заявила Катришка, протягивая нож.

— Хорошо, — покладисто согласился я.

— Всё, больше я к тебе не подойду, хоть убейся. И чтобы сам посуду на кухню утащил.

— О-как? — я поднял бровь, намекая, что руки у меня всё-таки костылями заняты.

— Мне некогда, справишься. Мне на речку собираться. Такой денёк пропускать — грех. Лето кончается. Середина августа, не заметил?

— С кем собралась? — поинтересовался из вежливости.

— К сожалению, только с Надькой. Мужички, увы, не предусмотрены, так что моя девичья честь в очередной раз не пострадает. Можешь не беспокоиться.

— Было бы за что переживать, — отмахнулся я, приступая к нарезанию хлеба. — Кто на тебя, страшилищу, посмотрит, — произнёс любовно.

— Это на меня-то?! — искренне возмутилась Катришка, шутки категорически не принимая. — А так! А так! А так! — восклицая, принимала сексуальные, по её мнению, позы.

Смотрелась она здорово. Не был бы братом… но для меня она навсегда останется малявкой, несмотря на разницу всего лишь в год. Ну, чуть больше: ей через полгода шестнадцать, мне через пару месяцев семнадцать стукнет.

— Красава, красава, угомонись! — сдался я, в знаке примирения поднимая руки.

— Так-то вот! — гордо заключила она, и тут её взгляд упал на экран ноута, развёрнутый почти в её сторону. — Ну-ка, ну-ка, — заинтересовалась она, глядя, как мужчина в костюме раскачивает перед лицом женщины блестящие часы. — А звук где?

Догадавшись, потянулась выдёргивать из гнезда наушники. Я её руку перехватил. Не тронь, мол, не твоё, не хапай.

И мысленно застонал. Я не то, что бы стыдился своего непонятно откуда взявшегося увлечения, но и не афишировал. Больше, наверное, опасался убедиться в том, что мне гипноз неподвластен. Боялся проверки делом, даже мысленно откладывая начало практики с «живым материалом», желательно со мной не знакомым, на когда-нибудь потом, когда, например, выздоровею окончательно. Ну, когда от костылей хотя бы избавлюсь. Становиться мишенью для едких насмешек не хотелось категорически.

— Ты что, в эти понты голимые веришь? — возмутилась она, попытавшись выдернуть перехваченную конечность из захвата.

Сила в пальцы вернулась не так давно, и я пока ещё любил демонстрировать хват. Приятно быть сильнее сестры, когда буквально месяц назад всё было наоборот.

— Это не понты, Катриша, — серьёзно сказал я, делая лицо как можно уверенней и суровей. Ну, постарался сделать — внутри всё похолодело. Будто зимней стужей дунуло.

— Да там, в телике, в этих шоу дебильных, гипнотических, всё сценарием расписано, а в цирке — нам Сашка Злобин рассказывал, которого фокусник на сцену вызывал — говорил, что специально поддавался, чтобы смешнее вышло. — Заявила младшая сестра безапелляционно, с подростковой категоричностью, якобы со знанием дела. — Да отпусти ты руку, медведь! Больно же. — Я медленно разжал захват.

— Ну-ка, попробуй меня загипнотизировать, а? Слабо? Только не отмазывайся! — со злостью растирая запястье, подначила меня Катришка.

— И на костыли не кивай! — продолжила, усиливая нажим, проследив за моими бегающими в панике глазами. — И не говори, что ничему не научился. Ты две недели сутками за буком сидишь, а раньше, когда только в коляске ездил, лишь в мобилке игрухи гонял. Я до сих пор думала, что ты во что-то рубишься, сна не видя, а ты, оказывается, ерундой голимой увлёкся… ну, я жду. — И с таким высокомерием свой монолог закончила, что я купился. На глупое, детское «слабо».

«Проходу от насмешек не будет…», — тоскливо подумалось мне, когда я на секунду зажмурился и… решительно распахнул глаза. Была — не была! Захлопнул крышку ноута, отрезая себе путь к отступлению…

Сгоняв сестру задёрнуть шторы, выключить смартфон, — заодно и свой отрубил, — усадил девчушку на диван, собранный мамой в сидячее положение, и расположился на компьютерном стуле с давно испорченными колёсиками прямо напротив Катришки. Во время всей этой подготовительной суеты я бешено перебирал варианты введения в транс, которые от волнения путались, терялись, смешивались друг с другом. Так ничего толком из вычитанного и высмотренного в интернете материала не выбрав, прокашлялся и заговорил хриплым от застрявшей в горле шершавой гадости голосом. Кашель не помог нисколечко.

— Не дёргайся, пожалуйста. Сядь поудобней, расслабься, — старался говорить ровно, уверенно и размеренно. Получалось это, по-моему, плохо. — Выбрось из головы все мысли, сосредоточься на ощущениях… слушай только мой голос…

Катришка вдруг усмехнулась.

— Как это, мысли выбросить? Это что тебе, мусорное ведро?

— Твои — да. Не отвлекайся, Катрин.

— Чего это мои? У тебя там, в недотёпке твоей, тараканы размером со слона топают, а мусор у меня?

— Да хорошие у тебя мысли, красивые даже, и сама ты красавица… всё, успокаиваемся: глубокий вдох — медленный выдох…

Она разволновалась, я заметил. То лямку бюстгальтера на голом плече, откуда намеренно сполз рукав бесформенной домашней футболки поправит, то коротенькие шортики из какого-то мягкого материала дёрнет, то волосы тронет — тёмно-русые, тяжёлые, длинные, собранные на скорую руку в затылочный узел с торчащими во все стороны волнами резинки из толстого бархата, то губы сожмёт, как помаду проверит, то попой поёрзает. Было видно, что Катришка мечтает включить заднюю. Первоначальный задор растаял, как снег на солнцепёке, и не убегала с дивана лишь только из упрямства — сама же на «слабо» старшего брата взяла, развела, можно сказать, как лоха.

— А давай, Петь, пари заключим, а то так неинтересно.

— Давай, — вздохнул я и ещё покашлял. Вроде, отпускает. В глубине живота, в районе солнечного сплетения, зашевелился тёплый, мягкий комочек, похожий на нежно урчащего котёнка. Он успокаивал и прибавлял уверенность.

— Если не выйдет меня усыпить, то ты целыми днями на шагоходе — так она тренажёр «ходьба по лестнице» называла — заниматься будешь, а то забросил совсем.

— Согласен.

— И к ноуту не прикоснёшься! Месяц.

— И опять-таки да. Не отвлекайся. Ты будешь усыпляться или поджилки затряслись?

— Да буду я, буду, — нехотя согласилась она, растеряв последнюю смелость. — Только, если вдруг… ты это… не спрашивай меня о… ни о чем личном не спрашивай, короче. Ладно, Петенька? Пообещай, пожалуйста.

— Клянусь своими ногами. Очень мне интересно, можно подумать. Всё! Продолжаем, — и с этим последним словом я словно крылья обрёл: голос зазвучал так, как надо, как в роликах наиболее солидных, по моему мнению, психотерапевтов-гипнологов.

Так долго я в жизни не говорил никогда. Безостановочно, монотонно, не запивая. Двадцать минут! Целых двадцать минут повторения одних и тех же слов: спокойствие, расслабленность, погружаешься всё глубже и глубже, сильнее и сильнее, тяжелее и тяжелее, слышишь только мой голос, засыпаешь, спишь, тепло, холод — и так далее и тому подобное. Язык устал, будто я им камни молол, а не воздух останавливал, во рту сухость — Сахара позавидует. Голова Катришки, наконец-то, словно крышка багажника изящной, гордой иномарки, лениво и нехотя откинулась на спинку дивана. Сдалась неизбежному, как ни противилась. Зрачки под разглаженными веками замерли, рот приоткрылся, дыхание почти прекратилось. Тело срослось с покрывалом, расползлось тёплым воском, стало будто бы тряпичным. Я проверил — поднял её руку и отпустил. Рука упала плетью.

Котёнок внутри меня разросся до размеров тигра, урчал как миксер, грел как микроволновка. Сердце ухало с гулом царь-колокола, отдаваясь в ушах. Я чувствовал восторг и опустошение, будто финишную черту пересёк на олимпиаде. Осталось убедиться в победе. Но сначала попить.

Полкружки кофе проглотил, не заметив. Сходил на кухню и попил воды прямо из-под крана. Вернулся, сел на место и совершенно не обратил внимания на то, что передвигался без помощи костылей, что ноги от напряжения загудели.

— Даю тебе первую установку, Катришка. Так только я скажу слово «спать», либо щёлкну пальцами, ты сразу погрузишься в глубокий гипнотический сон. Кх-м, — в горле продолжало першить, — сейчас я буду считать от одного до трёх и на счёт «три» ты проснёшься в прекрасном расположении духа, но мой голос по-прежнему остаётся для тебя управляющим. Раз — дыхание учащается… два — голова проясняется… три — открыть глаза!

— Да-да, братец, знаю, я проиграла, уснула-таки.

Катришка сладко зевнула, потягиваясь, и забавно, словно превратилась в игривую девчонку — пацанку, подтянула к себе ноги и уселась, обняв колени руками. В глазах её загорелся шальной огонёк, на лице нарисовалась довольная улыбка.

— Но как же здорово! Настроенье — супер…

— Как ты себя чувствуешь?

— Замечательно, великолепно, просто слов нет! Будто в сауне побывала, потом в бассейне и на массаже… спа какое-то… кайф, расслабон полный…

— Спать! — скомандовал я и Катришка в тот же миг, не меняя положения тела, уронила голову на спинку дивана и расслабилась. Руки сползли с коленок и хлопнулись о сиденье, ноги, не разгибаясь, завалились на бок. Притвориться было, по моему разумению, невозможно…

Чего она только не вытворяла! Забывала собственное имя и вспоминала вновь, теряла палец и упорно искала его на полу, ругаясь и возмущаясь, но совершенно не удивляясь самому факту исчезновения части тела. Потом мне как в голову стукнуло. Я взял свой смартфон и устроил фотосессию в модельном агентстве. Получилось наиболее весело.

Катришка снималась в одежде, которую я ей внушал — в брюках, в вечернем платье, в купальнике бикини, топлес и совершенно обнажённой. Особенно забавно смотрелось последнее. Реально раздевать сестру мне и в голову не приходило, но как она смущалась! А как выполняла задание фотографа «сексуальней, девочка, сексуальней» — вообще песня. Что может знать пятнадцатилетний подросток об этом понятии? Только снимки из Вога и Космополитена копировать, но на своём, практически детском уровне. То есть обезьянничать. Не стесняясь ржать в голос, я приказывал Катришке замирать и вручную менял ей позу. Растягивал губы в улыбке, приоткрывал ротик, откидывал распущенные волосы с груди, которую она постоянно пыталась прикрыть. Действовал, исходя уже из собственного опыта, основанном на нечастом просмотре порно роликов и тех же самых эротических фотках, раскиданных по сети. Тоже, в принципе, обезьянничание, но с точки зрения мальчика.

Потом я вдруг резко устал. Будто вода, кипящая внутри меня всё это время, создававшая давление сравнимое с котлами Титаника, поддерживающая настрой, дававшая силу и энергию, неожиданно разом кончилась. Испарилась мгновенно.

Я посмотрел на время. Прошло полтора часа без малого. «Пора закругляться…», — подумал устало.

— …на счёт три ты проснёшься в полном сознании и прекрасном настроении, будешь помнить всё, что с тобой происходило, помнить как весёлое развлечение… — и тут я решил совместить приятное с полезным. — И ещё. Когда я предложу поменяться с тобой комнатами, ты горячо меня поддержишь перед мамой. И ещё задание: сведёшь меня с какой-нибудь девушкой постарше, лет двадцати — двадцати пяти, чтобы она согласилась на сеанс… и сама, кстати, легко соглашайся… и не распространяйся о сегодняшнем, особенно маме. Итак, раз — два и три!

Гипнотическая фотосессия не прошла для меня даром — меня буквально подмывало исполнить её по-настоящему с взрослой опытной девушкой. И не только фотосессию. В чем стыдился признаться даже самому себе. Для солидного, серьёзного гипнолога — это нарушение этических норм как-никак, не профессионально. Однако, захотелось очень-очень.

Катришка несколько секунд озиралась, узнавая помещение, упёрла взгляд в меня и взвизгнула возмущённо:

— Гад! — и в меня полетела первое, что попало ей под руку — её бархатная резинка от волос. А потом она закатилась в диком хохоте.

— А я… а я… прикинь, Петька, всё всерьёз принимала! — захлёбываясь смехом, катаясь по дивану, делилась она. — Перед чужим незнакомым дядькой, голой! У-у-у не могу… но я же профессионалка, топ модель! Ой, не могу… круче Водяновой себя считала, у-у-у… боже, дай отдышаться… ох, и сволочь же ты… — обзывание звучало любовно, а не с обидой.

Наконец она успокоилась и с вопросом «а сколько времени, кстати?!» бросилась в свою комнату.

— Я же на пляж хочу, сволочь ты пакостная! — крикнула мне уже оттуда.

Я сидел в компьютерном кресле, вытянув ноги, которые гудели как высоковольтные провода и гул нарастал. Тепло из тела куда-то рассасывалось и внутри, там, где солнечное сплетение, приятный, ласковый котёнок медленно превращался в ледяного монстра. В голове было пусто. Как в огромном холодном подземном гроте, только без эха. Эмоции, казалось, израсходовались полностью. Даже с переизбытком.

Катришка с кем-то ругалась по телефону, наверное, с той самой Надькой — пухленькой рыжеволосой девицей со слабо сформированной грудью и большими детскими веснушками. Потом я услышал слова, обращённые уже ко мне, о том, чтобы не вздумал удалять фотографии, но чтобы и никуда без её разрешения не выкладывал — потом посмотрит и сама разберётся; предупредила, что побежала и, наконец, хлопнула дверь. В квартире воцарилась тишина.

А меня посетила боль. Кричал я или нет, упав на пол — не отложилось в памяти. Но чётно, на всю жизнь, калёным железом отпечатались ощущения пытки. Клещами рвали на ногах ногти, плоскогубцами вытягивали жилы и тупым ножом взрезали мышцы: от паха до кончиков пальцев, вниз, медленно… я думал, что многое знаю о боли. Не эксперт, конечно, но пользователь уверенный. Судьба, однако, как обычно, преподнесла сюрприз. Наступила как слон на букашку: раздавила, расплющила, выдавила соки и размазала по полу.

С трудом, как сквозь мутное стекло вспоминается приход с работы мамы. В руках она держала пакет с бумагами — она бухгалтер нескольких фирм. Помню, как пакет падает на ковёр, папки из цветного пластика, скользя друг по дружке выползают из зева…

На кровать меня затаскивали мама с соседом. Скорая после ругани с мамой о целесообразности госпитализации, — кто был за, кто против, не вспоминается, — поставила какой-то укол и я уснул. Если кошмар в виде тянущей ко мне руки седой старухи, чего-то бормочущей и пускающей слюни, явно довольной и оттого ещё более страшной, можно назвать сном. Однако, проснулся я совершенно здоровым. Ужас ночного бреда выветрился на удивление быстро. О вчерашней пытке не напоминало ни что. Ноги шевелились, пожалуй, лучше прежнего.

Глава 2

Мама не пошла на работу, и я целый день на тренажёре доказывал ей, что всё в порядке, что поболели ножки и всё, баста. Болеют — значит выздоравливают. И что самое удивительное это было действительно так.

Катришка украдкой, чтобы мама не услышала, поинтересовалась, имея виноватый вид. Мама ей вставила. За оставление меня, болезного.

— Это из-за меня у тебя приступ был, да? Из-за гипноза придурочного?

Я уверил её, что нет. А как только намекнул, что неплохо бы мне переехать в отдельную комнату, сразу будто бы переключилась. Мы долго вдвоём убеждали маму, что мне давно пора жить отдельно, а девочкам с девочками, и я не собираюсь умирать ближайшие сто лет и тем более внезапно, и даже если упаду, то без разницы где, и так будет удобнее всем и со всех сторон. В конце концов, мы с Катришкой победили.

Сестрица обороняла свою берлогу как орлица гнездо, как охотничью территорию тигрица. Самолично врезала щеколду, отгородив личное, неприкосновенное пространство. Но всего один сеанс и справедливость восторжествовала — до болезни, два года назад, комната принадлежала мне. Я тихо ликовал. Котёнок внутри напомнил о себе приятным урчанием и снова впал в спячку.

До школы, до выпускного класса, который я собрался посещать очно, оставалось всего ничего, и я решился выходить на улицу, наплевав на взгляды прохожих. А раздражали они меня дико. Казалось, что все смотрят только на меня и сочувствуют. Или презирают, что одно и то же. А сила в ногах, кстати, после сеанса с сеструхой заметно прибавилась.

Ходить я начал с одним лишь локтевым костылём, с правым. Чтобы левой рукой за перила при подъёме держаться. Заглядывал в магазины, что-то покупал по заданию мамы, складывал в рюкзак. Гулял по парку в двух шагах от дома.

До первого сентября оставалось четыре дня, включая выходные, когда мне, сидящему на скамейке в парке, уткнувшемуся в смартфон, позвонила Катришка.

— Петь, ты где?

— В парке, а что? Я тут в игруху одну долблюсь, а ты срываешь…

— Да обойдётся твоя игруха, есть поважнее дело, — отмахнулась она. — У Надьки сестра старшая есть, толстая, как автобус, универ в этом году окончила. Они, правда, с Надькой на ножах…

— Не тяни, Кать, объясни конкретно, — сработала установка! Я уже понял, о чём речь и внутри всё трепетало. Трояким чувством. С одной стороны, ужасно хотелось, наконец, потерять девственность, с другой, страшила перспектива наступления новых болей, с третьей, девушка имеет обширный объём телес, что как-то не приветствуется.

— Да… — я прямо воочию видел, как Катришка пританцовывает от нетерпения, — я поговорила с ней, втайне от Надьки, конечно, и сказала, что ты можешь закодировать на похудание.

— В смысле? — я сделал вид, что не понял.

— Ну, загипнотизировать, как меня и… чтобы жрать меньше стала, что ли…

«Или завтра, или никогда» — я решился.

— Хорошо, Катриша, я понял. Завтра пятница, мама на работу уйдёт. Она с утра сможет?

— Я сейчас узнаю, — пообещала Катришка и отключилась.

Через час мы с сестрой созвонились снова. Девушка — автобус не подвела, согласилась. Потом, дома, Катришка предупредила, что Вера, старшая сестра Надьки, думает обо мне, как о студенте — психологе, но никак не о школьнике. Чтобы я, мол, соответствовал.

Вера оказалась возрастной копией Нади. Широкозадая, широколицая девушка с короткими рыжими волосами, вся в белом. Блёклые веснушки на шее. Тяжёлая грудь на фоне отвислого, несмотря на плотный пояс живота, не выделялась. Обтягивающие белоснежные штаны подчёркивали объём и складки нижней части фигуры, свободная светлая блузка навыпуск пыталась всё лишнее скрыть. Не получалось. Раздевать Веру мне расхотелось даже мысленно.

— Ты, что ли студент-психолог Пётр? — обратилась она ко мне после обязательных «здравствуйте».

— Да, Вера, а вы…

— Я МГПУ окончила в этом году, иняз. Здесь, в вашей провинции проездом. А ты? — говорила через губу, нехотя, будто жевала.

— Я… МГУ, на каникулах… скоро ехать надо. — Я сглотнул, привирая.

— Отлично! Не тушуйся давай, начинай. Мне тут с тобой время терять некогда. — И было в ней столько высокомерия, что я сжал зубы.

— Пройдёмте тогда в зал, и садитесь на диван, Вера. Сумочку сюда вот, на стол. — Уверенность от злости переполнила меня, как дрожжевое тесто кастрюлю.

Катришку я бы выгнал напрочь, но накануне пообещал устроить сеанс при ней. Прозвище девушка — автобус говорило о многом; прямо скажу — на расставание с девственностью не тянуло, лишь поэтому поддался. Сейчас, однако, снова попытался успокоить совесть:

— Ты бы оставила нас на часок… — и получил решительный отказ в виде испепеляющего взгляда. — Ладно, как договорились, только из-за дверей не маячь. — Прошептал я.

— Что я только, Пётр, не делала, — снисходительно объясняла мне, усаживающая на диван девица. — И гипноз посещала, и сеансы отрицания, и ночные бдения с внушением…

— Вы прекрасны, Вера, садитесь удобнее, — прервал я её словоизлияние, сам усаживаясь, без помощи костыля, кстати, в привычное компьютерное кресло.

— Да брось ты, прекрасна! Жирная корова, — сказала таким тоном, что согласись я с её утверждением и всё, враг номер один обеспечен. Тем временем диван Вера примяла, устраиваясь поудобней. — А сестра твоя не помешает? — спросила, кивая в сторону моей комнаты, куда скрылась Катришка. — Малолетки назойливые.

Вера не верила, простите за тавтологию, в меня ни на грош. Пришла так, на всякий случай. Чем чёрт не шутит, как говорится. Похоже, Катришка проявила чудеса красноречия. А ведь ещё и от Надьки, подруги, беседы с Верой скрыла. Молодец она у меня.

— Нет, Вера, Катя послушная девочка.

— Ну-ну… — усмехнулась она.

— Вера, — произнёс я протяжно. — Успокойтесь, расслабьтесь…

Девушка хмыкнула, видимо, собираясь что-то уточнить, но передумала. Шумно вздохнула и выдохнула, всем своим видом буквально излучая скепсис. Я спокойно вытащил из нагрудного кармана сорочки лёгкую цепочку с блестящей ёлочной игрушкой — шариком, найденной накануне, и стал качать перед лицом Веры маятник.

— Следите за шариком и не отвлекайтесь, пожалуйста…

— Это что, игрушка? Такого у меня ещё не было. — И съязвила, — в Новый год играем? Я негипнабельна, предупреждаю заранее. Говорю, чтобы самооценку твою не принизить, студент, — как бы посочувствовала, совершенно не искренне.

— Следите одними глазами, — я был само спокойствие и уверенность, говорил ровно и медленно. — Негипнабельных людей не бывает, бывают легко и трудно поддающиеся гипнозу. Ещё раз повторяю, Вера, не отвлекайтесь, пожалуйста. Мы же хотим результата, правда?

— Хотим, — со вздохом согласилась девушка — автобус, волей-неволей двигая глазами вслед за шариком.

— Вы спокойны… расслаблены… посторонние мысли уходят… вы слышите только мой голос…

Буквально через считанные минуты лицо её разгладилось, растеряв надменность и скепсис, и оттого обрело правильные, довольно симпатичные чёрточки. Глаза стали двигаться за игрушкой плавно, без подёргиваний. Я своим шестым чувством, котёнком, проснувшимся и приятно урчащем, вдруг чётко осознал, ощутил, ощупал, увидел — точнее описать не могу, что весь мир для неё постепенно сосредотачивался в ней, в яркой ёлочной безделушке.

— Один. Приятное тепло разливается по руками, ногам, по животу и груди… два. Приятная тяжесть распространяется от шеи и вниз… постепенно охватывает всё тело… вы расслабляетесь всё сильнее и сильнее…

Когда я сказал: «Десять. Вы погрузились в глубокий гипнотический сон», — веки девушки, из-за необходимости следить за маятником бывшие приоткрытыми, сомкнулись полностью. Голова упала на левое плечо, и вслед за ней, влекомое непомерной тяжестью, на диван завалилось всё тело, боком. Руки и ноги повисли верёвками — хоть узлы накручивай.

Я поднялся, положил игрушку на стол и глянул на часы — пять минут прошло всего лишь. Прогресс. И котёнок радовал: разлился по телу, приятно грея, а не буяня, как в прошлый раз. Урчал себе тихо, не напрягая. Я был на удивление спокоен. Снова вернулся в своё любимое кресло. Прокашлялся.

— Мой голос определяет для вас всё. Всё, что я скажу будет являться для вас истиной в последней инстанции. При слове «спать» или по щелчку пальцев вы погрузитесь в глубокий гипнотический сон. А сейчас я досчитаю до трёх и на счёт «три» вы проснётесь в прекрасном настроении. О том, что вы уснули, помнить не будете, — я решил развлечься, как будто слова о прекрасном настроении относились ко мне тоже.

Вера резко села, тряхнула головой, приводя мысли в порядок, потянулась, зевая, и заявила, весело подмигивая.

— Я же говорила, что негипнабельна. Но ты не расстраивайся, мальчик Петя, первый курс, поди, только закончил? Всё впереди у тебя… а что с ногой-то? — поинтересовалась, наконец-то вспомнив о моей хромоте и обратив внимание на костыль, стоящий рядом со стулом.

— Да ерунда, Вера. Давай на «ты»? — в ответ она снисходительно кивнула, соглашаясь. — Так, травма, заживает.

— Погоди, погоди… мать о каком-то школьнике рассказывала, который…

— Это не обо мне, — перебил я с нажимом.

— Точно! Это в Москве кто-то что-то болтал… а ты когда, кстати, в Первопрестольную? Может, вместе? Ты симпатичный…

— Ох, Вер, я бы с радостью, да только как ты поедешь, если только ты встанешь, у тебя ноги в пляс пойдут, не останавливаясь!

— А ты шутник, мальчик…

— А ты встань.

Вера приплясывала на месте, медленно поворачиваясь туда — сюда, и руками пыталась остановить непослушные ноги. На её лице пробегала гамма эмоций: удивление, беспокойство, отчаяние и весёлая обречённость — хорошее настроение не отпускало.

— Это как же так, Петя! — вдруг возмутилась она. — Прекрати немедленно, это же ты как-то делаешь!

— Нет, Верочка, это ты сама и тебе нравится. Всё тело уже танцует, обрати внимание, — и Вера вся отдалась танцу.

Пластику, несмотря на отвратительные внешние данные, она имела хорошую. Танцевала очень даже неплохо, даже без музыки. Наверное, внутренне слышала что-то своё.

Я хотел было позвать Катришку и попросить включить что-нибудь весёлое — танец толстой Веры меня забавлял, я даже по коленям прихлопывал, — но повернувшись в сторону дверей, увидел, как сестра, открыв рот от удивления, снимает действо на свой смарт. Не стал её отвлекать. Поднялся, взял свой телефон и включил первый попавшийся трек — Почему так больно, рэпчик.

Вера сразу задвигалась в такт и начала припевать. Одними губами, тихо, душевно повторяя слова, которые явно слышала впервые.

— Ты танцуешь стриптиз, — указал я и покосился на сестру. Не рановато ли ей?

— Не, Петь, всё нормально, я не маленькая, — прошептала Катришка, не отрываясь от экрана смартфона. Причём, при слове «стриптиз» пальцы сдавили аппарат так сильно, что костяшки побелели.

Стиль танца сменился. Первым делом Вера запустила руки в волосы, и плавно двигая бёдрами, стала гладить себе лицо, шею, плечи, постепенно опускаясь вниз. Медленно расстегнулась верхняя пуговица, после сексуального поглаживания тела, следующая… автоматически сменился трек и стриптиз чуть ускорился.

Мы с Катришкой следили за действом заворожённо. Вера танцевала действительно красиво и сексуально. У меня поднялось то, что и должно у мужиков подниматься. Дыхание участилось.

Блузка белым лебедем порхнула на диван. Руки потянулись к кнопке на брюках, но я, увидев голый живот, свисающий складкой — фартуком, остановил танцовщицу:

— Сначала верх.

Вера красиво, медленно-медленно расстегнула лифчик и так же, под музыку, спустила лямки с плеч. Белый кружевной бюстгальтер последовал за блузой. Большие мясистые груди с огромными светлыми ареолами вокруг сравнительно коротких толстых сосков заколыхались в такт музыке.

«Хватит», — подумал я, бросив взгляд на закусившую губу сестру, и щёлкнул пальцами. Вера рухнула на ковёр поломанной куклой.

— Ты чего это губу кусаешь? — обратился я к сестре.

— Ой, да подумаешь! — ответила она, перестав снимать. — Я просто не ожидала, что толстозадая так хорошо танцует, по ней же не скажешь.

— Хм, вынужден с тобой согласиться. А чего ты желаешь дальше? Что бы на моём месте заставила её сделать?

— Я?! — удивилась сестрёнка. — Ну, уж не фотосессию точно!

— М-да, на модель она не тянет, в отличие от тебя… — я ещё немного поколебался и решил плюнуть. Девице через полгода шестнадцать стукнет, а у меня всё колом стоит, так что можно не стесняться. Тем более инцестом я заниматься не собираюсь, а сексуальное просвещение требуется… нам обоим требуется.

Следующие пять минут Вера сидела на диване и ласкала себе груди так, как она привыкла, как делает это обычно — согласно заданию. При этом рассказывала нам забавную по её мнению историю из своей жизни в общаге. Ладони нежно мяли груди, ногти скороговоркой пробегали по соскам. Пальцы останавливались, крутили и давили их, зажимая между большим и указательным, поглаживали. Иногда Вера подтягивала грудь ко рту — размера хватало — и лизала по очереди левую, правую и наоборот. Дыхание её участилось, стало прерывистым.

— Замри! — приказал я, и девушка застыла с левым соском во рту.

— Петь, — вдруг прошептала Катришка, — у меня мобильник ругается, говорит, памяти не хватает.

— А вот не надо было твоё видео с фотками себе скидывать, — подколол я её, радуясь, что сестра отвлекла меня от бешено-сексуальных помыслов.

— Ой, да ладно тебе!

— Ладно, когда складно, а у тебя проблемка… — Катришка шутливо толкнула меня локтем в бок, а я шутливо ойкнул. — Возьми мой. У меня память практически пустая — ты же свою красоту у меня удалила. — Она снова стукнула меня под рёбра и метнулась за телефоном. Модели у нас были одинаковые, дешёвые Хай Скрины. Только у меня просто чёрный, а у сестры в розовом чехле с мягкой фенечкой на короткой цепочке. Снимали наши гаджеты неплохо.

Вера продолжала изображать стоп-кадр, а я приступил к внушению.

— Когда я скажу «оргазм», ты кончишь. Кончишь так, как не кончала ни разу, испытаешь самый сумасшедший, самый мощный оргазм в своей жизни: долгий, глубокий, сладкий-сладкий. Ты умрёшь и воскреснешь, взорвёшься звездой, разлетишься на искры и соберёшься вновь, из жаркой парной окунёшься в прорубь… — я перечислил запомнившиеся мне описания женского оргазма, прочитанные в какой-то интернет — статье. Ужасно захотелось посмотреть на это вживую, тем более что в гипно-роликах я подобное внушение наблюдал. — А после оргазма настанет долгое невообразимо приятное, нежное, сладкое расслабление… итак, отомри. Оргазм, Вера.

Дыхание девушки резко участилось и быстро сменилось короткими, глухими, мычащими стонами, будто бы через нос. Одна рука продолжила мять грудь, другая соскользнула вниз, между ног, которые рывками, словно бы нехотя, как бы через силу раздвинулись. Теперь Вера ласкала сосок, напрягшийся точно маленький, короткий и толстый членик, и одновременно тёрла промежность. Стоны становились всё громче и громче, судорожно задвигался таз — вверх-вниз, но скоро, буквально через пяток секунд, раздался самый продолжительный, рычащий стон и дыхание остановилось. Бёдра сжались, руки соскочили с тела, ладони хлопнули о диван. Пальцы сжались в кулак, комкая покрывало. Тело выгнулось дугой, лицо исказила гримаса оскала, будто Вера терпела невыносимую боль…

На мостике, слабо дрожа, потряхивая жиром, Вера простояла, наверное, секунд десять — но мне показалось долго, почти вечность. После чего, шумно вдыхая и выдыхая через рот, опустилась на сиденье и расслабилось. Лицо её разгладилось и место оскаленной гримасы заняла блаженная улыбка.

По рукам и ногам ещё пробегали единичные судороги, приносящие, судя по довольному виду Веры, приятные ощущения, когда девушка, наконец, открыла глаза. Они были покрыты поволокой похожей на плёнку масла на дне горячей сковородки.

— Ты как? — спросил я внезапно охрипшим голосом.

Наблюдение за кончающей женщиной принесло мне массу эмоций. Я поймал себя на том, что глажу свой гудящий от напряжения член и отдёрнул руку. М-да, смотреть на экране и видеть в реале — две большие разницы. Катришка тоже от меня не отстала — стояла, скрестив ноги, и тихо шевелила тазом. При этом дышала редко и тяжело, как загнанная лошадь.

— Не-е зна-а-ю-ю, — шёпотом, нараспев ответила Вера, прислушиваясь к самой себе, — но это та-а-акой ка-айф, не описать…

— Спать! — прохрипел я и обратился к сестре. — Катриша, очнись…

— А? — переспросила девочка и, что-то ощутив в себе, выдала: — Ой…

Выключив камеру, отвернулась от меня и незаметно, как она полагала, перевела ноги из скрещённого положения в обычное. Её щёчки заалели.

— Принеси попить, пожалуйста, — сглотнув, сказал я обычным, избавленным от хрипоты голосом. Вставать мне было решительно лень. Да и неудобство от бугра в штанах чувствовал.

— Ага, — согласилась сестрица и побрела на кухню, всё ещё пребывая в состоянии лёгкого потрясения.

Вернулась она с пластиковой бутылкой минералки в одной руке и табуреткой в другой. Села рядом со мною и пока я жадно глотал пенную, холодную воду, вдруг поделилась.

— Знаешь, Петь, девочки конечно рассказывали, и в инете я… натыкалась на разное, в ватсапе ролики иногда рассылают, но чтобы так… у неё лицо было, будто её пытают. А потом, как в раю… я и сама это… как-то… — она замялась, и я решил ей помочь.

— Кончила что ли? — сказал мягко, доверительно.

Она, повернув в мою сторону голову, внимательно меня изучила: не собираюсь ли я пошутить, посмеяться или ещё как унизить её достоинство. Пришло к выводу, что нет, не собираюсь, и призналась:

— Не знаю. Приятно стало внизу живота, тепло и… мокро.

— А ты разве никогда…

— Ты что?! Я тебе онанистка, что ли?! Это ты поди привык уже. Вы, пацаны, все этим страдаете.

— С чего ты взяла? Да, многие, но я — нет. — Внезапно и я признался. — Только во сне, по утрам. И нет, ты не кончила, и хватит признаний, — мне откровения резко разонравились. — Работать надо. Надо постгипнотическое внушение проверить. Это в принципе и есть кодировка.

Проверить — это я для Катришки сказал, чтобы отстала с внезапным откровением, а сам я был уверен в своих силах полностью. Довольно урчащий в солнечном сплетении котёнок — так я давно уже называл те ощущения тепла или, не дай бог, холода, где-то внутри меня, в глубине моей сути — мою убеждённость поддерживал.

— Вера, ты находишься в глубоком гипнотическом сне и слышишь только мой голос. Ответь, какие у тебя рост и вес.

— Сто шестьдесят пять, восемьдесят девять, — сказала безэмоциональным, как у робота, голосом. Она так и сидела с открытой, свисающей в виде груши, молочно-белой, отделённой чётким следом лифчика грудью, на которую я уже внимания не обращал. Будто был врачом на работе.

— Какой вес хочешь иметь?

— Пятьдесят пять…

Катришка внезапно встряла.

— Она гонит. Кость широкая, мослами торчать будет — некрасиво. Пятьдесят девять — шестьдесят самое то, — заявила безапелляционно, с видом знатока.

Я пожал плечами, мне было всё равно.

— Итак, Вера, с этого момента ты начнёшь есть мало… — сестра вдруг снова меня остановила.

— Пусть калории считает. Спроси, умеет ли она.

Я спросил. Да, разумеется, с её-то опытом перманентного похудания.

— Тогда скажи ей, чтобы больше тысячи килокалорий в день не ела, а потом, когда достигнет пятидесяти девяти килограмм можно и нужно есть больше, а то совсем истощает, но надо следить за весом. Если набрала — снова ограничение.

Я поднял в удивлении бровь, но интересоваться, откуда она, худая щепка, всё это знает, не стал. У женщин у всех, похоже, к весу отношение трепетное.

Так, почти Катришкиными словами и сделал установку, закрепив:

— Это для тебя кодировка на ближайшие годы… — и уточнил, подумав, — на ближайшие пять лет.

Вдруг у Катришки зазвонил телефон. Она в раздражении собралась было сбросить, но увидев имя абонента, недовольно сказала.

— Мама, надо ответить, а то потом… — и ушла в мою комнату, разговаривать. Дочь с мамой — это надолго, по опыту знаю, и мне как шлея под хвост попала.

— А сейчас, Вера, займёмся математикой. Вспомни свой последний мощный оргазм и, наоборот, представь полное отсутствие возбуждения. Оргазму назначается число «пять», полному спокойствию «ноль». Представь шкалу от ноля до пяти — это будет шкала возрастания сексуального возбуждения. «Один» — лёгкое, «два» — среднее. «Три» — сильное, когда кончить надо, как будто в носу свербит, чувствуешь, что подходит, вот-вот чихнёшь и полегчает. «Четыре» — возбуждение приблизилось к максимуму. Необходимость получить разрядку можно сравнить с желанием вздохнуть под водой, когда лёгкие, кажется, сейчас разорвёт. И, наконец, «пять» — это тот самый оргазм, который ты недавно испытала.

— Когда я назову любое из этих чисел, твоё возбуждение станет ровно таким, ни больше, ни меньше, не сдвинется ни туда, ни сюда, что бы ты не предпринимала. Это — кодировка на… год, — если интерес не потеряю, то проверю сколько реально установка будет действовать. Вернётся как раз. К родителям по-любому приедет. На внешний вид заодно посмотрю — пять лет, по-моему, перебор, не выдержит.

Котёнок тупо урчал, довольничая, и ни черта не подсказывал.

— …когда я скажу «три» ты проснёшься в полном сознании, в прекрасном расположении духа, полностью довольной. В памяти останется воспоминание только о кодировке на похудание, о второй забудешь, но действовать продолжат обе. Твой внешний вид тебя не смутит, воспримешь его как должное на фоне общих приятных ощущений. Итак…

— Погоди, Петь, почему без меня? — Катришка возникла неожиданно, я даже дёрнулся.

— Да так, отстань.

— Э-нет, я же всё слышала! Давай на меня тоже, на мой голос!

— Что на твой голос?

— Чтобы меня тоже слушалась!

Мои глаза превратились в блюдца.

— Тебе зачем?

— А тебе?

А действительно, зачем? В корень посмотрела. Мне явно понравилась власть, тем более с сексуальным оттенком. Мне хотелось управлять, по крайней мере, именно этой женщиной. Демонстрировать собственное превосходство, причём, через удовольствие или его лишение. Возможно, унизить желалось высокомерную дурочку.

Совесть отошла в сторонку и отвернулась. Когда я успел таким стать? Вопрос остаётся без ответа. А с другой стороны, есть же публика, которая любит шоу артистов-гипнотизёров, где людей на их глазах унижают и каждый зритель представляет себя не тем, над которым потешаются, а наоборот, примеряет одёжку артиста-начальника. Вот и я такой же… наверное. А может просто гормоны играют, читал.

— Мне чисто ради эксперимента, — соврал я, — а тебе?

— Ага, — протянула скептически, — так я тебе и поверила. Да чёрт с тобой, не признавайся, что хочешь её, корову, а мне надо Верку перед Надькой унизить. Она же стерва, не заметил? Надька часто на неё жалуется, вот и пусть попляшет. Да и эксперимент тебе: получится ли, а? Разве не интересно? Тем боле она послезавтра в Москву улетает, мне всего-то на один день… пожалуйста.

«Как это по-детски, будто в игрушки играет. Вера для неё кукла что ли? А для меня кто? А пусть это Верке плата будет за грядущую красоту», — я мысленно коварно ухмыльнулся.

Я дополнительно ввёл голос Катришки, как обязательный для исполнения, поменял команду с просто числа на словосочетания «красный один, красный два» и так далее, чтобы не случалось незапланированного срабатывания.

Вера сладко, со словами: «Как хорошо, Господи!», — потянулась. Оглядела себя, улыбаясь, поиграла грудями.

— Давно хотела раздеться на публике, — сообщила нам с Катришкой, встала на ноги и принялась неспешно одеваться. — Только я надеюсь, Пётр, Катя, что это развлечение останется между нами.

— Безусловно, — уверил я. Катришка промолчала. — Ты помнишь кодировку?

— Конечно! — ответила, не оборачиваясь, спиной к нам застёгивая блузку. — В целом её можно описать, как «меньше жрать надо». Проходила уже, но всё равно благодарю, Пётр. — Сказала надменно.

Полностью совладав с блузкой, обернулась.

— Катя, сохранение тайны особенно тебя касается… — сказала с нажимом, не скрывая угрозы. И как ни в чём не бывало, — А где у вас зеркало? А, вижу, — и, подобрав сумочку, подошла к зеркальной двери шкафа-купе. — Надьке некоторые вещи знать вредно для здоровья, поняла?

У Катришки сделалось злое лицо и открылся рот. Я быстро зажал её губы ладошкой и прошептал в ухо:

— Не время, потерпи…

— А то мало ли что может случиться. С тобой тоже, кстати. Тысячу раз подумай прежде чем языком молоть. Не в обиду тебе, Пётр. — Закончила, наконец, свою мысль Вера.

«Она умеет поднимать тонус», — подумалось мне. Сказал же другое:

— А как тебе вообще всё?

С минуту она ещё поправляла волосы, редактировала глаза и губы, и лишь потом, решив, что красота наведена полностью, повернулась и ответила.

— Я тебе честно скажу, студент. Ты конечно молодой, зелёный и выглядишь как ботаник-замкадыш, но ощущения своей кодировкой мне устроил исключительно приятные, которых не испытывала никогда и никогда не забуду. Это как смерть и рождение, как вспышка чистого удовольствия, растянутая на века. Не знаю, как выразиться точнее. Кстати, а ты когда на учёбу? Я в воскресенье в Москву, как насчёт вместе? — закончила, состроив мне глазки.

— Не, я на больничном, — ответил я, с сожалением стуча по ноге.

— А, ну да, — согласилась она и присела на диван. — Жаль. В смысле, что вместе не получится, а то бы… — не закончив предложение, вытащила из сумочки айфон, включила и с сожалением покачала головой:

— Увы, но мне пора. Очень приятно провела время и надеюсь с пользой, — закончила говорить, вставая.

— Да, пора, — согласился я и подтолкнул Катришку. — Последовательно, не перескакивай.

— Красный один, Вера, — сказала сестра, не скрывая злорадства.

— Причём здесь красный? — удивилась девушка-автобус и вдруг забеспокоилась. Нервно огладила на себе брюки, будто что-то стряхнула с ляжек, сглотнула, и поспешила в прихожую, к босоножкам. — Мне действительно надо срочно бежать.

— Красный два, — продолжила счёт сестрица теперь уже спокойным тоном.

Послышался шумный, хриплый выдох. Мы с Катришкой переглянулись и синхронно встали. Меня кольнул страх от воспоминания о последствиях прошлого сеанса, но ничего, боль не появилась. Наоборот, вроде как сила в ногах добавилась.

В прихожей Вера сидела на корточках, спиной прислонившись к стене. Руки были зажаты между ног. Она глубоко дышала, явно пытаясь успокоиться. Увидев нас, девушка пересилила себя и потянулась к обуви.

— Сейчас, обуюсь… что-то прихватило… — она пыталась хоть как-то объяснить собственное поведение.

— Красный три, — сурово продолжила счёт Катришка.

— О-о-ох, — вырвалось из Веры и руки вернулись обратно в промежность.

Одна ладонь осталась там, активно двигаясь, другая поднялась к груди и стала мять её через одежду. Иногда девушка посматривала на нас, и взгляд её был виноватым, как у сенбернара. Что-либо сказать у неё не получалось — тихие, воющие стоны не перекрывали слова, нет, она банально не могла сообразить, не знала, как оправдаться.

Катришка, как мне показалось, прождала издевательски долго, прежде чем сказать «красный четыре». И понеслось. Вера начала сдёргивать с себя одежду.

Судорожно расстегнула и спустила штаны с трусами, задрала поверх грудей лифчик, руки загуляли по голой щели и по молочным железам. Правая, которая поселилась между раздвинутых ног, работала с частотой вибратора, периодически утопая в безразмерном лоне, левая тискала грудь, вытягивала соски. Мне представлялось, что там останется огромный синяк. Громкие стоны перемежались с хриплым шёпотом:

— Боже, скорее… не могу больше… ну пожалуйста, господи… кончить, кончить, мне надо кончить… по-жа-луй-ста!

— Красный пять! — торжественно произнесла Катришка.

Вера задёргалась, повалилась на пол, оказавшись спиной к нам, застонала ещё громче и замерла, сведённая сладострастной судорогой — теперь не мостом, а в позе эмбриона, свернувшись калачиком. Наконец, раздался облегчённый выдох и послышалось тихое:

— Хорошо… божечки мой, как хорошо…

Она пролежала почти минуту, прежде чем стала подниматься с неуютного, холодного, жёсткого пола. Встала на ноги и молча принялась натягивать штаны, не стесняясь нас совершенно.

— Не надо Кать больше, пожалуйста, — попросила потрясённая Вера.

— А я тут причём? — притворно возмутилась моя хитрая сестрица. Её дыхание было тяжёлым, ноздри трепетали.

— Это же ты делаешь, ведьма малолетняя, — норов Веры всё-таки прорвался.

— Красный пять! — жёстко произнесла Катришка и пояснила. — Это тебе за ведьму.

Я не стал смотреть на новые пароксизмы сладострастия. Надоело. Наказание удовольствием оказалось не таким интересным, как мне представлялось, а Катришке наоборот, понравилось. Как она возбудилась! Совсем не по-детски.

— Не надо больше, прошу тебя, хватит, устала… пожалуйста, умоляю, скажи пять… Да-а-а!!! О, нет, нет, только не ноль! У-у-у не-е-ет… да, да, да, сейчас, пожалуйста, скорее…

Тихие команды Катришки я не слышал, зато голос Веры пестрел всеми оттенками эмоций: от грязного унижения с уничижительной мольбой до светлого восторга с блаженством и благодарностью.

«Пытка апельсинами», — если кто помнит старую картину «Спортлото 82», — продолжалась полчаса. Позвонила мама, попросила меня заглянуть в холодильник и напомнить, что там имеется. Поинтересовалась, почему Катя не берёт трубу и разговор завершился. Значит, скоро мама будет дома. Катришке пришлось сворачиваться.

— Ты бы видел, Петюнь, как она мне в ноги бросалась! — восторгалась сестра, пребывая в состоянии эйфорического возбуждения. Её взор будто бы плёнка масляная покрывала, как яйцо в глазунье. — А знаешь, что было самым действенным в воспитании? Когда после четырёх командуешь ноль. Это что-то. Ноет как ребёнок, которому конфетку не дали, чуть ли в истерике не бьётся.

Такая Катришка мне не понравилась, и я влепил ей увесистую пощёчину. Сестра в изумлении открыла рот и захлопала ресницами. Пелена сладострастия с глаз сползла.

— Где Вера? — Спросил сквозь зубы, испытывая чувство вины.

— Вот же хлопнула дверь, не слышал что ли? — Катришка ответила с обидой, потирая щёку. — По лестнице ковыляет ещё, поди. Сил у неё не осталось.

Я сорвался, забыв о костыле.

Вера стояла на площадке подъезда и вызывала такси. На белых брюках в задней части промежности расплылось заметное влажное пятно.

— Вера, подожди! — девушка обернулась. Её лицо было усталым, но, я удивился и впал в лёгкий ступор, — страшно довольным, умиротворённым.

— Отмени пока тачку, — попросил, соображая, что делать. Планы менялись.

— А я и не дозвонилась ещё…

— Очень хорошо.

Я огляделся. На улице — ни души. Можно рискнуть.

— Смотри мне в глаза… — ввести девушку в транс оказалось необычайно легко, словно она только этого и ждала.

Вначале я хотел убрать привязку Веры к голосу Кати — поведение сестры меня напугало, но, увидев усталую, но довольную девушку, оргазмами не измученную, а наоборот, удовлетворённую, передумал. Решил попробовать повлиять на саму физиологию — мокрое пятно на штанах Веры подсказало, что попытаться можно.

— …можешь, если захочешь, кушать больше. Лишние калории не усвоятся, не станут использоваться на построение жира, а выйдут неиспользованными…

Когда я сказал «три», девушка встрепенулась и принялась заново набирать номер, а из меня будто стержень вынули. Я почувствовал слабость и опустошённость. Я физически ощутил, как из меня изъяли что-то важное, от самой сути отъяли, из глубины души выдернули.

Я еле поднялся назад. Ничто не болело, не ныло, не тянуло, а просто жить не хотелось. Уснуть удалось лишь под утро — мысли тревожные не давали.

И пришла седая старуха…

Глава 3

В школу я теперь ходил не в свою, в чужую. Ездил на другой конец города за шесть остановок от дома.

Засела в сердце заноза и я никак не мог от неё избавиться. Умом понимал, что не прав, но сердце отходить не желало. Мне казалось, что все меня предали. Первые пару месяцев, когда я слёг, друзья и одноклассники приходили часто. Сидели с постными рожами, пытались развеселить, что-то советовали. Потом стали приходить реже, потом ещё реже, потом гости кончились совсем. Со злости я удалил и заблокировал все их телефоны и более ни с кем не общался. Записался в новую школу. Мама меня поняла.

За полтора месяца учёбы я прослыл в классе типичным ботаником. Оно и неудивительно. Домашнее обучение многое упускало и мне приходилось нагонять, причём усиленными темпами. Одиннадцатый класс, ЕГЭ светит. Подколки, смешки и даже угрозы быстро сошли на нет, потому что плевал я на них — депрессия, начавшаяся возле подъезда, схлынула всего на несколько пунктов. Новых приятелей — неприятелей я попросту не замечал, включая женскую половину человечества. Днём отвлекался от тяжких мыслей, занимаясь учёбой, а ночью приходила старуха. Я бы и о гипнозе думать забыл, если бы не ночная ведьма. Мама, оказывается, нездоровым воображением не страдала, не приврала в истории со знахаркой ни на йоту.

Старуха уже не вызывала страха, не нагоняла ужас, но и приятным наше с ней общение назвать было сложно. Она подкалывала, насмехалась, откровенно хихикала. В общем, издевалась и развлекалась, как могла. Как могла, мстила за свою внезапную преждевременную кончину, в которой виноват, разумеется, исключительно я и только я.

Но кое-что выяснить удалось. Мои способности к внушению, странноватые сексуальные наклонности, вовсе не моя исключительная заслуга, а ведьмины отголоски, — если ей верить, — что несколько обижало. А последняя установка, когда я разрешил Вере кушать сколько влезет и худеть при этом, была не из области гипнотического воздействия, а относилась к разряду порчей, приворотов, сглазов, исцелений и прочих заклинаний, и силу я в неё вложил собственную, из своей сущности, из самой жизни, можно сказать из души вынул. Надо действовать иначе, но как именно — неизвестно. Гадкая старушенция просвещать меня не спешила.

Радовало одно: душа постепенно сама по себе наполнялась силой. Потихоньку возвращались желания, поднималось настроение… и не только оно. А скоро мне стукнет семнадцать. Буквально на днях. И я уже полмесяца свободно хожу без костыля. И Катришка, разглядев моё упавшее настроение, давно перестала дуться за пощёчину, и на следующий день, в субботу, к Надьке не ходила «Верку гонять». Тогда ещё из-за обиды, назло мне, как это ни парадоксально.

— Тебе что на день рождения приготовить? — спросила мама за ужином. Видя, как я погружаюсь в учебники, что бегаю как лось весной, не уставая, она, казалось, не замечала моего вечно хмурого настроения.

— По барабану…

— Запеки гуся, мам, — попросила Катришка. — Петруне, вон, всё равно, а я обожаю! И тортик шоколадный с розочками обязательно…

— Не у тебя праздник, проглотка, — обломала мать, — куда только лезет. Швабра толще тебя будет, одни титьки наела. Титьки спину не ломят?

— Не-а, — беспечно ответила сестра, — я их, видишь, под майкой к плечам подвязываю. — Сказала, трогая лифчик.

— Петруша, ну что ты как маленький! — мама продолжила настаивать. — В том году ты в кровати лежал, встать не мог, а в этом что? Это же твой праздник выздоровления! Ну, сына, подумай ещё. Может, сходить куда хочешь?… Да, совсем из головы вылетело. Мне сегодня твоя классная звонила… ну, старая, Любовь Михайловна. Узнала, что ты в другую школу перевёлся и всё допытывалась почему да зачем, тебя кто-нибудь обижал или нет. Я сказала, что ей лучше поговорить с тобой, что ты уже взрослый и сам принимаешь решения… я права?

— Зачем, мам?! Нафиг она мне нужна, она тоже в чёрном списке! — думал, что меня никто и ничто из прошлого уже не тревожит — моя жизнь поделилась, словно разрезалась, на «до» и «после» — а погляди-ка, разволновался.

— Поздно, сынок… — мама смутилась. — Она завтра вечером, после работы заглянет… отменять неудобно…

— Фиг с тобой… то есть с ней, извини, мам. Пообщаюсь. — Аппетит пропал. Я ещё поковырялся немного и ушёл в свою комнату. Как хорошо, что она у меня есть. За одно только это чудо старуха заслуживает поощрения — щеку её пергаментную, пожалуй, поглажу.

Мама налила нам с Любовью Михайловной чаю, поставила вазы с конфетами и печеньем, перекинулась с моей бывшей класснухой несколькими дежурными фразами и вышла из кухни, прикрыв за собой дверь. Оставила нас наедине, как взрослых.

— Очень рада, Петя, что ты поправился, — повторила учительница, чтобы завязать разговор. Привычно строгий тон при этом постаралась смягчить.

Я, болтая ложечкой в чашке чай, хмуро кивнул.

Она всегда выглядела и говорила строго. Строгая причёска с узлом на темени, строгий деловой женский костюм серого цвета с юбкой чуть ниже колена, белая блуза с воротом — бантом, завязанным пышным узлом и украшенный брошью — заколкой из червлёного серебра. Вытянутое лицо с неброской косметикой, — довольно милое, если бы не строгое выражение, — худощавая вытянутая фигура, плоская, скрытая плотным пиджаком грудь. Возраст её нам, ученикам, был неизвестен, и выглядела она так, что не угадаешь — от тридцати до сорока, точнее не определишь. Осталось добавить, что мужа на данный момент у неё не имелось, как и детей, и картина «Школьная учительница, классика» завершена. Лишь последний мазок, глаза, пожалуй, выбивались из образа. Большие, светло-карие, цвета влажного песка на дне озера, пронзительные и бездонные, пронзительные и красивые, как у юной, осторожной лани, которые, тем не менее, всё подмечали. Мы, злые дети, часто звали её Доской с глазами. Или Доска глазастая, или просто Доска. По корреляции с фигурой и учебным инвентарём, висящем в каждом классе.

— Друзья твои тоже рады за тебя, я рассказала им… ты не против?

— Так уже рассказали, какая разница протия или нет? — ответил я с вызовом. — И каким это ещё друзьям?

— Зря ты так, Петя, — сказала с укором. — Мы все за тебя переживали, ждали тебя…

— Да?! — перебил я, вкладывая в одно слово килограмм сарказма. — Оно и видно.

— Но ты же сам все номера заблокировал! — Любовь Михайловна не выдержала, возмутилась. — Всех!

В ответ возмутился я. Возмутился и, нырнув в её глаза — омуты, неожиданно для самого себя возбудился. Захотел, возжелал именно эту строгую, моложавую училку, мужской ласки не помнящую лет, наверное, двести.

— Вот, допустим, — я лихорадочно соображал, что делать. Времени в обрез. В любой момент может зайти мама, что возбуждало ещё сильней.

«Помогай, старуха!», — мысленно взмолился, не думая последствиях. Ночью достаёт, высыпаться мешает, а не дай бог ещё и днём вылезет? С ума сойти можно. Но управлял мной другой мозг, не головной.

— Любовь Михайловна… возьмите руки в замок.

Любовь Михайловна, полагая, что я хочу что-то объяснить, помедлив, сложила пальцы, как я попросил.

— Так? — уточнила с интересом и поймала мой взгляд…

— Не отводите глаза… — заговорил я тихо, медленно и ровно. — Сильнее сжимайте пальцы, ещё сильнее… мышцы гудят от напряжения… — костяшки пальцев с аккуратным маникюром перламутрового, нежно розового цвета — впервые обратил внимание — побелели.

— Так мы жили раньше… как два магнита, разъять невозможно. Попробуйте развести руки… смотрите мне в глаза.

Лицо Любови Михайловны выразило крайнее изумление, когда ладони, несмотря на все её старания, не желали разъединяться.

— Что такое… — прошептала она с удивлением.

— А теперь мы живём так. Сейчас я коснусь пальцем вашего лба, и полюса магнитов поменяются. Руки отлепятся друг от друга и упадут на колени полностью расслабленными… у вас в голове не останется ни одной мысли, а только мой голос… раз, два, три. — С последним счётом я коснулся её лба.

Пальцы учительницы разжимаются, и освободившиеся руки гирями валятся на колени, утягивая за собой остальное тело, ставшее ватным. Мне пришлось держать голову бывшей класснухи, чтобы она не стукнулась о стол.

— Вы спите. Вы расслаблены, вы полностью расслаблены… поднимите голову и сядьте ровно…

Любовь Михайловна, пошатываясь, приняла более-менее устойчивое положение. Глаза её были прикрыты, дыхание неслышным. Я убрал руку ото лба — сидела, не падала. Котёнок моей души вырос, побелел и превратился в барса: рычал, сотрясая нутро, комфорта не добавляя.

— Отвечайте честно, предельно искренне… — дверь кухни вдруг приоткрылась…

— Любовь Михайловна, — спросила мама, с любопытством выглядывая из-за косяка. — Может, вы кушать хотите? У меня великолепное рагу есть, могу разогреть…

Моё сердце упало в пятки и с грохотом разлетелось кровавыми ошмётками по полу… Если промолчит или скажет, что голодна, то мама зайдёт на кухню, увидит глубоко спящее лицо женщины, сидящей сейчас к ней спиной…

— Да, я голодна… — произнесла учительница механическим голосом.

— Хорошо, — обрадовалась мама, вплывая в тесное помещение. — Я сейчас, быстро. А то вы после работы, а я только чай предложила…

Я решил форсировать события. Была — не была!

— Ой, Любовь Михайловна, вы что, спите? — спросил, трогая учительницу за плечо. Женщина пошатнулась, с трудом удержавшись на табурете, и ответила тем же механическим голосом:

— Да, я сплю…

— Мам, да её уложить надо, а не кормить! Совсем загоняла себя на работе, бедная. Только что мне жаловалась и вдруг…

— Как спит?! — мама смешно, по-бабьи взмахнула руками. — А что делать?! Водой брызгать?! Да она больная, наверное!

— Потащили её на диван, потом разберёмся. — Я под левое плечо подхватил, мама под правое. Повели еле ковыляющую Любовь Михайловну в зал.

Внутри меня билась истерика: ну зачем я поддался, почему не потерпел? Захотелось дураку на завтра, на субботу, договориться, подарок себе на день рождения преподнести, который в воскресенье… чем я думаю? Мозги полностью в нижнюю голову стекли…

— Любовь Михайловна, вы меня слышите? — спросила мама у женщины, подкладывая под голову учительницы подушку. — Петя, надо скорую вызывать, странно она спит…

— Слышу, — в этот момент ответила Любовь Михайловна.

— Вот! Петя, разве так бывает?! Звони быстрее… как бы не инфекция какая-нибудь… — повернувшись ко мне, уточнила. — Вы просто сидели, разговаривали и… как будто сознание потеряла?

— Мама, послушай меня, упокойся. Вдохни — выдохни, — мама рефлекторно послушалась, но снова встрепенулась.

— А вдруг у неё инсульт, а?

— Вот, смотри, звоню уже, — сказал я, вынимая из кармана трико телефон. — Ты главное сама успокойся, не волнуйся так, всё будет хорошо… — говорил, заглядывая маме в глаза. Взял её за плечи и мягко повёл к Катришкиной кровати спиной вперёд.

Она отступала, бормоча:

— Не дай бог, что-то серьёзное… что делать, сынок? Звони, не тяни…

— Присядь. Сделай глубокий вдох, медленный выдох, вдох… выдох…

Мама выполняла команды, не отводя от моих глаз своего взгляда, сначала взволнованного, беспокойного, но постепенно становящегося умиротворённым.

— …три, спать! — и я поддержал маму, медленно заваливающуюся на кровать. Закинул ей ноги, поправил халатик и сам буквально рухнул в кресло.

Глубинный барс вырос до размеров тигра, вибрации от его рёва трясли тело, казалось, физически. В голове в такт пульсу больно стучала кровь. Мыслей не было никаких. Вымотался, будто кросс пробежал с мешком цемента на плечах. Вдруг щелчок в мозгах: Катришка! С ней ещё, не дай бог, разбираться, сил нет никаких. А если с подругой припрётся? Или с двумя…

— Ты где? — поинтересовался я, едва только она взяла трубку. Там, в помещении, шумела музыка.

— Девяти ещё нет, ты чего?! — сразу полезла в штыки. — Детское время не для меня, ясно?

— Понял, не дурак, гуляй дальше… через сколько примерно домой собираешься? — я облегчённо вздохнул — не на пороге и ладно.

— В десять буду как штык, как правильная девочка, так маме и передай, — подумала, что по поручению мамы звоню и это хорошо. — Пусть там о стену головой не бьётся… да, к тебе же Доска глазастая должна была прийти, была?

— Была, — вздохнул я, бросив взгляд на мирно спящую женщину. Узел на её голове распустился, волосы раскинулись по подушке. — Придёшь, расскажу. Всё, мне некогда, пока. Не вздумай припереться раньше!

— И не надейся!

Я практически успокоился — одной проблемой меньше. Подождал минут пять, пока дрожь в конечностях не угомонилась и, так и не выстроив чёткого плана, подтащил кресло к дивану, украшенному учительницей.

— Любовь Михайловна, вы меня слышите?

— Да, слышу…

— Где вы живёте и с кем.

— Старогорская двадцать два дробь два квартира семнадцать, одна…

— Какие у вас планы на завтра.

— Завтра суббота, — начала рассуждать, — на работе окно. С одиннадцать до часу магазин, потом буду готовить ужин, а вечером, часов в шесть, должен прийти Боря… мы ещё созвонимся…

— Кто этот Боря?! — меня уколола ревность. Впервые в жизни кольнула. Мне не понравилось.

— Он женат, двое детей, уходить из семьи не хочет, но всегда врёт, что уйдёт. Мы встречаемся уже пять лет, я его люблю… — произнесла как обычно безэмоционально, как безразличное утверждение.

— Как так? Женат, а в выходной у любовницы ночует. Объясните.

— Он посменно работает. Жене говорит, что попросили подменить…

— Значит, так. Любовь Михайловна, слушайте установку, которую исполните обязательно. Позвоните Боре и отмените завтрашнее свидание. Придумайте всё, что угодно, но чтобы Борей завтра у вас в квартире не пахло. Так же как планировали, сходите в магазин и приготовите ужин, для меня. Наденьте сексуальное бельё, накиньте халатик и ждите. Я приду ориентировочно часа в… три. — Я хотел бы прибежать к Любови Михайловне утром, но сдержался — идея с ужином мне понравилась, пусть приготовит. — Всё. Остальное завтра. Теперь вы легко будете входить в состояние гипноза, стоит мне только вглядеться в ваши глаза…

Я мысленно прислушался к своему быстро восставшему мужскому достоинству и решил пошалить:

— Сегодня перед сном вы подр… помастурбируете, думая обо мне и кончите так сильно, глубоко и сладко, как никогда и ни с кем до этого. На счёт три вы проснётесь в хорошем настроении, полностью отдохнувшей и даже не поймёте, что спали. Вас ничто не удивит. Мы обменяемся телефонами и вы спокойно пойдёте домой, будучи совершенно уверенной, что исполнили всё, что хотели.

Я провёл женщину на кухню и там разбудил.

В прихожей она долго собирала причёску, не удивляясь и не задаваясь вопросом, где могла растрепаться.

Маме внушил только одно: чтобы завтра отпустила меня с ночёвкой к Мише Бакланову и ни за что ему не звонила, как и Любови Михайловне, которая приходила пригласить меня в гости к старому другу. Ну и традиционно, чтобы легко на гипноз соглашалась. Во второй и последующие разы впадение в транс происходит гораздо быстрее, за несколько секунд буквально — я узнал это точно. Из старухиного бреда вычислил, когда она над моими потугами с Верой издевалась.

Итог получился лучше, чем я планировал. Спасибо маме за любопытство.

Тигр давно свернулся в ласкового котёнка, а возбуждение держалось. Я ворочался в кровати, но руки не распускал. Нет, я не ханжа. Всё естественное грехом не считаю и напускной брезгливостью не страдаю, но… хотелось настоящего первого раза, в полном объёме…

Уснул внезапно, не помню когда. Спал без сновидений и проснулся отлично отдохнувшим, готовым к подвигам и свершениям. Жизнь показалась вкуснее умело приготовленного чебурека, сочной и хрустящей. Я излечился.

* * *

Свой визит к Пете Ганиеву Любовь Михайловна помнила смутно, как во сне. Заходила узнать причину перевода мальчика в другую школу. Если виновны её ребята, то чем обидели и когда. Вроде выяснила, но забыла. Неинтересно стало.

Её бывший ученик славился светлой головой, но был замкнут. Был, как говорится, себе на уме. С одноклассниками близко не сходился за исключением Миши Бакланова, который сам в силу весёлого, широкого характера подтягивал Петю к себе, сводил с разными компашками по интересам.

С девочками Петя не общался совсем. Стеснялся до избегания. До прямого натурального бегства.

Любовь Михайловна взяла «Искренне ваш Шурик», новый роман любимой Улицкой, и удобно устроилась в постели под светом ночника. События книги захватили её. Но вдруг, точнее постепенно, мысли стали сбиваться. Внутренний мир всё больше и больше заполнялся образом Пети, юношей, к которому манило.

Книга упала на пол, вслед за ней сползло одеяло. Любовь Михайловна корила себя, обзывала грязной нимфоманкой — педофилкой, но руки продолжали заниматься стыдным делом. Они не казались чужими, нет, наоборот, действовали по воле головы, но в голове творилось чёрт знает что. Вожделение было диким, ранее не ведомым — в моменты самой большой своей страсти подобной силы чувства она не испытывала.

Оргазм приблизился не как при обычной, обыденной мастурбации, — в свои тридцать шесть лет одинокая учительница периодически занималась самоудовлетворением, — не зародился тёплым комочком внизу живота, а жарко дунул в промежность. С последним стоном-воем, когда пальцы утонули в тёплом, текущем ручьём чреве полностью, каждую клеточку, каждый атом горячего тела поглотило цунами наслаждения. Сладкие судороги сотрясли мышцы, чуть не сломав пальцы в глубине лона, и наступило блаженство…

Эту ночь ей снился Пётр. И в одежде и без. Она его хотела, несмотря на малолетний, буквально сыновий возраст.

* * *

Увидев Любовь Михайловну, я ошалел. Стоящей передо мной хозяйке, только что впустившей меня в квартиру, не было тридцати. Красивая девушка в розовом, приталенном узким пояском шёлковом халатике с драконами, распущенные волосы, ниспадающие волнами на плечи, стильный макияж, как у элитной шалавы. Не встретил бы её вчера, не поверил бы, что передо мной типичный синий чулок. Десять лет, как минимум, от возраста отняла, превратилась в настоящую секси-гёрл, как в качественном порно с натуральными, не силиконовыми актрисами.

— Извините, Любовь Михайловна, — сказал я, сглотнув густую, с трудом упавшую в пищевод слюну, — не напомните, зачем вы меня пригласили,?

— Ты же сам попросил подтянуть тебя по биологии, — удивилась учительница, — ЕГЭ собрался сдавать. Ты на домашнем обучении отстал, догонять материал надо… — и возмутилась. — Нельзя же быть таким беспечным, Петя! Я ради тебя важную встречу отменила, а ты не помнишь, зачем к учителю идёшь? Стыдись!

— Так мне уйти можно? — поинтересовался я, хитро прищуриваясь. С первоначальным потрясением, испытанным от преображения доски с глазами, ставшей вдруг молодой горячей красоткой, я совладал.

— Я тебе уйду! Раздевайся и проходи в большую комнату, — и, смягчившись, пояснила. — Я там стол накрыла. Перекусишь, Митрофанушка? Не хочу учиться! А жениться ты случаем не собрался? — пошутила, в двух словах обыграв классическую пьесу Фонвизина.

Знала бы, как близка оказалась к истине! Я мысленно ухмыльнулся и ничего не ответил. Проследовал вслед за учительницей в большую комнату.

На белоснежной скатерти томно вздыхали салатики трёх разных видов, пыжились, надувая щёки, мясные нарезки разного сорта, мирно спала разнокалиберная зелень, громко заявляли о собственной важности фрукты. Гордо расправив твёрдые плечи, вкусное изобилие возглавила бутылка красного вина, как генеральный директор солидной корпорации среди каких-то там жалких исполнительных директоров.

— У вас праздник? — делано изумился я, чего-то подобного ожидая, но не в таком роскошестве.

— Для меня каждое занятие — праздник, — произнесла Любовь Михайловна торжественно, но, выдержав паузу, усмехнулась с горечью. — Намечалась одна встреча, которая не состоится… давай не будем о грустном, присаживайся.

— Где у вас руки помыть? — спросил и… не выдержал. — Любовь Михайловна, подойдите, пожалуйста, ко мне… ближе… не отводите взгляд…

Она вошла транс буквально через минуту. После команды «спать», согласно распоряжению, осталась стоять с открытыми глазами, слегка покачиваясь.

— …совратите меня прямо сейчас. Сами предложите перейти на «ты»… три!

Взгляд её умасливался постепенно, будто похоть закапывалась в глаза из пипетки, капля за каплей. Лицо, как ни пыталась женщина скрыть возбуждение, преображалось: зарумянилось, озарилось желанием; стало хитрым, охотничьим, более красивым и манящим. Я от волнения сглотнул. Сглотнулось трудно — мешал нервный ком.

— Пойдём, Петя, приступим к уроку, — позвала томным голосом и повела меня за руку в другую комнату, в спальню. — Я покажу тебе женское тело. Надо всё изучать на натуре, мальчик… и давай на «ты»… скажи Люба…

Мы подошли к двуспальной кровати, застеленной покрывалом в цветочек.

— Люба… — хрипло произнёс я, и мои уста закрылись жарким поцелуем, впервые в жизни.

Я задохнулся. Меня пробил разряд вольт в восемьсот. Её губы оказались нежными, сладкими и упругими, что тот персик на картине с девочкой.

— Приоткрой рот, — скомандовала, тяжело дыша от страсти. Ей приходилось задирать голову, чтоб наши губы сравнялись. — Смелее, не стесняйся, пропусти мой язык…

Это было нечто! Все, что я читал и видел на экране гаджетов, перед реальными ощущениями меркло, как светлячок на солнце…

— Раздевай меня, смелее… — выдавила она сквозь непослушное дыхание.

Дрожащими пальцами, ставшими будто чужими, я подёргал узел пояска… Люба, не выдержав, развязалась сама. Халатик, соскользнув с плеч, упал на прикроватный коврик. Я чуть отстранился, желая рассмотреть женщину. Плотный бордовый лиф с изящным замочком спереди, поднимающий небольшую аккуратную грудь, того же цвета кружевные трусики. Единственное, что в фигуре выдавало возраст — неспортивный, рыхлый, заметный только лишь на фоне общей худощавости животик. Да ещё, пожалуй, шея не была идеально гладкой, как у девочки, а со складочками. Слабенькие, еле заметные, но морщинки имелись.

Я успел разглядеть их все, пока Люба, уже не пытаясь учить меня, как надо справляться с женской сбруей, скинула её сама. Обняла меня за шею, заставив нагнуться, и впилась в губы очередным поцелуем. Иначе я простоял бы соляным столбом вечность. И ещё пару лет с гаком. Потом так быстро, что не успел уловить, стащила с меня футболку. Чуть покопавшись, расстёгивая ремень, спустила джинсы вместе с трусами. Упругий член вырвался на свободу и, глотнув долгожданный, прохладный воздух, загудел в нетерпении.

От толчка в грудь я повалился на ложе. Следом содрались с ног остатки одежды, включая носки, и на меня упало жаркое, мягкое женское тело. Наши губы, волосы, пальцы сплелись, казалось, в один организм, как сливаются инфузории и прочие туфельки. Мыслей, кроме ожидания, что сейчас случится долгожданное таинство, о котором мечтаю всю сознательную жизнь, жажду и днём, и ночью не было никаких — голова от пустоты и вожделения звенела.

Любины пальцы шёлком прошлись по коже, задевая соски, от касаний к которым резко хватало дыхание. Тёплые, мягкоупругие груди прогладили мой торс, вызвав твёрдыми, как камень, сосцами щекотку, не смешливую, но приятную. Вдруг Люба, оторвав свои губы от моих, выпрямилась и оседлала мой живот. Я почувствовал влажность меж её ног. Не успел обдумать сей факт приобщения к самому сокровенному, как она поднялась на бёдрах, рукой подправила член и села на него, протяжно охнув. Мне показалось, что не отдельный орган, а я весь погрузился в скользкую, плотную, тёплую нирвану. Осознал, что наконец-то случилось то, о чём мечтал, о чём вожделел долгое время; как-то банально случилось, но от банальности не обидно, а радостно, и та-а-ак приятно, что…

Люба, громко охая, подпрыгнула всего два раза и я, перевозбуждённый, лопнул. Не разом, как шарик, уколотый острым, а как камера, качаемая насосом, через постепенное раздувание. Появилось напряжение, концентрированное в подтянутых к паху яичках, которое невозможно и не хочется контролировать, прибавилось предчувствие скорой разрядки; возбуждение, и так казавшееся запредельным, усилилось стократно. Волнами пошло по телу, достигло головы и в этот момент — вспышка, охватившая, как представилось, всего целиком. Меня обдало жаром парной и окунуло в холод проруби, и что-то потекло, толчками… и так сладко, так судорожно и в то же время расслабленно, и блаженство в душе. Наслаждение, которое с ночными поллюциями сравнить невозможно: там просто приятно, а тут нирвана, переходящая в лёгкое головокружение и сонливость. Мгновения полного счастья перешли в полное удовлетворение.

Пока я переживал всю гамму чувств, ликуя и сожалея одновременно, Люба с закрытыми глазами замерла, к чему-то с досадой прислушиваясь, легла на меня, стараясь не выпустить всё ещё твёрдый орган из плена, и принялась успокаивать.

— Не расстраивайся, милый, — шептала сбивчиво, — в первый раз у всех так… ничего… скоро продолжим…

А я расстраиваться не думал. Мне было так хорошо, что не описать. Ничто не тревожило, не напрягало. Я знал, как можно удовлетворить женщину, поэтому не заморачивался. Только надо естеством действовать, без гипнотических прибамбасов. Тем более что сама Люба действовала, продолжению способствовала.

Вскоре поцелуи, поглаживания, движения тазом, ласкающие до конца не опавший орган, молодым организмом были услышаны. Возбуждение поднялось с новой силой и теперь женщина, скача на мне, как наездница на коне, стонала долго, пока, наконец, не задёргалась судорожно, с хрипом выгнулась и, продолжая дрожать, не замерла, затаив дыхание. Глаза закатились под веки, лицо на секунды сморщилось, став некрасивым и прекрасным одновременно. Её пещерка начала буквально доить, сжимая и отпуская мой готовый взорваться стержень будто бы кулаком. И он взорвался. Люба, сладко постанывая, тяжело дыша, упала на меня полностью расслабленной, а вскоре и я почувствовал пик блаженства, длившийся продолжительней первого.

Так, умиротворённые, успокоенные, мы пребывали в истоме, казалось, вечность. Но вечность тоже кончается и Люба медленно, нехотя, сползла на пол, стараясь не раздвигать ноги. Я её понимал — сам пропотел насквозь, намочил покрывало, весь живот и ниже были в липкой жиже, пахнущей остро и пряно. Специфический, приятно раздражающий и чуточку противный запах.

— Сначала я в душ, потом ты, — сказала уставшим голосом и вышла из комнаты.

Я наконец-то расстался с девственностью в полном объёме. И сам проникся и женщине радость доставил. Жизнь прекрасна!

Глава 4

Сижу за столом — круглым, с резными ножками, явно антикварным — на мягком деревянном стуле, похожим на те, за которыми Киса с Остапом гонялись, виноградинки кидаю в рот, десерт кушаю. У неё вообще дома много антиквариата, квартира наверняка наследственная. Люба напротив меня. Не ест, а только сок пьёт, нервничает. Вино она убрала, как только я из душа вышел. Оделся, подошёл было к яствам, рассчитывая вина выпить, — когда ещё легально получится, — и обломился. Прошло всего два часа, как я сюда прибыл — время пролетело незаметно, — а хозяйка не знает как меня повежливей выставить. Она переживает, чувством вины мучается, а я забавляюсь, наивного простачка изображаю, испытывая какое-то извращённое, садистское удовольствие.

Любовное наваждение смыло с женщины душем. Вернувшись из ванной, старалась на меня не смотреть. Долго пекла в духовке заготовленную с утра курицу с гречкой и грибами. Сидя рядом с печкой, не покидая кухни, обдумывала случившееся. Курила, прикуривая тонкие сигареты одна от другой. Я в это время смотрел в телике обзор игр через ютуб-приложение, изредка кидая в рот кусочки колбаски. Я был голоден, как волк зимой, и хотел только одного — сожрать лося целиком, дальнейшее не загадывая.

Принесла блюдо с парящей птицей и пригласила, наконец, к полноценному столу. Из вежливости позвала, потому как обещала, — о моей установке, конечно, не подозревала, — а то бы ссаными тряпками гнала давно. Думала, что получилось бы.

Когда устанавливала основное блюдо, раздвигая тарелки с салатами, Люба обратила внимание на телевизор. Увидев прохождение стрелялки, а главное, услышав матерные комментарии блогера Кости-стрижа, тринадцатилетнего пацанчика с соответствующим возрасту голосом, ужаснулась:

— Выключи немедленно! — И чуть ли не заламывая руки воскликнула. — Боже мой, ну какой же ты ещё ребёнок, Петя! За что мне всё это, господи! — допекла себя баба, однозначно.

Когда я насытился и приступил к десерту, Люба, которая вяло поклевала салатик и с трудом доела крылышко, поторопила.

— Закругляйся. Петя, пожалуйста. Пора тебе.

— С чего это, Люба?

Учителя, моего классного руководителя с пятого класса, такое фамильярное обращение взбесило. И в то же время её, педагога со стажем, чувство вины гложило, стыд ел поедом. Как выходить из крайне неприятной, неудобной, если не сказать преступной ситуации, она не знала. Ни малейшего понятия не имела.

— Может, забудем всё, что было, а, Петя? Прости, я виновата перед тобой, я нанесла тебе душевную травму, но надо уметь прощать! Не знаю, что на меня нашло, я нарушила все писаные и не писаные правила, предала педагогику — всё, что в тебя вкладывали столько лет пошло насмарку, но… давай опять, как прежде. Я — учитель, ты — ученик.

— Давай, — согласился я. — Но брудершафт назад не отрыгнёшь, ты уж извини.

Она тихо, с силой зажмурившись, качая головой, простонала. Потом вымученно кивнула.

— Хорошо, пусть останется «ты». Только, пожалуйста, не при посторонних.

— Ага, — согласился я, отправляя в рот очередную виноградину. На сытый желудок мне было лениво. Самец в штанах только начинал шевеление.

— Мне кажется, Петя, что ты уже наелся и нам пора прощаться… — сказала вымученно.

— Уже? — я делано удивился.

— Да, время к шести подходит, — произнесла и поморщилась, видимо, вспомнив отменённое свидание. Выключенный телефон, — я слышал, как она сбросила вызовов пять прежде, чем догадалась отрубить связь, — перестала вертеть в руке и задумалась: звонить или поздно опомнилась?

— Ладно. Эту гроздь только доклюю. Немного осталось. Какой виноград у тебя вкусный! Без косточек. Где брала?

— Это кишмиш, в молле, — ответила односложно и продолжила невообразимо серьёзным тоном. — Я надеюсь на твоё мужское достоинство, Пётр.

— В смысле?! — я чуть не подавился, услышав двусмысленность.

— На умение хранить тайны. Это мы, женщины, зачастую болтливы. Можно сказать, секретничаем совместно, между нами, девочками, но… ты — мужчина. Понимаешь? Немногословный охотник…

— Понял, не дурак, я — охотник. Только Мишке Бакланову — напарнику по охоте, лучшему загонщику мамонтов, — и больше никому. Молчок — рот на замок, — последнее произнёс, руками застёгивая губы на воображаемую молнию. Даже со вжиком получилось.

— Какому Мишке?! Предупреждаю, никому! — взвизгнула. Мне показалось, что Люба сейчас же бросится на меня, но ошибся: буквально сразу после истеричного выкрика женщина догадалась. — Да ты специально меня дразнишь! Издеваешься, негодник! — дошло до неё. Чувство вины, интеллигентская рефлексия слетели с учительницы напрочь.

— Ах ты, маленький мерзавец! Я для тебя учебники подобрала, вопросы по ЕГЭ подняла, а ты! Я искренне хотела помочь… конечно, произошло не совсем то… точнее, совсем не то, моя вина, признаю, но! Ты удовольствие получил, женщину впервые познал, и издеваешься, неблагодарный! Вон отсюда, вон! — предела её возмущению не было. Глаза плевались огнём, и вся она, вскочив, выглядела суровей самой прочной капроновой нити.

— А то что? — спросил я предельно нагло.

Мне показалось, Люба задохнётся и рухнет безжизненной. В голове её роились мысли — я буквально их слышал. Чаще других вспоминался Боря. Отметался и возникал вновь. Больше, видимо, за силовой поддержкой одинокой женщине обратиться было не к кому даже мысленно.

— Полицию вызову, — нашлась учительница. — Тебе шестнадцать, на меня дела не заведут…

— И вся школа узнает…

Она-таки не выдержала. Кинула в меня телефон, который до сих пор был в её руке, и бросилась сама, с целью вцепиться в лицо, раскорябать ненавистную наглую рожу.

— Спать! — произнёс я и вскочил, чтобы подхватить обмякшее тело. — Глубже и глубже погружаешься в сон… — приговаривал, укладывая учительницу на софу. Я был готов к новым подвигам. Перепалка завела меня не на шутку.

В этот раз я сам снял с женщины халат и бельё. Проснувшись, она только и успела высказаться с досадой: «Опять!», — и потянулась ко мне, пылая страстью. У себя я лишь спустил штаны и вошёл в неё, лежащую спиной на софе. Классика. Задолбил как поршнем, но Люба прошептала, сквозь сбитое дыхание, «медленнее… ещё… так», и я заработал размеренно, что помогло удержаться от преждевременного извержения. По команде «быстрее» я усилил напор и вскоре, минуты через две, Люба зашлась в оргазме, а через десяток секунд, ощутив в себе рёв тревожного тигра, выстрелил я.

Блаженство накатывало волнами, отзываясь на ощущения тёплых порций истекающей из канала влаги… не мочевых отходов, а жизнь дарующей жидкости, — я это чуть ли не физически почувствовал. Не понял, не додумал, не умозаключил, а именно почувствовал.

— А ты молодец, — отдышавшись, похвалила Люба. — Редко у меня такое бывает, чтобы вместе кончать, — и, повернувшись на бок, обняла и нежно поцеловала. Как ребёнка.

Эти слова мне бальзамом по душе прошлись. Без ведьминых секретов, сам свершил! Ну, почти. Умеют женщины похвалить так, что млеешь от гордости… после верёвки вить начинают, куда там гипнозу.

— Ты не забеременеешь? — обеспокоился я, ощутив некое подобие ответственности.

— Я думала об этом, когда на кухне сидела, напуганная. Нет, не должна. Через два дня месячные, вот и посмотрим, — во множественном числе сказала, глядя на меня невинными глазками.

Я напрягся. Не получилось выгнать, так нежностью, беззащитностью и откровенностью объединить нас хочет. Постепенно командовать начнёт…

— Спать! Ставлю тебе прочную, крепкую установку. Любое моё распоряжение в приказном тоне выполнять беспрекословно, даже вопреки желанию; просьба, если я добавлю «ну, пожалуйста», станет обязательной — ты сама захочешь того же… три! — так, подстраховался. Женщина взрослая, опытная, педагог со стажем, — всего ожидать можно.

Люба, проснувшись, как обычно, ничего не заметила. Я поинтересовался:

— А как часто ты вообще с мужиками спишь? — материться постеснялся, а слова типа трахаешься, долбишься и так далее посчитал почему-то неуместными, пошлыми.

Люба тихо засмеялась и положила голову мне на плечо.

— А давай откровенность за откровенность? — спросила игриво. Я согласился. — Почему так получается, что я бросаюсь на тебя, ребёнка малолетнего, как кошка? Педофилию за собой не замечала и, ты извини меня, но к тебе ни грамма чувств не испытываю. Распылитель у тебя какой-то есть с возбудителем? Наоборот как-то всё получилось, кувырком: я другого человека люблю, а встречу с ним отменила. Наврала, что срочно уезжаю к внезапно заболевшей маме. Как так?

— Ну… это в голову тебе заглядывать надо, а я не рентген. Распылителя у меня никакого нет, поверь мне, а возбудитель… — я задумался. — Нет, Любочка не заморачивайся на эту тему, не обращай внимания, все идёт естественно… ну, пожалуйста…

— Да не очень-то интересно, — фыркнула она в ответ. — А мужик у меня один. Приходит раз — два в неделю и всё. В течение пяти лет… — закончила, грустно расставляя слова. — А я же замужем была! — встрепенулась.

— Да ну! — я искренне удивился.

Люба привстала на локоть.

— Я, представь себе, коренная москвичка. Да — да, настоящая, в третьем поколении. В вашем Мухосранске всего десять лет живу.

— Ничего себе Мухосранск! — Люба была далеко не первой, от кого я слышал это прозвище и мне за родной город стало обидно. — Придумают название, умники. Областной центр, между прочим, полляма народу, а ты обзываешься.

— Эх ты, деревня! — похихикав, потрепала мне волосы. — Москва отсюда всего тысячу вёрст, а как другая планета… но дело не в этом. Застала я своего благоверного с голой задницей со своей подругой. Тоже голозадой, как в том анекдоте… не стало ни подруги, ни мужа… а здесь как раз бабушка умерла, царство ей небесное. Увольняюсь из колледжа и сюда, в школу… живу теперь тут. — С последним словом хлопнула по софе, имея в виду весь наш серый от заводской копоти город с его хмурыми буднями и бесконечно скучными, либо загульно пьяными выходными. — Как я переживала, ты бы знал! Не поверишь, отравиться хотела… — произнесла задушевно и провела пальцем по моей груди. У меня всё затрепетало.

Мы снова слились. Теперь позы меняли. Сверху, сбоку, сзади. Под управлением Любы, конечно. Мой опыт просмотра порно оказался далёк от реальности. Кончили снова почти одновременно.

Оргазм накатил привычно, узнаваемо, менее изумительным от этого не став.

Сексуальная жажда на время угомонилась. Но желание развлечься не пропало.

Люба включила MTV. Я попросил вина. Махнув рукой, вроде как деваться некуда, учительница согласилась. Выпили вместе. Поболтали. Она в халате без белья, я в трусах без одежды. Середина октября, отопление давно дали, в квартире было жарко. Люба закурила.

— Я балуюсь, — оправдалась. — Раз в месяц для хорошего настроения.

С непривычки опьянел я быстро. Захорошело, поднялось настроение, и я решил порезвиться.

— Любонька, — потянул я нарочито нагло, — проведи для меня урок анатомии женского тела, самые интимные места покажи, да расскажи подробно, что да как… — учительница уставилась на меня, как баран на новые ворота. Постепенно пришло понимающе, и она возмутилась.

— Петенька, ты совсем обнаглел! Тебе мало, что ли? Ты и так меня всю с головы до пяток рассмотрел! Ну не корчи из себя совсем маленького, я прошу тебя, угомонись…

— Тебе жалко, что ли? Мне же интересно… ну, пожалуйста… — услышав последние слова, Люба задумалась и ожидаемо переменила решение.

Затушив сигарету, встала со стула, который поставила ближе к открытому на проветривание окну. С хитрым выражением лица вышла на середину комнаты и начала двигаться в такт музыке из телика, постепенно стягивая с себя халатик. Когда одежда свалилась на палас, не прекращая движения в быстром ритме, приподняла ладонями груди и приблизилась к софе, на которой в важной позе восседал я.

— Эти штуки называются молочными железами, — сказала томным голосом, наклоняясь, чтобы нависнуть над моим лицом, которое мне пришлось задрать. — Их них маленький ребёночек, карапузик, сосёт молочко. Прямо из этих вот выдающихся мест называемых сосками. Вот, я их трогаю. Они очень чувствительны, запомни. Касаться их приятно — это возбуждает, — говорила, лаская себя. — Видишь, сосочки затвердели? Значит, возбудились… возбуждение отзывается внизу живота… тепло там и будто ток зудит, тянет куда-то… — правая рука медленно сползла вниз и накрыла гладко выбритый лобок. — Включи, пожалуйста, свет, стемнело. И шторки задёрни, — вдруг попросила она, чем спугнула заворожённость. Я глядел во все глаза и возбуждался вместе с ней, подчиняясь наплыву слов, произнесённых с непревзойдённым томлением.

Просьбу я выполнил быстро и снова занял место зрителя. Оказался аккурат перед самым таинством, чуть ли не носом касаясь, — Люба, как только я сел, поставила левую ногу на сидушку тахты. Вид на святая святых женского естества открылся великолепный.

— Эти кожные складки называются большими половыми губами, — продолжила, как ни в чём не бывало, с теми же манящими интонациями. — Видишь, они у меня заметно темнее остального тела. Такое встречается не у всех женщин, запомни. Зоны повышенной пигментации. Повтори, ученик…

— Зоны повышенной пигментации, — послушно повторил я, сглотнув. Любе, похоже, гипнозом обладать незачем — естеством справляется. Как, впрочем, все женщины, не лишённые обаяния. Писаной красавицей быть совсем не обязательно.

— Раздвигаем большие губы и видим за ними малые. — Левым и правым средними пальцами Люба раскрыла свою раковину, подавшись вперёд, чтобы я разглядел всё детальней. — Вот. Тонкие, по сравнению с внешними складками, полоски нежной кожи, ещё темнее, ещё более пигментированные. Сейчас, когда я возбуждена, влажные. — Объясняя урок, для наглядности, осторожно трогала называемые элементы указательными пальцами обеих рук. — Внизу малые половые губы соединяются, плавно переходя во вход во влагалище, и далее в её заднюю стенку. Она там, внутри. — Один палец углубился в мокрый, скользкий зев и потянул вниз, открывая розовую пещерку, сочащуюся пряно пахнущей влагой.

Острый, солёный, манящий запах, уловимо напоминающий огуречно-селёдочный, ударил по мозгам, сведя скулы. Захотелось впиться губами, лизнуть языком — с трудом утерпел.

— Теперь пошли вверх… над влагалищем, которое выглядит мокрым бугристым углублением с поперечной складкой, маленькую дырочку разглядел? Это уретра, из неё женщины писают. Довольно чувствительная штука, некоторым нравятся ласки именно её… но не мне. Смотри дальше. Здесь соединяются малые губы, переходя в уздечку клитора. Мы, наконец, дошли до него, до главного похотника. Сейчас он возбуждён, поэтому возвышается над губами… упругий, как маленький, стоящий мужской член, чем он, по сути, и является. Сдвигаем складку, называемую капюшоном, и видим головку клитора — мини реплика мужской головки. Похоже, правда?

— Я потрогаю? — жалобно попросил я, совершенно забыв, что могу приказать.

Мой котёнок, всё время приятно урчащий, вдруг недовольно фыркнул и коготком резанул в глубине по какой-то жилке. Не сильно, а скорее неприятно, чем болезненно; как бы предупреждая. Я недовольно поморщился и забыл этот момент — котёнок продолжил урчание.

— Разумеется! — милостиво разрешила учительница. — Только осторожно. Орган очень чувствительный. В нём столько же нервных окончаний, сколько в большом мужском члене, но сконцентрированы они на… а-ах, — выдохнула, не выдержав ласки, — малой… а-ах… пло-ща-ди… — на этом объяснения закончились.

Я впервые вдумчиво трогал женское сокровенное — мимоходные ласки перед соитием не в счёт. Очень красиво всё у них устроено, даже сравнивать не с чем.

Большие губы на ощупь оказались шершавыми, покрытыми мурашками. Если внимательно приглядеться, то из общей «загорелости» можно было вычленить островки пигментации, напоминавшие географические карты стран — такие же неровные, ломанные. А сами губы мне представились крепостными валами, отсыпанными и утрамбованными вокруг цитадели сладострастия для сбережения детинца от вражеских набегов. К счастью, с охранными функциями фортификация не справлялась. Малые складки походили на бабочку, распустившую крылья. Тёплые, влажные, плотные — их было приятно гладить. Проводишь по узенькому краю, а они будто бы режут, защищаясь. Когда погладил уздечку, Люба ахнула и я, представив, что трогаю свой член, перемычку под самой головкой, её понял. Сосредоточился на клиторе. Люба застонала в голос. Попробовал засунуть палец в пещерку, но был остановлен:

— Царапает, — прошептала, перехватывая руку. — Не надо, — попросила хрипло, от возбуждения заметно подрагивая.

Я посмотрел на ноготь — вроде подстриженный, чистый. Провёл но губе. Действительно, есть заусенец. Не думал, что мужикам желателен уход за ногтями.

Далее я аккуратно гладил, сдвигая и задвигая кожу на головке, сам главный похотник. Клитор перекатывался под пальцами, ускользая, точно валик из упругой резины под мягкой, толстой, скользкой полиэтиленовой плёнкой. Люба стонала, всхлипывая; изредка, на выдохе, дёргала задом.

Я не выдержал и прильнул к источнику наслаждений ртом. Люба издала протяжный стон и задохнулась. Обе ладони легли мне на затылок и прижали голову к сердцу страсти. Мои руки в свою очередь вцепились в худой, но в то же время мягкий как тесто, совсем не упругий зад — спортом учительница не занималась, похоже, ни дня, — и закрепили положение — не вырвешься.

— Да, так! Боже, это впервые… так… — и буквально завыла от наслаждения.

Я нырял языком во все углубления, до которых дотягивался, скользил между малыми губками, подлизывая напрягшийся до твёрдости дерева клитор, ставший похожим на косточку финика в мягкой кожаной оболочке. Целовал, беспорядочно елозил по сладкой упругости…

— Ритмичней! — хрипло взмолилась Люба, жаждущая кончить. — Дави на него, как на кнопку… да… из стороны в сторону… у-ух… всё вместе! — как это сделать я не сообразил, поэтому просто засосал всё целиком вместе с малыми губками и стал лизать, не разбирая.

— А-а-а-а… — завопила Люба и задёргалась. Ноги с силой сжались, сдавив мне уши, вой замер на высокой ноте и, спустя несколько секунд, раздался долгий стон облегчения, словно тяжёлая работа, мучившая женщину много лет, наконец-то закончена. Бёдра отлипли от моей головы, а руки откинули её, как ненужную вещь, как надоевшую игрушку. Люба с выражение блаженства на лице устало плюхнулась рядом со мной и смачно поцеловала в губы.

— Спасибо, — поблагодарила лаконично. — Никто мне этого не делал.

И положила голову мне на плечо, явно собираясь понежиться. А как же я? У меня от возбуждения не только гениталии, но и голова скоро лопнет!

— А меня отблагодарить? — высказался я удивлённо.

— Я же сказала спасибо. Отстань, Петь, пожалуйста, дай отдохнуть… — проворковала, нежно потрепав по щеке.

— Ну уж нет! Ты уж будь добра, сделай мне то же самое, ну, пожалуйста…

Люба крякнула, встряхнувшись, будто на самом деле была уткой, и запустила руку в мои трусы. Я чуть сразу не кончил. Удержался чудом, специально подумав о страшном, о старухе — ведьме. Возбуждение утихло.

— Ого! Камень… горячий какой… а почему бы и нет… надо когда-то пробовать, — так, разговаривая сама с собой, приспустила мои семейники с ширинкой на пуговице, наклонилась к члену, понюхала, лизнула и взяла в рот.

Не знаю, умеючи делала минет Люба или по любительски сосала-лизала как чупа-чупс с мороженным — опыта не имел, — но приятно и сладко было. Какой-то другой восторг, отличающийся классического секса; не лучше и не хуже, просто иначе. Когда появилась первая струйка — предвестник извержения, учительница резко отстранилась, опасаясь срыгнуть от неприятного вкуса, но я, ждущий обратного, желающий вернуться во влажную, тесную, приятно шевелящуюся теплоту, буквально взревел:

— Глотать, сука! — и Люба судорожно обхватила ствол губами. Я схватил её за затылок и насадил на стержень до упора.

Оргазм воспылал с яркостью звёзд безлунной ночью. Толчок — вспышка, толчок — огонь. Люба давясь, задыхаясь, с трудом справляясь с рвотой, высасывала и глотала сперму; лицо побагровело. Не успокаивалась, пока не испила всё до конца. Отстранилась и, тяжело дыша, посмотрела ошарашенными глазами, полными слёз.

— Что это было, а? Петя, объясни, — испуганное лицо с подтёками слюней пребывало в смятении. — Я… не могла отстраниться, а рвать тянуло — желудок наизнанку, думала, вывернется, чудом сдержалась. Я чуть не задохнулась, Петя! И сука… ты меня обозвал?! — только дошло.

— Забей, — отмахнулся я, пребывая в блаженстве. — Не обращай внимания на выкрутасы тела, всё у тебя нормально. И за суку извини, это я в сердцах. Извини, ну, пожалуйста, — сказал и поцеловал женщину в носик. — Тебе понравилось?

Ответ услышать не удалось — впервые заиграл мой мобильник. Мы переглянулись. Я растеряно, а Люба, после слов «ну, пожалуйста» только-только расслабившаяся, встревоженно. Нагнувшись, вытащил из кармана валяющихся на полу джинсов смартфон. Ожидаемо звонила Катришка, ей запрет внушить забыл. А другие люди, кроме сестры и мамы, связывались со мной ускользающе редко. Десятки номеров в память вбиты, а толку? Мы, похоже, обоюдно забыли о существовании друг друга — я и записанные в телефон абоненты.

— Ты у Мишки? — спросила, не поздоровавшись.

— А где ещё? Чего звонишь?

— Ага. Чем занимаетесь?

— Не твоё дело. Дома нормально?

— Ой, какие мы строгие, надо же! Фи. Хорошо всё дома, как обычно скучно… — я промолчал и сестра продолжила. — И ты скучный… ты это, — она понизила голос, — Мишка не рядом?

— Позвать, что ли? — спросил, усмехаясь, но внутренне тревожась: вдруг согласится?

— Не, не, не, ни в коем случае, не вздумай, трубку брошу! — прошипела, испугавшись не на шутку. — Вообще ему ничего не говори!.. На День варенья его пригласил? — и затаилась в ожидании.

— Допустим. Тебе-то что?

— Мне?! А с чего ты взял, что мне что-то? Не сочиняй там у себя небылиц, очень он мне нужен! Я так просто поинтересовалась, — и быстро заговорила на другую тему. — К тебе вчера Доска приходила, а ты ничего мне вечером не рассказал. Чего хотела? Мама, как она уверяет, ваш базар не подслушивала.

Динамик на моём смарте стоит громкий, поэтому разговор слышен был прекрасно. При слове «доска» Люба нахмурилась и принялась внимательно себя разглядывать — ощупывать. Знала своё прозвище, без сомнения. Маленькие груди, не отвисающие только из-за размера, худая фигура со слабо выраженной талией, узкая попа — доска доской, точнее прозвать трудно. Правда, доска простроганная, отшлифованная и лаком покрытая. Симпатичная, в целом, досочка, можно даже сказать красивая.

Результат аудита учительницу не устроил. Ещё больше нахмурившись, подняла с пола халат, бельё, оделась и запахнулась. Подошла к окну и закурила, от меня отвернувшись. Я тем временем разговаривал.

— Ой, Катриш, неинтересно было. Приходила педагогический долг исполнить, поддержать, так сказать. Поинтересоваться приходила, как же я их, белых и пушистых, посмел бросить.

— А ты что? — живо заинтересовалась сестрица.

— А я что? Я правду — матку рубанул, как с плеча, наотмашь…

— И? — не выдержала паузы, как я и надеялся. — Какую правду рассказал?

— Да что задолбали все, видеть их не могу. Ты же знаешь, я обидчивый. — В это время учительница, только что затянувшаяся, повернула ко мне голову. Взгляд её был серьёзен.

— А она что?

— Прости нас, ты не так, мол, наш игнор понял, а на самом деле ждём — не дождёмся, возвращайся…

— А ты? Не тяни давай!.. Вернёшься?

— Я с дуба не падал, сестрёнка, меня и там неплохо кормят. Пацаны нормальные, девки симпатичные.

— Ага, нормальные! Там одни колдыри живут, алкаш на алкаше, нарики как крысы на помойке шастают… а на автобусе каждый день не надоело? Вернулся бы ты, Петюнь…

— Брось, Катриш, люди как люди, как везде. Не верь слухам. А маршрутка не напрягает, ты же знаешь, я — жаворонок. И мама сказала, что ей не тяжело, не обеднеем…

— Дурак ты упёртый! — резюмировала сестрица. — Когда домой?

— Утром. Как только, так сразу. Свечи на торте зажинайте, как проснётесь. Всё, пока.

— А… — хотела ещё что-то спросить, но передумала. Постеснялась, не иначе. — Ага, пока.

— А я ничего не понимаю, — высказалась Люба, как только я сделал отбой. — Впрочем, без разницы, — заключила, затянувшись и выпуская дым. — Значит, ты сейчас у Мишки… Бакланова? — на всякий случай уточнила. Я кивнул. — Ну ты наглец… — произнесла скорее восхищённо, чем осуждающе. — А на самом деле ты с ним как? Раньше друзьями были.

— То было давно и неправда…

— Нет, ну, в самом деле?

Немного посомневавшись, я решил пооткровенничать.

— Мишка дольше всех ко мне приходил, целый год. И год не появляется. — Ответил я неохотно. — Полгода назад я из всех соцсетей удалился и последнего друга, Мишку, заблокировал… дольше, чем других терпел…

— Терпел?! — изумилась классная руководительница. — Как это эгоистично! Ребят можно понять, они дети! Свои, детские дела, заботы, проблемы. Быстрые знакомства, лёгкие расставания, обиды, обострённое чувство справедливости, влюблённости…

— А я кто? Не ребёнок? — перебил я, напыжившись.

— Ты? — удивилась Люба и, прищурившись, задумалась. — Порой гляну на тебя, а ты совсем взрослый, старше меня… а порой дитё…

— Посиди пару лет в четырёх стенах, лишь с двумя бабами общаясь, повзрослеешь. А ещё если знаешь, что скоро умрёшь, когда чувствуешь, как с каждым днём слабеешь… а, забей. Хватит об этом, — сказал, проследив, чтобы тон был не командным. Прекращать разговор насильно почему-то не хотелось.

Лена загасила окурок, подсела ко мне и запустила руку в мою шевелюру.

— Бедненький, — сказала с сочувствием. — Но всё хорошо кончилось, не правда ли? Не расстраивайся, ты же выздоровел. Даже как выздоровел! — похвалила, потеребив мне волосы. — Взрослый мужик позавидует… А как, кстати? У нас слухи ходили, что ты… очень круто попал, чуть ли не смертельно болен.

— Ты чем слушаешь? Говорил же, умирал… оказалось, врачи виноваты были. Они таблетками меня кормили, на которых у меня аллергия. Перестал пить и выздоровел, — о ведьме не рассказал бы под страхом смерти.

— Не поняла. Очень странная история. Бессмысленный набор слов какой-то. Если это правда, то надо в суд подавать. Твоя мать планирует?

— Всё, хватит, забей. Не интересуйся больше моей болезнью, ну, пожалуйста, — вспомнив о ведьме, решил остановиться. Не надо выносить вопрос болезни дальше собственной головы. — Давай лучше вино допьём. Вон, целых полбутылки осталось.

Вино подняло настроение и мы перешли к развлечениям. Она рассказывала смешные истории из школьной и личной жизни, я из своей, наполовину выдуманные. Травили анекдоты, играли в карты на раздевание, для чего и мне, и ей сначала пришлось поплотней одеться. Обоюдно оставшись в неглиже, приступили к фотосессии — куда потом девать снимки не задумывался, пообещал только никому не светить. Люба изгалялась в меру собственного представления о красивом и сексуальном, я её поправлял, командуя «замри» и вручную меняя положения тела. Люба, обнаружив себя в совершенно другой позиции, смеялась заливисто, как пятилетняя девочка. Я тоже веселился.

Однажды, когда я со смартом лежал на полу, а Люба сидела на корточках, широко раздвинув ноги, руками раскрыв губы и трогая оголившийся клитор, заговорила о себе в третьем лице, успокаивая расшалившуюся себя.

— Ой! Осторожней, Любонька, аккуратней. Так и кончить внезапно можешь, — она была возбуждена — похотник торчал, словно маленький член, с низа губок, раскрытых как страницы журнала, свисала капелька мутной жидкости, вытекшая из складки.

— Ну так кончай, — не понял я в чём проблема.

— Не, оргазм будет не тот. Приятный, конечно, но… пресный, слабенький. Не хочу вкус перебивать. Вот сегодня ночью был…

— Так я тебе любой устрою! — перебил я, загоревшись. — Хочешь?

Разумеется, согласилась. И я устроил. Назначил пять градаций на каждый палец левой руки — левую просто по приколу выбрал, чтобы неудобней было. Самая слабая разрядка от большого пальца, мощнейшая от мизинца. От остальных по возрастающей соответственно порядковому номеру. Стоит ей потеребить похотник одним пальчиком, даже самым кончиком, особых усилий не прилагая, — обязательно одним, иначе не выйдет, — как буквально через минуту наступит восторг, вне зависимости была ты возбуждена до прикосновения пальца или нет.

Люба проверила все, от малого к большему. От мизинца кончала дольше всего. Не дышала, сведённая судорогой, наверное, с полминуты, а после, полностью расслабившись, уснула. Грудь, поработав кузнечными мехами, как у лыжницы во время марафона, успокоилась полностью и будто бы остановилась. С угла рта свисала нитка слюны, а лицо выражало полнейшее счастье. Такое выражение бывает у улыбающегося во сне ангелочка-младенца. Даже будить её расхотелось.

Растолкал минут через пятнадцать — ждать откровенно надоело. Люба лениво поднялась с пола.

— Какая я счастливая, — произнесла стоя, потягиваясь и зевая. — Это нечто, Петь, не описать… в раю побывала, вечность там прожила. Спасибо тебе. — Люба совершенно потеряла критику и не спрашивала, как я это делаю и каким образом, не замечала несуразности происходящего. Для неё всё случившееся было само собой разумеющимся.

— Пойдём спать, а? Просто спать. Я удовлетворённая, как крольчиха, ничего не хочу больше и не могу. Ноги как чужие, не держат. Идём, кролик ты мой молоденький.

Я внял её просьбе. Правда, в постели, с помощью «ну, пожалуйста», устроил себе минет. Люба высосала всё до капли сама и сказала, что ничего так вкус, не противный. На сырое яйцо, на белок похож. Засыпая полностью удовлетворённым, поймал себя на мысли о том, что хорошо быть молодым, когда гормоны в крови бурлят. Раз шесть — семь, наверное, не считал, за вечер жарился, включая орально. Понаслышке знал, что это много. В последний раз, когда Люба старалась долго и тщательно, работала с усердием, помогала руками, думал, совсем кончить не получится. Иссох за вечер.

Я уже проваливался в сон, когда Люба меня толкнула.

— Не спишь ещё? — спросила.

— Сплю, — ответил.

— Двенадцать. Вдруг вспомнила, что у тебя День рождения, поздравляю. А подарков ты от меня набрал — мама не горюй. Всё, спи.

— Спасибо. А ты откуда…

— Я же твоя класснуха, пусть и бывшая.

Через некоторое время, когда одеяло Морфея коснулось меня, обещая унести в мир сладких грёз…

— А если честно, то забыла я давно, когда ты родился. Я твой разговор с сестрой подслушала… а я правда на доску похожа?

— Нет, — ответил я спросонок, интуитивно поняв, что хотят от меня услышать. — Дети глупые.

Через несколько минут, когда Морфей снова пытался исполнить свой долг, толчок в бок.

— Мне приятно, что ты пытаешься быть обходительным, но я тебя не люблю, извини. Не выдумывай там себе ничего, потом больно будет. Да и старая я для тебя. Я другого человека люблю, знай об этом. Пусть он не женится на мне никогда, все равно любить буду… что молчишь?

— Давай спать, — проворчал неохотно, — а то усыплю насильно…

— Да сплю я. Устала, расслабилась… сладко так. Ты это, сестру свою на самом деле с Мишей Баклановым сведи. Он хороший мальчик, совестливый. Перебесится, нормальным человеком станет… она в него, похоже, по уши втрескалась… эх, где юность моя…

— Ты ещё про Большой Каретный спой, где семнадцать лет зарыты. А с Катришкой я разберусь, не переживай. Всё, давай отключаться…

Одеяло Морфея наконец-то укутало меня полностью, с головы до пят…

Глава 5

«Бу-ух!», — в голове грохот, из глаз искры, боль растекается по лицу, проникает вглубь. Кажется, трещат кости, зубы, губы. Волосы будто выдирают с корнем. Я, кажется, только-только уснувший, открываю глаза и обнаруживаю себя голым, на коленях, поддерживаемый за волосы сильной рукой в рукаве чёрного цвета; болонь в лунном свете блестит, как сама смерть. Вторая рука замахивается и следом чувствую удар. Боль, искры, гул. В рот попадает что-то тёплое, солёное со вкусом железа. Слышу чей-то вой и через секунду понимаю, что вою я сам. Внезапно освобождаюсь и валюсь на пол. Сразу сворачиваюсь калачиком и догадываюсь закрыть лицо руками.

— Боря!!! — уши режет истошный визг Любы и всё наконец-то встаёт на свои места.

— Убью, сука! Обоих убью, тварь! — мужской голос в бешенстве. Он не кричит, не орёт, а говорит тихо, пришёптывая. От этого становится ещё страшнее.

Ловлю удар в лицо, кости ладоней пронзает боль — ботинок твёрд, как скала. Снова слышу собственный вой. Сознание отгородилось от реальности, мне кажется, что наблюдаю за всем со стороны, но страх и боль самые что ни на есть настоящие.

Удары сыплются один за другим. По голеням, по предплечьям, по ладоням. Парочка достигает живота, как ни пытался закрыться полностью — дух выбивается. Наконец-то прекращаю выть и глотаю ртом воздух.

— Боря! Боря! — Люба не визжит, а бьётся в истерике.

Боря от избиения моей тушки не отвлекается. Слышны глухие, как по мясу, удары и шумное сопение. Меня тупо запинывают. Отелло нашёл лазейку и всё чаще прилетает в грудь, живот и сквозь пальцы в нос и скулы. Под ладонями кровь. Представляется, что лицо — сплошная каша. Вдруг губы, ловлю себя, проговаривают, пытаясь членораздельно крикнуть:

— Люба, останови его! Люба, останови его! — командую раз за разом и удача, в конце концов, улыбается.

Топот, возня, стук от падения чего-то массивного, громкое дыхание и злое рычание:

— Ах ты тварь! За любовничка испугалась, сука? — цедит Боря сквозь зубы. — Обоих убью, падаль, запомни.

Я отдираю присохшие ладони от лица и тяжело поднимаюсь на ноги, ставшие ватными. Голова кружится, пол ходуном, — норовит, сволочь, подстать Борису, прихлопнуть меня как муху, — мыслей нет. Зато есть страх и необходимость что-то сделать — Любы надолго не хватит.

Боря, массивный мужик в чёрной куртке из болони, застёгнутой на молнию, в джинсах, в ботинках армейского образца, лежит на спине. Люба под ним. Её предплечья охватывают Борину шею и давят, ноги скрещены на животе. Картина напоминает черепаху, опрокинутую на панцирь, беспомощно шевелящую лапами в попытках перевернуться. Любины руки, похоже, дыхание не затрудняют — скинуть их Боря не пытается, а действует в точности как тяжёлое неуклюжее пресмыкающееся, — толкается лапами, раскачиваясь.

Надо спешить. Бешено озираюсь и взгляд цепляется за настольную лампу с подставкой из фаянса. Хватаю. Шнур из розетки выдирается с корнем. Подлетаю к сплетённым телам — вовремя! Боря пересилил Любу и повернулся на бок — вот-вот встанет и стряхнёт лёгкое тельце, как медведь вцепившуюся в загривок собаку. Их головы рядом, выцеливаю… со всей дури бью. Ещё, ещё и ещё пока в руках не остаётся железный прут с кольцевыми осколками толстой, на моё счастье, обкладки, часть из которых в крови.

— Люба всё, хватит, поднимайся! — Боря лежит на боку без сознания, на темени рана, из которой стекает тёмная кровь, в ночных сумерках как смоль чёрная.

На строгую учительницу было страшно смотреть. Стоит голая, рот открыт, отдышаться не может, в выпученных глазах застыл ужас. Волосы, левая рука с плечом и частью шеи в крови.

— Сядь, отдохни, — приказал и тоже сел голой задницей на ламинат.

Дрожало всё. Колотило так, что мог бы работать миксером и взбивал бы тонну мусса за раз. Страх отступал. Но приходило осознание — что делать? На ногу капнула кровь, дёрнулся. Рукой, аккуратно, избегая лишней боли, определил, что кровят разбитые губы, остальное продавлено, но не порвано. Нос и веки начинают пухнуть. Странно, что от вида крови не мутит, а до сего дня чуть ли не до обморока боялся.

— Скалка есть? Сковорода чугунная? Отвечай. Выйди из ступора, наконец!

Люба потрясла головой, словно вышедшая из воды собака. С каплями крови слетело оцепенение.

— А? Скалка есть, чугуна нет, — ответ прозвучал затравлено, будто её расстреливать собираются.

— Люба, успокойся немедленно! Принеси ска… нет, лучше утюг. Будешь стоять рядом с головой своего Бореньки и если что — лупанёшь. Ясно? Прямо по ране бей.

— Ясно, — сказала, сглотнув. Её дыхание выравнивалось, глаза медленно приходили в норму, втягивались в глазницы. Выражение дикого ужаса с лица сползло. Медленно сползало, начиная со лба и заканчивая захлопнувшейся челюстью.

На пост с утюгом в руке, к сожалению современным, лёгким, встала уже не напуганная девочка, а взволнованная женщина. Встала, как и была, голой, пребывая не в ужасе, а испытывая крупное, колотящее беспокойство.

«Похоже, приказы лучше действуют на тело, а «ну, пожалуйста» на голову», — мелькнула мысль, отвлёкшая от лихорадочного поиска выхода.

Внезапно раздался перелив дверного звонка, заставивший нас вздрогнуть.

Люба, взрослая женщина, уставилась на меня, подростка, ожидая решения, взваливая ответственность на мои хрупкие плечи. Пусть не на мальчика, а юношу, но никак не на ветерана боевых действий.

— Любонька, успокойся, ну, пожалуйста. Смой кровь, оденься и открой дверь, но никого не впускай, а сама в подъезд выйди, даже если там полиция.

— И что сказать? — поинтересовалась спокойным голосом. — Но это наверняка соседи на шум прибежали, полиция не успеет так быстро… хоть бы не вызвали! — сказала, не глядя в зеркало трогая липкие волосы.

— Скажи, что всё нормально, с любовником порезвились, что больше не повторится… что ты как маленькая, иди уже! Вон, снова трезвонят, — я говорил, вооружившись утюгом и подсаживаясь ближе к голове поверженного противника. Одеться, если честно, попросту забыл.

Люба, со словами «иду, иду, кого чёрт несёт» зашла в ванну и уже в халате направилась на встречу, надеюсь, действительно с соседями. Но и о полиции думалось уже более спокойно — сразу не прибьют, а потом, если что, выкрутимся.

Свет из коридора осветил поле сражения. Прикроватный коврик был куда-то сбит, пол усыпан осколками бело-золотого фаянса, лужи и брызги тёмно-бордовой жидкости, и лежащий на боку белобрысый мужик, примерно сорокалетний, со стрижкой под военного. Лужа под его головой местами схватилась кусками, спеклась и более не прибывала.

— Еле отвязалась, — произнесла Люба, вернувшись минут через двадцать — я успел не на шутку обеспокоиться. Устало села на кровать и продолжила.

— С трёх квартир набежали. Слышал бы, кем меня только не обзывали… репутации моей конец. — Заключила без объяснений. Впрочем, без особого сожаления. — А что он?

— Дышит, не шевелится. Подержи утюг, я оденусь.

— Решил, что будем делать, мужчина? — спросила, пока я одевался, предварительно сбегав обмыться холодной водой.

— Тебе решать, — переложил я ответственность. — Ты его вроде как любишь…

— Мне?! — испугалась Люба. Глаза её полезли из орбит как у краба, заставшего кита за сношением с камбалой. — Ой, он же кровью истекает… — отвлеклась намеренно, решение принимать не желая.

Кровь прибывать давно перестала, но…

— Да, согласен, в больницу бы его. Кто его знает, может кость треснула. Хотя она у него сплошная, сквозь всю башку… ну, так как? — странно, но мой страх улетучился, будто не бывало. Происходящее здесь и сейчас скорее тонизировало, чем пугало.

— Я… я… я не могу! Не могу… — на глаза навернулись слёзы, плечи затряслись, и вся она будто сломалась. Как рессора, на которую давят, увеличивая нажим, не выдерживает, лопается в хлам. Люба опустилась на пол и заревела, подтянув к себе ноги, закрывая лицо руками; утюг, впрочем, не выпуская.

Я хотел было успокоить её насильно, через «ну, пожалуйста», но передумал. Пусть девочка выплачется. Мне показалось, что я старше её на целый век.

— Я так испугалась, — говорила сквозь всхлипы. — Это не он, не мой Боря… мой так бы не смог… — и снова зашлась в рыданиях. — А тут тело само, не слушаясь… я не хотела, я боялась! Боже, пусть это окажется сном…

— Что, так и дала бы меня забить? — в ответ услышал усиливающийся рёв. — Ну-ну, что ты, я не в обиде, — успокаивал, как мог. Как получалось.

— Это я, я виновата! — воскликнула вдруг. — И ты, ты тоже! Свалился на мою голову, как снег в жару, а всё так хорошо было! — плач подходил к завершению. Истерика прошла на редкость быстро. — Жила — не тужила, любила… как получалось… как умела…

Боря вдруг простонал и перевернулся на спину. Я только сейчас учуял, как от него разило! Как из винной бочки, не меньше.

— Ой! — слёзы высохли мгновенно, Люба вся подобралась.

— По-прежнему любишь его? — я подстегнул события.

— Такого — точно нет! Но он другой, поверь мне! Ты его не убьёшь? — спросила со страхом, хватая меня за предплечье своей левой рукой. Правой крепко держала утюг.

Странно, но такая мысль у меня даже не мелькала. Любе не ответил, а наоборот, спросил.

— А как он вообще здесь оказался? Ключи у него были? — она отрицательно замотала головой и в испуге закрыла себе рот кистями рук, словно побоялась что-нибудь выкрикнуть. На правой ладони по-прежнему болтался утюг.

Я похлопал по карманам куртки и вытащил два комплекта ключей. Показал Любе оба. Удивлённо подняв брови, женщина кивнула на один набор.

— Хм. А он у тебя кто? — Я включил верхний свет и внимательно рассмотрел ключи. Не специалист, конечно, но на одном проглядывались следы вроде бы от напильника. Или надфиля, не знаток.

— Командир роты ВОХРа… Приборный охраняют… зарплата хорошая, шубу мне норковую дарил… ой! — и опять зажала рот ладошками. На глаза Бориной любовницы стали наползать слёзы.

— И кулончики с серёжками тоже? Денежки от семьи отрывал, детишек голодом морил? — ухмыльнулся я и ещё подлил масла. — Жулик он, я тебе скажу, а не честный гаишник, как в Нашей Раше.

Учительница заплакала совсем открыто, не стесняясь. Уткнулась в сильное плечо одиннадцатиклассника, ища утешения и защиты.

— Но-но, не хнычь, решим твой вопрос, — успокоил женщину совсем по-взрослому.

— Он и твой тоже! — напомнила Люба с внезапной злостью. Слёзы высохли чуть ли не мгновенно, лицо полыхнуло ненавистью. От любви до оной действительно один шаг. Даже шажочек.

— Не-а, только твой. Я ушёл и всё, нет меня, а ты останешься.

Я, разумеется, блефовал. Просто так, чтобы оттянуть исполнение опасного решения, которое уже принял.

— Да ты… — нахмурилась было Люба, но я жестом её остановил.

— Воду неси… стакан. Можно из-под крана. И без вопросов! Вообще молчи. Да брось ты наконец эту железку! — Люба удивлённо посмотрела на утюг, который ручкой был надет на ладонь и сидел как влитой. С бешенством стряхнула. Прибор упал на кровать. Прибрала валявшийся на полу скелет ночника, за который запнулась.

Гипноз на бессознательное тело не подействует, остаётся наложить заклятье, наподобие того, что сотворил с Верой. Но опять же, клиент не слышит, значит, для порчи — можно назвать и так, что не совсем верно — нужен носитель. Это будет стоячая вода — текущая не подойдёт. Знания прибывали ко мне в виде полу-осознанной интуиции, капля за каплей, а силу сам догадался, где брать, исходя из испытываемых ощущений, но… не факт. Всё не факт. Старуха, — а я не сомневался в источнике колдовских озарений, — та ещё стерва. Она и насолить может, с неё станется. Но я завёлся и к риску готов. Уже предзаговорный мандраж чую, поколачивает маленько.

Боря, будто специально поторапливая меня, застонал и задёргался, намереваясь скоро вернуться в сознание. Мне пришлось сесть ему на грудь, коленями прижать руки к торсу. Напротив меня, за головой любовника, на корточках раздвинув ноги, замерев по команде, расположилась Люба. Ей был дан строгий приказ: как только я кивну, необходимо протянуть мне правую руку, чтобы я за неё взялся, а левым мизинцем начать мастурбировать. Да, я решил в качестве дополнительного источника силы попробовать использовать энергию женской разрядки, потому что помнил, как взвывал мой котёнок, особенно когда я находился в Любе, так сказать, в ближайшем контакте. Чистое предположение, основанное на рёве крупных кошачьих, слышимых глубинным слухом или душевным нутром ощущаемое. Может, депрессия от наведения чар последует не такая брутальная, какая была после Верки, и с ведьмой по душам потолковать получится.

В моей правой руке стакан с водой, понесённый к полуоткрытому рту Бори, я начинаю заговор. Читаю плавно, ритмично с подвываниям в нужных местах.

— Вода белая, вода синяя, вода с гор бежит, да вперёд. Вода кружится и сливается в сей сосуд, где стоит круглый год. Сотворяется в нём заклятие, пригласит оно в долгий путь. Ты забудешь всё, что случилось тут, зарастёт быльё трынь-травой, только Любонька пусть останется путеводною жаркой звездой. Пусть на сердце твоё ляжет сладкий груз, груз томления по мечте, а мечта твоя свет-Любашенька, дать ей счастие нужно тебе. Есть у Любоньки славный Петя — друг, привечай его, не забудь. Не ревнуй его, а люби как есть, станет он тебе лучший друг. Как глотнёшь сейчас зелье важное, так исполнится приворот. Будет действовать нескончаемо, полный век, а не месяц, не год.

Киваю Любе, беру её руку, дожидаюсь оргазма и в момент, когда губы, сжавшиеся в ожидании чего-то противного, невыносимо болезненного или, наоборот, невероятно приятного, расслабились в счастливой улыбке, лью воду из стакана, стараясь попасть Боре в рот.

Как это оказалось сложно! Под конец речитатива, — у меня в голове звучал ритм неспешного рэпа, — Боря задёргался, замычал, и пытался открыть глаза — яблоки под веками танцевали так, что ансамбль Александрова обгадился бы от зависти, если бы полным составом стоял рядом. Мне пришлось, помимо чтения наговора, слова которого были обдуманы лишь наполовину, остальное — экспромт, отвлекаться ещё и на удержание ногами взбрыкивающего клиента.

Глотнул он едва ли дважды, большинство воды выкашлял. Но тут количество не важно, главное — сам факт глотка. Я понял, что заклятие получилось, когда ощутил извлекание из меня, из самой глубинной глубины моей сути, из души и тела, жёсткого стержня, который крепил там что-то важное. Хотя нет. Сейчас не массивную основу вытянули, на которой держусь я сам, как личность, как это случилось в прошлый раз, а так, единичную арматуру, малозначащую проволоку. Но гордости, радости, ликования от успешного совершения первого осмысленного приворота-заговора я лишился.

Боря, как только сделал пару глотков, затих и задышал размеренно. Тело его расслабилось. А должен был от пытки водой очнуться, как любой уважающий себя коматозник. Люба, распластавшись как сытая кошка, спала на полу практически голова к голове с любовником. Она, кстати, кончая, не изгибалась дугой, ни судорог не показала, ни воплей не издавала, но, тем не менее, на лице её явно проглядывалась печать блаженства. Я действительно забрал энергию — мой котёнок превратился не в простого тигра, а, пожалуй, в саблезубого. Выл и рычал так, что впервые его колебания передались на физическое тело — стакан в руках предательски дрожал.

Я поднялся, пошатываясь, выключил свет и лёг на кровать, краем глаза отметив страшный бардак, царивший в комнате, и ужаснулся. Мне всё стало представляться уродливым. Мир потерял краски, из него стёрлась радость.

— Люба! — позвал я через силу — ничего не хотелось. — Люба! — дождался, когда она пошевелится и зевнёт.

— А? Что? Не квартира, а Мамай прошёл! Кровищи, как на скотобойне. Ой, блин, измазалась, фу. Боря спит, что ли? Спокойно так дышит… волосы не отмоет. Петя, ты… решил вопрос? А то проснётся… это же сколько уборки… в перчатках обязательно… — мысли её, подстёгнутые эйфорией, летали.

— Решил. Он с тебя теперь пылинки сдувать будет, в измене не заподозрит даже если поймает меня на тебе. Не буди его пока. Люба, сделай мне минет, ну, пожалуйста.

Чего сейчас мне точно не хотелось, так это секса. Но, помня опыт выхода из прошлой депрессии, пересилил себя — как это ни странно для мужика звучит. Позавчера я просто возбудился, разглядев в Любови Михайловне женщину и вылечился, и сейчас подумал, что оральное удовлетворение тоже поможет. Сеансы гипноза тогда только дополнили, а не запустили выздоровление. Главное сделало влечение, желание обладать женщиной.

С пола учительница забралась на кровать с непередаваемой грацией. Практически перетекла, снизу вверх, даже халатик как бы волнами примялся. Глаза её блестели масляной поволокой.

— Ох! Ну и рожа у тебя, Шарапов, — сказала, нежно проведя пальчиком по моему разбухшему лицу. — Я, конечно, удовлетворена, но надо и тебя отблагодарить, колдунчика малолетнего.

Я промолчал. Но её это ни капли не расстроило. Она взялась расстёгивать ремень. — Сейчас я тебя, маленького, порадую… нектар твой изопью… а Боря внизу… близко, но не видит. Это так заводит! Хоть бы не проснулся придурок, давай быстрее…

Люба старалась долго, мне показалось полчаса. На самом деле, конечно же, меньше. Мой стручок долго не хотел приходить в готовность, но после… настроение поднималось вместе с возбуждением и в момент извержения совсем, кстати, малого количества жидкости, мир снова окрасился в яркие весёлые цвета. Боря проснулся и заворочался на полу аккурат за несколько секунду до этого, что процедуру ускорило — кольнуло острое чувство, выбросился адреналин, готово. Ощущение опасности реально заводит, понимаю теперь экстремалов. Люба тоже не удержалась и использовала, по-моему, большой палец — разок охнула, не выпуская изо рта член, и всё. На единичку сработала, просто напряжение снять. И меня немножко энергией заправить — мой котёнок, после наведения порчи притихший, удовлетворённо мявкнул.

«Хорошее лекарство, главное, вкусное, — подумалось мне с иронией. — Как для Карлсона варенье, от всех болезней лекарство…».

Если бы Боря заметил наше паскудство, то скорей всего навыдумывал бы себе кучу объяснений, но Любу ни в чём не обвинил бы и меня не прибил. Однако, повезло, сомнительная проверка силы приворота не состоялась. Когда незадачливый Отелло, кряхтя, принял на полу сидячее положение и застонал, обхватив голову, я, отвернувшись, застёгивал ремень, а Люба отодвигалась от меня, одновременно затягивая на запахнутом халате пояс. На её лице аршинными буквами было написано удовлетворение, сквозь которое, однако, проглядывали строки тревожности. А ну как начнётся? Боря совсем не мальчик. Она даже зажмурила глаза, от возможной опасности отгораживаясь.

— Как башка болит, млять! — простонал Боря. — Ох, мля, кровь! Откуда?.. Млять, башка разбита. Это я что, у Любы?! — пришло, наконец, узнавание среды и обалдевание от окружающей разрухи. — Это всё я?! — поразился, когда его взор упёрся в Любу. И заранее попросил прощения. — Прости меня, Любаня, я ничерта не помню!

— Угу, — почти неслышно согласилась испуганная Люба.

— А кто это с тобой? — спросил Боря с подозрением. Ноздри его раздулись, глаза сузились.

Вообще-то, мы с Любой сидели на кровати на пионерском расстоянии друг от друга.

— Я всё объясню! — воскликнул я, подняв руки в жесте беспомощности — Я — ученик Любови Михайловны, меня в эту ночь выгнали родители, и я не знал, где ночевать. Позвонил учительнице, она согласилась меня приютить. — Видя глаза Бори, наполняющиеся кровью, вспомнил и быстро произнёс, — меня зовут Пётр. Петя, — уточнил, вспомнив собственный наговор. Услышав имя, Боря успокоился. Снова взялся за голову.

— А кто тебя отметелил? Я, что ли? Или отец? — последнее спросил с надеждой.

— Ты, конечно! — встряла Люба, гордо задирая подбородок, почувствовав, что любовник плывёт. — Приревновал меня, придурок, и давай мальчишку бить. Ещё и меня прихлопнуть грозился. Пришлось тебя настольной лампой успокоить. Видишь осколки? И кровь на полу с твоей головы… а как ты, кстати, ко мне попал? Я тебе ключи не давала. Мы же совместно вопрос поднимали, помнишь?

— Любонька! — возопил Боря, готовый встать на колени, если любимая скажет. — Я ничего не помню, поверь мне! А ключи… казни меня, Люба, но снял слепок… ничего такого не думал, просто хотел… иногда… — замялся, не зная, как сформулировать мысль. — Ты сказала, что к маме поехала, а я напился с пацанами, думал, зайду, посплю… и не помню…

— Так ты ключ украл?! — упёрлась Люба, из желания скрыть собственную неверность давя на факт обмана. — Своровал, вломился, и я виновата?!

— У-у-у, — Боря завыл, сильнее сжав голову, — Любонька, прости меня! Всё, что угодно для тебя сделаю! Не хотел я, как-то само собой! Ключи будто сами к руке прилипли, я их в пластилин… не думал тебя обидеть, прости… ты сказала у мамы будешь…

— Самолёт полный ушёл, — правильно среагировала Люба, — а после мама позвонила, сказала, что не так всё страшно, можно не ехать. А вот ты меня огорчил.

Боря бросился целовать Любе колени.

— Прости, прости, любимая, всё, что угодно для тебя сделаю, только прости! Не помню ничего, прости… а ключи я тебе отдаю, забирай! Больше никогда, ничего без твоего разрешения!.. и ты меня извини, братан, бес попутал…

У неё глаза на лоб полезли. Опомнилась лишь через минуту и остановила безобразие. Но было видно, что новое Борино поведение ей понравилось.

Я, списанный «общим собранием» по болезни, пролежал на софе в большой комнате, чтобы не мешать, — они вдвоём прибирались в спальне, — холодил лицо замороженной курицей и уснуть не мог.

Так и провалялся до восьми утра, нисколько не ревнуя Любу, когда та легла с Борей, причём только спать, о чём зачем-то предупредила сама Люба, и с рассветом поехал домой.

Боря в ходе уборки признался, что никакой он не ВОХРовец, а вор-домушник. Частые командировки объяснялись гастролями, а вовсе не сопровождением ценных грузов, как пел до этого Любе. Жена в курсе его занятий, дети нет.

День рождения получился скомканным. Мама заохала, запричитала, увидев моё раздувшееся личико с глазами — щёлками, и не могла успокоиться. Пришлось применить гипноз, на который она, разумеется, легко согласилась.

— …спать! — произнёс я, останавливая колебания ёлочной игрушки. Маятник использовал, чтобы не напрягаться; котёнок коротким «мур» похвалил за правильное решение. С каждым разом я всё лучше и лучше чувствую его или её, ведьмины, эмоции.

Внушил не замечать побитого вида и ни о чём не спрашивать, не приглашать гостей сегодня. Напоследок, подумав, велел в следующий раз входить в глубокий транс, поймав мой взгляд и услышав «спать». То же самой проделал с проснувшейся сестрой, когда она, выходя из ванной, на меня наткнулась и чуть в обморок упала. О Мишке, разумеется, после промывки мозгов не спрашивала.

В общем, скучно. Поели, вина выпили, тортик со свечками разделили. Мама подарила мне смартфон с обалденной камерой, Катришка безделушку — кожаный браслетик с янтарной вставкой. Примерно в обед я позорно уснул и проспал до утра. Кошмаров, вопреки ожиданию, не видел — ведьма затаилась.

Глава 6

В школу думал не ходить неделю, пока отёкшее, синюшное лицо не вернётся в более пристойное состояние, а получилось три дня. Зажило, как на собаке. Остались фонари — светофоры, красиво цветущие зелёно-жёлто-фиолетовым калейдоскопом.

— О, Петруха явился, — со смехом заявил Костян, мой новый одноклассник. В школе он, как говорили окружающие, держал мазу. — Гюльчатай от титьки не отпускала, Абдулла застал и маленько зарезал? — мальчишки грохнули со смеху, девчонки заинтересованно поглядывали. Отцветшие фингалы под глазами всё ещё светились.

— Да пошёл ты… — ответил я, собираясь сесть за парту, но Костян подскочил.

— Куда пошёл, лох недорезанный? — Спросил с вызовом.

Сам от себя не ожидая, я ударил его, целя в челюсть, вложив всю силу. И никто из присутствующих подобное реагирование от меня, типичного ботаника, не предвидел. Класс ахнул. Костян упал. На после уроков забил стрелку за соседними гаражами, один на один. Если бы мне два года назад сказали, что я буду запланировано драться, я не поверил бы, а сейчас сомнений не испытывал. И страха не было от слова совсем.

Счёт при стечении народа получился равным. В конце разборок мы лёжа мутузили друг друга, пока нас не разняли. Через пятнадцать минут мы с Костяном не просто помирились, а друзьями стали. Костян купил пиво и мы, совместно с его прихлебателями, по душам пообщались в какой-то подворотне. Новые фингалы ещё только зрели, обещая сумасшедше весёлое цветное развлечение.

Нас с Костяном пропесочили на педсовете, не забыв вызвать родителей, зато в школу ходить мне теперь интересней стало. И как-то случайно прознал, что ко мне прилипло прозвище «Дикий», которое, кстати, появилось задолго до драки. У девчонок, заметил, интерес ко мне проснулся как к объекту мужского пола, а не как к бесполому ботанику с просьбой списать домашку. С некоторыми симпатяжками я был бы не прочь развлечься, однако одна, самая красивая, будто кислород перекрыла. Запала в сердце приятной занозой, вынимать которую не хотелось; до глубины души проняла меня Ленка.

— Не, Петруха, Ленка известная кайфоломка, — просветил меня Костя. — У этой сучки течки не бывает, зад ни за что не подставит — не та порода. Хочешь, с Танюхой или вон, с Катькой замути, я устрою. Шлюшки на районе известные. Забей, братан, на Ленку! Красотку — недотрогу из себя корчит, стопудово обломаешься, как я в своё время.

— А я попробую, — возразил я упрямо.

— Базару нет, но я предупредил, братан.

После драки у меня как глаза открылись, и я в школе увидел вокруг себя людей. Разных, живых, харàктерных людей с их заботами и проблемами. Костян был прост на две копейки, но с самомнением на рубль. Строил из себя крутого и учился исключительно из-пол родительской палки, которые после школы застолбили для него местный универ, платный вариант, разумеется. К большему Костян не стремился. Тупым он не был, а был, можно сказать, без амбиций. В вихрастую башку его была туго забита околоблатная романтика. Он с дружками занимался лёгким рэкетом малолеток и воровством в супермаркетах, зарабатывая на пивас с сухариками и редкие походы в ночной клуб Нирвана. Попытался и меня подтянуть к бизнесу, но я отказался. Настаивать он не стал. Пригласил сходить в клуб.

— Там, братан, с гвардами давно перетёрто, пускают в лёгкую. За тебя словечко замолвлю, подпишусь. — Я пообещал подумать.

Лена представлялась мне идеальной, без изъяна, как древнегреческому Парису виделась Елена Прекрасная. Красивая: высокие славянские скулы и прямой греческий носик при чувственно припухлых губках, стройная, фигуристая, натуральная голубоглазая блондинка, вечно одетая в джинсы или иные брюки, аппетитность форм намеренно подчёркивающих. Неглупая, вопреки расхожему мнению о беловолосых девушках, в меру ироничная, на лице всегда загадочная улыбка; держалась крайне независимо, но не зазнавалась. Девчонки ей, по-моему, завидовали и, возможно, строили козни, но в глаза общались приятельски; вечно возле неё крутились, похохатывали, ходили с ней в положении свиты во главе с королевой.

Применять к ней гипноз почему-то категорически не хотелось, а желалось завоевать девчонку по-честному. Я бы приступил к наступлению сегодня, если бы малодушно не откладывал атаку на завтра; и так день за днём. Лишь подглядывал украдкой, словно пятиклассник, который в женскую раздевалку дырочку просверлил и боится попасться. Как дурак, в общем. А тут, как всегда неожиданно, старуха проклюнулась. И каникулы настали.

— Дурак! Глупец! Митрофан! Недоросль! Лох! — самые мягкие эпитеты старой ведьмы. Последнее слово показывало, что современной лексики бабушка не чуралась.

— Да я всего ночь, просто чтобы первый раз… — оправдался я, не понимая, что ей надо, в чём суть претензии.

— Невинности он лишился, дева непорочная! Леший тебя замотай… О-о-о, земля изначальная, как я от тебя устала, колдунишка ты недорезанный, мало вас, видать, люди жгли…

— Да объясни ты толком, карга старая! — я не выдержал, взбрыкнул, хотя её помощь мне ой как нужна — в голове сумбур, не разобраться. Мысли навалены, как хлам на чердаке.

— За толком ты вон, в телефон свой лезь, умнее меня, поди, интернет-то твой, а мне с какой стати тебе, недотёпе дебильному, помогать?

— А зачем явилась, а?

— А чтобы тебя позлить, поганца малолетнего. Попугать, запутать, подразнить. Я тебе свою смерть простить не могу.

— Скучно, старая?! — догадался я. — Тогда я пошёл, бывай. — И остался находиться рядом с ведьмой в неведомо каком состоянии: её видел прекрасно, себя — нет. Как ведьму изгнать, как самому из собственного сна убраться, не ведал.

— Что, милок, телевизор заел? — сквозь противный хохот съязвила старуха.

Я взбесился, ей на радость. Рвал и метал долго… пока не выдохся.

— Всё, ведьмочка, всё, милая, победила ты… сдаюсь. Но объясни ты, Христа-Бога ради, что не так у меня?

Ведьма вдруг резко заткнулась. Без того тёмное, пергаментное лицо почернело ещё больше и будто бы вытянулось. Пустые глазницы со зрачками — тьмой сверкнули зловеще. Я внутренне возликовал — хоть чем-то каргу гнилостную пронял!

— Никогда, глупец, не упоминай это имя, особенно в сочетании с Богом и особенно здесь. Не спасёшься, — произнесла тоном, серьёзней некуда.

— Может, это ты не спасёшься, ведьма противная, а я как раз от тебя избавлюсь… если сильно доставать будешь!

— Ты не понимаешь, кто ты сейчас есть, кем стал…

— Так объясни, а не хихикай, как полудурочная! Мне помощь твоя нужна, а ты… — я замолчал в тревожном ожидании. А ну как не согласится?

Ведьма долго пребывала в задумчивости. Моё терпение истончилось до толщины мутной плёнки мыльного пузыря, готового лопнуть, когда она, наконец, заговорила.

— Насколько я разглядеть успела, ты был человеком. — Говорила уверенно, будто иные варианты действительно существуют. Я проглотил язвительное замечание «а ты сама-то кем была?», дабы не спугнуть настрой ведьмы. — Возможно, изначально ошибалась — не заметила потомственную колдовскую кровь, что вряд ли; более вероятно болезнь тому виной. Хворь твоя специфическая была, м-м-м… самоедская: одна часть энергетики принялась поедать другую. Вторая сопротивляться стала и свою суть изменила. Это я теперь только поняла, а тогда времени не хватило.

«Ага! — подумал я со злорадством. — Полагала, стерва, беззащитного схарчить, а вот выкуси! Жадность тебя, стерва, как фраера сгубила. Кто заставлял сломя голову бросаться? Времени ей не хватило, видите ли». — С каждым её словом в голове всплывали воспоминания, будто визит к знахарке случился вчера.

— Твоя энергетика смешалась, обретя новые качества, встретилась с моей. Сцепилась и, усилившись заклинанием, поглотила. Результат налицо. Человек Пётр существовать перестал, став непонятно кем. На первый взгляд колдуном, обладающим силой ведьмы, но подобное невозможно, поэтому говорю — непонятно кем.

Столько слов, а ответ не получен. Я уточнил.

— Как это непонятно? Тебя погубил — факт, сама виновата — тоже факт. Легко внушаю, заговорами владею, силу… ну… частично беру. Колдун, как ни крути.

Ведьма еле заметно ухмыльнулась.

— Во-первых, погубил меня не ты лично, иначе я бы отомстила, поверь; во-вторых, я не до конца умерла, как видишь; в-третьих, всё твоё нынешнее искусство курам на смех, о чём ты прекрасно осведомлён; в-четвёртых, колдунов с силой ведьмы не бы-ва-ет, — последнее сказала, как припечатала.

— Но почему?! А я кто?

Ведьма укоризненно прищурилась, покачала седой головой, покрытой редкими спутанными волосами, как бы сочувствуя моим умственным данным, как бы величественно сожалея об этом.

— Ты меня плохо слушаешь… объясню проще. Есть Ян, есть Инь. От сотворения мира идут. Свет — тьма, небо — земля, огонь — вода, жар — хлад, мужское — женское, и другие противоположности. Их невозможно смешать, но и не разделить. Всё на земле порождено ими, всё живёт, опираясь на стихии, созданные ими… люди в том числе. Почитай восточную космогонию, гегелевскую диалектику, представление составишь. Возможно, поймёшь, в чём сильно сомневаюсь. Так вот, в женщине всем руководит Инь, в мужчине Ян, и силы чародейские в них, если они вовсе в человеке возникли, строго определённы этими сущностями и никак иначе; Инь и Ян в одном теле вместе встретиться не могут, доказано столетиями, о которых сохранилась память… память ведуний, потому что о ведунах я ничего не знаю. Но ты — мужчина, который может управлять энергией, то есть колдун. Только управляешь ведьмовской силой Инь, а не сущностью Ян, что весь мой опыт переворачивает. Хотела бы тебе помочь, не смогла бы. Сам, давай, разбирайся. А ведьмаков, говорила наставница, всех перебили. Не хотели и не умели они прятаться, в глуши сидеть тихо, не высовываясь, а церковники тогда силу лютую имели… как и сейчас, в целом.

«Бр-р-р», — я помотал головой, пытаясь собрать в кучу кружащиеся и галдящие, словно стая ошалевших ворон мысли. Как получалось мотать, непонятно — тело-то в принципе не определялось.

— Как так? Нихрена не понимаю! Как не можешь? Ты же в животе у меня урчишь…

— Дерьмо у тебя брюхе урчит, придурок… хи-хи, — ведьма в один момент растеряла серьёзность. — Предлагаю за диетой следить. Ну, там, после шести не есть, от жирного отказаться, на пару? Всё жарить… минералочку пей. А хочешь, — скатилась на доверительный шёпот, — составчик тебе подскажу. Заваришь и по сто грамм перед едой. Стул — как часы, потенция — слон позавидует. Как, надо? Пользуйся, пока я добрая. Хотя не, для потенции травку изыму, а то крышу совсем сорвёт, она у тебя и так худая…

— Да хватит уже! Башка как барабан пухнет, а ты… издеваешься.

— Барабан звенит, а пухнет тесто. И я не дразнюсь, а развлекаюсь, ведь ты мой единственный собеседник… жаль, не частый. Редко ты на зов являешься… почему, интересно? — последнее мёртвая старуха спросила на удивление живо.

Я пожал несуществующими плечами.

— Я часто тебя зову, а на меня будто сильный отворот наложен: ты вроде идёшь, стараешься, а приблизиться не можешь. Лежит на мне заговор, не видишь? Что? Ну да, ну да, куда тебе, неучу…

— Так научи! — выкрикнул я, берясь за готовую расколоться голову. И даже почувствовал на несуществующих ушах несуществующие ладони.

— Да как я тебя научу, болезный? Когда ты первую порчу накладывал, я крикнула тебе «не смей», ты не услышал. Тогда я тебе правильный наговор орать стала, но ты всё перевернул, чистую отсебятину нёс и чуть не помер. Потом…

— Какая порча?! — возмутился, по ходу выкрика уже понимая о чём она. Сердце ёкнуло.

— Не делай вид, что не ведаешь, — фыркнула старуха. — Исхудает девка — разве не порча? Но правильно сделал, внушения не хватило бы… а с последним приворотом любопытно вышло… про воду ты понял, а дальше снова отсебятиной занялся. Ритм, интонации сохранил, но слова все, почитай, другие использовал. Они же у тебя как бы сами собой появлялись, правильно?

— Почти… — пробормотал я, не очень соображая. А старуха, видя моё положение, широко оскалилась и продолжила.

— Думаешь, почему ты к женскому рукоблудию вдруг интерес заимел? Раньше, вспомни, ни о чём подобном не мыслил, о себе лишь мечтал; как самому побыстрей бы на сучку вскочить. А потому так случилось, что силу бабскую потянуло брать, она для нас, для ведьм, подходит; а самому с собой развлекаться бесполезно, в твоём-то теле. Женщина — суть земля родящая, а чтобы семя принять, да взрастить, сила нужна. Вот и вскрывается лоно бабское для принятия жизни будущей с выбросом чистой Инь — будто почва трескается, зерно вглубь ожидая. То же и при обмане происходит, от блуда ручного, без мужицкого орошения. Разве что энергии возникает меньше. Поэтому мы, ведьмы, ненасытные, до вас, кобелей, жадные — море силы из собственного удовольствия черпаем… понятно? Оргии с девками любим устраивать, ясно зачем? Вы, парни, также свой Ян расходуете, только нам, ведьмам, от того толку нет — не собрать и не использовать… хотя тебе помогает.

— Неправильная ты ведьмочка, Петруша… хи-хи. И сущность свою, мужскую, в наговоры вплетал, а так нельзя. Не должны были у тебя заклятья получаться, ан нет… ты, случаем, не из этих, которые светло-синие? Хи-хи… бельё матушкино в детстве не тянуло примерить? Ха-ха-ха… — закатилась в голос, — или до сих пор тянет? Ха-ха-ха…

«Да пошла ты. И не гомик я совсем, как те колдуны… если твоим словам верить», — ругнулся мысленно и терпеливо переждал приступ старухиного веселья, боясь спугнуть зачатки откровенности.

Ждать пришлось долго. Ведьма сыпала намёками, подколками, язвительными замечаниями и сама над ними ржала. Я молчал. Наконец, успокоилась.

— Петенька сладкий мой, послушай совета от глубоко мёртвой, убиенной тобой ведьмы. Сделай себе амулет и носи постоянно, пусть он силу женскую вбирает непрерывно. Когда по капле, а когда и потоком. С тобой в доме две кобылицы живут, почему их не доишь?

— Это же мама и сестра, как можно?! — я не на шутку возмутился.

Голос ведьмы вдруг загремел. Загремел до боли в несуществующих перепонках.

— Можно! Ты больше не человек, запомни! Мораль, этика, грех, стыд, любая нравственность — больше не твоё! Ты выше, ты сильнее, ты — власть! Пей её, если не хочешь зачахнуть, наслаждайся, не сдерживайся! — Далее децибелы снизились и зазвучали спокойнее. — Ты почему остановился, гадёныш? Влюбился? Не твоё это, забудь. Не тупи, иначе потеряешь всё — сила уйдёт. Как пришла со мной, так и уйдём вместе и ты, распробовавший вкус, последуешь за нами. Повесишься. Или утопишься, застрелишься. А может другая ведьма сожрёт — я не единственная, живых ещё много осталось. Мы — твари ревнивые, соперниц лишь вынужденно терпим.

— Сколько вас? — оглушённый в буквальном и переносном смысле, очнулся я только услышав упоминание о ведьмах. Даже о возможной любви весть пропустил.

— Ведать не ведаю. Государства отдельного не держим, дочерей имеет далеко не каждая, и не каждая берёт воспитанницу. Я, например, не хотела на воспитание отвлекаться и две ведуньи, которых лично знала, тоже одиноки были. Но обольщаться не надо: хоть и редеет наше племя, на тебя хватит. Мы уже тысячу лет исходим, а всё не изойдём никак. Тихо сидим, внимания не привлекаем, живём долго. Глаза отводим, дома скрываем, забытьё сеем, бумаги нужные справляем, деньги имеем — найти нас непросто. Зато мы, если надо… да разорви меня кикимора, какая я дура! — старуха в досаде схватилась за голову. Вдруг затараторила скороговоркой. — Тебе надо в мой дом съездить, обыскать весь с чердака до подвала тщательно…

— Зачем?

— Запамятовала, где что, давно не пользовалась. Книги, бумаги, пергамент, зелья, алтарь, амулеты. Греби всё блестящее, старое и необычное, тайник в подполье обязательно вычисти. Восточное окно, первое от входа, первая половица от стены, постучи указательным пальцем три раза и на каждый удар приговаривай: «Кот-Баюн пришёл, мышь в подполье нашёл». Затворится сам… в дом дверь должна была остаться открытой.

Неожиданно скороговорка прервалась. Пошамкав сморщенными губами, ведьма медленно и весомо развернула поручение.

— Забрать — это, конечно, хорошо и полезно. Но главная твоя задача — убедиться, что всё на месте, что сестрички, — слово сочилось презрением, — ещё не почуяли… аккуратней там, без следов. Будто я съехала куда…

— А если…

— А если, будем думать дальше. Как спать ляжешь, сам стремись ко мне и не бойся, пугать боле не буду. Урок окончен, просыпайся.

Глава 7

Выведать у мамы, куда она меня к ведьме возила удалось только под гипнозом. В сознательном состоянии она лишь хлопала глазками и переспрашивала: «А зачем тебе? Да не помню я, и ты забудь!». Полузаброшенный посёлок Нелюбино, левая объездная улица, крайний дом, за которым через пустырь старая водонапорная башня, насквозь ржавая. Автобусом добираться не вариант, а мама машину продала, когда я заболел; пришлось звонить Любе.

Учительница ответила тогда, когда вызов должен был вот-вот прекратиться.

— Алло, Петя? Я на работе, занята, — сказала раздражённо. — Перезвони позже.

— Давай сейчас, ну, пожалуйста… — быстро проговорил я.

— Это у тебя каникулы, а у меня работу никто не отменял, — отбрила неожиданно. — Ладно, сама перезвоню… — и бросила трубку.

Облом так облом! Сердце неприятно заныло: это что же, все мои установки медным тазом накрылись?! А если Борин приворот тоже? Ждал, как на иголках.

— Что ты хотел? — спросила ворчливо, спустя два часа.

— Да ладно тебе, чего злишься? Не чужие, чай, люди, — сказал я примирительно, с намёком. Недовольно посопев в трубку, с очевидной вещью она вынуждена была согласиться.

— Да, Петя, достали все, извини… ты по делу? А то домой собираюсь, убежать быстрей из этого дурдома хочу… всем всё надо, каждый что-то требует, угрожает…

— Эй! Я на светлой стороне силы, Люба, я ни при чём! Ну-ка, быстро сказала, что меня любишь, немедленно! — произнёс приказным тоном и замер.

— Умеешь ты насмешить, Петя, — ответила грустно, обломав мои установки ещё раз. — Мы две недели назад всё выяснили… или я не права?

— Права, Люба, ты всегда права, — горестно вздохнул я. — Пойду поплачу… а если серьёзно, как у тебя дела с Борей?

Люба замялась. Она явно решала, стоит ли со мной откровенничать или нет. Решилась. Тем более, что виновник-то больших и малых изменений в её жизни — я.

— Понимаешь, в чём дело… вроде всё хорошо. С другой стороны, я помню, что это приворот. Он предложил жить вмести, захотел уйти из семьи. Не пообещал, как раньше было, а твёрдо сказал, уверенно так — только кивни, исполнит. Но я запретила. Не хочу рушить жизнь насильно, да и своё счастье на чужом горе не построю… он меня слушает, как истину в последней инстанции, будто я для него богиня. Благодаря тебе. Ты на самом деле колдун или как?

— Я не колдун, а так, кое-что получается. Думал, как нам выкрутиться из той ситуации, а видишь, как вышло… сам не ожидал. Но рад, что у вас всё нормально, искренне рад. И не ревную нисколько.

— Ревновать меня? Ты не с дуба случаем рухнул? Это сначала я себя винила, за то, что мальчика совратила, а потом всё сопоставила. Ты изначально всё спланировал, ты изнасиловал меня, а не наоборот! Своими приворотами дурацкими.

— Стоп, Люба, остановись! Да, это я воздействовал, признаю. Но без твоей воли ничего бы не вышло. Тут как в магните, нужны два полюса. И разве плохо было, а?

Люба иронично усмехнулась.

— Магнит и не намагниченное железо притянуть может. Подбирай сравнения корректней, ученик… не сержусь я на тебя, успокойся, Мессинг несовершеннолетний. Всё нормально было…

— Вот и отлично! Камень с души упал. Спасибо, что простила, Люба. Мне тоже понравилось, даже более чем. Я и представить себе не мог, что учительница может быть такой красивой и сексуальной. Я влюбился в тебя ещё больше, а мечтал аж с пятого класса. Как в раю побывал! И Боря твой впечатление нисколько не испортил. И это, — я не дал вставить слово, — просьба есть, Любочка.

— А вот Любочкой меня звать не надо! Хватит с тебя Любы, нахал малолетний. Люби, бога ради, но помни… — её голос был полон довольства, которое она неудачно старалась скрыть.

— Да, ты меня не любишь, — перебил я, — помню, уважаю. Просьба другая, вопрос жизни и смерти… — и подождал.

— Задавай уже, не тяни интригу.

— Мне за город надо съездить, кровь из носу, чем скорее, тем лучше, сегодня — завтра. Попроси, пожалуйста, Борю свозить меня, туда и обратно, в Нелюбино. Очень надо!

— В Нелюбино? Зачем?

— Секретик… дело там у меня, серьёзно. Повидаться кое-с-кем, взять кое-что. Утром привезти, вечером забрать. Надо, Люб, больше не к кому обратиться.

— Ладно, Джемс Бонд, поговорю с Борей… какой ты деловой, прямо Корлеоне. Хорошо, я тебе перезвоню.

Буквально через полчаса связалась.

— Я тебе Борин номер эсэмэской скину, договорись сам. Предварительно он не против.

— Спасибо!

— Спасибо — много… помнишь мою левую руку, пальцы? — говорила, жутко стесняясь. Я подтвердил, что помню. Подтвердил без намёка на усмешку. — Так вот, что-то действовать перестали так, как положено. Ну, ты понимаешь, о чём речь…

— Без проблем, исправлю! Когда подойти? Могу сейчас…

— Нет! Сейчас не надо. У меня дома тоже не надо… нет, у меня в квартире, конечно, но когда Боря будет присутствовать… в ванне посидит, — заметалась Люба в мысленных попытках не оставаться со мной наедине.

— Когда скажешь, тогда встретимся. До пятницы я совершенно свободен.

Люба пообещала, что позвонит. В итоге, на следующее утро Боря за мной заехал.

От голоса учительницы я, не ожидая того, сильно возбудился. Снял напряжение сам на сам, не стыдясь. Котёнок в животе молчал. Мне чудилось, молчал укоризненно, намекая на двух кобыл со мной в доме. В конце концов, я встряхнулся, отгоняя наваждение, а перед внутренним взором, грея сердце, взошла Елена Прекрасная. И я разрядился, утонув в удовольствии. Возбуждение спало, но желание обладать девушкой не уменьшилось.

Боря вопросов о цели поездки не задавал и не ревновал меня к Любе от слова совсем. Разве что посетовал на то, что якобы контракт сорвался, но чего только ради корефана, меня то есть, не сделаешь. Я посочувствовал, но извиняться за финансовые потери не стал, а сделал вид, что намёк не понял. Боря заткнулся.

— Здесь останови, — сказал я, когда мы подъехали к ведьминому участку. Дом стоял немного в глубине, за металлическим забором из крупной сетки Рабицы.

Боря тормознул и удивился.

— А куда ты здесь?

— В дом зайти надо, меня ждут, — сказал, кивая в сторону кирпичного строения.

— В какой? — удивился водитель. — Тут же пустырь!

— Да вот же, присмотрись внимательней! — произнёс взволнованно, показывая направление рукой. Сердце заколотилось, ускоряясь. Либо я свихнулся, либо…

Боря, прищурившись, глядел в указанном направлении.

— Ха! Вот же, блин, не заметил. Давай братан, приехали. Когда за тобой заскочить?

У меня отлегло от сердца. Ай да ведьма, ай да сукина дочь! Отворот, так отворот, глобальный!

— Понятия не имею! Думаю, вечером позвоню.

— Договорились, братан, без проблем, но… я бы туда ни за какие коврижки не полез и тебе не советую.

— Почему?

— Да как тебе объяснить… спину скребёт что-то, будто советует: отвернись, мол, Боря, нечего тебе там делать. Мистика какая-то. Возможно, просто гон, но я своему чутью доверяю… ты здесь уже был?

— Бывал, Боря, не переживай. Это гоны, всё там нормально… — сам же я высказанной уверенности не испытывал. Ухоженный дом из красного кирпича волновал, давил, гнал от себя. Сглотнув, я вышел из машины.

Слава богу, ведьма жила в небольшом одноэтажном доме, а то провозился бы до ишачьей пасхи, а не с десяти утра до полуночи. Хорошо, что каникулы.

О чём ведьма забыла мне сообщить? Правильно, о самой себе. И я не подумал. Поэтому, когда, преодолевая острое нежелание входить в добротный, ухоженный дом из матово-рыжего кирпича, пройдя веранду, заставленную на удивление живыми, не завядшими, несмотря на глубокую осень, цветами, попал в большую комнату с зашторенными окнами, то чуть не обделался. На антикварном столе красного дерева лежала моя старушка, в том самом положении, которое врезалось в память — ничком. Рухнула, протягивая ко мне скрюченные пальцы, и застыла. Пепельно-седые, редкие, длинные волосы покрывали спину и плечи, одетые в светлый, вышитый орнаментом непонятной этнической принадлежности сарафан. Из его широких длинных рукавов торчали иссохшие корявые руки в пергаментной коже. Поворачивать голову и смотреть на лицо желания почему-то не возникло. Повезло, что ведьма мумифицировалась ещё в момент смерти, а то представляю, какой бы сейчас стоял запашок… а скорее соседи наплевали бы на отворотное заклятье… а может и не учуяли бы — дом стоял на отшибе посёлка.

Рассуждая таким образом, я прибрал первый трофей — позеленевшую от древности медную вазу со скрытым купоросной грязью орнаментом. Из выплывших знаний старой ведьмы понял, что это алтарь, посвящённый какому-то давно забытому божеству, ответственному за творение земли. Земли-матушки, а не планеты. Чаша, больше похожая на глубокое блюдо под фрукты или на салатницу, лежала рядом с головой опрокинутая; дно её было помято, помято очень давно, наверное, столетия назад, если не тысячелетия. Живо представил, как берегут посудину в походах, как случайно роняют, как по кожаной седельной сумке на излёте бьёт тяжёлый кистень… тряхнув головой, сбросил наваждение.

Начал поиски с чердака и чертыхнулся. Пыль и невесть откуда взявшийся птичий помёт — слуховые окна были плотно заперты — покрывали всё, включая поверхности под многочисленной рухлядью. Единственный более-менее ценный свёрток старого холста нашёлся в большом деревянном сундуке под грудой бесполезного женского тряпья модели какого-то лохматого года возрастом века два — три. Завёрнуты были скрученные в трубку листы пергамента, покрытые непонятными надписями и рисунками, почерк и языки которых угадывались разные, все незнакомые.

В скромной спальне с обычной современной двухместной кроватью, из простой деревянной тумбочки выгреб пластиковый файл с документами и заглянул в паспорт. Старушке два дня назад исполнилось сорок три. На фото она выглядела очень симпатичной, эффектной женщиной, улыбающейся с загадкой Джоконды. Елизавета Юрьевна Юрьева, прошу любить и жаловать, уроженка города-героя Ленинграда. С чёрно-белого пожелтевшего снимка, с подпалённым краем, с изломом по центру, на меня глядела гражданка Юрьева, одетая точно, как Аксинья в кино Тихий Дон возрастом ни на день не старше современной копии. Та, деревенская красавица, обнимала за плечо девушку — ровесницу моей Катришки, которая выглядела лукавой и явно строила глазки. Можно было подумать, что ранняя мама с дочерью сходили в баньку, переоделись, причесались и присели на завалинку отдохнуть, а тут городской пижон с фотоаппаратом и комплиментами нарисовался. Изба за спиной селянок выглядела добротной, была сложена, казалось, из вековых брёвен; окна украшали весёлые резные наличники. Хозяева явно не бедствовали. Больше ничего, что напоминало бы о личной жизни владелицы дома, найти не удалось. Искал я тщательно и аккуратно, стараясь не оставлять следов.

Я стал обладателем бумаг с записями на неизвестном языке, шкатулки с золотыми и серебряными ювелирными изделиями, многие с камнями — наверное, дорогие, не специалист. Украшения с каракулями лежали, особо не скрываясь, в трюмо под зеркалом в гардеробной комнате размером со спальню, сплошь завешанной женской одеждой, от белья до шуб и сапог. Моя ведьмочка, оказывается, любила помодничать, а этно-сарафан, похоже, являлся рабочей спецовкой. Или данью традиции.

Кухня была заставлена современной техникой, прям как в кулинарных телещоу. Зверский голод, шесть часов прошло, заморил сырокопчёной колбасой без хлеба, который насквозь пророс плесенью, запил чаем. И решился взяться за тайник, наконец.

Я впервые стал свидетелем настоящего чуда. Мысль об искусной иллюзии, исследовав подполье в поисках намёка на механизм, отбросил. На третий стук, едва отзвучало забавное двустишие, две половицы пошли волнами и растаяли. Да, элементарно испарились, растворились в воздухе и прочие сравнения — выбирай любой. Открылась выложенная старым кирпичом яма размером с коробку из-под микроволновки, в ней старинная книга в кожаной обложке с металлическими застёжками и переплётом, две деревянные шкатулки, как в «Поле чудес» и стопки бумажных рублей купюрами по тысяче и по пять. Деньги были скреплены аптечными резинками, наверное, по сотне штук. Отдельно обнаружился матерчатый свёрток, в котором звенели монеты. Посмотрел — золото и серебро царской чеканки, насколько я понял. Вытащил предметы, поковырял стены и прилегающие балки, и как только рука покинула объём тайника, половые доски возникли из ниоткуда, нагло, будто всегда здесь лежали, не исчезали ни на секунду. Звук при постукивании не отличался от соседних мест, пустота не откликалась. Тяжело вздохнув, пересилил желание открыть находки немедленно, полез в настоящий подвал. Кроме солений — варений ничего интересного не обнаружил. Разве что баночку клубничного десерта прихватизировал, который на кухне с чаем смолол, ожидая наступления темноты… бабулю необходимо было куда-нибудь деть, чтобы вокруг исчезновение старой ведьмы напустить туману.

Ел варенье и размышлял, куда деть бабку. Что удивительно, ни страха, ни дискомфорта рядом с трупом не испытывал… пока не надо было подходить вплотную, прикасаться руками… бр-р-р. На улице, однако, смеркалось…

Если уж надо было труп куда-нибудь прибрать, то я бы с удовольствием сховал его в доме, но там решительно некуда. Тайник мал, в подвале бетонный пол. Придётся тащить мумию на улицу.

В доме обнаружилась второй выход, ведущий на участок с неубранным газоном и ровными грядками с пожелтевшей, пожухлой ботвой. Росли несколько груш, яблонь и вишен, на голых ветвях которых жалко грустили увядшие плоды, редкие, как зубы хоккеиста. Остальные растения, посаженные аккуратным квадратно-гнездовым способом, не угадывались. Явно не морковка или горох, а какие-то травы. В незапертой бане, в предбаннике с большим кожаным диваном, креслом и столом нашлись садовые инструменты. Выглядели они скромно, по-дачному, но были ухожены. Легко угадывалось, что ведьма пользовалась ими сама, в одиночку. И вообще, складывалось впечатление, будто она была крайне нелюдима. Никаких оргий не устраивала и если пользовалась услугами помощников, то крайне редко и совсем уж вынужденно. Не соответствовала картинка рассказу о вседозволенности, распущенности и прочей гнусности — бабка явно темнила.

Я был один в доме настоящей ведьмы, по которому летали, скрываясь в сумраке — свет упрямо не зажигал, — зловещие призраки… хорошо, что фантазия у меня небогатая. Обмирая от страха, покрываясь холодным потом, с мерцающим сердцем, сулящим скорую остановку, с тошнотой, подкатывавшей к горлу, я снимал с трупа — удивительно лёгкого — серьги, кольца, браслет, бусы. На оскал, сверкающий белоснежными, идеально ровными зубами, словно изо льда вырезанными мастером — скульптором, старался не смотреть. Не гармонировали они с жутковатым видом иссохшей мумии, баламутили картину происходящего, превращали быль в сюрреализм, что пугало гораздо сильнее.

В ноябре темнеет рано. Сверкали, перемигиваясь, звёзды, щербато лыбился чем-то довольный старый, глупый, готовящийся на покой месяц, а я во всей поэтичности загородной природы закапываю труп. Шекспир, наверное, когда писал Гамлета, занимался чем-то подобным. Наводит, знаете ли. Морозец во тьме опустился ниже нуля, изо рта пар пышет, словно из глотки дракона. Романтика мрачная стоит, шекспировская. Мысли соответствующие.

Выбрав дальнюю грядку, я лопатой как мог аккуратнее снял верхний слой травы и, скрутив в рулон наподобие стадионного газона, отложил в сторону. Выгреб рыхлую почву, опустил старуху, завалил. Лишнюю землю распределил ровным слоем. Накрыл одеялом ботвы, корешки которой, слава богу, шли поверхностно, сплетаясь в прочную сеть, создавая дёрн, и остался доволен. Если не знать на каком уровне рос последний сортовой квадрат, то догадаться о могиле было проблематично. Ведьма, свёрнутая калачиком, покоилась в сантиметрах пятидесяти под землёй — глубже не рыл. Надеюсь, растения не дадут, весной не размоет.

Боря подъехал минут через двадцать после звонка и ещё через полчаса я был дома, в половине первого. Сумку с богатством запихнул под кровать, не разбирая, поел горячего и уснул, как убитый, забыв докричаться до старухи.

Наутро узнал, что обращаться ко мне теперь надо на «Вы»: я стал богатеньким Буратино. Почти семь лимонов рубликов — это ого-го! Лично мне столько не прошиковать… хотя не пробовал.

Книга, как и ожидалось, оказалась нечитабельной. Открылась она свободно путём отжима защёлок. Зато шкатулки из тайника преподнесли сюрприз — их победить не получилось. Подумав, пришёл к заключению о наговоре наподобие кот-баюновского, потому что замка, как ни старался, найти не смог, а нож и отвёртка в щель не пролезли; но я и не усердствовал, не желая творения из мягкой древесины курочить. Ювелирные изделия перебрал и ссыпал в коробку обратно. По виду большинство были старинными, камни драгоценными, но встречались и современные поделки. В отдельный мешочек сложил украшения, снятые с тела. На первый взгляд дешёвка из кожи, серебра с янтарём, да мелким жемчугом, однако, веяло от них чем-то непонятным, на уровне интуиции, да и то, пожалуй, из-за слов ведьмы об амулетах. Документы на дом с участком, загранпаспорт, банковские карты, гарантии на бытовую технику и прочая хозяйская дребедень меня не заинтересовали. А заинтересовали меня листы с записями, в которых я с трудом стал ощущать что-то знакомое… так увлёкся, что Катришке пришлось тарабанить в закрытую ради разбора трофеев дверь. Сестра в итоге позавтракала и упорхнула из дома, а я так и просидел до прихода мамы, и только тогда полноценно покушал.

При помощи поисковых систем и онлайн переводчиков мне лишь вечером удалось убедиться, что частично буквы в записях были греческими, частично латинскими и частью церковнославянскими; все прописные, почерк ужасный. Схемы в виде линий, стрелок, многоугольников и прочая, и банальные арабские цифры. Более ничего понять не удалось. При попытке машинного перевода получался абсолютно несвязанный бред из одних существительных или глаголов с прилагательными. Например, «мышь вода градус кредит чистый глупый ходить разглядывать» и так далее. То ли шифр, то ли я буквы неправильно разобрал и вводил что попало изначально… плюнул и пошёл за советом к убиенной бабуле.

Глава 8

Уснуть удалось удивительно легко, будто сам себя погрузил в гипнотический транс, будто обратил внушение на самого себя… хотя, почему будто? Едва оказавшись в объятиях скалящей все свои блестящие тридцать два зуба ведьмы, вдруг как молотом по голове: так, оказывается, можно было! Обратить способность вовнутрь, обволочь собственное сознание концентратом желания и готово — симпатичная улыбчивая старушка рядом. Как весёлая мумия из мультика.

— Догадался, милок, — произнесла ехидным голосом.

— О чём? — спросил я, устаканивая поражённые элементарным открытием мысли.

— Да ты понял, — отмахнулась ведьма. — Объяснять было нельзя, тогда инстинкт не сработал бы. Мы, ведьмы, такие, нам думать противопоказано. Бабы — что возьмёшь? Хи-хи.

— А серьёзно, если? — нахмурился я.

В тёмных провалах глаз мёртвой ведьмы довольно долго крутились искры веселья, пока она не соизволила ответить.

— А если, как ты говоришь, полностью серьёзно, то я сама не знала. Ты — первый ведьмак, то есть мужчина с силой ведьмы; по крайней мере, других я не ведала. Я тебе как предлагала: стремись ко мне, докричаться вроде как поможет. А всё оказалось проще. Вот дура. Что я могу тебе подсказать? Ничего. Но за то, что пришёл, благодарю. Скуку хоть развеял.

— Что?! Нафига ты о… — подумав, я прикусил язык. Нет её вины ни в чём, кроме как в собственной смерти. Об остальном пока умолчим. — Брось о скуке трещать, Лизонька Юрьевна! Сама в дом послала, сама и ответ держи. Говори, как листы из гардеробной перевести. Или вообще… расскажи обо всём, что я надыбал. Если что, я переспрошу.

— Расскажу, голубь мой ясный… хи-хи. Но сначала поругаю. Ты почему шубы и сапоги не забрал?! Настька, которая подруга моя единственная прекрасно знает, что если бы я уходила куда — наскучило, допустим, — то шубейки бы не оставила точно… но, ладно, — продолжила примиряюще. — Основу исчезновения ты обеспечил — похоронил тело. Конечно, лучше бы сжёг…

— Хватит, ведьма! — я вспылил, поняв, что она просто-напросто развлекается. — Объясняй, а то уйду и не вернусь никогда. Плевать на находки, сам разберусь как-нибудь. Поверь, я найду способ, путь уже понял…

Видимо, ведьма что-то уловила.

— Не покидай меня, соколик, — произнесла притворно грустно. — А хотя… попробуй, а? Или только грозиться горазд?

«Ах ты сука! — подумал я и мысленно отсчитал, приказывая себе проснуться. — Раз, два, три…».

Когда ведьма стала плавно удаляться, будто погружаясь куда-то вглубь, словно утопленница в омут, ясно расслышал восхищённый шёпот:

— Вернётся Митрофанушка, никуда не денется… но силён…

Проснулся я в крайне возбуждённом состоянии, сна не было ни в одном глазу. Пометавшись, позвонил Любе, услышал от неё «да, одна, а что?..», вызвал такси и был таков. Хорошо, что могу внушить маме и сестре всё, что угодно. В двенадцать я уже набирал домофон Любиного подъезда.

Она долго отнекивалась, но я взял на жалость, сказав, что последние деньги на тачку истратил, займи, мол, и я сразу уеду. Не знаю, поверила или нет — не интересовался впоследствии — но дверь открыла. Сходу восстановив все прежние установки, я оторвался по полной. Причём, непонятно за что наказывая, заставлял женщину повиноваться приказам без желания и испытывал удовольствие от наблюдения за недоумением жертвы, за её злостью и беспомощностью, когда тело выполняло приказы помимо воли.

Негромко ругая меня последними словами, согласно приказу пригасив голос, Люба стояла раком, раздвигая руками ягодицы, не смея шевельнуться. А я работал сзади поршнем, изредка хлопая по вялой попе ладошкой. Видимо почувствовав, что я вот-вот разряжусь, Люба вдруг резко замолчала. Шумно застонала, учащая дыхание, и член плотно сдавило, будто бы заранее старалась выдавить семя досуха. Судорога пробежала по её телу волной, ни на йоту не изменив неудобное положение. Громкий стон-оханье сопроводил поток напряжения. Я кончил вместе с жертвой, едва не захлебнувшись в блаженстве. Так хорошо мне ещё не было. Внутри взревел саблезубый тигр. Взревел так громко, что, показалось, я оглох и оглох надолго. В нирване расплылся по паласу и только, наверное, через минуту услышал Любин шёпот.

— Отпусти меня, пожалуйста… — она так и продолжала стоять, неудобно раскорячившись, сгибаясь практически под прямым углом, держа баланс одними ногами без помощи рук, которые по-прежнему раздвигали ягодицы. Из её больших глубоких глаз ручьём текли слёзы.

— Расслабься и ложись рядом, — приказал я, почувствовав укол совести. Да и настроение стало благодушным. — И помолчи пока.

Повалявшись ещё немного, поинтересовался.

— Как это ты кончила, тебе же не нравилось?.. — прослушав молчание, догадался дать разрешение. — Можешь говорить. Но отвечай только по существу.

— Сама не знаю. Сначала противно было, казалось, ты меня насилуешь, но постепенно завелась, словно я — мазохистка, хотя раньше подобного за собой не замечала. Кончила и корю себя… чувствую себя куклой, которую садист снасильничал, а ей понравилось. Ты… — и заткнулась. Наверное, хотела сказать что-то «не по существу». Приказы исполнялись чётко.

Потом она старательно делала мне минет, сложив руки за спину; после скакала наездницей, по ходу действия читая наизусть стихи, тщательно следя за ритмом.

— Три девицы под окном пряли поздно вечерком, — прикольно, согласитесь. Или из Федота-стрельца. — К нам на утренний рассол прибыл аглицкий посол, — сказ Филатова она знала практически весь.

Мне было весело и веселье оттягивало оргазм, что сделало его ещё слаще: как для меня, так и для неё — Люба признавалась честно, как на духу.

Все-таки рабовладельцем быть здорово. Аж пять раз здорово.

Вольную Люба получила часа в четыре утра, когда мы лежали в постели полностью выжатые, словно простыни, из прожарки вынутые. Я вдобавок скорбел о бесполезно уходящей энергии, которая стекала с меня в никуда, как вода со свечи — легко, не задерживаясь, не прилипая. Не видел, не слышал, не чувствовал, а ощущал каким-то неясным фоном, чисто на уровне интуиции. Наверняка есть способ удержать прорву силы, на меня обрушившуюся, бабка что-то болтала о накопителях…

— Через три часа мне вставать, — вздохнула учительница. — На работу надо, будь она неладна. А встану я уже беременной, чую. Самый срок…

— Спать, — бросил я, привстав и поймав её взгляд. — Когда я скажу «три» ты поработаешь своим волшебным пальчиком, средним. — Силы, подумал я, пока ещё полно, на заговор должно хватить, но кто его знает. Не хочется в унылый серый мир угодить даже на несколько минут, очень там неприятно, знаете ли.

Речитатив возникал чуть ли не сам собой, по ходу действия.

— Вода женская Любина, вода мужнина Петина, да не сблизятся, да не склеятся, не родят вовек древа общего; не заплòдится лоно Любино, не зацепится семя Петино, и да будет так до тех пор-времён пока лунный свет ночью воду пьёт… три! — произнёс, подождал Любиного оргазма, — совершенно, кстати, тусклого, — и сделал пасс рукой, как бы бросая в живот женщины спрятанное в кулаке яблоко. И ничего не почувствовал. И каким-то образом понял, что заклятие наложено. Характеристика заклятия соответствует порче, но об этом думать было совестно.

Разбудил, стерев факт сна из памяти, и Люба продолжила высказываться, как ни в чём не бывало.

— А ты сволочь, оказывается. Маленькая мелкая сволочь, которая власть заполучила. Не ожидала от тебя, если честно. Играл мной, как ребёнок, до игрушки добравшийся, хорошо хоть не сломал… а мог бы? — сказала, с трудом поднимаясь на локоть, повернув ко мне голову. Вывалившуюся из-под простыни грудь не стеснялась совершенно. Взор её был усталым и затуманенным; глаза были сухи.

— Мог бы, — подтвердил я, — но я садист наполовину. Колдуном стал и характер испоганился, — сказал и понял, что выдал правду. — Но не бойся. Здоровье, уверен, не испорчу, а наоборот, вылечу, если надо. О беременности, кстати, забудь — от меня не залетишь, я заранее позаботился.

— Вот как? Спасибо, что хоть сейчас предупредил, — сказала с непередаваемым сарказмом, — а то ещё бы помучить мог, раз тебе нравится.

Я — ноль внимания. Тогда Люба, что-то проворчав про себя, спросила с интересом.

— А как стал-то?

— Случайно и слишком поспешно. Не интересуйся больше этим, ну, пожалуйста. И случившееся воспринимай как забавное приключение, ну, пожалуйста. И давай спать, ну, пожалуйста…

— Ага, — согласилась, зевая. — Спасибо, что волшебные пальчики восстановил — мне они очень нравятся. Жаль, обновлять надо, вот бы… — не договорив, тихо всхрапнула и ровно засопела.

Я тоже погрузился в сон, к старухе заглянуть поленившись.

Люба растолкала меня перед уходом. Она была полностью одета и ухожена, выглядела на удивление свежо, будто спала часов восемь минимум.

— Хочешь, оставайся, но предупреждаю, что Боря зайти может — у него ключ есть. Ну?

— Нет, встаю… — пробормотал я, просыпаясь. Оделся, не умываясь, и поплёлся на выход. В отличие от хозяйки квартиры, я и выглядел, и чувствовал себя прожёванным и выплюнутым.

Перед уходом наказал ей на будущее, чтобы всегда на мои звонки отвечала, не сбрасывала, и в квартиру пускала, а то попал сюда стыдно долгим способом, колдуна недостойным. Колдуна крутого, древней ведьмой обласканного.

Дом встретил меня привычно: мама не работе, Катришка дрыхла. Едва скинув брюки, я завалился в трусах и футболке ничком на заправленную кровать, вырубаясь уже на ходу, не достигая лицом подушки. Всё-таки повлияло заклятье — от банального недосыпа, пусть и замешанного на перегрузке известных членов, мой молодой организм таких срывов ранее не давал.

Проснулся мгновенно — от яркого чувства тревоги и леденящего нутро холода. Дёрнулся, поднимая голову и соображая куда метнуться, и пытаясь определить, наконец, что, собственно, мне грозит. Разглядел рядом с кроватью Катришку, вид которой меня почему-то совершенно не успокоил, и через несколько секунд ощутил два несильных шлепка по обеим половинам собственной задницы. Раз вместе и два вместе, обеими руками.

— Вставай, лежебока! — весело заявила сестрица и чувство тревоги пропало. Холод, однако, не отпускал. Лишь немного уменьшился. — Я, кажется, впервые раньше тебя проснулась и не удержалась. Какая попка у тебя аппетитная, — просюсюкала сквозь зубы, как маленькому ребёнку, и шлёпнула ещё раз, уже одной рукой. — Хотя можешь ещё понежиться, я в душ, — заявила, потягиваясь, и удалилась.

А со мной принялось твориться чёрт знает что. Руки сами по себе опёрлись на матрас и выпрямились, отжимая меня от кровати; ноги согнулись в коленях и подняли зад, заставив меня стоять в позе пресловутого рака и больше я шевелиться не мог. Вернее, не получалось согнуть и оторвать с места конечности, которые будто прилипли к поверхности. Голова с шеей двигались полностью свободно, таз только в одном направлении — вниз и обратно, имитируя всем известные сексуальные па, точнее, я бы сказал, пародируя их — до конца, до касания покрывала, тело не доходило. Конечно, если бы подо мной лежала баба, то как раз бы хватало. Но и это ещё не всё! Прошло всего несколько десятков секунд, и мой член возбудился до состояния камня, а желание кого-либо оттрахать росло буквально в геометрической прогрессии. Скоро я готов был отыметь подушку, если б сумел до неё дотянуться. Эх, руками бы поелозить! Да хоть чем угодно или кем угодно, лишь бы кончить. Эта мысль перекрыла в голове всё.

— Катришка! — звал я сестрицу под шум включённого душа и подвывал, аки голодный волк на недоступную луну. Мне было плевать, что она — сестра. Да хоть мама родная! Хоть отец, плевать. Голова замутилась полностью.

Сестра вышла из ванной, спустя вечность, за которую я, как мне казалось, успел поседеть.

— Катриша! — завопил я, как только услышал открытие двери. — Зайди ко мне, пожалуйста, срочно! — орал и больше всего на свете боялся, что капризная сестрица зов специально проигнорирует или пройдёт мимо, не услышав, либо ещё что-нибудь случится и я останусь один. Тогда я умру мучительной смертью от вожделения.

— Ты чего орёшь как резанный? Тебя будто на-си-лу-ют, — последнее произнесла медленно, по инерции, удивлённо уставившись на мою нелепую позу и неловкие движения. — Ты прикалываешься, да?

— Катришечка, какие приколы, — сказал я, подвывая, чуть ли не плача. — Руки — ноги к кровати прилипли, и я не шучу! У-у-у… после твоих шлепков! У-у-у, пожалуйста, спаси меня, сестричка-а-а, — попросил униженно — лишь бы согласилась, остальное по барабану.

Сестрица вдруг охнула и, схватившись за сердце, сползла по стене на пол. Полотенце, намотанное на волосы, спало. Второе, зацепленное за грудь, скатилось с оной, открыв правую — красивую, налитую молодостью, упругую сисю всеобщему обозрению. Тёмно-шоколадный сосок в форме заострённой горошины, поникший, окружённый такого же цвета ореолом размером с пятирублёвку, сверкал, мне показалось, маняще-игривыми искрами. Запястья обеих рук украшали кожаные фенечки, напоминающие обыкновенные шнурки, завязанные на простой узел.

— Катришечка, миленькая, любимая моя сестричка, помоги мне, пожалуй-ста-а. Помоги снять напряжение, у меня член скоро лопнет, у-у-у… подрочи, пожалуйста… у-у-у, не могу больше… — я откровенно ныл и плакался и плевать мне было на все инцесты вместе взятые.

— Так это был не сон, — простонала, наконец, сестрица и вяло поправила полотенце, на полном автомате запахнув его поверх груди снова. — Чё-о-рт, что же делать… — выражение лица менялось, выдавая внутреннюю борьбу, в глазах застыли страх, недоумение и, главное, стыд, который она пыталась преодолеть.

— У-у-у! Решайся быстрее, Катришечка! Я сейчас помру-у! Не могу больше-э-э… — визжал я искренне, пытке предела не было. Скажи сестра пообещай то-то и то-то, я пообещал бы и, уверен, постарался бы исполнить. Хоть луну с неба достать — мне было без разницы, — а после прыгал бы до скончания века, лишь бы сейчас кончить… в жопу бы дал, стыдно признаться.

Катришка, спустя два долгих века, встала и, шаркая ступнями, нехотя, подгребла ко мне. Я завопил от вожделения, слава всем демонам вместе взятым, пока мысленно.

— Ты подсказывай мне что да как… — сказала, густо наливаясь румянцем. Пальцы её, — такие нежные и ласковые, я это точно знал заранее, — от волнения не находили себе места. Они сцеплялись друг с другом, скакали по кистям, чесали ладони и всё никак не решались ко мне прикоснуться.

— Сними трусы, пожалуйста, — заговорил я охотно. Очень охотно, язык практически не контролируя. Спроси она меня о тайнах мадридского двора, о моих самых страшных секретах, я отвечал бы, забегая вперёд вопроса; на лету бы ловил и отвечал с удовольствием, совершенно искренне.

— Да, вот так, стягивай… о-о-х, как хорошо! — признался, когда рука случайно коснулась члена. — Обхвати, обхвати его, пожалуйста… а-а-х, так! Да, да! В кулачок его… дави посильнее и дрочи…

— Это вперёд — назад кулаком двигать? — уточнила Катришка, и в её голосе мне послышалось лёгкое придыхание — явный признак сексуального возбуждения. Заметил и безразличен остался — главное самому кончить! А язык работал уже полностью самостоятельно, мне не подчиняясь.

— Да, правильно! Оголила головку, закрыла, снова открыла… ага. Так… ох, как хорошо, Катришечка. О-о-х, думал, сразу взорвусь, а втянулся… о-о-х. как хорошо-то… — раньше непременно добавил бы «Господи», а сейчас мой болтливый язык словно забыл это слово, вместе с выражениями «слава Богу» и иже с ним. — Поплюй на ладошки, пожалуйста, погуще, и двумя руками, чтобы скользило…

Катришка, как ни странно, исполнила мою просьбу без возражений и без стеснения, а, наоборот, с заметным желанием. И у меня от удовольствия дух захватило. Громкие, смачные охи и ахи описывать не буду. Скажу лишь, что комментировал каждое движение, восторгался, говорил «да, да и да» с частотой раз в секунду. Почему Катришка меня не заткнула, — а могла легко, стоило сказать лишь слово, — ума не приложу. Подозреваю, что ей моя лесть и постоянные восторги не только нравились, но и действовали возбуждающе, мощным афродизиаком стали.

— Да, да… подходит, Катришечка, подходит! — завопил я, задыхаясь от восторга. — Темп держи этот, пожалуйста, не останавливайся, умоляю тебя, сестричка любимая… сейчас, сейчас, сейчас… вот, уже… — из моего горла раздался рык и хрип, в котором с трудом угадывалось длинное победное «да-а-а-а!», и я выстрелил.

Толчок за толчком вытекала сперма, вызывая немыслимый восторг, от привычного оргазма отличающийся как земля от неба. Не лучше и не хуже, не сильнее и не слабее, а просто по-другому: удовольствие, блаженство, удовлетворение были иными, словами не описываемыми. Наверное, также отличаются действия героина и кокаина, когда ощущения сильно разнятся, но объединяются общим понятием кайф. Я рухнул на кровать измочаленной тряпкой, но нашёл силы перевернуться на спину, пряча ягодицы, внезапно ставшие моим самым уязвимым местом.

Увидев Катришку, я ошалел: она стояла совершенно нагая, широко растопырив бёдра, и, с силой зажмурившись, обеими руками яростно шуровала у себя между ног. На лобке её красовалась чёрная вертикальная стрелка из тщательно сбережённых волосиков, указующая туда, куда надо указывать, неопытный взор, так сказать, направляя.

Я подождал, пока она кончит — что случилось быстро, едва ли не за десятки секунд, относительно тихо и почти без напряжения, — потерпел, не звал, пока она минуту отдыхала, успокаивая дыхание, и обратился, наконец, к ней.

— Катришка… — поймал её взгляд, полный счастливого, масляного блаженства, и отправил в сон. — Спи, не отвлекаясь ни на что, спи глубоко. Разбудить тебя невозможно — хоть резать начнут наживо, будешь спать, как убитая. Лишь только я могу вывести тебя из транса. Спать, спать…

Немного передохнув, почувствовав, что силы вернулись в полном объёме, я поднялся на ноги. Не торопясь, оделся. Откинул покрывало, отмечая, что придётся его замывать или застирывать, и с пола на кровать поднял спящую сестру. Прикрыл голое тело, оставляя мокрое пятно в стороне от Катришки, и крепко задумался.

На столе валялась открытая шкатулка, мне не поддавшаяся, запястья сестрицы обхватывали тоненькие тесёмочки из сыромятной кожи один зеленоватого, другой розоватого оттенка — её содержимое, наверняка. Коробочку я мог оставить здесь сам, не помню, но как Катришка добралась до содержимого? Ума не приложу. Может, банально на женскую руку заклятье заточено? А как узнала действие? Что-то болтала о сне…

Вертел и так, и эдак, но ожидаемо вернулся к давно отложенной мысли, что кроме вредной ведьмы, никто мне поможет, придётся идти на поклон. Смирить гордыню, сжать волю в кулак и ленью не прикрываться. Ну, здравствуй, Лизавета Юрьевна или как тебя там…

— Это тебе карма за то, что над учительницей издевался, — произнесла ведьма серьёзно, но не выдержала, хохотнула и продолжила с искренним сочувствием. — Отшлёпали тебя, милок?

Чем удивила безмерно. Её реакцию просчитать невозможно. Думал смеяться, издеваться долго будет, и лишь потом, возможно, поучит, а она вот как. Сочувствует, блин, и понимаю, что вполне искренне.

— Не переживай, липкие волосы Афродиты кого угодно на колени поставят, наплюй. Я сама под это заклятие попадала. Выболтала всё, о чём она пытала, а сука старая всё равно помирать меня оставила… от волос Афродиты очень даже погибнуть можно, как ты понял, мучительно…

— Как спастись сумела? — поторопил я, не выдержав долгой задумчивости. Ведьма, похоже, от воспоминаний впала в прострацию.

— Спасение одно. Ты знаешь какое, прочувствовал. Я в лесу стояла, за ель держась, двое суток почти. Ослабла, на руках висела, считай, но мать-земля помогла мне. Волка сначала отогнала, козу подсунув, а после пастушка приманила, которого козу искать послали. Он на меня молодую-красивую позарился. Я умолила его, уболтала… язык под Афродитой изощрённым становится, правда?

Я согласно кивнул.

— Правда. Всё, что угодно пообещаешь, совести совсем нет.

— Вот и я пообещала… исполнила потом. Но для Афродиты последнее не важно, заклятье не для того создавалось. Предание гласит, что обратилась как-то к богине жена молодая, некрасивая и пожаловалась заступнице, что муж к ней остыл, что по ночам не замечает, лицо воротит. Сжалилась тогда богиня над несчастной, сорвала два локона, скрутила в нити и велела повязать их на руки. Сказала похлопать мужа по заду дважды обеими руками и никуда он тогда не уйдёт, не отвернётся, и любые тайны откроет, о которых жена попросит. Полюбовницу никак не скроет, а законную свою пуще жизни своей возжелает. Примерно так. Амулеты из шкатулки те самый, едва меня не погубившие. Отомстила я карге старой и браслеты с трупа сняла. Древние они оказались, чуть ли не богиней сотворённые.

— Подожди, — сказал я, поднимая несуществующую руку в останавливающем жесте. — Шкатулку ладно, я сам на столе забыл, когда к Любе собрался. А как Катришка открыть её умудрилась?

— Нет, Митрофан, не сам ты забыл. Это амулеты хозяйку себе возжелали. Древние они, непростые такие, что даже подумать страшно. И ничего с ними сделать нельзя, если жить сохранить желаешь. Не зря я их в тайнике держала, с глаз долой…

— Почему не предупредила?!

— А я тебе всеведущая?! Откуда я знала, как волосы себя поведут? Нет, предполагала, конечно, но как-то всё не до них было… мы не особо ладили, помнишь?

— Ну и что теперь делать? Может, снять их с Катришки и в тот самый тайник твой?

— С ума сошёл? Сильные амулеты в пригляде держать надо… запаниковал, что ли? Ха! Да ты заяц, оказывается, трусишка маленький. Подумаешь, заклятью подвергся! Нос подотри, сопли до пола растянулись уже…

— Да не привык я, — произнёс, насупившись. — Неприятно и страшно…

— Не так уж и неприятны липкие волосы, согласись, — сказала, подмигивая.

— Душевно неприятно…

— Не носись ты так со своей душой и совестью, наплюй. А Катришку свою в покое оставь. Захочет — снимет, пожелает — наденет. Амулеты теперь её. Сама богиня, поди, ей о браслетах поведала, свойства их объяснила. С тобой ошибка вышла, это же ясно, не поверила сестрица сну. Но путь познаний тернист, так что пусть девочка пользуется, если захочет. Ты для успокоения запомни, что действуют они только тогда, когда людей двое, не больше. В толпе по задницам хоть заколотись, бестолку. После можно народ пригласить, к прилипшему уже — это да. Пожалуй, о липких волосах Афродиты говорить достаточно. Следующий вопрос.

— То есть, если в квартире трое, то амулет не сработает?

— Правильно, — старуха ответила на удивление терпеливо. — Двое в комнате не считаются, дом-квартира тоже учитываются. Дальше спрашивай.

— Почему шкатулка открылась?

— О, леший безмозглый, как с тобой тяжело! Дай мать-земля терпения! Ты, Митрофан, чем слушаешь? Амулеты древние, сильные, хозяйку искали, вот и открылись! И шепнули, заставили себя на руки натянуть. Чего тут непонятного? Моё заклятие, которым я шкатулки затворяла, браслеты, похоже, выпили…

— А какое было?

— Простенькое. Такое же, как на тайнике, моё классическое. Указательным пальцем по крышке стучишь и приговариваешь: Стук — постук — перестук, стой — постой — дверь открой. На обеих коробках одинаковое.

— Б-р-р! — я замотал виртуальной башкой. — Стоп! У меня мозги набекрень! Там кот-Баюн, здесь стук-постук, Го… прости, Мать-Сыра Земля, твою же Лизонька маму, как тут разобраться? Слова не важны, что ли? Ничего не понимаю!

Ведьма поднесла к лицу руку и стала внимательно её рассматривать. Пальцы шевелились, выписывая немыслимые кренделя, в реальном мире невозможные. Похоже, наблюдение за движением её успокаивало. Дрожание собственного хвоста кошку возбуждает, а старуху, по всей видимости, наоборот.

— С-л-о-в-а-а, — протянула и повторила снова наподобие заклинания. — С-л-о-в-а-а… важно всё. Положение звёзд, фаза луны, время суток, точный час, материал, ингредиенты — всё важно. Слова в том числе. Вот ты давеча записки мои пытался расшифровывать, так брось, ни к чему это. Всё уже здесь, — ведьма постучала по голове, — значит, в тебе. Мои заклятья, привороты, порчи — всё, что составляла когда-то, там сидит. Пергамент тоже назубок знаю, так же как и книгу, которая и есть самое важное. Это словарь и азбука с грамматикой древнейшего языка, давно умершего. Так и называется: мёртвый язык или язык мёртвых — перевод иероглифической древнеегипетской Книги Мёртвых до пирамидных времён. При переводе пользовались письменностью того периода, первых веков новой эры, Европа. Я учила книгу пятнадцать лет под руководством наставницы, каждую буковку, каждый звук, каждый оборот, принципы построения фраз… пытка была похлеще, чем от липких волос, поверь мне. Наставница мне гортань три раза ломала без обезболивания, песок изо рта не вынимался… пока не стал выходить чистый звук и слова. Слова истинные, от сотворения земли-матери, они основа. Остальное так, вариации.

Ведьма замолчала. Закрыла провалы глаз, раскинула руки и закружилась, явно вальсируя. Заговорила, не прекращая танец.

— Когда я читала наговор, то в голове у меня звучал мёртвый язык, перед взором бежали строчки составленного заклинания, а вслух произносила иное, схожее по ритму. Для крупных чародейств отдавала должное воде, земле или иному женскому началу; для мелких же и того не надо. Стук-постук, кот-Баюн из простеньких, пишутся одинаково и на мёртвом языке звучат схоже; а вот по-русски… как изгалишся, то и случится. Понял? — и ведьма остановилась.

Я промолчал, укладывая сведения по полочкам.

— Впрочем, не важно. Мои знания и так с тобой, просто научись добывать. Доверяй интуиции и всё пойдёт как надо. Но! Ты не женщина, поэтому есть нюансы, объяснению не поддающиеся и мне не ведомые. Например, накопитель. Мои побрякушки тебе не подойдут, можешь их выбросить.

— Это какие? — я заинтересовано встрепенулся.

— Которые с тела снял. Остальное — простая ювелирка. Продавай, дари, поступай как знаешь. Так вот, чтобы накопитель и другие личные талисманы работали, на теле должен быть рисунок, смотри какой.

Ведьма повернулась ко мне спиной и сарафан с вышивкой исчез. От лопаток до поясницы простёрлась чёткая татуировка, отдалённо напоминающая многолучевую звезду.

— Не раздевал меня, поди, постеснялся, хи-хи.

— Да у меня коленки тряслись, какое раздевание! — пробормотал я, внимательно изучая… пришёл я к выводу, что цветок.

— Это цветок папоротника, — пояснила ведьма. — Да не смейся ты, без тебя образованная. Название, разумеется, фигуральное, обозначает оно астрологическую розу судьбы. Каждый лучик указывает на положение планеты в момент моего рождения, так что подобное составить раз плюнуть, дерзай. Запомни значки светил, они для тебя внове. Только выпытай у матери точное время родов и лезь в интернет, он на подобную чушь богатый. Сам разбирайся, будь внимательней. Ищи сайты понадёжней… впрочем, сам знаешь, не маленький… тебе пора, твоя мать ключ в замок вставляет.

Я встрепенулся и вылетел из транса со скоростью ракеты, забыв, что хотел поинтересоваться у старухи, что содержит вторая шкатулка, с каким она сюрпризом.

Глава 9

Мощные амулеты с Катришки срывать, помня совет ведьмы, не стал. Банально внушил никогда меня по попе не шлёпать, даже одной рукой, велел еженедельно напоминать мне про обновление гипноза и ввёл для сестры такие же установки, как для Любы, безусловный приказ и желание «ну, пожалуйста». В отместку, так сказать, за унижение. Появилась яркая мысль отхлестать сестру ремнём по голой заднице до кровавых полос, чтобы визжала как резанная, чтобы о пощаде молила, а мне сладко… с ужасом, со вставшими дыбом волосами, отогнал её. Меняюсь я. Меняюсь не в лучшую сторону. Или зря паникую?

Катришка проснулась, оглядела обстановку и удивлённо спросила у меня, сидящего за компьютерным столом:

— Я что, у тебя уснула? — и сразу, лихорадочно ощупав себя, поняв, что лежит голая, вспомнив всё, что случилось, с круглыми от ужаса глазами полностью зарылась под одеяло и тихо завыла. — А-а-а… что я наделала… — следом раздался плач.

— Пореви, — поддержал я, — легче станет. Может, поймёшь, что не надо как ворона блестяшки с чужого стола подбирать.

В ответ — рёв. Спустя несколько минут, сквозь всхлипы.

— Я не хотела… прости меня, Петенька… я… я… я не хоте-е-л-а-а…

Мама суетилась на кухне, стучала посудой. Зайти в мою комнату у неё желания не возникнет и лишних вопросов не задаст. Я превратился в паука, засевшего в норке, раскинувшего сеть по всей квартире и тайно дёргающего за ниточки. Положение меня устраивало. И тем более было обидно за то, что младшая сестрёнка, которую я в бараний рог могу скрутить, отхлестала меня, как беспомощного котёнка. Но прощаю. Люблю, наверное. И маму тоже. Я в принципе добрый, как тот слон в посудной лавке.

— Успокаивайся, давай. Иди вон, маме помоги. Продрыхла весь день, ведьма недоделанная.

От слова «ведьма» рёв усилился. Потом, подуспокоившись, пожаловалась.

— Да не ведьма я, это всё они, волосы… а откуда они у тебя? — и замерла, разом прекратив плакать.

— От верблюда, — усмехнулся я. — Любопытной Варваре на базаре что сделали?

Из-под покрывала вылезло заплаканное, раскрасневшееся, но симпатичное личико и посмотрело на меня подозрительным и в то же время безмерно виновным взором.

— Нет, ну серьёзно, Петь. Это же настоящее колдовство. Вчера ночью я встала в туалет. Ничего не подозревая прохожу мимо твоей комнаты и на полном автомате дёргаю дверь. Она открывается. Теперь-то я знаю, что это волосы меня поманили, а тогда не задумывалась. — Говорила и потихоньку принимала сидячее положение, кутаясь в покрывало. — Вхожу. Тебя нет. Ты по делам своим каким-то взрослым слинял, а в окно свет уличный. Машина едет, а фары по стенам бегут. Прыгают, скачут и вдруг хлоп, шкатулку выхватывают. И так мне захотелось открыть её, что аж зубы сжались и слюна потекла. Терпеть невозможно. Как в жару перед мороженным, не устоять. Как подошла, как открыла, как на руки натянула, помню смутно, словно во сне это было. О туалете и думать забыла, а направилась прямиком в кровать — лечь захотелось жуть как. А когда глаза закрылись… — Катришка машинально поправляла волосы, глядя не меня смущённо и в то же время с подозрением, выискивая насмешку. Я был сама серьёзность.

— Я верю тебе, Катриша. Я же гипнотизёром-экстрасенсом стал, сны видел, твоему ни чета. Смелее, смеяться точно не буду, — подгонять девчушку с помощью ну, пожалуйста, почему-то не хотелось.

— Да там, понимаешь… я не верю во всякую такую муть, даже в церкви ни разу не была, а там вдруг женщина вся такая в тунике античной является и говорит, что она, мол, богиня любви Афродита. Говорит, её локоны, мол, меня выбрали. Рассказала что да как, предупредила, как бы извиняясь, чтобы осторожней была, что волосы в смоле якобы случайно измазаны были и липкими стали, мучение и наслаждение острое несут. Я точно не помню, Петь, но суть в этом. Для любви браслетики, чтобы любимого… или любимую — они там, в древности, комплексами, походу, не страдали, — неутомимым сделать и сердце его для правды открыть. Где-то так… ну как я могла поверить?! А ты как раз кверху задом дрых… простил? — перешла резко и делано всхлипнула. Девчонка практически успокоилась, а мне её почему-то жалко стало. Причём сейчас, а не до рассказа, когда ревела.

— Ладно, проехали. Иди лучше матери помоги, жрать охота.

Катришка довольно откинулась на подушку и потянулась.

— Целый день проспала, блин! Что ночью делать? И это, Петь… пусть в секрете всё останется, ага?

— Разумеется! Или, думаешь, на каждом углу буду трещать, как целый час раком стоял, как последний пидор, сойти не мог, а сестра мне…

— Стой! Молчи, Петь, ну не напоминай, а то опять разревусь… знаешь, как стыдно… и за себя тоже. Ну, что я сама, при тебе… ну, ты понял.

— Да проехали давно уже, марш к матери! — скомандовал я, не педалируя. Сидящая в мозгах установка будто бы мысли мои читала, когда включаться, а когда не стоит — это я ещё по Любе заметил. Сейчас не включилась, поэтому Катришка, ворча, завернулась в покрывало с чётко выделяющимся пятном от нашей утренней гимнастики и не спеша пошла к выходу из комнаты. В дверях обернулась.

— Что-то богиня о сонливости ничего не говорила… и вообще, откуда у тебя волосы? От них древностью несёт, как от дерьма свежего, да и стоят они…

— Слушай, Катришечка, не интересуйся этим делом, и вообще моими делами не интересуйся, ну, пожалуйста…

— Да на здоровье, — сказала, пожав плечами, и удалилась с достоинством.

По пути на кухню, где мама, наверное, уже придумывала себе занятия, чтобы иметь повод не выходить оттуда и не звать нас на ужин — сначала я должен подать знак, что можно, — Катришка занесла мне покрывало.

— Я потом сама в стиралку брошу, маме не давай. Где шкатулка? — спросила решительно.

Я молча вытащил её из выдвижного ящика стола. Сестра с демонстративной твёрдостью сорвала браслетики с рук — кстати, не развязывая узелков, а тесёмки обхватывали запястья плотно и не растягивались резиной, — откинула крышку и положила амулеты внутрь. Захлопнула и передала мне.

— Пусть у тебя побудут.

— Хорошо. Они тут, в выдвигашке лежать будут.

Катришка ушла, не отвечая, а я сразу крикнул, подавая знак.

— Мам, скоро там? Я быка съем.

Добрая бабушка, когда я снова к ней явился, соизволила открыть мне страшную тайну содержимого второй шкатулки.

— А что сам не посмотрел? Ключ знаешь. Забоялся, значит. Молодец, на правильной дороге стоишь, Митрофанушка. Только в этом случае поджилками мог бы трясти — мой амулет там, собственноручно сотворённый. Свекровина любовь называется.

— В смысле?

— В прямом, мой нежный недоросль, в самом что ни на есть. Знаешь ли ты деревенскую жизнь, мой юный губитель? По глазам вижу, в замешательстве находишься. — Где только глаза разглядела, которых, чую, нет вовсе. — Так вот, Митрофанушка, был в старых временах обычай девку в мужнин дом отдавать, то есть замуж. Тем бабам везло, кто за старших братьев выходил, и горе той, кто за младшего. Младшего не отселяли обычно, а оставляли при себе для подспорья родителям. И добро бы они стариками были, честь и хвала тогда сыну и жене его, но нет! Чаще бывало, что свёкор со свекровью здоровьем своим могли детишек за пояс заткнуть — женились и рожали тогда рано. И вот представь, Митрофан, молодица входит в семью. Свекровь — старшая, хозяйство держит, дочерями незамужними и снохой младшей распоряжается… понял?

— Типа золушки и мачехи, что ли?

— Типа, — согласилась старуха. — Ладно бы работой заваливала, ещё полбеды, но, случается, вцепится стерва, мужем битая, как клещ-кровопивец, не отдерёшь. Мало того, что словами затравит, так и сыну начнёт наветы на жену в уши лить, а тот за вожжи хвататься. Жизнь снохи превращается в ад. Это и есть свекровина любовь, понял?

— Типа… наоборот?

— Ну да, догадливый глупышка. Бежит тогда юная жёнушка к ведьме — отшельнице и умоляет извести свекровь подлую. Лесная знахарка велит свекровин волос принести, а лучше кровь брошенную и порчу через них насылает. Берёт с девки плату и отправляет восвояси. Подействует — не подействует, не её забота. Чаще, конечно, зазря бабы юные последнее отдавали — давно наше племя ведьмовское измельчало, много самозванок уже тогда жило… мы этому, скажу прямо, способствовали. Пускай пустышек жгут, а не истинных посвящённых — людям спокойней и нам безмятежней. Так вот, отвлеклась… о чём я…

— О грязи подделок и сиянии алмазов, — попытался пошутить я.

— Правильно, мой юный Петрушка. Порча что, один раз плату взял и всё. А вот несколько лет силу тянуть — это искусство. Сноха дарит любимой свекрови ожерелье. Дешёвое, но от сердца, собственноручно сделанное якобы. Себе на руку повязывает шерстяной шнурок, будто бы от ломоты в суставе. Готово. Свекровь полностью в её власти, сделает всё, что молодуха пожелает; а сноха же, помимо разрешения своих со свекровью разборок, желать будет удовлетворения собственной похоти, причём, не только мужа хотеть станет, но и рабыню свою новоявленную. И сила к ведьме потечёт от них обеих. Два — три года энергией колдунья обеспечена пока шнурок не сотрётся; либо свекровь не зачахнет — ожерелье прожорливая штука.

— Лесбиянками станут?

— Современным языком я назвала бы их бисексуалками. По крайней мере, сноха точно станет, а у свекрови желания спрашивать не будут. Всё, достаточно. Бросай эти комплексы, Митрофан, коль ведьмой стал! И хватит языком попусту молоть, приступай уже к практике. Получил задание цветок наколоть, действуй. Ко мне больше не обращайся, пока не исполнишь, до встречи, — произнесла старуха и исчезла. Просто, без спецэффектов.

Сколько я ни орал, так и остался сидеть в пустом сне. Пришлось просыпаться. Сел за ноутбук, ввёл дату рождения и полез в астрологический мрак, которому не доверял ни на йоту. Скоро голова распухла, плюнул и лёг спать. Утро вечера мудренее.

Шли третьи сутки поиска угла возвышения Сатурна на шесть тридцать утра, который в день моего рождения отдыхал в доме Девы — с астрологических карт я день назад перешёл на нормальные астрономические таблицы, которые, увы, не все были широко доступны, — когда мне позвонил Костян.

— Привет, братан! Всё дома тухнешь?

— Привет, Костян. Да есть занятие, ищу тут кое-что в сети… а что такое?

— Гы-ы… бросай ботаничить, Петрух, оторвись от телефона, палец сотрёшь. Каникулы, братан, заканчиваются, в понедельник ударная учёба начнётся, а ты ни в одном глазу! Оторваться надо, последняя суббота сегодня! Ну…

Я откинулся на спинку кресла. А почему бы и нет? Цифры, линии, углы, ломаные кривые, которые я при помощи транспортира и угольника аккуратно переносил на бумагу, скоро все мозги процарапают, надо отдохнуть-отвлечься. Рьяно я взялся что-то. Да и тухну действительно, правильно Костян выразился.

— Что предлагаешь?

— Как что? Нирвану, конечно! Сегодня секьюрити прикормленные дежурят, всё в ажуре будет. Ну…

— А кто ещё идёт?

— А нафиг нам ещё кто, братан! Тёлочек снимем, оторвёмся по полной! Там такие цыпочки тусуются, увидишь — в натуре помрёшь.

— А Дрюня, Рыжий, где?

— Да ну их в баню! Родоки припахали мальчиков. Кстати, у тебя как с баблом?

Теперь понятно, почему Костян обо мне вспомнил.

— На двоих ужраться хватит.

Судя по озадаченному сопению, Костян офонарел.

— Ты серьёзно?

— О бабле не переживай. Я недавно поднял малость, поляну накрою. Во сколько и где стыкуемся? — заторопился уйти от расспросов.

Мы договорились.

Очередь тянулась метров на сто. Костян нагло повёл меня мимо. У него действительно оказался знакомый охранник, который пропустил нас через чёрный ход, через какой-то склад. Но, заметив на лице одноклассника явное облегчение, после того как мы очутились в зале, я заподозрил, что не всё с посещением Нирваны у Костяна складывалось гладко; даже больше скажу, судя по поведению новоявленного друга, клуб он посетил во второй — третий раз. Он восторгался как ребёнок, впервые посетивший московский Детский Мир, глазел на яркое действо с радостью дорвавшегося до праздника именинника. Меня, кстати, обстановка тоже впечатлила.

Ритмичная музыка колотила по ушам, заставляя вибрировать тело. Повсюду летали разноцветные зайчики, меняясь и переливаясь в такт ритму. На танцполе в центре зала топтались редкие любительницы позажигать на трезвую голову, основная публика пока ещё разогревалась горячительным. В одном углу на возвышении чародействовал диджей, у противоположной стены полукругом, напоминая раскрытую подкову, расположились столики с диванчиками, забитые разодетыми девицами вперемежку с молодыми людьми; дымились кальяны, сверкали рюмки с бокалами. Третья стена плавно переходила в рекреацию с туалетами и гардеробом, куда мы сдали одежду; вдоль четвёртой вытянулся длинный бар, похожий на узкий рукав пиджака-переростка производства Шемякина. Мы с Костяном подсели к стойке.

Выпили по рюмке дорогущего коньяка и потягивали пиво, разглядывая и обсуждая посетительниц. В голове легонько шумело — опьянение подкрадывалось незаметно.

— О, смотри, Петрух, тёлочка в центре, вон та в брюках и розовой блузке, как задом вертит, в натуре! Ей бы шест…

— Между булок вставить, — продолжил я.

— Гы-ы, точняк… на кол бы её насадить.

— Но кардан великоват. Штаны того и гляди лопнут, с мылом натягивала, дура.

— Как в том клипе про лабутены, гы. В натуре дура…

Мы пили пиво, закусывая креветками, балаболили. Обсуждали, к которой бабе подкатить стоит, а с которой лучше не связываться, и сидели, никуда не дёргаясь, целый час. Я — набирал градус, рассчитывая расслабиться и, наконец, тряхнуть костями, не стесняясь, а Костян, похоже, всерьёз выбирал себе половинку на ночь. Интересно, куда он её поведёт, если выгорит.

— А ты как бабло поднял? — в который раз как бы между делом поинтересовался Костян. Не мог успокоиться парень, когда увидел пачку тысячных, которую я засветил, когда расплачивался за коньяк.

Авансом нам почему-то не налили. И так бармен с сомнением смотрел на наши юные лица, бритву знавшие только по праздникам. Я, по крайней мере, брился три раза в жизни. Больше для того, чтобы простимулироваться рост волос, чем по необходимости.

— Да не важно, Костян! Расслабься, у тебя всё равно не получится…

— А ты кто у нас, особенный? Умный как Стив Джобс, сильный как этот, в натуре, Сталлоне? Ты понимаешь, что только что меня с дерьмом смешал? — Костян постепенно заводился. — За это ответить можно…

— Эй, Костян, угомонись! Ничего такого я не хотел, в натуре! Не так выразился, братан, извини… я, понимаешь, умею кое-что… необычное…

— Что? — всё ещё бычась, спросил Костян.

— Да как тебе объяснить…

— Как есть, — грубо уточнил вспыльчивый одноклассник.

— Хорошо. Я — экстрасенс. — Я находился в той стадии опьянения, когда ощущается приятная расслабленность, когда ни спорить, ни скандалить не хочется, и все люди воспринимаются милашками. — Бабу денежную на похудание закодировал, она заплатила. Всё просто, Костян.

— А? — переспросил он. Глаза его от удивления медленно расширялись. — Шутишь, — заключил, закончив обдумывание. — Издеваешься по ходу, братан, так и ответить…

— Хочешь верь, хочешь не верь, — перебил я жёстко, пожимая плечами, и отвернулся, делая большой глоток пива. И едва не поперхнулся.

На танцполе зажигала Лена. В коротком обтягивающем платье с блёстками, подол которой едва-едва прикрывал аккуратную упругую попку, в туфлях на шпильках, в нарочито небрежной причёске она танцевала на пару с незнакомой мне девушкой в лохмато-драных джинсах. Во рту пересохло, сердце стало сбоить, и я вдруг чётко понял, что думаю о ней всегда…

— Ты серьёзно, Петрух? — уточнил опомнившийся Костян. Спросил, поворачиваясь ко мне, трогая за рукав пуловера. — Ух ты, Ленка, — сказал безэмоционально, просто констатируя факт.

— Абсолютно серьёзно, — подтвердил хриплым голосом и прокашлялся. «Если я сегодня не подойду к ней, то не подойду никогда», — решил я для себя. И заказал нам с Костяном текилу.

— Это другое дело, братан! — обрадовался одноклассник и принялся рассуждать. — Если ты за базар отвечаешь, то я могу тебе толстых тёток пачками поставлять. Процент небольшой возьму. Ты как на это смотришь, братан?

— Ага, — ответил я, не думая, выпивая рюмку.

— Ты текилу никогда не пил, Петрух? — хохотнул Костян. — Смотри, сначала соль… потом раз, — лизнул и выпил свою долю. И чуть не вырвал. — Не в то горло пошла, блин… пошли, покурим.

Я не курил, но пошёл с Костяном проветриться. Оказывается, при клубе имелась специальная открытая веранда.

— Смотри, братан, — обсасывал предложение Костян, — я договариваюсь с тётками, даю твой номер, а дальше ты сам. Пойдёт, Петрух? А может, визитки распечатаем? Я слышал, недорого. А что, классно! Солидно выйдет, типа, фирма… что молчишь?

— Несерьёзно это, Костян… я ту бабу полгода обхаживал. Зато сто косарей за раз… — говорил я, не задумываясь, чувствуя, как от текилы потихоньку трезвею. Только что ощущал себя пьяным, а в голове вдруг проясняется. Душу наполняет уверенность, и жажда деятельности… хочется выпить и кажется, что выпить можешь бочку.

— Сколько?! — Костян чуть не задохнулся. — В-в натуре?.. — заикнулся от волнения.

— Покурил? Пойдём, выпьем.

— Угу, идём… сто косых… тогда это, братан, я тебе за двести клиентку найду… пятьдесят на пятьдесят, устроит? — рассуждал Костян по пути к стойке.

Я попросил двойную текилу. Бармен с сомнением оглядел нас, но, ухмыляясь, налил. Чокнувшись, выпили. Я, не выдержав, заел апельсином, Костян снисходительно похлопал меня по плечу.

— Привыкнешь. Так как смотришь на двести косых пополам?

— Ищи, — согласился я.

— Я тебя за язык не тянул, — предупредил хулиганистый одноклассник. — Сто тебе, сто мне, без обид… смотри, братан, не соскакивай. А сколько вообще кодировка стоит? — по-пьяному серьёзно начал рассуждать, по существу, похоже, об отдыхе в клубе забыв совершенно. — Десятка — двадцатка от силы, правильно?

— Не-а, дешевле, Костян… — сказал, не думая, в ценах на услугу разбираясь хуже, чем попугай в валенках от Сваровски.

— Да ну нафиг! Что ты за такие деньжищи делаешь?.. — и легко отвлёкся, увидев, как на танцпол вернулась наша одноклассница. — О, Ленка появилась. Носик пудрить ходили, хи-хи, кокосиком. Пошли, поприветствуем тёлочек, братан. О как изгаляются, в натуре…

Девчонки двигались слаженно. Дёргались энергично и в то же время пластично, из толпы выделяясь. Соседи по танцами стали обращать на них внимание. У меня же сердце в пятки ушло. Надо с девушкой просто пообщаться, а страшно, как перед пропастью.

— А ничего так с ней козочка. Заметил, Петруха? Маринка с Гуслярской, студенточка — мажорочка. Пошли, пошли, не тупи.

Сквозь толпу разукрашенных, разгорячённых женских тел я пробирался с упрямой настойчивостью, словно как на казнь спешил. Пьяная смелость победила влюблённую нерешительность, на обе лопатки положила.

— Привет, девчонки! — проорал Костян, когда мы оказались рядом с танцующими знакомыми.

— Приве-е-т, — с удивлением протянула Лена и нахмурилась, танцевать, впрочем, не переставая. — Классное собрание, что ли? Кто созывал, почему я не в курсе?

— Привет, Лен! — поздоровался я, начиная топтаться под музыку, которая громкостью и ритмом двигаться буквально заставляла.

— И тебе здорова, Петя. Ты сильно не пристраивайся, ваша компания здесь лишняя. Кто вас, малолеток, вообще пустил?

— Ты как всегда белая и пушистая, — прокомментировал Костян, — сама доброта. У тебя что здесь, куплено, в натуре? Лучше с подругой познакомь, — последнее проорал Лене прямо в ухо.

Лена фыркнула, но всё-таки представила. Так ей показалось легче от нас избавиться.

— Марина, знакомься, это мои одноклассники: Пётр и Константин, ботаник и гоблин. Кого-кого, но их я тут встретить никак не ожидала! Тем более вместе.

— Привет, мальчики! — кивнула нам подружка. — Вы не обижайтесь, но место занято. Сейчас наши молодые люди подойдут…

От этих слов у меня горло будто железной перчаткой сдавило.

— Какие молодые люди, брось, Мариночка. Сегодня я твой молодой человек, — развязано заявил Костян, приблизившись к девушке.

— Молодой — это точно! Брысь отсюда, малолетка.

— Мадам, я не могу вас оставить одну… — Костян приступил к ухаживанию, неожиданно для меня заговорив куртуазно.

— А меня Костян провёл, — пояснил я Лене непонятно зачем. — У него охранник знакомый… — я решительно не знал о чём говорить.

— Расслабься, мне по барабану, — отмахнулась одноклассница. — Но мы серьёзно не одни и, если наши парни вас увидят, будут неприятности. У вас, не у нас. Побьют. — Уточнила, усмехаясь.

— Побьют, так побьют, — пожал я плечами. — Мне всё равно. Главное, ты гонишь меня не потому, что я тебе противен, а из опасения за мою жизнь. Так ведь?

Лена весело рассмеялась. Её смех пролился на мою душу бальзамом.

— Ух, как ты вывернул! — проорала, отсмеявшись. — Мне жалко тебя исключительно как одноклассника, на большее не рассчитывай. Короче, я тебя предупредила, — сказала и отдалась танцу с новой силой.

Как она двигалась! Ничего красивее я в жизни не видел. Мелодия вдруг поменялась: вместо энергичной музыки заиграл плавный рэпчик, который можно было принять за медляк, и я решительно пригласил Лену. Она, к моему счастью, не отказалась. Правда, хохотнула, перед тем как положить мне руки на плечи.

— Смотри, Дикий, я предупредила, — повторила, веселясь. И плевать ей было, что парой танцуем мы одни, а остальные, не особо обращая на нас внимание, продолжали обычную тусу. Королева развлекалась.

Я прижимался к девушке и млел от счастья. Язык будто парализовало, и я молчал совсем как придурок. Лена скоро растеряла веселье и стала меня отталкивать — я ей надоел.

— Хватит, Петя, отпускай, люди смотрят. Говорю же, пусти…

Не знаю, чем бы закончилась наша возня, если бы не послышался голос.

— Эй, малой, пусти девушку, раз просит… — высокий парень, выше меня, ста семидесяти шести сантиметрового, дециметра на полтора, в шуме музыки подошёл незаметно.

Был он каким-то угловатым, словно был вытесан из мрамора, мощным, но между тем двигался мягко, скорей всего обманчиво. Открытое, располагающее к себе лицо с модной бородкой, тёмный стильный костюм, сорочка без галстука.

Я нехотя отошёл от Лены, которая сразу подхватила парня под руку. Он обнял девушку за талию и поинтересовался:

— Не приставал?

— Это одноклассник мой, не выдумывай, Слава.

Слава в ответ наклонился и чмокнул Лену в щёчку, которая к моей радости еле заметно поморщилась, но так, чтобы никто не заметил. Однако я, влекомый к девушке сильным чувством, сумел разглядеть недовольство даже в неясном свете цветомузыкальных отблесков. Как видел мельчайшие морщинки, разбросанные вокруг её обворожительных глаз.

— Топай отсюда, одноклассник, — по-доброму попросил Слава. И поверьте, мягкий тон из его уст прозвучал убедительно. — О, времена! От малолеток уже и в клубе не скроешься, — продолжил шутливо, обращаясь исключительно к Лене. — Куда только родители смотрят. Так ведь, Леночка?

— Надо же, какие мы взрослые… — ответила Лена и дальнейшее я, отступив ещё на шаг назад, не слышал.

Костян неожиданно возник рядом.

— От мы попали, так попали! — выпалил он, делая круглые глаза. — Ты знаешь, на кого мы нарвались с этой долбаной Ленкой? На Славика! Понял, на Славика-Будду! Чё-о-рт… — протянул, подвывая с досады.

— Да кто он такой? — я наконец-то очнулся. Лена, похоже, партнёра не очень жаловала, и это внушало надежду. Гудящие от досады нервы остужало.

— Хозяин всего этого шабаша, братан, — объяснил, неопределённо покрутив рукой. — Хозяин Нирваны! Не тупи, Петрух… пошли, выпьем, пока нас отсюда как щенков не выпнули. Нет, ну надо же! Эх, блин…

— А ты чего, Костян, от Маринки сорвался? — спросил я, заглотив рюмку жгущей текилы, которая зашла в меня как вода. — Тот Славик один же был, ко мне подошёл.

— Да я издалека его заметил — ломился сквозь толпу, точно лось на гон. На Ленку он не просто глаз положил, а глазище размером с Титаник! Задавит он тебя, Петруха, выбрось кралю из головы… надо же, недотрогу из себя строит, а в натуре — шлюшка. Эй, человек, повтори!

Бармен услышал, презрительно ухмыльнулся, но подошёл.

— Завязывайте, ребятки, — посоветовал, наливая. — Налакались уже, до дома не доберётесь.

— Ты что мне папа? — проворчал Костян. — Поставили наливать, так наливай без советов, без тебя разберёмся. — Бармен в спор ввязываться не стал, отошёл.

Слово «шлюха» меня покоробило.

— Она не шлюха, Костян, извинись. — Потребовал я, набычиваясь.

— Да брось… — начал было говорить одноклассник, но заткнулся, увидев мой тяжёлый взгляд. Минуту, наверное, шевелил пьяными мозгами, решая, обострять ситуацию или не стоит. — Ладно, ладно, не шлюха она, я оговорился. Но Славик-Будда — это не гопник из подворотни, — на эти слова, которые можно смело отнести к самому Костяну, я ухмыльнулся. Тот воспринял мою реакцию по-другому.

— Точно тебе говорю, в натуре, братан! Его отец в девяностые авторитет заработал, и Славик вес имеет, что тот паровоз с составом. Что ты, что я, что мы вместе — пыль для него. Дунет и нет нас. Я серьёзно, Петруха, не для красного словца.

Словно в подтверждение сказанного к нам подошли двое охранников в цивильных костюмах.

— На выход, пацаны, и без разговоров! — Обратился к нам тот, кто выглядел старше. — Для вас Нирвана закрыта навсегда. Я ещё узнаю, Костян, кто тебя, ушлёпка, сюда пропустил, уволю придурка.

— Да ладно, дядь Вань, один раз сюда прорвался, подумаешь! Да мне через три месяца восемнадцать, подумаешь, чуть раньше зашёл… — ныл Костян по пути к гардеробу.

Его, одетого, выставили на улицу, а меня зачем-то попросили задержаться у тамбура с тепловой пушкой.

Хлопали двери, входили — выходили люди в плащах, пуховиках и куртках. Преобладала, конечно, лучшая половина человечества. Я дёргался, порываясь уйти, но охранник, который помоложе, следил внимательно; если что, пресекал.

— Да сколько можно, в натуре! — не уставал я возмущаться.

— Сказано ждать, значит, ждёшь, — коротко пояснял секьюрити, в обширные пояснения не вдаваясь.

Я ловил его взгляд, чтобы попытаться разобраться по-своему, по-колдовски, при помощи гипноза, но не получалось. То ли потому, что я был пьян, то ли из-за общей неспокойной обстановки с громкой музыкой, галдежом и в целом, со звенящей в клубе атмосферой безбашенного возбуждения. Наконец, ожидание разрешилось. Как я и предполагал, ко мне подвалил Славик. Неожиданным, неуловимым движением правой руки взял меня за челюсть, сжав щёки, и задрал мою голову вверх. Задрал настолько сильно, что для того, чтобы увидеть его лицо, мне пришлось опустить глаза вниз, смотреть на собственный нос. Подобное положение настолько выбило из колеи, что возмущаться, пытаться скинуть руку, которая оказалась будто на самом деле каменной, я стал спустя, наверное, минуту.

— Ты, грязь подноготная, как сюда попал? — спросил он удивительно спокойно, мягко, несмотря на смысл речи, обволакивая. — Я жду ответа, падаль малолетняя… ну, — и сжал щёки будто тисками.

— С Костяном, — признался я, понимая, что играть партизана глупо.

— Это дружок твой, который до Маринки докапывался?

— Да…

— Так вот, вас обоих чтобы я здесь больше не наблюдал. Не слышал, не обонял, не видел. Понятно изъяснился?

— Да…

— А ты чтоб около Ленки больше не тёрся. Не подходил, не разговаривал, на переменах за сто метров от неё держался. Понял, школьник?

— Да…

— Узнаю… а я узнаю, поверь, убью. Ты мне веришь?

— Да…

— Пошёл вон отсюда, — с этими словами отпустил моё лицо и коротко, несильно дал мне обидную пощёчину. — Для профилактики, — пояснил по-прежнему бархатным голосом.

И эта пощёчина меня перевернула. Ярость поднялась дикая, как у загнанной в угол крысы, как у медведя в берлоге, когда его рогатиной ни с того, ни с сего тычут. Красная пелена, точь-в-точь как в кино показывают, перекрыла взор. Я еле-еле сдержался, не стал тут же, не сходя с места махать руками, пытаясь попасть по мерзкой ухмыляющейся роже. Заметив моё бешенство, специально провоцируя, Славик сделал такое презрительное лицо, что я почувствовал себя тараканом под здоровенным тапком. В бессилии сжав кулаки до хруста в суставах, я выскочил из клуба. Охранник меня больше не держал.

Первым выпавшим снегом, чистым, блестящим, нежным, словно мягкий велюр, обтёр лицо. Яростный жар, душивший похлеще стальной удавки, пошёл на убыль и стал, наоборот, выкристаллизоваться, превращаться в холодную, лютую злобу.

— Братан, ты что, избитый? — подскочивший Костян повернул меня к себе. — Нет, вроде… по почкам били?

— Отстань, Костян, никто меня не бил… так, пару слов мне Славик высказал. — Как ни старался говорить спокойно, получилось всё равно сквозь зубы.

— Эх, блин, дёрнул же чёрт меня к бабам подвалить! Тьфу! Теперь всё, клубешник для нас закрыт… тут недалече кабак есть, всю ночь работает, — практически успокоившись, проговорил заговорщически. — Как смотришь? А то недопить — то же самое, что недотрахать… да и базар мы не закончили…

Я, практически протрезвевший, отсчитал десять тысячных купюр и отдал их однокласснику.

— Я обещал тебя напоить, поэтому держи. Я не пойду. Тачку сейчас вызову и домой. Бери, бери, от души даю.

— Братан, неудобно! — сказал, хватаясь за деньги. — Но, с другой стороны, сочтёмся. Будут у меня лавэ, я не обижу, братан… может, всё-таки вместе побухаем?

— Нет, Костян, не могу, — ответил твёрдо.

— Ну, как знаешь. Хозяин — барин. И это… ну, насчёт кодировки. Я ищу тёлок, ты заговариваешь, сотка тебе, остальное мне, в силе?

— В силе, — подтвердил я и вытащил телефон. Перед тем, как звонить в такси, отметил время — час ночи. Пролетело за миг.

— Ну, это, бывай тогда. А то час уже, полетел я.

— Ага, давай. Удачи, — пожелал я во время рукопожатия.

— Бывай, — сказал Костян, развернулся и быстрым шагом перешёл пустынную улицу.

Глава 10

На таксиста я навалился всей мощью своих способностей.

— Ты устал, брат, — говорил лицу кавказской национальности, поймав его взгляд.

— Устал, — подтвердил он, медленно моргая.

— Расслабься, всё хорошо… отдохни… расслабься… отдохни… спать! — мужчина плавно упал грудью на баранку.

Я откинулся на спинку и расслабился, наблюдая за выходом из клуба.

Ночь, фонари, мигающий снег. Шёпотом урчит двигатель, тихо шумит печь. В машине было тепло, думать было комфортно. Отвлекала лишь злость, перешедшая в какую-то нелепую детскую обиду, котрая переживает больше за собственную беспомощность, бессилие, унижение и бесчестие, чем копит ненависть к неприятелю. Но и подстёгивала обида, впрочем, тоже.

Время близилось к четырём утра, когда из Нирваны вывалилась весёлая компания во главе со Славиком, который держал под руку Лену; пьяная Марина хохотала, повиснув на двух мордоворотах — охранниках. Завёлся припаркованный джип Лэнд Крузер, огромный, словно дом на колёсах, подкатил к компашке, и все загрузились в глубь безразмерного кузова. Один из секьюрити сел рядом с водителем.

— Поехали за ними, — распорядился я, — только аккуратней, чтобы слежку не заподозрили.

Я внушил водителю не задавать вопросов и честно нанял его, заплатив двадцать тысяч. Он готов был землю рыть. Потом меня забудет.

Ехали недолго, минут десять. Остановились перед шлагбаумом, который отсекал от улицы глубокий двор, составленный тремя новыми одноподъездными девяти — пятнадцатиэтажками стоящими буквой «П», возрастая слева направо. Джип подъезжал к центральному дому.

— Так, брат, — обратился я к водителю. — Встань в сторонке и жди меня до… девяти утра, — я взял большой запас, — не появлюсь, уезжай.

Глубоко вздохнул, медленно выдохнул, расслабляясь, и сам себя погрузил в недавно найденное состояние, которое назвал «игра».

Чего я только не пробовал, сидя в засаде! Проклятья, порчи, любые чары нуждались в силе, которой у меня не было. Я выл с досады, остро сожалея о том, что не успел с накопителем, твёрдо обещал себе заняться им сегодня же и размышлял, как выкрутиться. Плюнуть на Славика, оставить всё как есть — даже тени подобных мыслей не возникало; я был обижен и зол, а к злости густым футуристическим мазком примешалась ревность. На всякий случай наговорил на снежок порчу-засушку — что-то наподобие моего рассеянного склероза, только быстродействующий, двое — трое суток и труп, — кинуть в Славика шарик снега, к моему удовлетворению в тепле не тающему, и готово. Правда, что произойдёт со мной, когда сила потянется из моей сути, я даже предположить не мог и проверять не хотелось. Стал перебирать другие варианты и наткнулся на лежащую на поверхности способность к внушению, к внушению не только кому-то, а самому себе. Если достать Славика, будучи его противником, крайне проблематично — проверено на охраннике, когда мы с ним торчали возле выхода из Нирваны, — то почему бы не обратиться к самому себе? Что это даст — другой вопрос.

Я внушал себе, что я сильный, ловкий, умелый, что я колдун, пользующийся открытыми источниками Инь и Ян — всё бесполезно, лишь время потратил. Способности появляться не желали. Тогда я впервые осознано прислушался к интуиции, как — не спрашивайте, не объясню. Вроде бы отрешился от всего, отпустил мысли… и понял, что всегда знал это. Лешии, кикиморы и прочие фольклорные создания живут в параллельном мире, возможностями обладают невероятными; такими, какие только вообразить можно. Но параллельный, сказочный мир я не знаю, что внушать не ведаю, зато отлично представляю другой вымышленный, виртуальный мир компьютерных игр. Там тоже можно прописать себе любые свойства.

Дальше просто. Надо внушить себе, что я — высокоуровневый игрок, а весь мир — компьютерная игрушка. Люди — низкоуровневые персы и я по-любому круче. Выйдя из машины, я голой рукой толкнул фонарный столб и тот загудел, стряхивая с себя снег, который заплясал-закружился яркими, красивыми блёсками. Я бы запрыгал от восторга, если бы не побочный эффект — мир стал серым и неинтересным, каждая живая душа, точнее, персы, — оценил по водителю и по двум прохожим, — были неприятны, веяло от них какой-то необъяснимой жутью, враждебностью, от которой хотелось укрыться. Не панически, терпимо, но состояние крайне неприятное; будто ночью на кухне свет включил, а там всё тараканами кишит, которые, сволочи, не побежали в панике, а наоборот, на тебя полезли. Мерзко. Интуиция почти сразу подсказала, что я чувствую себя, как нежить в человеческом муравейнике. Я понял куда делись домовые и лешие: они просто-напросто разбежались, когда людей стало слишком много. Люди собственным числом свои же фантазии в сказочный мир выдавили; а собственной верой или неверием богов возвеличивали или в забвенье вгоняли. Знания обрушились разом, лавиной, облепили меня и всосались без остатка, создавая впечатление, будто я вспомнил давно забытое…

Когда я вышел из игрового состояния, то понял, что надо быть осторожней — на плечи навалилась слабость, в душе скрипело недовольство. Не так много, как при наложении заклятья, но сила из самой моей сути всё-таки потратилась. Пришлось восстанавливаться банальным, легкодоступным способом, при помощи, в очередной раз стыдно признаваться, самоудовлетворения, причём, рядом со спящим водителем. Обстановка меня смущала, и я провозился долго. Было так неудобно, что удовольствия практически не почувствовал; зато силы прибавились. Обмылся снегом и стал как новенький, к подвигу готовым. Протрезвел полностью.

Я побежал, стелясь над землёй включив «режим невидимости», понятия не имея насколько он эффективен. Двери джипа наконец-то распахнулись, из них высыпал народ. Славик с Леной и Марина с одним мордоворотом, на котором она практически висела, остались возле подъезда. Двое других, включая водителя, зашли в дом.

К машине я подобрался незамеченным. Успел за пару минут до выхода из здания парочки секьюрити.

— Можно заходить, шеф, чисто, — доложил один из них.

— Ещё бы! — возмутилась Марина. — Это мой дом, каждый день хожу и ни разу, ни одна падла, ни один чикатило не набросился! А так иногда хочется… правда, Ленчик?

— Да ну тебя, Марин, спать охота, — ответила Лена, зевая.

— Выспаться всегда успеем! — категорически не согласилась старшая подруга. — Зря что ли ты у родоков отпрашивалась? Гуляем! Мальчики, за мной, — скомандовала студентка и нетвёрдым шагом направилась к подъездной двери, заботливо удерживаемой в распахнутом состоянии охранником Славика. Споткнулась и была подхвачена другим бодигуардом. Весело рассмеялась и поцеловала спасителя в щёчку.

— Рыцарь ты мой! Вперёд, к подвигам! Не отставать! — скомандовала, обернувшись.

— Вы здесь ждите, только перепаркуйтесь, — Славик обратился к двоим оставшимся телохранителям. — А я… на чашку кофе, Леночка, не больше, — успокоил мою одноклассницу. — И сразу назад, приставать не буду. Если ты, конечно, не захочешь.

— Я хочу одного — спать, — попыталась отбрыкаться Лена.

— Но не будем же обижать Марину, которая хочет праздника. Придётся уважить, — сказал Славик с притворным сожалением. Взял с заднего сиденья машины пакет, звякнувший бутылками, и направился к дверям, держась следом за девушкой.

Я напрягся. Сейчас решится всё. Едва только Славик переступил порог подъезда, я рванул. Стрелой прошмыгнул мимо охранников и успел поставить ногу, не давая двери захлопнуться, нырнул внутрь и… тишина. Меня, похоже, не заметили. Замок домофона щёлкнул, закрываясь. Я облегчённо выдохнул, автоматически отмечая, что нисколько не запыхался. Создавалось впечатление, что дышать мне вовсе не требуется, как настоящей нежити.

Хорошо, что лифты располагались за углом от входа, я остался компанией незамеченным. Послышался шум открывания двери. Шутки Славика, пьяный хохот Марины стали глухими, загудел мотор. Я побежал по лестнице, внимательно прислушиваясь к ходу кабины, и не отставал. На десятом этаже подъём прекратился. Осторожно выглянув из-за стены, запомнил квартиру, куда ввалился народ. Дышал так спокойно, будто не на десятый этаж забежал наперегонки с лифтом, а по парку прошёлся, от забот насущных отдыхая.

Подождал, пока заиграет музыка, потерпел ещё пять минут и надавил на звонок. Изображая нервного соседа, кнопку не отпускал. От глазка отошёл в сторону, чтобы лица видно не было. Интересно, сами откроют или охрану снизу вызовут? Дверь распахнул мордоворот. Хорошо, что цепочку не накинул.

Я ударил его открытой ладонью в лоб и подхватил обмякшее тело, показавшееся на удивление лёгким. На руках, чтобы не шуметь зря, занёс его в квартиру и спрятал за углом коридора, рядом с туалетом. Пока разбирался с охранником, ругался в голос.

— Мне завтра на работу, а вы… да какой там завтра! Сегодня уже, через три часа, дайте поспать хоть немножко! Чего ты шепчешь, говори так, чтобы я слышал! Деньги суёшь?! — но тон заметно сбавил, начал ворчать. — Задолбали, мажоры конченые! Хоть день бы поработали… — этими словами захлопнул дверь намеренно громко и заткнулся.

Из глубины квартиры раздался Маринкин смех, до этого момента еле сдерживаемый, и голос Славика.

— Я надеюсь, придурок больше не явится, Стасик? Сколько ты ему сунул… — речь его скомкалась, когда я шагнул в большую комнату.

Славик вальяжно расположился в центре кожаного дивана, обнимая за плечи обеих девушек, сидящих по бокам от него. Лена была недовольной, Марина пьяной. Она опомнилась первая.

— Ты же этот… Ленкин одноклассник. Прощу к столу! — позвала, гостеприимно махнув рукой, приглашая.

Перед сидящими стоял журнальный столик, заставленный бокалами, рюмками, бутылками и нарезанными плодами киви. Другой закуски не было.

Ну, раз приглашают, тогда, конечно. Я молнией, огибая столик, метнулся к открывшему рот, крайне удивлённому Славику и так же, как Стаса, толкнул его открытой ладонью в лоб. У парня закатились глаза, тело дёрнулось и расплылось по удобной диванной спинке. Изо рта выступила дорожка вязкой слюны. Подумав, что переборщил, прикоснулся к шее. Пульс стучал чуть ли не молотом. По моей груди мягким шёпотом расползлось облегчение, хотя всех присутствующих с удовольствием раскидал бы куда подальше, настолько все были противны, включая Лену. Глубоко вздохнув и выдохнув, вышел из игры. Победить оказалось легко и просто, когда ты супермен. Которого сейчас можно было голыми руками брать…

Шатаясь, доковылял до кресла и плюхнулся в него, слушая высказывание Лены.

— Да, Петя, ты точно Дикий… — в её голосе не было страха, наоборот, он был буквально пропитан восхищением.

— Не поняла, — заявила Марина, отодвигаясь от недвижимого Славика, — у нас кавалер что, сменился? А что случилось с прежним? Эй! — воскликнула, махая рукой перед лицом хозяина Нирваны. Попыталась растолкать. Парень даже не мяукнул.

Чувствовал я себя крайне погано. Безумно хотелось с головой забраться под одеяло и отрешиться от всего, забыть, не думать о проблемах; но надо торопиться.

Ситуация напомнила случай с Борей. Фактически дежавю у меня, будто судьба насмехается, подсовывает одни и те же события. Злодея вырубаю и теперь надо будет ворожить. Не убивать же поганца. Хотя желание имелось, пусть и тусклое.

Пересилив себя, буквально в кулак зажимая останки воли, я приступил к внушению.

— Девушки, я сейчас всё объясню, только выслушайте. Пожалуйста, молча, не перебивая. Обратите внимание, — сказал я, беря со столика пустую хрустальную рюмку на ножке. Они как врага меня не воспринимают, внушение должно сработать. — Будет очень интересно.

Лена хмыкнула «Ну-ну», Марина отвлеклась от Славика и мутным взором уставилась на меня. Попыталась что-то спросить, но я не позволил, заговорив снова.

— Смотрите, как играют грани… как переливается свет… как он влечёт к себе… как затягивает всё глубже и глубже… глубже и глубже… — девчонки уже не порывались говорить, они заворожено смотрели на рюмку. Через пять минут обе девушки спали.

Я быстро внушил Марине горячую страсть ко мне и через пять минут, потраченные на приведение усталого дружка в боевую готовность, принимал её скачки. Громкие стоны, которые пришлось пригасить командой, за пару минут разрешились оргазмом — мною, признаюсь, ускоренным. На меня обрушился девятый вал силы, промывая, казалось, каждую клеточку тела чужим, женским довольством. Мир стал прекрасным. Что удивительно, и это было внове, я легко сдержал собственную разрядку, рассудив, что не время. Надо торопиться разобраться со Славиком. И охранник, не допусти Мать-земля, может очухаться.

Подойдя к Славику, остро сожалея о бесполезно расходуемой силе, — в моём воображении исходящей от меня пàром, как в бане, когда разгорячённый выходишь из парилки, — сходу начал торопливый наговор, начитывая его на бокал вина, пока жар весь не улетучился. Голый член при этом торчал, опадать не думая, спущенные брюки мешали коленям, распахнутая куртка скинула со стола что-то звенящее. Бесштанная Марина спала на полу, бесстыдно раскинув ноги, будто специально для просушки мокрой, разверзнутой щёлки. Аккуратно соразмерной, кстати, на лобке украшенной интимным гребешком — причёской и татуированной бабочкой.

— Как земля водой наполняется, так и сердце твоё увлажняется. Увлажняется и росток даёт, росток дружбы твоей, что растёт сквозь лёд. Сквозь года растёт, упрочняется, другу Пете лишь поклоняется. Не желаешь ты, славный мальчик мой, огорчать Петра, хоть в бессилье вой. От всего готов отказаться ты, лишь бы Петеньки ожили мечты; как луна во тьме нарождается, так и наговор исполняется… — с последним словом я открываю Славику рот и лью вино. Судорожный глоток и вся сила, которую я фактически вижу, воронкой всасывается в горло парня. Я ощущаю полнейшее опустошение.

— Марина, — шепчу, сползая на пол, — просыпайся. Ты снова меня жаждешь, оттрахай немедленно…

По-моему, некоторое время я был без сознания, потому что первое, что я вспоминаю — Марина лежит на мне, обнимает, шумно дышит, постанывая, вгоняет в себя мой вздыбленный ствол. Как забралась, когда успела скинуть одежду — покрыто мраком. Чувствую, как настроение растёт толчками, синхронно с движениями Марининого зада. Приятность, начинаясь в головке члена, растекается по телу. Скоро стоны её участились, она замерла, закатив глаза, и буквально зарычала с завываниями. Я еле успел выйти из девушки и разрешил себе кончить. Два оргазма сплелись. Я ощутил оба, как собственные. Унёсся в небо на долгие века и вернулся через мгновенье, пролетая сквозь многие и многие миры…

— Вы охренели?! — сквозь вату блаженства услышал я голос Славика. — Я тебе что велел, Стас?! Ой, как башка трещит…

— Привет, Славик! — поздоровался я, одну руку поднимая, чтобы помахать приветливо, другой отодвигая волосы Марины в сторону, чтобы показать своё лицо. Настроение стало таким прекрасным, что не опишешь. Счастьем хотелось, самое малое, со всем миром делиться, я стал добр, как сенбернар. — Это я, Пётр. Не гони на Стаса, он не виноват. Да, сделай, пожалуйста, музыку потише, достала падла, как дуст таракана. И Ленке поспать надо, не стоит её будить.

Славик потряс головой, глядя на меня странным взглядом, в котором смешались узнавание, недоумение, недовольство, удовлетворение и остальная гамма чувств заново родившегося человека, впервые встретившего собственного родителя.

— Башка… — посетовал на непорядок в голове после сотрясения. — Ты извини, Петя, за нелестную встречу, — говорил, шаря по столику в поисках пульта от музыкального центра. — Это проверка была. Ты выдержал, прошёл… да где это пульт долбаный! Маринка! Хватит нежиться, выключи долбаный центр!

Я незаметно прошептал Марине приказ проснуться, велел не злиться, отнестись ко мне как к доброму приключению и ни в коем случае не говорить Лене о том, что между нами случилось.

— Не шуми, Славик… отвернись, я оденусь… а ты ничего так, Пётр. Крепкий. Прям камень. — Заявила Марина, открыв глаза. Уверен, что она не подозревала о том, что по-древнегречески сказала «масло масленое».

Хозяин Нирваны, ухмыльнувшись, отвернулся и я принялся одеваться. Марина же поднялась, собрала вещи в охапку, как была голой подошла к музыкальному центру, уменьшила громкость и не торопясь побрела в сторону ванны. Отвернулся Славик или нет ей, похоже, было без разницы. Вскоре раздался возглас «Стасик, ты чего здесь разлёгся под ногами!» и зашумел душ.

— Стасик… — среагировал на возглас Славик. — Твоя работа?

— Надо же было как-то сюда попасть, — пожал я плечами, сидя в кресле и решая что из спиртного выпить. — Лена — моя девушка, так что… о нашем с Мариной казусе, который ты видел, никому рассказывать не стоит.

— Очень надо, — ответил собеседник и взял дольку киви. Я последовал его примеру. — Ты крут. Стаса вырубил, меня. Как получается так быстро двигаться? Я восточных единоборств фанат, но такого не помню.

— Это личное свойство, борьба ни при чём. Хватит об этом, забудем. Я так понимаю, что вы со Стасом здесь лишние… езжайте с попутным ветром. — Язык сам не повернулся сказать «с Богом», хотя устойчивое выражение требовало.

— Понял, — сказал Славик и потянулся. — Смена караула произошла.

Он растолкал охранника, успокоил его и уже из дверей сообщил:

— Нирвана для тебя всегда открыта, я распоряжусь. Приводи кого хочешь. Скажешь, что ты Пётр от Славика-Будды и всё. Пока! — входная дверь захлопнулась.

Дождался, пока Марина вернётся из душа, отправил её в спальню, которых в квартире было три — от нечего делать погулял по жилплощади, — и разбудил Лену.

Оценив обстановку, она осталась спокойной. Заключила:

— Проспала. Все разошлись. А Маринка?

— Спать пошла. Она в хлам пьяная.

— Ясно… хотя ничего не ясно. Помню, как ты появился… и всё, вырубилась. Жуть как спать захотелось. А как тебя Славик не прибил, Дикий? Точно, ты мне вроде крутым показался… освежи мне память, Петенька, — попросила, как настоящая женщина, жеманясь.

— А нечего освежать, Леночка, ничего интересного не случилось. Славик воспринял меня уважительно…

— Кто, Будда? Уважительно? Не смеши меня! — перебила Лена.

— Ну, близко к тому. Сначала поспорили, не без этого, но пришли к компромиссу. Он меня не трогает, я — его.

Лена, захохотав, повалилась на диван.

— Ты… его… у-у-у, не могу… не смеши меня. — Успокоившись, приняла вертикальное положение и салфетками стала вытирать слёзы. — Подай сумочку, пожалуйста.

Достала зеркальце, ещё что-то, и занялась ремонтом праздничной штукатурки, изъяны в которой лично я не заметил.

— Хочешь верь, хочешь не верь, — сказал я. — Мы кое-каких общих знакомых нашли…

— Вот, в это верю, — поддержала Лена, от зеркальца не отвлекаясь. — Сразу бы так. А то мы, да я, он меня, я его. Славик не тот человек, чтобы отпустить то, во что вцепился. Сегодня он на меня глаз положил… кстати, спасибо тебе, не знаю, как бы я от него отбрыкалась.

— Больше он тебя не побеспокоит, — пообещал я.

Лена вдруг остановилась. Минуту, наверное, неподвижно смотрела в зеркало, что-то оценивая.

— А с чего это ты взял, что я не хочу, чтобы он меня беспокоил? — спросила строго. — Может, он в моих матримониальных списках на первой позиции.

— Нет. — Ответил я твёрдо. — Исключено. Если даже и был, то я его вычеркнул.

— Даже так… круто, брутально. А знаешь, Петь, я тебе верю. Почему — не знаю. Ты такая же акула, как он? — спросила неожиданно и пристально на меня уставилась, ожидая ответа. Я понял, что сейчас решается её отношение ко мне. Надо подобрать нужные слова, иначе…

— Кх-м, — кашлянул в кулак. — Понимаешь, в чём дело… я не акула. Я вообще в опасные дела не лезу, но… мой отец, он… как бы тебе сказать…

— Как есть, Петя, смелее.

— Мама давно ушла от него, отношения не поддерживает, только он условие поставил, что дети… ну, с детьми чтобы общаться… со мной и с сестрой…

— Да кто он? Кого Будда мог испугаться?

— Наёмный убийца, — выдал я парадоксальную глупость, и как всегда, когда поступал интуитивно, угадал. — Очень известный в узких кругах.

— Вот видишь! Просто сказал и ничего не случилось. Не люблю мямлей, запомни на будущее. — Я возликовал — будущее есть! — Маму твою понимаю, сама не смогла бы с таким… ты случайно спать не хочешь? Шестой час утра уже… я бы ещё, если честно, прикорнула, — произнесла, делано зевая и прикрывая рот ладонью. Намекнула.

— Да, действительно, пора мне, — сказал, вставая. Стал надевать куртку, лежавшую рядом.

— Ты извини, Петь, но хозяйка спит, а я, сам понимаешь, оставить тебя не могу…

— Всё я понимаю, не в обиде. Такси ходят, доеду.

Лена проводила меня до двери.

— Подожди, вот так надо, — чуть приспустила молнию аляски, поправила капюшон, вязаную шапочку. — Ты извини, но одеваться ты не умеешь.

— Научи.

— Без проблем. Бери тысяч двести, и я тебе в Молле гардероб подберу, — пошутила она, но я зацепился.

— Идёт! Сегодня слабо?

— Что?! — удивилась она. — Ты серьёзно?

— Телефон говори, созвонимся. Абсолютно серьёзно, деньги не проблема.

— Ну… хорошо, — произнесла растерянно.

Мы обменялись номерами и перед тем, как открыть дверь, сглотнув, я приблизился к ней. И замер, прикоснуться не решаясь. Широко улыбнувшись, сыпанув из глаз весёлыми искрами, Лена поцеловала меня сама. Коснулась своими губами моих губ и всё, вполне невинно. Я попытался её обнять, но девушка мягко отстранилась.

— Не время, — сказала игриво. — Кстати, как ты узнал Маринкин адрес?

— Проследил, — признался я.

— А ты упорный, — похвалила с понятным намёком. — Пока, Петь, до созвона.

Всю дорогу домой я глупо улыбался. На губах держался вкус Лениного поцелуя. О том, что с Мариной сношался и думать забыл, а невинное касание губ будоражило, обещало в будущем что-то неопределённое, что-то заманчиво-сказочное, счастливое. Наверное, это и есть любовь.

Глава 11

Работа над цветком папоротника затянулась.

Воскресенье я тупо проспал. С Леной созвонился только вечером, ни о каком походе в магазин речи уже не шло. Сходили во вторник, и я приоделся с ног до головы. Кроме того, пару понравившихся шмоток купил Лене. Проводил, поцеловались уже взасос, но не более. Девушка умело держала дистанцию, ловко дразнила. Мне это нравилось.

Две недели, с перерывами на школу и свидания, заканчивал работу над цветком. Осмотрел, обнюхал лист формата А4, попробовал на зуб и пошёл в тату салон.

Здоровенного бородатого парня — художника, с татуировками на лице и руках, взял в оборот, загипнотизировав — хотя я всё твёрже и твёрже убеждался в том, что транс, в который я погружаю клиентов, отношение к классическому гипнозу имеет весьма отдалённое. Дал денег и внушил ему выгнать всех, заставил повесить табличку «занято».

— Этот рисунок надо нанести в точности, — пояснял я. — Верхний край на уровне угла лопаток, низ… поясница, вот здесь. — Я снял футболку — стильную, с надписью бренда — и показал где, повернувшись к зеркалу.

— Так… — ответил он, всматриваясь. — Масштабировать надо. Можно?

— Да. Главное пропорции сохрани и в значках не ошибись.

— Обижаешь! Я сначала краской нарисую, ты посмотришь, оценишь, и только потом бить буду. Цвет какой выберем? Или гамму распишем?

— Обычный, портачный. Синий, то есть. Украшать не надо, — ответил я, в который раз представив наколку ведьмы.

На том и порешили.

Я поднялся с кушетки и внимательно вгляделся в отражение. Вроде всё правильно, но… интуиция была неспокойна. Понять в чём дело не мог. Проверить бы. Рисунок, я чувствовал, уже обладает свойствами татуировки, поэтому нужен источник Инь. Как раньше не сообразил?

— Здравствуй, Люба, как дела?

Вечер, учительница оказалась дома, Боря был рядом. Прошло больше двух недель, установки развеялись, поэтому Люба согласилась приехать. Сама звонить стеснялась, а восстановить волшебные пальчики ей очень хотелось. Подсела на них плотно, как на наркоман на кокаин. На работе на больших переменах баловалась. Опасность быть застигнутой заводила ещё больше. Пока проносило. Когда левая рука с дозированным уровнем удовольствия, с быстрым достижением оргазма перестала действовать, переключилась на правую и почувствовала разницу. Во-первых, сидя в учительском туалете иногда не успевала кончить, а во-вторых, сила ощущений не дозировалась, к чему она уже успела привыкнуть.

Боря подъехал быстро, полчаса не прошло. Оставил любовницу в салоне и умотал. Люба поведала о зависимости «от пальцев» через восстановленный «ну, пожалуйста», когда я спросил её о жизни.

Я имел её раком, положив грудью на кушетку. Художник сидел в приёмной, смотрел телевизор. Я снова почувствовал женский оргазм. Это было нечто. Сейчас восприятие отличалось от того, что было с Мариной, оно стало, я бы сказал, естественней. По силе, пожалуй, сравним с мужским, но длится дольше, ощущается глубже, по мозгам и телу рубит сильнее. До потери сознания, до сладкого обморока довести может. Меня, спасибо Мать-земля, не довёл; Любу тоже. Похоже, я превращаюсь в ведьму физиологически. Или дело в цветке? Но выброс силы по-прежнему стекал, а не задерживался.

Так и не кончив, я подтянул штаны, сел на крутящуюся табуретку и уставился на лист с рисунком.

— Ты чего, Петь, не понравилось? — забеспокоилась тяжело дышащая Люба.

— Нет, всё нормально. Ты ложись пока, полежи на кушетке, я подумаю… и помолчи, ну, пожалуйста.

Вытащил смартфон, полез по закладками и стал сравнивать. Спустя два часа, я понял, что ошибка была, и лежала на поверхности. Причина в моей невнимательности, интернет был ни при чём — расчёты были верными. Я перепутал написание знаков на остриях цветка и несоответствие обнаружил, в очередной раз припомнив рисунок на ведьме. Как молнией озарило. Оказывается, два символа надо было рисовать зеркально перевёрнутыми слева направо. Раньше не замечал только лишь оттого, что астрологические обозначения светил были для меня тёмным лесом, знаки виделись неотличимыми друг от друга. Хорошо, что не наколол розу сразу. Почему только сразу не догадался, не понятно. Тут же карандашом исправил на правильное начертание и позвал мастера.

— Вот так надо, переправь.

— Это же астрологические символы? Ты их перевернул… ну, как пожелаешь, хозяин — барин. — На Любу, отдыхающую на главной кушетке, на которой должно происходить основное действо, внимания не обратил.

Парень исправил, я попробовал с Любой и почувствовал разницу. Сила впиталась в меня, как в губку, и держалась, не стекая, не испаряясь. Но большая часть прошла мимо, намекая на необходимость пользования накопителем и никак иначе. Следом и я кончил и вдруг обнаружил, что моя энергия, Ян, тоже не рассеивается. Победа.

Татуировку набивали три дня.

— Большой объём, мелкие полутона… — невнятно объяснил художник, зачем-то отведя взор.

Я не стал давить, согласился. Ну его, пусть рука мастера творит без оков. Позже понял, что сглупил: вместо того, чтобы один день потерпеть, мучился три. И с Леной проблема, хотя…

Я выдумывал разные причины, почему не могу пойти с ней в кино или ещё куда — она разозлилась. Один день со мной не разговаривала, а потом сменила тактик и стала жеманничать, строить глазки, делать намёки. Класс, который быстро разобрался, что мы «пара», поглядывал на нас с интересом. Никуда в школе от лишних глаз не скрыться, как в той деревне. Я перенёс замануху стойко — надо было завершить татуировку. В качестве компенсации подарил серёжки с бриллиантами из ведьминого клада, выбрав экземпляр посовременней. Поместил их в бархатную коробочку, замеченную в тату салоне, и преподнёс. Наврал, что купил и заметил в её глазах нечто, похожее на восторженный блеск, словно грани алмазов в них отразились.

«Уж не за деньги ли она со мной встречается?», — мысль пробежала по спине холодком. Еле отогнал. Как я сумел разобраться, Лена, впервые в жизни посмотрев несколько эпизодов из сериалов про ментов и бандитов, считает, что мой отец почти олигарх. От жены ушёл к молоденькой стерве, с бывшей не общается, но детям помогает. Я это убеждение не развеивал.

Придя из салона, страдая от болей в спине, отдал маме шесть миллионов наличности, коря себя за то, что не сделал этого раньше. Совсем о нуждах семьи забыл, полностью в свои проблемы погрузился. Причём, накручивая себя в самобичевании, дошёл до того, что о нуждах родных я не думал, оказывается, с самого рождения. Не знал, куда себя со стыда деть. Маме и сестре сказал, что выиграл в лотерею и внушил не распространяться об этом.

— Петрушенька, ты наш спаситель! — обрадовалась мама, сжимая меня в объятьях. — Ипотеку отдам, кредиты закрою, заживём! Спасибо тебе, господи! — от последних слов неприятно резануло, будто котёнок, который долго не подавал признаков жизни, по кишкам когтями прошёлся. — На машину ещё останется, устала на маршрутках мотаться… может вам с Катюшкой что-нибудь купить? Заказывайте. — Мне захотелось забраться под плинтус и не отсвечивать, пока обо мне не забудут.

Я кое-как отбрехался, а Катришка желания затараторила.

Мои новые вещи домочадцы восприняли как должное, словно я всегда в них ходил — внушение, оно такое, делает жизнь спокойней, а бывает, чудеса творит.

Ночью я наконец-то встретился со старухой. Соизволила явиться.

— Экий ты придурок, — сходу заявила она.

— В чём? — я потерялся в догадках.

— Брось, относись к своей Ленке как ко всем. Нечего её выделять. Ну что ты межуешься? Давно бы вдул по самые помидоры!

— Заткнись! — прервал я её, разозлившись. Но быстро успокоился. — Объясни лучше, почему ты сама одна скромно жила, а мне наворачиваешь про беспредел, про оргии всякие. По твоему дому прекрасно видно, что к чему!

Ведьма задумалась и, прищурившись самими глазницами, всё-таки заговорила.

— Я полагала, ты первым спросишь не об этом. О цветке, о зеркальных знаках, о поглощении не только Инь, но и Ян, а тебя заинтересовала моя личная жизнь. Точнее, сексуальная.

— Да плевать мне с кем и сколько ты трахалась! С мужиками, с бабами — всё равно. Я о сути оргий интересуюсь. Насколько я понимаю, они нужны для силы. Ты сама мне пела, что надо плевать на мораль, нравственность и остальное бла-бла-бла, а по твоему дому не видно, что ты сама следовала своим же советам. Разве не так?

— А ничего я тебе объяснять не буду, глупый ты валенок, сам поймёшь. То одного захочешь, то другого, то на третье потянет. Скажу лишь, что с накопителями о силе можно не беспокоиться, тут дело в другом… — старуха передумала, и решила-таки просветить. Семь пятниц у неё на неделе. — Мы, ведьмы, наследницы древних богов. Они весёлые были, воспитанием не отягощённые, нравственностью не испорченные. Слышал, как олимпийские обитатели с кем попало совокуплялись, на родство внимания не обращая? Так наши предки подревнее греческих выскочек будут. Людские отношения тогда вовсе не устроены были и человеки что попало творили, включая каннибализм. А богам, и нам, простым обладателям силы, волей-неволей местной культуре приходится соответствовать. Но иногда хочешь-не хочешь, а тянет… в особенности, когда ведьма молодая, недавно инициированная.

— Как я?

— А ты хваткий, малыш, суть уловил, — усмехнулась она. — Или малышка? Всё не могу с тобой разораться, Митрофанушка.

— Подожди, подожди… так… на людоедство тоже что ли тянет?

Ведьма хитро прищурилась и стала выглядеть ещё более жутко.

— Тебе сказку про Бабу-Ягу пересказать? Она там добрых молодцев в собственном соку очень жаловала. А кровь девственниц для ритуалов? А я, думаешь, почему молодая столько лет была? Не одну деву загубила, юность отбирая. А тебя кто погубить хотел? Я твою страсть высосать мечтала, чувства, тягу к жизни, за которую ты как клещ вцепился, не оторвёшь, стремления, которые со временем выжигаются, когда живёшь долго; и ты не первый был. Я не институтка, от вида крови в обморок падающая, и ты, поверь, таким же станешь… но подёргайся пока, времени у нас полно…

— Я — не ты, — резко прервал я ведьмины разглагольствования, — во мне мужская, колдовская сила есть!

— Посмотрим, — неожиданно покладисто согласилась она. — Бабское удовольствие ты уже получаешь, а дальше увидим. Понаблюдаю. Мне делать все одно нечего, кроме как тебе помогать. Следить за тобой. Эмоции твои ощущать очень забавно… и приятно, не скрою. Но хватит! Тебе накопитель нужен, как болото кикиморе, а то в следующий раз, когда очередное заклятье читать будешь, помереть можешь. Я не преувеличиваю. Бабы рядышком может не хватить. У людей, предупреждаю, запас Инь или Ян не безграничен, и восполняется он медленней, чем выплёскивается. Часто бывает, что оргазмы женщина ловит, а выброса силы уже нет. У мужчин, полагаю, так же. Ты ещё не сталкивался, но поверь на слово, это так. Так что слушай.

Я весь превратился во внимание.

— Цветок папоротника токи энергий в твоём теле сбалансировал. Хотя я до сих пор не понимаю, как в тебе может присутствовать Инь и как ведьмин стабилизатор может влиять на мужской Ян, но действие налицо, и ты, и я его прочувствовали. Итак, накопитель. Используется жемчуг, янтарь, вулканическая пемза, кораллы, болотное железо. Всё долговечное, что создано землёй, водой или жизнью. Алмазы и другие драгоценности также подходят, но почему-то ведьмы их редко задействуют. О колдунах не знаю, но слышала, что они тоже древнюю смолу благоволят, её предпочитают.

— Мои бусы, браслеты, перстни можешь на помойку выкинуть, а лучше на всякий случай сожги. Я серьёзно. Мало того, что ты ими воспользоваться не сможешь — все накопители строго индивидуальны, — так не хочу ещё, чтобы Настька, которая любые мои амулеты почует, тебя раскусила — убьёт. А она может явиться, раз мой телефон недоступен. Так вот, перед тем как накопитель на себя вешать, надо в алтаре его освятить. Старая медная чаша, ты знаешь. Кладёшь, капаешь кровью и говоришь… что хочешь произноси, я языком мёртвых всё равно все твои наговоры поправляю, главное посвяти принятую силу ему, Энки, богу Земли-Матери. Впрочем, имя можешь в точности не запоминать, хоть Годзиллой обзови. От тебя требуется чётко представить, куда уходит сила, которая для возрождения сливается в землю и должен представить, откуда она берётся — тоже из почвы, требующей новой жизни. Вообразил? Думаю, получится. Сестра не зря тебе браслет с крупным янтарём подарила, Энки навеял, не иначе. Опусти его в алтарь, капни кровь и прочитай молитву посвящения. Всё, дело сделано, дерзай.

— На сколько заклинаний моего накопителя хватит? — спросил я, но ведьма растворилась. Пришлось просто спать. О много у вредной старухи не узнал, о погружении в «игру», в частности, но ладно…

Мне снилась другая старуха, которая носилась за мной с ножом. Я убегал, ноги не слушались, словно времена болезни вернулись. Мне было страшно до ужаса.

Утром я рассудил, что с накопителем спешить не стоит, что надо дождаться, когда татуировка заживёт окончательно — с моими способностям день, максимум два, — поэтому на первой же перемене сам подошёл к Лене.

— Лен, ну не дуйся, — девушка демонстративно от меня отвернулась, стоя в окружении подружек, которые наблюдали за нами с нескрываемым интересом. — Ксюша, Лера, пожалуйста, дайте поговорить, а? Места вон сколько свободного…

— А нечего! — заупрямилась Лена. — Ты кто такой вообще? Шёл мимо, иди дальше, лесом, у нас свои секреты. Правда, девочки?

Девочки, разумеется, согласились, посмеиваясь.

— Ты бы, Дикий, бабские сплетни не слушал. Гуляй, не грей уши, — подытожила заноза — Лерка.

— Как хочешь, Лен, тогда я билеты в театр выкидываю… Нотр Дам пускай лесом идёт, — попытался взять подругу на понт — у нас как раз этот мюзикл гастролировал, и это первое, что пришло мне в голову. Сказал и вальяжно развернулся.

— Да хоть в задницу их запихай! — крикнула вслед Лена. — Или своей предложи, на которую меня променял!

Спустя две перемены, когда Костян, который стал относиться ко мне с завистью, страшно нервничая от того, что не мог найти клиента на двести тысяч, ушёл курить на улицу, Лена подкралась ко мне сама.

— Петь, ты о Нотр Даме серьёзно? — одна, без свидетельниц, она держалась гораздо скромнее, королевскую надменность не проявляла, обиду, если она была ненаигранной, не показывала.

— Конечно! — обрадовался я. — Ну что ты как маленькая дуешься! Говорю же тебе, дела были семейные, отмазаться никак не мог!

— Так скажи, какие! Темнишь всё, темнишь, волей-неволей о другом подумаешь… о другой.

В инете билетов не было с неделю уже и мне пришлось, раз понтанулся, обратиться к Славику-Будде. Хорошо, что он оказался в клубе, а то зря бы после школы смотался.

Будда с невозмутимым лицом листал телефонную книгу в айфоне и пояснял.

— Мой папаша кое-какие услуги администратору нашей музкомедии оказывал, я не вдавался, так он теперь пожизненно должен. Алло, Вениамин Евгеньевич? Не узнали? Вячеслав Игоревич беспокоит… — два билета, разумеется, нашлись, причём, в престижных местах партера — понятия не имею, где это. Обменявшись со Славиком номерами, мы расстались друг другом довольные. От его вопросов я уклонился, а его дела мне были не интересны.

Надо было видеть лицо Лены, когда вместо главного входа я повёл её через пустующие по причине полного отсутствия билетов кассы, где спросил Вениамина Евгеньевича. Мой рейтинг в её глазах зашкалил, и она рефлекторно вцепилась мою в руку, будто я собрался сбегать от неё, сирой.

Лена в вечернем платье, в стильных туфлях, с немыслимой причёской, на которую потрачены, наверное, часы в парикмахерской, выглядела ослепительно. Мои серьги вписались в образ недоступной красавицы идеально. Я остро пожалел, что не додумался преподнести ей ожерелье, усыпанное мелкими бриллиантами — очень подошли бы. Взгляды мужчин и женщин сосредотачивались на моей Леночке, пока мы фланировали по холлу. Лена во взглядах купалась, удовольствия не скрывая. Я рядом с ней выглядел серой мышкой, несмотря на то что одет был в выбранный Леной костюм и галстук — она настояла.

— Для Молла сойдёт, — прокомментировала она тогда, когда я мучился, нарезая в огромном магазине километры, по указке Лены меряя шмотки. — А на крутой брэнд у тебя, увы, денег уже не хватит. — И я тогда поблагодарил Мать-землю за то, что ограничился суммой двести тысяч, а то бы жить в том проклятом гипермаркете остался.

По-моему, основной причиной её похода на мюзикл был не спектакль, а повод поблистать в вечернем платье. По какому ещё поводу в нашем захолустье тряпку с открытой спиной напялишь? Наверняка надеялась, что встретит там кого-нибудь из знакомых женского пола, которые обзавидуются и помрут на месте. Не судьба.

Единственным, но огромным минусом просмотра в партере было то, что там невозможно было целоваться. Для меня, по крайней мере. Лена и так была довольней медведя, забравшегося в бочку мёда. А целоваться мы начали в такси, по пути к Лениному дому.

В лифте я нажал последний этаж и далее утянул девушку выше, к выходу на чердак. Она шла за мой безропотно, влажные, припухшие, ярко-розовые от поцелуев, а не от стёртой помады губы вытирать даже не пытаясь.

— Полезли на крышу? — предложил я, от возбуждения задыхаясь. Ленина грудь тоже вздымала. Щёчки её раскраснелись, глазки блестели. Такой я её ещё не видел.

— Зачем? — поинтересовалась она, по сути, не интересуясь. Так, из женского противоречия спросила.

— Я покажу тебе звёзды… видела, какое сегодня небо?

Замок я сломал легко, на секунду войдя в игровое состояние. Плоская крыша утопала в девственном снегу, под светом полной луны искрящимся. От нас, разгорячённых, валил пар, словно мы вышли из бани, а не из прохладного подъезда, а небо расцвело россыпью пьянящих звёзд, подмигивающих нам одобряюще.

— Вот тебе небо в алмазах! — прокричал я, пьянея от счастья. Лена открыла рот от восторга. С края левого глаза сбежала слеза.

Я не выдержал и нежно слизал её. И мы продолжили целоваться с ещё большей страстью, холода не замечая. Мы были одни в огромном мире, нам никто не мешал, и никто нам не был нужен…

Я забрался руками ей под пуховик, она не возразила. Грудь, попа, касание между ног, от которого она дёрнулась, шумно выдохнув, но не отстранилась. Катастрофически не хватала тепла, но уходить, интуиция подсказывала, нельзя — разрушится магия момента. Я зашептал наговор, совершенно не думая об отсутствии накопителя, о том, что мне может грозить, по меньшей мере, бессилие. Заклинание рождалось само, из глубин подсознания, оккупированного древней ведьмой, и полная луна своим серебром поддерживала, одобряла действо, вливала силы. Наверное, только с её помощью мне удалось устоять на ногах, когда вокруг нас расцвели подснежники, и вкус к жизни, кстати, был потерян совсем незначительно. Или это любовь, которая бурлила во мне, как вода в паровозе? Разогнался — не остановишь.

— Я в сказке! — счастливо рассмеялась Лена, опускаясь на цветочный ковёр. — Ты волшебник, Петенька, я знала… знала… — повторяла в перерывах между поцелуями. Наши губы уже онемели, почти не чувствовали.

Я лихорадочно, неумело стянул с неё пуховик. Непослушными руками спустил лямки платья, расстегнул лифчик. Девушка млела, не сопротивлялась. Нам было тепло под прозрачным куполом, по которому скатывались редкие разноцветные снежинки, в лунном свете переливающиеся радужным серебром; они будто привет передавали от хозяйки, от круглощёкой ночной старушки, добродушной сегодня.

От любой своей же ласки я вздрагивал вместе с Леной — наши чувства смешались. Это было поразительно. Я узнал, насколько чувствительна женская грудь, как нужно целовать, посасывать, покусывать сосок, как часто менять левую на правую и наоборот; как перехватывает дыхание от лёгкого касания бедра, как растёт вожделение, когда мужская рука ползёт всё выше и выше. Влагу у себя между ног я, спасибо Мать-земля, не почувствовал, но, когда палец лёг между губок, испытал удовольствие не меньше, чем Лена, которая издала долгий стон, полный абсолютного счастья. Тем не менее, нашла силы прошептать.

— Презерватив… — чем разрушила волшебность момента. Наваждение схлынуло, и я стал собой. Нет, чувствовать партнёршу как самого себя я не перестал, но ощущения притупились, и стали чётко дифференцироваться на мои и её, а не так, как было до её слов, когда всё путалось.

Лишить девушку девственности рука не поднялась. Смешно звучит, правда? То, чем лишать положено, давно было поднято, гудело, вопрошая, но… девочка беспокоиться начнёт из-за возможного залёта, не дело это для первого раза, который для любимой должен стать ничем не омрачённым праздником. Я так полагал. Поэтому шевелил пальцами, прислушиваясь к ощущениям. Кончая, Лена тихо выла, с силой зажмурившись, царапала мне плечи и сдавливала бёдрами мокрую от её соков кисть, принёсшую ей столько невероятного наслаждения…

Я летал сквозь миры, растекаясь в блаженстве. Кроме обычного долгого женского удовольствия, успевшего стать привычным, мне почудилось ещё что-то труднообъяснимое, переворачивающее всё, делающее блаженство не просто наслаждением, а самым желанным событием в мире, возможным лишь с этой женщиной, ни с какой больше…

— Я люблю тебя, Петя… — шёпотом призналась Лена совершенно для меня неожиданно. Оторвала впившиеся в плечи пальцы, оставив от ногтей чёткие ссадины, и принялась перебирать мне волосы. — Я готова на всё… почему ты…

— Презерватив… — коротко ответил я.

— Какой ты заботливый, — похвалила, целуя в губы, а рука её стала расстёгивать ремень брюк. — Ответственный… я тоже ответственная и знаю, чего ты хочешь… спасибо тебе.

— За что? — просипел я, чувствуя, как её горячая ладонь обхватывает мой ещё более горячий ствол.

— Какой он у тебя огромный, — польстила она. Или говорила искренне, иных вживую ни разу не наблюдая, кроме как на фото и в порно роликах. Мой член далеко не гигант, но и не крошка, которого стыдиться стоит. Он среднего размера, гордый и невероятно красивый. Мамой клянусь.

Минет Лена делала неумело, но старательно, неудачи в виде укусов, зажимов и прочих царапаний искупала искренностью и жаром.

— Сейчас кончу… — сдавленно предупредил я, так как она, извиняясь, попросила, объясняя просьбу тем, что боится не выдержать вкуса и тогда её вырвет.

Лена отстранилась, выпуская член изо рта, и продолжила движения рукой. Оргазм потряс меня, подняв на вершину блаженства. Швырнул по иным мирам, ранее недоступным, рвал плоть и собирал вновь, рождая из сладкого небытия… вместе с образом единственной, неповторимой, любимой, всегда желанной…

А сколько силы! Океан сквозь меня протёк. Пожалуй, больше, чем от оргазма Лены; и «вкус» чётко иной.

— Что это было… — сдавленно спросила Лена.

Лёжа на спине, я приподнял голову и опустил взор. Ленина голова лежала на моём животе. В волосах запутались следы белой вязкой субстанции, которую девушка убирать не спешила.

— Это жидкость со сперматозоидами… — протупил я, не понимая о чём конкретно вопрос.

— Я не об этом, не совсем дурочка… я об ощущениях… я будто тебя почувствовала… — продолжение прервал телефонный звонок из её сумочки, далеко не первый, кстати. — Надо взять трубку, мама с ума сходит, — с этими словами подтянула сумку к себе.

— Алло, мам! — ответила раздражённо. Далее зашептала. — Рядом с домом. Не одна. Ну не могла я, мам! Да нормально всё у меня, не волнуйся, маньяки обломались. Да. Да. Больше не буду, честное слово! Да иду уже, иду… неудобно говорить, давай дома. Господи, да успокой ты папу… всё, я скоро, — с этими словами отключилась. Обращаясь ко мне, сказала виновато. — Родители требуют представить им молодого человека, который их дочь по концертам водит, не даёт на звонки отвечать, по ночам задерживает и вообще… понимаешь, Петь?

— Только не сегодня!

— Разумеется! — отмахнулась она. — Давай собираться, действительно пора, — произнесла недовольно. — Но как же уходить не хочется, Петя! — сказала, откидываясь на мягкий ковёр из бело-голубых подснежников. — Как же я тебя люблю…

Мы ещё несколько минут целовались, не переходя грань — я специально следил за ощущениями, контролировал, — и принялись одеваться — чиститься. Было прикольно. Делаешь шаг — снег. Обтёрся. Вернулся — тепло, цветы. Во время сборов Лена пытала меня что, да как; откуда поляна, весна. Я ответил, не беспокойся, мол, это техника такая тибетская, тайная по самые помидоры, убедительно попросил никому не рассказывать и самой не бояться. Она и не боялась. Ослеплённая чувством Лена неадекватно воспринимала действительность, на фундаментальные физические законы плевала, и главное, что её интересовало, это невероятные ощущения, которые она испытала.

— Я слышала, девчонки много трещат об этом, хвастаются. Я тоже, признаюсь, убедила всех, что не девочка, что любовник у меня есть опытный, но… это невероятно. Пусть технически у нас ничего не было, но… как так, Петенька?

— Это любовь, Леночка, верное доказательство. Ты чувствуешь то, что чувствую я и наоборот. Для меня это тоже впервые, поверь…

— Не ври! Ты опытный, я чую.

— Но с другими подобного не испытывал и они в прошлом, — слукавил я самую чуточку.

— Сколько их было? — спросила вдруг капризно.

— Мало, всего две… нам пора, Ленчик.

Перед уходом с крыши, повинуясь порыву, я нарвал охапку цветов и преподнёс Лене.

— Спасибо, — охнула она, будто только что не валялась на целом ковре этой прелести. Будто не пыталась снегом оттереть с платья зелёные пятна от соков, понося проклятые цветы последними словами, потому что следы очищаться ни в какую не желали. — А с остальными что будет? — поинтересовалась впервые.

Если честно, то сам не знал. Полагал, что развеются, когда сила уйдёт, скорей всего с первыми лучами солнца, которые есть противоположность лунным, но уверен не был. А то, что поляну, если в подобном виде застанут, как полтергейст изучать начнут, мне было плевать.

— Зима, природу не обманешь. Утром, как солнце встанет, замёрзнут, увы. Но ты не расстраивайся, я тебе все цветы мира готов подарить! Всё для тебя — рассветы и туманы…

— Ловлю на слове, — произнесла лукаво, вдохнула аромат еле пахнущих подснежников и поцеловала меня в щёчку. — Спасибо, Петенька.

Когда Лена входила в квартиру, я прятался на ступенях лестницы.

— Наконец-то, доченька, — послышался полный облегчения голос мамы. — Ой, подснежники! Красота какая… — дальше дверь захлопнулась.

Спать лёг переполненный счастьем. К ведьме не пошёл, не до неё было.

Глава 12

Татуировка зажила быстро. Утром поехал в школу и в маршрутке обратил внимания, что всё, не болит. Поколотил по спине, стараясь кулаком хлестать аки молотом, но ничего, кроме сочувствия окружающих, не добился. Пора творить накопитель.

С Леной не хотелось расставаться ни на минуту, поэтому после школы в магазин подарков пошли вместе. Появилась у меня мысль приобрести янтарь крупнее того, что купила Катришка, жадность вдруг обуяла.

— У вас брали? — спросил я у продавщицы, показывая снятый с руки браслет.

— Наверное, — согласилась она. — Чек есть? Без него претензии мимо, ни возврата, ни обмена.

— Претензий нет, наоборот понравился. Настолько понравился, что хотели бы ещё такой приобрести, только камень крупнее должен быть. Правда, Лен?

— А, по-моему, пропорции выдержаны, вещь художественная, — не согласилась девушка. — Вкус у твоей сестры имеется, в отличие от тебя. Стильненький браслетик. Ему брэнд поставить вот тут вот, Гуччи, допустим, и он не три тысячи рублей, а три тысячи евро будет стоить.

— И не говорите, девушка, — подтвердила продавщица, — половина бутиков подобными шедеврами китайскими забита, и никто не жалуется. Будете брать, я поищу в подсобке, по-моему, видела такую штуковину.

Все принесённые браслеты и кулоны я раскритиковал. Янтаря в них было меньше, чем в подарке Катришки. Спросил напрямую и женщина посоветовала заглянуть в Балтийскую волну — недавно открытый магазин на янтаре специализирующийся.

Всю поездку до места Лена ворчала. Я никак не мог объяснить, почему привередничаю. Не понимала она, зачем нужен именно крупный камень, если он не вписывается в художественный замысел. Не бриллиант, чай, не изумруд, а так, дешёвка, по сути.

В итоге купил пасхальное яйцо размером с гусиное, инкрустированное серебряной проволокой на серебряной же подставке. Отдал круглую сумму, вызвав неудовольствие Лены, несмотря на то что и для неё там же подарок приобрёл, и стал соображать, что с такой неудобной для ношения вещью делать. Ничего не придумал. Лену, кстати, больше покоробила не сумма, а то, что я на явный кич повёлся и её, в искусстве понимающую, практически дизайнера, не послушал. Обидно ей стало.

С Леночкой мы, разумеется, помирились. Расстались с неохотой, с трудом прекратив целоваться. Я снова контролировал наше возбуждение, не позволяя перейти грань. Надо дело доделать.

Добывая янтарь, серебряную проволоку я раскурочил безжалостно, как чёрный старатель культурные пласты. Причём копатель, я надеюсь, испытывал угрызения совести, когда над археологией измывался, я же, наоборот, ломал пасхальный сувенир с удовольствием. Вещь, посвящённая чужому богу, меня бесила.

Капля крови на лежащем в чаше янтаре, медленно сползающая с крутого бока… я нараспев читаю. Ночь, полнолуние, пропускать момент нежелательно.

— Мать-Сыра Земля и творец твой Энки-бог посвящаю вам амулет сырой, для силы назначенный, — и у меня глаза на лоб полезли, еле сдержался, не прервал полу-заготовленную молитву. Дело в том, что кровь у меня на глазах бесследно всосалась в янтарь, точно жидкое масло в хлеб, и тот засветился мертвенно-блеклым, лунным светом. — Примите кровь мою, вам подаренную, словно жертву мою, вам назначенную, — слова полились почти неосознанно, самостоятельно возникая где-то в глубинах сознания. — От сердца примите, от моих щедрот, да исполните в ответ просьбу лёгкую, вам не стоящую. Сотворите так, чтобы камень сей стал не просто смолой вами созданной, а питался бы силой тёмною, силой светлою; да не жадничал, отдавал бы всё по желанию, по хотению, по нужде моей вновь возникшею. И велите так, чтобы стал другим, посторонним чтоб не показывался, не виднелся чтоб и не чуялся, никогда меня не покидывал. Благодарен вам, Мать-Сыра Земля и творец твой Энки-бог, что вы слушали, да исполнили, и что жертву мою не отринули. Пусть восславит вас песнь-молитва моя, сквозь века пронесёт память долгую, благодарность мою безразмерную… да будет так! — последние два слова я услышал и остолбенел — подобные звуки горло издать физически не может.

Вслед за этой мыслью разболелась гортань, а янтарное яйцо стало плавиться и растекаться по дну чаши, вытягиваясь, постепенно принимая форму толстого ремешка, который постепенно, подобно бересте над слабо тлеющим костром, сворачивался в полукольцо. Из вазы я вынул гладкий, матово блестящий золотисто-коричневый браслет в виде подковы.

На запястье он болтался, как хомут на козлиной шее, пришлось сдвигать выше. На плече, там, где бицепс стыкуется с дельтой, амулет сел как влитой, плотно обхватив руку и совсем не мешая, будто был гуттаперчевый, а не из материала древесной твёрдости. И вдруг, будто выключатель щёлкнул: повеяло от него чем-то нежным, приятным, чётко ощущаемым как поток, словно тепловентилятор в янтаре завертелся. Слабый нагрев и дуновение. Само собой пришло понимание, что накопитель пустой, что работает, говоря языком автомобилистов, на холостом ходу; будто бы шепчет, просит напиться…

В школе я уговорил Лену провести время в гостинице, сразу после уроков. Понятно зачем. У неё наверняка имелись иные планы на потерю девственности, но на моё предложение, покочевряжившись, согласилась, с условием захода домой для переодевания. Я прождал почти час, пока Лена не соизволила выйти. Под распахнутым пуховиком виднелась сексуальная мини-юбка, на лице красовалась боевая раскраска. Должен честно сказать, что красивей она не стала — мне больше естественность нравится, — но я её, разумеется, похвалил. Гостиницу я заказал заранее, пока шлялся возле подъезда, — мама Лены не работала и сидела дома, поэтому в квартиру приглашён не был.

На рецепшене спросили паспорта, и мы чуть встряли — оба забыли документы дома, сказывалась неопытность, — но при помощи лёгкого внушения и волшебства денежных знаков, мне дали ключ. Лена заметно нервничала, прятала лицо в подаренный букет тёмно-бордовых роз и только в номере сумела расслабиться. Я нашёл в телевизоре музыкальный канал, заказал в номер шампанского, и мы принялись целоваться. Лена начала несмело, была скованной, но постепенно расслаблялась. Романтика, на мой взгляд, была полная.

— Не спеши… — шептала Лена, — мне боязно. Девчонки говорят больно…

— Слушай их больше, — отвечал я тоже срывающимся шёпотом, — тебе больно не будет от слова совсем… я позабочусь… — и я позаботился. Прошептал наговор и почувствовал, как сквозь браслет протекла сила. Протекла из меня, из самой глубины и выдернула стержень. Член, увы, обмяк, влечение, только что прожигающее насквозь, пропало. Я застонал и откинулся на цветастую, пахнущую свежестью простынь.

— Леночка, милая, — зашептал лихорадочно, — любимая моя, поцелуй его… пожалуйста.

Лена, трогавшая его буквально минуту назад, несказанно удивилась.

— Ты что же, Петь, перехотел? Я… я тебе разонравилась? — ещё чуть-чуть и у неё хлынули бы слёзы. Я поторопился заговорить.

— Очень тебя люблю, очень тебя хочу, — соврал я, потому как желание улетучилось, будто и не бывало.

Странно с этими заклинаниями, никогда не угадаешь, на что сколько силы требуется. Весну сотворил — на ногах остался и влечение не уменьшилось. А сейчас вроде просто, наговорил чтобы боль Лена не почувствовала при сохранении остальных ощущений, и посмотри-ка, меня будто отстирали и выжали.

— Перевозбудился, наверное, — заключила Лена, взяв себя в руки, и наклонилась к члену. — Девчонки рассказывали, что у пацанов всякое бывает; когда рано выстрелить могут, а когда и наоборот — не встанет. Ты не волнуйся, Петенька, я слышала мужикам по этому поводу переживать вредно. — С этими словами лизнула мой уд, понюхала и принялась неумело втягивать его в рот.

Хвала Земле-Матери, буквально через минуту он откликнулся. Хорошо иметь молодой организм полный гормонов — механически встал, желания не прибавилось. Так, насилуя себя, я перевернул Лену и вставил, помогая рукой, ствол туда, куда надо, где был избыток смазки. Девушка охнула. Я надавил и в первый раз в жизни почувствовал преграду. С силой толкнул сильнее и словно провалился. Девственное влагалище сжимало член с силой правого кулака, я пыхтел, двигая тазом туда-сюда. Спустя вечность титанических усилий, радости мне не приносящих, шумно дышащая Лена заохала, застонала и, наконец, взорвалась. В реальности прошло меньше десяти минут. Я погрузился в блаженство, улетел туда, чему нет названия и почувствовал, как в амулет потекла тёмная сила; водопадом Виктория, Ниагарой и иже с ними. Таким количеством и с такой скоростью, что я даже представить не мог, что подобное возможно. И вот тут я возжелал любимую по-настоящему. Безразличие смыло потоком, как половодьем дамбу.

Я молотил поршнем, как молотом, тяжело дышал, рыча, и кончил… снова улетел в небеса и наполнил, казалось, презерватив под завязку. Перед тем, как начать действо, кстати, мы оба достали кондомы — я из кармана, Лена из сумочки — и рассмеялись.

— Как я тебя люблю, Петенька, — приговаривала Лена, целуя меня в губы.

Несмотря на то, что она только что кончила, желание у неё не убавилось. И я откликнулся, не успев вынуть член. Да и не хотел вытаскивать — он так удобно расположился во влагалище, что извлекать даже опавший было неохота, а сам, сокращаясь, ствол выбраться не успел и стал расти, находясь внутри, как в многочисленных байках. Пересилив себя, я вытащил уд, хватая пальцами использованный презерватив, перепачканный красным, чтобы, не допусти Мать-Земля, не слетел. Лихорадочно заменил на новый, подгоняемый причитания Лены:

— Скорее, Петенька. Скорее, любимый… — шептала, закрыв глаза гладя себя между губок. Её пальчики местами окрасились кровью.

Я медленно вставил, покачался сверху, перевернул девушку и зашёл сзади, не обращая внимания на красные пятна, измазавшие промежность.

— Ох, ох, — стонала она ритмично, в такт ускоряющемуся темпу.

Мне было хорошо. Не просто хорошо, а невероятно, удивительно и восхитительно; Люба и Марина в подмётки Лене не годились, так мне было замечательно. Как описать оргазм, который мы испытали вместе? Не могу подобрать слов. Будто мы одни во вселенной и вся вселенная принадлежит нам и только нам, обоим. Мы превращались в богов и возвращались в обычный скучный мир с неистребимой жаждой воспарить ввысь снова, утонуть в любви полностью, без остатка. Так и делали. Я потерял счёт. Лена охрипла.

За окном стемнело. Сила перестала прибавляться на четвёртый раз, и только тогда я понял, о чём говорила ведьма, утверждая, что запас человека не бесконечен. Мы стали испытывать наслаждение попусту, без пополнения накопителя, который остался пустым процентов на семьдесят — я непонятным образом чуял это. Придётся, думал я скучно, без вожделения, но и без угрызений совести, воспользоваться Любой и, наверное, Катришкой — последнее представлялось не как трахание, а в виде наблюдения за её мастурбацией с последующем съёмом энергии. Моральные запреты были всё ещё сильны, но я понял, что имела в виду ведьма, говоря о безбашенности первых богов и о нашем следовании за ними. А вообще, посторонние мысли шли фоном, основное заполнила Лена в нашем с ней растворении…

— Как… как… — тяжело дыша, вещала любимая. — Слышала, что это восторг небывалый, но представить не могла насколько… Петенька, любимый, как мне хорошо… ты заполняешь всё внутри и не верится, как твоя штука во мне помещается. Сначала страшно было, думала, разорвёт… я абсолютно счастлива… не знала, что такое возможно… говорили, что больно будет, а совсем и нет. Я тебя чувствую, как себя, у тебя острее всё протекает, быстрее и ярче… будто писаю, извини, Петь, толчками… и так сладко…

Мы ушли вечером, когда стемнело полностью и когда Лена устала врать матери по телефону, отвечая не звонки. Неоткрытое шампанское я забрал с собой.

— Вообще-то мы с мамой подруги, — объясняла Лена. — С детства повелось, у меня от неё секретов не было, но… о сегодняшнем я ей не расскажу. А ты бы как поступил, Петь?

— А я тоже ничего говорить не буду, — успокоил я девушку. — Зачем маме знать о том, что я девочку девственности лишил? Я и отцу не рассказал бы, если бы он нас не бросил, когда мне три года было. Я совсем его не помню. Так, вроде на огромной сильной ноге качался, которая ввысь вздымала, словно в облака подбрасывала. Дух захватывало. Ещё помню, как на плечах катался, и так высоко было, что страшно. Больше не помню. Ни лица, ничего… фотки мать все порвала и выбросила… зря, думаю.

— Конечно зря! — согласилась Лена. — Это их отношения, а не твои. Дети здесь ни при чём. Подожди… а деньги откуда? Не он что ли присылает?

— Нет. Я тупо в лотерею выиграл. Уже заканчиваются, кстати…

Перед подъездом мы ещё целовались, а после я поехал домой. Лёг в кровать и заставил Катришку заниматься мастурбацией, сидя у меня в ногах. Маму постеснялся позвать, не до конца ещё опустился. Пару раз и сам, возбудившись от зрелища, передёрнул. Чётко отличил цвет силы: моя — светлая, женская — тёмная. В первый раз энергия от меня всё-таки прошла. Тонким ручейком, несмотря на то что жидкости вытекло всего несколько капель. Второй раз кончил совсем пусто: и без силы и практически без излияния; но удовольствие всё равно получил. От сестры поток перестал поступать на пятом оргазме, а кончала она шесть раз — я командовал, следя за поступлением силы и испытывая, надо признаться, почти садистское удовольствие от самого факта власти над сестрёнкой, практически безграничной. Один раз поймал себя на мысли, что всё-таки мщу ей за волосы Афродиты… и боюсь их.

Накопитель наполнился наполовину. М-да, ёмкий получился. Наверное.

К старухе ночью не пошёл, устал.

Следующие месяцы описывать не стоит, ничего особого не произошло. Мы с Леной витали в облаках, от счастья шалея. В школе нас берегли. Из-за угла хихикали, конечно, завидовали, включая Костяна, который поражался, как я смог захомутать лучшую девчонку, и секрет выпытывал неоднократно. А что я мог сказать? Не ведаю, само получилось. Клиентку за двести тысяч он найти, разумеется, не сумел, но не успокаивался, упорный. Катришкин день рождения прошёл, и я подарил ей серьги с изумрудом из ведьминого клада. Более того, памятуя о совете Любы, позвонил-таки Мишке Бакланову, встретился и пригласил на праздник, как бы невзначай. В домашней обстановке он по-другому взглянул на сестру, которая в школе перед ним вертелась практически ежедневно. Задружили, хвала Земле-Матери. У Катришки случилось несколько конфликтов с его бывшими девушками, но разобралась сама, меня не привлекая. Шестнадцать лет стукнуло, взрослая. Да! На ютубе зажегся сюжет о поляне на крыше, которая пропала, увы, только к вечеру; какой-то блогер успел заснять, к сожалению. Видимо, солнце в тот день особо не активничало. Но большого шума он не наделал — прошёл по разряду приколов. Хвала Земле-Матери!

Весна. Апрель. Сок в берёзы бежит, свежий лист зеленью наливается, всё цветёт и пахнет, женская юбка укорачивается. Щепка на щепку лезет, однако школьникам, одиннадцатиклассникам, суровый ЕГЭ спать мешает.

Меня экзамены в принципе не волновали, потому что в «игровом» состоянии я помнил всё, а учился я основательно. Только Лену жаль было, которая от переживаний схуднула. Я знал, как ей помочь, но держал интригу — худоба ей шла и за волнением наблюдать было весело. На заклятье от нежелательной беременности ушло процентов десять от полного заряда накопителя, я это чувствовал. По словам ведьмы, многовато и она не понимала почему, а сам амулет похвалила — большой получился, объёмистый. Сила вернулась быстро, за один сеанс перепихона.

— Как ты можешь быть таким толстокожим? — возмущалась Лена, когда мы в очередной раз висели в квартире, которую я снял на полгода вместо гостиницы — на меньше риелтор не соглашалась, но и я не настаивал. — Мне на бюджет край надо, родоки платное не потянут. А твоя мама? Пол-лимона ты уже разбазарил, где деньги брать собираешься? Мы же вместе в универ…

Это была её фантазия. Я подумывал о медицинском, раз наговоры читать умею, а она о юридическом грезила. Я решил забрать её в Москву, и знал, что так и случится, несмотря на все её взбрыкивания.

— Да успокойся ты, плевать. Расслабься. В Москву поедем, в МГУ. Я на мед, ты на юр. Давно всё решено…

— Да ты знаешь какой там балл?! — я заткнул очередное возмущение поцелуем.

— Нет, ну всё-таки, — продолжила Лена, отдышавшись от оргазма. — Давай в наш универ, в МГУ боязно как-то. И когда с родителями познакомишься, я устала их завтраками кормить!

Тема болезненная, мною откладываемая. Неприятно мне было. Что я им скажу? Я вашу дочку люблю, типа, не переживайте? Типа, поженимся и всё такое? А фиг его знает, как мы там далее. Любим друг друга, да, но семья… ни она, ни я как-то этот вопрос не обсуждали. Отмазывался я от знакомства с родителями, и она сильно не настаивала, но, видимо, подгорело.

— Всё, завтра, — решился я. Завтра была суббота. Придётся прийти, в конце концов.

Костюм, галстук, маме цветы. Думаю, с отцом не перепутаю, как незабвенный Миронов-Козодоев с семьёй Семён Семёныча. Ровно шесть вечера, я стою в прихожей Лениной квартиры. Не перепутал, вручил матери — моложавой симпатичной женщине, держащей себя в форме. Мысленно порадовался за Лену: говорят, если хочешь узнать, какой станет твоя жена, приглядись к тёще. Увиденное мне понравилось.

— Так вот вы какой, молодой человек… — проворковала мать, оценивающе меня оглядывая. Меня так и подмывало щёлкнуть каблуками на манер военного и кивнуть — честь имею! Еле сдержался. — Ну, пройдёмте к столу. Леночка, поставь, пожалуйста, цветы в вазу.

Отец протянул мне руку. Рукопожатие оказалось твёрдым, проверяющим. Я не подкачал.

За безалкогольным ужином поговорили о погоде, о моих родителях и наконец дошли до моих планов.

— МГУ, однозначно. Нет, я пошёл бы в первый медицинский, но там юридического факультета… или есть? Не узнавала, Лен? Университет всё-таки.

Лена чуть не поперхнулась соком.

— Кх-м, кх-м, — закашлялась она, увиливая тем самым от ответа.

— Осторожней надо, доченька… — забеспокоилась мама, постукивая дочери по спине. Та возмущённо изгибалась, уходя от похлопываний. — Ты что же это, в Москву собралась? А как же наше общее решение?

— Да, дочь, действительно… — поддержал жену отец. — Мы платное не потянем, пойми, а на бюджет только у нас поступить можно. Сколько там по ЕГЭ проходной?

Я нахально влез в семейную идиллию.

— В этом году планируется минимум 458 и более. Пройдём, не переживайте. Да, милая? — обратился за поддержкой к Лене, вкладывая в слова заметную долю сарказма.

— Пётр, — заговорил отец серьёзно. — Ты одноклассник новенький, поэтому мы с мамой тебя не знаем, в отличие от других. Лена о тебе рассказывает мало, утверждает, что ты крайне надёжный товарищ и у нас нет причины в её словах сомневаться, но. — Последовала драматичная пауза. — Ты рассуждаешь, будто ты отличник, медалист, а на мой взгляд, прости, не похож; на полном серьёзе утверждаешь, вернее, из твоих слов выходит будто всё давно решено, что вы с Леной будете жить вместе, причём в чужом городе. Как это сейчас модно говорить… вы пара? Как это… у вас отношения? Не рано ли?

— Сердцу не прикажешь, — ответил я, пожимая плечами. — Анатолий Евгеньевич, не беспокойтесь. Я, конечно, прекрасно вас с Антониной Леонтьевной понимаю — кто я такой? Неизвестный тип, ворующий вашу горячо любимую дочь. Однако, я готов чем угодно поклясться, что не обижу Лену никогда в жизни, не допущу, чтобы она страдала и не позволю никому её обидеть. Поверьте мне, я способен за неё постоять…

— А от тебя кто её охранит? — папа, нахмурясь, в волнении забарабанил пальцами по столу.

— Папа! — возмутилась дочь. — Не надо меня от него охранять! — заговорила нервически, постепенно повышая накал. — Да, мы — пара, да, у нас отношения, мы любим друг друга! Это вполне достаточная причина для… для всего! Скажет в Москву — в Москву поеду, скажет на Северный Полюс — туда соберусь! И не надо меня отговаривать! — последние слова были выкрикнуты истерично. — И не пытайтесь меня удержать, сбегу!

— Доча, доча, — закудахтала мама, пытаясь обнять разбушевавшуюся Лену, которая вырывалась, не давая к себе прикасаться.

— Видишь, что ты наделал, — сурово проговорил отец, обращаясь исключительно ко мне.

Я же косился на Лену, готовую сорваться и убежать к себе в комнату. Если бы меня здесь не было, уверен, так и поступила бы, а сейчас не хотела оставлять меня наедине с родителями, то есть меня защищала, несмотря на истерику. Сердце облилось кровью.

— Я, пожалуй, пойду, — сказал я, поднимаясь. — Спасибо, всё было очень вкусно. Вы замечательные люди, но мне пора… не надо меня провожать.

Они и не собирались. Только Лена, заметив, что я стою одетый, с новым рёвом бросилась ко мне и повисла, как на столбе.

— Петенька, ты прости меня… — выдавила, шмыгая носом.

— Ну, что ты, любимая, не за что тебя прощать… успокаивайся давай и баиньки. Утро вечера мудренее. Ну, всё, всё, — говорил ласково, постукивая девушку по спине. На груди куртки от слёз расплылось пятно.

С трудом разжал её руки и передал Лену маме, которую в этот раз дочь приняла и повисла уже на ней.

— Мама, ну почему вы с отцом меня не понимаете… — я тихо вышел. Пусть сами разбираются по-семейному.

Зв зимние месяцы ведьма поведала многое. Объяснила, почему знаки Юпитера и Сатурна надо было переворачивать — потому что сила из меня исходит согласно им, чтобы они вроде как «видели» куда, а остальные отвечали за поглощение, поэтому писались нормально. Поведала о своей личной жизни. Оказывается, интерес к частым траханиям она потеряла давно, а для заклинаний и для чувства уверенности в себе хватало редких встреч и бус — накопителей. Последней её любовью, если так можно назвать привязанность ведьмы, было та девочка с фотографии девятьсот двенадцатого года. От катаклизмов революции и гражданской войны старуха её прикрыла, но однажды не рассчитала страсть — придушила ремнём, когда хотела лёгким недостатком кислорода усилить оргазм. Для себя и неё, потому что ощущала девочку как себя, наподобие нас с Леной. Хлестала любовницу до крови, фиксировала в мучительных позах, получая смешанное садистско-мазохистское удовольствие, пила её кровь с целью усилить власть над ней и испытать ещё один вид наслаждения, говорила, непередаваемый. Жуть. Я спросил тогда, поражённый: «А совесть тебя не мучала?». На что получил исчерпывающий ответ: «Я давно забыла что это такое, мальчик. И ты забудешь», — сказала и расхохоталась истерично, как она умеет. Но после смерти девочки, вопреки наигранному идиотскому смеху потеряла интерес почти ко всему, поэтому так обрадовалась мне, моей дикой жажде жизни. Я не верил, что могу стать таким же, но боялся. После её рассказа я несколько раз просыпался в кошмарах, когда ощущал себя на месте садиста, издевающегося то над Леной, то над Катришкой с мамой. Ужас.

Много чего рассказала, в том числе о необходимости вести себя скромнее, быть осторожным. Как это сочеталось с требованием устраивать оргии, не прогибаться ни под одну мокрощелку, имея ввиду, разумеется, Лену, неизвестно.

С появлением накопителя окончательно исчез котёнок и мне его неожиданно стало недоставать.

А недавно случайно обнаружил, что у мамы есть любовник.

Я возвращался домой. Издалека заметил, как припарковалась мамина Шкода, купленная месяца два назад, но с места водителя вышла не любимая мамочка, а совершенно незнакомый мужчина. Солидный тип с брюшком, повадками похожий на директора или мелкого бизнесмена. Обошёл авто, открыл пассажирскую дверь, и оттуда выпорхнула страшно довольная, весёлая и невероятно, как мне показалось, красивая матушка. Забирая ключи, она его поцеловала. У подъезда обернулась и приветливо помахала рукой, прощаясь. Она скрылась в доме, он, постояв минуту, неторопливо пошёл по улице, сверкая, как начищенный рубль.

Я остолбенел. В глазах помутилось. Ревность рвала меня на куски. Сжав кулаки, я с силой зажмурился и медленно досчитал до десяти. Отпустило. Дома заметил, что от мамы пахнет вином… и ничего не спросил. Что я, маленький?

Глава 13

Май выдался тёплым. Буянила расцветшая природа, соблазняя народ раздевшимися дальше некуда красавицами, кружили голову ароматы сирени, коей у нас по прихоти мэрии все бульвары и парки засеяли, а мы, залепив носы, глаза и уши, учились, не останавливаясь. Зубрили на уроках, бледнели в квартирах. Не все, разумеется, но мы с Леной гранит грызли, мы были из сознательных. Я заразил её Москвой и родителей она победила. С условием бюджета, во что они не верили. А зря.

Заклинание, вложенное в Ленину голову, дало ей абсолютную память с лёгким доступом к сознанию и усилило логическое мышление, — я постарался. Тем более основа была хорошая — Лена сама была неглупой девочкой, иначе наговор, который я пять раз менял, истратив кучу силы и выплеснув полстакана её крови, которую забирал как уважающий себя будущий медик шприцем, не сработал бы. Выполнив работу, скрепя сердце, ещё одним наговором стёр событие из её жизни. Не хотелось представать перед любимой настоящим колдунишкой и не вселять в девушку подозрения… по крайней мере пока. Теперь улучшение памяти она воспримет естественно, со мной не увязывая.

Я изучал всё подряд: учебники за все года и справочники, запоминая всё. Так увлёкся, что недавно перешёл на анатомический атлас для студентов меда — всегда пригодится.

Сегодня мы передыхали, как успели привыкнуть, в квартире, которую мы называли нашей. Я лежал удовлетворённый, как наевшийся кот перед миской сметаны, желая ещё, но ленясь даже думать о действии. Три её длинных волны, прокатившихся по морю долгого наслаждения, и мой вулкан однократного, но острейшего сладострастия угомонит кого угодно. Не понимаю, как мы с Леной это выдерживаем.

— Хорошо-то как… — простонала Лена, как обычно. — Хочется, чтобы счастье никогда не кончалось… я боюсь чего-то, Петь… — произнесла с ноткой тревоги в голосе.

— Ты сглазить боишься, бросай предрассудки… — у меня настрой был другой — о будущем не желалось думать от слова совсем. Итак, мозги от мыслей пухнут.

— Вспомнились почему-то зимние подснежники… — меж тем продолжила она. — Как они пахли, как всё было романтично… незабываемо! А вспомнила почему-то лишь сегодня. Странно, не находишь?

Находил. Но не критично. Крепко забывать любимую девушку я не заставлял, но внимание отвёл. Оказалось, не навсегда.

— Бывает… я сильно старался, больше такое не получится, увы.

— А причём здесь ты? — удивилась она, чем заставила меня напрячься. — Нет, ты заплатил, конечно, но устроила всё дизайнер, которая вкус имеет. Извини, Петь, за правду.

У меня отлегло от сердца. Вот что творит сознание, которое всё стремится по полочкам разложить!

— Ну да, ну да, есть такой грешок, — легко согласился я. — Ты уж прости…

— А кто эта мастерица?

— Да в агентстве нанял, не помню, в каком… Романтика-квест, что ли. Блин, совсем из головы вылетело, только сейчас заметил. Не обращай внимания, это неактуально. — Последнее сказал с напором, повернувшись к Лене и глянув ей в глаза, чуть-чуть добавляя внушения.

— Странно… мне почему-то казалось, что это Катя, сестра твоя… или вовсе мама. Но это совсем глупость!

— Ой, да куда им! Мозгов не хватит…

Разговор зацепил какой-то странностью, но разбираться желания не возникло. Лениво повертев варианты, плюнул. Мы ещё немного понежились и разошлись по домам. Совместно учиться никак не получалось, а квартиру, по молчаливому согласию, решили использовать только для подобных встреч, а не перетягивать каждый на себя, словно супруги ночью общее одеяло.

Я с интересом листал красочный анатомический атлас с подписями на латыни и русском, когда в комнату постучала Катришка.

— Петруша, отвлекись, пожалуйста!

Я находился в полу-погруженном состоянии, поэтому общение с противными людишками старался минимизировать. Промолчал.

— Я тебе уже в пятый раз напоминаю, пятый день пошёл, и он будет последним, предупреждаю!

— О чём речь, — я соизволил откликнуться.

— Ты просил напоминать тебе, когда проходит неделя, что что-то надо подправлять. Я понятия не имею что, но для тебя это важно! Ты после мне руку жмёшь и благодаришь. Ну, откроешь? А то уйду, свои дела есть…

Пришлось возвращаться в реальный мир. Пятый день пропуска — это неприемлемо. Сама собой заныла задница, вспомнив Катришкины удары и последующее унижение.

Глянул девчонке в глаза, сказал: «Спать. Стоять. Восстанавливаю все предыдущие установки и приказы. Три!», — пожал руку и поблагодарил. Вроде секунды занимает, но как всякая рутина приедается.

Когда Катришка вышла из комнаты, я уже почти закрыл дверь, но она вдруг вернулась.

— Подожди, Петруш… — сказала, морща лобик. — Я тут вспомнила кое-то. Давно хотела рассказать, но почему-то забыла…

— Рожай быстрей, — поторопил я раздражённо, но вдруг моя интуиция будто взорвалась. В животе повеяло холодом, на сердце легла тревога. Пока неясная, общая, будто что-то неприятное близится, неопределённое.

— Неделю назад… нет, дней десять уже, я в школе знаешь, кого встретила? Ты не поверишь…

— Ну?

— Верку. Надькину сестру помнишь?

— Конечно! Моя первая пациентка. А что необычного? К родителям приехала, она же местная.

— Так Надька о ней ни слуху не духу! Я когда с Веркой разговаривала, всё подумывала узнать у Надьки, почему она молчала, подруга называется, а потом прикинь, забыла! И тебе насплетничать тоже забыла! Представляешь?!

— Ага, а теперь, значит, после того как я тебе руку пожал, вспомнила? Присядь-ка Катришечка, на кровать, не стесняйся. Все рассказывай подробно и последовательно. Ну, пожалуйста.

Девушка фыркнула, показывая без кого, мол, скользко, удобно устроилась на моей кровати, заправленную тем самым постиранным покрывалом, и заговорила с выражением, словно любопытно-забавную историю собралась поведать.

— Я встретила её на перемене совершенно случайно. Иду себе одна, на Мишку злюсь, никого не трогаю и вдруг, она. Нигде не было, и появилась, красавица, ластиком не сотрёшь.

— Что значит, не было? — уточнил я.

— Ну, не видела я её. Как подкралась, не видела, шаги не слышала, а сама чуть в грудь её не упёрлась. За поворотом что ли пряталась и выскочила? Да нет, далеко там… вот поэтому и вдруг. Вроде ниоткуда, и в то же время понятно, что всегда тут была, рядом. Ясно?

— Предельно, продолжай.

— Ага… обращается, значит, ко мне. Привет, мол, Катенька, ведьмочка моя малолетняя. А выглядит — блеск! У мужиков слюнки бегут, наверняка. По-женски высокая, ты видел, стройная, как кипарис подстриженный, — удалась твоя кодировка на все сто. Грудь торчит будто резиновая, размер третий, не меньше, талия осиная, попа — орех. Два грецких ореха, палец сломаешь. Ума Турман от зависти удавится. Одета как Мерил Стрип в Дьявол носит Prada. Но лицо у сучки прежнее осталось — доярка Хацапетовская. Пусть рожа ухожена и размалёвана стильно, пусть одета как бизнес леди, а порода всё одно старая осталась, Хреновская. У них, у Хреновых, все такие рыжие, круглолицые, скуластенькие — деревня деревней. Сразу узнала, правда.

— Ближе к делу, не отвлекайся.

— Куда уж ближе! Я подробно рассказываю, как просил. Привет, говорит, ведьмочка малолетняя и по щеке меня так снисходительно трепет. Глаза — ледышки колючие, пробирают, а она вся такая… королева, млин, ниц перед ней надо падать! Я разозлилась, конечно, вспомнила тот день и в лицо её довольное, высокомерное, бросаю ей прямо в рожу: «Красный пять!». Торжествую заранее, представляю, как она в ноги мне валится, как от удовольствия корчится… а она. Сука она, Петь! Ехидно хохотнула, сверху вниз на меня глядя, как на букашку какую, и взором меня будто приморозила. Теперь ты, садистка начинающая, — заявляет мне нагло, — при слове «красный» со всеми предлогами и падежами без всяких цифр кончать будешь. Волею Земли-Матери да будет так! И в лоб мне пальцем ткнула. Меня до мурашек пробрало, будто молния сквозь тело проскочила — от головы до ногтей на ногах… испугалась я, жуть как.

— Дай попить, во рту что-то пересохло. — Попросила Катришка взволновано. — Рассказываю, и всё больше и больше подробностей всплывает, страшнее и страшнее. Как позабыть могла?

На кухне налил минералки, принёс. Внутри царило ледяное спокойствие, словно холод тревоги в клубок заморозился.

— Хорошо, мягонько, — Катришка похвалила воду и продолжила. — Стою я, значит, столбом, а стерва спрашивает… а знаешь, я только сейчас поняла. Представь, перемена, малолетки носятся как угорелые, орут, а мы словно одни на льдине — вокруг будто и нет никого. Как такое возможно?

— После объясню, продолжай, — отмахнулся я, зная, что это и есть отвод глаз, любимая ведьмовская фишка.

— Ага, спрашивает, значит. Да как спрашивает! Приказывает прямо, будто я ей служанка какая-нибудь крепостная, а она барыня…

Моё ледяное терпение было безгранично, сестру я больше подгонять не хотел. Внимал, пока ни о чём не думая. Только обернулся на открывшуюся дверь и, поймав мамин взгляд, которая что-то хотела нам с Катришкой сообщить, сказал жёстко.

— Мама, выйди и не заходи без приглашения. Нас ни для кого нет, кто бы ни звонил. В квартиру никого не пускай. — Мама замерла на секунду и рассеяно кивнула. Катришка удивлённо глянула на меня, на маму, произнесла «А…» и я вынужден был её подогнать.

— Ты хочешь мне всё рассказать подробно, не отвлекаясь, ну, пожалуйста.

Сестра сглотнула и резко оживилась.

— Деловая вся, приказывать мне вздумала! Но, если честно, тогда у меня сердце в пятки ушло. Признавайся, говорит, откуда знания и силу получила. А я вообще, о чём речь не понимаю! Но отвечать что-то надо. Так и подмывает, рот будто водой наполняется, не удержишь. Я затараторила, что рядом стояла, что это ты её гипнотизировал, не виновата я вся напрочь! А она засмеялась, сука. Гипноз тот ерунда, утверждает, порча на мне… на ней, то есть, очень качественная лежит и есть огромное подозрение, что я — не я, а какая-то Лада. Приказывает, заставляет меня внимательно вспомнить и фотографию показывает. Спрашивает, видела ли я ту женщину. Я ни жива, ни мертва вглядываюсь, стараюсь. Нет, мотаю башкой, а сама думаю, сейчас прибьёт. А имя Елизавета, слышала ли? — уточняет. Я снова не в понятках и начинаю о всех знакомых Лизах ей чесать. Дура меня прерывает. Спрашивает другое, ещё более странное. Что я, типа, знаю о подснежниках в декабре. Я к пересказу Двенадцати месяцев приступаю. Нет, уточняет, здесь, в городе, этой зимой. Я рот открыла, а поведать-то ничего не могу, как собака Павлова. Молчу, соответственно. Верка подождала и повелела, наконец, челюсть поднять. Заткнись, мол, дай подумать. Я заткнулась. Она глаза свои наглые прикрыла и ко мне наклоняется…

— Я тогда всерьёз испугалась, что укусит. И не сбежать — как деревянная стала. Но Верка носом волос моих коснулась, и воздух втянула, точно собака принюхивается. Из стороны в сторону головой поводила и распахнула, наконец, зенки. Была она в тебе, была — заявила с недоумением, как бы между прочим, — но пропала… ладно. А после уже ко мне обратилась. Свободна, Катя, иди, учись. Ты забудешь меня и никогда нашей встречи не вспомнишь. Волею Земли-Матери да будет так! Произнесла важно так, торжественно, как заклинание на самом деле, и пошла, на меня больше внимания не обращая. Да! Твоя класснуха бывшая как раз рядом проходила, и Верка вроде бы в её сторону носом повела, принюхиваясь. Ищейка хренова… ха, фамильно вышло! А я шаг сделала и… всё, будто ничего не было! Я, конечно, успела подумать о Надьке, почему она о сеструхе молчала, о тебе вспомнила, зарубку ставя, чтобы тебе позвонить и рассказать непременно, но… шагнула и забыла. В точности как Верка наколдовала, стерва рыжая…

— За ней пошла? — уточнил я.

— Я? Да забыла сразу же, я же говорю…

— Верка за Любовью Михайловной пошла?

— А! Да я как-то… — Катришка нахмурилась, вспоминая. — Сначала да, а потом звонок прозвенел и она, по-моему, передумала. Да, точно, развернулась. Но погоди, не перебивай, ещё не всё рассказала!

— Давай уж, заканчивай, — согласился я, начиная беспокоиться за Любу и Лену. Ледок спокойствия затрещал и тронулся, сминаемый осознанием нависшей опасности.

— Вот! Сейчас смешно, а на уроке мне было не до смеха. Как услышу «с красной строки…» и всё, поплыла. Или ещё что-нибудь о красном, а этого цвета, оказывается, полно в речи, не замечал? Хорошо, что я кончаю почти без судорог, без крика, стон еле-еле сдерживала, но на меня всё равно коситься начали. Екатерина Петровна подняла меня, наконец, спросила, почему я стону, почему такая красная… дальше сам понимаешь. Еле устояла. Перед глазами темно, в голове кайф шумит, стыдно до одури и приятно до потери сознания…

— Плохо мне, еле проговорила я, заболела, мол. А все ржут, как кони, и, слава богу, о слове «красный» не догадались, а то понеслось бы. Достали бы придурки своими выкриками, содержащими корень «красный», пока меня в медпункт не определили бы. Слава богу, Екатерина Петровна поверила, отпустила меня. Или не поверила, а чтобы класс успокоить мягко выгнала, но иду я и рюкзачком зад себе прикрываю: чувствую — мокрый весь, будто обоссалась. Может, кстати, на самом деле, у меня бывает немножко при этом…

— А мне почему не рассказала?

— Клянусь, хотела! Да представляешь, до дома дохожу и точно как воспоминания о встрече с Веркой-падлой, из головы всё вылетает! Когда подмывалась от стыда сгорала, думала реально на уроке описалась! Когда Надька звонила, трубку брать не хотела, думала, оборжёт меня по-дружески, как она умеет, будто бы сочувствуя, охая и ахая; но она, наоборот, поинтересовалась, не заболела ли я на самом деле. Я аж расплылась, не ожидая от неё такого искреннего сочувствия без подколов. Потом слух до Мишки дошёл и мы с ним поссорились… до сих пор. Обиделся, что от него свою болезнь скрыла, что он, мол, для меня на поверку оказывается не главный, не тот, кому в первую очередь звонят… дурак он. Скорая помощь, что ли?

— Вот, теперь всё рассказала. И знаешь, легко так стало. Сидела история во мне, оказывается, грузом… это же ты её открыл, правда?

— Я, Катришка, и хватит, не вспоминай больше о ней, не думай о ведьмах всяких и о моих способностях никому никогда ни гу-гу, ну, пожалуйста.

Учёба, разумеется, полетела к чертям собачьим. Позвонил Лене, убедился, что всё хорошо; Люба о встрече с незнакомыми барышнями не помнила, но я и не рассчитывал на положительный ответ, поэтому попросился к ней домой.

— Ой, Петь, только не сегодня! Единственный выходной за месяц — я перед ЕГЭ вас, обормотов, натаскиваю — в кои-то веки с подружками собрались, отдыхаем… — в динамике чётко слышалась музыка, звон посуды и громкий женский смех.

— Бросай всё и лети домой, оттуда отзвонишься. Я жду. — Приказал я, на ходу вспоминая, что не обновлял установки уже… больше двух месяцев! Какого же было моё удивление, когда она, желая возразить, вдруг на первом же звуке заткнулась и через силу, борясь с собой, недовольно выдавила:

— Что делать с Борей, он у меня дома сидит, ждёт звонка, чтобы забрать из ресторана…

— Пусть привезёт и гони под любым предлогом, — сказал, не сбавляя тона. Но потом смягчился. — Захоти нашей встречи, ну, пожалуйста.

— Я всё сделаю, Петенька, — ответила уже довольным тоном. — Я по тебе соскучилась.

Нажал отбой и принялся ждать. А чтобы отвлечься от тревожных мыслей, стал вспоминать наше последнее свидание, которое вышло необычным. От предыдущих встреч оно отличалось тем, что Люба впервые явилась ко мне сама, и в общении с ней я не использовал ни грамма принуждения — ни прямого, ни опосредованного через внушённые желания, — к тому же новый сексуальный опыт получил.

— Привет, Петя, ты где? — задала самый логичный для разговора по сотовому вопрос.

— Я э… — замялся я с ответом, потому как именно в это момент мы с Леной, из-за ерунды повздорив, сидели на разных концах диванчика в стрип-клубе, друг от друга отвернувшись.

Славик-Будда владел не только ночным клубом Нирвана, но и парой ресторанов, и стриптиз-клубом Бабочка, без приставки ночная. Хотя по факту в приват-кабинетах клиент ничем ограничен не был. Разве что вместо кровати использовалась софа. Как администрация при отсутствии постельного белья добивалась соблюдения хотя бы минимальных гигиенических требований, для меня осталось загадкой. Подозреваю, что никак. Поэтому мы с Леной, посетив отдельную кабинку с шестом посреди помещения, вернулись в общий зал. Славик позвонил директору и дал нам карт-бланш — персонал клуба нас чуть ли не облизывал, деньги брать отказывался категорически.

А зашли мы сюда случайно. Лена сегодня буквально пару часов назад в нашей квартире станцевала для меня стриптиз. Я в шутку её раскритиковал, сказал, что надо подучиться у профессионалов, она весёлый тон поддержала и ответила, что хоть сейчас готова. Я ради прикола набрал Славика, ни на что в принципе не надеясь, но в итоге мы оказались здесь. А за тридцать минут до звонка Любы я имел глупость похвалить выступление танцовщицы, назвать её красивой и сексуальной.

— Вот и спи с ней, — заявила Лена, обидевшись, и отсела на противоположный край дивана. Отпила вина и напомнила. — VIP кабинет свободен, дорогой.

— Да пожалуйста, дорогая, — фыркнул я в ответ, тоже почувствовав нешуточную обиду. За что? — Дай только девочку выбрать.

Так мы и дулись последние полчаса, демонстративно уткнувшись в экраны смартфонов. Так что Люба позвонила до безобразия вовремя.

— Так, можно сказать нигде. Совершенно свободен, а что?

— Я бы встретиться с тобой хотела, ты не против? Кое-что обсудить надо…

— Нет, в принципе не против… давай я тебе скоро сам перезвоню, одно дело закончу.

— Но долго ждать не буду, — раздражённо предупредила Люба и первая бросила трубку.

— Ты как хочешь, Лен, но меня всё достало, — сказал я громко и в сердцах бросил телефон на стол, внимательно проследив, впрочем, чтобы упал аккуратно, не повредившись. — Я пошёл…

— Что, не нашёл подходящую? — съязвила любимая. — Они же все красавицы. А как двигаются! Даже у меня встал…

— Ленка, завязывай. Я высказал своё мнение, и я не виноват, что оно для тебя болезненно. Извиняться не собираюсь, и не надейся, и вообще, я пошёл, а ты развлекайся без меня. Тебе вон, увлекательнейшие статусы пишут; умные, интересные — закачаешься! А видосики и вовсе отпад.

— Самый умный, да? Ну и топай со своим умом куда подальше! Без тебя разберусь, без мудрых советов. Как я раньше без тебя дышала? Никто, прикинь, не подсказывал, когда вдохнуть, когда выдохнуть…

— Оно и видно. Чувствуется, что мозгам в детстве кислорода не хватало…

— Да пошёл ты! — Лена нервно подхватила сумочку, бросила туда телефон и намеренно резво сорвалась в сторону гардероба. Там я её догнал.

Перехватил пуховик и подержал, предлагая помощь. Она, всем своим видом демонстрируя обиду, всё-таки сунула руки в заботливо распахнутые рукава.

— И не надейся! — сказала и пошла к выходу.

В такси мы натянуто молчали. Возле подъезда не дала себя поцеловать, и я тоже прощения не попросил. Сев в поджидавшее такси, скомандовал:

— Назад, шеф, в Бабочку. — Водитель посмотрел на меня, как на умалишённого.

— Ты же говорил…

— Вертаемся назад, я передумал. Так надо. — Он, ухмыльнувшись, покачал головой и прокомментировал.

— Смотри, молодой, допорхаешься. Девка-то у тебя блеск, а там… эх, — вздохнул с сожалением умудрённого опытом мужика, которого юные глупцы не слушают, но потом, битые жизнью, на коленях ползут, прощение молят; и поехал.

Встречу я назначил перед аркой сквозного двора, через который можно было пройти к Бабочке. Подстраховался на случай, если Любу привезёт Боря, чтобы лишних вопросов не возникло. Но учительница к моему удивлению приехала на такси.

— Ну и где здесь можно пообщаться? — сходу задала вопрос, недоумённо озираясь. — Да и прохладно в темноте, — дополнила, кутаясь в не по погоде лёгкий плащ.

— Ты как на Северный полюс оделась, — сострил я. — Пошли быстрее, есть место. Не бойся.

— Кого тут бояться-то, — сказала, хорохорясь, с опаской глядя в тёмный зев прохода.

— Сюда?! — у Любы челюсть отвисла, когда она убедилась, что я веду её в стрип-клуб. Лицо приняло совсем ошарашенное выражение, когда заметила, как ко мне отнеслась охрана, с каким подобострастием официантка усадила нас за столик и спросила: «Чего изволите?».

Я, видя состояние учительницы, оказавшейся в подобном вертепе впервые, да ещё и в сопровождении ученика, к которому относятся, как к местному босу, заказал всё сам. Ей мартини, себе вина, всё равно какого, на вкус официантки, и нам вместе мяса с салатом — я проголодался.

— Петя, — заговорила Люба трагическим голосом, немного отойдя от потрясения. — А ты, собственно, кто?

— Всё просто, Люба. Хозяин всего этого шалмана мой очень хороший друг и он распорядился лизать мне зад. Ему всё равно это ничего не стоит. Понятно? Я не мафиози какой-то и, поверь, не колдовал нисколечко. Ну, успокоилась?

Успокоилась она только через полчаса, когда бутылка мартини была практически выпита, а еда поклёвана.

— Ты всё больше и больше меня удивляешь, Петя. Думала всё, я тебя раскусила — юный самовлюблённый колдун, дорвавшийся до власти, и точка. Ан нет, новый сюрприз. Какой будет следующий? Предупреди заранее, пожалуйста.

— Да на здоровье, предупрежу. Только, боюсь, больше сюрпризов не предвидится.

— Так я тебе и поверила!

— Как знаешь, — пожал я плечами. — Так о чём ты хотела поговорить? Стрелки к десяти подходят, моё, детское время заканчивается.

— О, чёрт! Совсем с этим стриптизом забыла, поразил ты меня в очередной раз… — и задумалась, хмуря брови, на что-то решаясь. — Нет, настрой здесь не тот. Даже начинать не хочу, непривычно всё это, — сказала, неопределённо оглядывая зал. — Не говоря уже о том, что неприлично.

— Это ещё ерунда, самый писк к полуночи разгорается, — сочинял я с видом знатока, основываясь на малочисленности клиентов. — Зато есть свободные кабинеты, где мы можем уединиться. Устроит? — Люба рассеяно кивнула.

Я передал заказ официантке, она позвала шныря, того же самого, который нас с Леной уже провожал, и мы последовали за ним.

— Устраивайся, — предложил я Любе в VIP кабинете, а сам вместе с сопровождающим вышел за дверь. — Нас нет ни для кого, всем молчок, — предупредил первым делом. — Организуйте здесь на столике то же, что и в зале, и никаких стриптизёрш не надо. — Мужчина согласился по всем пунктам.

— Да! — вспомнил я и пристально всмотрелся в глаза парня. — В кабинете камеры установлены?

— Да… — ответил он безразличным голосом.

— Микрофоны? — тот же ответ. — Отключить можешь? — согласие. — Отключай.

Подумывал заставить беднягу стереть моё посещение кабины с Леной, но не стал. Очень всё безобидно там было, даже без поцелуев. Зачем усложнять? Выключить камеры проще, чем залезть в сервер, который наверняка под охраной. Интересно, что потом Славик с записями делает? Вряд ли на порнохаб сливает. А вот шантаж — это его. Маленькая капелька в копилку неслабой тайной власти владельца нескольких сомнительных заведений, без сомнения, высокодоходных.

— Я до сих пор ещё в шоке, — совсем не по-учительски сказала Люба, когда нам в кабинете накрыли стол. — Ты как матрёшка многослойный, сюрпризы один за другим…

— Так о чём говорить собралась? — перебил я её.

Люба хмыкнула, глотнула мартини и вдруг подошла к шесту. С любопытством его погладила, вязалась одной рукой и обошла кругом.

— Хочешь, станцую? — спросила грустно. — Или тебе приятней приказать? Прикажи, я не смогу отказаться.

— Брось, — нахмурился я. — Не делай из меня монстра…

— Я и не делаю, ты уже сделанный… я о себе. Включи музыку, пожалуйста.

Я разобрался с музыкальным центром, включил. Заиграла не слышанная мною ранее ритмичная мелодия. Люба взялась за шест обеими руками и опёрлась на него грудью.

— Я о себе, — повторила зачем-то. — Я любила Борю. Говорю в прошедшем времени осознанно, потому что больше той любви нет. Сначала я даже обрадовалась, когда ты его приворожил, но потом… он не любил меня, я это чувствовала. Иногда вёл себя по-хамски. Грубил, постоянно врал, мог поиздеваться. До рукоприкладства не доходило, но он всегда был самцом, лидером, и меня это, как оказалось, устраивало. А сейчас… как бы тебе объяснить. Вот любишь ты кошку. Она гадит где попало, рвёт обои, царапается, пакостит по-всякому, а тебе она всё равно мила. Ты, конечно, мечтаешь, чтобы она была послушной, как собака, чтобы на улицу просилась, чтобы преданными глазами смотрела, еду выпрашивая, а не нагло орала, как ненормальная; и представь, мечта исполняется. Ты умиляешься день, два, три, а потом замечаешь, что кошечка не та. Идеальная, но не та. Чешешь ей пузо — она не царапается, свиснешь — со всех ног летит, скомандуешь — мурлычет, греет, ластится, прикажешь — уйдёт беспрекословно. Собака, одним словом, хорошо воспитанная собака… а любил-то ты кошку.

— Путано, но ясно, — завершил я её повествование. — Надоело, что он с рук ест?

— Да, — сказала на и отлипла от шеста. Подсела ко мне на софу, пригубила мартини. — И нет. Слушается он меня не по-рабски. Я, например, не могу ему приказывать, как ты мне… не возмущайся! Так ведь и есть. Сама не знаю, что хочу. А в принципе, ты можешь убрать приворот?

Я подумал и ответил.

— Пожалуй, да. Хоть завтра. Только… вернёт ли это любовь?

Люба со стоном откинулась на спинку и закрыла глаза. И вдруг попросила.

— Поцелуй меня.

Я пожал плечами и исполнил просьбу.

— Не так, со страстью… ну же, сильнее. Вот так! — с силой обняла меня и впилась до крови. Я от неожиданности забился, как муха в паучьих лапах. Люба тем временем повалила меня на диван и начала бешено срывать с меня одежду. — Шлёпни меня по попе, — попросила срывающимся голосом. — Сильнее… ещё сильнее! Да задери ты юбку, боже мой! — и вот от этих слов я взъярился — упоминание Бога, — понятно, кого имела виду Люба, — разозлила меня донельзя.

Колготки порвались с треском молнии. Стринги выдержали напор, как я ни старался — из них бы наручники для маньяков делать — и приятно, и надёжно. С рычанием я сорвал их вниз. Люба, удобно сдвинув ноги и подвигав попкой, помогла. Привстала, трусики с лохмотьями колготок с моей помощью опустились на застёгнутые сапоги. Я вскочил на ноги и хотел было развернуть удобно стоящую на карчах женщину к себе задом, но она попросила, тяжело дыша.

— Дай мне пощёчину… — я, не раздувая, шлёпнул её по щеке, силу особо не сдерживая. Её голова мотнулась. — Да-а, — прорычала сквозь зубы. — Ещё… накажи свою сучку ещё… — я ударил другой рукой, возбуждаясь при этом выше неба. Выше луны и солнца — не помню, когда я испытывал подобную смесь вожделения и ярости.

— Шлюха! — выкрикнул я хриплым голосом и развернул-таки женщину, едва не сбросив её с дивана. — Сука!

— Да! Я твоя шлюха! Сучка текущая! — вторила учительница, — грязная, мерзкая шлюха! Возьми меня грубо, жёстко… быстрее! — А я, капая слюнями, лихорадочно, со злостью расстёгивал ремень, матерясь в голос, о том, что навыдумывают козлы одежды всякие…

— Сильнее! — завопила она, когда я сходу вогнал свой твёрдый уд в её лоно. — Да! Да! Так! Наказывай свою шлюху, наказывай! У-у-у, — загудела, когда я одновременно с толчками стал хлестать её ладонью по заднице до красноты, до алых потёков, обзываясь отборным матом. Догадался намотать волосы на руку и потянуть, задирая голову до треска в шее. Люба завыла громче, но вырываться не стремилась.

Наказание продолжалось долго, я, окунаясь в наслаждение, ловил её силу раза три уже, которая исходила вместе со сладострастными воплями, возбуждение при этом не теряя, когда она неожиданно приказала:

— Возьми меня в зад. Возьми свою сучку в её грязный зад, немедленно!

Не думая, я приставил член к морщинистому шоколадному колечку ануса, как специально расположенного удобно, на уровне моего паха, и надавил. Ничего не вышло, и Люба зарычала от злости.

— Давай сосунок, сильнее дави, мерзкий мальчишка! Шлюху отодрать не в силах?!

— Раздвинь булки, сучка, — прошипел я, чтобы ответить хоть что-то и догадался-таки плюнуть на сжатую дырочку, смочить головку, растереть и надавить на анус снова…

— А-а-а… — монотонно завыла Люба, пока я медленно, миллиметр за миллиметром, преодолевая сжатие неразработанного сфинктера, вставлял ей в зад, сам испытывая боль в перетянутой уздечке… и заскользил, провалившись, чувствуя гораздо большую плотность, испытывая иные ощущения. Не сказать, что более сладкие; скорее острые, как аджика на шашлыке.

Перегруженные ноги женщины, и так дрожащие как осиновый лист, подкосились, и мне пришлось подхватить её за таз и удерживать руками, одновременно делая фрикции. Было неудобно, но я в запале не замечал никаких неудобств, а только слушал смешанный со стонами вой, грязную ругань интеллигентной учительницы и ждал, специально не воздействуя на наступление оргазма.

Кончили мы почти одновременно. Сначала она, замерев, с силой сумасшедшего эпилептика сжала мой ствол. Одно давление, второе и у меня перехватило дыхание. Я излился. Несколько раз меня искупало в звёздном блаженстве, омыло своей и её силой, которые послушно втянулись в накопитель. Я ослабил захват. Люба упала на софу и сползла на пол. Руки и ноги её продолжали конвульсии, а сама она хрипло дышала. Щёки горели, туш размазалась, с краю растянутого в блаженной улыбке рта тянулась нитка густой слюны. Юбка задрана, на голой заднице алели будущие синяки; сбитая блузка топорщилась в разные стороны, волосы растрёпаны. Как будто её по сеновалу тащили, а не в зад драли. Выглядела женщина непрезентабельно, но… счастливо.

Я закинул её на диван и сел сам, наконец, расслабившись. В голове было пусто. Угрызений совести ни по поводу измены любимой, ни по поводу случившейся грубости не испытывал. И не удивлялся.

Прошло целых через пять минут, когда Люба подала голос.

— Петя, узнай, есть ли здесь туалет, ужасно хочу по большому… и душ желательно. — Сказала совершенно спокойно. Ни стеснения, ни следа раскаяния, ни одного признака бушевавшего минуты назад дикого возбуждения. Перевалилась на спину, охнула и села полубоком, рукой облокотившись на спинку софы. Юбку не опустила, волосы не поправила. Взгляд её, до сих пор покрытый поволокой, был безмятежен. — Штаны не забудь натянуть, — подсказала, осмотрев меня с ног до головы.

Мне пришлось выйти в полуподвал, разыскать какого-то неизвестного сотрудника и, чтобы не терять время, воздействовать на него внушением. Душа, увы, поблизости не оказалось, но служебный туалет с раковиной имелся, сразу за поворотом на выходе из коридора с приват-кабинками, в которых вовсю играла музыка.

Проводив Любу до туалета, я вернулся в наш кабинет. Ждать пришлось долго, не менее получаса, зато вернулась женщина как новенькая. Только без колготок.

— Не знаю, как я работать буду, — сказала весело, — работа-то сидячая. Болит, будто ремнём исхлёстана — жёсткая ручища у тебя, а посмотришь, не скажешь. Ну что, поехали?

— Куда? — растерялся я.

— Ко мне. Мать тебя отпустит. Я почему-то не сомневаюсь. Звони.

— Зачем?

— Спать. Просто спать. Не хочу сегодня одна.

Мама, разумеется, отпустила и мы поехали. Легли спать. Люба обняла меня невинно, словно сына, и засопела. Я вздохнул и заставил себя уснут. Зашёл к ведьме, но она не появилась, оставив вместо себя висящий в воздухе огромный смеющийся весьма довольный смайлик, который ещё и подмигивал. Плюнул и вернулся в обычный сон.

Утром Люба всё переиграла.

— Не надо Борю раскодировать, — заявила, красясь. — Душу с тобой отвела и достаточно. Знаешь, сама не ожидала, что так соскучусь по сильной руке, а то Боря теперь не то, что шлёпнуть, обозвать меня боится. Еле упрашиваю… иногда, понимаешь, хочется.

— Это я понял, — сказал с намёком.

— Ничего ты мальчик не понял, — отмахнулась она. — Больше такого не повторится… да, хорошо было, даже очень, но боль терпеть уже не манит. Пусть любовь прошла, пусть он ручной, и пусть так останется. В этом тоже есть своя сермяжная правда. Не всё же вам, мужикам, доминировать. Поживу пока так, может, кого-нибудь встречу… Боря против не будет, уверена, — закончила, усмехаясь.

Уходя, я восстановил все установки и на всякой случай, как только мог глубоко внушил не рассказывать никому и никогда обо мне и теперь понимаю, что Мать-Земля тогда мне подсказала… спасибо ей.

Глава 14

Люба открыла дверь, и как только я ступил через порог, обняла и прошептала.

— Как же я соскучилась, господи, — и тут меня передёрнуло от омерзения. Причём, понимал, что виноват я сам: заставил женщину помимо её воли меня хотеть и она в сердцах упомянула того, кого упоминать при мне нельзя. — Ну же, не отворачивайся, целуй… — продолжала Люба, моего состояния не замечая.

Я сдавил ей плечи до синяков и встряхнул женщину.

— Помолчи, Люба… помолчи… — повторил, успокаиваясь, постепенно ослабляя хватку. А Люба, похоже, только сейчас почувствовала боль. Охнула и зашевелила плечами, выворачиваясь.

— Пусти, Петя, больно, — прошипела разочаровано-удивлённо.

— Отпустил. Всё, отпустил. Прости меня и расскажи-ка лучше, не подходила ли к тебе на днях девушка. Рыжеватая такая, стройная, высокая, фигуристая, одета… стильно… вспомни, ну, пожалуйста.

— Да чего вспоминать! Никто не… ой, — она вдруг пошатнулась и схватилась за сердце. — Как я могла забыть? Напугала тогда меня и… пойдём на кухню, присядем. Я там кофе сварила, думала, чтобы не спать и протрезветь… выпила я на встрече с подружками…

— Неделю назад это случилось… нет, полторы. Понедельник был, у меня семь уроков, вторая смена. Последний закончился, я в учительской домой собираюсь. С девочками болтаем и как-то незаметно — это я позже определила, ну перед тем, как забыть. Незаметно девочки замолкают, одеваются и домой будто наскипидаренные спешат. Я одна остаюсь. Особо не тороплюсь, с бумагами разбираюсь и вдруг голову поднимаю, а за моим же столом напротив меня сидит Вера Хренова — сразу её узнала, несмотря на то что стала она красавицей, как ты описал, а когда училась дурнушкой в классе числилась. Надя, сестра её сейчас в девятом классе один в один — упитанная, неказистая. Разве только ростом высоким отличалась, что, впрочем, её лишь портило — ещё объёмней казалась, как корова… нет, её автобусом дразнили, точно!

— Давай ближе к теме. О чём говорила, о чём особо расспрашивала, что ты ей поведала. Не отвлекайся сильно уж, — поправил я взволнованную учительницу, обнаружившую, что бывшая ученица ей ловко память потёрла и, возможно, вспомнила что-то неприятное.

— Хорошо, постараюсь, — согласилась она, отпив из изящной чашки ароматный дымящийся кофе. — Здравствуйте, говорит, Любовь Михайловна, вы меня узнали?

— Узнала, говорю, здравствуй, Вера. Какими судьбами? И от комплимента не смогла удержаться, сказала, что выглядит просто супер, что ей бы на подиум и спросила, как такое чудо случилось. Она усмехнулась и ответила, что я, мол, сама должна знать. Я сразу о тебе подумала и в лице, видимо, изменилась. Вера тогда наклонилась ко мне, втянула воздух, будто принюхалась, и в глаза мне глянула. Я ни жива, ни мертва стала, внутри похолодело всё, словно пурга прошла. А когда она пальцем лба мне коснулась, сквозь тело молния проскочила, и я совсем замёрзла. Примёрзла к стулу, ни встать, ни двинуться не могу. Ведьма — в голове вертится мысль, — сильнее Петра будет. Страшно стало, как перед казнью.

— Отвечай, спрашивает у меня, где Лада. Я прямо отвечаю — не знаю. Легко так говорю, речь будто сама льётся. Верю, усмехается она, а когда в последний раз встречались? Я ей честно — никогда. Откуда тогда на тебе ведьмина метка? Я только плечами пожимаю, а в мозгах ты вертишься, но язык не поворачивается твоё имя назвать, хотя очень хочется, до зуда буквально. Та мне — ладно, и усмехается, — каламбур получается, правда, Любовь Михайловна? Я как попугай повторяю — правда, смешно: Лада — ладно. И это неудивительно, продолжаю разглагольствовать, ведь Лада древнеславянская богиня любви и согласия, поэтому… тут Вера вдруг разозлилась. Молчать! Скомандовала. Никакая она не богиня, а просто ведьма! Заруби себе на носу — обычная ведьма! И я будто онемела. Да не будто, а натурально.

— Хорошо, с другого бока зайдём, — продолжила, когда успокоилась. Достала фотографию, показала. — Эту женщину видела? Можешь говорить. У меня язык сразу развязался — нет, отвечаю честно. Хорошо, соглашается. А Катю Ганиеву знаешь? Лично — нет, отвечаю, но ведаю, что она в нашей школе учится, в девятом классе, но я у них не преподаю. И не встречались никогда? — Уточняет она. Я отвечаю: встречались, как же, в школе и встречались, но ни разу не заговаривали. Тогда Вера закрывает глаза и задумывается. Мне показалось долго думала и в итоге выдала.

— Хитра, лисица, хитра… — как я поняла это она о той ведьме. — Ловко глаза отводит… о подснежниках в декабре в вашем городе, не в сказке, знаешь что-нибудь? Нет, ответила. — А она снова ко мне принюхалась, словно собака-ищейка, а не красивая девушка. Потом заявляет. — Не ошиблась я, рядом она крутится… а скажи-ка мне, Любовь Михайловна, ты мастурбацией заниматься любишь? Мне стыдно стало, как девочке малой за просмотром порнографии застигнутой, покраснела вся, а промолчать не могу. Да, говорю, и дальше разоблачаюсь — даже здесь, в школе случается… Вера от смеха чуть со стула не валится. А я глаза закрыла и провалиться сквозь землю мечтаю.

— Ай да Лада! — восклицает Вера сквозь смех. — Ай да сукина дочь! Покрутилась вокруг, силу собрала и… — и замолчала ведьма, и снова задумалась. Вдруг уточнила: а как давно ты этим решила в школе заниматься? Я, естественно, как на духу: с ноября месяца. Сама не поняла почему, но как-то потянуло, — обманула, хотя очень хотелось о тебе поведать, признаться полностью. Она хмыкнула, головой покачивая, но её вдруг как бы изнутри озарило. А давай-ка, говорит, сунь руку в трусы. Я, сам понимаешь, противиться не смогла…

— В общем, заставила меня три раза кончить. От правой руки, между прочим, пришлось потрудиться, Петь. А сама она при этом сидела, ко мне через стол наклонившись, и всё нюхала и нюхала, а ноздри трепетали с жадностью, словно вкусно ей было и насытиться никак не могла… потом, когда меня остановила, встала. Отряхнулась всем телом, будто действительно в собаку превращалась, которая из воды вышла, произнесла довольно — есть её нотки, я так и знала! Найду я тебя, Лада… после ко мне шагнула, пальцем в лоб опять ткнула и произнесла: когда я выйду отсюда, забудешь обо мне навсегда. Всё, свободна. Сказала и меня снова молния прострелила.

— Я пока промаргивалась, Вера из учительской вышла… и я забыла. Всё забыла, полностью, как будто просто сидела одна и бумаги просматривала. А когда встала и почуяла, что мокрая вся, чуть с ума не сошла. Подумала, совсем на этой почве свихнулась, зарок себе дала… пока ты не при… попросил меня вспомнить. Вот так это было, Петя… мне страшно.

— Понимаю тебя, я сам бы в штаны наложил, — сказал я задумчиво. — Но в голову не бери. Наплюй на ту встречу, ну, пожалуйста. Я спать. Извини, но домой поеду. — После этих слов вызвал такси. Но, конечно, укрепил установки. На всякий случай.

В школе на перемене я отвёл Лену в сторону. Не хочется воздействовать внушением, но ради её же безопасности придётся, иначе не вспомнит о Верке, если та на её пути появлялась. После случая в стрип-клубе мы, разумеется, давно помирились.

— Леночка, вспомни, — приказал я, глядя в её умопомрачительно красивые, цвета ясного неба глаза. — Не интересовался ли кто-либо подснежниками в декабре?

— Да… точно, — ответила медленно, с удивлением вспоминая. — Девушка одна красивая, словно с обложки Вог сошедшая как-то незаметно рядом оказалась и поинтересовалась. Причём, прикинь, Петь, принюхивалась, как собака! Ой, я и не помнила, пока ты не спросил! Что это? В последний месяц я вообще всё помню! Каждую буковку…

— Успокойся, Лен, ты в здравом уме. Просто девушка та необычная, колдуньей её можно назвать или ведьмой — они существуют, прими как данность. Всё нормально. Повествуй дальше.

— Ну, подошла ко мне такая, стильно одетая, в юбке, в жакете тёплом, точно бизнес-леди на выходе. И спрашивает, я точно в этом подъезде живу? А встретились мы у дома, словно она специально поджидала меня утром перед школой, словно специально рядом крутилась. Отвечаю, да, точно. Тогда она интересуется, не знаю ли я того, кто подснежники зимой на крыше вырастил. И уточняет сразу, о ком вспоминать: тётка это была или девчонка малолетняя. Я рот открыла, хотела про тебя сказать, ложь про женщин изобличить, но девушка перебила, воздух втягивая, в мою причёску уткнувшись: и здесь наследила, сучка! — воскликнула. — Признавайся о бабах, — сказала, тыкая мне в лоб пальцем. Сквозь меня будто молния прошла. Я застыла. Заледенела будто. Прямо на тротуаре, прикинь! Ни пошевелиться, ничего не могу. Только орать. Но, представь, не хотелось. — Баб в глаза не видела, говорю, а на крыше мы с молодым человеком зажигали. Он, мол, устроил мне романтический вечер в подснежниках. Кому заказывал — знать не знаю. Она, девушка по природе рыжая, но зачем-то хной усиленная — я точно вычисляю, зло так сказала: зато я знаю, кому. Как имя твоего парня, спрашивает. Я соврать не могу, а чувствую, что надо бы. Пётр, отвечаю, сглатывая. Фамилия, где живёт? Я про тебя рассказала. Ты извини, Петь, но сейчас вспоминаю и понимаю — в натуре колдунья или цыганка какая. Я соврать не сумела, а желание было. Будто точно знала, что не надо, что тебе плохо делаю, а не смогла…

Девушка захныкала, и мне пришлось её успокаивать.

— Ну-ну, — говорил я, гладя её по спине и не обращая внимания на намокающий пиджак. — Всё нормально, это я дурак…

— В смысле, — всхлипывая, спросила Лена.

— Да люблю я тебя, поэтому… когда ты с той бабой встречалась?

— Точно любишь? — спросила с придыханием, будто на слове поймала и обрадовалась. Слез, как ни бывало.

— Блин, о чём ты думаешь? Словно и так не ясно! Люблю, конечно! Стал бы я с тобой встречаться, будь по-другому! Когда ты с рыжей виделась, ответь!

— А вот стал бы! — вдруг заупрямилась Лена, от меня отстраняясь — Сколько парней безо всякой любви с девчонками встречаются? Вам, кобелям, одно только нужно! — выплеснула с жаром. — Да на меня все зарятся, и я позволяю себя обожать! Ты так, перхоть. Не воображай…

— Хватит меня гнобить, давай серьёзно. — Я разозлился и перебил словоизлияние. Тревожное чувство давило прессом. Любовь, конечно, острые углы сглаживала, но в мыслях обзываться не мешала. «Тупая как валенок, капризная дура! — бесился я, — но как внушение моё сбрасывает? Как с гуся вода слетает… ну, погоди, Зая!», — поймав её взгляд, я надавил. А изначально, разумеется, не планировал; хотел по лёгкому, но… — Слушать меня, отвечать по существу. Когда ты встречалась с рыжей?

— Позавчера, — ответила механически, как робот.

У меня сердце ушло в пятки. А где последствия? Старуха, которая Ладой оказалась, в эту ночь мой вызов проигнорировала, придётся самому…

Но, придя домой, заново расспросив сеструху, которая не поведала о Верке ничего нового, весь на нервах, я всё же лёг в кровать и устремился к своей внутренней ведьме. Она, наконец, расплывшись в ехидной улыбке, меня поджидала.

— Добился, касатик?

— Ты о чём, старая, у меня проблемы вырисовываются…

— Они у тебя с пятнадцатого июня вырисовываются, должен привыкнуть, — посмеялась глумливо, но продолжила серьёзно. — Настька меня ищет, следовало ожидать. Верка тьфу, плюнуть и растереть, Настька её как куклу пользует — силы толику влила, кровью обменялись, — в воспитанницы скорей всего взяла. Но сама она — это серьёзно. Где только столкнулись, ума не приложу.

— Верка в Москве вообще-то должна быть, — заметил я.

— Так и Настька там. Там в принципе у них, у ведьм, конклав. Много их там живёт. Организоваться как-то пытались… возможно, удалось. Давно не интересовалась, лет сто, наверное. Или двести, не задумывалась никогда. Я всегда отшельницей была, общими делами не интересовалась… а они, похоже, за мной любопытствовали… стервы завистливые. Мало я их, поганок…

— Стой! — остановил я разглагольствования, как мне представлялось, не по теме. — Конкретно, что делать. Я погибну — ты за мной пойдёшь прицепом.

— Шантаж? — удивилась старуха-мумия, причём, как мне почудилось, довольно. — Ученик набирается опыта?

— Фигопыта, мумия сыпучая, я тебя, змею подколодную, предупреждаю…

— Да-да, я в курсе. Тебя, типа, не станет и я тогда кончусь. Смешно, Митрофан. Но обелять посмертие не стану. Более того, соглашусь с шантажом — самой боязно. Потому как известны одни лишь легенды о жизни после смерти, никакой, как ты выражаешься, конкретики. Стать призраком — один из вариантов, и он сильно не прельщает — очень им несладко существуется. Ладно, слушай…

— Ладно, — зацепился я, — от богини любви и согласия Лады происходит? — произношение этих слов меня не взволновало и не покоробило.

— Не твоего ума дело, — жёстко обломила старуха. — Тебе надо Настьку первому найти, пока она обо мне в мужском теле не догадалась. Для ведьмы это сложно представить, ни с какого боку подобное не укладывается, но если логика к тому приведёт, то всё возможно, пусть и невероятным по всем законам кажется.

— Когда найдёшь, бей первым. Бей насмерть, о морали не думай. Она тебя, поверь, не пожалеет. Только защита у неё мощная, в амулетах запрятана. Поэтому готовь свою вторую суть, мужскую. Как можно быстрее научись пользоваться одним только Ян — твой накопитель позволяет. Настька такого точно не ожидает. И это всё, что могу тебе подсказать…

— Погодь! Ты о защитных амулетах упомянула…

— Сделай, я не против. Хоть всех своих близких обвешай. Жемчуг, янтарь, лунный камень… алмаз тоже неплох. Наговор сочинишь, ты в этом поднаторел, я, как обычно, переведу… а вот с силой Ян сложнее, сам думай. Всё, занимайся, я удаляюсь… да! Ты когда в нежить превращаешься, это тоже для ведьмы неожиданно. Но боец в таком состоянии ты для неё слабый. Для людишек супермен, считай, а для ведьмы на один зубок… если заметит, конечно, а почуять она может. Будь осторожен.

Я вскочил, сжимая зубы от злости — стерва эта старушенция, на своих условиях общается, сука, млин… но ничего не поделаешь. Недоговаривает, нехорошая женщина, даже несмотря на опасность, скотина. Про опасность она не преувеличивает, я чувствую, интуиция буквально вопит… и не только от Настьки исходит…

Что ж, позавчера Вера обо мне второй раз услышала, поэтому явится однозначно, вопрос, когда и куда. Пока поразмыслит, посоветуется с Настькой, своей, вероятно, наставницей и придёт ко мне. Домой? В школу? На улице подловит, якобы случайно? Все возможно. Необходимо заняться защитой для своих женщин и себя. Потренировать Ян… как-то. Надо приступать, вчера ещё пора было.

Что женщина будет носить постоянно, не снимая? На ум пришёл только один предмет — нательный крестик. Думать о нём было несколько неприятно, но терпимо, поэтому, не откладывая мысль в долгий ящик, взял пару непросроченных карт моей ведьмочки — оставшихся наличных на это дело не хватит — и направился в ювелирный. До закрытия час, пешком пройдусь, успеваю.

Тепло. Бульвар с лавочками и старушками, редкие мамаши с колясками, молодая яркая зелень кругом, желтки одуванчиков россыпью, цвет сирени брызгами. Иду, не спеша. Холодок по спине ползёт, тревога по жилам льётся, чую, сейчас догонит… лихорадочно выстраиваю линию поведения, одновременно слегка погружаясь «я спокоен. Я совершенно расслаблен…». Так и не придя к окончательному решению, слышу сзади стук каблуков, и меня окликает удивлённо-радостный Веркин голос:

— Пётр, это вы?

Я неспешно оборачиваюсь, делая растерянное лицо, которое постепенно меняется на недоуменное.

— Вера? Да вас не узнать, вы такая красивая стали! А как помолодели! — получилось, тут же укорил себя, неестественно.

— Пётр! Как вам не совестно говорить такое девушке! — явно кокетничала она. — Значит, раньше я была страшной и старой?

— Что вы, я совсем не то имел в виду… — смутился я. — Просто сейчас по сравнению с прошлым летом… я поражён до глубины души. А это… ну… моё э-э-э… влияние?

— Ваше, ваше, — усмехнулась она, подойдя ко мне почти вплотную. — И, по-моему, мы были на ты. Правда, Петя? — произнося последние два слова, глядела прямо в мои удивлённые зенки. По телу прошелестел студёный ветер.

— Правда… — медленно ответил я полу-замороженным языком. — А что это со мной…

— Ничего особенного, — ответила она и коснулась пальцем моего лба.

Разряд, очень напоминающий молнию — перед внутренним взором возникала яркая вспышка, прострелившая тело сверху вниз, — пробил от макушки до пальцев ног, и я почувствовал, что шевелиться мне крайне тяжело. Всё соответствовало описаниям, которые дали мне женщины. И следующее действо, принюхивание к волосам, прошло в точности по их описаниям. Разве что ни нагибаться, ни на цыпочки вставать ей, высокой девушке на каблуках, не пришлось.

— Вот это запах! — прокомментировала она восхищённо. — Ты её съел, что ли? Говори.

— Кого? — искренне удивился я.

Язык двигался удивительно легко, отвечать красивой девушке хотелось. Не так сильно, как Катришке во время действия волос Афродиты, но всё же значительно. Но речь я контролировал чётко. Наверное, из-за предварительной медитации… а может нет. Ничерта я не знаю! Митрофанушка, недоросль — не зря меня старуха обзывает, в точку…

— Ладу. Ведьму, с которой ты общался… но это шутка. Говори, где и когда с ней сближался, где она сейчас, как с ней связаться. Отвечай.

— Ни с какой Ладой, ни с какой ведьмой я не встречался…

— Разве? — перебила она, приподняв бровь, — а с Елизаветой? Вот с этой. — Одним слитным движением вытащила из сумочки цветное фото моей старушенции в самом рассвете сил — как в паспорте; карточку ловко выхватила, как ковбой револьвер.

— Точно! — я искренне обрадовался. — Это же Елизавета Юрьевна, знахарка! Никакая она не ведьма, а лекарка! Она меня от склероза вылечила летом. Век ей благодарен буду, свечку за здравие каждую неделю ставлю, молюсь за неё. Дом у неё за городом, сейчас вспомню, где…

— Я знаю где, — перебила сквозь зубы со злостью, морщась от упоминания свечей и молитвы. — Рассказывай подробно, как лечила — очень уж сильно от тебя её эманациями несёт, на одиночную встречу не тянет. Говори.

— Приехал я к ней. Помню, в дом заходить не хотелось, страшно было. Но заехал — я на коляске инвалидной тогда передвигался. Она за столом сидит, поджидает. Представилась. Моё имя спросила. Я начал было о болезни рассказывать, но она так пальцами щёлкнет. Заткнись, говорит, ведаю я твою беду и помочь могу. Протяни мне руку. Я протянул. А она вдруг как уколет её чем-то, и капля крови в стакан с каким-то зелёным настоем капает, а стакан тот в чаше старой стоит, и Елизавета Юрьевна над смесью что-то шептать начинает. Я сижу и не то, что пошевелиться, я дышать опасаюсь, потому что от воды той дымок пошёл… тогда лекарка плюёт в стакан, берёт и мне протягивает. Пей, приказывает. Я ослушаться не посмел и выпил одним махом, как водку… противно было после слюней-то. А дальше, как в тумане. Мама катит, в такси садит… через месяц мы приехали снова. Я на костылях уже был. Елизавета Юрьевна обошла вокруг меня, снова пошептала и сказала, что всё, больше встречаться не нужно, дальше только от меня зависит, выздоровею окончательно или нет. И всё, больше мы с ней не виделись…

— А в августе, когда меня якобы гипнотизировал?

Тут я краем глаза заметил, как к нам приближается Мишка Бакланов и заинтересовался, как Верка его отгонять станет, когда он с нами заговорит. Заговорит непременно, потому что мы с ним помирились, иногда парой фраз перебрасывались, а рядом со мной красотка — шик-блеск, которую ни за что не пропустит! Но Мишка шёл себе и шёл, внимания на нас совершенно не обращая…

— Я не якобы, а на самом деле гипнотизировал! Елизаветы Юрьевны рядом не было, клянусь! — возмутился я. — Извини, если что не так, это Катька меня в бок толкала, просила всяким таким заняться. — Говорил, а сам внимательно наблюдал, слушал, обонял и на вкус пробовал воздух вокруг нас, пытаясь разобраться с запахом силы. Еле уловимое, но что-то неопределённое имелось. — Но код же удачно лёг! Вон как ты похорошела, правда, Вер?

— Елизаветы Юрьевны, говоришь, рядом не видел, — задумчиво подытожила Вера, мой вопрос проигнорировав. Она смотрела мне в глаза пристально, ледяными рентгенами, стараясь проникнуть вглубь, стремясь душу насквозь высветить. — А Катя просила непотребством заниматься… она с тобой и матерью к знахарке ездила?

— Нет.

— А как ты своей девке на крыше зимний сад устроил?

— А никак! Нет, я хотел, думал об этом; о том, как романтичней в первый раз девушку отыметь, чтобы точно дала, с сестрой даже советовался, узнавал, перед чем бы она сама не устояла, но такого рая и представить себе не мог! Точь-в-точь как в Двенадцати месяцах. Я воспользовался, конечно…

— Так это Катя тебе о подснежниках подсказала?!

— Не-е, она, дура малолетняя, отмахнулась. Говорит, на крышу её затащи, там романтики как раз выше крыши и вообще отстань от меня, своих проблем хватает…

— Стоп! — перебила Вера. Теперь глаза её лучились не льдом, а жгучим интересом. — Так все же она… она тебе про крышу сказала…

— Ну и что? — затупил я. — Она-то как могла знать о том саде?

— Помолчи, — почти ласково приказала начинающая ведьма и я заткнулся. — Всё-таки стервочка малолетняя… ну-ну. Я сейчас пойду, и ты забудешь о нашем разговоре, забудешь о том, что в принципе со мной встречался. Всё, свободен, — с этими словами коснулась пальцем моего лба. Меня снова прострелила молния.

Девушка развернулась и сделала шаг прочь… и словно расплылась. Будто фокус на фотоаппарате сместился и освещение одновременно испортилось, будто сумерки настали и сгущаться начали. Нестерпимо захотелось отвести взор, но я знал, что как только сделаю это — Вера исчезнет совсем. Я протянул руку и осторожно коснулся её волос, так нежно, что ведьма не заметила. Только тогда позволил себе моргнуть. По бульвару гуляли мамаши с колясками, на лавках сидел народ разнокалиберного возраста, а Веры словно никогда и не было.

На всякий случай, если она осталась наблюдать за мной, я пошёл в ту сторону, куда и собирался, противоположную её уходу. Понюхав пальцы, которыми касался волос, я тихо зашептал наговор, обрадовавшись, что маленький, еле заметный волосок прилип-таки к подушечке указательного, а не остались одни лишь микроскопические кусочки перхоти, впитавшие запах, — заклинание станет надёжней. Чародейство по большому счёту сводилось к просьбе Земле-Матери позволить видеть хозяина сего тела и ведать, где он находится. А ещё по запаху волоса я, наконец, чётко учуял содержание силы. Не зря принюхивался всё это время.

Вера стояла у проезжей части и звонила по телефону. Я наблюдал это странным образом: как бы внутренним взором видел и вроде бы знал заранее; будто бы вспоминал событие, которое уже случилось ранее. Скоро подъехало такси, забрало девушку и повезло в сторону Октябрьского шоссе. У меня окончательно отлегло от сердца — не ко мне домой точно. Всё-таки беспокоился за Катришку, на которую сам же и возложил все грехи мира. Интуиция подсказывала, что поспешать-таки надо — девочка под угрозой, но… торопиться тоже не следует.

Глава 15

В ювелирный я зашёл перед самым закрытием. Недовольно морщась, выбрал четыре похожих золотых крестика, украшенных мелкими бриллиантами. Караты, к сожалению, с целью сохранения силы напрямую не суммировались, — один крупный камень лучше, чем сто маленьких, — но иных крестов не нашёл.

Дома усыпил маму. Проколол ей палец, намазал будущий амулет кровью. Вместе с золотой цепочкой положил в алтарь, прочёл длинную молитву-наговор на защиту от чар ведьмовских, на скрытность ношения и прочность, увидел, как тёмно-бурая жидкость без остатка втянулась в алмазы, почувствовал, как из моего накопителя в мелкие бриллианты утекла сила Инь, запаса почти не уменьшив, и разбудил мать.

— Носи мой подарок всегда, не снимая, — говорил, глядя в глаза, используя максимальное внушение. — Это нательный крестик, он освящён, — сказал, не поморщившись, потому что это было действительно так.

Катришку усыплять не стал. Проделал то же самое у неё на глазах.

— Ух, ты! — восхитилась она совсем как ребёнок в цирке. — А куда кровь-то делась, а, Петюнь? Без следа всосалась, надо же! Как вода в песок…

— Это ценный амулет, Катришка. Носи, не снимая ни в ванне, ни в бане. Никогда не расставайся с крестиком, ну, пожалуйста…

До сего времени внушал не обращать внимания на странности, теперь всё, хватит — пришла пора просвещения. Девочка под ударом.

— Ты так восторгалась, — продолжил с иронией, когда сестра надела амулет. — Будто сама со сверхъестественным ни разу не сталкивалась. А моё внушение? Хотя согласен, с гипнозом можно спутать — похожие даже по механизму явления, но Верка? Как она тебя прижала, а? Самые натуральные заклинания на тебя тратила. С кровью та же история — не иллюзию наблюдала, а натуральнейшее колдовство. Как твои волосы Афродиты. — Закончил, весело подмигивая, категорически давя в себе неприятно-приятные воспоминания.

Катришка вдруг покраснела и отвернулась.

— Да ладно тебе, — я попытался её успокоить. — Я забыл уже всё, простил давно и ты не бери в голову… а знаешь, что, надень-ка ты волосы… на всякий случай… ты куда! — крикнул вдогонку, потому что сестра сорвалась и выскочила из моей комнаты. Закрылась в санузле.

— Эй, Катришка, выходи. — Попросил, постучав в дверь. — Говорю же, что не обижаюсь и ты завязывай себя корить… да расскажи ты, в конце концов, что тебя так гнобит, ну, пожалуйста, — добавил, плюнув на благородство. Не хотел насильно, но времени нет воспитывать.

Спустя пять секунд щёлкнула задвижка и сеструха, прижав к своим губам палец, показывая, чтобы молчал, потянула меня в мою комнату. Закрыла за нами дверь. Из зала доносились голоса телевизора — мама смотрела какую-то тошнотворную мелодраму, даже Катришке не нравившуюся категорически.

— Не из-за тебя я, придурок, краснею, тот случай совершенно неинтересным кажется, который вспоминать не хочется, — заторопилась она пояснить. — Я, понимаешь, второй раз волосы использовала…

— Мишка?! — удивился я вслух, чтобы прервать затянувшееся стыдливое молчание сестры.

— Если бы… — тоскливо вздохнула она и, бросив на меня решительный взгляд твёрдых до безумия глаз, наконец-то призналась. — Мама…

Я упал задницей на кровать, потеряв дар речи. Как, зачем, почему — вопросы вертелись в голове так ярко, образно и громко, что Катришка услышала.

— На той неделе, в пятницу, — заговорила нервно. — Ты предупредил, что поздно вернёшься, мы с мамой вдвоём были… я только после школы, а она… в общем, я в подъезде с дядькой столкнулась и вспомнила, что несколько раз его с мамой видела и на носу себе зарубила выяснить наконец-то у мамы что к чему, а то всё забывала. Захожу, думаю, как придёт мама с работы, не запамятовать бы снова и поговорить, а она вдруг дома оказалась. Довольная такая, глаза прожекторами сияют… у меня в голове как вспышка — да он же любовник мамин! Такая ревность меня обуяла, такая злость на мать, что… только что хотела обсудить с ней будущее, порадоваться за неё, может, погрустить с ней вместе, и вдруг как подменили…

— Мне это знакомо, Катриш, — произнёс я, обретя дар речи. Но в голове до сих пор не укладывалось — это же мама! Ни мысли, ни сна сексуального плана о ней не видел, а сестрица вдруг карнавал устроила. — Я видел их вдвоём около дома, они целовались. Думал, разорву мудака, но успокоился. Мама свободная, взрослая женщина, не в монастырь же ей…

— Да согласна я! Не маленькая давно, всё понимаю, но мы с ней… в одной комнате, представь, засыпаем, говорим о всяком как подруги, но как только я о её личной жизни разговор завожу — отмазывается. Не думает, мол, давно уже об этом, мол, не надо ей ничего, только мы, дети, на уме. Бла-бла-бла, короче. Вот я и хотела по-доброму её подловить, а как воочию… ну, почти воочию застала — разозлилась.

— Это твой любовник от тебя выходил? — спрашиваю. И поясняю сразу. — В подъезде столкнулась с пузаном одним, с которым несколько раз вас вдвоём видела. Мило так общались, разве не целовались только.

— О чём ты, доча? — мама дурочку включила. — Начальник это мой, ничего у меня с ним нет! А с чего это я отсчитываться должна? — будто бы опомнилась, решила на место меня поставить. — Марш переодеваться и руки мыть, обедом тебя накормлю, — развернулась и с видом, что говорить больше не намерена, на кухню зашагала.

— Петруша, если бы она по-хорошему…

— Не ожидала она наезда… — рассудил я, качая головой.

— А я ожидала?! — возмутилась сестра. — Не трави душу, и так тяжко…

— В общем, не помню, как волосы на руках оказались, помню, как они зудели от предвкушения… мама перед раковиной стояла, посуду мыла. Я дважды её по попе… и в зал ушла, телик включила. А злость, представь, почти не проходит, наказать маму хочется… за враньё. Поэтому сидела, музыку слушала с полчаса, наверное, пока мама надрывалась… Катя, доча… Катя, доченька… сейчас стыдно.

Катришка, сев рядом со мной, откашлялась и продолжила, отвернувшись.

— На кухню когда зашла, вижу, мама перед краном стоит, руками в раковину вцепившись; ноги в тапочках на полу неотрывно, а зад крутится как наскипидаренный. Из стороны в сторону, вверх-вниз и кругами… обернулась ко мне — лицо раскраснелось, глаза масляные, взгляд дикий и в то же время жалостливый, чуть не плачет.

— Катенька, доченька, — стонет, подвывая, — помоги мне, пожалуйста… что же ты так долго, не могу уже…

— Я не тороплюсь. Беру со стола яблоко, кусаю сочно и спрашиваю, жуя: что случилась-то, мам? Она отвечает, как ты тогда, не задумываясь, быстро и чётко. Соврать под липкими волосами невозможно… я, собственно, из-за правды и затеяла всё это. Не из лесбиянства же. Вообще не подумала. Точнее, подумала, но так, вскользь…

— Не оправдывайся, Катриша, что сделано, то сделано. — Тяжело вздохнув, я приобняв сестру. — Тем более мама, похоже, на тебя не в обиде…

Катришка хлюпнула носом и прижалась ко мне. Голову ещё отворачивала.

— А знаешь, почему? — не дождавшись моего ответа, всё равно продолжила. — Я вспомнила, что можно попросить обещание и его выполнят. Я попросила маму не обижаться, отношения оставить прежние и ни о чём не спрашивать. Она, разумеется, согласилась… на смерть согласилась бы, лишь бы я ей в трусы залезла…

От этих слов я неожиданно для себя возбудился. Перед внутренним взором предстала яркая картина, как мягкая, нежная, тёплая рука Катришки медленно задирает мамино домашнее платье. Чуткие пальчики ласково скользят по задней поверхности бедра, которое, покрывшись мурашками, замерло в ожидании, перестав непрерывно двигаться, безуспешно пытаясь хоть как-то унять дикое вожделение. Левая кисть сестры поднимает подол с другой стороны и стаскивает трусики, которые сползают по ляжкам, скручиваясь бубликом. Правая ладонь плавно вползает между ягодиц, проваливается вглубь, скользя по смазке, как по маслу. Мама тяжело, отрывисто дышит и по просьбе-приказу дочери подсказывает ей, как действовать правильно, как приятней и быстрее можно кончить — в точности, как «управлял» движениями Катришки я. Наверное, для юной хозяйки липких волос Афродиты это стало своеобразным фетишем. И действительно, через несколько секунд после начала «подсказок» сестрица зашумела носом; не снимая шорт, охватила бёдрами мамину ногу и задвигала тазом наподобие собаки, которая трахает ногу хозяина. Оргазм нахлынул на них одновременно и получился он смешанным: по-мужски резким, коротким, но по-женски глубоким, безбашенным. После выкрика мамы «да, так, подходит!» обе вдруг зарычали с нарастанием громкости, будто на самом деле являлись брутальными самцами, потом на пике замолкли, перестав дышать вовсе, и несколько раз судорожно дёрнулись. Плавно сползли на пол и с выражениями глупого блаженства и полного умиротворения на разгорячённых лицах тихо-мирно заснули…

— …квартиру брать собралась, переезжать туда со своим… ты меня слушаешь, Петь?! — Катришка обернулась и заметила, что я где-то далеко… я расслышал лишь последние слова и вышел из нахлынувшего транса.

— Что? А, да, слышу… нормально всё, Катришка…

— Вот и я говорю, нормально! Раньше не могла рассказать, что ли? За маленьких нас считает, психику нашу, видите ли, бережёт. Отнеслась бы ко мне как к взрослой и не было бы ничего, не стыдилась бы я после… правда, Петь?

— Правда… взрослая ты моя… — я тряхнул головой, окончательно избавляясь от видения — реального до умопомрачения. Возбуждение тоже утихомирилось. Без выброса. — Но волосы надень и не снимай. Не удивляйся и не морщись, дело серьёзное с Веркой, против неё, возможно, только этот амулет поможет…

Катришка глядела непонимающе. Я тяжело вздохнул и начал сначала, с визита к знахарке. Закончил, выдав версию, что другая сильная ведьма взяла в воспитанницы Верку и с её помощью ищет старого врага-подругу, которой в живых уже нет, а подозрения падают на Катришку, потому что только в неё первая ведьма могла переселиться, поэтому она в опасности.

— Знаешь, Петь, — сказала сестра серьёзно, после долгого размышления. — Ты вроде всё разжевал, но один чёрт вышло так, будто высшую математику первоклашке объяснить пытался. Нихрена я не поняла, если честно, но тебе верю. Надену волосы и буду настороже. Но почему-то мне кажется, что нас с мамой защитишь ты.

— Я постараюсь, Катришка, — сказал я и потрепал сестре волосы. Она не отстранилась. — Но на твою помощь рассчитываю, — добавил, чтобы не расслаблялась. — И запомни, если не знала, под действием волос Афродиты клиент пообещает всё что угодно, но выполнить сможет лишь то, что не будет противоречить его интересам. Квартиру, допустим, вряд ли на тебя перепишет, а поклянётся, разумеется. Ну и так далее.

— Кого ты учишь? Я чувствую, что можно требовать, а что бесполезно… ладно, я зубы чистить и спать.

А я решил заняться собой. Собственной защитой и, возможно, нападением. Рассудив логично, предположив, что в мире божественных сил причинно-следственная закономерность сохраняется, положил свой кожаный браслет с янтарём в алтарь Земли-Матери и задумал обратиться к богам силы Ян, как бы их ни звали. Обеспечила предыдущая молитва накопление мужской силы в наплечном амулете? Обеспечила. А находился тот янтарь в этой же древней чаще с непонятным орнаментом? Находился. Значит, ведьма темнит и алтарь не совсем тёмный, но и чуточку светлый. А возможно она искренне заблуждается, а не утаивает. В любом случае рисковать надо. Интуиция вопила, что задуманное смертельно опасно, но в то же время подталкивала к свершению, иначе потеряю всё — боги благоволят исключительно смелым.

На лбу выступила предательская испарина, внутренности от ужаса слиплись, колени от страха тряслись, но голос звучал уверенно и ровно.

— О, Боги Сияний и Ветра, молю вас принять мою жертву; молю и прошу вас устроить обманку для взгляда чужого, а также желаю построить стену от вреда колдовского; молю предоставить мне средство — погибель для Лунной невесты. Не много прошу я, о, Боги — великие силы Природы, посколь велика моя жертва — вся кровь из горячего сердца. — Волосы на голове встали дыбом, когда я, помимо того, что услышал собственный голос, издававший ломано-гортанные звуки, похожие на птичий клёкот, так ещё и кровь на янтаре вместо того, чтобы всосаться, вскипела, а в пузырьках стали чётко проглядываться меняющие друг друга страшные рожи…

Боль рвала на куски и это продолжалось вечность. Меня жевали, жгли, морозили, резали, выплёвывали в жерло вулкана, где я задыхался. Я мечтал умереть и умирал бесконечно, испытывая дикий, застывающий в жилах ужас…

— …хватит, хватит, — бессильно прошептал я, когда в очередной раз почувствовал боль. Глаза намокли предательскими, трусливыми слезами… лишь через некоторое время пришло осознание, что боль идёт от банальных пощёчин, а из невообразимо далёкого далека, из глубин соседней галактики доносились женские голоса, постепенно идентифицированные мной как Катришкин и мамин.

Испытанное облегчение описать невозможно. Я жив — этим сказано всё.

— Вставай, сынок, поднимайся! — истерично голосила мама. С её щёк, даже не с глаз, слёзы бежали ручьями. В припадке безумия она тянула меня за руки, а я, оказывается, болтаясь сосиской, сидел на полу. Катришка, стоя на коленях, своим плечом подпирала моё вялое тело и замахивалась для новой пощёчины.

Я, с трудом подняв свинцовую руку, неуверенно перехватил сестрино запястье.

— Хватит… — прохрипел я и наконец, был услышан. Женщины облегчённо охнули, обняли меня и разом загомонили.

Общий смысл угадывался такой: я — дурак и сволочь, сам чуть не умер и их чуть в гроб не загнал.

— Как ты себя чувствуешь, сынок? Может, скорую вызвать? — слезами промочив мне половину лица, под конец причитания спросила мама.

Я повернул голову и поймал мамин взгляд. Её покрасневшие от плача глаза были полны тревоги.

— У меня всё хорошо, — как мог твёрдо проговорил я. — Иди спать. Ты уснёшь спокойно и безмятежно, утром о происшествии забудешь.

Мама молча встала, развернулась и, вытирая руками лицо, пошла к выходу из комнаты. Судя по тому, что она была в ночнушке, сейчас стояла ночь.

— Сколько времени? — спросил я у сидящей рядом, продолжающей обнимать меня за шею сестры.

— Не знаю, — всхлипнув, ответила она. — Я прибежала в час ночи. Как я испугалась, бо… братец ты мой! — на запинку в «боже мой» я автоматически обратил внимание, она, похоже, не заметила. — Здорово ты маму отослал… — произнесла уже спокойно.

Разжала объятья. Сдвинувшись на пятки, села удобней на попу, от меня отстранившись. Руками размазала сопли. Осмотрев ладони, решительно вытерла их о собственную ночную футболку, которая до верха бёдер доходила. Недолго думая, дополнительно высморкалась в полу. До середины осени, до сближения с Леной, эта ночнушка была моей повседневной одеждой.

— Я только-только заснула и вдруг меня как подбросит, — заговорила она ровным тихим голосом. — Тревога жуткая мучает и тянет к ним, к волосам, будто если сейчас их не надену, то всё, мир в тартарары провалится…

— Забегаю в твою комнату, а там ты на полу ничком лежишь. Я к тебе наклоняюсь, трясу — ноль реакции. Прислушалась — не дышишь. Меня как шилом в задницу по самую рукоятку. Лечу к столу, выхватываю шкатулку… могу поклясться, сама распахнулась и волосы сами на руки налезли. Прыгаю к тебе и давай по заднице колотить, не считая. Пока ты не захрипел и не закашлялся, словно воды нахлебался, била и била. Ты дышать начал. Я снова трясти — бесполезно. Попыталась тебя перевернуть, а ты тяжёлый, чёрт. Я тогда по лбу себя, дуру, стукнула, свет включаю и за мамой… дальше мы тебя подняли…

— Спасибо, сестрёнка… — тихо поблагодарил я и чисто механически, чтобы отвлечься от бушующих в душе переживаний, продолжил. — Волосы… в доме трое, не должны они…

— Это ты мне говоришь? — горько усмехнулась Катришка. — Только у амулета иное мнение. Да и вообще, разве они подействовали? Если не считать того, что с того света тебя вернули…

— Спасибо… я на самом деле умирал, без дураков.

— Я видела. Ты был мёртв. Мама прибежала, заохала и я только тогда осознала, только тогда меня проняло, только тогда заревела белугой.

Я промолчал. О чём говорить? Дурак я… наверное. Душевная буря постепенно утихомиривалась, но накатывалась, нарастая, новая волна, паническая, — приходило полноценное осознание того, что я чуть не погиб. Да чего там! Я, мать его, умирал!

— Петь, а ты когда успел вазу почистить? — спросила вдруг Катришка.

— Что? — переспросил я, не понимая. Какая такая ваза, когда я еле выжил!

— Обернись и посмотри на стол.

Я нехотя обернулся. И обомлел.

На поверхности компьютерной мебели рядом с закрытым ноутбуком и открытой шкатулкой из-под липких волос Афродиты сверкал блестящий и гордый, как новенький самовар, алтарь забытого бога. Точнее, как я убедился, богов. Чётко выделился орнамент — ободочный узор из ломано-клиновидных линий без намёка на буквы или иероглифы; исполненный небрежно, будто ребёнок зубилом баловался. Да и сама медная посудина была далека от штампованного совершенства — оставаясь кривоватой, местами помятой. Зато, несмотря на угадывающуюся древность, выглядела заново родившейся и, готов поспорить, источающей презрение ко всему, ко всем скопом и к каждому лично.

Разгонявшаяся буря паники тормознулась и быстро раскрутилась назад. Это что? Я тяжело поднялся и подошёл к столу. Из-за плеча любопытно выглядывала Катришка.

— Ой! — воскликнула. — И браслет новый!

В алтаре, плетённый орнаментом один-в-один как на ободе вазы, без намёка на застёжку, переливаясь лаковой кожей песочного цвета, возлежал браслет с крупной пуговицей янтаря, закреплённой в ремённых прядях неведомо каким образом.

Я достал амулет и легко надел его на правое запястье, не расстёгивая, не растягивая.

— Ух, ты, как мои волосы! — прокомментировала сестрёнка, продемонстрировав один свой ремешок. — Ты крут, братец, — заключила она.

— Знаю… — задумчиво подтвердил я и стал прибирать стол, складывая алтарь и пустую шкатулку в разные выдвижные ящики.

— Объяснения последуют? — поинтересовалась она.

— Нет, — ответил лаконично.

— Тогда я к себе. Надеюсь на продолжение приятного сна, где крутой как яйцо мамонта брат всё мне рассказывает… ладно, иду. Не благодари за спасение жизни, не стоит… — всё-таки она обиделась, справедливо рассчитывая на разъяснения. Но потом, завтра. Мне бы самому разобраться.

Вместо сна я зашёл к старухе. Надеюсь, мы выжили вместе.

Глава 16

Старушка не просто выжила, она, как мне показалось, расцвела, как одуванчик весной. Даже натянутый на череп пергамент, заменяющей ведьме лицо, вроде как набух, посвежел и оттенком стал напоминать тот самый неубиваемый сорняк.

— Жив, Митрофан? — задала риторический вопрос.

— А ты, как вижу, тоже цветёшь и пахнешь? Что это было? — не стал я тянуть.

— Жертвоприношение светлым богам на тёмном алтаре. Чего непонятного? Свинья везде грязь найдёт, как что я не удивлена.

— Но ведь получилось!

— Разве? — искренне удивилась старуха. — А кто четверть часа бездыханным валялся? А если бы в доме не было амулета самой богини с его хозяйкой? А если бы я вместе с тобой подохла, как ты надеялся и чем меня неоднократно шантажировал?

— Да ладно тебе, если бы, да ка бы!

— Ты тут не ладкай! — рявкнула вдруг старуха. — Именем моим древним не прикрывайся, щенок. Ты в такие сферы от глупости и наглости полез, зная о молитвах, о жертвоприношениях, о назначении алтарей столько же, сколько таракан знает о тапке, который его прихлопывает. Я в своё время смотреть на чужие алтари опасалась, а ты…

— Я тоже боялся, но надо было! — прервал я её ругань, которая шла, чувствовал, от нервов. — Настька твоя не лаптем щи хлебает, сама меня ей застращала!

Старуха на секунду потеряла дар речи.

— Так это я, значит, виновата в переосвящении алтаря, так, по-твоему? Был Матери-Земле посвящён, а стал всем богам… похоже. А подумать не пробовал? Наговорил бы свой амулетик так, без алтарной жертвы. Через солнце, огонь и ветер подошёл бы, силой Ян напитал и получилось бы. Голова тебе зачем дана? Для шапки?

— Да хватит ворчать уже, что ты как старуха, в самом деле, — проговорил, чувствуя досаду.

А ведь права ведьма, чёрт меня дёрнул. По инерции поступил, по аналогии с оберегами для женщин, которые хотел сильными сделать, поэтому алтарь достал… а если не чёрт, а они сами… боги, в смысле. Чем не вариант? Морочить мозги не хуже ведьм умеют, и алтарь им не помешает, который бодрит их как кота валерьянка… вот откуда я это знаю?

— Ты мне не льсти, Митрофан, старуха я и есть. Когда я родилась, язычество в славянских землях царило. Да что говорить, бесполезно, — ведьма отмахнулась, как от несмышлёного котёнка, которого сколь ни тыкай в отхожее место всё равно на кровать гадить будет. — Да и случилось уже. А усвоил ты урок или нет, время покажет. И не благодари меня за твоё спасение, привязалась как-то. Любопытный ты экземпляр, двумя силами орудуешь… и не скучный.

— Нет, просто ты добрая. В глубине души, на самом донышке. Имя так на тебя влияет — Лада, — поёрничал я и встрепенулся. — А ты-то здесь причём, старая?

— Наконец-то поинтересовался, — съехидничала ведьма. — Единственный правильный вопрос задал. А кто, по-твоему, сестрицу твою поднял? Кто к волосам её подтолкнул? Домовой, что ли? Так их во всём городе раз-два и обчёлся. Я это.

От удивления у меня глаза на лоб полезли. Несуществующие глаза на несуществующий лоб. Череп старухи расплылся в довольстве.

— Не ожидал, да? Думал, поди, сам безмозглый амулет о тебе позаботился или сама Афродита, правда? — если честно, то мелькала подобная мысль, не скрою. Но ведьме, разумеется, не ответил. А она, глумливо хихикнув, продолжила. — Старой, полузабытой богине дела до тебя нет, поверь мне. До сестрицы твоей ещё возможно, но очень вряд ли, а до тебя точно нет, уверяю. Ишь, любимец выискался. Не задирай нос, щёлкнет больно.

— Когда ты дух испустил, когда тебя боги в оборот взяли, стали спорить из-за твоей души, я освободилась. Не ожидала, признаюсь. Полагала, за тобой последую, ан нет, в тварном мире осталась в виде призрака. Но времени на раздумье давалось немного: либо вселиться в кого-нибудь, либо уволочёт куда-то, в какой-либо из призрачных миров. Рядом два сочных тела спят… — при этих словах ведьма посмотрела на меня пустыми глазницами с застывшей в них чернотой с таким хитрым выражением, что я невольно улыбнулся. — Мечта духа. Но женщиной я много веков была, а с тобой… забавно. Тем более, что полностью свободной ни в одном теле не буду, увы, мёртвая я. Тогда я решила тебя спасти. Вспомнила, что липкие волосы Афродиты к жизни липнут, словно живица клейкая, душу могут обратно приклеить, если тело здорово. Я в сестрицу твою вселяюсь… дальше объяснять, надеюсь, не надо?

Я отрицательно замотал невидимой головой, но ведьма поняла.

— К Катерине присмотрись, Митрофан, непростая она девочка. Была непростой, а стала ведьмой, не зря её волосы выбрали, не с бухты-барахты, а по способностям. Я её аватаром своим сделала, не обессудь. Не удержалась, извини, очень она к силе расположена оказалась…

— Ч-что? — от неожиданности я стал заикаться. — К-каким ав-ватаром? Она — не она?

Старуха противно захихикала.

— Ты, сволочь… — на меня накатилась злость, я шипел сквозь зубы. — Да я тебя за сестру…

— Успокойся, недоросль, — примирительно сказала ведьма. — Она — это она, какой была по характеру, такой и осталась — ведьма ведьмой, согласись. Хи-хи. Шучу, не пыжься меня убивать. Аватар — это не то, что ты подумал, не как в кино — полное вселение с заменой личности, а проще. Я ей часть сознания оставила с полезными сведениями, которые постепенно будут открываться, и их надо развивать. Так что книги и записи ей передай, у тебя я есть. Накопитель сделай, цветок папоротника…

— Стой, ведьма! — я взъярился. — Да как ты могла, не спрашивая согласия, жизнь менять! Тебя кто-нибудь просил?!

— А разве нас когда-нибудь кто-нибудь о чём-нибудь просит? Это судьба, Митрофанушка, от неё не уйдёшь…

— Мозги мне не морочь, старая стерва! Побывала в девчонке, спасла меня и иди лесом! Нафига аватарить, нафига жизнь ломать?! Ты… ты… в натуре ты ведьма! Змея подколодная, лошадь ты Пржевальского, тапок вонючий с левой ноги…

— Хватит в обзывалках изгаляться, не в детском саду. Тем более фантазия у тебя бедная и бесполезно всё — сделанного не вернёшь — и на себя посмотреть следовало бы. Разве ты в чужие судьбы не лезешь? В кого ты Любовь Михайловну превратил? В свою рабыню. А мать твоя кем стала? Кто с ней как с куклой общается? Что, поспорить не с чем? И можно подумать ты за сестру ничего не решаешь…

— Они моя семья… — оскалился я, понимая, что ведьма по большому счёту права.

— А ты Господь Бог, — произнесла, скривившись от омерзения. — Хотя нет. Он свободу воли всем оставляет, а ты поступаешь как свойственно нам, тёмным. Дьяволам, колдунам, ведьмам и прочим, перечислять не стану…

— Не убедила, мумия, — сказал практически спокойно. — Но сделанного, правда, не вернёшь. Фарш невозможно провернуть назад…

— Поэтому удели ей внимание перед отъездом. Цветок помоги составить, книги отдай, поведай, о чём знаешь…

— Перед Москвой, что ли? Ты так уверена, что я туда уеду? И Настьку твою я победю… побежу… тьфу, чёрт, ты поняла!

— Вы вместе с Катериной победите. Рассказывай план. Кое-что в мыслях я уловила, мне понравилось, но давай сначала…

Я тяжело вздохнул и выложил план, корректируя на ходу. Ведьма, кое-где поправив, подсказав ценные сведения, в целом одобрила. Перед уходом я бросил.

— Лада, ты случаем не богиня? Аватар — из той оперы, насколько я помню…

— Не мели ерунды и меньше книжкам верь, — демонстративно поморщившись, со скрипом сминая пергамент черепа, ответила ведьма и я вышел. Предстояли тяжёлые дни.

Утром кинул в рюкзак алтарь и поехал в школу.

Подглядел за Веркой — спала в гостинице Юбилейная на окраине города. В шикарном, кстати, номере. Явно не хотела с роднёй и знакомыми встречаться. Всё время отвод глаз использовать — силы не напасёшься. Самой Насти, как объяснила мне старуха, в нашем Мухосранске нет. Она появится только тогда, когда воспитанница разыщет чёткие следы. Не любят ведьмы пустые вояжи из насиженного, прикормленного места совершать — натура такая. У Настьки, которая Москву выше всех городов мира ставит, она выражена в особенности. Однако скоро появиться должна. На Катришку как на ученицу Лады я указал, так что столичная коллега обязательно клюнет.

Костян сегодня был особенно приставучий. Что-то мямлил про какое-то дело: «Как раз по твоему профилю, после занятий расскажу. Узнаешь — закачаешься!». Какой у меня, по его мнению, профиль, что за дело, узнать не довелось — отшил при помощи внушения, потому что некогда.

После уроков я затащил Лену в пользующийся меньшим спросом мужской туалет, комментируя поведение одним словом «увидишь». Везти девушку в квартиру некогда — мне ещё с Катришкой кое-что отработать, а время приезда Настьки неизвестно.

Зайдя в туалет, наговорил отворот, поместил его в указательный правой руки, и махнул этим пальцем в дверь. Удобно: заклинание в моём теле какое-то время будет хранится неизменным, в готовом виде. Я, кстати, только сейчас догадался поступить так, как ведьмы часто для скорости делают. В нужный момент напитываешь силой и наговор активизируется. Теперь никто нам не помешает.

— О, писсуары! — восторглась Лена. — Ни разу в мужской не заходила, прикинь.

— Прикинул, — согласился я. — Сейчас я буду подарок тебе делать, только ни о чём не спрашивай, хорошо?

— Я вся таю… и место такое романтичное…

— Не ёрничай, я серьёзно, — с этими словами поставил на подоконник алтарь, который, по словам ведьмы, стал «всех богов». Это, конечно, несколько самонадеянно, но посвящение Матери-Земле должно остаться точно. — Дай мне руку, — попросил, не отвечая на восторженный вопрос девушки «что это такое?».

— Не бойся, маленький укольчик, как комарик, — совсем как в детской больнице предупредил я и быстро сработал одноразовым скарификатором — купил в аптеке целую упаковку, чтобы не напрягаться в нужный момент.

— Ой! — Лена даже испугаться не успела.

— Мажу крестик, видишь, кладу в вазу. Теперь точно молчи, прошу тебя. Оближи палец, кровь быстрее остановится. Ничего не бойся…

Лена скептически хмыкнула, но согласилась. Хотя по лицу было видно, что вопросов на языке вертится вагон и маленькая тележка. Я зашептал наговор, где-то в глубине души сомневаясь, что пресловутый Энки остался привязанным к чаше… но обошлось. Старый бог не забыл свой алтарь. Не хотел, но пришлось снова ломать волю любимой женщины, внушая не снимать крестик и пропустить увиденное таинство мимо глаз.

Люба была на работе, поэтому я, использовав отвод глаз из арсенала браслета, увёл учительницу в туалет и проделал то же, что и с Леной. Разве только Любови Михайловне пришлось свой крестик снять, чтобы мой надеть, но это мелочи.

Катришка ждала меня дома, нервничая.

— Сказал через полчаса, а сам полтора часа где-то шлялся, — проворчала вместо приветствия и радостных обнимашек.

— А ты прям извелась вся. Семеро по лавкам дома, молоко не взбито, некогда тебе в гостях торчать.

— Да иди ты!

— Уже пришёл. Ты чего как старуха?

— А чего ты меня от дел оторвал?

— Языки с подругами чесать? С Мишкой на хате висеть, штаны протирать? Вы хоть целуетесь?

— Да пошёл он твой Мишка! Сам не знает, чего хочет, пусть сначала с собой разберётся. Как никого нет, так он со мной сюси-муси разводит, шутками сыплет, целует не серьёзно, а как маленькую; зато корова какая смазливая покажется, постарше, он к ней. Тьфу на него! — сказала, гордо вскинув голову.

— Разлюбила, значит.

— Он никогда мне не нравился! — соврала на голубом глазу.

— Молодец, сеструха, так держать! Но собрал я тебя по другому поводу…

— К нам едет ревизор? — уточнила Катришка, перебив моё выступление.

— Я уже серьёзно, Катриша. — И быстро, чтобы снова не вклинилась, продолжил. — Ты уже знаешь, что я — колдун… ведьмак, точнее. Способности получил от ведьмы, которая погибла, меня тем самым вылечив.

Сестра, всё ещё непонятно чем раздражённая, тоскливо кивнула, соглашаясь.

— А этой ночью я делал себе защитный амулет, наподобие того, какой я вам с мамой сделал, — на лице Катришки проступила явная заинтересованность, глаза сверкнули. И я вспомнил, как она ночью обиделась, когда я не стал вдаваться в объяснения, почему случилось то, что случилось. Далее заговорил более эмоционально и раскованно.

— Мне, понимаешь, ваши крестики не подойдут, потому что я — мужчина. Я говорил тебе про Инь и Ян?

— Упоминал. Инь — вроде как женский знак, Ян — мужской. Они не смешиваются… вроде.

— Верно! Вот для долбанного Ян я и затеял возню с алтарём. Чем это кончилось, ты собственными глазами наблюдала, а руками чувствовала.

— Ну хоть не зря? — произнесла Катришка крайне заинтересовано.

— Не зря. Я получил новый алтарь и амулет, а ты — способности ведьмы. Ты ведьмой стала, Катриша…

Немая сцена, как в Ревизоре. После я стал ей объяснять, а сестра заинтересованно слушать, буквально глядя мне в рот. То, что она теперь ведьма её обрадовало и озадачило одновременно, но до конца поверить не могла.

— …способности будут открываться постепенно и главное для тебя — учёба, — я заканчивал первую лекцию. — Тебе придётся выучить Книгу Мёртвых на зубок, иначе наговоры не сработают…

— Да они вообще не сработают, — проворчала хмурая от каши в голове Катришка. Я тоже, признаюсь, устал языком ворочать.

Мысленно прикрыв глаза, я всмотрелся в сестру «глубинным взором», которому научился после натурального воскрешения, благодаря подсказке старухи. Я много узнал той ночью, многому научился. По заверению той же ведьмы — уникальному. Например, видеть силу. В Катришке её излишек имелся, на заклинание должно хватить. И вдруг почувствовал запах роз, разбавленный разнотравьем, который явственно веял от сестрицы — чёткий след цветочницы Лады. Заметил обрывки своих заклятий, которые прошлись по девчонке касательно, тени растаявших наговоров Веры, пахнущих бензином, железом и маслом, и яркое сияние браслетов. А вот печати внушений так и не разглядел. Не обманула Лада, эта моя особенность отношение к колдовству имеет самое отдалённое; как, впрочем, и к гипнозу.

— Сработают! — уверил я и полез под кровать за книгой.

Полностью погрузившись в старуху-интуицию, я показывал Катришке буквы, заставлял выдавать правильное звучание, потом слога, числом три, и как произнести слово целиком. Из-за обилия гортанно-шипящих звуков с обязательным соблюдением тонов и разности громкости дело оказалось нелёгким. Наконец, мне-ведьме понравилось, заклинание сказано правильно.

— Если перевести на русский, то ты прочитаешь примерно следующее: «Омут глубокий воды стоячей, да сокроет предмет сей от взгляда любого». Надо чётко знать, что это за предмет, желательно его касаться и представлять, что с ним должно случиться…

— Да что же! — Катришка не выдержала моего интригующего молчания.

— Он исчезнет. Ненадолго. Я буду снимать видео, чтобы ты убедилась, что не обман и не фокус. Подойди к столу и выбери любой предмет.

— Ручка пойдёт? — сглотнув, спросила начинающая ведьмочка.

— Да, — согласился я. — Больше не стоит, силы у тебя маловато. Начинай.

Ручка исчезла с третьего раза, когда Катришка, у которой заболело горло, совсем отчаялась.

— Ух ты! — тускло восхитилась она. А через десять секунд воскликнула ещё более грустно, — ой! — Ручка вновь стала видимой.

— Что-то я устала, — призналась она. — Тоскливо мне почему-то, нерадостно… а должна прыгать от счастья…

— Часть силы Инь из твоей сути израсходовалась, поэтому у тебя депрессия. Лечение одно — восполнить недостаток энергии Инь. А как это сделать, ответь, ученица?

— Через секс вроде ты говорил…

— Садись, три. Через оргазм, — уточнил я. — Тогда женщина выбрасывает немыслимое количество Инь; мужик — Ян. Иди в туалет и дрочи.

— Не до этого мне сейчас…

Я подошёл, поднял её лицо вверх, поймал взгляд и чётко произнёс.

— Уединись и сама с собой поработай, — я всё-таки решил облегчить младшенькой жизнь. Но не до конца — желание не внушал.

Так завершился первый урок, по окончанию которого довольная Катришка, выйдя из ванной, сообщила.

— Так хотелось тебя по заднице пошлёпать, когда ты мне голову задирал, чуть зубы не стёрла…

— И что тебя остановило? — поинтересовался я, точно зная, что специально дразнит, Афродита недоделанная.

— Добрая я, братик. Помни мою доброту… на сегодня всё?

— Нет, Катриша, будем к встрече с Веркой готовиться.

— Тогда я пару часиков отдохну… можно?

— Нужно! Я тоже поваляюсь. Мама придёт, покормит вкусненьким и приступим.

Глава 17

Как бы мне ни хотелось, но попасть к Верке мы смогли только через день, в субботу. Хрен с ней, со школой, легко можно было прогулять, но избавиться от лишних посетителей было решительно невозможно. Незаметно для Верки невозможно. Дело в том, что всю пятницу она трахалась, как умалишённая; будто последний день для неё настаёт, и она надышаться не может. Вероятно, Настька вот-вот приезжает и для ученицы наступает строгач, — тогда нам надо вдвойне торопиться. Но вполне может быть, что она просто нимфоманка и удовлетворяет похоть, но скорее всего, верны оба варианта плюс пополнение запаса накопителя. Последнее предположение подтверждалось тем, что кроме двух мужиков, которые с жаром ублажали Веру, вечером пятницы в номере сидела её сестра, Надя, которая наблюдала за соитием сестрёнки выпученными, как у краба, глазами, заставшего кита за топтанием камбалы, и мастурбировала. Занималась этим без жара, явно по принуждению. Мужики, наверное, тоже не совсем по своей воле трудились, но они старательно, с полной отдачей работали — что в постели с отпадной красоткой неудивительно.

Когда я рассказал об увиденном внутренним взором Катришке, она возмутилась.

— Вот она в натуре ведьма! Родную сестру, как можно! Это как будто мы с тобой, прикинь… ой! — воскликнула и зажала рот рукой, совсем как девочка, у которой при родителях вырвалось ругательство. — То случайность была, правда, Петь?

— Да правда, правда, давно разобрались, — с досадой отмахнулся я. Катришка моментально успокоилась и вдруг ухмыльнулась.

— Ну-ка, — и набрала Надьку. — Не берёт трубу, — прокомментировала, сделав отбой. — Поинтересуюсь у неё в понедельник, — проговорила, хитро хихикнув, представляя, как это будет. — Интересно, как отмазываться станет?

— А никак. Помнить ничего не будет. Давай-ка, лентяйка, пока время есть закончим с цветком Папоротника…

Хорошо, что я закладки на все полезные сайты сделал — это сильно ускорило составление звезды. Набьём тату, сделаю накопитель и вложу в Катришку базовые наговоры, наподобие тех, чем пользуется Верка.

Как поведала моя ведьма, выучить за короткий срок столько качественных заклинаний воспитаннице физически невозможно, поэтому наставницы часто вкладывают в учениц временные заклятья, которые постепенно рассеиваются, но жизнь девочке облегчают. Юная колдунья так сказать во вкус входит, и рвение к занятиям удваивает. И о безопасности забывать не стоит — начинающую чародейку каждый обидеть стремится, нехороших людей и ведуний полно. Меня, допустим, ищут далеко не с целью вручения ордена.

Надька исчезла поздним вечером — я не онлайн наблюдал, а заходил периодически, — жеребцы рассосались ночью. Спать Верка, видимо, предпочитала одна. Вот и славно.

Восемь утра. Катришка, по ранней прохладе одетая в джинсы и лёгкую курточку, стучит в номер Верки. Я подглядываю из-за поворота к лифту.

— Откройте, доставка! — требует сеструха, ускоряя побудку.

По моему наблюдению пятиминутной давности Верка блаженно спала. Одеяло собралось в комок, а сама девушка сопела голой, не считая кулона, содержащего непонятный камень, и серебряного браслета с куском янтаря. Фигура, надо признаться, у неё очень сексуальная. Разве что некрасивые соски короткими толстыми пеньками с огромными светлыми ореолами впечатление от великолепно-упругой груди немного портили, но некритично.

— Кофе с круассаном, как заказывали! — продолжает настаивать Катришка.

Я мысленно взываю к Веркиному следу и внутренним взором вижу, как она, ругаясь, накидывает на себя короткий розовый пеньюар, пихает ноги в мягкие тапочки и, зевая, решительно шлёпает к двери.

— Ты?! — в голосе Веры смесь удивления, возмущения, злости и много ещё чего эмоционального.

— Красный пять! — декламирует Катришка. Реакции со стороны Верки никакой. — Это я так, проверила, — поясняет сестрица непонятно кому. Скорее себе, чем кому-то другому. — Доброе утро, Вера! — поздоровалась, наконец. — Извини за обман, но иначе ты бы не встала. Ты отлично выглядишь, кстати. Я тебе об этом говорила?

— Как ты меня нашла? — Верка отходит от потрясения и ожидаемо хмурится.

— Надька рассказала. В дом-то пустишь?

— Надька? Быть такого не может! — говорит недоверчиво, отходя в сторону. — Заходи…

Когда Катришка миновала девушку, Вера за её спиной стала ладонями и пальцами выписывать пассы и хмуриться ещё сильнее. Я тоже напрягся — выдержит ли защита? Сдюжила, хвале Земле-Матери. Ошарашенная ведьма, не думая, на полном автоматизме, захлопнула дверь. Я внимательно прислушался. Замочного щелчка не последовало. Это хорошо, суеты меньше. Жду. Минут через пять пиликает эсэмэска. Подхожу и тихо открываю дверь. Проскальзываю в номер. Бесшумно затворяю, бросаю отворот. Я — невидимый.

Использую не отвод глаз, заключённый в браслете, а наговор сокрытия на основе заклятия невидимости, которым Катришка заставляла исчезать ручку; только заклинание читал не тёмным мёртвым языком, а светлым птичьим клёкотом, обращаясь к ветру и небу: «Нагони ветер тучи на солнце, да закрой его свет от меня, пусть не видит никто, не тревожит и не ведает с этого дня», — русский перевод короткого словосочетания. Наговор поместил в указательный палец левой руки. Теперь меня ни камеры не снимут, ни микрофоны не услышат — проверено дома. При банальном, классическом отводе глаз, если попадёшь в объектив смартфона, то на записи будешь во всей красе — люди, правда, стараются не только не смотреть, но и телефоны от тебя отворачивать, — а при сокрытии тебя как бы вовсе нет, в том числе и на экранах устройств. Не видно, не слышно.

— …мать, Катька! Проститутка, стерва малолетняя, что ты делаешь?! Отпусти, немедленно отлепи меня, сучка нетраханная!

Когда из обширной прихожей я вошёл в огромную гостиную с кожаным диваном, креслами, шкафом, журнальным столиком с наваленными на него газетами и ярким глянцем, полутораметровым телевизором и прочей мебелью, то глаз порадовала картина полусогнутой Верки. Выпрямленные руки ладонями лежали на столешнице, живот подпирала спинка стула, ступни в тапочках-собачках стояли на ковре рядом с ножками. Голова начинающей ведьмы была повёрнута в сторону дивана, на котором развалилась другая, ещё более начинающая ведьмочка, Катришка, которая, уткнувшись в смартфон, водила по экрану пальцами.

— Су… ой… Катенька, пожалуйста… — возбуждение достигло той степени напряжения, когда разрешение необходимо как воздух — тон Веркиных воплей сменился. Был злым, стал умоляющим. — Пожалуйста, Катенька, милая моя…

— Знаю, чего тебе хочется, заткнись, — перебила её сестрёнка, прочитав посланное мною сообщение. Иначе общаться было невозможно — она меня не слышала. — Когда Настька приезжает, отвечай.

— Сегодня в семь вечера, — с охотой ответила Верка и ойкнула, удивляясь собственной покладистости. — Ой! Да как же так?

— Где встречаетесь?

— В аэропорту.

— Куда потом?

— Не знаю. Она сказала, в загородный дом поедем, там отчёт примет…

— Дальше.

— Не знаю! Честное слово не знаю! Анастасия Евдокимовна послала меня Ладу отыскать, которая почти год как телефон выключила. Зачем — не объяснила, но я слышала, как она о Книге Мёртвых говорила… Катенька, пожалуйста, умоля-я-ю…

— А разве у Насти следов Лады нет? — Катришка озвучила мой вопрос о волосах, крови, слюне — о любом биологическом материале.

— Закрыта она от следа, всегда была закрыта, — ответила Вера с некоторым недоумением. — Она же древняя ведьма… Катенька, ну…

— Заткнись! Потом, после ответов… если они мне понравятся. — Верка с досады завыла волчицей, и Катришке пришлось затыкать её дополнительно.

— Объясни-ка мне, Верочка, как простая учительница английского и французского вдруг стала ведьмой?

— Это после Нового Года случилось, — охотно затараторила Вера, роняя слюну от усердия. — После того, как Анастасия Евдокимовна увидела ролик о подснежниках на крыше, она в Москве стала искать женщину — потенциальную ведьму, уроженку из наших мест, которую можно послать в город расспросить автора. Поворожила на вероятность и поехала по адресам — доступ к базам данных у неё колоссальный. Я оказалась всего лишь третьей, как она потом мне сказала, ворожба качественная получилась.

— Я переводчиком в строительной компании работаю. Сижу как-то в офисе, с текстом разбираюсь. Вдруг перед собой через стол девушку вижу. Как при отводе глаз случается, раз — и здесь, рядом, будто проскользнула незаметно.

— Как удачно я зашла! — восклицает. — Ладкина порча, свежайшая!

— Вы кто, девушка? — спрашиваю и раздражаюсь. — Как вы сюда попали? Какая порча, что вы несёте! Я сейчас охрану вызову!

— Звони, звони, я подожду, — ухмыляется она, подтягивает стул и садится напротив. Ногу на ногу закидывает, прищуривается так, озорно, ещё больше на девочку похожей становясь, совсем молоденькую, и посвистывать начинает. Я опешила от наглости. Но быстро собралась, трубку срываю и давай по кнопкам колотить, желая разбить их от злости.

— Да, охрана, — отвечают. Я воздух набрала, чтобы наорать, чтобы обругать их и потребовать убрать левую посетительницу, но ни слова вымолвить не смогла. Язык будто чужой. Мычу что-то тихое невнятно и всё. Меня слушали, пока терпение не кончилось, и послали куда подальше, трубку бросили. А девчонка во все зубы скалится довольная.

— Вызвала? — иронизирует. — Ох и дура же ты! Нет, чтобы со всем вежеством чай-кофе предложить, а ты охраной пугать. Не дело так с незнакомками поступать. Они могут не такими слабыми, как видятся, оказаться… — подъезжает на колёсиках стула ближе и лба мне рукой касается. — О, ещё одна удача! Ты с силой обращаться научиться сможешь. — Подумала и решила, — пожалуй, возьму тебя к себе. — А я ни жива, ни мертва под заклятием заморозки — ни пальцем не могу двинуть, ни пискнуть мышкой. От страха заорать хочется во всё горло, в животе лёд горит.

— Протяни ко мне руку, — командует Анастасия Евдокимовна, и я протягиваю. Достаёт из сумочки маленький серебряный ножик, мензурку аптечную и режет мне запястье. Кровь хлещет как из свиньи, но она ловко рюмочкой ловит — ни капли мимо. Прошептала что-то и порез затянулся. Потом всыпала в мою кровь порошок лунного папоротника и прочитала наговор. Жидкость заалела. Заставила выпить. Тебя, наверное, Лада тоже привораживала… пожалуйста, Катенька, помоги… — з прервавшись, застонала Верка, испытав очередной приступ вожделения. В попытке унять безумное возбуждение, ноги её, ступнями плотно прилипнув к полу, давно ходуном ходили, вертя ягодицами вверх-вниз, из стороны в сторону, бёдра плясали, шаркаясь друг о друга. Короткий халатик задрался выше некуда, самые интимные, маняще-сексуальные места оголились.

— Не отвлекайся! Течёшь, сучка? — вдруг, неожиданно для меня, грубо ухмыльнулась Катришка. — Терпи, стерва, после помогу. Продолжай рассказ.

Верка снова затараторила взахлёб.

— Дала мне визитку и велела завтра к шести вечера быть там. И удалилась, как царица от недостойной служанки, лениво, высокомерно, не оборачиваясь. Меня отпустило, но я долго соображать не могла, от страха отходила. Решила, что ни за что и никогда, ни за какие коврижки, ни под угрозой расстрела я к юной ведьме на километр не приближусь! Больничный взяла, чтобы на работе не появляться, но на завтрашний день меня заколотило. По спине, по заднице будто розги прошлись — боль невыносимая и откуда-то я точно понимаю — будет хуже…

— Хватило одного раза. Перечить я не стала и ровно без пяти шесть стояла среди заснежённого сада у входа в старинный особняк, который дворовым фасадом на набережную Водоотводного канала в Замоскворечье взирает, в центре города. Я и ведать не ведала, что в Москве такие места сохранились! На участок отворот наложен, поэтому люди без приглашения, без визиток, усадьбу не замечают.

— Едва руку к звонку подношу, двери открываются и меня встречает возрастная, но фигуристая горничная, точно, как в отелях одетая. Приглашает за собой и подводит к глубокому креслу, в котором вчерашняя ведьма вальяжно и нагло так развалилась. В смешном топике и джинсовых шортиках выглядит совсем девчонкой, лет на шестнадцать, как ты, Катюшенька, выглядишь… в общем, сообщила, что я её ученица и что за нерадивость наказывать меня будет. В качестве примера пальчик указательный хитро согнула, точно буквой «Г», и меня снова сзади розгами. Я — орать и плакать, она — воспитывать… одним средством, заклинанием хлыст…

Я слушал подробный рассказ Веры сквозь бухающий шум в ушах, который с пульсацией возбуждённого члена один-в-один совпадал. Вид на манящий зад ведьминой ученицы был неописуемо прекрасен. Идеальная форма, соблазнительные движения, темнеющие в межъягодичных глубинах влажные складки, периодические придыхания, жалобные стоны и унизительные просьбы о помощи могли любого мужика довести. Да чего там! У девяностолетнего Папы Римского перчик поднять могли, не говоря уж обо мне, молодом и грешном. Но надо было, чёрт побери, слушать со всем вниманием, не отвлекаясь на что бы то ни было, и я догадался погрузиться в игровую реальность. Нахлынувшее отвращение смыло возбуждение, как капля фейри жир со сковородки в Виллабаджо, легко и бесследно, до скрипа; осталось дотерпеть рассказ. А ради отвлечения от чувства гадливости ко всем представителям рода человеческого, решил глянуть на Верку глубинным зрением и остолбенел…

Такого я ещё не видел. Внутри тела девушки плавали жгуты, канаты, нити силы, вместо неопределённой дымки. Движения тёмно-серых скруток напоминали шевеление змей под водой с перетеканием, скручиванием, запутыванием, расползанием во всех направлениях и возвращением обратно. Было в этом что-то, несомненно, живое и невообразимо мёртвое, как… во мне сейчас. Я невольно сглотнул. Давно, давно поглощённая нежить царила в Верке и служила ей. Пыталась служить, охотно пыталась, но юная ведьмочка пока не ведала, как управляться со своей новой сутью. Словно в подтверждение моего предположения, в глаза бросились ломанные чёрные линии, пересекающие каналы силы то подтягивая, то пережимая, то раскрывая потоки.

«Наговоры… — догадался я» и сразу понял, какой кто есть, и опять, словно специально подтверждая догадку, чётко услышал, как Верка перечисляет имеющиеся у неё заклятья.

— …отвод глаз, заморозка, истина, лёгкий приворот — управляются взглядом, желанием и пальцами.

А вот моя порча и приворот Настьки сидели эдакими спрутами в районе солнечного сплетения, отличаясь оттенками чёрного; моё творение, пожалуй, посветлее будет и не хищно-раскидистое по форме, не бешеный осьминог, как сосед, а вроде как амёба тихая.

— Накопитель из болотного железа с мощным отворотом на левой лодыжке…

— Почему не вижу, сучка лживая! — возмутилась Катришка.

— Потому что отворот сильный, — не замедлила с ответом Вера. — Анастасия Евдокимовна полдня сидела, начитывала. Сырое железо из болотной руды, обработанной лунным пламенем в домнице, большую ёмкость на Инь имеет, но красивым браслет не сделать, поэтому надо скрывать…

И я увидел браслет на ноге. Изнутри он горел ярко-чёрным светом, как ни странно это звучит, а сделан был в виде тонкого металлического кольца в кожаном чехле, которое плотно охватывало лодыжку. Застёжки я не заметил и почему-то подумал, что украшение серьёзно мешает натягивать колготки, а бывает, в самый неподходящий момент рвёт их…

— …защитный амулет на руке, — продолжала вещание Верка и была снова перебита сестрицей.

— Этот вижу, — произнесла облегчённо, — продолжай, перестарок.

В этот момент я посмотрел на сестру глубинным зрением. Жгуты силы в ней были развиты, пожалуй, гуще, чем в Вере; вложенные наговоры не проглядывались. Ярчайшим серебром горели волосы Афродиты, тёмным тусклым сумраком отсвечивал защитный крест. Аватара, если это в принципе что-то локальное, не разглядел.

Ученица в тот же день осталась жить у наставницы. Её желанием, разумеется, не поинтересовались. Верка жаловалась на то, как плохо к ней относятся домочадцы: от управляющей, до садовника с дворником, потому что она, воспитанница, должна заслужить авторитет и ответить обидчикам собственной порчей, не у наставницы заёмной, иначе съедят, причём, боится, что могут в натуральном смысле. Рассказывала, как проходит учёба — в постоянной тренировке наговоров, как на русском, так и на мёртвом языках, который учит по старинной брошюре с картинками, да через приложение на смартфоне, которое выступает в качестве лингафонного кабинета. Когда с пылом, с дымом из ушей и постаныванием приступила к описанию сексуальных нравов наставницы, Катришка грудным взволнованным голосом остановила словоизлияние.

— Заткнись, сучка! — произнесла с предательским придыханием, выдававшем её возбуждение с головой.

Застрочила в телефоне и скоро мне пришло сообщение. Пришлось отключать глубинное зрение и выходить из игрового состояния, иначе читать очень сложно.

Один мир словно отгораживается от другого, пытается всячески мешать нормальному восприятию информации извне. Ради интереса я однажды читал сообщение от Лены, находясь в погружении, так несколько провозился. Не хотели буквы в слова складываться и всё тут! Но добил, я упрямый.

Катришка написала: «Может, хватит?», — и всё. Краткость — сестра таланта.

«Отбой, хватит. Надоело мне, устал я. Пойду, подожду тебя на улице», — набрал я.

Подошёл к двери и тихо, но для прислушивающегося человека достаточно громко, открыл и защёлкнул дверь. И вернулся на прежнюю позицию. Зачем-то на цыпочках. Пропустить подглядывание за красотками, которые занимаются горячим сексом, пусть даже одна из них сестра родная, не смог физически.

Катришка, полулёжа на диване, сдёргивала узкие джинсы, задрав ноги. Сквозь зубы твердила, повторяя зацикленным рингтоном:

— Заткнись, заткнись… — пыталась полностью обеззвучить Верку, которая в надежде скорого разрешения жалобно, просяще подвывала и не могла остановиться.

Оставшись в маечке и стрингах, Катришка важно подплыла к пленнице. За волосы притянув голову, приблизила её лицо к своему:

— Говорить будешь, когда я скажу и о только том, о чём скажу, андестенд? — прошептала Верке в ухо и зачем-то обнюхала её волосы. — Нивея два в одном? — поинтересовалась, но ответила сама. — Не-а, Верочка, Коровинская фабрика… мать её… — последнее произнесла с шумным выдохом и вдруг с грацией кошки, одними ногами, не отнимая руки от головы Веры, мягко запрыгнула на стол. Аккуратно отодвинула вазу с розами, легла на спину, широко раскинула выпрямленные ноги, поразив шпагатом саму Волочкову, и оказалась лобком под лицом своей пленницы. Снова вцепилась в рыжие локоны и попыталась притянуть голову ведьмочки к себе, вниз, но никак не получалось, руки сгибаться отказывались.

— Лижи, корова… — досадно прошипела Катришка. — Наклонись ты, в конце концов!

Поняв, что подобным образом наклонить Верку не получится, Катришка раздражённо, не думая, схватилась обеими руками за запястье пленницы и с силой двинула её в сторону. К моему и её удивлению ладонь скользнула по столешнице легко, как шайба по льду, и остановилась только тогда, когда охнувшая от неожиданности сестрица разжала захват. Веркина длань осталась прилипшей в другом месте. Катришка, обрадовавшись, передвинула другую руку, растянув конечности практически горизонтально, положив грудь Верки на столешницу, и добилась-таки своего: рот девушки упёрся в её трусики, которые она, чертыхнувшись, на секунду задрав ноги, нервно стянула. Лизать Вера принялась без понукания, охотно, выдавая истинный мастер-класс.

Практика чувствовалась. Настька, наставница, судя по рассказу ученицы, подобные игры очень уважала и натренировала Верку до таких высот, что я чуть со стыда не помер, потому что до этого момента считал себя в куннилингусе опытным, умелым мастером.

Катришка удивлённо охнула и убрала руки, которыми собиралась придерживать голову Верки. Откинулась на спину и с блаженной улыбкой расслабилась, положив скрещённые ступни в розовых носочках на спину лизуньи. Закрыв глаза, стала постанывать, получая ни с чем не сравнимое удовольствие. Разве что один раз пошептала, восторженно и в то же время досадно придыхая:

— Какой же это кайф… если бы я раньше представляла… — интересно, что она имела в виду?

Предугадывая желание Катришки, которой однообразие ласок приедалось, Веркин язык бабочкой порхал над клитором, нырял во влагалище и шурудил там как мог энергичнее, опускался ниже, к анусу, и с напряжением — от лёгкого касания до плотного вылизывания — игрался с ним, заставляя колечко судорожно сжиматься. Потом медленно возвращался, ползя по губкам к гордо точащему малюсенькой заострённой горошиной клитору, и качал его из стороны в сторону. Чего она только не вытворяла, периодически подключая к работе губы, зубки, нос и подбородок! Я, который давно стоял рядом с эпицентром события, не замечая собственную руку, поселившуюся в собственных трусах, сжимающую дубовый от тупости и напряжения ствол, и представить себе не мог, что такое возможно.

Сестрица наслаждалась, пребывая в полной расслабленности; не замечая ничего, полностью погрузившись в нектарные волны блаженнейших ощущений, накатывающих со стабильностью прибоя. Стонала на пиках волн, приходящих всё чаще и чаще, но ускоряться не желала — сопротивлялась. Будто бы она, заворожённая, с замиранием сердца подходила к краю пропасти, вожделея и одновременно боясь сорваться вниз. Будто бы как могла, изо всех сил оттягивала момент падения — восторженный, манящий, вопреки земному притяжению возносящий ввысь, к небесам наслаждения, — и знала, что не удержится, что неизбежно сорвётся. Как неизбежно наступает рассвет.

Катришка шумно и часто задышала, судорожно дёрнула задом, как бы желая вдавиться в рот Верки ещё сильнее, скребанула пальцами стол и Верка, поймав момент, всосала верх губ вместе с клитором; как мужской член схватила. Катришка низко, сдавленно ахнула и замолчала. Как-то скрючилась, став похожей на положенный горизонтально вопросительный знак, и с силой, мне показалось до треска, сжала бёдрами Веркину голову. Глаза зажмурены, лоб сморщен, лицо выражает страдание, а не восторг, который она без сомнения переживала. Так продолжалось с десяток секунд, после которых последовало расслабление, сопровождаемое частым, усталым, счастливым дыханием, глупой улыбкой и вялыми подёргиваниями конечностей. Она пребывала в состоянии полнейшего блаженства, в полусне, который изнывающая от возбуждения Верка прерывать не решалась. Она лишь тихонько постанывала, терпя неудобно раскоряченную позу, головой по-прежнему утыкаясь в промежность Катришки. Не шевелилась. Молчала.

Я не помню, как оказался позади Верки и как в силой воткнул свой дымящийся поршень в сочащееся, скользкое как масло влагалище, совсем забыв о том, что решал до конца оставаться человеком-невидимкой. Помню только, как из Катришки вырвался поток силы, поразивший меня нескончаемостью, помню, как легко перехватил его и направил в свой накопитель, оставив Верку с носом, помню, как меня сорвало с катушек от эйфории, и в следующий момент осознал себя внутри горячего, невообразимо приятного Веркиного лона.

Я заработал со скоростью голодного кролика, желая лишь кончить, а не удовлетворить насилуемую партнёршу, однако, вдруг быстро почувствовал, как меня охватила, мягко обволокла, обняла тёплыми крыльями чужая воля и заставила работать медленно, еле шевелясь…

— Я так и знала, Петя, что ты не уйдёшь, — со смешков в голосе выдала Катришка и я только сейчас поднял голову и обратил внимание на неё. Мне стало стыдно и я попытался выйти из Верки, но ничего не вышло. Чужая сила медленно двигала моим тазом, заставляя делать плавные фрикции, только продлевающие процесс, а не приближающие желанный оргазм. Верка, по-прежнему удерживаемая лицом в промежности, повизгивала от удовольствия, но комментировать происходящее не смела.

Поднявшаяся на локтях Катришка смотрела на меня без тени смущения. Смотрела удивительно взрослым взором и голос её потерял подростковую визгливость, сгладилась угловатость, будто бы ей было не шестнадцать, а резко исполнилось сорок.

— Ты силён, братец, отличный амулет сотворил. Ни его, ни тебя не вижу… так, рябь прозрачная. Не слышу, а только чувствую через девку прилипшую. И чую в тебе Ладу… ты не верь ей.

— В тебе и во мне есть чуточка высшей крови, пусть и разбавленная, как капля пресной росы в солёном море. Она таких издревле ненавидит. Мы — потомки старого бога, который не отказался от своей сути, а просто ушёл, когда настало время. Как поступила Афродита, предварительно показав Ладе её слабость в человеческом обличье. В погоне за полнотой ощущений, не желая слабеть, терять чувства и чтобы не удалиться в иные миры, в чертоги забвения, Лада полностью приняла женское тело и стала ведьмой. Тогда многие из бывших поступали так же, превращались в колдунов и колдуний… тем самым лишь ускорили поступь единобожия…

Я слушал и понимал, что говорит со мной не родная сестрица, а, тьма побери, возможно, сама Афродита. Но кружащее голову сексуальное возбуждение, ловко управляемое верным ритмом, не отпускало, а наоборот, постепенно росло и мешало полностью сосредоточиться на речи оживших амулетов.

— Сейчас она тебя не читает и не прочтёт позже — я постараюсь, — продолжил вещать кто-то взрослым Катришкиным голосом. — И когда ты в реальность сказаний спускаешься, тоже связь теряет и после лишь догадывается, что ты там творил — по результату, но не по памяти. Думай. Нашу кровь она давно раскусила и при первой же возможности нас убьёт. Когда сама спасётся, не раньше, но поторопись…

Потом я не по своей воле ускорился, услышал, как Катришка потребовала у Верки обещание не рассказывать о нас никому, особенно Настьке и милостиво позволила девушке кончить. Вместе с ней взорвался и я, испытав, наконец, долгожданный оргазм — потрясающий, блаженный до невероятности. В мой безразмерный накопитель хлынули обе силы, наполнив его, как ощутил неведомо каким чувством, почти до упора. На четыре пятых, если быть по-ученически точным.

Когда пелена перед глазами рассеялась, когда ноги потеряли сладкую ватность, обретя обычную крепость, я глянул на лежащую на полу бессознательную практически голую Верку, дышащую как загнанный паровоз, но с блаженной улыбкой, с полоской слюны изо рта, застегнул штаны и поднял голову. Раскрасневшаяся сестрица сидела на столе, успев натянуть смешные трусики и приняв позу со скромно скрещёнными ногами. Тихо говорила.

— Это же ты, Петь? Ну, покажись, я не смущаюсь… мне не стыдно, так и знай. Ну, как хочешь. Но помни, я тебя чувствовала. Ты не Верку только что имел, а… будто бы нас обеих… вот. И это… я словно не я была, но всё помню… вот. Что делать, а? — последнее спросила с беспокойством.

Я молча, на цыпочках вышел из номера, стараясь притворить дверь бесшумно. По-моему, получилось. В голове царил полнейший хаос. Невидимость снял уже на улице.

Глава 18

Ведьмин дом в Нелюбино встретил меня приветливо. Амулет блокировал заклятие отворота и в незапертые двери я вошёл с лёгким сердцем, испытывая, можно сказать, приятную ностальгию. Внутри ничего не поменялось. Хотя нет, пыли, как мне показалось, не прибавилось. Я задумался, пытаясь разобраться в этом феномене, но всё же больше интуитивно, чем исходя из логики, скользнул в реальность сказаний, как выразились одни ожившие, противно липкие ремешки-браслетики.

Нежить я сначала почуял и лишь потом внимательно всмотрелся в дверь ванной комнаты. Но всё равно пришлось воспользоваться глубинным зрением, чтобы увидеть, как из воздуха соткался чёрный крупноголовый кот размером с пантеру. Именно кот, а не иной хищник этого хитрого, обманчиво-ласкового семейства. Проявлялся зверь с головы. Улыбка, уши, шея и далее до кончика нервно дёргающегося хвоста. Шерсть, если клубы чёрного тумана, как гуталин на щётке в руках негра — чистильщика обуви, можно назвать этим словом, лоснилась; жёлтые глаза размером с блюдца сверкали, чётко очерчивая вертикальные щели тьмы, заменяющие зрачки.

— Э-э? — я невольно отшатнулся, хотя страха, как и омерзения, которое невольно возникало в отношении людей, существо не внушало. — Бе-бегемот? — сорвалось с языка. В мире сказаний всего ожидать можно.

Кот ответить не удосужился. Обошёл вокруг меня, принюхиваясь, улёгся напротив.

— Не напрягайся, — заявил гулким, словно из бочки, по-стариковски ворчливым голосом. — Явился я. Можешь нормальными глазами смотреть, а не сверлить из глубины. Раздражает. Рад, что ты жив.

Я последовал совету и перестал глядеть глубинным взором. Кот стал практически натуральным зверем. Натуральным сказочным зверем.

— В смысле? — не понял я радости кота. Я в принципе тупил. Безнадёжно. Настоящая нежить встретилась — не шутка. Как будто на слона в лесу наткнулся, когда за грибами ходил.

— Сестру твою разбудил, она амулет задействовала, душу твою к телу прилепила. Чего непонятного?

— Как это?.. Это когда… — запутался я, помня иную фабулу моего спасения.

— Вчера, — уверенно ответил кот. — Для меня всё вчера, если событие минуло. Солнце село, настало вчера.

— Стой, подожди! — прервал я кота, взявшись за голову, пытаясь поймать разбегающиеся подобно тараканам мысли. Сел напротив животного на пол. — Ничего не понимаю! Во-первых, объясни мне кто ты такой. Во-вторых, что делаешь в этом доме. В-третьих…

— Не тараторь, — вяло остановил меня зверь. — Вечно вы, живые, торопитесь, всё время считаете. А чего его считать? Считай — не считай, оно течёт себе, разрешения не спрашивает. Вот ты вздохнул, выдохнул и тот выдох в минувшем остался. Чем он отличается от того, что ты только что из груди выкинул? Ничем. Нет его, будто не было, одна память осталась. А больно ли дни для тебя разнятся? Кажется, встал только, кровать заправил, а денёк, от прошлого едва отличимый, пролетел уже; глядишь, снова постель расстилать надо. Виток, чуть сдвинувшись, замкнулся. Вот я всё помню, что твой интернет, только не считаю нужным о последовательности задумываться. Зачем оно мне? Мои витки время наматывает без смещения. Сколько себя помню, я вчера появился. Доступно объяснил?

— Более чем, — проворчал я, понимая с середины на половину, но уяснив, что иного от кота не добиться. — Но на вопросы ты так и не ответил.

Кот почесал задней лапой ухо, став в этот момент неотличимым от своего домашнего собрата, и заговорил лениво.

— Зови меня Баюн, хотя подойдёт любое имя. Хоть тот же Бегемот. Хоть Бакэнэко, хоть Сфинкс. Но в этих землях мне привычнее Баюн. Я придуманный кот, который закрепился в реальности. Люди приписывают мне всякое. В этом доме я живу. Лада не гнала меня потому, что однажды пообещала дать кров рядом с собой под защитой отторгающего наговора — не люблю близости людей… ты испытываешь схожее чувство, когда в упыря превращаешься, как сейчас.

«Я — упырь?!» — поразился я, сильно сомневаясь.

— Допустим, я — вампир, — сказал я, хитро ухмыляясь, — отчего же я крови не жажду? И, кстати, ты чем питаешься?

Кот то ли не заметил насмешки, то ли, что скорее всего, ему было всё равно — ухом не повёл.

— Мы с тобой силой питаемся, — заявил уверенно, с еле уловимой ноткой снисходительности в голосе, как воспитатель на занятиях в детском саду. — Обеими силами, — уточнил. — Только тебе приходится от себя её отнимать, а я просто купаюсь в разлитом по мирам океане. Был бы ты настоящей, природной нежитью, а не колдуном с крошечной примесью божественности, то пил бы людскую кровь, чтобы восполнять потери; но тебе накопителя достаточно.

— От оно как! С примесью божественности, видишь ли, — съязвил я. — А что же Лада, которая, насколько понимаю, целая богиня, в нашу сказочную реальность не проскользнёт? Или может?

— Вчера могла. Боги во всех реальностях живут. Но вчера она отказалась от своей сущности, приняла человечность. А люди, а ведьмы, как ни крути, человеки, в иные миры — реальности не вхожи. Как киты, имея сухопутных предков, однажды в воду ушедших, обратно выйти не могут. Дышат прежней средой, не водной, и только. Крохи. А ты, наоборот. Был человеком, но пробудил в себе кровь, которая от бога, который не отрёкся от собственной сущности, а гордо сгинул в забвении. А возможно не сам пробудил, а Лада, в тебе заключённая, постаралась — то не ведаю. Но вряд ли это её заслуга. Очень она своих товарок, которые противились наступлению единобожия, которые отступали, слабели, но сути своей держались твёрдо, ненавидела.

— Да, вряд ли она того хотела. Кровь под воздействием силы после общения с алтарём воспрянула. — Поразмыслив, заключил много повидавший, умный котяра.

— Всё, кот, оставим философию, — выдохнул я, тряхнув головой, которая начинала болеть, а я ни на йоту к истине не приблизился. — Ты — придуманный персонаж — замнём; живёшь здесь исключительно потому, что ведьма тебя не гонит — так и запишем; но какого хрена ты попёрся меня спасать? Из любви? Не поверю. Так зачем в такую даль попёрся и как в принципе узнал, что мне помощь требуется?

Упоминание о любви кот оставил без внимания, на остальное ответил следующее.

— Когда ты Ладу за собой в миры мёртвых потянул, она запаниковала. Но путь туда сложен, сквозь многие реальности тянется, в том числе и через сказания. Там-то она позвала меня. Объяснила вкратце, что делать надо и вас дальше потащило. Ты тогда совсем не соображавший был, потому не помнишь… а я помню, как ты давеча её схарчил — ловко! Прибирался здесь, я не мешал. Не уважаю грязь, я чистоплотный. Так вот. Пошёл я к тебе домой, сестру твою растолкал — я не только баюкать мастер, но и будить умею, — а дальше её сердце вело. Амулеты подсказывали… знаешь, с ними, с Афродитиными волосами, история интересная на моих глазах приключилась. Рассказать? За время не волнуйся. Оно неостановимо, но растяжимо. Как жевательная резинка, например. Я могу его для нас растянуть, хочешь? Как я, по-твоему, нужных мест за мгновение ока достигаю, не думал?

Разумеется, ни о чём таком я не думал, однако не высказался, а слабо кивнул в знак согласия. Всё равно черныш гладкошёрстный сделает по-своему.

В доме ведьмы никакого движения не наблюдалось, поэтому оценить изменение восприятия, как, допустим, при замедленном или ускоренном воспроизведении, не представлялось возможным. Пришлось верить коту на слово, когда он произнёс: «Готово. Для нас ведро утечёт, а для остальных пара капель всего капнет. Мне не трудно». — Закончил весьма самодовольно.

— Ругались как-то Афродита с Ладой. Да так скандалили, что моя реальность всколыхнулась, как пруд, куда камень бросили. Я полюбопытствовал, поспешил. Дело происходило в лесу рядом с избой, куда новоиспечённая ведьма Лада поселилась. Такая, знаешь, без окон рубленная, дёрном крытая… ну, как вчера строили, ты понял. — Но мне почему-то представилась избушка на курьих ножках, а не вышеописанное строение.

— Лада в свою бывшую иноземную коллегу заклятья направляет, лицо злобой перекошено, а Афродита стоит, улыбается — с неё как с гуся вода. Но всё-таки пошатнулась и спиной о ель опёрлась, чтобы не упасть, и тогда нахмурилась строго так. От дерева отшагнула, волосы, к смоле прилипшие дёрнула, этот испачканный локон от головы отняла, на две части разделила и на руки намотала. В мгновение ока оказалась за спиной Лады и по заднице её дважды легонько пошлёпала. В плечи подтолкнула, и ведьме пришлось руки вытянуть, чтобы в дерево лицом не угодить. Так и осталась стоять: ладонями к стволу, а ногами на дёрне.

— Эх, Лада, Лада, — с сожалением вымолвила Афродита. — Тебе только кажется, что ты, в отличие от меня, силу набираешь, когда я теряю; ошибаешься. Истина в том, что мы обе страдаем: я по-своему, ты по-своему; я смирилась с уходом, ты же упёрлась. В ведьму воплотилась, надеешься навеки живой да полной ярких желаний и чувств остаться… что ж оставайся, чувствуй, желай… — улыбнулась одними губами и пошла прочь, не слушая ругань и нелепые приказы бессильно дёргающейся Лады, бывшей богини. Вдруг остановилась, будто бы споткнувшись. Брезгливо сорвала с шеи ожерелье из мелкого мутного жемчуга, бросила наземь. С облегчением бросила, словно от грязи очистилась. С рук стряхнула волосы и удалилась окончательно. Лада заголосила-завыла-заплакала, как одинокая кошка во время течки…

— Вчера минуло несколько раз. Извини, в счёте времени я путаюсь, но, когда я решился проявиться перед пленённой ведьмой, она бессильно висела на приклеенных к дереву руках и душа в ней клубилась только лишь благодаря липким волосам Афродиты, которые душу к телу притягивают. Увидела меня, узнала и словно второе дыхание у неё открылось. Стала умолять освободить, с жаром описывая как это сделать. Не скрою, мне было приятно её унижение. Помучил её немного, истребовал обещание не убивать, не гнать от себя, и освободил. Унял её похоть.

— Как?! — вырвалось у меня. Зоофилическая фантазия как-то в голову не лезла.

— Не думай хамски, — с ноткой обиды сказал кот. — Есть у меня людская ипостась, которую показывать не буду, потому что ненавижу в ней находиться — противно до рвоты. Людей рядом терпеть не могу, а самому становиться ещё горше. Но потерпел. Пристроился сзади и… в общем, недолго продлилось. Она как туча грозовая была, молнией беременная, к моему облегчению разрядилась практически сразу. Вечер прошёл, а она ещё в бессилии лежала, пока, наконец, в дом не уползла.

— С тех пор я с ней. Наговоры домашние между делом силой подпитываю — мне не трудно, а ей заботы меньше. Никому не показываюсь. Ей тоже глаза не мозолю.

— Так-так-так… — вслух произнёс я, унимая бешеные мысли. — Ага… амулеты, которые после в шкатулках оказались, те самые…

— Я лично над ними колыбельные напел, — с гордостью заявил кот Баюн. — В помощь хозяйке, чтобы владение облегчить. — Кот позволил себе сыронизировать, — инструкция по эксплуатации, по-вашему, как вчера узнал.

Я думал, думал и засыпал кота вопросами. Он не был красноречив, не растекался мыслью по древу, а отвечать старался конкретно. Так, как мог отвечал, путаясь во временах, а иногда в понятиях. Старинные термины не разумел я, а в современных путался сам Баюн. Сведения о внешнем мире последние чёрт знает сколько «вчера» он получал из газет, журналов, книг, телевидения и интернета, который в последние «вчера» больше использовал для игр, а не для извлечения информации, вживую ни с кем не общаясь. Ведьмин компьютер освоил сам, наблюдая за работой хозяйки дома. Что делает ему честь, учитывая, что мышь и клавиатура для звериной лапы не больно-то приспособлена, а геймером он стал классным. Кстати, в мире он не был каким-то там уникальным котом в реальности сказаний, а был лишь одним из многих мурлыкающих перевёртышей, разбросанных по странам, континентам и весям, и все они были одиночками, с друг другом пересекающимися довольно редко.

Когда кот сказал, что «отпустил» время, мой смарт показал, что прошло три с чем-то часа. Но после синхронизации оказалось, что во внешнем мире проползло всего десять минут. В целом я был готов встретить Настьку. Осталось сделать ещё кое-что…

Приближение людей я почувствовал по нарастанию омерзения — ощущения, ставшего привычным при нахождении в игровом мире, но от этого менее противным не ставшим. Через несколько минут дверь дома распахнулась и створка, удерживаемая раболепной Веркой, пропустила мимо себя молодую девушку лет шестнадцати — семнадцати, ту самую, с фотографии столетней давности. Настька смело, без тени смущения зашла в дом, некогда принадлежавший Ладе. Ошарашен я не был, потому что примерно час назад, проследив через метку за Веркой, увидел их встречу в аэропорту. Вот тогда я офонарел и еле успел отпустить слежку, заметив пристальный взгляд Настьки, который, показалось, буквально пробуравил мне душу.

От глубинного взора, которым ведьма окинула помещение, я спрятался под центральным столом — так называемым «прорицательским», за которым старая ведьма принимала посетителей, в том числе и меня с мамой. Наговорённая древесина скрывала надёжно. Но, думаю, в моей колдовской скрытке, да ещё и при сидении в игровой реальности она бы и без пряток меня не заметила бы. Была такая уверенность. Однако, перестраховался. Как нашкодивший ребёнок от незнакомого взрослого затаился, на всякий случай.

И действительно. При всей своей юной внешности Настька производила впечатление опытной, много повидавшей женщины. Было у неё что-то в глазах, в поведении, в уверенных словах и жестах. Опасная девочка со взглядом волчицы в нарочито простеньком белом сарафане с вышивкой в псевдо-славянском стиле с брендовой сумочкой стоимостью не одну штуку баксов на запястье. Багаж в виде чемодана на ручке и колёсиках катила Верка.

— Чуешь? — спросила Настька у Верки, носом принюхиваться даже не пытаясь.

— Да, госпожа, — ответила последняя, втянув воздух. — Розы и другие цветы. Целый букет. Сильнее, чем в магазине пахнет…

— Дура, сколько тебе объяснять нужно? Не принюхивайся носом, учись ловить эманации головой. Всем нутром своим слушай… а, сколько говорить можно… — Настька отмахнулась от ученицы, а та испугано вздрогнула. Ведьма на её реакцию не обратила ни капли внимания. — Иди чаю мне принеси, я пока прилягу… — с этими словами Настька прошла в спальню и, с наслаждением раскинув руки, как была в босоножках, растянулась на заправленной двуспальной кровати. Прикрыла глаза и словно уснула. Движение небольших аккуратных грудок скорее угадывалось, чем замечалось взглядом.

Верка на кухне пошумела чайником и вскоре понесла ароматный напиток в спальню. На подносе, кроме чашки на блюдце, лежало свежее бисквитное пирожное с кремовой розочкой на вершине. Подойдя к наставнице, ученица склонилась, не смея ставить поднос на зыбкую почву кровати, и доложила.

— Чай подан, госпожа, — при этом голос её предательски дрожал от страха. Лицо побледнело.

Настька лениво повернулась на бок и приподнялась на локте. Аккуратно пригубила парящий напиток. Не прокомментировала вкус, который, видимо, её полностью устроил, а сказала.

— Ну вот объясни мне, как тебя не наказывать? Ты знаешь, что должна делать, а сама с подносом мучаешься, куда пристроить догадаться не можешь. Ты совсем тупая? Впрочем, вопрос риторический. Если до сих пор простой защитный наговор от битья освоить не можешь… или научилась? Ну-ка, произнеси.

Верка сдавленно промычала низкое гортанное слово из двух слогов. Настька поморщилась и чётко артикулируя звуки, коротко высказалась на мёртвом языке. Сказанное я перевёл как «Мать-Сыра Земля, омуты тёмные, сокройте меня от увечий телесных от ударов злокозненных», — простой добротный заговор. Будут бить — удары вреда не причинят; тупые предметы начнут вязнуть перед телом, будто в кисель погружаясь. На холодное и тем более на огнестрельное оружие не распространяется — плотности силы не хватает, сколько ни вливай.

— Поняла? А, кому я говорю, — произнесла Настька, поморщившись. — Смотри внимательно на ладонь и не дрожи. Не приведи Мать-Земля дёрнешься и чай прольёшь, знаешь, что тогда будет, — сказала безразличным тоном и начала отчёт. — Раз… два…

Верка стояла согнутая с подносом в руках и бледнела всё сильнее и сильнее, хотя казалось, что больше некуда. Внимала счёту и готовилась, но… напрасно. Настька не произнесла привычное «три», а раньше согнула две фаланги правого указательного пальца, который стал выглядеть как клюв, вышедший из плоской ладони.

Как ни закусывала Верка нижнюю губу, стон во рту удержать не получилось. Поднос всё-таки дёрнулся, но на счастье незадачливой ученицы чай лишь капелькой сбежал на блюдце, не более. А я глубинным зрением, на которое перешёл интуитивно, заметил, как спину Верки огладила гибкая, звенящая от напряжения розга, сотканная из силы. Кровь на блузе не выступила, но я был уверен, что под тонкой тканью образовался багрово-синюшный страшно болезненный рубец. М-да, ученице настоящей ведьмы не позавидуешь.

А мне с глубинным зрением надо осторожничать: кажется, опытная колдунья что-то почувствовала, как кот Баюн, сказавший мне, что его «буравит». Она снова внимательно осмотрелась, мазнув по мне, из-под стола выглядывающего, невидящим взором. Я нервно сглотнул. Включённый браслет, да погружение в мир сказаний — не хухры-мухры, а вещь стоящая.

— Ты что-нибудь почуяла? — поинтересовалась Настька, но сама же сплюнула. — да кого я спрашиваю?

— Нет, госпожа, извините, — срывающимся голосом произнесла Верка, с трудом сдерживая предательскую слезу, готовую вот-вот покинуть ресницу. — Спасибо за урок, уважаемая наставница, — сказала с поклоном, ловко удерживая так и не поставленный на кровать поднос.

— Ладно, дура, — ответила ведьма, успокоившись. — На кухне столик кроватный для завтраков имеется, принеси. Найдёшь, если постараешься. Не стой над душой, бегом давай!

— Ай-да Ладка! — продолжила, пока ученица металась. — Понавешивала всего… не зря пыли мало… мастерица, чтоб её огонь насквозь прожарил, суку, в труху.

Верка сложила подушки, высоко их взбила, подождала, когда Настька удобно устроится, поставила поперёк живота наставницы длинный узкий столик на коротких ножках, опустила на него многострадальный поднос, а сама пристроилась между ног хозяйки. Сдвинула в сторону полоску трусиков и прильнула к щёлке, которая, как я успел заметить, пока ещё была сухой, как сахара летом, и сжатой, как упрямые губы суровой вахтёрши.

Глядя на невозмутимое личико опытной ведьмы, тихо наслаждающейся гаммой удовольствий от поедания десерта и умелого куннилингуса, я искренне ей позавидовал, живо представив, как бы я сам вкушал виноград… лениво отщипнув от грозди ягодку, нежно покатав во рту давлю фрукт языком. Наслаждаюсь вкусом сока и одновременно утопаю в восхитительных ощущениях минета, который мне исполняет под столом незнакомая голубоглазая симпатяжка… но ни в коем случае не Ленка, почему-то.

— Язык у тебя умелый, ничего не скажешь, — комментировала подобревшая Настька в перерывах между пережёвыванием маленьких кусочков пирожного и глоточков ароматного чая. — Нормально должна научиться мёртвому, глотку ломать не придётся, как мне. У меня голосок излишне высок был, так Ладка три раза наживо… но тебе не придётся. Книгу заберём и само пойдёт. Мой блокнот с выписками — тьфу, телефон с ручкой и барышней на проводе против последнего айфона; со страниц трактата знания сами в голову идут — заклятье древнее на нём лежит… в подготовленную голову, конечно, не в любую. А если нам ещё и алтарь достанется… ох… — ведьма впервые сладко потянулась, поставив на поднос пустую чашку. Пирожное осталось недоеденным. — Давай, — прошептала, в сладком предчувствии прикрыв глаза, — ускоряйся, хочу уже…

Кончила она на удивление тихо, почти незаметно. Если бы не выброс силы, который я заставил себя не перехватывать, а проследить — сила ушла Настьке в куда-то живот, в область солнечного сплетения, видимо, во вживлённый в тело накопитель, — то я бы в принципе не понял. Простонала чуток и на пару секунд расслабилась. Так мои женщины обычно в начале секса поступали, в ожидании продолжения.

— Насколько я поняла твой невразумительный доклад главный кандидат в перевоплощение Лады — это Катя. — Деловым тоном заговорила Настька. — Наказывать за не взятие волос не стану — сама виновата, не предупредила… давай, лети за ней и вези сюда. Утверждаешь, что она беззащитна, вот и действуй. Но от Лады я подобной беспечности не ожидала. Хотя… я ни разу не переселялась, может, ослабление серьёзное идёт. Давай, не тяни. Не косячь только, прошу. Мне так лень в тебя науку вбивать, что сил для напутственных метафор не осталось…

Глава 19

Верка вызвала такси, уехала к моему дому. Настька пошла в душ, и я приступил к действию. Вышел за дверь, выплыл из игровой реальности, сменил защиту на женскую силу Инь и вернулся в большую комнату, бесшумно закрыв за собой вход.

Ведьма вышла из душа в махровом халате и ударила, не задумываясь. Недооценил я её, однозначно. Разглядела она меня при помощи глубинного зрения скорей всего в дверях ванной, почуяв усиление эманаций Лады. Хлопнула сразу какой-то гадостью, от которой я пошатнулся — защита приказала долго жить. Помня, сколько раз мне старуха лгала, я не стал задействовать колдовской амулет, а бросил в Настьку вполне себе женский наговор оглушения, который заготовил заранее. От него она презрительно отмахнулась и выдала удивлённо:

— Мужик? Быть такого не может… — вместе с последними словами в меня влетает что-то убойное, такое, что дух из меня вышибает напрочь.

Однако, ненадолго. В следующий миг я снова осознаю себя, но словно во сне. Такое бывает, знаете ли, когда ты смотришь вроде как со стороны, смотришь на себя как на чужого. Смотришь без страха, без беспокойства, а с безразличием; как будто за игровым персонажем наблюдаешь совершенно тебе неинтересным.

Я говорю на языке мёртвых и наступаю на Настьку. Та, с глазами размером с чайные блюдца, в которых застыло безмерное удивление и страх, пятится, спотыкаясь. Вскоре она упирается в стену, а с моей руки срывается сеть, сотканная из самой тьмы, из самой её концентрации. Сеть охватывает девушку, поднимает, опрокидывает на спину и кладёт на пол. Сведённые вместе ноги вытянуты, руки прижаты к бокам, как по стойке «смирно», лицо застывшее, веки распахнуты. Во взоре легко читается то, что ведьма находится в полном сознании, но поделать теперь ничегошеньки не может. Даже глянуть в сторону не в состоянии — обездвиживание полное. Кроме, разве что, дыхания.

— Вот так, милая моя, — сказал я, сев рядом со спелёнатым телом. Откинул прядь влажных после душа волос с лица. — Красивая ты. Всегда тебя любила, Настька, а ты меня бросила. Самостоятельности захотела. Заметь, я не препятствовала, отпустила с миром. А в ответ что? Скольких ты за книгой да алтарём посылала, напомнить? Втихаря, по-воровски по дому лазили. А стоило мне пропасть, так сама заявилась. Ну, заявилась, так заявилась, теперь не обессудь. В тебя я вселюсь, Настенька, очень мне это тело грубое надоело; я в нём как в темнице сижу, поверь, несладко мне… вижу, веришь. А тебя, извини, я совсем из тела изыму, чтобы даже не снилась… только ты не переживай, это не больно… — с этим словам я встал на ноги и сделал шаг в сторону кухни. Вдруг вспомнил. — Да, спасибо тебе, Настенька, за то, что придурка моего сознания лишила — очень он мне мешался, скотина, гирями на ногах висел. Раздражал так, что аналогию подобрать не могу… ты полежи пока, подожди немножко.

На кухне я взял нож, на чердаке мел и свечи. Со словами «сохнут, тьма их побери», плюнул в каждый глаз пленницы. Обвёл вокруг Настьки линию — ровную, циркуль позавидует, — перекрестил окружность разновеликими хордами, начертал знаки тёмных богов, в местах сопряжений зажёг свечи и затянул молитву-заклятие о переселении своей, пленённой в чужом теле души в новый сосуд, который вскоре освободится. Одновременно с заунывной песней я ножом наносил на лбу, груди и кистях поверженной ведьмы хитрые перекрёстные порезы, куда примешивал собственную кровь, добываемую из раны на левом запястье. Я уже потерял счёт времени, когда, наконец, зачем-то вложил в руку Настьки нож, отошёл к вершине одного из треугольников, опустился на колени и пропел последнюю песнь. Свечи вспыхнули до потолка и погасли. Пошли чёрным дымом, который обволок Настьку и меня. И тут из меня что-то рванули. Насильно, с мясом, без анестезии. Дикая, невыносимая боль прошила от кончиков волос на голове до ногтей на пальцах ног, и я в очередной раз теряю сознание.

Очнулся я в своём теле страшно разбитый. Сил не хватало, казалось, пошевелить мизинцем; накопитель ощущался не просто пустым, а выжатым и высушенным, как шкурка лимона после соковыжималки и микроволновки. Глаза смотрели в потолок.

Справа послышался шум. Я неимоверным усилием воли повернул голову. Ко мне молча ползла Настька с ножом в руке. Выражение её лица не предвещало ничего хорошего. Голливудские маньяки выглядят добрее, а я сделать не могу ничего, от слова совсем. Даже плюнуть во вражину Настьку-Ладу не в состоянии. Стало очень страшно. По мере приближения девушки в распахнутом от волочения халате, пусть и не атлетически сложенной, не раскачанной на тренировках, но с ножом в руке ставшей крайне опасной, страх перешёл в подлую панику. И главное, кричать я не мог… как, наверное, и она тоже, потому что только хрипела, подползая, а не высказывала пугалок, не торжествовала вслух. Но она двигалась, а я не мог! Когда мне в горло впился кончик острого лезвия, когда заглянул в пустые до остекленения глаза ведьмы, душа моя ушла в пятки. Был даже не страх, не опасение, не паника, а что-то неописуемо дикое, когда представляется, что всё, я кончаюсь, меня больше нет и не будет… трудно объяснить. Вроде как ещё не помер, но скоро. Скоро, чувствуешь, безразличие охватит и, кажется, жилка какая-то внутри натянулась, вот-вот лопнет. Стало нестерпимо жалко почему-то не себя, а Лену. Слава всем светлым и тёмным богам, это вот-вот не наступило. Нож так и не проткнул кожу, а я внезапно уснул…

Шершавый кошачий язык чуть не продрал мне левую щёку, и я проснулся. Надо мной было синее небо. Низкое солнце, готовящееся к заходу, пока ещё всё-таки пригревало. Я лежал на деревянном тротуаре перед верандой, рядом сидел чёрный кот.

— Сколько времени, — я нашёл что спросить у кота-Баюна.

— Сколько ни есть, всё моё, — ответил он. — Ну и тяжёл ты, добрый молодец, — посетовал. — Хорошо, что у тебя куртка крепкая, выдержала. Я за загривок тебя тащил, перекидываться край не охота. Ещё хорошо, что ведьма к тебе поползла, а не аккуратно шажочками приблизилась — линии переноса стёрла и тем самым бурю в реальностях успокоила, а то я появиться не смог бы.

— Да, этого мы не предусмотрели, — заметил я. — Злоба, значит, подвела старуху…

— Ещё не подвела. — Перебил меня кот. — Где там твоя сестрёнка? А если Верка раньше вернётся? Она со мной легко справится, а ты пустой, как бубен шамана…

— Усыпишь, — возразил я, только чтобы ещё немножечко поблаженствовать, не шевелясь. Мне было удивительно хорошо, несмотря на общую слабость. Второй раз от смерти спасся, чем не радость?

— Пока я круги вокруг неё нарезать буду, она сто раз успеет меня прихлопнуть. Это Лада в новом теле, ослеплённая жаждой тебя удавить, ничего не заметила, а Верке стоит глубинным зрением глянуть… звони сестре, не тяни. А я пошёл за ведьмой прослежу, чтобы, разорви её лес, не проснулась не вовремя.

Катришка взяла трубку сразу, не успел пропиликать первый сигнал.

— Ты издеваешься, Петька?! — начала с возмущения. — Час назад должен был позвонить, чего тянешь?! Я извелась вся! Не просто на иголках, а на спицах, на стекле битом сижу!

— Ты Верку встретила? — перебил я её.

— Ты дурак, Петька?! — возмутилась она ещё больше. — Да она сама мне позвонила, как только в такси села! Сильнее Настьки своей меня боится. Уговаривала с собой поехать за город, я согласилась для виду. Не тупи, Петь, мы же всё это обсуждали… тебе голову повредили? — спросила обеспокоенно, со страхом в голосе.

— Нет, Катриша, не особенно… я чего-то в самом деле туплю…

Только сейчас я вспомнил, как из реальности сказаний в состоянии сжатого времени подолгу набирал сообщения в ватсапе, потому что слова из букв там складываются крайне неохотно, а голос записывается в виде непонятной белиберды. После кот выпрямлял время, и я отправлял сообщение. Ждал ответа и вновь просил кота ускорить время. По субъективным ощущениям так продолжалось много часов. Устал тогда страшно, проголодался — жуть. Пришлось слетать в ближайший магазинчик, прикупить попить — поесть.

Вспомнил также, что можно понаблюдать за Катришкой, Веркой, мамой и Леной через метки, но я был пуст в плане силы, увы.

— Помнишь, мы спорили, где Верку лучше оставить: у нас дома, с риском, что мама вернётся, хоть и суббота, когда они со своим обычно допоздна тусуются, или в гостинице? — спросила Катришка, интригуя.

— Помню. В гостинице надо было на двери отворот заново накладывать, а ты не умеешь… — ключи от нашей с Леной норки я давать категорически не хотел — а ну как Лена заявится?

— Да-да, табличка «не беспокоить» тебя не устраивала, не напоминай. Так знаешь, где она сейчас отдыхает? Ни за что не догадаешься! Ну… — но ждать ответа, разумеется, не стала, вопрос, как это обычно в её нетерпеливой речи случается, оказался риторическим. — В подвале нашего дома, в закутке сантехников! В субботу туда точно никто не явится! Как заманила, спросишь? А наврала, что там Книга Мёртвых спрятана. Причём, она сама ключи у дворника забрала и велела забыть о них! Ха-ха, здорово, да!

— Она блажит там, наверное…

— Не, я ей рот её же трусами заткнула и замотала. Лежит сейчас на спине на диванчике, руками и ступнями к матрасу пришпиленная; мычит, поди, и течёт, коровушка…

— С ней ясно, — прервал я самодовольную речь сеструхи-садистки. — Ты сама где?

— Как где?! Где и договаривались, в Нелюбино! Битый час в какой-то кафешке сижу, пятую чашку кофе глотаю, от мужиков сальных отбиваюсь!

— Все прямо жирные, что ли?

— Взгляды сальные отбриваю! Какой же ты тормозной бываешь, Петька! Говори быстрее куда, и я как можно скорее отсюда свалю. Надоело до чёртиков!

Я назвал адрес и предупредил, что таксист дом может не заметить, но она разглядит точно. Осталось ждать. Я в блаженстве растянулся на согретом собственным теплом тротуаре и стал, улыбаясь, думать о Лене. В надёжности сна, который навеял Баюн, я был уверен абсолютно. Пустобрёхом кот, насколько я успел разобраться, не был. Себе на уме был, но пока наши цели совпадали. Не любил он отрёкшихся богов, не уважал. Терпеть — терпел и только. Лада, впрочем, отвечала ему тем же. Ни одной живой душе о Баюне не проболталась. Он, когда ведьма находилась в силе, был ей совершенно не опасен. А иногда даже наоборот, полезен.

— Эй, ты чего? — увидев меня лежащим практически не земле, Катришка испугалась не на шутку. Отпустила калитку, которая хлопнула с шумом выстрела адмиралтейской пушки, и в два прыжка оказалась рядом. Нагнулась с озабоченным видом, на что я отреагировал по-идиотски: с рёвом схватил её за плечи.

Сестра взвизгнула и справедливо обозвала меня придурком.

— Сейчас я тебя с главным действующим лицом познакомлю, — сказал я, сев рядом с Катришкой, которая, будучи в джинсах, смело, не боясь запачкаться и тем более простудиться, расположилась на досках тротуара.

— С мифическим котом по прозвищу Баюн? — мгновенно отреагировала сестра с живейшим интересом.

— М-да, зря я тебе о нём писал, сюрприз не получился, — притворно пожалел я.

Попытался войти в свою игровую реальность и обломился. Силы необходимо было совсем ничего, но и на это у меня не хватило. Придётся заходить пешком в дом, а шевелить ногами крайне непросто, хотя…

— Катриша, дай мне руку… — взял, захотел потянуть чуток и снова не вышло. — Катришка, ты, пожалуйста, отпусти для меня силу — в тебе её даже без цветка папоротника полно, — а то у меня после ритуала ни крохи не осталось.

— Как, Петь, я бы с радостью…

— Расслабься и представь, что ты мне полностью доверяешь, и что тебе не жалко даже крови; теки, мол, родная, всё для пользы брату моему… где-то так.

— Да верю я тебе! Секунду, сейчас, расслаблюсь… отрешусь от всего, как ты учил… всё, вроде, — прошептала с закрытыми глазами.

Я скользнул в игровую реальность. Получилось.

— Баюн! — позвал. — Явись к нам, пожалуйста… — и быстро вышел, чтобы лишнее у сестры не отжимать, в депрессию девочку не вгонять.

Кот нарисовался практически сразу. Сестрица радостно взвизгнула и обняла его, как родного. Долго Баюн не вытерпел и фыркнул, сбрасывая с шеи руки Катришки.

— Осторожней, девочка, укусить могу, — попытался напугать кот. Но сестра не повелась.

— Не, ты добрый, я чувствую, — сказала, пытаясь погладить животное, которое ловко увернулось, буквально перелившись из одного положения в другое.

— Стой! — произнёс кот уже раздражённо. — Не трогай меня! Вы мне в людском обличии противны. У брата поинтересуйся, он объяснит. Когда научишься в мир сказаний входить, тогда и лезь с обнимками, стерплю, а сейчас не трогай.

— Да ладно, я же не знала, — смутилась Катришка. — Но ты такой няшный, так и хочется тебя потрепать… извини. Петь, а как в мир сказаний входить?

— Позже объясню, — отмахнулся я. — Как там ведьма, кот? Она точно Ладой стала? Если да, то куда Настька делась?

— Спит ведьма, куда же она денется. Я любого убаюкаю, только дай время. Тем более силы в ней немногим больше, чем в тебе и только потому, что она баба, сама Инь и есть. А ты, мужик, учись собственной Ян пользоваться, а то лишь спорадически её цепляешь, когда выброс идёт. Привыкай, бабы в тебе больше нет.

Я хотел было спросить, как же я тогда смог Катришкиной силой воспользовался, но не стал.

— Да, Лада в доме лежит. Её дух всё тело собой заполнил, до последней венки, а Настька пропала. Куда — не разглядел. Слишком реальности во время ритуала взбаламутились, перемешалось всё. Увы, не заметил. В мире мёртвых возможно, а возможно и нет — кто знает. Может, бог какой забытый, даже мной не узнанный — а Лада к ним обращалась, совсем древнейшим, к своим предшественникам можно сказать, — забрал дух Настьки себе, мне не ведомо…

— Всё, достаточно сказано! — я остановил разглагольствования кота, который, как я стал подозревать, мог продолжать тему ещё долго. — Значит, действуем, как договаривались. Катриша, Баюн, вперёд. Как управитесь…

— Тебя позовём, — передразнила меня сеструха, стараясь спародировать мой голос и намеренно усилив противность. — Идём, котик, — сказала, вставая.

— Когда лучше по заднице шлёпать, когда спит, или после побудки? — интересовалась она, когда они с котом подходили к дому.

— Подожди, пока разбужу, но стучи сразу, не дай… — далее дверь на веранду закрылась и голоса отрезались.

Когда я вошёл в большую комнату, Лада в теле Настьки стояла раком на коленях и выпрямленных руках. Стояла почти на том же месте, где проводила ритуал. Круг был полностью стёрт и даже замыт — Катришка под руководством кота постаралась, не иначе, — свечи убраны. Ведьма ругалась. Грозила страшными карами нам с сестрой и коту; обзывалась последними словами, включая старинные, едва знакомые обороты.

— Ты, Митрофан, чело разобьёшь, лёгкой смерти для сестры вымаливая, когда я её пред твоими очами медленно живота лишать буду, жилы по одной вытягивая…

Катришке слушать надоело и она привычно сдёрнула с ведьмы трусы. Легко протащила их под прилипшими ногами, обошла пленницу и ловко запихала эту шёлковую тряпочку ей в рот, прокомментировав:

— Сухие ещё были, ждать придётся.

Сдёрнула полу развязанный пояс махрового халата, в который Лада-Настька продолжала быть одетой, и замотала им рот, чтобы кляп невозможно было выплюнуть. Подумала и раздвинула Ладе руки так, чтобы стало максимально неудобно, чтобы напряжение возросло, но головой до пола, дабы хоть чуть-чуть опереться, снять нагрузку, было невозможно. Действительно садистка. Что и высказал.

— Дурак. — Ответила она. — Мне радости в том нету. Но она быстрее сломается. Ты сколько суток ждать намерен?

— Пойдём, Катриша, чай попьём, — сказал я, внутренне вздыхая. — Там где-то пирожные должны быть…

— Во мне жидкость после кафешки ведром булькает, а ты чай… но пойдём. Где тут кухня?

Пластиковую упаковку с бисквитами заботливая Верка разместила в холодильнике, впрочем, не убрав оттуда испорченные заплесневевшие продукты. Так что запашок при открытой дверке шёл ещё тот! Благо новые приобретения в виде колбасы, сыра и того же торта были запечатаны.

Я сделал себе бутерброды — батон тоже был куплен Веркой, — Катришка налегла на сладкое. Мы болтали о разном, не сговариваясь, обходя тему главного дела. Сестра вскоре включила телик, висящий на стене над столом, а я стал пытаться скользнуть в игровую реальность, используя Ян, которая у меня, как у мужика, всегда немножко имелась.

Скольжение — не наговор, в который можно бросить силу из самой своей сути, после, разумеется, расплачиваясь слабостью и депрессией, доходящей до желания покончить с собой; сместиться в иной мир и проще, и сложнее одновременно… в конце концов получилось. Надо было просто поверить и мысленно дать себе пенделя. Помимо обычных мантр из аутотренинга, типа, спокоен, расслаблен и бла-бла-бла. Не наврал котяра о примеси божественной крови в моих жилах, могу, ежели упрусь.

Кот соткался сам, звать его не пришлось.

— Давай покороче, — предупредил он, — не хочу, чтобы тебе взгрустнулось.

Катришка зверя не замечала.

— Бусы точно помогут? — я взял быка за рога и сразу выразил сомнение. Сказать, что живая старуха меня беспокоила, сильно продешевить против истины. Она меня не просто пугала, она внушала ужас. Но и убить хладнокровно я готов не был. Да и полезна она была, если…

Кот криво, почти по-человечески усмехнулся.

— Лада готовила их для Афродиты и была тогда не до конца погружённой в человечью сущность, только опускалась. На полноценную богиню да, они не подействовали, но разозлиться заставили — потрясли всё-таки. Не беспокойся, Ладу в теле Насти угомонят; лучше любой тюрьмы станут, за много вчера высосут её напрочь, не переживай. Условия ты знаешь, повторять не стану… — и исчез, не договаривая.

Я вышел из мира сказаний, куда погружался, как обычно, не полностью, наполовину оставаясь в обычной, кондовой реальности. Ухудшения настроения, хвала луне и солнцу, не заметил. Для пополнения силы я бы не постеснялся сестры и пошёл бы в ванну заняться банальным самоудовлетворением, но чисто по-мужски был слаб и чувствовал, что как ни старался бы, возбудиться не выйдет — элементарно не встанет. Осталось надеяться на время и бутерброды с чаем, которые помогут созреть физически.

— А? Ты про бусы спросил? — вдруг очнулась Катришка. — Да, надо достать.

После этих слов она вытащила из рюкзачка знакомую до боли шкатулку, открыть которую я так и не удосужился, простучала по крышке код и откинула крышку.

— М-да, невзрачненькие, — сказала, поднимая на пальце бусы из мелкого, мутного, бугристого жемчуга. — Я бы такие ни за что не надела. Фу, бомжиха побрезгует…

— А Лада должна принять, — напомнил я.

— Помню, — протянула неуверенно, — но…

— Никаких «но», Катриша! Иначе… сама понимаешь. Ты готова? — спросил с нажимом.

Сестра грустно промолчала. Ответила нехотя.

— Что ж… надо, так надо. Согласится, думаю…

Ведьма сломалась только утром. Несмотря на вой, на унизительные мольбы «хотя бы потрогать», от бус отказывалась упрямо. Я и маме позвонил, отпросил нас с Катришкой якобы к Мишке, мол, я за сестрой прослежу; поспал немного; дважды передёрнул в ванной, чем слегка наполнил накопитель силой Ян — от мастурбации, хоть от мужской, хоть от женской, энергия выделяется значительно меньше, чем при сексе, — посмотрел телик. И вот на «Добром утре» меня позвала сестрёнка.

— Петруша! Наша принцесса согласна, иди, послушай.

Выспавшаяся сестрёнка… как только нервов у неё хватило спать! Причём, перед тем как лечь, не поленилась рот пленнице заткнуть, чтобы не мешала. И помогло, надо же. В общем, выспавшаяся сестрёнка выглядела страшно довольной. Она стояла на коленях перед лицом Лады-Насти, которое выглядело затравленно, как в подвале гестапо. В одной руке сестрёнка держала бусы, а другую при моём появлении протянула к груди ведьмы и стала теребить ей сосок.

— Смотри, — шепнула мне. — Сосок костяной прямо…

Ведьма шумно задышала и поглядела на Катришку с такой жалобной надеждой, с какой не каждый щенок на вожделенное печенье смотрит — вкусное, недоступное и запретное.

— Прими от меня в дар эти бусы в знак моей любви и признательности, — произнесла Катришка нужную формулировку, и сразу послышался ответ.

— С радостью приму этот подарок от тебя, — натужно, скороговоркой прохрипела сорвавшая голос ведьма.

Сестра быстро, пока не было сказано ещё что-либо, повязала бусы вокруг шеи Лады и ахнула от неожиданности — узелок слился в единую неразъёмную нить. Я тоже подобного не ожидал, но был более сдержан. Я догадался глянуть на амулет глубинным взором и обомлел: от него вглубь тела разбегалась паутина нитей, оплетая всё, и исчезая. Хорошо, что успел глянуть, потому что буквально через десяток секунд бусы стали обычным украшением, лишь слегка подсвеченными серым цветом силы.

— Она стала не опасней котёнка, — мы вздрогнули и повернулись в сторону материализовавшегося кота, который возлежал на животе, положив на скрещённые лапы крупную голову. — Которому когти спилили и зубки вырвали. Не бойтесь её, дети. А ты, девочка, повяжи на запястье нить, которую вместе с бусами из шкатулки вынула, и ведьма будет полностью в твоей власти, и вся её сила к тебе стекаться начнёт. — Сказав это, кот исчез.

— Госпожа… — подала голос измученная Лада-Настька. — Позволь мне кончить, пожалуйста… ну что тебе стоит… умоляю…

Катришка хмыкнула на обращение «госпожа», и я не понял, осуждающе это прозвучало или как похвальба. Вытащила из кармана джинсов толстую шерстяную нить неопределённого цвета, обвязала ей левое запястье, помогая зубами, и нисколько не удивилась, когда узелок исчез.

— Вон, — сказала, осматривая свой новый амулет. — К своему бывшему с этим вопросом обращайся, — имелся в виду, конечно же, я, — а у меня на тебя не стоит. — И хлопнула меня по плечу. — Давай, Петруш, отдувайся, а я в ванну пошла. Волосы грязные, чёрт, не люблю. И да, называть я тебя буду Настькой. Пусть как в паспорте останется.

На мой взгляд, волосы у неё были в порядке, но ломаться и спорить не стал. Не девочка, в конце концов, и накопитель заполнять надо. Однако, возникла неожиданная проблема. Несмотря на вполне сексуальную позу, на молодое тело фигурой не хуже, чем у художественной гимнастки или танцовщицы, на красивое личико, которое не портило выражение изнурённости и позорной собачьей преданности, несмотря на распахнутый халатик, сбитый как специально в самых заманчивых местах, помимо воли мне виделась не юная девушка, исходящая соком, соития буквально жаждущая, а та мумифицированная старуха, которую я лично хоронил, и внутренним взором лицезрел которую совсем недавно. Короче, у меня не стоял. Даже сильнее, пожалуй, чем у Катришки. Я не геронтофил и тем более не некрофил. Но надо.

Я расстегнул штаны, вытащил обмякший член и сел практически на задницу, потому что голова Настьки была опущена низко — Катришка не догадалась сдвинуть дурёхе руки, а я без неё в этом плане был бессилен.

— Соси, сука, — скомандовал я, — поднимай, а то обслужить не смогу…

С какой жадностью она набросилась, не описать. Умело, ловко, с желанием. Я со своей стороны для поднятия собственного тонуса принялся мять её упругие, тёплые груди, обращая особое внимание на соски, которые действительно оказались деревянной твёрдости; относительно длинные и, по сравнение с остальным телом, на удивление прохладные. Физиология взяла своё и вскоре у меня встал. Тем более, что я старался не закрывать глаза, чтобы старуха перед внутренним взором не маячила. Пристроился сзади и вошёл в хлюпающее от переизбытка жидкости лоно. Настька хрипло, в такт толчкам, застонала и стала меня благодарить.

— Спасибо, Митр… Петя, спасибо… ох, как хорошо… продолжай, пожалуйста, не останавливайся, молю…

Но мне было некомфортно. В юном теле, уверен, влагалище было что надо, упругости соответствующей, но слишком давно она была возбуждена — растянулась. Я со злости, чувствуя, что иначе не кончу, перебрался выше, к плотному анусу. Сразу войти не смог, пришлось плевать и добавлять смазку из лона, и тогда пошло как по маслу. Я быстро созрел до концовуи и вскоре с замиранием сердца, с наслаждением излился. А буквально через несколько секунд разрядилась она, причём, понял я это только по ритмичному сжатию мышц промежности — ни дыхание, ни стоны ведьмы не изменились. Лишь в самом финале она замерла, перестав шевелиться совсем, и медленно, расслабляясь, сползла с ещё до конца не опавшего члена. Несколько раз шумно вздохнула и… распластавшись на животе, банально уснула. Заранее перейдя на глубинное зрение, я заметил и ощутил, как в меня, в накопитель, хлынуло море силы Ян; увидел, как сила Инь широким потоком отправилась в ванную, где возлежала Катришка. Попробовал перехватить часть и, к моему удивлению, получилось! Будто невидимой рукой подчерпнул и ладонью струю разделил, толику перенаправив на себя. Невидимый плечевой браслет впитывал энергию с жадностью пересушенной на жаркой печи губки.

— Ох, что это! — послышался удивлённо-восторженный возглас Катришки. — Вау, как здорово! Петруша, слышишь? Я чуть не кончила! Нет, ты не так понял… я сейчас выйду, — поправилась, смутившись.

— Ты это… не подумай… — начала сестра, когда вышла из ванной одетая в джинсы с футболкой, но с мокрыми волосами, обмотанными полотенцем.

— Успокойся, Катриша, ничего я не думаю. Ты впервые почуяла приток чужой силы, а она сладкая. Привыкнешь. Настька тебе теперь долго её поставлять будет. Наколем тебе цветок папоротника, сделаем накопитель, и всё будет нормально.

— Ага, — глупо кивнула сестрица, по-моему, в моих словах до конца не разобравшись. — Ой, а Верка? С ней-то что делать?

— А, думаю, ничего. Внешне всё будет выглядеть так, будто Настька до сих пор её наставница, тем более что по большому счёту так и есть. Только теперь она и нас с тобой учить станет. Книгу Мёртвых по-любому осваивать надо, а Лада в теле Настьки лучший знаток по ней. Проживём, не беспокойся!

— Фи! Да кто бы переживал! Не маленькая.

Я глянул на сестру, подняв бровь, но промолчал.

Освобождать Верку я отказался категорически, пришлось Катришке отдуваться самой. Потом рыжая неудачница была отправлена к себе в гостиницу, где её поджидала Настька. Мы с сеструхой решили, что ездить в Нелюбино нам не с руки, а заниматься с Книгой Мёртвых необходимо. Большой Веркин номер нас вполне устраивал.

После мы убедились, что настоящая Настька на самом деле исчезла в непонятном направлении, потому что быстро, буквально за несколько часов Верка потеряла все вложенные наставницей заклятья, превратившись в обычную, беззащитную к колдовству, но склочную девицу с высоким самомнением. Поняв, что Настька изменилась, что она её больше не унижает и не наказывает, обнаглела. Стала огрызаться, периодически стала грозиться уйти совсем, к родне, стала учиться спустя рукава и к наставнице стала относиться чуть ли не презрительно. Пришлось Катришке внять просьбам Настьки и вернуть ей наговор хлыста по отношению к Верке. Хороший опыт для сестры, хорошая практика — я был рядом, следил.

Катришка чётко повторила за Настькой заунывный текст на мёртвом языке, направила заклятье на стоящих рядом наставницу и ученицу, не предупредив последнюю зачем, и заполнила наговор силой. Благодаря пользованию оригиналом Книги Мёртвых учёба шла семимильными шагами, и сложное заклинание получилось с первого раза. Верка вновь стала шёлковой.

Толика божественной крови делала нас с сестрой талантливыми учениками. Верку отставала от нас безнадёжно. Это несмотря на то, что я параллельно готовился к ЕГЭ, а Катришка к своим экзаменам. Внутренний переводчик у меня пропал, но я восполнял пробел и восполнял неплохо. К мужскому колдовству прибегал редко, потому что понял, что при моих малых знаниях надо обращаться непосредственно к богам, а это не есть комильфо; а изучить «птичий» язык самостоятельно пока не представлял как, но, думаю, разберусь. На диктофон, по крайней мере, записывать начал.

Эпилог

Мы с Леной летели учиться в МГУ. ЕГЭ сдали лучше всех в городе и поступили без проблем — экзамены на наши факультеты предусмотрены не были.

Нас провожали её родители и моя мама с Катришкой. Мы выслушали напутствия, поучения и вообще всё, что родители стремятся внушить детям — всю занудную скукотень. Я отвёл Катришку в сторону.

— Ты серьёзно решила в Нелюбино жить? — уточнил я.

— Не занудствуй, как мама! Что в этом плохого? Пусть мама, наконец, со своим нормально поживёт в нашей квартире. Какая ипотека к чертям собачьим?

Мы с сестрой как-то посовещались и решили не воздействовать на маму по-крупному. А то мама совсем перестанет быть мамой. Даже не остатки нашей порванной в клочья совести сыграли, а… не могу понять что. Остатки человечности, возможно. Желание, чтобы тебя любили искренне, без принуждения, любили такого, какой ты есть; и прощали, и ругали, и поддерживали от сердца. Просто за то, что ты её ребёнок. Кровиночка.

От подаренных мной денег у мамы осталось всего ничего: покупка машины, вклад мне «на учёбу в Москве», обновление гардероба сестры, ремонт квартиры, вложение в фирму любовника с тем условием, что она стала его якобы партнёром. В их отношения я не лез. Обидит — разберусь.

Лада в Настькином теле слетала в Москву. Быстро вошла в курс последних изменений, сумела перехватить дела и стала управлять ими удалённо, от непосредственного приёма посетителей отказавшись. Зная взбалмошный характер начальницы, домочадцы и сотрудники её риэлтерской конторы элитной недвижимости восприняли это как должное. Офис белой колдуньи Анастасии Лада сдала другой ведьме, из слабых. Тоже обошлось без лишних вопросов, тем более что на бусы я сделал невидимыми и для конспирации вложил в Настьку несколько элементарных ведьмовских наговоров, а Катришка позволила оставлять чуток силы, чтобы ими пользоваться. Но самой составлять заговоры запретила категорически — мало ли что, и так большое послабление для рабыни.

Лада оказалась подлой и хитрой. Она, зная почти все мои тайны, исподволь подзуживала Катришку против меня. Например, намекнула, что я специально скрыл от неё богатство — украшения, деньги и банковские карты. Вышел скандал. Я психанул и отдал сестре всё — не жалко. Но осадок остался.

Долго капала на Катришкины мозги тем, что я подспудно ей управлял, что внушал ей то, что хотел, а она, как последняя лохушка, ничего не замечала. Опять скандал. Мы, конечно, по-братски помирились, но неприятный душок в отношениях долго витал между нами.

Потом ведьма убедила сестру, что я до ужаса боюсь её волос Афродиты и Катришка по юной дурости стала меня пугать, что, мол, сейчас я тебя по попке… снова скандал. Я давно успокоился, но Катришка, стерва, напомнила. Пришлось поговорить по душам и убедить сестру, что Лада из подлости специально её против меня настраивает. Мстит за своё положение. Вроде убедил. Но полной уверенности до сих пор нет.

Для кардинального решения вопроса пришлось обратиться к колдовству на алтаре и сделать напиток, который напрочь завязывал язык Ладе-Настьке, если она собиралась открыть какой-либо мой секретик или вовсе оклеветать. Теперь ни сказать, ни написать какую-нибудь гадость о вашем покорном слуге не может. Но уверен, сюрпризы ещё предвидятся. Жизненного опыта ей не занимать.

Скольжение в мир сказаний — в игровую или мифическую реальность, что есть одно и то же состояние, — далось Катришке с трудом, и лишь недавно получилось. Теперь она без стеснения сюсюкает и тискает кота, а тот, сволочь, ласку принимает. Я даже завидовать и ревновать начал.

— Боюсь я тебя одну с опытной стервой оставлять. Одно дело прийти — уйти, другое жить под одной крышей, подумай!

— Она — моя рабыня, забыл? И я не маленькая, хватит меня учить!

— Она — бывшая богиня, и как дальше пойдёт — неизвестно. Тоже мне, взрослая нашлась!

— Да на год всего младше! Хватит поучений, а то серьёзно обижусь… Верка меня в школу возить будет, не беспокойся, — сестра всё-таки попыталась меня успокоить, не пожелала ссориться перед расставанием.

Верка вернулась в семью и устроилась работать в школу. В другую, не в Катришкину — это было условие сеструхи. Надо было легализовать девушку, а то пару раз уже сталкивалась с роднёй. Город у нас невеликий.

— Я всё равно беспокоюсь, Катришка, потому что люблю… поступай как знаешь, но будь, пожалуйста, осторожней.

— Я острожная, как белочка, не переживай, братик.

— Белочка она… Гаечка, блин. А зачем в магазине на всю очередь заклятье «нахожусь там, где должна быть по праву» бросала? Долго ей стоять не хотелось, надо же! Лада предупреждала ведь, что надо таиться, что прилюдно, в толпе, нельзя силу баламутить, а то чем чёрт не шутит…

— Да хватит тебе, достал уже! — набычилась сестрица. — Сколько можно? Сто раз уже извинялась! — и мне за свои слова стало неловко. Чего я как дед старый? Ворчу и ворчу… обошлось ведь.

Церковь, по словам нашей долгожительницы, до сих пор за ведьмами охоту ведёт. Не так активно, как тысячу, пятьсот и даже сто лет назад, но озирается. Есть некоторые специально обученные монахи, внешне от обывателей неотличимые, которые колесят по городам и весям, отслеживая эманации в местах, где люди толпятся — одиночные воздействия их в наше время мало интересуют, потому что единобожие победило практически повсеместно. После какая-нибудь неосторожная ведунья-знахарка пропадает бесследно. В долгой памяти бывшей богини таких примеров масса хранится. Неудивительно, что колдуны — колдуньи таятся, делают вид, будто их в мире вовсе не существует.

— Ладно, сестрёнка, я не со зла, прости, что мы сейчас прям…

— А, что с тебя взять, с ущербного… — быстро отошла Катришка.

Я сменил тему.

— Как у тебя с Мишкой? Встречаетесь? — в последнее время я совсем закрутился. Да и раньше, если честно, за личной жизнью сестры не следил особо. Да чего там! Не особо, а не следил совсем. — Или тебя теперь лесбиянство больше прикалывает? — не удержался-таки от шпильки.

Бусы в обратную сторону тоже работали — в этом старуха не соврала. Время от времени Катришку тянуло к рабыне, и она заставляла её себя ублажать. Ощущения при этом испытывала непередаваемые, богаче и приятнее, чем с той же Веркой было — в этом она мне однажды в припадке откровенности призналась.

— Ой, какие мы остроумные, как мы шутить умеем, как Петросян нам завидует! — поёрничала сестрица и ответила серьёзно.

— Не знаю я что с Мишкой. Люблю его или нет, не знаю. Сначала как дурочка втюхалась, а потом… он то приближает, ласковым становится, заботливым, то внимания не обращает. И вечно компании. Ну его, остыла… наверное.

— А ты с ним того?

— Переспала что ли? Нет ещё, но скоро. Я его мариную, чтобы облизывался, мечтая. Может, конечно, бросить, но пока терпит. По мне, так лучше с ним девственность потерять, чем с каким-нибудь алкашом.

Я растерялся от подобной откровенности.

— Почему обязательно с алкашом? — спросил первое, что пришло на ум.

— Да это я так, образно, не обращай внимания. Все девки хвастаются, что уже переспали, что трахаются во всю уже, а я что, рыжая? Врут, разумеется, наполовину, но, думаю, мне пора. Не оставаться же старой девой? А привораживать для первого раза никого не хочу. Я вам с Ленкой завидую, так что берегите чувство, а то разочаруюсь. О, смотри, как твоя нетерпеливо поглядывает, да и посадку объявили. Иди уже…

Я пошёл на посадку в некотором смятении, которое, прочем, быстро забылось. Я с любимой женщиной летел к новой, взрослой и, надеюсь, интересной жизни.

Content

Влад Митрич
Озабоченный

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Эпилог