Керр Филип

Метрополис [Литрес]

Филип Керр

Метрополис

Copyright © 2019 by thynKER Ltd

© Мария Акинина, перевод, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2022

* * *

Посвящается Джейн

Сейчас и навсегда

Пролог

Как всякий человек, читавший Библию, я имел представление о Вавилоне как о городе, олицетворявшем беззаконие и все мерзости земные, какими бы они ни были. Как всякий человек, живший в Берлине во времена Веймарской республики, я также знал, насколько часто сравнивали два этих города. Наш крикливый пастор с лицом цвета кирпича, доктор Ротпфад из церкви Святого Николая, куда меня в детстве водили родители, до того разбирался в топографии Вавилона, что казалось, он там когда-то жил. От чего мое восхищение этим городом лишь усилилось. Я попытался найти его название в «Популярной энциклопедии», тома которой занимали целую полку в семейном книжном шкафу. Но энциклопедия не особенно проливала свет на мерзости земные. И хотя в Берлине действительно можно было найти множество шлюх и блудниц, да и греха в изобилии, я не уверен, что здесь дела обстояли хуже, чем в любом другом метрополисе вроде Лондона, Нью-Йорка или Шанхая.

Бернард Вайс говорил мне, что аналогии есть и всегда были чепухой, что с тем же успехом можно сравнивать яблоки и апельсины. Он не верил в зло и напоминал мне о том, что законов против него нет нигде. Даже в Англии, где существуют законы против всего на свете. В мае 1928 года Пергамскому музею Берлина еще только предстояло восстановить знаменитый северный вход Вавилона — ворота Иштар, поэтому блюстители морали не успели подчеркнуть красным дурную славу прусской столицы как самого порочного места в мире, а это означало, что по-прежнему оставалось пространство для сомнений. Возможно, мы просто честнее относились к собственным порокам и терпимее к недостаткам других. Мне ли не знать? В 1928 году порок во всех его бесконечных проявлениях был моей непосредственной обязанностью в Полицейском президиуме на Александерплац. С криминалистической точки зрения — а благодаря Вайсу это стало для нас, полицейских, новым словом, — я знал о пороке почти столько же, сколько Жиль де Рэ[1]. Но, по правде говоря, с такими потерями во время Великой войны и с гриппом, который, подобно ветхозаветной чуме, унес жизни других миллионов, едва ли стоило беспокоиться о том, что люди вдыхают или, раздевшись, творят в своих темных бидермейерских спальнях. И не только в спальнях. Летними ночами Тиргартен порой напоминал конный завод — так много шлюх совокуплялись со своими клиентами прямо на траве. Полагаю, нет ничего удивительного в том, что после войны, когда стольким немцам пришлось убивать ради своей страны, теперь они предпочитали трахаться.

Учитывая все, что произошло до, и то, что случилось после, о Берлине трудно рассуждать достоверно или справедливо. Во многих отношениях он никогда не был приятным местом, а иногда становился даже безумным и уродливым. Слишком холодным зимой, слишком жарким летом, слишком грязным, слишком дымным, слишком вонючим, слишком шумным и, конечно, ужасно страдавшим от столпотворения, которое было так характерно для Вавилона. Все общественные здания, построенные во славу Германской империи, едва ли когда-нибудь существовавшей, как и худшие городские трущобы вместе с многоквартирными домами, заставляли почти каждого, кто с ними сталкивался, почувствовать себя бездушным и ничтожным. О берлинцах никто особо не заботился (правители уж точно), ведь они не отличались приятностью, дружелюбием или благовоспитанностью. Зато довольно часто оказывались тупыми, вялыми, скучными и невыносимо заурядными. И всегда — грубыми и жестокими. Убийства были обычным делом: в основном, их совершали пьяные мужчины, которые, вернувшись из пивных, душили своих жен, поскольку, одурев от пива и шнапса, не соображали, что творят. Иногда случалось и нечто похуже вроде историй Фрица Хаарманна или Карла Денке — тех странных, безбожных немцев, которые, казалось, наслаждались убийством ради самого убийства. Но даже это не особо удивляло. Наверное, Веймарская Германия сделалась безразличной к внезапным смертям и человеческим страданиям, что тоже было неизбежным наследием Великой войны. Мы потеряли два миллиона погибшими. Столько же, сколько Британия и Франция, вместе взятые. Некоторые поля Фландрии до того завалены костями наших юношей, что стали более немецкими, чем Унтер-ден-Линден[2]. И даже теперь, через десять лет после войны, на улицах не протолкнуться от увечных и хромых. Многие из них по-прежнему носят форму, выпрашивая мелочь у вокзалов и банков. В редкий день общественные места Берлина не походят на картины Питера Брейгеля.

Несмотря на это, Берлин все-таки был замечательным и вдохновляющим. Вопреки целому списку причин не любить этот город, он представлял собой огромное и сияющее зеркало мира, поэтому для любого, заинтересованного жить в этом мире, становился удивительным отражением человеческого бытия во всем его завораживающем великолепии. Заплатите мне — я все равно не променяю Берлин на другое место, особенно теперь, когда худшие дни Германии позади. После Великой войны, гриппа и инфляции дела пошли на лад, пусть и медленно. Многим жителям, особенно на востоке города, по-прежнему тяжко. Но сложно представить, чтобы Берлин ждала судьба Вавилона, который, согласно «Популярной энциклопедии», уничтожили халдеи, разрушив его стены, храмы и дворцы и сбросив обломки в море. С нами не могло случиться ничего подобного. Что бы сейчас ни последовало, нас, скорее всего, минует библейская гибель. Никто — ни французы, ни британцы, ни, тем более, русские — не заинтересован в том, чтобы Берлин, а следовательно, и Германия стали предметом божественного возмездия.

Часть первая

Женщины

Повсюду тайна трупа.

Макс Бекман. Автопортрет в словах

Через пять дней после всеобщих федеральных выборов Бернхард Вайс, начальник криминальной полиции Берлина, вызвал меня в свой кабинет на шестом этаже. Окутанный дымом любимой сигары «Черная мудрость» и сидевший за столом для совещаний рядом с Эрнстом Геннатом, одним из лучших детективов по расследованию убийств, он пригласил меня присоединиться. Сорокавосьмилетний Вайс был берлинцем — невысоким, стройным и подтянутым, даже педантичным, в круглых очках, с аккуратными, хорошо подстриженными усами. Ко всему прочему он был адвокатом и евреем, что делало его непопулярным среди многих наших коллег. Вайсу пришлось преодолеть множество предрассудков, чтобы добиться своего положения: в мирное время евреям запрещалось получать офицерские чины в прусской армии, но, когда началась война, он подал заявление о поступлении в Королевские баварские войска, где быстро дослужился до ротмистра и получил Железный крест. После войны по поручению Министерства внутренних дел Вайс реформировал берлинскую полицию и сделал ее одним из самых современных подразделений Европы. И все же надо сказать, из него вышел необычный полицейский. Мне он всегда слегка напоминал Тулуз-Лотрека.

Перед ним лежала открытая папка, посвященная, судя по всему, мне.

— Ты хорошо показал себя в отделе нравов, — произнес Вайс своим поставленным, почти театральным голосом. — Хотя боюсь, твоя битва с проституцией безнадежна. Все эти вдовы и русские беженки зарабатывают на жизнь, как могут. Я продолжаю твердить нашей верхушке, что если оказать больше поддержки равной оплате труда для женщин, то мы за одну ночь решим проблему с проституцией в Берлине. Но ты здесь не поэтому. Полагаю, уже слышал, что Генрих Линднер уволился из полиции, чтобы стать авиадиспетчером в Темпельхофе. В фургоне отдела убийств освободилось место.

— Да, сэр.

— Ты знаешь, почему он уволился?

Я знал, но едва ли хотел отвечать и поймал себя на том, что хмурюсь.

— Можешь сказать. Я нисколько не обижусь.

— Я слышал, что ему не нравилось подчиняться приказам еврея, сэр.

— Совершенно верно, Гюнтер. Ему не нравилось подчиняться приказам еврея. — Вайс затянулся сигарой. — А как насчет тебя? У тебя есть какие-нибудь трудности с исполнением приказов еврея?

— Нет, сэр.

— Или с исполнением чьих-то еще приказов, если на то пошло?

— Нет, сэр. У меня нет проблем с командованием.

— Рад слышать. Поскольку мы подумываем предложить тебе постоянное место в фургоне. Место Линднера.

— Мне, сэр?

— Ты выглядишь удивленным.

— Только потому, что на «Алекс» разносится, что это место займет инспектор Райхенбах.

— Нет, если ты не откажешься. И даже в таком случае у меня останутся сомнения насчет этого человека. Разумеется, скажут, что я не решаюсь предложить должность другому еврею. Но дело совсем в другом. По нашему общему мнению, у тебя задатки отличного детектива, Гюнтер. Ты усерден и знаешь, когда держать рот на замке, — это хорошие качества для детектива. Очень хорошие. Курт Райхенбах — тоже неплохой детектив, но легко дает волю кулакам. Когда он еще носил униформу, некоторые из собратьев-полицейских прозвали его Зигфридом за излишнюю любовь пускать в дело саблю. Он бил кое-кого из наших клиентов рукоятью или плоской стороной лезвия. Я не возражаю против того, что делает офицер для самообороны, но не позволю полицейскому проламывать головы ради удовольствия. И неважно, чьи.

— И отсутствие сабли его не остановило, — добавил Геннат. — Совсем недавно ходили слухи, что он избил парня из СА, арестованного в Лихтенраде. Нациста, который зарезал коммуниста. Ничего не было доказано. Возможно, Райхенбах популярен на Александерплац — кажется, он нравится даже некоторым антисемитам, — но у него вспыльчивый характер.

— Вот именно. Я не говорю, что он плохой полицейский. Просто мы предпочитаем ему тебя. — Вайс посмотрел на страницу моего досье: — Вижу, ты получил абитур[3]. Но про университет ни слова.

— Война. Я вызвался добровольцем.

— Разумеется. Ну-с, тебе нужно место? Если да, оно твое.

— Да, сэр. Очень нужно.

— Тебе, конечно, и раньше случалось быть прикомандированным к комиссии по расследованию убийств. Значит, ты уже работал над убийствами? В прошлом году. В Шенеберге, не так ли? Как ты знаешь, я предпочитаю, чтобы у всех моих детективов имелся опыт расследований под началом такого человека, как Геннат.

— И это заставляет меня задуматься о том, почему вы считаете, что я достоин постоянного места, — признался я. — То дело — дело Фриды Арендт — уже остыло.

— Большинство дел на какое-то время остывает, — сказал Геннат. — И не только дела, но и детективы. Особенно в этом городе. Никогда не забывай об этом. Просто такова природа нашей работы. Свежий взгляд — ключ к раскрытию «холодных» дел. По правде говоря, у меня есть еще несколько, с которыми ты сможешь ознакомиться, если у тебя появится такая роскошь, как спокойная минута. Нераскрытые дела — то, что может создать детективу репутацию.

— Фрида Арендт? — переспросил Вайс. — Напомните-ка мне.

— Собака нашла несколько частей тела, завернутых в коричневую бумагу и закопанных в Грюневальде, — ответил я. — Первыми убитую опознали Ганс Шниекерт и парни из подразделения «Джи». Благодаря тому, что убийца проявил чуткость и оставил нам ее руки. По отпечаткам пальцев мертвой девушки выяснилось, что у нее была судимость за мелкую кражу. Можно было бы предположить, что это открыло перед нами множество дверей. Но мы не нашли ни ее семьи, ни места работы, ни даже последнего известного адреса. А поскольку газетчики оказались настолько глупы, что предложили солидное вознаграждение за любую информацию, мы потратили кучу времени на опросы граждан, больше заинтересованных в тысяче рейхсмарок, чем в помощи полиции. По крайней мере четыре женщины обвинили в преступлении собственных мужей. Одна даже предположила, что изначально ее супруг собирался приготовить куски тела. Отсюда и прозвище в прессе — Грюневальдский мясник.

— Один из способов избавиться от своего старика — посадить его за убийство, — заметил Геннат. — Дешевле, чем разводиться.

Эрнст Геннат был самым главным — после Бернхарда Вайса — детективом на Александерплац. К тому же самым крупным — его даже прозвали Большим Буддой. В одном автомобиле с Геннатом становилось тесновато. Вайс лично спроектировал фургон для отдела убийств. Тот был оснащен радио, небольшим откидным столиком с пишущей машинкой, медицинской аптечкой, массой фотооборудования и почти всем необходимым для расследований, кроме разве что молитвенника и хрустального шара. Геннат обладал язвительным берлинским остроумием, которое, по его словам, стало результатом того, что он родился и вырос в служебном корпусе тюрьмы Плётцензее, где его отец был заместителем начальника. Ходили слухи, что в дни казней Геннат завтракал с палачом. Еще в начале своей работы на «Алекс» я решил изучать этого человека и брать с него пример.

Зазвонил телефон, Вайс снял трубку.

— Гюнтер, ты же из СДПГ?[4] — спросил Геннат.

— Совершенно верно.

— Потому как нам в фургоне не нужно никакой политики. Коммунисты, нацисты — мне этого и дома хватает. И ты ведь не женат?

Я кивнул.

— Хорошо. Потому что эта работа разрушает брак. Можешь посмотреть на меня и подумать, небезосновательно, что я очень популярен среди дам. Но только до тех пор, пока не появится дело, которое будет держать меня здесь, на «Алекс», днем и ночью. Если я когда-нибудь решу жениться, мне придется подыскать себе славную даму-коппера. Так, а где ты живешь?

— Снимаю комнату в пансионе на Ноллендорфплац.

— Эта работа подразумевает небольшую прибавку, повышение по службе и, вероятно, жилье получше. В таком порядке. И месяц-два ты будешь на испытательном сроке. В твоем доме есть телефон?

— Да.

— Наркотики употребляешь?

— Нет.

— Когда-нибудь пробовал?

— Один раз немного кокаина. Чтобы понять, из-за чего шум. Это не для меня. Кроме того, я не мог их себе позволить.

— Полагаю, ничего плохого в этом нет, — сказал Геннат. — После войны этой стране по-прежнему нужно море обезболивающих.

— Многие принимают их не для облегчения боли, — заметил я. — Что порой приводит к кризису совсем иного рода.

— Некоторые считают, что берлинская полиция в кризисе, — сказал Геннат. — Что в кризисе весь город. А ты что думаешь, парень?

— Чем больше город, тем больше в нем кризисов. Думаю, мы будем постоянно сталкиваться с тем или другим. К этому вполне можно привыкнуть. Чаще всего причиной кризиса становится нерешительность. Правительство, которое ни на что не способно. Я не уверен, что новое, без явного большинства, будет чем-то отличаться. Похоже, сейчас наша самая большая проблема именно в демократии. Какой от нее толк, если она не может создать жизнеспособное правительство? Парадокс нашего времени. Иногда я волнуюсь, что мы устанем от нее раньше, чем все само собой уладится.

Геннат кивнул, будто соглашаясь со мной, и перешел к другому вопросу:

— Некоторые политики не очень высокого мнения об уровне раскрываемости. Что на это скажешь, парень?

— Им стоит приехать и познакомиться кое с кем из наших клиентов. Да и мертвецы, возможно, поспорили бы, будь они поразговорчивее.

— И все же наша работа — прислушиваться к ним. — Огромное тело Генната зашевелилось, и он встал. Все равно что наблюдать, как в воздух поднимается цеппелин. Пол заскрипел, когда Геннат подошел к угловому окну башни. — Если слушать достаточно внимательно, можно различить их шепот. Как с этими убийствами Виннету. Полагаю, его жертвы разговаривают с нами, просто мы пока не понимаем, на каком языке. — Он указал сквозь окно на метрополис: — Но кое-кто понимает. Кое-кто там внизу. Возможно, он выходит сейчас от Германа Титца[5]. Возможно, это даже сам Виннету.

Вайс закончил телефонный разговор, и Геннат вернулся к столу для совещаний, где закурил свою едкую сигару. К тому времени над столом уже висел настоящий облачный пейзаж. Он напоминал мне газ, плывущий над нейтральной полосой.

Я слишком нервничал, чтобы самому закурить. Слишком нервничал и слишком уважал своих начальников. Я по-прежнему испытывал благоговейный трепет перед ними и поражался тому, что они хотят сделать меня частью команды.

— Это был ВиПоПре, — сказал Вайс.

ВиПоПре называли президента берлинской полиции Карла Цергибеля.

— Похоже, только что произошел взрыв на ламповом заводе «Вольфмиум» в Штралау. По первым данным, много погибших. Возможно, больше тридцати. Он будет держать нас в курсе. И я хотел бы напомнить, что мы договорились не использовать прозвище «Виннету», когда речь идет об убийце, снимающем скальпы. Думаю, такие громкие имена оказывают погибшим девушкам медвежью услугу. Давайте придерживаться названия досье, хорошо, Эрнст? Силезский вокзал. Так будет лучше для безопасности.

— Извините, сэр. Больше не повторится.

— Что ж, Гюнтер, добро пожаловать в Комиссию по расследованию убийств. Теперь твоя жизнь изменится навсегда. Ты больше не сможешь смотреть на людей как прежде. Отныне, стоя с кем-то рядом на остановке автобуса или в трамвае, ты станешь оценивать этого человека как потенциального убийцу. И будешь прав. По статистике, большинство убийств в Берлине совершают обычные законопослушные граждане. Иначе говоря, такие же люди, как мы с вами. Не так ли, Эрнст?

— Да, сэр. Мне редко встречались убийцы, похожие на убийц.

— Ты увидишь вещи ничуть не лучше тех, что встречал в окопах, — добавил Вайс. — Кроме того, иногда жертвами оказываются женщины и дети. Но мы должны оставаться тверды. И ты заметишь, что здесь склонны отпускать шутки, которые большинство не сочло бы смешными.

— Да, сэр.

— Что ты знаешь об убийствах на Силезском вокзале, Гюнтер?

— За четыре недели были убиты четыре проститутки из местных. Каждый раз ночью. Первая возле самого вокзала. Всем им пробивали голову столярным молотком, затем скальпировали очень острым ножом. Словно действовал индеец из знаменитых романов Карла Мая.

— Которые, надеюсь, ты читал.

— Покажите мне немца, не читавшего их, и я покажу вам человека, который не умеет читать.

— Тебе понравилось?

— Ну, прошло уже много лет, но да.

— Хорошо. Мне бы не понравился человек, который не любит славные вестерны Карла Мая. Что еще ты знаешь? Об убийствах, я имею в виду.

— Не так уж много. — Я покачал головой. — Вероятно, убийца не был знаком с жертвами, потому-то его трудно поймать. Возможно, его действиями руководит порыв.

— Да-да, — произнес Вайс так, будто все это уже слышал.

— Убийства, похоже, действительно повлияли на количество девушек на улицах, — сказал я. — Проституток стало меньше. Те, с кем я разговаривал, признавались, что боятся работать.

— Что-нибудь еще?

— Ну…

Вайс бросил на меня вопросительный взгляд:

— Выкладывай, парень. Что бы там ни было. Я жду, что все мои детективы будут говорить откровенно.

— Просто у работающих девушек есть свое прозвище для погибших. Из-за того, что с тех снимали скальпы. Когда убили последнюю, я слышал, как ее называли очередной «королевой Пиксавона». — Я сделал паузу. — Как шампунь, сэр.

— Да, я слышал о шампуне «Пиксавон». В рекламе говорится, что этим шампунем пользуются «хорошие жены и матери». Немного уличной иронии. Что-нибудь еще?

— Ничего особенного. Только то, что пишут в газетах. Моя квартирная хозяйка, фрау Вайтендорф, очень внимательно следит за этим делом. Чего следовало ожидать, учитывая мрачность фактов. Она любит истории об убийствах. А мы все обязаны ее выслушивать, пока она подает завтрак. Не самая аппетитная тема, но ничего не поделаешь.

— Мне интересно, что твоя квартирная хозяйка сказала бы обо всем этом?

Я сделал паузу и представил фрау Вайтендорф в обычном для нее словесном недержании, полную почти праведного гнева и, похоже, едва ли обращавшую внимание, слушает ее кто-нибудь из жильцов или нет. Крупная, с плохо подогнанными зубными протезами и двумя бульдогами, которые следовали за ней по пятам, она была из тех женщин, что любят поговорить. И неважно, есть ли публика. Стеганый халат с длинными рукавами, который носила фрау Вайтендорф за завтраком, делал ее похожей на неопрятного китайского императора, а двойной подбородок только усиливал это сходство.

Кроме меня и квартирной хозяйки, в доме жили трое: англичанин по имени Роберт Рэнкин, утверждавший, что он писатель; баварский еврей по фамилии Фишер, который называл себя коммивояжером, но был, вероятно, мошенником, и молодая женщина Роза Браун — она играла на саксофоне в эстрадном оркестре, но почти наверняка была «полушелком»[6]. Вместе с фрау Вайтендорф мы были необычным квинтетом, но, возможно, представляли собой идеальный срез современного Берлина.

— Что касается фрау Вайтендорф, она сказала бы что-нибудь вроде: «Для подобных девиц перерезанное горло — профессиональный риск. Если подумать, они сами напросились. Разве жизнь настолько дешево стоит, чтобы рисковать ею понапрасну? И ведь так было не всегда. До войны это был респектабельный город. А после четырнадцатого года человеческая жизнь перестала иметь хоть какую-то ценность. Это и без того плохо, но в двадцать третьем году еще и инфляция началась, наши деньги обесценились. А жизнь не особенно важна, когда теряешь все. Кроме того, любой заметит, что этот город стал слишком большим. Тут теснятся четыре миллиона человек. Это ненормально. Некоторые живут будто животные. Особенно к востоку от Александерплац. Чего удивляться, что они и ведут себя как животные? Никаких норм приличия. А с толпами поляков, евреев и русских, которые появились после большевистской революции, стоит ли удивляться, что эти девицы позволяют себя убивать? Попомните мои слова, окажется, что их прирезала одна из своих. Или еврей. Или русский. Или русский еврей. Как по мне, царь и большевики не просто так выгнали этих людей из России. Но вот вам истинная причина убийства тех девиц: мужчины, вернувшись из окопов, принесли с собой настоящую тягу к убийствам, и ее нужно удовлетворять. Точно вампирам, которым для жизни необходима кровь, этим людям нужно кого-то убивать. И неважно, кого. Покажите мне воевавшего мужчину, который говорит, что после возвращения домой ему ни разу не захотелось кого-нибудь прибить, и я покажу вам лжеца. Это как с джазом, который играют негры в ночных клубах. Будоражит кровь, по моему мнению».

— Ее слова просто ужасны, — сказал Вайс. — Удивлен, что ты остаешься на завтрак.

— Он включен в стоимость комнаты, сэр.

— Я понимаю. А теперь скажи, что эта мерзкая стерва говорит о том, почему убийца снимает скальпы?

— Потому что он ненавидит женщин. Она считает, что во время войны именно женщины нанесли мужчинам удар в спину, заняв их рабочие места и согласившись на половину жалованья. А когда мужчины вернулись, находили лишь работу за смешные деньги, а чаще вообще ничего не находили, поскольку женщины никуда не ушли. Вот почему он их убивает и снимает скальпы. Из чистой ненависти.

— А ты что думаешь? По поводу скальпов.

— Думаю, мне стоит получить больше фактов, прежде чем строить предположения, сэр.

— Сделай одолжение. Но могу сказать тебе вот что: ни один из скальпов не был найден. Поэтому приходится сделать вывод, что убийца оставил их себе. И непохоже, что он предпочитает определенный цвет волос. Легко заключить, что он убивает ради самих скальпов. Напрашивается вопрос: почему? Что это для него? Зачем мужчине снимать скальп с проститутки?

— Может, он — странный извращенец, который хочет быть женщиной, — предположил я. — В Берлине полно трансвеститов. Возможно, у нас мужчина, которому нужны волосы для парика. — Я покачал головой: — Знаю, звучит нелепо.

— Не более нелепо, чем Фриц Хаарманн, который готовил и ел внутренние органы своих жертв, — отозвался Геннат. — Или Эрих Кройцберг, мастурбировавший на могилах убитых им женщин. Так мы его и поймали.

— С этой стороны, полагаю, вы правы.

— У нас есть собственные версии того, почему этот человек снимает с жертв скальпы, — сказал Вайс. — По крайней мере у доктора Хиршфельда[7]. Он консультировал нас по этому делу. Но я все равно буду рад услышать твои идеи. Любые. Даже абсурдные — это неважно.

— Тогда все возвращается к обычному женоненавистничеству, сэр. Или обычному садизму. Желанию унизить и опозорить, а еще уничтожить. В Берлине жертву убийства унизить довольно легко. Я всегда считал чудовищным, что в этом городе продолжают пускать зевак в городской морг. Чтобы они приходили и разглядывали тела убитых. Для того, кто хочет унизить и опозорить своих жертв, большего не требуется. Настало время прекратить эту практику.

— Согласен, — сказал Вайс. — И я не раз говорил об этом министру внутренних дел. Но едва начинает казаться, что наконец что-нибудь сделают, как у нас появляется новый министр.

— Кто на этот раз? — спросил Геннат.

— Альберт Гжесинский, — ответил Вайс. — Бывший президент нашей полиции.

— Что ж, это шаг в правильном направлении, — сказал Геннат.

— Карл Северинг — хороший человек, — заметил Вайс, — но у него было слишком много забот, учитывая, что ему приходилось иметь дело с армейскими ублюдками, которые тайно готовятся к новой войне. Но давайте не будем слишком увлекаться Гжесинским. Поскольку он тоже еврей, справедливо заметить, что его назначение вряд ли встретят с энтузиазмом. Гжесинский — фамилия отчима, на самом деле он Леманн.

— Как получилось, что я об этом не знал? — спросил Геннат.

— Не имею понятия, Эрнст, мне ведь говорили, что вы детектив. Нет, я очень удивлюсь, если Гжесинский долго продержится. Кроме всего прочего, у него есть тайна, которой скоро воспользуются его враги. Гжесинский живет не с женой, а с любовницей. Американской актрисой. Ты пожимаешь плечами, Берни, но это только берлинской публике позволено быть аморальной. Нашим избранным представителям не разрешается быть ее подлинными представителями; более того, им запрещено иметь какие-либо пороки. Особенно евреям. Посмотри на меня. Я практически святой. Сигары — мой единственный недостаток.

— Как скажете, сэр.

Вайс улыбнулся:

— Совершенно верно, Берни. Никогда не принимай ничьи слова на веру. Только если их произносят те, кого уже признали виновным. — Он написал записку на клочке бумаги и прижал к нему промокашку: — Отнеси это в кассу. Тебе выдадут новую платежную книжку и новый жетон.

— Когда мне начинать, сэр?

Вайс потянул цепочку карманных часов, и на ладонь ему лег «Золотой охотник».

— Ты уже начал. Согласно досье, тебе положены несколько дней отпуска, верно?

— Да, сэр. Начиная со следующего вторника.

— Ну а до тех пор по выходным ты — дежурный офицер Комиссии. Возьми отгул на вторую половину дня и ознакомься с делом Силезского вокзала. Это поможет тебе не заснуть. Поскольку, если до вторника в Берлине кого-нибудь убьют, ты должен первым оказаться на месте преступления. Поэтому давайте надеяться, что ради твоего же блага выходные пройдут спокойно.

Я обналичил чек в Дармштадте и Национальном банке, чтобы мне хватило денег на выходные, затем прогулялся до огромной статуи Геркулеса. Мускулистый и угрюмый, он держал на правом плече вполне действенную на вид дубину и, если отбросить его наготу, очень напоминал усталого полицейского, который только что восстановил порядок в каком-нибудь питейном заведении на востоке города. Несмотря на сказанное Бернхардом Вайсом, «быку» нужно что-то посерьезнее жетона и крепкого словца, чтобы закрыть бар в полночь. Когда немцы пьянствуют весь день и половину ночи, тебе пригодится ненавязчивое «средство убеждения», чтобы грохнуть им по стойке и привлечь к себе внимание.

Перегнувшихся через бортик фонтана детей не особенно интересовал Геркулес. Их больше занимали монеты, которые годами бросали в воду, и подсчет скопившегося там состояния. Я поспешил миновать это место и направился к высокому дому на углу Маассенштрассе. Завитков на здании было больше, чем на пятиярусном свадебном торте, а массивный балкон напоминал саму фрау Вайтендорф.

Я снимал две комнаты на четвертом этаже: очень узкую спальню и кабинет с изразцовой печью, похожей на фисташкового цвета собор, и с мраморным туалетным столиком. Когда я умывался и брился перед ним, постоянно ощущал себя священником. Помимо этого, в кабинете стояли небольшой письменный стол, стул и квадратное кожаное кресло, скрипевшее и пердевшее почище капитана Балтийского флота. Все в моих комнатах было старым, солидным и, вероятно, несокрушимым — мебель, которая по замыслу фабрикантов времен Вильгельма Второго должна была прослужить столько же, сколько существует империя, как бы долго она ни протянула.

Моим любимым предметом было большое меццо-тинто[8] в раме с портретом Георга Вильгельма Фридриха Гегеля. Жидковолосого, с мешками под глазами и, похоже, измученного газами. Мне гравюра нравилась, поскольку всякий раз, когда я в похмелье смотрел на нее, я поздравлял себя с тем, что, как бы плохо мне не было, все же не сравнить с ощущениями Гегеля, пока тот сидел перед человеком, которого с хохотом называли художником. Фрау Вайтендорф сказала мне, что она — родственница Гегеля по материнской линии, и это могло бы быть правдой, если бы она не назвала его известным композитором. После чего стало ясно, что квартирная хозяйка имела в виду Георга Фридриха Генделя, и вся история становилась уже не такой правдоподобной.

Чтобы увеличить доход от сдачи жилья, сама фрау Вайтендорф поселилась на лестничной площадке верхнего этажа, где спала за высокой ширмой на вонючей кушетке, которую делила со своими французскими бульдогами. Практичность и нужда перевешивали статус. Она, может, и являлась хозяйкой дома, но определенно никогда не считала жильцов рабами своей воли, что, полагаю, было вполне по-гегелевски.

Остальные жильцы держались особняком, за исключением времени завтрака, когда я и познакомился с Робертом Рэнкином, симпатичным, хоть и мертвенно-бледным англичанином, чьи комнаты располагались прямо под моими. Как и я, он служил на Западном фронте, но в Королевских уэльских стрелках, и после нескольких бесед мы поняли, что сталкивались друг с другом на нейтральной полосе во время битвы при Лоосе в пятнадцатом году. По-немецки он говорил почти идеально. Вероятно, из-за того, что настоящая его фамилия была фон Ранке, а во время войны он ее по очевидным причинам сменил. Рэнкин написал роман о пережитом под названием «Упакуй свои тревоги»[9], но тот оказался непопулярным в Англии, и автор надеялся продать его немецкому издателю, когда закончит перевод. Как у большинства ветеранов — включая меня, — шрамы Рэнкина были, по большей части, не видны. Взрыв снаряда на Сомме наградил его слабыми легкими, но, что куда необычнее, англичанина ударило током, когда в полевой телефон попала молния, от чего у Рэнкина появился патологический страх перед любыми подобными аппаратами. Фрау Вайтендорф нравились его безупречные манеры и то, что он доплачивал ей за уборку комнаты, но за глаза она все равно называла его «шпионом». Фрау Вайтендорф была нацисткой и считала, что иностранцам вообще нельзя доверять.

Я вернулся домой с портфелем, набитым полицейскими документами, и быстро поднялся в свою комнату, надеясь избежать встречи с соседями. С кухни доносился голос фрау Вайтендорф, которая разговаривала с Розой. Последнее время Роза играла на своем тенор-саксе в престижном «Халлер-Ревю» на Фридрихштрассе — самом шикарном заведении Берлина: с казино, VIP-залами и очень хорошим рестораном. Однако было полно причин не любить это место — не в последнюю очередь из-за количества толпившихся там людей, многие из которых были иностранцами. В свое последнее посещение я пообещал себе и своему кошельку, что больше туда ни ногой. Уверен, закончив играть на саксофоне, Роза была не прочь поработать на стороне. Раз или два я возвращался с «Алекс» очень поздно и заставал ее пробиравшейся к себе с клиентом. Меня это не касалось, и я, разумеется, не стал бы докладывать «Голему» — так все жильцы называли фрау Вайтендорф за ее напоминавший огромную буханку твердокаменный желтый парик — точно такой же, как у монстра в одноименном фильме ужасов.

Дело в том, что я питал слабость к Розе и не считал себя вправе судить ее за попытку подзаработать. Могу ошибаться, но однажды, подслушивая на лестнице, я почти разгадал замысел фрау Вайтендорф. Кажется, она пыталась свести Розу с одним из своих приятелей по театру на Ноллендорфплац, где, судя по ее неустанным рассказам, когда-то служила актрисой. Похоже, «Голем» подрабатывала сутенерством.

На самом деле, после инфляции двадцать третьего года почти все, включая многих полицейских, нуждались в небольшом левом бизнесе, чтобы сводить концы с концами. Моя квартирная хозяйка и Роза ничем не отличались от остальных. Большинство пытались заработать, чтобы выжить, но на то, чтобы преуспевать, денег никогда не хватало. Я знал многих полицейских, торговавших наркотиками, — кокаин, вообще-то, не был запрещен, — нелегальным алкоголем, домашней колбасой, валютой, редкими книгами, скабрезными открытками или часами, снятыми с мертвецов и мертвецки пьяных, которых находили на улицах. Какое-то время я и сам получал прибавку к жалованью, продавая необычные истории Рудольфу Олдену, своему другу из «Берлинер Тагеблатт». Олден был не только юристом, но и журналистом и, что важнее, либералом, верившим в свободу слова. Но я все прекратил, когда Эрнст Геннат увидел нас с ним в баре и пригрозил сложить два и два. Не то чтобы я сливал Олдену какую-то щекотливую информацию; в основном, это были лишь подсказки по поводу нацистов и коммунистов в Департаменте 1А — политической полиции, сотрудники которой не должны были иметь политических пристрастий. Например, я дал Олдену несколько выписок из речи комиссара Артура Небе, произнесенной на собрании Ассоциации офицеров прусской полиции «Шрадер-Вербанд». И хотя Олден не упомянул имя Небе, все на «Алекс» поняли, кого цитировали в газете.

Неназванный и якобы независимый комиссар берлинской политической полиции накануне вечером выступил с речью на закрытой встрече «Шрадер-Вербанда» в отеле «Эдем», где позволил себе такие слова:

«Это больше не здоровая нация. Мы перестали стремиться к чему-то высокому. Мы выглядим вполне счастливыми, погрязая в болоте, погружаясь на все новые и новые глубины. Честно говоря, эта республика заставляет меня подумать о Южной Америке или Африке, но никак не о стране в самом сердце Европы. В Берлине мне почти стыдно быть немцем. Трудно поверить, что всего четырнадцать лет назад мы несли в себе силу нравственного добра и были одной из самых могущественных стран в мире. Нас боялись, а теперь унижают и высмеивают. Иностранцы стекаются сюда со своими долларами и фунтами, чтобы воспользоваться не только ослаблением нашей рейхсмарки, но и слабостью наших женщин и наших либеральных законов касательно секса. Берлин стал новым Содомом и Гоморрой. Все здравомыслящие немцы должны чувствовать то же, что и я, однако правительство, собранное из евреев и апологетов большевизма, лишь сидит, сложив унизанные перстнями руки, и кормит народ ложью о том, что на самом деле все замечательно. Это ужасные люди. Действительно ужасные. Они постоянно лгут. Но, слава Богу, есть человек, который обещает сказать правду и очистить этот город, смыть грязь с улиц Берлина, избавиться от отбросов, которые вы видите каждую ночь: наркоторговцев, проституток, сутенеров, трансвеститов, гомосексуалистов, евреев и коммунистов. Человек этот — Адольф Гитлер. Город болен, и только такой сильный человек, как Гитлер, и партия нацистов способны его излечить. Сам я не нацист, а всего лишь консервативный националист, который видит, что происходит с этой страной, видит зловещую руку коммунизма, стоящую за разрушением ценностей нашей нации. Коммунисты стремятся подорвать нравственный стержень нашего общества в надежде, что произойдет еще одна революция, подобная той, что разрушила Россию. Они стоят за всем этим. Вы знаете, что я прав. Каждый берлинский полицейский знает, что я прав. Каждый берлинский полицейский знает, что нынешнее правительство не намерено что-либо предпринимать. Не будь я прав, возможно, смог бы указать на некоторые судебные приговоры, которые заставили бы вас посчитать, что закон в Берлине соблюдается. Но я не могу, поскольку в нашей судебной системе полно евреев. Ответьте мне, что за сдерживающая сила позволяет приводить в исполнение лишь пятую часть всех смертных приговоров? Попомните мои слова, господа, надвигается буря — самая настоящая буря, и всех этих выродков смоет. Да, я говорю: выродков. Не знаю, как еще назвать то, что у нас существуют аборты; матери, которые торгуют дочерьми; беременные, которые торгуют собой, и юноши, которые совершают невообразимые вещи с мужчинами в глухих переулках. На днях я ходил в морг и видел, как художник рисовал труп женщины, убитой собственным мужем. Да, это в наши дни считается искусством. По моему мнению, убийца, которого пресса окрестила Виннету, — лишь гражданин, которому надоела проституция, разрушающая этот город. Прусской полиции давно пора признать, что, возможно, подобные преступления являются неизбежным результатом слабого, бесхребетного правительства, угрожающего самому устройству немецкого общества».

Наверное, Геннат догадался, что, скорее всего, я навел «Тагеблатт» на Артура Небе, и, хотя в тот момент ничего мне не сказал, позже напомнил, что не только полицейские из Департамента 1А, но и детективы из Президиума должны оставлять политику дома. Особенно детективы, не любившие Артура Небе так же сильно, как мы с ним. «От людей вроде нас ожидают более высоких стандартов», — сказал Геннат. По его словам, в прусской полиции и без того достаточно разногласий, чтобы прибавлять от себя. Я решил, что он прав, и перестал звонить Олдену.

Оставшись один в своей комнате, я свернул сигарету, смочил кончик каплей рома, закурил и открыл окно, чтобы избавиться от дыма. Затем разгрузил портфель и уселся читать бумаги по делу Силезского вокзала. Даже мне было неприятно их разбирать. Особенно черно-белые снимки, сделанные Гансом Гроссом — полицейским фотографом с «Алекс».

В его снимках с мест преступлений было нечто такое, что действовало на нервы. Говорят, каждая фотография рассказывает свою историю, но Ганс Гросс был тем фотографом, чья работа сделала его Шахерезадой современной криминалистики. Это лишь отчасти объяснялось его любовью к большой широкоформатной камере «Фолмер и Швинг» на подвижной платформе и мобильной версии тех же карбоновых дуговых ламп, что использовали в аэропорту «Темпельхоф». И то и другое занимало, по меньшей мере, половину фургона отдела убийств. Но куда важнее оборудования, по моему мнению, было то, что Ганс воспринимал место преступления почти как кинематографист. Сам Фриц Ланг[10] не смог бы выстроить картинку лучше. Иногда снимки Гросса для Комиссии по расследованию убийств были настолько четкими, что казалось, бедная жертва не мертва, а лишь притворяется. Пользу приносили не только кадрирование и четкость фотографии, но и то, как детали фона помогали их оживлять. Детективы часто замечали на снимках то, что пропустили на месте преступления. Вот почему на «Алекс» Гросса прозвали Сесил Б. Деморг[11].

Фотография из первого документа в досье — Матильды Луз, найденной мертвой на Андреасплац, — была настолько четкой, что можно было разглядеть каждую линию граффити «Красного фронта» на полуразрушенной кирпичной стене, рядом с которой располагалось тело. Справа от головы лежали очки в толстой оправе, словно девушка сняла их на секунду; был виден даже ярлычок одной из туфель от «Хеллстерна», который оторвался в момент убийства. Если не считать отсутствия скальпа, Матильда Луз выглядела так, словно прилегла на минутку вздремнуть.

Я прочитал записи и разные свидетельства, затем попытался представить наш с ней разговор, как если бы она сама могла поведать мне о том, что произошло. Этот новый метод поощрял использовать Вайс, прочитав статью криминалиста Роберта Хейндла. «Дайте жертве пообщаться с вами, — говорил тот. — Попытайтесь представить, что она сказала бы, проведи вы с ней некоторое время». Так я и поступил.

Матильда Луз была действительно симпатичной девушкой, на ней ладно сидел тот же наряд, в котором ее убили: шляпка, пальто и платье. Все из «C&A»[12], но вполне сносное. Даже в дешевых вещах некоторым девушкам удается хорошо выглядеть, и Матильда Луз была одной из таких. В полицейском отчете отмечалось, что от нее так сильно пахло духами марки «4711», что можно было подумать, они служили скорее для маскировки, чем для соблазнения. В отчете также говорилось, что у девушки были темные волосы, большие карие глаза и губы такого же красного цвета, что и лак на ногтях. Пудра придавала ее лицу мертвенную бледность. По крайней мере я думал, что это из-за пудры. Но, возможно, причина была в том, что девушка мертва.

— Я два года делала калильные сетки в компании по производству лампочек, — раздались ее слова. — Мне нравилось. У меня там появилось несколько хороших подруг. Деньги, конечно, небольшие, но вместе с жалованьем моего мужа Франца — он работает на фабрике Юлиуса Пинча, делает газовые счетчики — нам почти хватало на крышу над головой. Не очень хорошую крышу, честно говоря. Мы жили на Коппенштрассе в однокомнатной квартирке, если ее можно так назвать. Скорее в трущобе. Это бедный район, как вы, наверное, знаете. В пятнадцатом году там случилось два масляных бунта[13]. Можете представить себе Берлин без масла? Немыслимо. Я хорошо помню бунты. Думаю, мне тогда было лет четырнадцать.

— То есть на момент вашей прискорбной гибели вам было двадцать семь.

— Верно. Так вот, наш домовладелец, Ланский, был евреем, как и мы, но он никогда не ставил земляков выше прибыли; если бы мы не оплатили аренду вовремя, судебный пристав в два счета выгнал бы нас. Ланский постоянно твердил, как нам повезло иметь хоть какой-то угол, но ведь ему самому не приходилось там жить. Точно знаю, он живет в хорошенькой квартире на Тауэнциенштрассе. Самый настоящий гониф [14], понимаете? Как бы там ни было, меня уволили в прошлом году, сразу после Рождества. Я, конечно, искала новое место, но сейчас половина женщин Берлина ищет работу, так что я знала: ничего у меня не выйдет. Если бы меня не уволили, я бы ни за что в такое не впряглась. За жилье нужно платить, вот Фриц и предложил идею, а я согласилась — все лучше, чем терпеть побои.

— Туфли, которые были на вас. В стиле Саломеи, от «Хеллстерна». Дорогие.

— Девушка должна выглядеть на все сто.

— Где вы их взяли?

— Подруга украла на заказ в Вертхайме.

— А очки?

— Некоторым мужчинам нравятся секретарши. Особенно на том пятачке к северу от Силезского вокзала. Они принимают тебя за соседскую девчонку, и это придает им уверенности.

— Это ведь в двух шагах от фабрики Юлиуса Пинча, не так ли?

— Верно. Иногда мой дорогой муженек после поздней смены отыскивал меня и отнимал все заработанное, чтобы купить себе кружку-другую пива. Таким уж чутким был Франц. Говорил, что присматривает за мной, как настоящий альфонс, но я считала иначе. Дело-то было опасное. Я это знала. Мы все знали. Никто не забыл Карла Гроссмана. Он убил бог знает сколько женщин в том самом районе Берлина. Когда это было?

— Между девятнадцатым и двадцать первым годами.

— Говорят, своих жертв он съедал.

— Нет, это делал Хаарманн. Гроссман просто разрубал их на части. Обычно в своей квартире на Лангештрассе. Но вы правы. Это недалеко от того места, где вас убили.

— Ублюдки. По-моему, все мужчины — ублюдки.

— Наверное, вы правы.

— Ты, должно быть, такой же. «Быки» не лучше остальных. Даже хуже. Забираете деньги из-под матрасов или «снежок» толкаете, притворяясь, что уважаете закон. Но иногда вы хуже всех. Кто был тот ублюдок-полицейский с «Алекс», который несколько лет назад убивал женщин? Тот, которому по рукам надавали и отпустили.

— Бруно Герт.

— Ты его знал?

— Да. Но не сказал бы, что его просто отпустили.

— Нет? Но он же сохранил голову на плечах?

— Это правда, но теперь он в психушке. И, скорее всего, останется там до конца своих дней. Собственно говоря, пару месяцев назад я его навещал.

— Наверное, это было очень приятно для вас обоих. Говорят, он устроил целое представление перед судьей. Притворялся безумным. Он знал, как работает система, и суд купился.

— Может, и так. Не знаю. Я сам на суде не присутствовал. Но давайте вернемся к тому, что случилось с вами, Матильда. Расскажите мне о том вечере, когда вас убили. И примите мои соболезнования.

— Вечер начался в «Хакебаре». Обычное дело. Многие шонты[15] вроде меня выпивали пару бокалов для храбрости, прежде чем отправиться на поиски клиента.

— В вашем организме нашли еще и следы кокаина.

— Конечно, почему бы нет? Придает легкую упругость походке. Помогает, когда натыкаешься на возможного клиента. Помогает даже получить удовольствие, знаешь ли. Когда тебя трахают. Такие вещи не особенно трудно достать, и они не слишком дорогие. Можно купить на пробу у торговца сосисками перед Силезским вокзалом.

— Мы его спрашивали. Но он все отрицал.

— Наверное, не вовремя спрашивали. Когда у него были только соль и перец.

— А что произошло дальше?

— Некоторые из нас пошли в театр «Роза», а может, в «Цур Мёве».

— В танцевальный зал? На Франкфуртер.

— Точно. Он немного старомодный, но там полно мужчин, которые этого и ищут. В основном, таких как Франц, надо сказать. Кто-то видел, как я уходила оттуда с мужчиной, но о нем я, по понятным причинам, ничего не могу рассказать. Дальше все становится слегка туманным. Где-то на Андреасплац есть фонтан со статуей Фрица с молотком.

— Свидетель видел, как примерно через десять или пятнадцать минут после предположительного времени вашей смерти в том фонтане мыл руки мужчина.

— Понятно. В любом случае, думаю, так меня и убили. Похожим молотком. Я почувствовала сильный удар по шее.

— Да, так вас и убили, Матильда. Убийца одним ударом сломал вам шею.

— А дальше ничего. Пустота. Твоя очередь, коппер.

— Дальше он снял с вас скальп.

— Какой стыд! У меня были красивые волосы. Спроси Франца. Он обычно расчесывал их, когда был милым. Очень расслабляло после ночи, проведенной на спине. Словно кто-то на самом деле обо мне заботился. Как о человеке, а не просто о «щелке».

— Он нам говорил. Но моему начальству это показалось слегка странным. Не многие мужчины станут расчесывать своих жен. Пожалуй, его интерес к женским волосам был несколько ненормальным.

— Нет в этом ничего ненормального. Он видел, что я устала, и хотел что-нибудь для меня сделать. Что-нибудь приятное. Что-нибудь, что помогло бы мне расслабиться.

— Давайте поговорим о Франце. Мы несколько раз его допрашивали. В основном, из-за того, что, по слухам, вы с ним бурно ссорились.

— Это ведь было на Коппенштрассе, а не в люксе отеля «Адлон». В подобной дыре все ругаются. Покажи мне пару, которая живет там и ни разу не поссорилась.

— У него несколько судимостей за нападение. И много острых ножей. Достаточно острых, чтобы легко снять с кого-нибудь скальп.

— Он резал по дереву. Мастерил игрушки для рождественских ярмарок. Чтобы немного подзаработать. У него неплохо получалось. Но на время моей смерти у него алиби. Он работал в ночную смену на фабрике.

— Моя работа — ломать алиби. А он был достаточно близко, чтобы улизнуть на десять минут, убить вас и затем вернуться.

— Убить курицу, несущую золотые яйца? Не думаю. Как шлюха я была хороша, коппер. Возможно, Франц ублюдок, но не полный же идиот. А многие его сослуживцы и даже заводской мастер сказали, что ни на секунду не теряли Франца из виду.

— Еще полицейские обнаружили в вашей квартире несколько романов Карла Мая. Включая те, что про Виннету. Собственно, именно это побудило прессу прозвать так вашего убийцу.

По какой-то причине я не мог заставить себя думать об этом типе как об убийце со Силезского вокзала. И знал, что Геннат чувствовал то же самое и называл его Виннету, пока Вайса не было рядом. Все так делали, я не был исключением.

— Сама я не большая любительница чтения. Но, по словам Франца, половина мужчин в Германии читали эти чертовы книжки.

— Наверное, вы правы.

— Послушай, приятель, Франца можно считать кем угодно. Но где-то глубоко в его груди жило сердце, которое любило меня. Именно это держало нас вместе. Да, мы ссорились, но обычно из-за того, что он перебрал. Да ради всего святого, какой немец не напивается до бесчувствия вечером в пятницу и не колотит после свою жену? Ты мало знаешь об этом, живя в такой миленькой маленькой комнате. С ковром на полу. Со шторами на окнах, через которые можно глядеть. Когда Франц переступал черту, я отвешивала ему пару раз ножкой от стула. Как-то даже подумала, что убила. Но у него голова как грецкий орех, и примерно через час он очухался, полный раскаяния из-за того, что первым начал. Даже не затаил обиду. Почти уверена, он и не помнил, как я его ударила. В тот раз мы очень славно помирились.

— Звучит романтично.

— Конечно, почему бы и нет? Романтика в берлинском стиле. Позволь мне сказать тебе кое-что, коппер: когда мужчина лежит без сознания у твоих ног, и ты знаешь, что, если бы захотела, могла бы забить его ножкой стула до полусмерти, только тогда действительно понимаешь, любишь его или нет.

— Как уже говорил, я сожалею о том, что с вами случилось. И сделаю все возможное, чтобы поймать того, кто это сделал. Даю вам слово.

— Очень мило с вашей стороны, герр Гюнтер. Но, честно говоря, для меня это теперь не имеет особого значения.

— Можете еще что-то мне рассказать?

— Нет.

— Согласно заключению лаборатории, вы были беременны. Знали об этом?

— Нет. Я… мы всегда хотели ребенка. Не то чтобы могли его себе позволить. — Она смахнула слезу и на мгновение затихла, а затем умолкла навсегда.

Обычно мне не удавалось вернуться на Ноллендорфплац к ужину, но, поскольку была пятница и я пропустил обед, возвращение меня порадовало, ведь в такие вечера фрау Вайтендорф, как правило, уходила в театр и оставляла на плите хэш из легкого, который нужно было только разогреть. Еды всегда хватало на десятерых, и я, еще со школьных лет весьма уважая это блюдо, с удовольствием присоединился к соседям за обеденным столом. Роза возилась с хэшем и вареным картофелем; Фишер, баварский коммивояжер, нарезал черный хлеб, а Рэнкин разливал по большим кружкам солодовый кофе. Я взялся расставлять тарелки из второсортного фарфора. Жильцам, конечно, было любопытно, почему я вообще тут оказался, но напрямую они не спрашивали. Не то чтобы я рвался рассказать, что меня повысили до Комиссии по расследованию убийств. Последнее, о чем мне хотелось говорить дома, — это о преступлениях. Однако большая часть беседы крутилась вокруг взрыва на заводе «Вольфмиум» и гибели рабочих. Фишер заявил, что для него это стало одной из причин пройтись завтра маршем по Берлину вместе с коммунистами, о чем он никогда бы не упомянул при фрау Вайтендорф. Если и существовала тема, способная привести нашу хозяйку в необузданный гнев, так это большевизм. Столь яростной антикоммунисткой ее делала не только приверженность нацизму, но и следы от пуль на фасаде дома, которые оставило ополчение спартакистов во время революции девятнадцатого года. Каждую отметину фрау Вайтендорф принимала близко к сердцу.

— В какой части Берлина? — спросил я.

— Начинаем в Шарлоттенбурге.

— Думаю, там не так уж много коммунистов.

— И направимся на восток, по Бисмаркштрассе.

— Не знала, что вы коммунист, герр Фишер, — сказала Роза.

— Я не коммунист. Но чувствую, должен что-то сделать после жуткой трагедии на «Вольфмиуме». Можете считать, что я хочу проявить немного солидарности с рабочими. Хотя меня и не удивляет то, что подобные вещи случаются. В этой стране нанимателям плевать и на работников, и на условия, в которых тем приходится трудиться. Не представляете, что я вижу, пока разъезжаю по клиентам. Подпольные фабрики, потогонные цеха в трущобах. Места, в существование которых в таком городе, как Берлин, даже не верится.

— Браво, герр Фишер, — отозвался Рэнкин. — Согласен с вами по поводу условий труда. И здесь, и в Англии они просто ужасные. Но вы же не хотите сказать, что произошедшее на «Вольфмиуме» стало результатом небрежности владельца? То есть этому, разумеется, нет никаких доказательств. Произошел несчастный случай. Полагаю, некоторые материалы, которые используют при изготовлении электрических лампочек, по сути своей опасны.

— Могу побиться с вами об заклад, — настаивал Фишер, — что кто-то виноват. Кто-то ради большей прибыли наплевал на пожарную безопасность.

Рэнкин прикурил сигарету от красивой золотой зажигалки и на миг задержал взгляд на пламени, будто оно могло дать ключ к разгадке причин взрыва, а затем произнес:

— Что вы думаете, герр Гюнтер? Полиция расследует произошедшее?

— Это не по моей части. Расследованием занимается пожарная охрана.

Я терпеливо улыбнулся и взял сигарету из портсигара Рэнкина. Наклонившись к его зажигалке, уловил сильный запах алкоголя. Затем с минуту попыхивал сигаретой, после чего покатал ее между пальцами.

— Но вот что скажу: окурок — самый действенный способ разжечь самый действенный огонь. Так, скорее всего, и было. Небрежно брошенная сигарета. В этом смысле все мы — потенциальные поджигатели.

Вид у Фишера сделался презрительным.

— Берлинские полицейские, — сказал коммивояжер. — Они тоже часть заговора. В наши дни единственное преступление — попасться.

Рэнкин вежливо улыбнулся. Он, возможно, и был слегка пьян, но все еще мог из любезности сменить вместо меня тему разговора.

— Я прочел в газете, — произнес он, ни к кому конкретно не обращаясь, — что Бенито Муссолини покончил с правами женщин в Италии в тот же день, когда в моей собственной стране возраст избирательниц снизили с тридцати до двадцати одного года. Во всяком случае, более или менее в тот же день. В кои-то веки почти горжусь тем, что я англичанин.

Мы закончили ужинать, не заговаривая больше ни о чем важном, что меня весьма устраивало. После того как посуда была убрана, я вернулся в свою комнату и уже собирался взяться за бумаги по второму убийству Виннету, когда услышал, что внизу раздался телефонный звонок. Через минуту или две ко мне вошла Роза. Она успела переодеться: теперь на ней был мужской вечерний костюм, который ей полагалось носить на выступлениях с оркестром «Халлер-Ревю». Белый галстук и фрак придавали Розе до странности сексуальный вид. Как детектив отдела нравов, я привык к трансвеститам — «Эльдорадо» на Лютерштрассе, печально известный подобной публикой, частенько становился источником информации о происходящем в берлинском андеграунде, — но был не вполне уверен, что отношусь к тому типу людей, которым комфортно в компании женщины, переодетой в мужчину. По крайней мере пока остается достаточно женщин, одетых как женщины.

— Звонили из полицейского управления на Александерплац, — сказала Роза. — Некто по имени Ганс Гросс сказал, что заедет за вами через полчаса.

Я поблагодарил ее и взглянул на часы, тихо наслаждаясь ароматом духов «Коти», который появился в моей комнате вместе с Розой. Он приятно отличалось от запахов рома, сигарет, мыла «Люкс», «Нивеи», жареной картошки и дешевого масла для волос, не говоря уже о кипах старых книг и куче нестираного белья.

— Думаете, проработаете допоздна? — спросила она.

— Не узнаю наверняка, пока не появится полицейская машина. Но да, возможно. Боюсь, таковы особенности работы.

В то же время я подумал, что для убийства несколько рано. Обычно берлинцы дожидаются, когда придет расслабленность после нескольких кружек и пары спетых песенок, а уже после забивают кого-нибудь до смерти. Совсем недавно я видел в приемной на «Алекс» арестованного, который во весь голос распевал «С юных лет». Он был пьян, разумеется, а еще только что забил свою старшую сестру клюшкой для гольфа.

— Она не придет, она больше не придет! Она не придет, она больше не придет!

Что, конечно, было чистой правдой. К сожалению.

Сегодня нас, скорее всего, ждал обычный несчастный случай, который требовал присутствия полиции. То, что некоторые парни из патруля называли «Максом Мустерманном»[16]: тело, найденное кем-то из граждан при обстоятельствах, вызывавших вопросы.

— Почему бы вам не зайти сегодня в клуб? — спросила Роза. — Я буду там после полуночи. В программе Хеллы Кюрти.

Я непонимающе покачал головой.

— Певица. Она снималась в том фильме, «Кто первым бросит камень».

— Не смотрел.

— Я могла бы оставить вам билет в кассе, если хотите.

— Не обещаю, что приду, — сказал я. — Но если смогу, то конечно. Спасибо.

— Понимаю, это не для вас, наверное, — произнесла она с легкой грустью. — Шоу в самом деле очень пустое и претенциозное. Но скажите, что в наши дни не такое? По-моему, инфляция обесценила не только деньги, но и все остальное. Секс, выпивку, наркотики, ночную жизнь, искусство — да что угодно. Как будто все вышло из-под контроля, понимаете? Особенно в Берлине. Вздутые цены были только началом. Город превратился в один огромный универмаг разврата. Порой, когда я иду по Курфюрстендамм и вижу всех этих напудренных и размалеванных, похожих на пирожные мальчиков, которые ведут себя просто безобразно, то боюсь за будущее. Действительно боюсь.

— Что вы имеете в виду? — спросил я.

— Вся эта фальшивая сексуальная свобода и чувственность наводят на мысли о последних днях Древнего Рима. И я не могу перестать думать, что обычные немцы хотели бы, чтобы все это исчезло и они смогли бы вернуться к спокойной, упорядоченной жизни.

— Наверное, вы правы. Но меня тревожит, что придет всему этому на смену. Может, нечто похуже. И тогда мы, вероятно, по-настоящему пожалеем. Не знаю. Лучше знакомый дьявол.

Лишь после ее ухода я запоздало понял, что Роза выглядела немного одинокой. Мне следовало поговорить с ней подольше и даже намекнуть, что она мне нравится, но в тот момент мою голову занимали другие вещи. Эрнст Геннат сказал бы, наверное, что живая девушка — даже переодетая в мужчину — всегда интереснее мертвой. Особенно такая красивая девушка, как Роза. Но мне хотелось доказать, что Бернхард Вайс не ошибся на мой счет, что я не очередной циничный берлинский «бык», — верю в эту работу и подхожу на место Линднера. Поэтому я сел в кресло и закурил еще одну смоченную ромом самокрутку. До приезда фургона отдела убийств было время ознакомиться со вторым делом Виннету.

Изуродованное тело Хелен Штраух было найдено на старом кладбище церкви Святого Якоба, к югу от Германплац, в Нойкельне. На общих планах кладбища была довольно симпатичная часовня для отпевания, напоминавшая небольшой греческий храм: дорическая колоннада, несколько лип и каштанов и бесформенная фигура, словно распростертая в молитве у ног статуи святого Якоба. На крупных планах головы и тела было видно, что Хелен Штраух лежала ничком на почерневших плитах, расчерченных ранее мелком для детской игры «Небо и земля». По словам полицейского патологоанатома, смерть наступила почти мгновенно. Девушке нанесли смертельный удар в основание шеи — самую слабую и уязвимую точку человеческого тела, — после которого остался синяк цвета краснокочанной капусты, а затем сняли скальп от центра лба до затылочной кости. Как и в случае с Матильдой Луз, не было никаких следов того, что убийца занимался с жертвой сексом; за ее подвязкой даже сохранилась купюра в десять марок. Смерть наступила вскоре после полуночи двадцатого мая.

Хелен жила на Германштрассе, тянувшейся вдоль восточной стороны кладбища. Согласно полицейскому отчету, место убийства можно было увидеть из окна спальни девушки. По крайней мере, когда окно было чистым. Район, больше известный как Булленфиртель, был одним из тех, которые я патрулировал, пока носил униформу. В таких местах полицейский быстро осваивает ремесло — серость и уныние, люди пашут за гроши, в воздухе воняет жареным солодом, днем и ночью носятся босоногие дети, каждое второе заведение в подвале — бар, где продается дешевая и часто нелегальная выпивка, а Армия спасения обосновалась тут чуть ли не навсегда. Мне частенько приходилось гонять проституток с кладбища Святого Якоба: они повадились использовать колоннаду для обслуживания клиентов. Но в безопасности своих комнат на Ноллендорфплац, нацепив чистый воротничок и галстук, я уже чувствовал себя чужаком в трущобах.

Хелен Штраух была проституткой, но раньше она работала на пивоварне «Бергшлосс», которая находилась в нескольких минутах ходьбы от того места, где нашли тело. Когда прошлым летом девушку уволили, у нее, похоже, не осталось выбора, кроме как заняться проституцией на полную ставку. Типичная берлинская история. Перед смертью Хелен провела вечер в баре пивоварни на Хазенхайде, попивая коктейли с абсентом, а затем отправилась на улицу. Никто не помнил, была ли она с клиентом и общалась ли с каким-нибудь мужчиной. Одна девушка будто бы видела, как Хелен, поставив ногу на подножку машины, разговаривала с кем-то сидевшим внутри, но ни марку авто, ни номер, ни мужчину — если это вообще был мужчина — припомнить не смогла. Напротив пивоварни на Хазенхайде находилась больница, куда Хелен накануне ходила на прием, — тест на беременность оказался отрицательным.

Тело нашел Вальтер Вендерс, извозчик с пивоварни Бабеля в Кройцберге; пиво в этой части Берлина — больше, чем напиток: это образ жизни. Вендерс жил на Берлинерштрассе, по пути на работу он проходил мимо маленького кладбища, где остановился отлить, и тут его взгляд привлекло что-то необычное. Сначала Вендерс решил, что кто-то выбросил старое пальто. Оно выглядело добротным — жене пригодилось бы, но едва извозчик заметил кровь, как сообразил, на что смотрит. Было ясно, что девчонке уже не помочь, поэтому Вендерс устремился к больнице на Хазенхайде и поднял там тревогу. Штатным детективом, прикомандированным в тот раз к Комиссии по расследованию убийств, был Курт Райхенбах. Он на карачках обыскал территорию и нашел золотую запонку с масонскими символами — квадратом и компасом. Какое-то время она казалась важной уликой, поскольку щека бедной Хелен покоилась прямо на цифре девять, имевшей в масонстве особое значение. По крайней мере так утверждал Райхенбах.

Хелен Штраух родилась в Тюрингии в 1904 году и почти всю жизнь прожила в Нойкельне. Ее мать бросила пропойцу-мужа, который работал дровосеком, и перебралась в Берлин, чтобы устроиться швеей на фабрику, а позже утопилась в канале Ландвер. Ей тогда было всего около тридцати пяти, Хелен же едва исполнилось пятнадцать. Причиной самоубийства стал рано начавшийся артрит, мешавший женщине зарабатывать на жизнь.

У Хелен периодически возникали отношения с неким Полом Новаком, который работал на газовом заводе на Фихтештрассе, а жил в комнате на Фридельштрассе. Кроме того, Новак подрабатывал проституцией, и у него оказалась куча алиби: вечер он провел в нескольких гей-барах на Бюловштрассе — в «Голландце» (дом № 69), «Континентале» (дом № 2), «Национальхоф» (дом № 37), «Казино Бюлов» (дом № 41) и в «Гогенцоллерн лаундж» (дом № 101) — прежде чем привел мужчину в свою комнату на Фридельштрассе. Бармены всех заведений помнили, что видели Новака в тот вечер, и даже его клиент, голландский бизнесмен по имени Руди Клавер, который, к слову, был масоном, обеспечил парню алиби, что многое говорит о том, насколько открытые в Берлине гомосексуалисты.

«Берлин — это мальчики» — так считали в Веймарской республике. Все дело в том, что Фридрих Великий в 1750-х годах установил для императорской гвардии запрет на женщин, вынудив гвардейцев ради любовных утех искать компанию юношей, и с тех пор Берлин отождествлялся с солдатской инверсией и уранической сексуальностью. Параграф 175 Федерального уголовного кодекса по-прежнему запрещал всяческий гомосексуализм, но в Берлине было так много проститутов — по общему мнению на «Алекс», не меньше двадцати пяти тысяч, — что закон, как правило, не исполнялся.

Новак имел судимость за угон, и, судя по полицейской фотографии, никто не принял бы его за мальчика по вызову. Это был крупный, мощный бородатый парень, который по выходным охотился на диких кабанов в Грюневальде и частенько сам их свежевал. У него имелись ножи, довольно острые, но этим он не отличался от большинства берлинцев. Я и сам держал в кармане пальто складной нож фирмы «Хенкельс» из Золингена, острый как бритва: им можно было снять скальп с шара для боулинга.

Однако Новак не был жестоким человеком: во всяком случае, в отношениях роль агрессивного партнера играла Хелен Штраух. Девушка была «шлюхой в сапогах», то есть госпожой, которой платили за порку клиентов. Время от времени доставалось и Новаку, а тот, по словам друзей, часто без жалоб принимал наказание.

Геннату понравился Новак в качестве убийцы, как и наличие у того острых ножей, но со всеми этими алиби в заднем кармане засаленных кожаных шорт парня — Новаку было всего восемнадцать — выдвинуть обвинение было невозможно. А главное, в ту ночь, когда убили Матильду Луз, Новак находился в камере полицейского участка на Бисмаркштрассе, обвиненный в ограблении очередного клиента, с которым у него был секс. Обвинение впоследствии сняли.

Тем временем Райхенбах отследил связь с масонами вплоть до фабрики на Розенталерштрассе, но после опроса мастеров всех трех Великих лож Берлина след окончательно остыл. Хотя не раньше, чем нацистская партия на страницах «Дер Ангрифф» в одностороннем порядке решила, что связь была слишком реальной и лишь доказывала то, что они всегда утверждали: масонство — коварный культ, угрожающий подорвать Германию, и его следует объявить вне закона. Поскольку всем было известно, что на «Алекс» полно масонов, такая теория давала нацистам еще один повод критиковать берлинскую полицию.

Разумеется, мы были легкой мишенью, не в последнюю очередь потому, что нынче Берлин не имел почти ничего общего с остальной частью страны. Столица все больше походила на огромный корабль, который сорвался с якоря и медленно дрейфовал прочь от берегов Германии. Казалось маловероятным, что мы, даже если захотим, вернемся к более консервативному укладу. С возрастом от своих родителей и корней отдаляются не только люди, но и метрополисы. Я читал, что почти по тем же причинам многие французы ненавидели Париж: парижане постоянно заставляли остальных ощущать себя бедными родственниками. Вероятно, похожее происходит с любым крупным городом. Насколько я знаю, мексиканцы ненавидят жителей Мехико по тем же соображениям, по которым мюнхенцы презирают берлинцев. И, разумеется, наоборот. Я вот никогда особенно не любил баварцев.

Дело Хелен Штраух — это жизнь в метрополисе, описанная жутко, по-скотски подробно, грязно и удручающе. Словно в темном лесу подняли мокрый камень, чтобы взглянуть, что под ним ползает. Закончив читать документы, я почувствовал, что обязан вымыть лицо и руки. Но вечер только начинался, и мне предстояло встретить еще много омерзительного на своем пути.

Я понял, что мы добрались, когда на подъезде к мосту Фишерштрассе в конце Фридрихсграхт узнал сидевшего на швартовом кнехте полисмена в униформе. Это был Мичек. Хороший коппер, на которого обычно можно положиться. Даже его сияющая обувь о многом говорила: Мичек был настоящим коппером — надраенным до блеска и таким же твердым, как стальные носки его сапог. Увидев фургон, он встал, застегнул воротник кителя, надел на голову похожий на пожарное ведро кожаный шлем, бросил сигарету в черную воду за спиной и подошел, отсалютовав двумя пальцами. Уважение вызывал автомобиль, а не я. Хотя номинально теперь я был главным на месте преступления.

— Где наш Макс Мустерманн? — спросил Ганс Гросс, выбираясь из-за огромного рулевого колеса.

Я вместе с двумя полисменами, которые сопровождали нас от «Алекс», последовал за ним. Фрау Кюнстлер осталась сидеть за пишущей машинкой. У нашей стенографистки не было желания разглядывать мертвое тело, не могу сказать, что винил ее за это. Тем более речь шла о трупе, побывавшем в реке. Завеса сигаретного дыма перед очкастым лицом фрау Кюнстлер, вероятно, должна была оградить ту от любого неприятного зрелища или запаха.

— Все еще в воде, — ответил Мичек. — Мы его подцепили, но решили не вытаскивать, чтобы не потерять какие-нибудь улики.

В Шпрее частенько находили утопленников, и так же часто они оставались неопознанными. Пока труп вытаскивали на набережную, кошелек мог запросто выпасть из кармана и оказаться на дне реки. После такого сложно установить имя человека, особенно если его лицом уже отобедали рыбы.

— Хорошая работа, — отметил Гросс.

Мичек указал вниз, на трех барочников, которые играли в скат на перевернутой корзине. У всех троих были кепки и трубки, а волос на лице хватило бы для набивки небольшого дивана.

— Пришли глянуть на наш улов? — спросил один и, развернувшись, потянул за леску.

К маслянистой поверхности воды приблизилась верхняя половина покойника.

Ганс Гросс тем временем развернул свой портативный «Фогтлендер» и принялся фотографировать.

— Кто его нашел? — спросил я.

— Я, — ответил державший леску. — Сразу после обеда приметил.

Полчаса спустя мы вытащили труп на набережную, и вокруг начала собираться небольшая толпа зевак. Судя по виду, покойник пробыл в воде недолго. Ему было около пятидесяти. Маленькие усики напоминали пятнышко грязи над верхней губой. Двубортный костюм в тонкую полоску и пара туфель говорили, что передо мной не барочник. На лацкане пиджака красовался Железный крест. А из груди торчал нож, воткнутый по самую рукоять.

— Кто-нибудь узнает этого приятеля? — спросил я.

Мне никто не ответил. Я дотронулся до рукояти ножа и обнаружил, что тот вбит настолько крепко, что, похоже, прошел сквозь позвоночник. Нижняя челюсть мужчины медленно отвисла, и изо рта, ко всеобщему ужасу, беспечно выбежал крошечный рак. Превозмогая гадливость, я обыскал карманы покойника. Те оказались пусты, если не считать одной вещи: гладкого деревянного шара размером чуть меньше теннисного мяча. Я разглядывал его с недоумением, даже подумал, что столкнулся с настоящей тайной из числа тех, которые должны увлекать хороших детективов, когда услышал голос и понял: у кого-то в растущей толпе моя находка нашла отклик.

— Думаю, это Бруно Кляйбер, — произнесла женщина в хлопчатобумажном халате, старой мужской фуражке и с метлой в руках.

Ее ноги были настолько опутаны варикозными венами, что казалось, ей под кожу забрались мелкие морские твари. А по тому, как она держала голову, я предположил, что у нее что-то не так с позвоночником. Она говорила с берлинским акцентом, таким же сильным, как ее предплечья.

— Пропустите, — велел я полисмену, и женщина шагнула вперед. — Вы?..

Она сорвала с головы фуражку, обнажив глубокий шрам от старого пулевого ранения, который напоминал пробор и выглядел иллюстрацией выражения «легко отделаться».

— Дора Гауптманн, сэр. Я мету набережные. Для компании «Каналы Кёльна». Тут на острове, сэр, к югу от Шлоссплац.

— И вы полагаете, что узнали покойного?

— Сомневалась, пока не увидела, что у него в кармане. Но теперь уверена. Этот деревянный шар и Железный крест ни с чем не спутаешь. Покойника звали Бруно Кляйбер, а деревянный шар был его куском хлеба лет, думаю, десять. — Она достала носовой платок, промокнула уголки слезящихся глаз, затем указала на запад вдоль Фридрихсграхт: — Если хотите, могу показать, где он работал.

— Спасибо. Буду вам очень признателен.

Мы двинулись вдоль набережной.

— Кляйбер играл в наперстки? — спросил я. — Мошенничал?

— Не-а. Шар слишком большой. Кляйбер заправлял уличной рулеткой под мостом Гертрауден. Каждое утро, ровно в девять тридцать, открывал свой стол и начинал катать шар. В это время у всех на рыбном рынке Кёльн кончается рабочий день. Они идут, покупают пару кружек пива или девку, которая не особо возражает против запаха, и иногда останавливаются сделать ставку у Кляйбера. Называют его стол «Маленьким Монте-Карло». Незаконное дело, конечно, но вреда-то никакого, да и не мошенничал он. Не нужно было Кляйберу мошенничать. Он вел честную игру, все про это знали. Железный крест, что он носил, был гарантией его порядочности. Кляйбер зарабатывал ровно столько, чтобы и дело оставалось прибыльным, и местные на него не обижались. А когда проигрывал, всегда платил, потому и продержался так долго.

— Ну, кое-кто все же обиделся, — сказал я, пока мы шли все дальше.

— Сомневаюсь я. Он был порядочным человеком, этот Кляйбер. У него всегда была припасена шутка для вас. Или монетка для какого-нибудь сопляка. Как по мне, кто-то захотел прибрать к рукам его наличность. Ту, что он держал в заднем кармане, чтобы расплачиваться за выигрышные номера.

— Похоже, вы хорошо его знали.

— Достаточно, чтобы сожалеть о его кончине. Он каждый день давал мне несколько монет, чтобы я выметала окурки, которые люди накидали под его стол. В таких делах он был щепетильным. Будто его местечко и в самом деле — красная дорожка в Монте-Карло.

— А сегодня?

— Сегодня я опоздала. Как раз спускалась к мосту, когда увидела, что вы выуживаете Кляйбера из воды.

— Кстати, не то чтобы это меня касалось, но отметина у вас на голове, откуда она?

Без малейшей неловкости женщина провела пальцем по шраму.

— Это? Везение, вот откуда. В шестнадцатом году я была сестрой милосердия на Восточном фронте. И меня ранило осколком русского снаряда. Такой же осколок убил мою сестру, которая тоже там служила. Мне повезло один раз и, возможно, повезет снова.

— Извините. Просто на улицах не так много женщин-ветеранов.

— Это потому, что большинство раненых умирали. Ведь женщины не так важны, как мужчины.

— Должно быть, это сказал мужчина.

Под мостом Гертрауден мы обнаружили нечто вроде сложенного рекламного щита из тех, что носят на себе. Около четырех футов, выкрашенный в зеленый цвет и довольно тяжелый, он был прикован цепью к швартовочному кольцу. Я достал нож, поковырялся острием в навесном замке, и уже через минуту мы развернули стол футов восьми длиной. Он был расчерчен на квадраты с цифрами и комбинациями, а посредине располагалось чуть утопленное блюдо с десятью незамысловатыми круглыми выемками, пронумерованными от одного до десяти. Вся затея выглядела довольно понятно. Крупье закручивал деревянный шарик вокруг блюда и ждал, пока тот упадет в один из пазов, а затем подсчитывал проигравших и победителей.

— Кляйбер считал быстро и никогда не ошибался. У него не ум был, а логарифмическая линейка.

— А его «поплавок», — сказал я. — Как думаете, сколько там было наличных?

— Марок сто, наверное. Достаточно, чтобы кто-нибудь захотел ограбить бедолагу.

— Никто не приходит на ум?

— Из Кёльна никто. Местные грубы, но порядочны. По большей части. Может, какой безумный ублюдок из пришлых? Как по мне, вся страна сошла с ума. Тут неподалеку был сумасшедший дом, но его закрыли. А мне кажется, теперь такие заведения нужны сильнее, чем когда-либо.

— Это вы верно подметили. Но, поправьте меня, со всеми этими деньгами Кляйберу нужен был охранник, «сторожевой пес».

— И он был. Бывший боксер. В вельветовом костюме. И такой же кепке. Высокий парень. Ухо у него похоже на чью-то жареную почку. Как его звали-то? Кубе? Кольбе?

— Интересно, гавкал он или нет? — Я достал из жестянки самокрутку и торопливо прикурил. — И если нет, то почему? Где жил Кляйбер?

— Понятия не имею, парень. Но каждый день после игры он, точно как часы, отправлялся обедать в гостиницу «Нуссбаум» на Фишерштрассе. Там могут знать. Я просто уверена.

Мы вернулись на место преступления, и я помахал Мичеку. Хотел, чтобы он тоже послушал, пока я буду диктовать фрау Кюнстлер через заднее окно фургона. Та, не поднимая глаз, стучала по клавишам «Торпеды», такой же гладкой и черной, как лак у нее на ногтях. Я впервые осознал, что наша стенографистка гораздо моложе, чем мне казалось. Моложе и, возможно, незауряднее. На затылке она носила маленький черный берет, а на плече черного платья — брошь в форме большого черного кузнечика. Своей бледностью и густыми темными тенями вокруг глаз фрау Кюнстлер напоминала Теду Бара[17].

Тем временем Ганс Гросс фотографировал уже в свете дуговых ламп, используя теперь камеру «Фолмер-Швинг». Пока я там находился, с «Алекс» поступил вызов по радио. От Генната. Я пересказал ему все, что удалось выяснить, а когда он покинул эфир, попросил Мичека и еще одного коппера в форме сопровождать меня в «Нуссбаум».

— Знаете такое место? — спросил я Мичека.

— Все на острове знают. Самый старый берлинский бар. Отсюда пять минут пешком. Но там недолюбливают копперов. Особенно в день выплаты жалованья.

— Хорошо. Меня это вполне устраивает.

— Неплохо бы вызвать подкрепление, наверное.

— Оно нам не понадобится.

Когда мы добрались до «Нуссбаума», я велел патрульным ждать снаружи, по обеим сторонам здания, а сам собрался зайти и задать свои вопросы.

— Ты уверен, парень? — переспросил Мичек. — Там внутри крепкие ребята. И, вероятно, по большей части пьяные.

— Если кто-нибудь поторопится сбежать, я хочу, чтобы вы его остановили. Просто чтобы я мог на него взглянуть. Мало ли что. Полагаю, убийца дождался, пока Кляйбер закончил обед, а затем пошел за ним. Так что, возможно, он все еще где-то рядом.

— Ладно, парень. Я понимаю, к чему ты клонишь. Но будь осторожен. Нет смысла быть сегодня прибитым.

«Нуссбаум» располагался в доме номер двадцать один по Фишерштрассе то ли с 1505, то ли с 1705 года, в зависимости от того, кто рассказал его историю. Он воплощал представления любого американского туриста о питейных заведениях старого Берлина: высокая, немного шаткая двускатная крыша и о`кна, вид которых заставлял вспомнить сказку, где среди прочего была ведьма с длиннющим носом. В запущенном садике перед зданием росли, в основном, липы, а у зеленого штакетника выстроилась вереница маленьких оборвышей, которые, вероятно, ждали, пока их родители закончат пропивать жалованье. На расстоянии десяти футов можно было учуять запах пива и услышать хриплый смех крепко принявших мужчин и женщин.

Входя в заведение, я постарался затолкать свою нервозность поглубже в карман брюк.

В баре я взял стакан и громко постучал по нему ножом:

— Прошу внимания, пожалуйста.

Гул постепенно стих.

— Я детектив с «Алекс»…

Кое-кто засвистел и зашикал. Обычное берлинское дружелюбие.

— …и расследую убийство человека, который приходил сюда каждый день. Его звали Бруно Кляйбер, он заправлял нелегальной рулеткой под мостом Гертрауден. Сегодня днем его ограбили и зарезали, а тело столкнули в реку. Я хотел бы поговорить со всеми, кто его сегодня видел или может пролить свет на то, что с ним случилось.

— Он был евреем, — выкрикнул кто-то. — Так кому какое дело? Может, с ним просто поступили так, как он поступал с другими.

— Да, грабил, — со смехом добавил другой голос.

— Я в это не верю. Судя по тому, что я слышал, он вел дела честно.

— Кляйбер был здесь сегодня, — произнес мужчина, стоявший ко мне ближе остальных. — Как всегда. Пообедал, выпил пива и ушел.

— В котором часу?

— Пришел около двенадцати. Ушел около двух. Наверное, после этого все и произошло.

— Вы не видели, кто-нибудь с ним разговаривал?

— Он держался особняком, — ответил другой мужчина. — Никогда никому не надоедал.

Из-за стойки вышел хозяин кабака с небольшой полицейской дубинкой в руке.

— Мертв, говорите? Скверно. Бруно Кляйбер был хорошим клиентом и хорошим человеком, и я отделаю любого из вас, ублюдки, кто скажет иначе. Поняли?

Гул снова стих.

— Если кто-то что-то вспомнит, можете позвонить на «Алекс» и сообщить мне конфиденциально. Меня зовут Гюнтер. Бернхард Гюнтер.

Не самое тонкое исполнение, но, с другой стороны, таким оно и должно быть. Я собирался лаять погромче в надежде поймать в загон парочку овец.

Снаружи «Нуссбаума» овцы нашлись. Во всяком случае, одна. Мичек и второй полисмен задержали мужчину, который немедленно стал моим подозреваемым номер один. Я сразу узнал его по описанию Доры Гауптманн. Оба коппера достали дубинки и всем видом выражали готовность подавить любое сопротивление. Пусть даже такого крутого парня.

— Он вышел, как только ты начал свою речь, — сообщил Мичек. — И очень торопился. Будто совсем не хотел помогать берлинской полиции.

— Ты Кубе? — спросил я парня.

— Не-а.

— Значит, Кольбе?

Здоровяк пожал плечами.

— А кто спрашивает-то?

От него разило пивом, и на ногах он держался достаточно нетвердо, чтобы у меня не осталось сомнений: парень пил весь день.

— Я слышал, тебе платили за то, чтобы ты прикрывал Бруно Кляйбера.

— Кто это сказал?

— Не имеет значения. Просто ответь на вопрос.

— Ты взял не того, коппер. Я играл на рулетке этого еврея, как и многие тут, но никогда не был его шавкой.

— Имеешь что-то против евреев? — спросил я.

— А кто не имеет?

— Непохоже, что в баре тебя поддержали бы, — сказал я. — К тому же, насколько тупым надо быть, чтобы признаться в нелюбви к евреям, когда в пяти минутах ходьбы лежит труп одного из них?

— Ну, не люблю я евреев. Что с того?

— Я бы посчитал, что это дает тебе мотив для убийства. Это и «поплавок» в сто марок, который был в заднем кармане покойного. Достаточно причин для обыска.

— Попробуй, и поглядим, что получится, коппер.

— Обыщите его.

Кольбе замахнулся своим огромным кулаком, но получил по затылку дубинкой Мичека. Не сильно, но этого хватило, чтобы свалить парня с ног и слегка оглушить, лишив на несколько минут возможности сопротивляться. Мы обшарили его карманы и почти сразу нашли печатку из чистого золота. На ней была Звезда Давида.

— Для человека, который не любит евреев, у тебя довольно любопытные украшения, — сказал я.

На ладони Мичека лежал открытый кожаный бумажник хорошего качества: любой понял бы, что эта вещь не принадлежит Кольбе. Во-первых, внутри была свадебная фотография Кляйбера с женой. Во-вторых, в бумажнике оказались две банкноты по сто марок. Еще в кармане Кольбе нашлись пустые кожаные ножны от орудия убийства. Это был, наверное, самый легкий арест, который я когда-либо производил. Но вскоре мне представился случай узнать, что не все берлинские убийцы так же тупы, как Герберт Кольбе.

Мы вернулись на «Алекс», чтобы посадить Кольбе под замок. Мне пришлось в одиночку открывать тяжелую входную дверь, толкнув ее обеими руками, — Гросс нес камеру, а патрульные волокли арестованного за мускулистые предплечья. Дверь захлопнулась за нами с оглушительным грохотом, похожим на выстрел гаубицы во время Страшного суда. В вестибюле было напряженно, как на передовой: пьяных разводили по камерам, стучали пишущие машинки, звонили телефоны, раздавались возгласы полицейских, звенели ключи, плакали женщины, лаяли служебные псы, и постоянно хлопала входная дверь этого своеобразного столичного ада, которым являлся Берлинский полицейский президиум. Оставив парней в зеленом разбираться с нашим задержанным, я торопливо выпил кофе и перекурил в буфете, а после поспешил в отдел, чтобы составить рапорт. Но на лестнице повстречал не кого иного, как Курта Райхенбаха. На секунду между нами повисло неловкое молчание, затем Райхенбах вежливо приподнял шляпу.

— Только что услышал, что мое место в фургоне досталось тебе, — приветливо произнес он. — Поздравляю, дорогой друг. Хорошая перемена для тебя. И вполне заслуженная.

— Спасибо. Это очень любезно с твоей стороны, Курт.

— Вовсе нет. Говорят, ты далеко пойдешь, Гюнтер. В два счета станешь комиссаром. А у меня слишком длинный язык, так что, наверное, даже хорошо, что место досталось другому. По правде говоря, два еврея в одной машине — ровно на одного еврея больше, чем нужно. А вот ты понимаешь, когда сто`ит держать язык за зубами, парень. В этом секрет здешнего продвижения по службе. Знать, когда держать рот на замке. И когда забывать о политике. К тому же в полиции и так слишком много чертовых адвокатов. Среди комиссаров их полно. Ты — та самая новая кровь, в которой нуждается это место.

Райхенбах был невысоким, бородатым и с легкой улыбкой. Почти в любую погоду он ходил в тонком плаще из черной кожи и носил при себе толстую трость. Поскольку с ногами у него было все в порядке, справедливо полагали, что трость заменяла ему дубинку.

Для детектива Райхенбах выглядел щеголем. За ленту его котелка было воткнуто перо, на узле зеленого галстука красовалась золотая булавка, а рот редко покидал обожаемый янтарный мундштук для сигар. Даже будучи пустым. Но сегодня в него была вставлена сладко пахнущая «Доминиканская Аврора». Я точно знал марку, поскольку, пока мы разговаривали, Райхенбах великодушно засунул одну из сигар в нагрудный карман моего пиджака.

— Кстати, вот кое-что для тебя. Отличный способ отпраздновать твое повышение и показать, что я не в обиде. Мне их присылают из специального магазинчика в Амстердаме.

— Спасибо, Курт. Они, должно быть, дорогие.

— Конечно дорогие. Но ведь в курении дешевых сигарет нет никакого смысла, правда?

Я почти не сомневался, что он намекал на Бернхарда Вайса. Однако Райхенбах не стал развивать эту тему, и я пропустил его слова мимо ушей.

— Моя жена работает медсестрой и не одобряет курение, но где была бы Крипо[18] без табака? Вот что я скажу. Быть детективом непросто и без отказа от того, что подстегивает старую серую машинку. — Он постучал пальцем по голове и ухмыльнулся. — Полагаю, если я когда-нибудь перестану думать, то, наверное, завяжу. А до тех пор продолжу дымить. Наперекор жене.

Я провел сигарой под носом, с благодарностью смакуя ее запах и тихо гадая, откуда у него деньги на подобную роскошь. Я был совершенно уверен, что видел его кожаный плащ в витрине «Пик энд Клоппенбург», где тот стоил больше тысячи рейхсмарок. По слухам, Райхенбах подрабатывал на стороне ростовщиком. С другой стороны, это могло быть обычным антисемитизмом — мне-то он никогда не предлагал взаймы. Но детективам в прусской полиции и в самом деле не особенно щедро платили: что правда, то правда.

— Кстати, Гюнтер, ты можешь оказать мне услугу, если пожелаешь.

— Конечно. Если смогу.

— У меня есть подруга, которая занимается кино. Теа фон Харбоу. Она сценаристка и жена Фрица Ланга, кинорежиссера. — Курт сделал паузу. — Я так понимаю, ты слышал о Фрице Ланге.

— Да, слышал.

— Теа пишет сценарии к его фильмам и сейчас собирает материалы для нового, про насильника-убийцу. Ей бы очень хотелось поговорить с кем-нибудь из знаменитой берлинской Комиссии по расследованию убийств.

— Послушай, я же только приступил. Не уверен, что могу рассказать ей то, чего не смог бы ты. Ты ведь и сам работал на Комиссию.

— Верно, но я-то не постоянный сотрудник. И сейчас не расследую дел об убийстве. Это важное отличие. По крайней мере для нее. К тому же она амбициозно рассчитывает пообщаться с самим Большим Буддой, а мы с Геннатом на ножах, что теперь очевидно для всех. Мне он, разумеется, откажет, спроси я о Тее фон Харбоу. Геннат считает меня головорезом. Что ж, вероятно, так оно и есть. Я стараюсь как можно лучше исполнять свои обязанности, но иногда немного увлекаюсь, особенно когда дело касается нацистов. В любом случае, тут я Тее не помощник, вот и надеялся, что ты с ней поговоришь. Послушай, ее на самом деле заботит только одно — чтобы тот, с кем она встретится, был постоянным сотрудником Комиссии. Полагаю, это важно для ее супруга. Судя по всему, это очень привередливый тип.

— Конечно, я встречусь с ней. Если Геннат даст разрешение.

— Уверен, он разрешит. Если ты попросишь. Геннат любит кино. Почти так же сильно, как красивых женщин. А раз теперь ты его любимчик, он ни в чем тебе не откажет. Особенно если меня не обманули и тебя уже можно поздравить с первым арестом.

— Так и есть. Но там ничего особенного. Парня взяли практически с поличным.

— Уверен, ты просто скромничаешь. Что весьма похвально. Вайс любит толику скромности в своих детективах. И ненавидит, когда кто-то затмевает его любимый отдел. Он терпит славу Большого Будды лишь потому, что самому Эрнсту Геннату на нее плевать. Заметно даже по тому, как он одевается. Геннат ни для кого не представляет опасности. Эти его костюмы выглядят так, словно их кроили ножом для сыра.

— В общем, скромность мне больше к лицу. Я неубедительно выгляжу, когда командую людьми.

— Ну, в любом случае поздравляю. Даже простой арест может утечь сквозь пальцы, Гюнтер. Запомни это. И убедись, что не пренебрег бумажной работой. Вайс — прежде всего юрист, а юристы любят отчеты.

— Я как раз поднимался, чтобы закончить свой.

— Молодец. Итак, вот визитка Теи… — Он понюхал карточку, прежде чем передать: — Ммм. Надушенная. В любом случае, можешь сам ей позвонить. Она довольно привлекательная. Для тебя, наверное, слегка старовата. Но все же интересная женщина.

— Значит, ты с ней уже встречался?

— О да!

— Здесь?

— Нет. Хотя ей очень хотелось осмотреть Комиссию. Но тогда я не осмеливался привести ее сюда, чтобы не уменьшить шансы получить место Линднера. Нет, я сводил ее в Музей полиции, в зал Ханно, затем в Институт сексуальных наук Хиршфельда в Ден-Зелтене, просто чтобы придать моим историям, так сказать, дополнительный колорит. В институте, в основном, фотографии извращенцев и японские фаллоимитаторы, но она, кажется, нашла это довольно интересным. Особенно фаллоимитаторы. По крайней мере ты, наверное, сможешь отлично поужинать. Меня она возила к Хорчеру.

Я сунул визитную карточку в карман и кивнул:

— Пообещал сделать, значит, сделаю. Как всякий мужчина, я люблю бесплатные ужины.

— Хорошо, хорошо. — Райхенбах приподнял шляпу и начал спускаться по лестнице, размахивая тростью и попыхивая сигарой. — Хотя я не могу всего этого понять. Фильм о мужчине, который убивает берлинских шлюх? Кому до такого есть дело? — Он рассмеялся. — Здесь точно никому. С тем же успехом подобное кино можно снимать в Рейхстаге. Иногда думаю, что мне следовало стать не полицейским, а продюсером.

Я, видишь ли, понимаю публику. Знаю, чем ее напугать. Уж точно не тем, кто раздавил парочку «кузнечиков». Большинство немцев считают, что девки сами напросились.

Хотелось возразить, крикнуть в головокружительно высокий лестничный проем, что мне не все равно. Даже очень не все равно. И не только потому, что теперь я был связан с Комиссией по расследованию убийств. Я подумал о Розе Браун. Каково ей было бы оказаться в Шпрее со сломанной шеей? Никто не заслуживал подобной смерти, даже если рисковал, торгуя собой. Но меня заботила не только Роза. За время работы в отделе нравов я познакомился со многими девушками, «катавшимися на санях», и, по большей части, они показались мне честными, хорошими людьми. Одна или две даже сдали абитур. Среди них не было никчемных «кузнечиков», о которых говорил Райхенбах. Для многих одиноких женщин жизнь в Берлине оказывалась скользкой дорожкой, что, конечно, и стало одной из причин того, что проституцию называли «катанием на санях». И весь город, казалось, морально разложился, когда в переулке появилась девушка со сломанной шеей и срезанным скальпом. Но вряд ли стоило спорить с Райхенбахом — тот был уже на полпути к выходу. Кроме того, пока стоило держать рот на замке. В конце концов, Райхенбах выше меня по званию. И он не то чтобы неправ — большинство полицейских на «Алекс» действительно не особо заботила судьба нескольких проституток.

Да и в советах его — пусть даже банальных — не было ничего плохого. Бернхард Вайс не одобрял, когда в газеты попадали имена детективов Крипо, и любил порядок в бумажной работе. Безупречно составленные документы — лучшая гарантия честного расследования. Его слова — не мои. Вряд ли босса можно было в этом упрекнуть: он часто подавал на нацистов в суд за клевету и никогда не делал этого без вороха подробнейших полицейских отчетов, поэтому, конечно, всегда выигрывал. Вайс выходил из зала суда победителем не меньше десяти раз, и наци ненавидели его за это. Ему следовало завести телохранителя, но Вайс пренебрегал полицейской защитой на том основании, что нацисты начнут критиковать его и за это. Однако у него был пистолет — после убийства в девятнадцатом году его друга, журналиста-социалиста Курта Эйснера, каждый еврей носил при себе пистолет. В двадцать восьмом году это лучшая страховка, которую можно купить за деньги. Наверное, поэтому у меня их было два.

Вайс и Геннат подошли к моему новому столу вскоре после того, как я сел печатать рапорт. Окна отдела выходили на Дирксенштрассе, из них открывался прекрасный вид на железнодорожный вокзал и западную часть города. Ночью Берлин казался больше. Больше, спокойнее и куда безразличней, чем днем. Словно был чьим-то дурным сном. Смотришь на все эти неоновые огни, точно вглядываешься в космос, и гадаешь: отчего чувствуешь себя таким ничтожным? Не то чтобы в этом заключалась какая-то великая тайна; на самом деле существовали только свет, тьма и какая-то жизнь между ними, а ты делал с этим то, что мог.

— Вот он, — произнес Геннат. — Наш берлинский Фило Вэнс[19].

У меня болели ноги, но я все равно встал. Вайс и Геннат были в пальто, и казалось, вот-вот отправятся домой. В конце концов, пробило одиннадцать. Они были странной парой, походили на Лорела и Харди[20]: миниатюрный аккуратный Вайс и крупный бесформенный Геннат. Первый обладал блестящим умом, но второй лучше шутил. Геннат заглянул в отчет на каретке моей пишущей машинки и шумно поскреб подбородок. Звук был такой, словно кто-то подметал тропинку граблями. Большому Будде срочно требовалось побриться.

— Пока можешь забыть об этом, — сказал он, указав на пишущую машинку. — Позже допишешь.

Прозвучало неплохо. Мысленно я уже направлялся в «Халлер-Ревю» и представлял, каково раздевать женщину, переодетую мужчиной. День выдался долгим.

— Хорошая работа, Гюнтер.

Я сказал им то же, что и Райхенбаху: мы взяли убийцу практически с поличным.

— Он пропивал добычу в том самом месте, где встретился со своей жертвой. — Я рассмеялся. — Должен был охранять покойного, но влез в долги. В кармане этого болвана были даже золотой перстень и бумажник убитого.

— В том-то и беда с телохранителями, — сказал Вайс. — Подобное происходит из раза в раз. И всегда заканчивается презрением к человеку, которого они должны защищать. Полагаю, все достаточно просто. Пока охраняешь человека, узнаешь его причуды и слабости. А тот не успевает понять, что доверил жизнь тому, кто хочет проделать в нем дыру.

— Хорошо, что большинство наших клиентов тупые, — заметил Геннат. — Не знаю, как бы мы и половину поймали, будь у них у всех абитуры.

— Убийца остается убийцей, — Вайс протер очки. — Как бы его ни поймали. Сама поимка — вот что имеет значение. Не тайна, не розыск, не интеллектуальное противостояние между тобой и убийцей. Только арест. Все остальное — несущественно. Запомни это, Гюнтер.

Геннат налил нам по стаканчику шнапса из пол-литровой бутылки, которую держал в кармане пальто. Затем поднял свой и ждал, пока мы с Вайсом последуем его примеру. В толстых розовых пальцах Генната стакан походил на хрустальный наперсток.

— За что пьем? — спросил я, полагая, что, возможно, за мой первый успех.

— Ни за что, парень, — ответил Геннат. — Нам нужно пойти и осмотреть еще одно тело.

— Прямо сейчас?

— Верно. Сейчас. Сию минуту. И, судя по всему, нам понадобится немного жидкой отваги. Жертва, похоже, то еще аппетитное зрелище.

— С очередной девушки сняли скальп, — добавил Вайс и, к моему удивлению, залпом осушил стакан.

Я проглотил шнапс, схватил шляпу и пальто и последовал за ними к двери.

Сев в фургон у главного входа в Президиум, Вайс спросил, все ли документы по делу Силезского вокзала я прочел.

— Пока нет, сэр. Я прочитал досье Матильды Луз и Хелен Штраух. Как раз собирался взяться за третье дело — покушение на убийство, когда поступил звонок об утопленнике в Шпрее.

— Мы ждем Ганса, Ева? — Геннат смотрел на фрау Кюнстлер, которая деловито раскуривала сигарету.

— Он сказал, что не задержится. Что ему нужно забрать новые пластины для камеры.

— Думаю, мертвая девушка подождет, — сказал Вайс. — Как и всегда. Это ведь я спешу домой, а она уже нет. Бедняжка.

— Да, сэр.

— Эрнст, введи Гюнтера в курс дела о попытке убийства, — попросил Вайс. — Ты не против подобных разговоров, Ева?

— Нет. Не против. Ведь я печатаю отчеты о жертвах. Думаете, потом я забываю все это? Иногда мне кажется, в этом городе трупов больше, чем на поле боя. Я пытаюсь выбросить из памяти, но надолго не получается. Чтобы на самом деле забыть, нужно хобби, а у меня нет времени, потому что я постоянно в этой чертовой машине.

— Прости, и мне жаль, что я снова прошу тебя поработать допоздна, — сказал Вайс.

— Все в порядке. К счастью для вас, мне нужны деньги. Кроме того, я плохо сплю с тех пор, как начала тут работать.

— Не удивлен, — произнес Геннат.

— О, это не имеет никакого отношения к убийствам и подробностям того, что случилось с жертвами. С этим я могу справиться. Почти. Дело в соседе этажом ниже. Он из хорового ансамбля «Комики-музыканты»[21]. И когда напивается, что, кажется, случается в любое время дня и ночи, он поет.

— Я слышал о них, — сказал Геннат. — Они знаменитости.

— Да, но это ненадолго, — ответила Ева Кюнстлер. — Однажды вечером вам позвонят и вызовут в дом на Потсдамершоссе, где вы увидите певца с перерезанным горлом, а над ним — меня с бритвой в руке.

— Хороший район, — сказал Геннат. — Там у нас убийств еще не было. Приятно для разнообразия отправиться в такое место. И я, разумеется, постараюсь забыть наш разговор. Честнее сделки и быть не может.

— Эрнст помнит каждую деталь каждого убийства, которое расследовал, — произнес Вайс. — Не так ли, Эрнст?

— Не знаю. Может быть. Раз ты так говоришь.

— Одна из причин, почему он такой хороший детектив. Большой Будда ничего не забывает. Итак. Введи Берни в курс дела девушки номер три. Дело Фрица Пабста.

— Фрица? У нее мужское имя?

— Поверь мне, — ответил Вайс, — сходства только начинаются.

— Фриц Пабст, также известный как Луиза Пабст, был проституткой-трансвеститом, — начал Геннат, — к тому же хорошим. То есть даже при свете дня было трудно определить, что на самом деле он — мужчина. Фотографии Фрица, одетого Луизой, спасительны для любого, кто считает себя опытным и бывалым человеком. Вплоть до его нижнего белья от Гошенхофера.

— Жаль, что я не могу себе позволить такие красивые вещи, — пробормотала фрау Кюнстлер.

— Пабст вел фотоальбом и планировал стать певцом в «Пан Лаундж». Днем работал в галантерейном отделе универмага Вертхайма, а ночью часто посещал «Пан» и «Эльдорадо», неподалеку от того места, где на него напали и бросили умирать. Именно так: бросили умирать. Потому что девушка номер три пережила нападение.

Пабст настаивает, что никого не подцеплял, а нападавший просто появился из темного дверного проема и ударил. Как и в предыдущих случаях, удар молотком сломал жертве шею. Мы полагаем, когда убийца попытался снять скальп, у него в руке оказался парик, с ним он и сбежал. Однако жертва осталась жива и дала ключ к разгадке, который нам до сих пор удавалось скрывать от газет. Фриц ничего не помнит об убийце, за исключением того, что за несколько секунд до нападения слышал, как кто-то насвистывал мелодию. Удалось выяснить, что это была мелодия из «Ученика чародея» французского композитора Поля Дюкаса. Фриц не знал названия, но напел ее мне, а я насвистел ее музыканту из филармонии на Бернбургерштрассе, который и опознал мотив. Единственная свидетельница — женщина, нашедшая Фрица, — видела какого-то мужчину. Она не помнит, чтобы тот свистел, но помнит, как он мыл руки в поилке для лошадей неподалеку от лежавшего без сознания Фрица. У мужчины была мягкая широкополая шляпа и длинные светлые волосы, зачесанные на одну сторону, в стиле богемы. «Как у актера», — описала она. Фриц Пабст восстанавливается в больнице, но до сих пор ничего больше не вспомнил. И, откровенно говоря, вряд ли вспомнит. Будет чудом, если он снова сможет ходить, бедняга. На каблуки ему точно уже не встать.

Появился Ганс Гросс. Он открыл заднюю дверцу фургона, положил на сиденье к штативам и дуговым лампам коробку с фотопластинами, потом забрался внутрь и разместился рядом с фрау Кюнстлер. Гросс сжал Еве колено и затянулся ее сигаретой: к моему удивлению, наша стенографистка не возразила ни против того, ни против другого.

— Извините, что заставил ждать. Сэр, мне понадобится еще кое-что из «Аншютца». Мы слегка поиздержались.

— Расследование убийства — дело дорогостоящее, — ответил Вайс. — Особенно в Берлине. Я разберусь, Ганс. Предоставь это мне.

Водитель — полисмен в форме — завел двигатель, и мы тронулись, а за нами последовала патрульная машина.

— Куда едем? — поинтересовался Гросс.

— На Вормсерштрассе, — ответил Вайс.

— Это гораздо западнее предыдущих жертв.

— Могу я продолжать? — спросил Геннат.

— Мы все — внимание, — сказал Вайс.

— Так вот, в то время я не мог понять, зачем убийце понадобилось мыть руки. Он же не снял скальп, значит, о крови речи не было. Но, обходя район днем, я обнаружил свежую зеленую краску на дверях Патентного бюро на Альт-Якобштрассе, и мне пришло в голову, что убийца, возможно, смывал ее, а не кровь. Поэтому мы сняли двери, тщательно осмотрели их на предмет отпечатков и обнаружили частичный след руки. Который, конечно, мог принадлежать, а мог и не принадлежать убийце. К сожалению, отпечаток не совпал ни с одним из картотеки, и на данный момент у нас пусто.

— Однако идея была толковой, — сказал Вайс. — Уверен, я бы до такого не додумался. Большой Будда очень похож на своего древнего тезку, Гюнтер. Он не только просветлен, но и наделен высшим знанием. Научись у него девяти качествам хорошего детектива. Изучи их и сделай своими собственными.

— У Фрица Пабста не было ни парня, — продолжал Геннат, не обращая внимания на комплименты, — ни девушки, ни чего-то среднего, если вы понимаете, о чем я. Так что мы не можем все свалить на какого-нибудь бедного влюбленного ублюдка. Но — и это любопытно — рядом с выброшенным париком Фрица мы нашли банкноту в один фунт стерлингов. Словно она выпала из кармана убийцы.

— И сколько это? — спросил я.

— Около двадцати рейхсмарок.

— Что примерно в два раза больше, чем берут уличные шлюхи, — сказал я. — Так что убийца вполне мог предложить такую банкноту Фрицу Пабсту. Или Луизе. Вместо немецких денег. Не то чтобы это имело значение.

— То есть? — спросил Геннат.

— Если убийца все равно собирался разделаться с Фрицем Пабстом, какая ему разница, сколько денег предлагать? И будут ли это вообще деньги? Пока Фриц подносил их к свету, пока рассматривал, стало, вероятно, слишком поздно.

— Значит, ты полагаешь, Фриц мог солгать, что никого не подцепил?

— Необязательно. Когда тебя пытаются убить молотком, не только свежий обменный курс забудешь. Все забудешь, что неудивительно. Я бы точно забыл. В любом случае это значит, что убийца может быть англичанином. Или он хочет, чтобы его принимали за англичанина. — Я пожал плечами. — Или банкноту обронил кто-то никак не связанный с этим делом.

— На ней нашли следы зеленой краски, — сказал Вайс. — Той же, что была на Патентном бюро. Мы обратились в Банк Англии за информацией, но там смогли сообщить лишь то, что банкнота из партии, отправленной в банк Уэльса. Вперед нас это не продвинуло.

— Ну, не знаю, — сказал я. — Многим немцам легче дышалось бы по ночам, окажись убийца англичанином.

— Почему ты так говоришь? — спросил Вайс.

— Наверное, меня тревожит, что после войны мы как народ стали очень жестокими. И все еще пытаемся смириться с тем, что произошло. С нашей недавней историей.

— Прозвучало так, будто история может закончиться, — сказал Вайс. — Но боюсь, ее урок в том, что на самом деле ничего не заканчивается. Ни сегодня, ни, тем более, завтра.

— Может быть, но нельзя отрицать, что у людей появился вкус к крови и человеческим страданиям. Как у древних римлян. И, думаю, любой немец, который гордится своей страной, предпочел бы, чтобы Виннету был не из Германии, а откуда-нибудь еще.

— Хорошая мысль, — признал Геннат.

— Возможно, наш убийца — турист, приехавший за сексом, — продолжал я. — Берлин полон англичан и американцев, которые получают самый выгодный курс обмена и в наших ночных клубах, и у наших женщин. Нас надули в Версале, а теперь и дома надувают.

— Начинаешь говорить как нацист, — заметил Вайс.

— Никогда не ношу коричневое, — ответил я. — Это определенно не мой цвет.

— В Версале нас обманули не англичане с американцами, — сказал Вайс. — И даже не французы, а наше собственное верховное командование. Оно продало нам дерьмо про удар в спину. Чтобы самому сорваться с крючка.

— Да, сэр.

— Гюнтер, мне бы хотелось, чтобы ты как-нибудь встретился с доктором Хиршфельдом. Он убежден, что убийца — не мужчина, который ненавидит женщин, а мужчина, который любит женщин так сильно, что хочет стать одной из них.

— Тогда у него забавный способ проявлять любовь, сэр, — сказал я. — Мне кажется, любому мужчине, который действительно хочет быть женщиной, достаточно поступить как Фриц Пабст — купить себе красивое платье и хороший парик, назваться Луизой и отправиться в «Эльдорадо». Там полно мужчин, которые хотят быть женщинами. Не говоря уже о женщинах, которые хотят быть мужчинами.

— Это не то же самое, что стать настоящей женщиной, — ответил Вайс. — По словам Хиршфельда.

— Верно, — сказал я. — И я, безусловно, буду изо всех сил цепляться за этот факт, когда в следующий раз заговорю с незнакомкой. Настоящими женщинами рождаются. Даже уродливыми. Остальное — просто засовывание фамильных драгоценностей поглубже в буфет. Но кто знает? Возможно, убийца настолько глуп, что отрезал себе интимные части. И когда мы его арестуем, обнаружим, что у него кое-чего не хватает.

— Никто не может быть настолько тупым, — сказал Геннат. — Ведь истечешь кровью до смерти.

— Мне казалось, вы говорили, что большинство наших клиентов — тупицы.

— Да, большинство. Но то, что ты описываешь, явное безумие.

— Таких психов нет даже в Берлине, — заметил Ганс Гросс.

— Возможно, парень подошел к этому краю ближе остальных, — заявил я. — И если в стремлении стать женщиной он отрежет себе мужское достоинство, точно избавит нас от необходимости отрезать ему голову.

Вайс рассмеялся.

— Я начинаю думать, что стакан шнапса — слишком много для Гюнтера. Не слышал от него столько слов, с тех пор как мы дали ему место в фургоне. И кое-что из этого даже имеет смысл.

Я опустил окно и глубоко вдохнул влажный ночной воздух. Меня опьянил не шнапс, а табачный дым: я понял, что если когда-нибудь стану детективом отдела по расследованию убийств, то мне придется поработать над своей привычкой курить. По сравнению с этими людьми, я был просто дилетантом. И начинал понимать, почему и у Эрнста Генната, и у Ганса Гросса голоса напоминали скрежет напильника. Голос фрау Кюнстлер, как и ее маникюр, больше походил на черный кофе.

— Извините, сэр.

— Нет, я люблю, когда мои детективы говорят, потому что, как ни удивительно, мне нужна пища для размышлений, какой бы странной и экзотической она ни была. В этой машине можешь говорить что угодно. И мне, и Большому Будде. Лишь бы это не задевало фрау Кюнстлер.

— Не беспокойтесь обо мне, — отозвалась та, снимая чехол со своей «Торпеды». — Я из Веддинга и могу сама о себе позаботиться.

— Но если ты все-таки заговоришь, постарайся делать это занимательно. Мы ненавидим скучных людей. И брось этого «сэра», пока находишься в фургоне. Мне нравится, когда здесь все неформально.

Окно автомобиля по-прежнему было опущено, поскольку меня подташнивало, дождь и прохладный воздух приятно ласкали лицо. Мы остановились на светофоре к юго-востоку от Александерплац, на Фридрихштрассе, сразу за «Джеймс Кляйн Ревю», который соседствовал с «Халлер-Ревю». Оба заведения были ярко освещены и выглядели полными жизни. Полными людей. Пьяных или обдолбанных людей с кучами денег. Едва ли кто-нибудь из них задумывался о взрыве на заводе «Вольфмиум» и о погибших рабочих, коих уже насчитывалось пятьдесят человек. По крайней мере снаружи фургона вечер пятницы проходил лучше, чем внутри. Взрывы смеха и какофония джаза доносились из обоих клубов, усиливая ощущение порока и невоздержанности, которое витало в воздухе. Между заведениями стоял «коричневый» из СА с коробкой для пожертвований, словно среди завсегдатаев кто-то способен был позабыть, что нацисты хотят закрыть все ночные клубы Берлина. Швейцар «Джимми Кляйна», высоченный русский по имени Саша с зонтом, не уступавшим размерами куполу Рейхстага, подошел к нашей машине. С угодливой улыбкой, в которой недоставало зубов, он наклонился к моему окну:

— Господа, почему бы вам не присоединиться? Заходите, могу обещать, что вы не будете разочарованы. У нас полностью обнаженные танцовщицы. Семьдесят пять голых девушек — больше, чем в любом другом берлинском клубе, — чья смелость и дерзость бесподобны. «Джеймс Кляйн Ревю» с гордостью представляет вечер без морали в двадцати четырех картинах потрясающего эротизма.

— Всего один вечер? — пробормотал Вайс. — Или целый десяток?

В этот момент Саша узнал меня. Мы были давними знакомыми, еще с моей службы в полиции нравов. Время от времени он становился ценным информатором.

— Ох, простите, герр Гюнтер, — сказал швейцар. — Не сразу понял, что это вы. Решили, значит, бизнесом заняться? — Он говорил о фургоне отдела убийств и его обитателях. Надо признать, что мы действительно напоминали компанию плакальщиков. — Хотите несколько бесплатных билетов? Сегодня вечером конферансье — Пол Морган. Как по мне, у него лучшие сальные шутки во всем Берлине.

Но я почти не слушал. Мой взгляд был прикован к дверям «Халлер-Ревю»: я пытался различить звуки саксофона и гадал, какую часть музыки исполняет Роза Браун. Ясное дело, этим вечером я не собирался заходить в «Халлер», чтобы увидеться с ней. Не сиди рядом Вайс и Геннат, можно было бы сбегать и сказать на кассе, что оставленный билет не нужен и Розе не стоит меня ждать. Как бы то ни было, цвет светофора сменился, и мы поехали на поиски нашего кадавра. Полная машина упырей, которые не проявляли особого интереса ни к живым, ни к картинам эротизма, ни к эпатажу или чему-либо еще. Разговоры смолкли. Неизбежность встречи с убитым пресекает большинство нормальных бесед.

На Виттенбергплац фургон замедлил ход, затем свернул на Вормсерштрассе, в просторный двор, окруженный ухоженными домами. Офицеры в форме направляли нас светом фонарей, мы проехали в дальний угол двора. Возле крутой лестницы, которая вела в подвал, ждал старший следователь из Полицейского управления на Софи-Шарлоттплац, к северу от Ку’дамма.

Иоганн Кернер по прозвищу «Эрих Людендорф»[22] с чуть меньшим, чем у генерала, количеством воска на том мертвом барсуке, которого называл усами, был настоящим прусским полицейским старой школы с пикельхаубе[23] в заднице. Другими словами, он не любил современных полицейских-юристов со свежими идеями — вроде Бернхарда Вайса — почти так же сильно, как не любил умных евреев — вроде Бернхарда Вайса. Они и раньше скрещивали шпаги, но Вайс так запросто с ним разговаривал, что ты никогда не догадался бы об их вражде.

— Комиссар Кернер, рад видеть. Насколько понимаю, у вас здесь мертвая девушка, с которой сняли скальп.

— Работа Виннету, все верно. Я в этом уверен, сэр. Удар молотком по затылку и снятый скальп. Она лежит у подножия этой лестницы. Я бы сказал, что умерла рано утром.

— Дело, разумеется, принадлежит вам, пока вы не решите иначе. Но, как вы знаете, мы уже расследовали два или три подобных случая, что дает нам определенное представление о modus operandi[24] убийцы. Так что мы можем остаться здесь в качестве консультантов, или работать вместе с вами, или взять дело на себя — как вы предпочитаете. Решение полностью зависит от вас.

Кернер взглянул на наручные часы, словно заметив, что ему давно пора спать, пригладил усы, затем привстал на цыпочки:

— Почему бы мне просто не рассказать то, что нам с моими парнями удалось выяснить, а потом покинуть вас, сэр? Уверен, вы со своими людьми знаете о таких вещах куда больше меня.

Не могу сказать, подразумевались ли под «своими людьми» те, кто сидел в фургоне, или за словами скрывалось что-то более ехидное, но, если Вайс и почувствовал себя оскорбленным, вида он, разумеется, не подал. Как всегда, проявил мастерство вежливой сдержанности и профессиональной учтивости. Он мог ораторствовать в суде, но не перед антисемитом-Пифке[25] вроде Иоганна Кернера.

— Очень великодушно с вашей стороны, Иоганн. Спасибо. Итак, расскажите, что, как вам кажется, вы знаете.

— Ева Ангерштейн, двадцать семь лет. Проститутка дня жалованья. Служила стенографисткой в компании «Сименс-Хальске» в Сименсштадте и снимала комнату на дальнем конце Ку’дамма по адресу Хайльброннерштрассе, двадцать четыре. Мы нашли офисную одежду в большом матерчатом саквояже, который, как предполагаем, должен был принадлежать ей.

Проститутками дня жалованья называли девушек, которые «каталась на санях» лишь в конце месяца, когда с деньгами становилось туго. Довольно распространенное явление в таком городе, как Берлин, где постоянно возникают непредвиденные расходы.

— Ее нашел смотритель, когда спускался в подвал проверить бойлер. Гнилой тип по имени Питч. Говорит, у них проблема с «полушелком», которые притаскивают сюда клиентов с Виттенбергплац. Полагаю, упираются в стену и быстренько делают свои дела. Место для этого вполне подходящее. И вот что, по нашему мнению, должно было произойти: спустились вместе, убийца ударил бедную сучку по шее и снял с нее скальп.

— Свидетели?

— Ни одного.

— Вы говорили с кем-нибудь из девушек, работающих на Виттенбергплац?

— Нет. В ее сумочке был чек из клуба «Какаду» на Йоахимшталерштрассе, выданный прошлой ночью, так что мы полагаем, именно там она могла встретиться со своим убийцей. В клуб мы тоже не заглядывали.

Один из людей Кернера передал ему клатч, который тот передал Вайсу, который передал его Геннату, который вытер руки, а затем передал его мне. Я открыл клатч, посветил внутрь фонариком и отметил, что эта вещь из «Хульбе» — магазина добротных кожаных изделий в Ку’дамме. Уже собирался покопаться в содержимом, когда заметил, что сумочка покрыта угольной пылью. Внутри было пусто, если не считать удостоверения личности.

— Матерчатый саквояж с одеждой мы нашли на лестнице, рядом с телом, а сумочку — в угольном ящике на цокольном этаже. Один из моих людей обнаружил ее совсем недавно и почти случайно.

— Интересно, почему она там оказалась. Есть какие-нибудь идеи?

— Мой человек сказал, что сумка была открыта. Будто кто-то в ней рылся и что-то искал, а потом выбросил.

— Кроме документов девушки, тут ничего, — сказал я. — Ни денег, ни кошелька, ни бумажника, ни ценностей.

— Не совсем нормальное поведение для нашего приятеля, — заметил Вайс. — Совсем не нормальное. У предыдущих жертв оставались кое-какие деньги.

— В этом ублюдке нет ничего нормального.

— Верно. Я имел в виду, что обычно он не грабит своих жертв.

Я понял, что мы с Вайсом подумали об одном и том же: человек Кернера украл деньги из сумочки Евы Ангерштейн и разделил их со своим комиссаром. Среди берлинских полицейских это не редкость. Ни один из нас ничего не сказал.

— Кто знает, что на уме у такого извращенного маньяка, как Виннету? — произнес Кернер. — По моему опыту, подобные типы готовы на любое преступление. На воровство, поджог, изнасилование — всего не перечислишь. Скажи вы мне, что он еще и государственную измену планировал, я бы не удивился. Непохоже, что убийцы щепетильны в вопросах нарушения закона. По моему скромному мнению, сэр.

— Сумка их «Хульбе», — сказал я Вайсу. — Хорошая сумка из хорошего магазина. Не ожидаешь, что девушка, которая может позволить себе такую вещь, станет обслуживать клиента у стенки во дворе. Скорее подумаешь, что она воспользовалась бы комнатой. Местом, где смогла бы помыться, — рассуждал я, продолжая копаться в сумке.

— Вас послушать, она не шлюхой была, а чем-то получше, — заявил Кернер. — Слушайте, это лишь сумочка, верно? Не знаю, о чем она вам говорит. Возможно, парень торопился. Не нуждался во всех этих шикарных шелковых штучках и нижнем белье, которые предлагают некоторые девицы. Хотел слегка пообжиматься, а потом дать немного наличных на такси до дома.

— Полагаю, вы правы, Иоганн, — сказал Вайс.

— Любопытно, — произнес я. — В сумке есть потайной кармашек. Молния у него не сверху, а снизу, под складкой. Полагаю, это довольно легко не заметить. Тот, кто спешит, вполне может пропустить. А внутри что-то лежит.

Моя рука выскользнула из сумочки с парой золотых колец и хрустящей банкнотой в десять марок.

— Дайте-ка погляжу, — раздраженно сказал Кернер.

Я передал кольца, но не деньги:

— Думаю, вам лучше не трогать «герра Таера». Купюра выглядит совершенно новой. Словно ее только вчера напечатали. Возможно, мы даже сможем отследить ее, сэр.

— Хорошая работа, Гюнтер.

Агроном Альбрехт Таер был славен лишь тем, что его портрет оказался на зеленых банкнотах в десять марок. Лично я никогда о нем не слышал. Герои Веймарской республики всегда казались мне заурядными, что, вероятно, является отличительной чертой подлинной демократии. Вот при кайзере немецкие деньги выглядели куда более патриотичными и вдохновляющими.

Я сунул банкноту в бумажный пакет и отнес в фургон. Затем вернулся к лестнице и, оставив Вайса беседовать с Кернером, спустился туда, где Эрнст Геннат, полагаясь на свой многолетний опыт в отделе убийств, осматривал труп. Луч фонаря рыскал по земле вокруг тела, точно нос муравьеда. Девушка с залитой кровью головой выглядела так, словно упала с лестницы и проломила себе череп. На ней была хорошего качества одежда и шелковые чулки. Слетевшая шляпка-клош серого цвета из «Манхаймера» на Обервальштрассе напоминала стальной шлем, который не сработал.

— Окоченение уже наступило, — сказал Геннат. — Полагаю, она мертва примерно двадцать два или двадцать три часа. Все равно что убить детеныша тюленя.

— Как это? — спросил я.

— Она спускается впереди, он бьет ее молотком, одним мощным ударом ломает шею и еще до того, как девушка падает на землю, достает свой нож, готовый снять с нее шкурку. От начала до конца проходит секунд шестьдесят.

— Господи, как быстро.

— Все потому, что он не получает никакого удовольствия. Это совершенно очевидно. Иначе осталось бы больше доказательств остервенения. Порой, когда убийца испытывает кураж от процесса, открываются все шлюзы, и он наносит множество ножевых ранений. Но у этой девушки даже юбка не задрана и, насколько могу судить, на теле ни следа. Так что дело не в сексе, Гюнтер. И даже не в убийстве. Все дело в трофее. В волосах. В ее скальпе. — Геннат сделал паузу. — Ты что-то нашел в сумочке?

Я рассказал ему о банкноте.

— Десятка. Столько он дал бы, чтобы она с ним куда-нибудь пошла, — заметил он. — Сюда, вниз. Как раз достаточно, чтобы заглушить любые опасения, которые у нее могли возникнуть. И более чем достаточно, чтобы он разбушевался.

— Вот и я так подумал. Только, возможно, он беспокоился из-за этой банкноты. И вернулся посмотреть, сможет ли забрать. Поэтому и обыскал сумочку. — Я понизил голос: — А я-то думал, что это сделал один из людей Кернера.

— Одно другому не мешает. Парни Кернера вполне способны что-нибудь стащить. У полицейских с Софи-Шарлоттплац всегда была репутация неофициальных сборщиков налогов, если ты меня понимаешь. Заметь, они проявили осторожность и оставили документы, чтобы не пришлось выяснять личность девушки. Послушай, у тебя хорошая теория, Гюнтер. Насчет банкноты. Теперь посмотрим, сможешь ли ты ее доказать. Возможно, тебе удастся найти что-нибудь еще из сумочки. Помаду или пудреницу. Кошелек или связку ключей. А когда закончишь с этим, отправляйся в «Какаду» и выясни, помнит ли кто-нибудь нашу жертву. И не забудь о других девушках с Виттенбергплац. Может, они видели убитую с кем-нибудь. Надеюсь, у этого кого-нибудь на спине мелом было написано «убийца».

— Так точно, сэр.

Я начал подниматься по ступенькам, освещая дорогу светом фонарика. Под ногами сверкнуло что-то белое. Я наклонился, чтобы рассмотреть поближе. Это оказался сигарный мундштук из слоновой кости.

— Сомневаюсь, что это могло выпасть из ее сумочки, верно?

Геннат нагнулся к мундштуку и подцепил его кончиком своей ручки. Затем громко выругался.

— Понимаешь, что это значит? — спросил он.

— Убийца курит сигары?

— Это значит, на всех трех местах убийств мы находили важную улику. Запонку. Фунтовую банкноту. А теперь это.

— Думаете, убийца играет с нами?

— Начинаю так думать. Одному Богу известно, сколько времени пришлось потратить Райхенбаху на идею о том, что убийца мог быть масоном.

— Но эти улики могут оказаться и настоящими. Убийца на самом деле мог курить сигары, носить масонские запонки и иметь полные карманы валюты.

— Конечно, почему бы нет? Если это поможет тебе поверить, что маленькая мышка принесет блестящую монетку, стоит только оставить на прикроватной тумбочке выпавший зуб, тогда — вперед. Но я думаю, Виннету держит нас за дураков. По моему опыту, улики похожи на вино: им нужно дать немного времени, чтобы созрели. Это в романах улики выглядят как улики. Но я чую крысу, поскольку в таких делах мои ноздри чувствительнее твоих. Возникает вопрос: в чем смысл? Зачем нас дразнить? Все это выглядит очень продуманным.

— Он хочет отнять у нас время. Запутывает следы, будто лис. Ему это, разумеется, на пользу.

— Похоже на то. На мой взгляд, настоящей уликой выглядит та банкнота в десять марок. А теперь ступай и подтверди это.

Я ходил с фонариком по двору, уставившись в землю, точно цапля. Время от времени поглядывал на окна вокруг: в некоторых из них маячили любопытные зрители. Ничто так не помогает берлинцам выбраться из своих нор, как убийство. Мне что-то кричали, но я не мог расслышать, а даже если бы смог, не ответил бы.

Рядом с лестницей росло одинокое дерево, видавшее лучшие времена. У самых его корней было дупло, я засунул в него руку по локоть и быстро отыскал кожаный бумажник, который подходил к сумочке мертвой девушки. Денег внутри не оказалось, но имелся автобусный билет и фотография Евы Ангерштейн. На снимке она стояла на Потсдамской площади перед знаменитыми часами-светофором. За спиной девушки виднелся не менее знаменитый Дом Отечества на Кетенерштрассе, который выглядел именно тем местом, где «полушелковая» вроде Евы занималась бы своим ремеслом. На фото девушка была в темно-синей шляпке-клош и свободном голубом платье, которое приподняла рукой ровно настолько, чтобы показалась красная подвязка: пикантность смеха ради.

Впервые я рассмотрел лицо Евы. Она была хорошенькой: губы сердечком, темные волосы, милая улыбка. «Чья-то дочь, — подумал я. — Возможно, чья-то сестра, а теперь чья-то жертва».

Я еще раз пошарил в дупле и нашел губную помаду. Положил ее в бумажный пакет, а фотографию — в карман. Затем отнес улики в фургон, сказал Бернхарду Вайсу, куда направляюсь и что, возможно, успею вернуться до их отъезда, а если нет, поймаю их утром. Затем отправился в «Какаду», который располагался в пяти минутах ходьбы от места преступления. Я надеялся, что там кто-нибудь вспомнит Еву Ангерштейн.

Но никто ее не вспомнил.

Над каждым столиком висела клетка с какаду, который должен был пронзительно кричать, стоило постучать ножом по бокалу, требуя счет. И, судя по тому, сколько помощи мне оказали в заведении, лучше было бы сразу обратиться со своими расспросами к птицам. Я уже собирался уйти, когда мне наконец повезло — гардеробщица узнала на фотографии Еву. И даже упомянула другую девушку, с которой та провела часть предыдущего вечера. Девушку звали Дейзи, она была американкой. Гардеробщица предположила, что найти ее можно в маленьком салоне, о существовании которого я забыл.

В салоне было полно уютных уголков с небольшими каминами, диванчиками и кушетками, на которых пары узнавали друг друга поближе. А некоторые даже слишком близко. К счастью для меня, Дейзи среди них не оказалось. Ее было легко отличить от других женщин в «Какаду»: американки одевались лучше немок.

Дейзи сидела в одиночестве, пила шампанское и, заметив меня краем глаза, нетерпеливо взглянула на часы, когда я подошел. Привлекательная, стройная, с небольшой грудью. Лет двадцати, наверное. Вполне уверенная в себе — такими бывают девушки, когда у них полно денег. Это подтверждали и ее наручные часы, сплошь покрытые нефритом и бриллиантами. А вот время ее, похоже, совершенно не волновало.

— Дейзи?

— Я кое-кого жду, Фриц, — сказала она. — И он будет здесь с минуты на минуту, так что не трудись подсаживаться.

— Это не проблема. По крайней мере для меня. И мое имя не Фриц. — Я сел и показал ей свой новенький жетон: — Полиция. Возможно, у вас неприятности, а может, и нет. Это нам нужно выяснить.

— Что вам нужно?

— Кое-какая информация. Прежде всего ваше полное имя.

— Торренс. Дейзи Торренс. В чем дело?

— Вы, кажется, нервничаете, Дейзи.

— Как уже сказала, я кое-кого жду.

— Тогда я сделаю все быстро. — Из моего кармана появилась фотография Евы: — Вы видели эту девушку раньше?

— Нет. — С таким же вниманием Дейзи могла взглянуть на чей-нибудь трамвайный билет.

— Думаю, вам стоит посмотреть на это еще раз. Потому что у меня есть свидетель, который утверждает, что вы разговаривали с ней прошлым вечером. Не годится молодой американке вводить в заблуждение немецкого полисмена. Если мне придется арестовать вас по подозрению в сокрытии улик, это плохо отразится на международных отношениях.

— Ладно, я говорила с ней. И что с того?

— О чем?

— Послушайте, я правда не помню. Мы просто поговорили несколько минут. Ни о чем таком, на самом деле. Девчачьи разговоры. О мужчинах. Об этом месте. О том, что в соседнем зале какаду гадят на столы. Не знаю.

— Если предпочитаете, мы всегда можем продолжить на Александерплац. Но, боюсь, я не могу обещать, что там никто на стол не нагадит.

— Что такого-то? Я со всеми здесь разговариваю. Все так делают. Законом не запрещено.

— Дело в том, что Еву Ангерштейн убили, после того как она ушла отсюда прошлым вечером. Это закон запрещает. Насколько я знаю, вы были последней, кто видел ее живой.

— А, понятно. Это ужасно. Мне очень жаль. — В ее голосе не было ни капли сожаления. Дейзи на мгновение задумалась, прикусила пухлую губку, затем посмотрела на меня в упор: — Послушайте, если я расскажу то, что знаю, а это на самом деле не так уж много, вы оставите меня в покое и уйдете? Моему другу не понравится, если он увидит, как я разговариваю с полицией.

— Конечно. Почему нет? Но мне нужно увидеть ваши документы. Просто чтобы убедиться, что вы откровенны.

Она схватила сумочку и протянула мне удостоверение личности. У нее был хороший район, он легко запоминался: вилла G, шестая улица, дом номер девять в фешенебельном пригороде Эйхкампа. Живя там, можно позволить себе часы с нефритом и бриллиантами. Я вернул удостоверение:

— Итак. Рассказывайте.

— Ева покупала для меня кокаин, — сказала Дейзи Торренс. — На Виттенбергплац есть торговец. У вокзала. Продает сосиски и наркотики. Но стоит ему увидеть меня, цена удваивается. Он считает, раз я американка, то заплачу. К тому же мне не нравится запах сосисок. Одна из причин, почему я хожу сюда, — вегетарианская кухня. Лучшая в Берлине.

— У вас должен быть рецепт на покупку кокаина, — сказал я. — И обязательно от фармацевта.

— Да, знаю, но где его найти в такое время?

— Значит, Ева была вашей посредницей. Вы и раньше такое проделывали?

— Конечно. Много раз. Мы с ней познакомились здесь какое-то время назад. Я бы не сказала, что дружили. Но я платила ей десять процентов за беспокойство. Она для многих посетителей делала то же самое. Тут не любят, когда наркотики продают прямо в ресторане. В любом случае, на Еву всегда можно было положиться. До вчерашнего вечера. Я дала ей пятьдесят марок, чтобы она купила мне коки, а она так и не вернулась, — Дейзи снова взглянула на часы. Второй раз, стоит отметить. — Теперь понимаю, почему.

— Вы знали, что Ева была проституткой?

— Она никогда об этом не говорила, но я догадывалась. Здесь многие девушки таким занимаются.

— Но не вы.

— Нет. — Ее тон стал жестче, а подбородок слегка приподнялся, будто она собиралась послать меня к черту. И послала бы, не будь я полицейским. — На самом деле я актриса. А теперь, если не возражаете, я бы хотела, чтобы вы оставили меня в покое.

— Еще один вопрос — и оставлю. Вы не видели, прошлой ночью она разговаривала с кем-нибудь из мужчин? Хоть с кем-то.

— Честно? Нет. Свет здесь приглушенный, как вы могли заметить, а я была без очков, так что, даже если бы кого-то рядом с ней увидела, не узнала бы.

— Вы близоруки? — уточнил я.

— Да.

— Могу я взглянуть на ваши очки?

— Конечно.

Она открыла сумочку, достала футляр и протянула мне. Я вынул из него очки и, приподняв, осмотрел линзы.

— Удовлетворены?

Я вернул ей очки, поблагодарил и ушел, не сказав больше ни слова, но на выходе из салона спрятался за колонной в надежде увидеть друга, которого ждала Дейзи. Меня она не заметила. Я был в этом уверен, поскольку очки девушка не надела. И мне действительно удалось увидеть ее гостя, которого Дейзи теперь нежно целовала. Одетый в смокинг мужчина был, вероятно, вдвое старше ее и, безусловно, вдвое крупнее. Смуглый, мясистый, лысеющий, с бровями похожими на живые изгороди, и носом размером с автомобильный клаксон. Короче говоря, так в представлении всякого немецкого фанатика должен выглядеть богатый еврей. Более того, я его сразу узнал и почувствовал себя словно на «русских горках» в «Луна-парке».

Мужчину звали Альберт Гжесинский, раньше он был начальником берлинской полиции, а при новом правительстве стал министром внутренних дел.

Уставший как собака, я наконец добрался до Виттенбергплац. Ноги болели сильнее прежнего, а мозг казался половинкой лимона, зажатой в кулаке бармена. Есть нечто такое в ночных неоновых огнях, что заставляет человеческий дух поблекнуть. Я был слишком измотан, чтобы оставаться таким же вежливым, как в «Какаду», и уже сожалел, что не повел себя строже с Дейзи Торренс. Меня немного потрясло то, с каким безразличием эта девица восприняла известие об убийстве Евы Ангерштейн. В те дни поведение людей еще могло меня потрясти, хоть я и проработал два года в полиции нравов.

Виттенбергплац была известна двумя вещами: универмагом Германа Тица, прежде известным как «Яндорф», где я покупал большую часть своего гардероба, и станцией метро в стиле ар-нуво, неоклассический фасад и парадный вестибюль которой скорее напоминал церковь. Таков уж Берлин. Все должно выглядеть лучше, элегантнее и величественнее, чем есть на самом деле. Точно так же, кинотеатр УФА на Ноллендорфплац больше походил на древний храм Дагона до того, как Самсон подпортил его архитектуру.

В вестибюле станции «Виттенбергплац», как обычно, толпились шлюхи, и прямо сквозь их строй приходилось пробираться сошедшим с поездов мужчинам. Там же был торговец сосисками, прижимавший к груди горячий поднос, да парочка попрошаек — калек-ветеранов, пытавшихся заработать несколько монет. Довольно характерная для столицы картина, вплоть до типичного толстого адвоката, который вошел в вестибюль, оглядел шлюх и нищих и громко хмыкнул.

— Позор, — обратился он к калекам. Не знаю, почему именно их адвокат выбрал мишенью для критики. — Вам должно быть стыдно за себя. Вы бесчестите эту форму. И эти медали.

Его слова прозвучали для меня сигналом подойти и бросить по горсти монет в кепку каждого из ветеранов. Этого оказалось достаточно, чтобы толстяк заторопился на поезд, который увезет его в более респектабельное — под стать его мнению место.

Я же купил пачку «Салем Алейкум» и, представ перед торговцем сосисками, попросил пакетик соли, что — без, собственно, сосисок — означало лишь одно, а когда я убедился, что нужный предмет у него в руке, показал свой жетон. Продажа кокаина без рецепта не считалась таким уж преступлением, но была веской причиной для задержания или даже для потери лицензии на уличную торговлю.

— Можешь убрать пакетик, — сказал я. — Он меня не интересует. Мне интереснее поговорить об одной из твоих постоянных клиенток. «Полушелковой». По имени Ева Ангерштейн.

— У них бывают имена? Вот удивил!

— Есть ее фото.

Я протянул снимок. Торговец взял его большим и указательным пальцами, нащупал в нагрудном кармане пиджака очки, поглядел на фотографию, откусил кусок сосиски, которую, очевидно, не собирался продавать этим вечером, и кивнул:

— Симпатичная.

— Согласен.

— Ладно, я ее знаю, — признался он. — Покупает у меня два или три раза в неделю. Слишком много, чтобы для себя. Думаю, относит в один из клубов и, наверное, перепродает в дамской комнате. Я принимаю это в расчет, называя ей цену.

— Когда ты видел ее в последний раз?

— Прошлой ночью. Примерно в это же время. А чего? Что она натворила?

— Ее убили.

— Жаль. Такого в наши дни много. Дела уже настолько плохи, что некоторые девки опасаются работать. И не подумаешь, но сейчас их на улицах вдвое меньше. Боятся, что Виннету снимет с них скальп. Ну а кто не боялся бы? С нее сняли скальп?

— Не могу ответить.

— Уже ответил. Так вот, Ева купила немного «соли» и пошла поговорить вон с теми девчонками. По крайней мере я думаю, что это были они. На таком расстоянии их трудно отличить друг от друга. А через несколько минут на станции появился один тип, и она в конце концов ушла вместе с ним. Через парадную дверь.

— Сможешь его описать?

— Ну и вопрос. С этими девицами столько мужчин разговаривает, сколько я сосисок не продаю. Все равно что просить меня описать вурст, который я уже продал.

— Попытайся.

— Хорошо одетый. Похоже, приличный. Сдвинутая набок шляпа. Вроде как щегольски. Просторный плащ. Я и внимания почти не обратил. — Он пожал плечами: — Вот, пожалуй, и все. Лучше расспроси «кузнечиков». Они ничего не упускают. Оценят тебя секунд за десять и скажут: сколько деньжат в карманах и хочешь ли ты какую-нибудь «щелку» или нет.

Он был прав.

Я обернулся к девушкам, но те успели меня рассмотреть, пришли к выводу, что я из полиции, и разбежались на все четыре стороны. Пришлось возвращаться к своему информатору.

— Понял, о чем я? — Он рассмеялся. — Раскусили тебя, как только ты мне фотографию всучил, сынок. На жизнь и так трудно заработать, а тут еще ты рыбу распугиваешь.

Я кивнул и устало отвернулся. Ноллендорфплац и моя постель были совсем рядом. Ужасно хотелось оказаться там. Одному.

— И еще кое-что, — сказал торговец. — Не думаю, что это он ее убил. Я о типе в шляпе.

— Почему ты так считаешь?

— Потому что, по-моему, он не выглядел так, будто собирается кого-то убить.

— То есть?

— Ну, он насвистывал. Тот, кто собирается убить девушку и снять с нее скальп, не станет перед этим свистеть. Ведь не станет? Нет. Как по мне, свист — что-то беззаботное. С таким вряд ли выходят на тропу войны.

— Наверное, ты прав. Но просто из любопытства: не помнишь мелодию, которую он насвистывал?

— Нет. Тут, боюсь, без шансов. У меня слуха нет. Вот. Возьми сосиску. За счет заведения. Я не собираюсь их распродавать и скоро ухожу. Только даром пропадут.

Доедая сосиску, я вернулся во двор на Вормсерштрассе и в темноте споткнулся о короткие костыли и тележку из разряда тех, на которых передвигались по городу безногие или частично парализованные. Она напомнила мне об одной средневековой картине с потешными немецкими нищими в картонных коронах и с лисьими хвостами на спинах[26]. У нас в Германии всегда было жестокое чувство юмора.

Тележка была самодельной и примитивной, но у многих мужчин не оставалось иного выбора, кроме как пользоваться такими. Современные ортопедические кресла-коляски, которые производило Управление по делам инвалидов, стоили дорого, к тому же сразу после войны их частенько воровали. Возможно, именно поэтому мне показалось странным, что одну из подобных «каталок», как их обычно называли, просто бросили. Где тот, кто ей пользовался? А то, что чуть раньше я о нее уже спотыкался и почти сразу об этом забыл, многое говорило о моем собственном отношении к немецким инвалидам. Даже через десять лет после заключения мира берлинские ветераны-калеки оставались настолько вездесущими, что никто — включая меня — не задумывался о них. Они словно бездомные кошки или собаки — всегда рядом. Несколько монет, отданных на станции, были первыми, с которыми я расстался более чем за год.

Я поспешил вглубь двора, рассчитывая на бурные похвалы за мои недавние находки.

Комиссар Кернер уже ушел домой, оставив нескольких полицейских с Софи-Шарлоттплац помогать на месте преступления. Люди продолжали высовываться из верхних окон, чтобы понаблюдать за происходящим. Или это, или слушать радио. Ну, может, еще спать лечь. Я знал, какой вариант понравился бы мне больше других. Моя кровать казалась до того соблазнительной, что даже бутылка доброго рома и чистая пижама не сделали бы ее привлекательнее.

Ганс Гросс закончил фотографировать. Фрау Кюнстлер, накинув чехол на пишущую машинку, закуривала очередную сигарету. Вайс поглядывал на карманные часы. За ним приехал личный автомобиль с шофером, чтобы отвезти домой, и Вайс, похоже, собирался уехать. По крайней мере так было до тех пор, пока я не отвел в сторону его и Генната и не рассказал о том, что удалось выяснить на Виттенбергплац, а затем и более интригующие новости из «Какаду».

— Перед смертью жертва встречалась с женщиной, для которой иногда покупала наркотики, — объяснил я. — Американкой. Зовут Дейзи Торренс.

Вайс нахмурился:

— Так, почему это имя кажется мне знакомым?

— Возможно, потому, что она ждала человека, которого вы знаете лично, сэр. Его зовут Альберт Гжесинский.

— Новый министр? — уточнил Геннат.

— Если только у него нет брата-близнеца.

— Ты уверен? — спросил Вайс таким тоном, будто не столько сомневался во мне, сколько не верил своим ушам.

— Вполне определенно.

— Он действительно был с той женщиной на людях?

— Не только был, но и вился вокруг нее.

— Господи!

— Да кто такая эта Дейзи Торренс? — поинтересовался Геннат. — Никогда про нее не слышал.

— Актриса, — ответил Вайс. — Играла главную роль в недавнем фильме УФА «Мы снова встретимся на родине». Думал, ты интересуешься кинематографом.

— Фильм был никудышный, — сказал Геннат.

— Я в этом не сомневаюсь. Как бы то ни было, у Гжесинского роман с мисс Торренс, но до недавнего времени он проявлял крайнюю осторожность и не появлялся с ней на публике. Он, в конце концов, женат. Но живет с любовницей в Эйхкампе.

— Она дала мне адрес, — сказал я.

— Пока пресса игнорирует эту интрижку, но, если узнают нацисты, они с легкостью покончат с его карьерой статьями в «Дер Ангрифф». Им ничто так не нравится, как еврей, запустивший руку в трусики американской девушки. Особенно связанной с наркотиками. — Вайс снял пенсне, аккуратно его протер, снова водрузил на переносицу и бросил взгляд на меня: — Ты уверен насчет всего этого?

— Мисс Торренс сама мне сказала, — ответил я.

— Что она за женщина, по твоему мнению?

— Богатая сучка. Шикарная и бессердечная.

— Именно это я и слышал.

На секунду его, казалось, охватил легкий приступ кашля. Вайс прижал ладонь ко рту.

— Если все выплывет, — сказал Геннат, — новое провительство не успеет начать работу, как ему придет конец. Последнее, что нам сейчас нужно — если, конечно, ты не чертов нацист, — это очередные выборы. Есть предел демократии, которую способна выдержать одна страна, прежде чем начнет уставать от самой идеи.

— Тогда лучше держать все это при себе, — заметил Вайс.

— Согласен, — поддержал Геннат.

Я тоже кивнул, словно это имело значение. Даже мысль о том, что я могу повлиять на судьбу правительства, казалась мне абсурдной.

— Поговорю с Гжесинским и предложу ему и его американской подруге вести себя чуть осмотрительнее в будущем, — добавил Вайс. — Ради него самого и ради страны. В любом случае, все это к делу не относится. Ты раздобыл еще одно описание убийцы, Гюнтер. И оно совпадает с тем, которое нам дала женщина, обнаружившая Фрица Пабста. Хорошая работа, мой мальчик. Я хочу, чтобы утром ты первым делом посетил Рейхсбанк на Егерштрассе и попросил их проверить найденные здесь десять марок. Если с этим возникнут проблемы, позвони мне домой, и я поговорю с Генрихом Келером — он у меня в долгу.

Келер был министром финансов Германии.

— А сейчас тебе следует отправиться домой. Тебе тоже, Эрнст. Сегодня вечером мы сделали все, что могли, разве что бдение при свечах в память о погибшей девушке не устроили. — Кто-то свистнул нам из верхних окон. Вайс поднял глаза: — Если мы еще тут задержимся, им захочется услышать несколько тактов из «Берлинер Люфт»[27].

— Согласно серийному номеру, банкнота из сумочки Евы Ангерштейн выпущена всего неделю назад, — докладывал я. — Я отследил ее путь до филиала «Коммерцбанка» в Моабите. Менеджер полагает, что банкнота была частью пачки, доставленной из Центрального банка Германии, которую разделили и выдали одному-двум местным предприятиям, как раз в период выплаты пятничного жалованья. Несомненно, большая часть денег попала в клинику «Шарите», а значит, убийца может оказаться врачом. И это, безусловно, соответствовало бы его пристрастию к острым ножам и умению с ними обращаться. Я считаю, нам следует побеседовать с директором клиники и как можно скорее организовать опрос всех сотрудников мужского пола. У нас есть описание того, кого мы ищем, и даже возможный отпечаток его руки, и мы наверняка сможем проверить алиби. Той банкноты может оказаться достаточно, чтобы значительно сузить круг поисков.

Вайс внимательно меня выслушал и кивнул. Дело было в понедельник днем, и мы находились в его кабинете на «Алекс». Я чувствовал, что лишь отчасти завладел вниманием Вайса, что, пожалуй, неудивительно. И для него, и для всей берлинской полиции выходные прошли непросто: огромный синяк на его лице красноречиво об этом свидетельствовал.

На марше коммунистов в Западном Берлине полицейские пошли в атаку, после того как «красные» прорвали их строй. Началась пальба, был убит рабочий-коммунист. Мало того, на Франкфуртералле Отто Дилленбургер, наблюдавший за другой демонстрацией коммунистов, напал на Вайса. Откровенно правый полковник, начальник восточного полицейского округа, Дилленбургер и раньше заявлял, что Вайс в тайном сговоре с «красными», а теперь его отстранили от службы до проведения расследования. Но полковник уже подал апелляцию в АОПП — Ассоциацию офицеров прусской полиции — и, по общему мнению, мог быстро восстановиться в должности. АОПП была почти такой же правой, как и сам Дилленбургер.

Не нужно быть детективом, чтобы понять, почему Вайса подозревали в принадлежности к коммунистам. Тем более в Германии. Каждый, кто симпатизировал нацистам, считал, что еврей — просто «красный» с большим носом и золотыми часами. Мне было отчаянно жаль этого человека, которым многие, включая меня, восхищались, но я не стал упоминать об инциденте с Дилленбургером. Вайс не из тех, кто погружается в свои несчастья или ищет сочувствия.

— Сколько мужчин, по твоему мнению, работает в клинике «Шарите», Берни? Приблизительно.

— Не знаю. Возможно, тысяча.

— А здесь, на «Алекс»?

— Примерно половина от этого числа.

Вайс улыбнулся:

— Верно. Боюсь, нужно провести еще массу реформ, чтобы сделать это место действительно сильным. Очень многие полицейские лишь цепляются за выходное пособие или страховку, с которыми смогут начать собственное дело. Между нами говоря, я слышал, некоторые патрульные уходят из полиции с тысячами марок в карманах.

Я тихонько присвистнул:

— Так вот почему парни в униформе носят галифе. Если речь идет о таких деньгах, нужны карманы побольше.

— Иронично, не правда ли? — сказал Вайс. — При всей антипатии к социализму, профсоюзному движению и правам трудящихся, я не знаю в Германии организацию с более мощными, чем у берлинской полиции, профсоюзами.

Он вновь зажег сигару и уставился на трехрожковую газовую люстру из латуни, будто под потолком все становилось яснее.

— Берни, то, что ты рекомендуешь, несомненно, следует делать. Нечего и говорить. И я не сомневаюсь, что в будущем все расследования будут основываться на перекрестных показаниях свидетелей. Но боюсь, реализовать твое предложение невозможно. Во-первых, у нас нет времени, но, даже если бы было, не уверен, что воспользовался бы этим решением. Видишь ли, надо учитывать политику. Да, политику, хотя я ненавижу произносить подобные слова в этом здании. Позволь объяснить. Я не отношусь к тем, кто считает, что берлинское общество сделается лучше, если на улицах станет меньше девушек, но многие — например, комиссар Кёрнер — думают именно так. И если мы хотим поймать этого психопата, придется задействовать лишь ресурсы Комиссии по расследованию убийств и нескольких единомышленников из Крипо, а не всего полицейского управления. Это очевидный факт. Что касается «Шарите», не стесняйся, поговори с директором клиники. Возможно, он сумеет назвать нескольких врачей, которые проявляют себя как морально невменяемые. В свое время я, разумеется, встречал таких. Но боюсь, если ты решишься на дополнительные дознания, это будет, по большей части, твоя личная инициатива. Мне очень жаль, Берни, но так есть и так должно быть. Понимаешь?

— Понимаю.

— Что-нибудь еще?

— Да. Есть сценаристка, которой нужна помощь с историей о детективе, расследующем серию убийств. Изучение фона, я полагаю. Мне хотелось бы получить у вас разрешение привести ее сюда в один из моих выходных на этой неделе. Ее зовут Теа фон Харбоу.

— Жена Фрица Ланга, кинорежиссера. Да, я о ней слышал. Разрешение получено. С одной оговоркой.

— И какой?

— Теа фон Харбоу из семьи мелких баварских дворян. О Фрице Ланге нельзя сказать то же самое. Ланг — еврей, который считает себя католиком, но это ничего не значит для Гитлера и его ближайшего примата, Йозефа Геббельса. Один раз еврей — всегда еврей. Так что непременно приводи ее сюда, на «Алекс», и окажи любую помощь, которую сочтешь нужной, но, пожалуйста, убедись, что ведешь себя с ней и ее мужем осмотрительно, словно тебя зовут Альберт Гжесинский, а ее — Дейзи Торренс.

Это напоминало посещение Берлинского зоопарка, только без платы за вход, вероятно, поэтому и очередь была длиннее. Берлинский дом мертвецов, также известный как полицейский морг, был популярным и, наверное, последним местом в Европе, где можно увидеть убитых сограждан во всей их безымянной гибели, какой бы ужасной она ни была.

Люди выстраивались в очередь вдоль Ганновершештрассе до самой «Ораниенбургер Тор» ради того, чтобы попасть внутрь и увидеть «экспонаты». Расставленные группами в стеклянных витринах центрального зала, те больше напоминали обитателей знаменитого аквариума в зоопарке. Многие трупы выглядели, разумеется, такими же вялыми, как какая-нибудь древняя мурена или покрытый хитином синий омар. Детям до шестнадцати лет вход был запрещен, но это, конечно, не останавливало их от попыток проскользнуть мимо санитаров, которые работали не в полиции и не в расположенной через дорогу «Шарите», а в ветеринарной клинике по соседству. Будучи школьником, я и сам пытался пробраться в выставочный зал «Ханно», и однажды, к моему неизбывному отвращению, мне это удалось.

Разумеется, у выставки была здравая судебно-медицинская причина: утверждалось, что зачастую сведения об умерших крайне трудно получить от жителей метрополиса, которые при всем своем разнообразии с одинаковой неприязнью относились к пруссакам и берлинской полиции, а демонстрация трупов — несомненно, возбуждающая — иногда давала ценную информацию. Для меня все это роли не играло. Достаточно было прислушаться к разговорам, чтобы понять: люди, пришедшие посмотреть на трупы и ахнуть, были те же самые, которые купили бы сосиску и отправились глазеть на колесование. Иногда ничто так не ужасает, как твой ближний, живой или мертвый.

Ни один из выставленных в центральном зале покойников не был мне знаком. Но я искал не столько имена или доказательства, сколько подтверждение того, о чем услышал в речи Артура Небе перед Ассоциацией офицеров прусской полиции: зал «Ханно» очень популярен среди берлинских художников, которые ищут, что бы нарисовать. Я полагал — как выяснилось, ошибочно, — что эти художники просто следовали традиции Леонардо да Винчи и, возможно, Гойи и старались найти человеческие тела, которые вольно или невольно не двигались бы, пока их рисуют.

Так случилось, что во вторник днем в выставочном зале «Ханно» я увидел лишь одного художника. К моему удивлению, он делал не анатомические зарисовки: все его внимание занимали настоящие раны — перерезанные глотки или полностью выпотрошенные тела. К тому же казалось, мертвые мужчины его совсем не интересовали — только женщины, и желательно полуголые. Художнику было около сорока. Худощавый, с темными волосами и по непонятной причине одетый как американский ковбой. Во рту он держал трубку и почти не замечал окружающих — то есть живых. Я несколько раз заглядывал через его плечо в альбом для зарисовок, просто чтобы составить собственное мнение, прежде чем наконец представился и показал жетон Крипо. Я, разумеется, не искусствовед, но назвал бы его стиль порочным. Думаю, нарядись он индейцем апачи, я бы его даже арестовал.

— Мы можем поговорить?

— А чего? У меня неприятности? — спросил он, и я почти сразу понял, что передо мной берлинец. — Абсолютно уверен, нет закона, который запрещает то, что я делаю. И никаких правил я не нарушаю. Уже спрашивал людей, отвечающих за это место, и они сказали: рисовать можно все, что нравится, нельзя только фотографировать.

Несмотря на эксцентричный вид — он даже носил шпоры — этот тип был берлинцем: отстаивание своих прав перед лицом прусского чиновника — вещь такая же характерная, как и акцент.

— Что ж, тогда вы знаете больше моего, герр…

— Гросс. Георг Эренфрид Гросс[28].

— У вас нет никаких неприятностей, герр Гросс. По крайней мере мне о них неизвестно.

Я просто хотел бы поговорить с вами, если можно.

— Ладно. Но о чем мы будем говорить?

— Об этом, конечно. О том, что вы рисуете. О вашей любимой теме. Об убийствах. В частности, об убитых женщинах. Послушайте, здесь неподалеку, на Луизенштрассе, есть бар «У Лауэра».

— Знаю это местечко.

— Позвольте угостить вас.

— Это официально? Наверное, мне стоит пригласить своего адвоката.

— А в чем дело? Вам не нравится полиция нашей прекрасной столицы?

Он рассмеялся:

— Вы явно обо мне не слышали, сержант Гюнтер. Похоже, сейчас закон и моя работа не очень ладят. И не впервые. В настоящее время меня преследуют за богохульство.

— Боюсь, это не по моей части. Единственная картина в моем доме — меццо-тинто Гегеля, и можно подумать, что ее создал злейший враг философа. Даже с перерезанным горлом и торчащей из штанов задницей нельзя выглядеть хуже.

— История учит нас, что никто никогда ничему не научился у Гегеля. И меньше всего — искусству или хотя бы истории. Но ваш образ неотразим. Я его позаимствую.

В баре я купил каждому из нас по пиву — два бокала пенистого «Шультхайс-Патценхофер», лучшего пива в городе, — и мы сели за укромный столик. Не то чтобы для Георга Гросса это имело большое значение: казалось, он не возражал против того, что люди смотрели на него как на сумасшедшего. Вероятно, это само по себе должно было быть искусством, вроде прогулки по улице с домашним омаром на голубой шелковой ленте. Пока мы разговаривали и потягивали пиво, Гросс рисовал меня тушью, причем делал это быстро и с большим мастерством.

— Так что это за наряд Тома Микса? [29]

— Вы пригласили меня сюда, чтобы поговорить о моей одежде или о моем искусстве?

— Возможно, и о том и о другом.

— Знаете, у меня может возникнуть соблазн переодеться полицейским, если я сумею купить форму.

— Вам не понравятся сапоги. И шлем. И жалованье, если на то пошло. А переодеваться в полицейскую форму в этом городе, скорее всего, — преступление. Вообще, берлинские полицейские без особого юмора относятся к подобным вещам. Да и к любым другим, если подумать.

— Можно предположить, что так и есть, принимая во внимание эти сапоги и кожаный шлем. Однако одного нельзя отрицать: дубинка всегда бьет слева. И никогда справа.

Я слабо улыбнулся:

— Не слышал этого раньше.

— Доказано субботней демонстрацией, на которой застрелили рабочего.

— Вы коммунист?

— Удивитесь, узнав, что нет?

— Честно признаться, да.

— Я однажды встречался с Лениным, потому и не коммунист. Он оказался совершенно непримечательной фигурой.

— Могу я спросить, зачем человеку, который встречался с Лениным, переодеваться в ковбоя?

— Называйте это романтической увлеченностью. Наверное, я всегда любил Америку больше России. Когда был мальчишкой, запоем читал Джеймса Фенимора Купера и Карла Мая.

— Я тоже.

— Я бы удивился, скажи вы что-то другое.

— Говорят, помимо увлечения Диким Западом, Карл Май питал слабость к псевдонимам.

— Верно.

— Так Георг Гросс — ваше настоящее имя? Или что-то другое?

Гросс порылся в куртке, достал удостоверение и молча протянул его мне. Я рассмотрел документ, поднес к свету — не для вида, вокруг полно подделок — и вернул обратно.

— Но так уж получилось, что вы правы, — сказал Гросс. — Мне тоже нравится пользоваться псевдонимами. Если ты художник, подобные вещи не только возможны, но и оправданны. Даже необходимы. В наше время человек становится художником ради того, чтобы устанавливать собственные правила.

— А я-то думал, художниками становятся потому, что хотят рисовать.

— Наверное, именно поэтому вы стали полицейским.

— Какая ваша любимая книга Мая?

— Выбор между «Верной рукой» или «Виннету».

— Полагаю, вы слышали об убийце, которого берлинские газеты окрестили Виннету.

— О том, который снимает скальпы со своих жертв? Да. А, теперь начинаю понимать ваш интерес ко мне, сержант. Вы думаете, раз я иногда рисую убитых женщин, то мог бы на самом деле кого-то убить. Как Караваджо. Или Ричард Дадд.

— Это определенно приходило мне в голову.

— Скажите, а вы были на действительной службе?

— Четыре веселых года то там, то тут. Но всегда в одинаково мерзких окопах. А вы?

— Господи, четыре года? Я отслужил шесть месяцев, и это едва меня не убило. Пришлось обучать новобранцев и охранять военнопленных, потому что я отчасти инвалид.

— Сейчас вы выглядите хорошо.

— Да, знаю. Стыдно сказать, но меня дважды выгоняли. Сначала из-за синусита, а потом из-за срыва. Собирались расстрелять как дезертира, но война закончилась. А до того я увидел более чем достаточно, чтобы это повлияло на мою работу. На нынешнюю и, возможно, любую будущую. Потому и темы у меня как у художника — отчаяние, разочарование, ненависть, страх, продажность, лицемерие и смерть. Я рисую пьяниц, блюющих мужчин, проституток, солдат с кровью на руках, женщин, писающих в ваше пиво, самоубийц, жутких калек и женщин, убитых мужчинами, играющими в скат. Но главный предмет моего изучения — адский метрополис, Берлин собственной персоной. Со всеми его дикими крайностями и декадансом. Этот город, как мне кажется, представляет собой истинную суть человечества.

— Не могу с этим поспорить.

— Но я жду, что вы подумаете: он должен рисовать прекрасные пейзажи, милых улыбчивых девушек и котят. Что ж, я просто не могу. Больше не могу. После окопов не остается ни милых девушек, ни прекрасных пейзажей, ни котят. Видя какой-нибудь ландшафт, я всякий раз пытаюсь представить, как бы он выглядел с огромной воронкой посередине, окопом на переднем плане и скелетом, свисающим с колючей проволоки. Видя прелестную улыбающуюся девушку, я пытаюсь представить, как бы она выглядела разрезанная пулеметной очередью. А если бы я когда-нибудь нарисовал котенка, то, наверное, изобразил бы двух безносых мужиков, разрывающих его на части за обеденным столом.

— И большой спрос на вещи такого рода?

— Я делаю это не ради денег. Мы так рисуем, потому что должны рисовать именно так. Да, верно, я не единственный. Многие художники рассуждают и работают так же. Макс Бекманн. Отто Дикс… Да, вам действительно стоит увидеть картины Дикса, если вы считаете, что это со мной что-то не так. Некоторые из его работ гораздо беспощаднее всего того, что могу нарисовать я. Но, для протокола, ни одного из них я не считаю убийцей. И в этом абсолютно уверен.

На мгновение он заставил меня порадоваться тому, что я лишь глупый полицейский, — Гросс явно думал именно так. Тем не менее я был полон решимости доказать, что он ошибается. Просто посчитал, что у меня получится. Но, вероятно, я заблуждался и в этом, а позже чувствовал себя так, будто плыл против волновой машины в крытом бассейне Велленбада.

— Честно говоря, мне наплевать, какие темы вы выбираете для живописи, герр Гросс. Это ваше личное дело. Тут Берлин, а не Москва. Здесь люди могут делать то, что им нравится. Более или менее. Как и вы, я тоже иногда думаю, что после войны ничто не может оставаться прежним. Но полагаю, главное различие между вами и мной в том, что я еще не отказался от красоты. От оптимизма. От надежды. От закона и порядка. От толики нравственности. От святой Германии, за неимением лучших слов.

Гросс рассмеялся, но его зубы крепко сжали мундштук. Я продолжал плыть дальше, по-прежнему против течения.

— Как ни странно, я все еще вижу лучшее в женщинах. Например, моя жена. Я считал ее самым замечательным человеком, которого когда-либо встречал. И не изменил мнение даже после ее смерти. Думаю, это делает меня неизлечимым романтиком. Кем-то неизлечимым, во всяком случае.

Гросс тонко улыбался, а его перьевая ручка продолжала бегать по листу. Время от времени он поднимал на меня проницательный взгляд, оценивал, измерял, прикидывал. Раньше меня никто не рисовал, и это вызывало странное ощущение, будто меня раздевали догола, до самой сути, как один из трупов в выставочном зале «Ханно».

— Когда мужчина говорит о замечательной женщине, — произнес художник, — это обычно означает, что она ему нравится, поскольку очень старается быть похожей на мужчину. Вы в последнее время смотрели на женщин в этом городе? Господи, большинство из них даже внешне похожи на мужчин. В наши дни только мужчины выглядят как настоящие женщины. И мне плевать на то, что в них там замечательного.

— Ну, на один вопрос вы, определенно, ответили: почему вам так нравится рисовать мертвых женщин. Потому что вы не особо их любите. Но мне нравится ваш рисунок. Очень. Вы не отдадите его мне?

Гросс вырвал страницу из альбома, добавил дату, подпись и место, затем протянул через стол, словно счет:

— Он ваш. Подарок берлинской полиции от меня.

— Повешу его на стену. Рядом с Гегелем. — Я снова посмотрел на портрет и кивнул: — Но вы сделали меня слишком молодым. Слишком улыбчивым. Точно школьника, который только что сдал абитур.

— Именно таким я вас вижу, сержант. Молодым и наивным. Вы и сами себя таким видите. Что меня удивляет, учитывая все, что вы, должно быль, пережили за четыре года на фронте.

— От вас, сэр, это огромный комплимент. Заставляет почувствовать себя английским геем, который стареет лишь на портрете и теряет душу.

— Думаю, вы имеете в виду Дориана Грея.

— Да, его. Разве что моя душа все еще при мне. Да, через много лет я буду смотреть на этот рисунок и думать, что мне повезло. Я прошел через самое худшее, но моя душа уцелела. А это чего-то да стоит.

На следующий день, в среду, у меня был еще один выходной. Я планировал дойти до «Тица» и в честь повышения прикупить кое-что для своего нового кабинета на «Алекс»: карту города на стену, приличного размера пепельницу, настольную зажигалку, письменный прибор, бутылку хорошего «Корна» и несколько стаканов в ящик стола — на случай, если кто-нибудь заглянет. А после собирался провести тихое утро в своей комнате, читая полицейские досье. Но за завтраком — кофе, тильзитер и свежие булочки из еврейской булочной на Шверинштрассе — выяснилось, что у фрау Вайтендорф, высокая прическа которой выглядела еще более каменной, чем обычно, из-за чего я подумал, что это, наверное, парик, оказались другие идеи относительно, по крайней мере, первой половины моего утра. Квартирная хозяйка воткнула сигарету в свое толстое румяное лицо, прикурила от спички, которой чиркнула по спине оловянной обезьянки, часто вызывавшей у нее улыбку (хотя не в этот раз), и мучительно перешла к делу:

— Полагаю, вы не видели герра Рэнкина, — сказала она, убавляя громкость радиоприемника фирмы «Телефункен», стоявшего на буфете, рядом с желтыми цветами в вазе, прямо под гравюрой Ахенбаха с морским пейзажем.

— Сегодня нет.

— А когда вы видели его в последний раз, герр Гюнтер?

— Не знаю. Возможно, вечером в прошлую пятницу? Когда мы все сели есть ваш восхитительный хаш из легкого.

— Это был последний раз, когда кто-то из сидящих за этим столом его видел, — зловеще добавила она.

Я оглянулся на своих соседей, которые уже приступили к завтраку:

— Это правда?

Роза кивнула и вышла из-за стола.

Герр Фишер тоже кивнул, но счел нужным добавить свои три пфеннига, ни один из которых не имел ни малейшего отношения к делу:

— Да. В пятницу вечером. Я помню, поскольку на следующий день маршировал с коммунистами по Бисмаркштрассе, а ваши открыли огонь после того, как остановили наш духовой оркестр, чтобы пропустить автомобили через перекресток на Круммештрассе. Что было совершенно необоснованно. Но весьма типично. Именно этого мы привыкли ожидать от берлинской полиции.

Мне, разумеется, нужно было играть на стороне полиции. Я пожал плечами:

— Дорожное движение имеет приоритет перед Марксом и Энгельсом.

— Я имел в виду стрельбу.

— Ах, это… Послушайте, все это не имеет отношения к делу. Я думал, мы говорим о герре Рэнкине, а не об общественном порядке.

— Он пропал, — заявила фрау Вайтендорф. — Я уверена.

— Точно? Может, он просто уехал на несколько дней. Начинаю жалеть, что сам этого не сделал.

— Его чемодан на месте.

— Вы были в его комнате?

— Он платит мне за уборку. И за смену постельного белья раз в неделю. Я заходила вчера, и там явно несколько дней никого не было. На полу пустые бутылки, а в тазике для бритья кровь.

— Вы уверены?

— Идите и посмотрите сами.

Мы все поднялись наверх, фрау Вайтендорф отперла дверь ключом со связки на розовой шелковой ленте и провела меня внутрь.

— Не думаю, что нам всем нужно входить, — сказал я Фишеру. — Что бы ни произошло, полагаю, мы должны уважать частную жизнь Рэнкина.

Произнося эти слова, я разглядывал рисунки на стене. На них были обнаженные мужчины в различных стадиях возбуждения. Для воображения там не оставалось ровным счетом ничего.

— Типичный коппер, — заявил в ответ Фишер. — Всегда говорит людям, что им делать. Прямо как нацисты, которым он и ему подобные служат с таким восторгом. Послушайте, мы все тут живем. А Роберт Рэнкин — мой друг. Хороший друг. И не то чтобы раньше он меня сюда не приглашал. Думаю, я имею право знать, если с ним что-то случилось.

Я устал от постоянных придирок Фишера и небылиц о том, что раз я полицейский, то еще и лакей нацистов.

— Думаю, вы имеете право ничего не знать, — сказал я, выпихнув его из дверного проема. — Хотя мне кажется, ничего — именно то, в чем большевистская ищейка вроде вас разбирается лучше всего.

— Послушайте, я гражданин. Вам следует быть повежливее. Или я буду вынужден доложить вашему начальству.

— Валяйте. А пока, думаю, я с вами предельно вежлив, герр Фишер, даже не сомневайтесь в этом, будьте так любезны.

Я захлопнул перед ним дверь и остался наедине с фрау Вайтендорф. Судя по улыбке, ей понравилось, как я разговаривал с герром Фишером.

— Левый ублюдок, — пробормотала она.

— Как правило, ничего не имею против коммунистов, — сказал я. — Но для этого человека готов сделать исключение.

Комната Рэнкина очень напоминала мою, однако была просторнее и лучше обставлена. Мебель такая же, но фотографий больше, а на столе — пишущая машинка марки «Роял». Кромка наполненного розоватой водой тазика была забрызгана кровью. На полу, среди осколков грампластинок стояло несколько пустых бутылок из-под хорошего виски; пепельница рядом с пишущей машинкой была полна окурков английских сигарет; на шкафу лежал недурной кожаный чемодан. На полках оказалось, по меньшей мере, десять экземпляров книги «Упакуй свои тревоги», словно Рэнкин сам ее скупал, пытаясь поправить продажи. Я прошел в спальню и осмотрел узкую односпальную кровать. От подушки сильно пахло духами «Коти». Это, вероятно, говорило о том, что Роза Браун была знакома с Робертом Рэнкином куда ближе, чем я мог предположить.

Я поднял одну из пластинок и осмотрела этикетку: певицей значилась Бесси Смит[30].

— Зачем мужчине разбивать свои пластинки? Это ненормально.

— Зависит от того, нравится ли вам Бесси Смит, — ответил я. — Как по мне, можно прожить и без нее.

— Не стану скрывать, герр Гюнтер, я беспокоюсь за герра Рэнкина. С ним что-то случилось.

Она затушила сигарету в пепельнице и сложила руки под своей внушительной грудью.

— Не скажу, что склонен с вами согласиться. Пока. Здесь я ничего такого не увидел. Он много пьет. Возможно, больше, чем следовало бы. Разбил несколько пластинок. Люди делают такое, когда пьяны. И он мог порезаться, пока брился. Если бы не отсутствие квасцового камня[31] на полочке, я бы не видел причин для беспокойства.

Кроме, пожалуй, запаха духов «Коти» на наволочке пропавшего мужчины.

Я сел за стол Рэнкина. Там лежал дневник и стопка машинописных страниц возле большого черного «Рояла», я принял их за отрывок книги, которую англичанин переводил на немецкий. Возможно, они могли дать ключ к разгадке произошедшего.

— Почему бы вам не оставить меня на несколько минут? Я пошарю в ящиках стола. Посмотрим, что смогу найти.

— Даже не знаю, — ответила фрау Вайтендорф. — Мне следует остаться и присмотреть тут за всем. Ради герра Рэнкина.

— Верно. В наши дни никому нельзя доверять. А копперам тем более.

— Я не имела в виду, что вы можете что-нибудь украсть, герр Гюнтер.

— Просто вы знаете меньше полицейских, чем я. — Мне вспомнился комиссар Кёрнер и то, как он или его люди поживились содержимым сумочки Евы Ангерштейн. — Ладно, присаживайтесь. Вот, покурите, пока ждете.

Я достал пачку своих «Салем Алейкум», зажег нам по сигарете и открыл верхний ящик. Мое внимание сразу привлек маленький браунинг 25-го калибра: я старательно его обнюхал — оружие недавно чистили. Остальные вещи выглядели достаточно безобидно, даже похабные открытки с мальчиками из «Уютного уголка» — гей-бара неподалеку. Учитывая открытки и рисунки на стене, я засомневался, что не сам Рэнкин нанес духи на подушку. Но, разумеется, прекрасно осознавал, что принимаю желаемого за действительное. Во-первых, в ящиках не было никаких флаконов с духами. Во-вторых, не всякому гомосексуалисту не нравятся женщины. Кроме того, Рэнкин был привлекательным мужчиной, к тому же при деньгах, что делало его почти неотразимым для всякой берлинской женщины, включая Розу. Я видел, как она смотрела на него, а он — на нее, и, принимая в расчет его явное пристрастие к юношам и ее привычку переодеваться мужчиной, у них, похоже, было много общего.

Я заглянул в дневник и выяснил лишь то, что Рэнкин часто обедал в «Устричном салуне Хона» и постоянно посещал оперы, что выглядело сомнительным времяпровождением.

— Если верить дневнику, в пятницу вечером он собирается пойти в оперетту, — сказал я. — Так что, если умер, у него еще есть время вернуть деньги за билет.

— Не шутите с такими вещами, герр Гюнтер.

— Да, возможно, вы правы.

Я взял стопку машинописных страниц и принялся читать.

Должен признать, что получил несколько больше, чем рассчитывал.

«В апреле я присоединился к первому батальону Королевских уэльских фузилеров на Сомме. Нас разместили в Морланкуре, очень красивой деревушке, а наши окопы — прежде французские, а значит, кишевшие крысами больше обычного, — находились во Фрикуре, в непосредственной близости от немцев, которые были весьма расположены забрасывать нас всеми сортами новых бомб и гранат. Худшим среди этого экспериментального оружия было то, что мы прозвали «кухонной мойкой», — двухгаллонная бочка, наполненная взрывчаткой, кусками металла и горючим мусором. Всем, что немцы могли найти и использовать в качестве шрапнели. Однажды мы наткнулись на неразорвавшуюся «мойку», и, помимо обычных гаек и болтов, в ней лежал целый куриный скелет. Возможно, звучит забавно, но это не так. Кусочки костей опасны не меньше, чем шурупы и ржавые детали винтовок, а может, и больше. Я видел солдата, которому в голову попал осколок челюсти его же командира, после того как в траншею угодил минометный снаряд. Лишь несколько дней спустя солдат умер от полученных ран.

Через несколько недель меня перевели во второй батальон и по заключению врача признали негодным к окопной службе. Это стало для меня некоторой неожиданностью, поскольку, если не считать кашля, который оказался бронхитом, я чувствовал себя вполне здоровым. Потому вернулся во Фризе и принял командование штабной ротой. Там было гораздо спокойнее, или, по крайней мере, мне так казалось. Почти сразу произошло нечто, убедившее меня в том, что лучше вернуться в окопы и оказаться лицом к лицу с немцами. Однажды мне пришлось одолжить лошадь и поехать в ближайший полевой госпиталь из-за траншейной стопы[32], которая стоила мне ногтей на ногах. Это можно считать везением — для многих единственным лечением становилась хирургическая обработка, а иногда и полная ампутация. Как только меня вылечили, бригадный велел мне взять руководство расстрельной командой и исполнить решение трибунала, который осудил обвиненного в трусости валлийского капрала.

Его дело было мне хорошо известно, как и почти всем в Королевском уэльском полку. За день до того, как бросить винтовку перед лицом врага, капрал ходил на нейтральную полосу, чтобы забрать раненого сержанта. Того все считали мертвым, однако он очнулся и начал звать на помощь. Средь бела дня капрал перелез через бруствер и вооруженный лишь белым платком, которым размахивал перед собой, точно флагом, медленно двинулся через нейтральную полосу. Сначала немцы стреляли ему под ноги, пытаясь остановить, но он продолжал идти, и постепенно винтовки смолкли. Немцы признали огромное мужество этого человека.

Добравшись до раненого сержанта, капрал перевязал его раны, дал немного рома, затем поднял на спину и донес до своего окопа. Все свидетели говорили, что поступка храбрее не видели. Было чудом, что его не пристрелили за все эти хлопоты. Ему аплодировали даже немцы. Капрала можно было бы представить к медали, если бы хоть один офицер наблюдал случившееся.

Выживи сержант, все было бы хорошо, но на следующий день он умер от ран, и кто-то в бригаде оказался достаточно глуп и сообщил об этом капралу за несколько минут до начала немецкой атаки, когда и произошел инцидент с винтовкой. Вместо того чтобы оборонять окоп, капрал с отвращением отшвырнул винтовку и вернулся в штаб бригады, где его в конце концов арестовали.

Если бы ему достался адвокат получше, капрал мог бы уцелеть. В армейском приказе оговаривалось, что смертный приговор может быть смягчен, если поведение обвиняемого на поле боя было достойно подражания. По любым стандартам, героизма капрала более чем хватало, чтобы ему сохранили жизнь. Но на вопрос военного трибунала, почему он бросил винтовку, капрал ответил, что иначе пристрелил бы командовавшего ротой идиота-лейтенанта. Или кого-нибудь из генерального штаба, окажись они на пути. Хотя такой шанс вряд ли выпал бы, добавил капрал, поскольку, по его мнению, штабисты еще большие трусы, чем он сам. Любая угроза офицеру была отягчающим обстоятельством. Капрала признали виновным и приказали казнить на рассвете. Расстрельную команду собрали из вытянувших жребий солдат его же роты.

Конечно, я мог бы отказаться от этой обязанности, что означало бы неподчинение прямому приказу и подвело под трибунал меня самого. Кроме того, командование принял бы кто-нибудь другой, а результат неизбежно был бы тот же.

Как бы то ни было, по-прежнему хромая, я сумел навестить капрала в ночь перед казнью и оставил ему небольшую бутылку рома и несколько сигарет. Думаю, спал он не больше моего.

На рассвете мы отвели капрала на церковное кладбище, где приводились в исполнение смертные приговоры, и там в присутствии французского военного губернатора привязали к небольшому обелиску, установленному в честь жертв франко-прусской войны. Что показалось мне ироничным.

Утро было прекрасным. Я такого еще не видел в этой несчастной стране. Усыпанное цветами примулы вечерней кладбище вызывало в памяти восхитительное майское утро в Оксфорде. Я предложил капралу завязать глаза, но он упрямо тряхнул головой и, мужественно взглянув на своих товарищей, ободряюще кивнул, словно пытаясь придать им сил для выполнения приказа. Последними его словами стал батальонный клич: «Держись, Уэльс!» Человека храбрее я не встречал, что тоже показалось мне ироничным, поскольку его расстреливали за трусость. Однако парни сплоховали и промахнулись мимо картонной мишени, приколотой возле сердца капрала, поэтому мне, как командиру, пришлось добить бедолагу.

Французы называют такой выстрел в голову coup de grâce — удар милосердия, но ничего милого или сердечного в нем нет. А самое ужасное, что голубые глаза капрала в момент его последнего испытания были широко распахнуты. Я говорю «его последнего испытания», но, разумеется, это было испытание и для меня. Капрал наблюдал, как я расстегиваю кобуру своего «Веблея», и, клянусь, улыбался. Уже было достаточно тяжело, но потом он шепотом справился о состоянии моей ноги. Я на всю жизнь запомнил выражение его лица, и даже сегодня, десять лет спустя, могу вспомнить эти события, будто они случились вчера. Я часто просыпался от невероятно яркого кошмара, в котором снова был во Фризе с этим «Веблеем» в руке. И одного такого сна хватало, чтобы несколько дней страдать тяжелейшей депрессией. Столько раз я сожалел о том, что пуля досталась не мне, а бедному капралу.

Даже сейчас, записывая все это, я вижу, как его череп взрывается, точно лопнувший футбольный мяч: я тщательно подбираю слова. Капрал до войны играл в футбол за команду «Врексхэм Юнайтед» и трижды выигрывал Кубок Уэльса. Между тем одного вида и запаха примулы вечерней мне достаточно, чтобы превратиться в бормочущую развалину».

В этом месте Рэнкин закончил печатать, хотя, судя по тексту оригинала, был лишь на середине главы. Я дочитал бы ее, если бы знал английский.

Я отложил рукопись, затянулся «Салемом» и на мгновение задумался. Странное чувство вызывал рассказ человека, который когда-то был моим врагом, хоть и являлся наполовину немцем, но, во всяком случае, это заставило меня осознать, что сходства у нас с ним куда больше, чем различий. Мы словно были братьями по оружию. И я вдруг понял, что, как и фрау Вайтендорф, немного беспокоюсь за Рэнкина.

— Ну? Что вы думаете?

Я почти забыл, что не один в комнате англичанина.

— Те цветы на буфете в столовой, — произнес я. — Желтые. Как они называются?

— Примула вечерняя, — ответила фрау Вайтендорф. — Я собираю их в парке Генриха фон Клейста. В это время года их там тысячи. Красивые, не правда ли? А что?

— Когда вы их туда поставили?

— В субботу днем. Это важно?

— Думаю, в будущем было бы неплохо выбирать какие-нибудь другие. Похоже, эти цветы пробуждают у нашего англичанина ужасные воспоминания. Возможно, даже суицидальные.

— Как такое возможно?

— Не знаю. Но это определенно совпадает с моим личным опытом. Самая пустяковая вещь способна вызвать разные неприятные мысли о войне. — Я докурил и затушил сигарету. — Наведу кое-какие справки на «Алекс» и попрошу кого-нибудь проверить больницы. На всякий случай.

Я мог бы упомянуть еще и зал «Ханно», если бы не тот факт, что недавно сам его посетил и был более-менее уверен, что не видел там покойника, похожего на Роберта Рэнкина.

С «Алекс» позвонили и попросили меня прервать отпуск и прийти на следующий день, что оставляло достаточно времени для ужина с Теей фон Харбоу. Она предложила встретиться в отеле «Адлон».

Теа оказалась высокой, скорее интересной, чем красивой, полноватой женщиной лет сорока. Глядя на нее, трудно предположить, что она написала сценарий фильма о роботах и индустриальном будущем. Мне легче было бы поверить, что передо мной оперная певица: грудь у нее определенно подходящая.

На Тее был светлый твидовый костюм, мужская рубашка и галстук, белые чулки и пара серебряных сережек. Короткие светлые и зачесанные набок волосы; рот, возможно, слишком широкий, а нос — слишком длинный, но она выглядела элегантной, как бритва Оккама, и такой же острой.

Теа пришла с дорогим канцелярским набором от «Либманн» и кучей разнообразных мелочей, которые заставили меня подумать, что она, возможно, бывала в Индии: золотым портсигаром с эмалью, напоминавшей любимый ковер Великого Могола; множеством браслетов из серебра и слоновой кости; зеленым клатчем с вышитым индуистским богом, где лежали лорнет и несколько крупных банкнот. Они оказались очень кстати: ресторан отеля «Адлон» был самым дорогим в Берлине. Я об этом знал, поскольку успел увидеть в меню суммы выкупа, которые здесь смеха ради называли ценами. К тому же за соседним столиком сидел Фриц Тиссен[33]. Естественно, Теа фон Харбоу оказалась его подругой; я полагаю, она знала всех, кого стоило знать, а Тиссен стоил и того больше. На нем был чрезвычайно изысканный двубортный серый костюм, по сравнению с которым мой собственный выглядел шкурой мертвого носорога.

— И когда вы стали полицейским? — спросила Теа.

— Сразу после войны.

— И вам только сейчас удалось попасть в Комиссию по расследованию убийств?

— Я никуда не торопился. А что насчет вас? Как вы попали в кинобизнес?

— Обычным способом — через мужчину. Через двух, если быть честной: моего нынешнего мужа и предыдущего. Наверное, мне всегда больше хотелось быть писательницей, чем женой. И до сих пор хочется, по правде говоря.

Ее голос был из тех, что медленно обволакивает твои уши изнутри и снаружи, словно наполненный сладчайшим медом: глубокий, сексуальный и очень уверенный, с легким намеком на шепот, будто кружево по краю наволочки. Мне нравился и ее голос, и она сама. Трудно не полюбить женщину, которая покупает тебе хороший ужин в «Адлоне».

— А как ко всему этому относится ваш муж? Нынешний, я имею в виду.

— У нас соглашение. Он видится с другими женщинами — со многими, в основном с актрисами, — а я стараюсь относиться к этому с пониманием. Есть клуб, куда он с удовольствием ходит — «Рай и ад» на Курфюрстендамм. Возможно, он и сейчас там с какой-нибудь кошечкой.

— Мне жаль.

— Не стоит. Во многих отношениях Фриц — очень эгоистичный, самовлюбленный человек. Но еще он чрезвычайно талантлив. И я очень восхищаюсь им. Так что большую часть времени мы — довольно хорошая команда.

— Я знаю. Видел вашу последнюю картину. «Метрополис».

— И что вы думаете?

— Чего я только не думал. Этот фильм наводит на размышления. Мне особенно понравилась та часть, где рабочие восстают против своих хозяев. Даже удивительно, что они этого еще не сделали. Вот что я думаю.

— Значит, мы думаем одинаково.

— Хотя по вашим знакомым этого не скажешь. — Я бросил взгляд в сторону Тиссена.

— Тиссен? Он не так уж плох. Вкладывает деньги во многие наши картины. Даже в неудачные. И мне этого достаточно.

— Ну и как «Метрополис»?

— Он получил смешанные отзывы. Даже от моего дорогого мужа. Когда он слышит о «Метрополисе» дурное, обвиняет меня, когда хорошее — предпочитает принимать все на свой счет. Таковы режиссеры. Не только для наших кинокамер нужны штативы, — для его эго тоже. Сценаристы — низшая форма жизни. Низшая и дешевая. Особенно сценаристы-женщины. В любом случае, мы покончили с картинами о будущем. В Германии всем наплевать на будущее. По крайней мере в настоящий момент. Будь иначе, никто не продолжил бы голосовать за коммунистов и нацистов. У нас появилось бы нормальное правительство, которое смогло бы добиться успеха. Вот мы и сфокусировались на чем-то совершенно ином, более популярном. В частности, на теме серийных убийц вроде Фрица Хаарманна и второго, который убивал берлинских проституток и снимал с них скальпы: Виннету. Фриц очарован подобными убийствами. В частности, этими. Можно даже сказать, что он ими одержим.

— А почему, как вы думаете?

— Знаете, иногда я сама задаюсь этим вопросом.

— И к каким ответам приходите?

— Возможно, дело в том, что жертвы — проститутки: Фриц всегда был неравнодушен к берлинскому полусвету. А возможно, из-за скальпирования. Да, думаю, дело в этом. Такое весьма шокирует. Если бы Фриц не был кинорежиссером и не интересовался другими шокирующими историями, я бы забеспокоилась о нем.

— Не думаю, что он один такой, Теа. Похоже, убийства на сексуальной почве — навязчивая идея, которую он разделяет со многими берлинскими художниками.

Я упомянул о своей встрече с Георгом Гроссом и о том, что он рассказал мне про Отто Дикса и Макса Бекманна.

— Меня это не удивляет. Фриц считает, что Берлин стал столицей секс-убийств Западного мира. Возможно, так и есть, не знаю. Несомненно, так можно подумать, если судить по тому, что пишут в газетах. Вот мы и решили, что хотим прямо здесь, в Берлине, снять картину о таком убийце, как Виннету. И о детективе Эрнсте Геннате.

— Он будет в восторге.

— А что это за человек?

— Геннат? Будда с огромной сигарой и голосом отчаянно простуженного черного медведя. Лучший детектив Берлина и, возможно, Германии, но не говорите ему это в лицо. Толстый, слегка неуклюжий на вид, ворчливый. И его легко недооценить.

— У него есть жена?

— Нет.

— Подружка?

— Вам бы пришлось учить его тому, как это делается в наши дни. И сомневаюсь, что у него на такое найдется время или желание.

Она кивнула и отпила немного превосходного «Мозеля», который заказала к ужину. Затем улыбнулась. Ее улыбка была яркой, полной тепла и предназначалась, как я слишком поздно понял, мужчине, сидевшему позади меня.

— Так говорил и Курт Райхенбах.

— Не уверен, что смогу что-то добавить к уже сказанному.

— Возможно. Но Фриц считает, что наши инвесторы крайне заинтересованы в том, чтобы у нас был источник, который действительно служит в Комиссии по расследованию убийств. Именно такие вещи производят впечатление на подобных людей. Фриц говорит, ваши консультации помогут убедить их в максимальной правдивости и реалистичности нашего фильма. И что вы поможете объяснить, почему убийца поступает так, как поступает. Как все сходит ему с рук. Какое-то время, во всяком случае. И, в конце концов, как его поймают.

— Вы говорите об этом как о неизбежном результате.

— А разве нет?

— Вовсе нет. Вы удивитесь, сколько убийц выходят сухими из воды. Если бы поймать их было легко, я бы уже регулировал движение на Потсдамской площади. Или занимался розыском пропавших кошек и собак.

— Вот утешили…

— В сыскном деле часто и ждут у моря погоды, и созерцают собственный пупок, Теа. И надеются на удачу. Уже не говоря о том, сколько там бездарности и глупости.

Я мог бы добавить «непорядочности», но у меня сложилось впечатление, что она и Фриц Ланг хотели сделать детектива героем своего фильма.

— Вы удивитесь, узнав, что большинству детективов в раскрытии дел помогают преступники. Преступники, которые по той или иной причине становятся информаторами. Фактически большинство полицейских без них пропали бы. Даже в Комиссии по расследованию убийств нам часто приходится полагаться на берлинские низы, чтобы разобраться что к чему. Иногда лучший детектив — тот, у кого самый надежный информатор. Или тот, кто лучше выжимает лимоны, если вы меня понимаете. Хотите узнать причину, по которой большинству убийц все сходит с рук?

— Расскажите.

— Потому, что они выглядят как вы и я. Ну, как я, во всяком случае. Женщины все-таки нечасто убивают проституток. Даже в Берлине. Вы хотите реализма? Тогда сделайте своего убийцу милягой, безобидным соседом. Вот мой совет. Такой парень в чистой рубашке и бабочке, который добр к детям и животным. Респектабельный. Регулярно принимает ванну, мухи не обидит. По крайней мере так скажут все соседи, когда его наконец арестуют. Никаких отвратительных шрамов, горба, выпученных глаз, длинных ногтей и зловещей ухмылки. Можете забыть о Конраде Фейдте или Максе Шреке[34]. Сделайте своего героя неприметным. Маленьким человеком. Кем-то вообще не похожим на злодея. Кем-то, чья жизнь утратила смысл. Возможно, ему будет не хватать драматизма, но это реалистично.

Теа молчала несколько минут.

— Что ж, расскажите мне о Виннету.

— Я расскажу все, что мне позволено рассказать. В другой раз приглашу вас посетить Комиссию и, возможно, познакомлю с самим Геннатом, покажу фургон отдела убийств, но завтра мне нужно работать.

— Не возражаете, если я буду делать заметки? Только моя секретарша их перепечатает, а Фриц прочтет.

— Это можно.

Теа зажгла сигарету, раскрыла на столе блокнот и начала записывать мои слова, словно я диктовал Священное Писание. Возможно, именно поэтому в конце я признался, что многие на «Алекс» — то есть многие мужчины — не считали важными совершенные Виннету убийства:

— Я вот что имею в виду, Теа: мертвые проститутки в этом городе стоят пфенниг за десяток. И хотя я, как и Вайс с Геннатом, очень хочу поймать этого ублюдка, многим другим на «Алекс» на него плевать. И не только на «Алекс», но и по всему городу. Есть берлинцы, которые считают, что многие из этих девушек получили по заслугам. И думают, что Виннету выполняет работу Господа, расчищая авгиевы конюшни. Возможно, те же сбитые с толку люди полагают, что Германии нужна сильная рука, которая выведет страну из нынешнего положения. Кто-то вроде Гитлера. Или, возможно, кто-то армейский. Гинденбург. А может, Гамельнский крысолов, я не знаю.

— Что вы хотите сказать? Что я не должна писать этот сценарий?

— Нет, я вовсе не об этом. Я говорю: зачем рисковать и выбирать убийцу, который охотится за тем, кого некоторые считают частью проблемы? Почему бы не выбрать убийцу другого сорта? И других жертв. Для максимальной симпатии. Жертв, которые не вызовут споров.

— Кого, например?

— Не знаю. Я ведь полицейский, а не писатель. Но если бы вы выбрали убийцу, который охотится на детей, тогда, возможно, никто не посмел бы предположить, что они подобное заслужили. Что сами навлекли на себя беду. Все любят детей. Даже Геннат.

— Убийца детей. — Глаза Теи расширились. — Это что-то новое. Даже слишком, быть может. Выдержат ли зрители такой фильм?

— Заставьте их. — Я поднял бокал, откинулся в кресле и наблюдал, как Тиссен ввинчивает сигарету в золотой мундштук.

В голове крутились вульгарные мысли о том, насколько богат этот человек, и какой у него дом. Полагаю, глядя на меня, он размышлял о том же.

— Но есть и другая причина, по которой я так говорю. Если вы напишете про убийцу детей, то ваш экранный злодей будет не похож на Виннету. Это поможет создать некоторую дистанцию между Бернхардом Вайсом и вашим мужем.

— А это важно? Почему? Потому что они оба — евреи, я полагаю.

— Да, потому что они оба — евреи. Нацистам нравится видеть заговоры там, где их нет. Так что давайте дадим как можно меньше материала. И кстати, это мысли Вайса, а не мои. Я лишь детектив.

Она подвезла меня на своей машине. Когда я вошел в дом на Ноллендорфплац, наткнулся на Рэнкина, целого и невредимого. Он загулял со старыми друзьями, которые приехали из Англии и остановились в съемном доме в Шмаргендорфе.

— Извините, мне просто не пришло в голову, что кто-то из вас может заволноваться, — сказал он.

— Ничего страшного, — ответил я. — В следующий раз мы будем знать, что с вами, скорее всего, все в порядке. Не так ли, фрау Вайтендорф?

— Ну, я-то считаю, что вы повели себя крайне эгоистично, — сказала та. — Мы с фройляйн Браун подумали, что с вами, наверное, случилось что-то ужасное, герр Рэнкин. Все эти разбитые пластинки. И пустые бутылки из-под виски. Что мы должны были думать? Даже герр Гюнтер о вас беспокоился.

— Верно, я иногда слишком много пью. А когда пью, у меня появляется очень строгий взгляд на музыку. Не стоило покупать те пластинки. Можно считать это своего рода неудачным экспериментом. Дело в том, что я предпочитаю Вагнера и Шуберта.

— Это не оправдание, — сказала фрау Вайтендорф и раздраженно заковыляла прочь.

— Полагаю, она почти сожалеет, что вы не умерли, — отметил я.

— Полагаю, вы правы. Но она одумается. Они всегда одумывается. Я заплачу ей чуть больше за уборку комнаты, и все будет в порядке. — Рэнкин оскалился и поглядел на меня: — Женщины, да? С ними плохо, а без них — еще хуже.

Я подумал о своем приятном вечере с Теей фон Харбоу и решил, что ее муж, возможно, чувствует себя точно так же, как Рэнкин. Мое же собственное мнение о женщинах было совершенно недвусмысленным: жизнь со своей женой я предпочитал жизни без нее. На самом деле, временами становилось просто невыносимо. Если женщины в чем-то и хороши, так это в том, что снимают остроту твоего вечного ощущения себя мужчиной.

Часть вторая

Спад

Глубоко под землей раскинулся город рабочих.

«Метрополис», режиссер Фриц Ланг, сценарий Теи фон Харбоу

В Берлин наконец пришло настоящее лето, город расцвел солнечным светом и сбросил с себя засаленные шерстяные пальто. В Тиргартене влюбленные сидели на скамейках неподалеку от Аполлона, который смотрел на свою лишенную струн каменную лиру и беспомощно размышлял, что же для них сыграть. По воскресеньям рабочие тысячами отправлялись в поездах надземки на белые песчаные пляжи Ванзее. Однажды и я туда съездил, но из-за людей не было видно пляжа, так что было трудно разобрать, где заканчивался песок и начиналась вода. Публика взбалтывала грязными пятками теплое мелководье, прежде чем вернуться домой в серые трущобы на востоке города. Лица краснели от солнца, потные животы были набиты сосисками, квашеной капустой и пивом. Прогулочные пароходы с шумом шли по Шпрее в Грюнау и Хайдезее, а статуя Виктории на вершине берлинской колонны Победы пылала в ярком свете, как огненный ангел, пришедший возвестить о новом апокалипсисе.

На «Алекс» мы на словах приветствовали лето — вызывали маляров и штукатуров, окатывали из шлангов камеры в подвале и на весь день оставляли приоткрытыми окна верхних этажей, чтобы сквозняк немного развеял мрак и вонь табачного дыма и пота. Но надолго этого не хватало. Клетка остается клеткой. Как широко ни распахивай дверцу, там всегда будет разить зверями, которых в ней держат: убийцами, ворами, потаскунами, «голубыми», «кузнечиками», сутенерами, наркоманами, алкоголиками, бандитами и мужьями-садистами. Но, в основном, полицейскими. Никто не пахнет хуже нас.

Есть нечто особенное в огромном здании полицейского президиума жаркой летней ночью: легко вообразить, что преступность сбросила тесные ботинки и вместе со всем Берлином ушла в отпуск, но это заблуждение. Худшее в людях пробуждает жара, а вовсе не холод. Если, конечно, можно назвать людьми тошнотворную, продажную мерзость, которая сочится на дне того, что мы привыкли считать берлинским обществом. Иногда у меня возникала настойчивая мысль, что прав был не я, а Георг Гросс. Он лишь фиксировал реальность: равнодушных толстых банкиров, искалеченных ветеранов, изуродованных нищих и мертвых проституток — то, какими в действительности были мы сами: уродливыми и непотребными, лицемерными и бессердечными.

Но на этой работе всегда появляется что-то новенькое, способное тебя удивить, застать врасплох. Например, убийство, которого ты не ожидаешь, поскольку наивно полагаешь, что видел все. Именно это и произошло долгим жарким летом двадцать восьмого года.

В тот самый день, когда общество проявляло к Виннету живейший интерес, все резко изменилось, и едва ли не за одну ночь убийца совсем иного рода занял место в лихорадочном воображении метрополии. Только что Комиссия по расследованию убийств занималась делом Евы Ангерштейн, а через мгновение она и другие несчастные жертвы Виннету будто никогда не существовали. Некоторое время я пытался незаметно продолжать расследование, но это было бесполезно. Приказы поступали с самого верха.

Однажды Бернхарда Вайса вызвали на совещание в Министерство юстиции на Вильгельмштрассе, где ему недвусмысленно дали понять, что Комиссия должна оставить в стороне убийства Виннету и направить все силы на поимку человека, которого пресса окрестила «доктор Гнаденшусс»[35]. Именно так он представился в письме, которое разослал во все городские газеты, где взял на себя ответственность за последние убийства, а еще высмеял берлинскую полицию, и в частности Крипо. А поскольку на встрече присутствовали министр юстиции Герман Шмидт, министр внутренних дел Альберт Гжесинский и ВиПоПре Карл Цергибель, Вайсу оставалось только прикусить язык и выполнить приказ. Словно кто-то подслушал мой разговор за ужином с Теей фон Харбоу. По слухам, с Вильгельмштрассе почти всем в правительстве было плевать на кучку мертвых «кузнечиков», когда на свободе разгуливал убийца гораздо более важный с политической точки зрения. Наше правительство и политики сочли совершенное доктором Гнаденшуссом позором для Республики, и теперь его поимка должна была стать главным приоритетом Комиссии по расследованию убийств. Между тем полковник Магнус Хеймансберг, который тоже присутствовал на том совещании, приказал своим патрульным из охраны порядка посоветовать берлинским проституткам держаться подальше от улиц или работать на свой страх и риск.

Так вышло, что о риске Магнус Хеймансберг знал гораздо больше, чем о проститутках. По крайней мере женского пола. По словам Генната, полковник жил с симпатичным майором полиции, Вальтером Энке, в квартире на Апостол-Паулус-штрассе в берлинском Шенеберге. Что, вероятно, объясняло и то, почему Хеймансберг не принадлежал к великим полицейским реформаторам Республики. Но среди простых патрульных он пользовался большой популярностью, поскольку начинал карьеру с подножия служебной лестницы, а еще был абсолютно аполитичен, то есть, как и я, являлся убежденным республиканцем. Хеймансберг не был ни коммунистом, ни нацистом, интересовался лишь благополучием людей, которыми командовал, и охотно терпел дураков, чего Вайс никогда не одобрял. Приязни между этими старшими офицерами не было, но они оба согласились, что важно избежать скандала государственного масштаба и отомстить за нанесенное берлинской полиции оскорбление, схватив доктора Гнаденшусса как можно скорее.

То, что другие народы называют coup de grâce, мы, немцы, зовем Gnadenschuss: выстрел в голову, избавляющий тяжелораненого от страданий. Только люди, которым была оказана эта сомнительная милость на улицах Берлина средь бела дня в двадцать восьмом году, свои ранения получили больше десяти лет назад. Новыми жертвами убийств стали инвалиды войны — калеки на тележках, годами выпрашивавшие мелочь перед станциями надземки. Мужчины, которые не могли убежать. Первые трое были убиты меньше чем за неделю: каждому выстрелили в голову в упор из 25-го калибра. Звук мелкокалиберного пистолета заглушил шум поездов со станции наверху. И в двух случаях прошло несколько часов, прежде чем кто-то заметил, что жертвы мертвы, — таково было положение инвалидов, к тому же убитых практически бесшумно.

Мы разбирали эти три преступления в кабинете Генната: Вайс, Хеллер, Геннат, Отто Треттин и я, а фрау Кюнстлер вела стенограмму. Треттин только что вернулся после продолжительного пребывания в частном санатории; мы наконец были в полном составе.

— Берни, изложи Отто факты, которые у нас есть, — сказал Вайс. — Бумаги он сможет прочесть позднее.

— Первой жертвой стал Вернер Шлихтер, — начал я. — Тридцати шести лет, несемейный, насколько нам известно. В прошлом сержант сто восьмидесятого пехотного полка. В шестнадцатом году в битве на Сомме получил пулю в позвоночник, после чего его парализовало ниже пояса. До войны жил в Берлине и работал садовником в Ботаническом саду в Далеме. В последнее время проживал в общежитии Армии спасения на Мюллерштрассе. Его тело было найдено возле станции «Веддинг», к югу от Неттельбекплац, шестого июня. Убит средь бела дня выстрелом в лоб с близкого расстояния из пистолета 25-го калибра. Гильза на месте преступления не найдена, значит, убийца чувствовал себя достаточно уверенно, чтобы подобрать ее и унести с собой. Тело обнаружил учитель гимназии Лессинга на Панкштрассе герр Кестен. Он сам ветеран и раньше общался со Шлихтером, когда кидал несколько монет в его фуражку. Но в этот раз фуражка была на голове мертвеца и прикрывала пулевое отверстие, а не лежала на бедре, где удобнее собирать милостыню. Опять же, предполагается, что именно убийца надел ее на жертву. На кителе Шлихтера сохранились «Почетный крест» с мечами и нагрудный знак «За ранение» черного цвета, а в его карманах лежало несколько марок. Начальник Армии спасения в общежитии по фамилии Харфенстеллер — тоже ветеран. Он сказал, что Шлихтер держался замкнуто, особых друзей или врагов у него не было. До того как начать побираться на улице, работал в приюте «Оскар-Хелен» здесь, в Берлине, но, видимо, ему не понравились условия, и он ушел.

— И никто ничего не видел? — уточнил Треттин.

— Никто. — Я протянул ему фотографию, сделанную Гансом Гроссом.

По снимку было легко понять, почему убийство не замечали несколько часов: Шлихтер на своей тележке выглядел так, будто уснул. Входное отверстие казалось не более чем маленьким карбункулом посреди лба.

— Почему ему не понравилось в «Оскар-Хелен»? — спросил Треттин.

— Я вернусь к этому через минуту.

Отто Треттин был хорошим детективом, но, как и Курт Райхенбах, временами несколько жестким. Однажды на него напали два головореза из банды «Кровь апачей», и оба отправились в больницу, причем один лишился глаза. Треттин был не из тех, с кем стоит связываться. Кроме того, он получал от Генната по рукам за махинации с расходами. Поговаривали, что вместе с еще одним детективом Треттин работает над книгой о знаменитых берлинских убийствах. Возможно, дельце выгодное — разумеется, нам всем хотелось подзаработать. Даже Бернхард Вайс недавно опубликовал книгу «Полиция и политика». Скучноватая, она не очень понравилась широкой публике; ходили слухи, что одному или двум берлинским полицейским пришлось не по душе упоминание их имен в печати. Еще поговаривали, что Геннат тоже пишет книгу. Иногда казалось, я единственный детектив в Комиссии, который не планирует карьеру писателя.

— Тридцать шесть часов спустя, — продолжил я, — мы нашли вторую жертву: Оскара Хейде сорока лет. Его тело лежало под мостом станции «Фридрихштрассе». Два выстрела в голову с близкого расстояния. До войны он был предпринимателем из Силезии, затем вступил в Пятидесятую резервную дивизию в звании пехотного лейтенанта и был тяжело ранен в Третьей битве при Ипре в сентябре семнадцатого года, когда подорвался на британской мине. Это стоило ему обеих ног и левого глаза. За что он был награжден Железным крестом. После войны переехал к своему брату Густаву в Потсдам, но тот лишился всего во время инфляции и покончил с собой. Затем Хейде попал в «Оскар-Хелен», но и ему не нравились условия, так что вскоре он покинул приют и оказался на улице. И снова тело пролежало несколько часов, прежде чем кто-то заподозрил неладное.

— Так что там с «Оскар-Хелен»? — спросил Треттин.

Я посмотрел на Вайса:

— Босс? Возможно, вы захотите ответить на этот вопрос.

Вайс снял пенсне, снова прикурил сигару и откинулся в кресле.

— Позавчера мы с Гюнтером посетили это место в Берлин-Целендорфе, — сказал он. — Было очень познавательно. И совершенно удручающе. Самый удручающий мой опыт за долгое время. По моему мнению, те, кто управляет приютом, олицетворяют собой все, что не так с современной Германией. Это место находится под контролем двух врачей — Конрада Безальски и Ханса Вюрца. У них очень четкое, если не сказать жесткое, представление о реабилитации и социальной интеграции. Они считают тяжелый труд единственным верным средством от недугов раненого; что человек, который не хочет работать и зависит от общества, демонстрирует «искалеченную душу» и по своему складу неполноценен вплоть до вырождения. Откровенно говоря, они ничего не оставляют от мужской гордости, пусть речь и идет о людях, лишившихся половины тела и половины лица. Как те, кого мы там встретили.

Я не сомневаюсь в благих намерениях этих врачей. Но мне кажется, не каждый тяжелораненый способен работать. Если вы подчиняетесь режиму и становитесь морально здоровым, излечимым калекой, то соглашаетесь пройти переподготовку и стать полезным членом общества или, по крайней мере, того, что эти двое понимают под обществом. А если нет — оказываетесь среди слабоумных, морально нездоровых, неизлечимых инвалидов. Более того, вы лишаетесь всякой финансовой компенсации за страдания, связанные с войной.

— Господи, — пробормотал Треттин.

— По сути, они оба евгеники, то есть логическое завершение их теорий — не что иное, как эвтаназия, согласно которой те, кто не желает работать, являются не только бременем для общества, но и психопатами: они не патриоты и недостойны жизни. Военные неврастеники, которые заслуживают лишь уничтожения. — Вайс вернул на нос пенсне. — Теперь, Берни, будь любезен, расскажи о третьей жертве.

— Вернер Юго, сорок два года. Жил с женой в подвале на Мейерхаймштрассе. До войны работал водителем автобуса в «Берлинской транспортной компании». В четырнадцатом году вступил в Двадцать седьмой дивизион полевой артиллерии. В восемнадцатом году был ранен минометным снарядом в Битве при Амьене.

— Самый черный день для немецкой армии, — процитировал Вайс генерала Людендорфа.

— Потерял руку и обе ноги. После войны провел несколько лет в госпитале «Шпандау». Затем за нападение на проститутку отсидел год в тюрьме Фюльсбуттель в Гамбурге.

— Это профессиональный риск, — заметил Треттин. — То есть если ты — «юбочник».

— Причина нападения нам неизвестна. Затем он провел год в санатории Святого Иосифа.

Я сделал секундную паузу, прекрасно понимая, что именно оттуда только что вернулся Отто Треттин. Санаторий Святого Иосифа был монастырем у озера Вайсензее, где берлинцев лечили от кокаиновой зависимости.

— Все в порядке, — лицо Отто, толстогубое, со сломанным носом и большими холодными темными глазами, слегка напоминало тотемный столб. — Я не против разговора об этом. У меня было небольшое пристрастие, которое вышло из-под контроля, вот и все. Ну, вы же знаете, как много времени уходит на такую работу, как наша. То вверх, то вниз. Иногда мне требовалось взбодриться, чтобы функционировать. В любом случае, теперь все позади. Спасибо боссу.

— Мы рады снова видеть тебя в строю, Отто, — отозвался Вайс. — Это главное. Особенно сейчас.

Геннат хмыкнул и встал, чтобы подвести стрелки на настенных часах, что делал несколько раз в день. Это были старые железнодорожные часы, скорее декоративные, чем полезные. Всякий раз, когда я смотрел на них, они врали, и, по общему подозрению, Геннату это нравилось, поскольку давало повод прервать встречу, которую он хотел закончить. Дело в том, что ему не очень нравился Отто Треттин: Геннат не доверял тем, кто был зависим от наркотиков.

Пока он подводил и поправлял часы, я продолжил излагать суть дела:

— Возможно, Вернер Юго и был нищим, но его подозревали в торговле кокаином. На теле мы нашли несколько граммов. Его жена, Магда, работает смотрительницей дамской уборной в «Эксельсиоре», и вполне вероятно, тоже продает наркотики. Но, учитывая два других случая, мы считаем, что убийство с этим не связано. Как и предыдущие жертвы, Юго был убит выстрелом в лоб с близкого расстояния. Тело нашли под станцией на Шён-хаузералле, оно по-прежнему лежало на тележке. Это произошло всего через двадцать четыре часа после того, как была найдена вторая жертва. И снова никто ничего не видел и не слышал — шум поезда скрыл выстрел.

На следующий день после убийства Юго четыре берлинские газеты — «Моргенпост», «Фоссише Цайтунг», «Локаль-Анцайгер» и «Тагеблатт» — получили идентичные письма, напечатанные на машинке, где утверждалось, что их написал убийца. К письму в «Моргенпост» прилагалась фуражка, подписанная именем Оскара Хейде. Еще там был указан его армейский номер, который мы проверили в Бендлерблоке: рейхсвер подтвердил, что номер подлинный.

— Что, видимо, и письмо делает подлинным, — сказал Вайс. — Кстати, Готфрид Ханке, штатный эксперт Крипо по пишущим машинкам и графологии, считает, что письма были напечатаны на машинке «Орга Приват Бингверке». Мало того, он утверждает, что машинка имеет дефект горизонтального выравнивания: заглавная буква «G» пропечатывается правее. Я попросил Ханке проверить берлинские компании, поставляющие канцелярские товары, и выяснить, есть ли у них записи о продаже этой модели. На почтовом штемпеле значился Фридрихсхайн, но сомневаюсь, что это имеет какое-то значение. Я сам живу во Фридрихсхайне. Тем не менее прочти письмо, Берни.

— «Уважаемый редактор, пишет вам убийца трех инвалидов войны. Но вы можете звать меня доктор Гнаденшусс. В доказательство слов сообщу: я использовал пистолет 25-го калибра и стрелял в лоб с близкого расстояния. Достаточно близкого, чтобы опалить кожу. Я не оставил ни одной стреляной гильзы рядом с телами. В первого человека я выстрелил один раз, во второго — два, в третьего — три. Но в следующего выстрелю только раз и заберу одну из его медалей, если они у него будут. В один из предыдущих случаев я тоже взял сувенир — солдатскую фуражку, которую приложил к письму в „Моргенпост”. Никаких эксклюзивов, извините, господа. Калеку звали Хейде. Причина, по которой я убил этих троих, должна быть очевидна для каждого, кто называет себя патриотом Германии. Те, кого я застрелил, были уже мертвы, и я просто избавил их от очевидных страданий. Влача свое существование, они не только бесчестят мундир, но и напоминают всем о позорном поражении Германии. Вы слышали о теории «удара в спину», так вот, эти люди являются «ударом в лоб». Для всех, кто видит, как они ползают по тротуарам, будто крысы или вши, это оскорбление для глаз, оскорбление самой идеи гражданского достоинства. Проще говоря, я сделал лишь то, что необходимо, чтобы Германия начала восстанавливаться, оставив прошлого позади. Из пепла старой Германия не сможет возникнуть новая, пока оборванные, выродившиеся, искалеченные напоминания о ее бесславном прошлом продолжают бродить по нашим улицам толпой призраков и упырей. Они — обуза для страны. Будущее, в котором немецкая армия займет свое законное место в судьбе нации, не сможет начаться, пока эти непотребные пятна не будут стерты с национального пейзажа. Мы все понимаем, что я лишь констатирую то, что уже давно ясно. Кроме того, все знают, что многие из этих бормочущих нищих ветеранов — ряженые и мошенники: я сам видел, как один из них встал и пошел прочь от своей тележки, словно его второе имя — Лазарь.

Не нужно меня благодарить, так что придержите аплодисменты. В любом случае, вас предупредили. Я убью столько калек, сколько копперы не смогут сосчитать, так что в ближайшее время ожидайте еще больше крови на улицах Берлина. Не то чтобы полиция могла что-то сделать. Полицейские, особенно знаменитая берлинская Комиссия по расследованию убийств, знают, что у них практически нет шансов помешать мне совершать эти случайные нападения. Даже не будь они бездарными идиотами — разве пойман Виннету? Нет. Конечно нет, — не смогли бы теперь меня остановить. Сыскное дело уже не то, что раньше. Большинство в Крипо даже простуду поймать не смогут.

Ради собственной пользы вам лучше напечатать это письмо.

Хайль Гитлер!

Ваш доктор Гнаденшусс».

— Комментарии, господа? — спросил Вайс.

— Прошло всего два года с тех пор, как у нас появилась Комиссия, — ответил Треттин. — Он не очень-то в курсе текущих полицейских дел.

— Может, и хорошо, — сказал Вайс.

— У меня есть замечание, — произнес Геннат. — И оно связано с весьма своеобразным антисемитизмом, который проявляется в этом письме.

— Тут нет антисемитизма, — заметил Вайс.

— В этом и своеобразие. Наверное, впервые кто-то критикует Крипо и Комиссию, не упоминая, что во главе них стоит еврей. А конкретно вы. Особенно когда подписывается словами «Хайль Гитлер».

— Да, верно, — признал Вайс. — Я об этот не подумал.

— Во всем остальном автор выглядит в точности как нацист, — добавил Геннат.

— Или тот, кто хочет выглядеть нацистом, — сказал я. — Но я согласен с Эрнстом. Странно, что именно нацист упустил такую хорошую возможность очернить вас, сэр. Обычно они не настолько беспечны в подобных делах.

— Особенно этот ублюдок Геббельс, — согласился Треттин. — Эй, а здорово было бы, если бы тех людей действительно убил нацист. Гитлеру нравится изображать из себя друга ветеранов. История вроде этой поставила бы его в неловкое положение.

Вайс ничего не сказал, но я знал, что он думает о том же.

— Знаете, босс, — добавил Треттин, — слушая это письмо, я вспомнил, как вы описывали двух врачей из «Оскар-Хелен». Вы сказали, что они — евгеники. Только в большей степени. Что они верят в истребление тех, кто не приносит пользы обществу.

— К сожалению, извращенная наука подобного рода сегодня является общепринятой точкой зрения, — сказал Вайс. — Особенно в Германии. Даже среди вполне респектабельных людей. До своей смерти несколько лет назад Карл Биндинг был одним из главных сторонников «милосердного» убийства, как он это называл. А психиатр Альфред Хош уже много лет выступает за эвтаназию для инвалидов и душевнобольных.

— Тем не менее, — заметил Треттин, — возможно, небесполезно выяснить, причастны ли к этим убийствам доктора Безальски и Вурц.

— Имеешь в виду выяснить убийцы ли они?

— Не уверен, что выразился бы так громко. Нет, они могли посоветовать кому-то из приюта совершить эти убийства.

Вайс нахмурился:

— Мне это кажется маловероятным. Они мне не понравились. Совершенно не понравились. Но не думаю, что найдется хоть один немецкий врач, который приставит пистолет к голове человека и нажмет на курок во имя так называемой расовой гигиены. Или попросит кого-то другого сделать это. Да, с моральной точки зрения дела в Германии обстоят плохо, но не настолько. Но, конечно, если ты считаешь, что оно того стоит, продолжай искать зацепки, Отто. Сейчас у нас не так много гипотез. Только работай незаметно. Не хочу, чтобы они пожаловались в министерство.

Геннат вернулся к столу и сцепил свои розовые ладони перед животом, словно невинный мальчик из церковного хора. Но не сел. Явно желая донести собственную точку зрения, он обратился к собранию с видом разгневанного председателя, ругающего совет директоров.

— Как по мне, за этими убийствами стоят подростки. — Геннат выглядел чуть более краснолицым и пучеглазым, чем обычно, а его голосом можно было затупить саблю. — Именно так. Наша восхитительная, вся такая важная и патриотичная немецкая молодежь, которая ничего не знает и еще меньше хочет знать. Ленивые маленькие ублюдки. Большинство из них считает полицейских персонажами комедии. — Он уставился в потолок с выражением саркастической невинности и попытался подражать голосу подростка: — «Я, офицер? Я понятия не имею, о чем вы говорите, офицер. Нет, сэр, я не могу вспомнить, где был прошлой ночью. Мне бы и в голову не пришло делать то, о чем вы сказали. На самом деле, я только что вернулся из церкви, где молился за свою бабушку». Меня от них тошнит.

Геннат заметил улыбку на лице Бернхарда Вайса и ткнул мундштуком в его сторону:

— Почему бы не они? Вы знаете, о чем я, босс. Банда малолеток, которые ищут развлечений. А что может быть забавнее, чем, черт возьми, убийство, особенно когда ты просто избавляешься от нескольких отживших свой век стариков? Это просто естественный отбор, как утверждают некоторые юристы, с которыми я разговаривал.

— Ты несколько преувеличиваешь, Эрнст, — ответил Вайс. — Ведь молодые люди на самом деле не настолько плохи?

— Нет, они гораздо хуже. Не верите мне, сходите в суд по делам несовершеннолетних и посмотрите своими глазами, Бернхард. У них нет души — у половины из них. Но почему это должно кого-то удивлять? Многие из них выросли без всякой дисциплины, потому что их отцы погибли в окопах.

— А что насчет письма? Ты всерьез утверждаешь, что его мог написать подросток?

— Простите, шеф, но почему бы и нет?

Вайс великодушно взмахнул рукой, побуждая Генната продолжить.

— Писать они могут. Образование получили. Некоторые из этих свиненышей гораздо умнее, чем вы думаете, шеф. Пауль Кранц, например. Помните его? Он учился в хорошей школе, в гимназии, и получил бы абитур, если бы не такая мелочь, как суд по делу об убийстве.

Пауль Кранц был несовершеннолетним, дело которого недавно рассматривалось в берлинском суде; его обвиняли в убийстве двух его друзей — молодых людей из хороших семей среднего класса, и еще одного мальчика, который был его соперником в борьбе за любовь местной девочки. Убийства вызвали огромный интерес берлинских газет.

— Но Пауль Кранц был оправдан, — запротестовал Вайс.

— Тем хуже. Все в Берлине знают, что это сделал он. Три убийства, а он получил лишь шлепок по рукам. Три недели взаперти за незаконное хранение пистолета 25-го калибра. Вот что я называю ловкостью. Думаете, преувеличиваю? Ничуть. Я припоминаю, как судья, который рассматривал дело, ссылался на опасные веяния, охватившие современную молодежь. Откровенно говоря, многие немецкие подростки — или коммунисты, или нацисты, хотя еще не знают об этом. Может, доктор Гнаденшусс как раз один из таких — молодых Пифке, которых нацисты старательно вербуют, потому что ни один из них не обладает и зачатками совести. Идеальный нацист.

Кстати, вы заметили, что я упомянул пистолет 25-го калибра, который был у Кранца? Дело в том, что такие есть у многих детишек из банд. Забудьте о ножах и дубинках — у мелких дикарей давно пистолеты. Это символ статуса. Такой же, как серьга, хорошая пара кожаных шорт или старый смокинг. Это преступное племя стремится лишь к собственным преступным удовольствиям.

— И что ты предлагаешь? — спросил Вайс, поправляя манжеты своей безупречной рубашки.

Он казался образцом терпения — полная противоположность своему более вспыльчивому заместителю.

— Пусть рано утром Шупо[36] соберут их всех для допроса. Посмотрим, что удастся вытрясти из карманов ледерхозенов[37] этих детишек. По крайней мере для министра будет выглядеть так, будто мы что-то делаем. Кто знает? Вдруг нам повезет. Самое время. Возможно, у какого-то парнишки найдется печатная машинка с дефектом клавиши «G», и мы будем смеяться до самого удара топора.

— Но где же они? Эти твои банды подростков?

— Их довольно легко найти. Они ошиваются в палаточных лагерях в парках, на заброшенных складах и в старых пляжных домиках на окраинах Берлина, в основном западного. И некоторые даже называют себя именами из романов Карла Мая.

— Откуда ты все это знаешь, Эрнст? — спросил Вайс.

— В тюрьме Шарлоттенбурга сидит четырнадцатилетний беглец, который в драке на ножах зарезал другого члена банды. Злобный маленький псих считал, что играет в голозадых бойскаутов. Оказалось, он — двоюродный брат моего шурина. Сестра позвонила узнать, смогу ли я ему помочь, а я велел ей забыть об этом. Помогать нужно было год назад, отодрав за уши, а теперь ему нужен хороший адвокат. Кроме того, я детектив, а не чертов психиатр.

— Мы заметили, — сказал Хеллер.

— Так что скажете, босс? Собрать их для допроса?

— Мне не нравится идея массовых арестов, — ответил Вайс. — Напоминает фрайкор[38] и правое крыло. Но если ты считаешь, что попробовать стоит, давайте сделаем это. Я поговорю с Магнусом Хаймансбергом и посмотрю, когда мы сможем все организовать.

— Чем раньше, тем лучше, — сказал Геннат. — Последнее, что нам нужно, это еще одно письмо, не говоря уже об очередном убийстве.

— Да, действительно, — согласился Вайс. — Неловко, что это письмо ставит Крипо в трудное положение. Нам все сложнее отбиваться от критики как консерваторов, так и коммунистов. Думаю, мне, возможно, придется написать статью в «Тагеблатт». Доктор Гнаденшусс — не единственный, кто может рассчитывать на газетную полосу. Я поговорю с Тео Вольффом.

Геннат выглядел так, словно собирался что-то сказать, но Вайс, подняв указательный палец, остановил его:

— Знаю, ты скажешь, что мне следует выбрать газету, которой руководят не евреи, но у «Берлинер Тагеблатт» тираж — четверть миллиона. И другие газеты обязательно подхватят ее сообщение. Давно пора убедить наших граждан в том, что они должны стать глазами и ушами полиции. Возможно, мы сможем уговорить людей поймать для нас доктора Гнаденшусса.

— Удачи с этим — вот что я хотел сказать.

— Думаешь, подобное невозможно?

На миг вид у Генната сделался раздраженным.

— Газеты создают массовую истерию, — сказал он. — Им плевать, поймаем ли мы этого ублюдка. Все, чего они хотят, это нагнать страха, посеять панику и продать побольше экземпляров. Если вы напишете статью о докторе Гнаденшуссе, то покажете всему миру, что мы серьезно относимся к этому сумасшедшему.

— И что тут плохого? — спросил Вайс.

— Это как сообщить каждому болтуну и психу этого города, что и его воспримут всерьез. Последний раз газеты публиковали письмо убийцы в редакцию в двадцать первом году, еще до вашего прихода, шеф. Дело Аккермана. Тогда тоже была пресс-конференция, после которой к нам в участок заявились двести человек, и каждый утверждал, что он убийца. Всех их, конечно, пришлось проверить. Словно все метрономы в Берлине вдруг начали качаться в такт друг другу. Не говоря уже о трех подражателях, которые появились позднее. На мой взгляд, общественный энтузиазм может и помочь поймать убийцу, и помещать этому.

— Я услышал тебя, Эрнст. Но у нас не может быть и то и другое сразу. Или апатия, или истерия — нужно выбрать меньшее из двух зол. Да, я чувствую, что мы должны что-то сделать. По крайней мере честь департамента требует, чтобы я ответил на насмешки этого человека. И, разумеется, нужно предупредить инвалидов войны, чтобы они соблюдали меры предосторожности и держались подальше от улиц, если это возможно. Не говоря о том, что нам следует мобилизовать и их для помощи.

— Они — нищие, — отметил Геннат. — У большинства выбора нет, кроме как побираться на улицах, и говорить не стоит, что на газету им не хватит денег.

— Однако нам понадобится их помощь, — сказал Вайс.

Для остальных, сидевших за столом в кабинете Эрнста Генната, видеть спор этих двоих было как наблюдать за боем Демпси против Фирпо[39], но в целом мне оказалось легче согласиться с Геннатом, чем с Бернхардом Вайсом: Геннат был старым псом, знавшим все тонкости профессии. Вайс привлекал внимание, а Геннат вызывал уважение. Не то чтобы я стал вставлять собственные замечания. Не мне высказываться о доводах начальства. Тем не менее я считал огромной заслугой Вайса то, что он терпел — даже поощрял — инакомыслие заместителя, словно Вильгельм I или Бисмарк, только Геннат не грозил уйти в отставку, если не добьется своего.

Но, по правде говоря, большая часть моих мыслей по-прежнему пребывала в «Оскар-Хелен» в Целендорфе. Кое-что из увиденного в том кремово-белом здании на окраине зеленого Далема заставило меня ощутить глубокую депрессию и гадать: отчего мне повезло пройти через всю войну, сохранив лицо, оба глаза и все конечности? С перемирия в восемнадцатом году прошло почти десять лет, но произошедшее в окопах прочно засело в моей голове. Словно все случилось вчера. Откуда они взялись — этот внезапно вспыхнувший ужас, эти всколыхнувшиеся душевные муки и боль, которые казались давно забытыми? Я не мог объяснить хоть убей. Но вид тех искалеченных людей обрушился на меня с такой силой, что я почти перестал спать. Ложась в постель, сталкивался с прологом к кошмарам, который намертво отпечатался на внутренней стороне моих век, — гротескно яркие образы меня самого в окопах и полнейшая катастрофа, покрытая слоем грязи. Три немых фильма постоянно преследовали меня: шальная пуля разносит череп моего лучшего друга, и его мозги застревают в моих волосах; мне в лицо летит последний предсмертный вопль какого-то парня, а следом — большая часть его крови и внутренностей; полевой хирург ампутирует конечности гильотиной, а не хирургической пилой, поскольку хочет сэкономить время.

После нашего визита в приют я, будто жалкий невротик, который пытается спастись от безумия, начал пить больше, чем обычно. Или чем следовало бы. С Рэнкином, с Геннатом, с Треттином, но, в основном, в одиночку. Виски, шнапс и ром — все равно. Я пил так, что постоянно был на грани; сосал мятные леденцы, чтобы скрыть запах изо рта, и говорил очень мало, стараясь себя не выдать. Но от такого человека, как Эрнст Геннат, который и сам знал толк в алкоголе, скрыть подобные вещи было невозможно. После совещания он отвел меня в сторону:

— Скажи мне, Гюнтер, ты всегда много пил?

— Я пью не много. Просто часто. А в последнее время, пожалуй, чаще, чем следует.

— Как думаешь, почему? Работа допекла? Наша работа — самая интересная в мире, но ее давление может сломить человека.

— Дело не в работе. По крайней мере не напрямую. Дело в том, что я стал пить гораздо больше с тех пор, как побывал в том проклятом доме в Целендорфе. Это пробудило всевозможные дурные мысли — мысли с войны, которые, как я считал, ушли навсегда. Визит в приют напомнил о том, скольких уже нет в живых. Товарищей. Друзей. Людей, которые были мне не безразличны. Я до сих пор вижу их лица. Сотни лиц. Вчера вечером услышал, как выстрелила выхлопная труба автомобиля и, черт возьми, чуть не обделался. Будете смеяться, но сегодня в Тиргартене я увидел канаву, и мне захотелось залезть в нее и спрятать голову. Канава показалась мне хорошим и безопасным местом. Утонуть в стакане со шнапсом немного опрятнее, вот и все.

Геннат кивнул и по-отечески положил руку мне на плечо. Она была тяжелой, как вещмешок:

— Не доверяю тем, кто не пьет. Они не доверяют себе, а мне нет смысла доверять тем, кто не доверяет себе. На таких людей нельзя положиться. Только не в нашем деле. Но есть выпивка и выпивка. Одна — лучший друг коппера, другая — его злейший враг. Ты это, конечно, знаешь, иначе не пытался бы спрятаться за мятными конфетами, которые постоянно сосешь. Не говоря уже о твоем ужасном одеколоне. А значит, ты знаешь и то, что лучше попытаться заткнуть бутылку, парень. Смирись. Лучше раньше, чем позже. Тебе придется попробовать ужиться со своими окопными демонами без помощи святого духа. Потому что ни мне, ни шефу не нужен человек, от которого в одиннадцать утра несет, как от полотенца из бара.

Но, как оказалось, на этот счет он ошибался.

— Знаешь, Вайс совершенно прав, — сказал Треттин, когда ближе к концу дня мы с ним расположились в «Зум». — Если мы и поймаем доктора Гнаденшусса, то с помощью городских бродяг и нищих. Логично предположить, что кто-то из них должен был что-то увидеть. Но боюсь, Геннат тоже прав. Эти люди не покупают газеты. Многие и не говорят по-немецки, где уж там читать. Как я понимаю, опрашивать их по одному не имеет смысла. Слишком много времени займет. Поэтому нам нужно пойти к бочке и поговорить с ними по очереди.

— К бочке?

— Именно.

— Что ты имеешь в виду?

— Увидишь. — Он посмотрел на часы: — Думаю, успеем как раз вовремя.

Мы допили наши напитки, затем Треттин отвез нас на северо-запад в Вайсензее и припарковался на Фрёбельштрассе, рядом с газовым заводом. Длинная вереница городской бедноты — некоторые были босыми — ждала возможности попасть внутрь здания напротив, пока несколько человек из СА всеми силами старались завербовать новых членов в нацистскую партию.

— «Пальмовая ветвь», — сказал я. — Ну конечно же.

«Пальмовая ветвь», располагавшая пятью тысячами коек, была старейшим и самым крупным в Берлине приютом для бездомных. Помощь ограничивалась лишь самым необходимым: проживание в одном из общежитий не более пяти ночей подряд, дезинфекция одежды, средства личной гигиены, тарелка супа и кусок хлеба утром и вечером. Берлинцы иногда называли это место «Адлоном» для нищих. Приют был почти таким же труднодоступным: находился более чем в двух километрах к северо-востоку от «Алекс» и достаточно далеко от респектабельных людей, чтобы никто не мог пожаловаться.

— Куда ни пойдешь, — сказал я, — везде перед тобой нацист.

— Коричневая рубашка — это, по крайней мере, чистая рубашка. Но если ублюдки когда-нибудь придут к власти, всех тут арестуют. Попомни мои слова. Сегодня они вербуют бездомных, а завтра начнут их сажать. За нарушение общественного порядка или что-нибудь в таком роде.

— Всех не арестуют, — сказал я. — Кроме того, их же придется где-то размещать.

— Думаешь, нацистов это остановит? Вряд ли.

— Бедолаги.

— Почему? Потому что бездомные? Слушай, многие из них сами выбрали такую жизнь. А остальные просто сумасшедшие.

— Я в это не верю.

— Но это правда.

— Отто, ты до того твердолобый, что хоть на коньках по твоему лбу катайся.

Почему место назвали «Пальмовой ветвью», Треттин точно не знал.

— Возможно, из-за пальмы, которая стояла в вестибюле, — предположил он. — По крайней мере так было в восемьсот восемьдесят шестом, когда ночлежка начала работать.

— Пальма? В Берлине? Это, наверное, чья-то шутка.

Треттин скривился:

— Согласен, звучит неправдоподобно. — Он достал из кармана жилета флакон и протянул мне.

— Что это?

— Мятная камфора. Держу в кармане на случай, если придется присутствовать при вскрытии. Намажь слегка ноздри. Поможет справиться с запахом, пока будем там.

Мы вышли из машины и, протиснувшись сквозь ряды немытых тел, вошли внутрь. Треттин был прав насчет мятной камфоры. Здесь пахло, как в окопе жарким днем. Нас окружали беззубые, оскаленные серые лица — мы словно попали в заплесневелую гравюру про мрачную жизнь метрополиса.

Треттин направился к приемной стойке, показал надзирателю жетон и попросил о встрече с директором.

Через пять минут мы оказались в большом кабинете с видом на внутренний двор главного здания. На одной из стен висел портрет городского советника по планированию, который помог основать «Пальмовую ветвь», на другой — святого Бенедикта Иосифа Лабра[40]. Директор, доктор Манфред Оствальд, был плотным мужчиной с седыми волосами и очень темными глазами; в своем жестком воротничке и сюртуке он напоминал мне барсука из детской сказки. На столе доктора лежало несколько экземпляров журнала «Бродяга». По словам хозяина кабинета, журнал издавало Международное братство бродяг, что звучало как шутка, но таковой не было. Доктор Оствальд выслушал нашу просьбу и предложил воспользоваться недавно установленной системой оповещения, которая, как он объяснил, подключена к громкоговорителю в каждом из сорока общежитий «Ветви».

— Если позволите, дам вам совет, господа, — сказал он. — Сначала запишите то, что хотите сказать. Так вы не будете повторяться и избежите запинок, обдумывая слова.

— Хорошая идея. — Треттин передал мне свой текст.

— Хочешь, чтобы я прочел?

— Ты выпил больше моего.

— А это тут при чем?

— Ты расслаблен. А я нервничаю, даже когда читаю жене статью в газете.

— Да, но я видел твою жену, и меня это не удивляет. Она напугала бы и гиену с дипломом юриста.

Треттин усмехнулся:

— Это она может.

Несколько раз прочитав про себя наше обращение, я повторил его вслух в микрофон, и пока мы ждали, не объявится ли кто-нибудь, доктор Оствальд налил нам по стакану шнапса, что было бесчеловечно с его стороны, но мы не собирались жаловаться. Нет ничего лучше стакана в руке, чтобы расследование двигалось как по маслу. Прошло пятнадцать минут, в дверь постучала секретарша Оствальда и сообщила, что один человек хочет поделиться информацией. Имя, которое она назвала, заставило директора засомневаться.

— Ну же, проводите его, — велел Треттин. — Разве не за этим мы здесь?

Теперь нерешительность доктора Оствальда сопровождала гримаса.

— Подождите, я давно знаю этого парня, — произнес он. — Штефан Рюле — один из наших постоянных клиентов и немного смутьян. Помимо того, что он потребует денег, у него есть несколько эксцентричных, если не сказать безумных, идей. И кстати, не платите ему. По крайней мере сразу. Иначе в этом кабинете появится еще десяток таких же. Поговорите с ним минут шесть и, если останетесь в здравом уме, скажете, что я был неправ. В противном случае услышите от меня: «Я же говорил».

— Мы способны уделить ему шесть минут, — сказал я. — Даже те нацисты снаружи дали бы ему, наверное, больше.

— Хорошо. Только помните, не стоит заглатывать все, что он говорит. Если не хотите, чтобы вам пришлось промывать желудок. — Доктор Оствальд махнул рукой секретарше: — Проводите его, Ханна, дорогая.

Та вышла, затем вернулась, стараясь не вдыхать запах человека, шедшего следом. Это был хитроглазый мужчина в кепке, которая напоминала мох, проросший у него на голове, и в пиджаке, сделанном скорее из жирных пятен, чем из шерсти. Увидев нас, он ухмыльнулся и возбужденно замахал руками:

— Вы из полиции?

— Верно.

— Если вы из полиции, где ваши жетоны? Мне нужно увидеть какое-нибудь удостоверение, прежде чем что-то говорить. Я не дурак, знаете ли.

Я показал ему жетон.

— Итак. У вас есть для нас информация, герр Рюле?

— Штефан. Никто не называет меня герр Рюле. Не в наши дни. Только если у меня неприятности. У меня нет неприятностей?

— Никаких, — ответил я. — Ну что ж. Как насчет информации? У вас есть какие-нибудь сведения о человеке, который убивает инвалидов войны?

— Если я скажу, откуда мне знать, что вы меня не убьете?

— Зачем нам вас убивать? — спросил Треттин.

— Поймете, когда я передам то, что вам нужно. К тому же вы из полиции. А значит, имеете право вредить людям вроде меня.

Треттин терпеливо улыбнулся:

— Мы обещаем не убивать вас, Штефан. Правда, Берни?

— Клянусь сердцем, чтоб мне сдохнуть.

— Звучит как обещание коппера. То есть совсем не обещание. Может, если я выпью, это поможет вам поверить.

Я посмотрел на Оствальда, тот покачал головой.

— Если расскажете нам что-нибудь интересное, пригласим вас выпить пива, — сказал Треттин. — Сколько угодно пива, если мы узнаем имя.

— Пиво не по мне. Шнапс. Я люблю шнапс. Как и вы, ребята. Я чувствую, как от вас пахнет.

— Хорошо. Мы угостим вас шнапсом. А пока, почему бы не покурить? — Треттин открыл свой портсигар и протянул Рюле.

Тот взял несколько сигарет и спрятал их в карман.

— Спасибо. Ну, тогда к делу, как вы говорите. Человек, который убивает ветеранов войны, — такой же коппер, как и вы. Я знаю, потому что видел, как он застрелил человека.

Настала моя очередь терпеливо улыбаться:

— Почему вы так говорите?

— Потому что это правда. Я его узнал. Тех людей убил полицейский. Я все видел. И как по мне, это было милосердие.

— На нем была форма?

— Нет.

— Тогда откуда вам знать, что это полицейский?

— Откуда? То есть? Я знал. Понятно? Видел его раньше. Где-то. Не помню, где. Но я уверен, что тогда он представился полицейским. Тот самый человек и пристрелил одного из шнореров[41].

Рюле говорил быстро, отрывисто, почти не глядя в глаза, что сразу заставило меня подумать, что этот человек немного не в себе. Большую часть времени он смотрел на ковер, будто в узоре было нечто увлекательное.

— Да, но зачем полицейскому творить подобное? — спросил Треттин.

— О, все просто. Потому что он, наверное, верит, что те люди — бродяги. Что они — часть эпидемии, поразившей город. Непотребные и недостойные презрения. Вот почему он это делает, точно. Потому что нищие навязывают людям свою мерзкую бедность в корыстных целях. Люди почувствуют, что в Германии становится лучше, только когда кто-то примет меры против нищих всех мастей. Вот почему он это делает. Это же ясно как белый день. Он делает это из соображений городской гигиены. И, честно говоря, я с ним согласен. Необходимая защитная мера против неэкономического поведения.

— Мой коллега сказал, — произнес я, — что не верит в то, что полицейский способен на хладнокровное убийство.

— Ну, это меня не удивляет. Все считают полицейских необходимым злом. А они и есть зло. Они — вы — выполняете работу дьявола. Когда полицейский стреляет в преступника — это самое хладнокровное из убийств, потому что такая у него работа, понимаете? Ему за это платят. Тут нет никаких эмоций или чувств. Полицейский делает свою работу, потому что нам нужны злые люди, которые делают злую работу, чтобы уберечь нас от других злых людей. Или ему так кажется. Но на самом деле он делает это потому, что так велел ему дьявол. И когда приходит ночью домой, спокойно засыпает, потому что может себе сказать, что просто выполнял приказы дьявола.

— Дьявола. — Треттин вздохнул и покачал головой.

Было ясно, что он уже потерял надежду получить от Штефана Рюле какие-нибудь разумные сведения.

— Как выглядел тот полицейский? — спросил я.

— Он был похож на демона, вот на кого. Не уверен, на какого именно. Но его лицо покрывали волосы. Глаза у него были красные. А одежда — лучшей из доступных человеку. Будто деньги ему неважны. Обувь сверкала, как снег. Скипетр, который он держал, означал его власть на земле, а улыбка была белой, точно у волка. Не сомневаюсь, он зубами вырвал бы мне горло, останься я поговорить с ним. Если у вас есть полицейский художник, я с радостью помогу составить портрет.

— Не думаю, что в этом есть необходимость.

Я посмотрел на часы.

У мужчины было шесть минут. И когда наконец нам удалось от него избавиться, доктор Оствальд посмотрел на меня с блеском в глазах:

— Я же говорил.

Облавы и временные задержания буйной молодежи Берлина шли по плану, но Комиссии по расследованию убийств дали очень мало. Мелкие преступления и обычные правонарушения. Эрнст Геннат пожимал плечами от разочарования. То, что зачистка ничего не выявила, не значит, что она была ошибкой — так он на это смотрел. Тем временем в газете «Берлинер Тагеблатт» вышла статья Бернхарда Вайса. Как и предсказывалось, департамент атаковали мужчины — и одна лесбиянка-трансвестит, — которые утверждали, что они и есть доктор Гнаденшусс. Возможно, нам повезло, что почти сразу после этого нашли тело четвертого ветерана, и мы смогли выставить всех за дверь с предупреждением по поводу напрасной траты времени полиции.

Тридцатисемилетний Вальтер Фрёлих родился в Дрездене и служил в Девятой дивизии ландвера Третьей армии в звании капрала, получив Железный крест второго класса. Был ранен в позвоночник в Вердене в октябре восемнадцатого года, после чего оказался парализован ниже пояса. Его труп нашли под мостом Обербаум, недалеко от Шлезишес Тор, в двух шагах от завода «Вольфмиум», почерневшие руины которого до сих пор возвышались над Шпрее, как современные врата ада. Фрёлиха убили одним выстрелом в голову.

Если Бернхард Вайс все еще не понимал, что его статья в газете была ошибкой, то очень скоро ему пришлось это осознать.

В «Цирке дядюшки Пелле» в Веддинге показывали знаменитое шоу уродов. Некоторые из участников были ветеранами войны, в том числе человек без рук и ног, которого на афишах называли «человеческой многоножкой». Через несколько дней после появления в «Берлинер Тагеблатт» статьи Вайса ему позвонил этот циркач и сообщил, что Верный Хэнк, знаменитый цирковой стрелок, признался в том, что он — доктор Гнаденшусс, и угрожал прикончить Вайса. Поскольку Верный Хэнк был известным нацистом, часто дававшим уроки стрельбы членам СА и связанным с антисемитской организацией крайне правого толка, причастной к нескольким политическим убийствам, это показалось достаточно убедительным описанием. Как именно «человеческая многоножка» сумел позвонить по телефону, оставалось только догадываться, но Вайс почувствовал себя обязанным проверить все лично, когда информатор начал настаивать на встрече. Поскольку «человеческая многоножка» вряд ли мог приехать в полицию, Вайс попросил меня отвезти его в цирк.

Для безопасности предпочтение отдали личному автомобилю шефа: синей «Ауди» класса «К», которую было легко отличить от большинства других берлинских машин, поскольку у нее левый руль. Мне нравилось водить ее, хотя к переключению передач правой рукой пришлось привыкать. Однако обзор встречного потока в ней был лучше, и она казалась намного безопаснее большинства праворульных автомобилей. Это впечатление усиливал карман в дверце рядом с водительским сиденьем, где лежал легкий карабин марки «Маузер». Хорошее оружие, но, будь у меня столько же врагов, сколько у Бернхарда Вайса, думаю, я держал бы в машине обрез.

Выехав со двора «Алекс», я направил «Ауди» на северо-запад, в сторону Веддинга и вскоре понял, что шеф следит за каждым моим движением. Его взгляд был устремлен на коробку скоростей.

— У «человеческой многоножки» есть имя? — спросил я, пропустив переключение передачи.

— Курзидим, Альберт Курзидим. Он говорит, что подозревал Тогоцеса с самого начала, но моя статья убедила его позвонить. Это настоящее имя Хэнка. Ганс Тогоцес.

— С детства не был в цирке, — сказал я, пропуская очередную передачу.

— Ты на это годишься? — спросил он, пока мы ехали по Ораниенбургерштрассе, а затем по Чауссештрассе.

— На что, сэр?

— На это. То, что сейчас делаешь. Годишься вести машину.

— К чему вы клоните, сэр?

— Можешь ли ты находиться за рулем этой машины?

— Что-то не так с моим вождением, сэр?

— Что ж, позволь спросить иначе. Ты сегодня пил?

— Нет. Со вчерашнего вечера ни капли, — соврал я.

— Я тебе верю. — Судя по тону, Вайс мне не поверил. — Геннат сказал, что, по его мнению, ты начал слишком много пить после нашего визита в тот проклятый дом инвалидов. Я просто хотел сказать, что понимаю тебя, Берни. Возможно, так, как не понимает Эрнст. Я даже уверен. Эрнст не служил во время войны. Не то что мы. Прежде чем стать капитаном в кавалерийском подразделении, я был командиром медицинской роты и видел такое, чего больше никогда не хотел бы увидеть. Как, я уверен, и ты. И могу тебе признаться, что сам немного выпивал после похода в «Оскар-Хелен». Возможно, несколько лет назад у меня самого начались бы с этим проблемы. Тут нет ничего постыдного, Берни. В наши дни этому даже название есть — военный невроз. Знаешь ли ты, что в госпиталях от этого недуга до сих пор лечатся около восьмидесяти тысяч немецких ветеранов? Мужчин, которые пострадали так же серьезно, как и те, с кем мы столкнулись на днях. Только пострадали психически.

Увидев указатель к дядюшке Пелле, я свернул с главного шоссе и направился по узкой гравийной дороге между двумя небольшими кладбищами. Вдоль дороги росли тополя, за которыми виднелись приметные леденцовые полосы цирковой крыши.

— Так что возьми отпуск, если нужно. На столько, на сколько понадобится. Я бы предпочел, чтобы ты вернулся в Крипо выздоравливающим пьяницей, чем вообще не вернулся. Пьяный или трезвый, ты — один из лучших людей, какие у меня есть.

— Спасибо, сэр. Но я буду в порядке.

Разумеется, все было подстроено. Может, я и пил свой завтрак из бутылки, но на зрение не жаловался. Даже с тридцати метров смог определить, что шагнувший с обочины человек с поднятой рукой в другой сжимал MP-18. Тридцатидвухзарядный барабанный магазин с левой стороны напоминал боковое зеркало автомобиля и был слишком характерным, не говоря о том, что смертельно опасным. И когда мужчина вскинул пистолет-пулемет, я вывернул руль вправо, резко затормозил, повалил Вайса на пол «Ауди», затем потянулся за маузером.

— Оставайтесь тут, — крикнул я и, распахнув водительскую дверь, выкатился из машины.

В этот миг несколько пуль ударили по кузову, распугав ворон, но еще больше напугав меня. Стреляли вслепую, поскольку тридцать метров — за пределами радиуса действия «Бергмана»: это оружие больше подходит для зачистки окопов с близкого расстояния.

Я обежал «Ауди» сзади, перепрыгнул через кладбищенскую стену и, пользуясь ею как прикрытием, помчался в сторону стрелка`. На бегу снял маузер с предохранителя и взвел курок большим пальцем, чтобы быть наготове. Раздался новый выстрел. Стрелок, наверное, подумал, что я сбежал, и у него теперь море времени, чтобы покончить с заместителем президента полиции. Я почуял запах сигареты нападавшего, услышал шорох его шагов по гравию, а потом раздался узнаваемый звук смены магазина в автомате. Я уже находился позади стрелка, поэтому снова перелез через стену — в том-то и преимущество рома на завтрак, именно поэтому его выдавали в окопах, прежде чем бросить нас в атаку.

Убийца стоял метрах в десяти, спиной ко мне и передергивал затвор, собираясь вновь начать стрельбу. Он был высокого роста, в рабочей кепке, вязаной безрукавке и шнурованных ботинках до колен. Через плечо у него висела небольшая сумка, в которой лежал использованный магазин и, возможно, еще какое-то оружие. Времени на предупредительный окрик совсем не было, к тому же у меня имелось подозрение, что в зарослях соседнего кладбища мог притаиться еще один человек, но все же я попытался:

— Полиция! Опустить оружие!

Стрелок выбросил сигарету и развернулся. Ему оказалось не больше двадцати. Ярко-голубые глаза на жестком, пустом лице наполняло желание убивать. Он собирался выстрелить, если представится возможность, — это было совершенно ясно. Думаю, он улыбался, поскольку у него оружия гораздо больше, чем у меня. Жаркое летнее солнце временами пробивалось сквозь листву над нашими головами. По земле скользили пятна света. Казалось, мы стоим на озерной глади, что лишь добавляло эфемерности той реальности, с которой мы оба столкнулись. В прекрасный летний день, среди почти сверхъестественной тишины, один из нас должен был умереть. Он начал стрелять еще до того, как направил ствол в мою сторону. Словно надеялся, что это помешает мне нажать на курок. Но ничего подобного, разумеется, не произошло.

Я выстрелил ему в грудь, и он полетел назад, еще секунду продолжая стрелять, а затем морской звездой шлепнулся на землю. Я осторожно подошел ближе, готовый выстрелить снова, увидел, что парень еще жив, выбил из его руки MP-18, затем отколол от жилета значок нацистской партии. Подкованные каблуки высоких ботинок дернулись, будто парень пытался встать, но дело было безнадежным. Он захлебывался собственной кровью, вот и все. Минут десять — пятнадцать — и умер бы. Ни я, ни кто-то другой не мог это предотвратить.

Но куда важнее было то, что опасность еще не миновала. Я озирался по сторонам, выискивая взглядом второго или даже третьего убийцу. Ведь именно так работает засада. Ни времени, ни желания проявить излишнее сострадание — кроме того, что практиковал доктор Гнаденшусс, — у меня не было, поэтому я приставил дуло маузера к голове умиравшего, нажал на спусковой крючок и побежал обратно к машине.

Бернхард Вайс все еще лежал на полу «Ауди». В руке у него был вальтер, и Вайс едва не пристрелил меня, когда я запрыгнул на водительское сиденье. Двигатель по-прежнему работал, и я без долгих объяснений врубил заднюю передачу и помчал обратно к шоссе, пока в машину не бросили гранату или кто-нибудь еще не начал стрелять.

Придерживая шляпу, Вайс уставился на тело человека, который только что пытался его убить.

— Мне нравится ваш автомобиль, — произнес я, пытаясь поднять ему настроение.

— Бога ради, Берни, забудь о машине. Он собирался убить меня.

— Он убил бы нас обоих. Пришлось бы. Чтобы не оставлять свидетелей. Нам повезло.

— Полагаю, это никак не связано с Верным Хэнком или «человеческой многоножкой». И никогда не было связано. Просто обман, чтобы заманить меня в ловушку.

— Должен сказать, что у меня были сомнения. Уж слишком хорошо звучало, чтобы оказаться правдой.

— Черт возьми, почему я этого не заметил? Что я за детектив, если не смог заметить?

— Я думаю, так и происходит, когда публикуешь статью в газете. Один из читателей решил вас покритиковать.

— Это лишь одна из возможных точек зрения.

— Но с письмом в редакцию не сравнить.

В конце гравийной дороги я развернул «Ауди» и направил машину на юго-восток, как можно быстрее удаляясь от места происшествия. Вайс развернулся на пассажирском сиденье и ткнул пальцем в заднее стекло.

— А с ним что?

— С кем?

— Со стрелком, разумеется. Он, возможно, еще жив.

Я не ответил.

— Он еще жив?

— От всей души надеюсь, что нет.

— То есть?

— Он мертв, шеф. Я позаботился. Но сейчас это вряд ли нас касается. У него могут быть напарники. Эти трусы обычно так и действуют. Именно так они убили Ратенау. И Эрцбергера. Вооруженными группами по двое. Не думаю, что вы будете в безопасности, пока мы не вернемся на «Алекс».

Я нажал на педаль газа, надеясь, что скорость заставит Вайса замолчать. Но этого не произошло.

— Мы не можем просто оставить его там.

— Разве? Он бы нас оставил.

— Но мы не такие.

— Нет?

— Мы из полиции, а значит, должны остановиться и сообщить обо всем по телефону.

— Послушайте мой совет, не рассказывайте об этом никому, кроме своего автомеханика. Вы выбрали машину с левым рулем ради безопасности, по той же причине прислушайтесь ко мне и сделайте так, как я вам говорю.

— Это невозможно.

— Разве нет?

— Я глава Крипо, Берни. Заместитель президента полиции. И адвокат. Представитель судебной власти. Я не могу покинуть место преступления, даже если сам оказался предполагаемой жертвой. Это было бы неправильно. И уж точно незаконно.

— Об этом знаем только мы с вами, шеф. Почему не оставить все как есть?

— О чем ты говоришь, Берни? Ты прекрасно знаешь, что мы не можем поступить подобным образом.

— Послушайте, шеф, вы хотите попасть в вечерние газеты? Хотите, чтобы ваша жена и дочь узнали, что сегодня кто-то пытался вас убить? Хотите? Потому что именно это произойдет, как только мы обо всем сообщим. Вы больше не выйдете из дома без того, чтобы Лотта не волновалась за вас до самого вечера.

Вайс на миг задумался.

— Во всяком случае, тут ты прав, — сказал он наконец. — После того как на меня напал Отто Дилленбургер, дочка умоляла меня уволиться. Жена ничего не говорила, но я знаю, что она тоже согласна.

— И еще: оставить тело там, чтобы его нашли «друзья», — ясное послание националистическим ублюдкам. В конце концов, они же не знают, что его застрелили не вы, а я. Может, теперь дважды подумают, прежде чем снова попытаются вас убить. Может, решат, что вы суровее и безжалостнее, чем кажетесь. Кроме того, вы не знаете, что нацисты напишут в своих газетах, если вы сообщите о произошедшем. Кто знает? Возможно, выяснится, что у «бедного мальчика» были мать и сестренка, что он пел в церковном хоре и был добр к мелким зверушкам и что у него не было ни единого шанса против нас. Что он хотел лишь попугать. Возможно, кто-то вроде Геббельса назовет его мучеником и напишет поэму о замечательном немце, которого грязный еврей помог пристрелить, точно собаку.

— Ты не знаешь, был ли он нацистом.

— Разве?

Я протянул Вайсу значок, который снял с жилетки мертвеца.

— И вот еще что, шеф. На случай, если вы решили, что я лишь о вас забочусь. Если предадите это дело огласке, не только вас внесут в нацистский список смертников. Меня тоже. Может, вы привыкли, поскольку еврей и все такое. Но мне хватает нервов по поводу выпивки и чертей, которых могу начать видеть. И последнее, чего я хочу, — еще и оглядываться на каждом шагу.

Вайс молчал, пока мы не приехали в безопасный «Алекс». Я припарковался на главном дворе, заглушил двигатель и прикурил каждому из нас по сигарете.

— Если ни один из этих аргументов вас не убедил, подумайте вот о чем, сэр. Вы порядочный человек, я вас уважаю и восхищаюсь вами, но еще вы — еврей, живущий в Германии, а значит, хотите того или нет, ваш народ находится в состоянии войны с Отечеством. Так происходит с восемьсот девяносто третьего, когда антисемиты получили шестнадцать мест в Рейхстаге. Если вы забыли, те выборы сделали ненависть к евреям в нашей стране респектабельной. Вам это может не нравиться, сэр, но вы должны помнить, что на войне главное — победа любой ценой. И любыми способами. Вы не победите, если будете играть по правилам, сэр. Только если будете безжалостнее, чем они, и начнете поступать по-прусски: станете убивать раньше, чем убьют вас.

Вайс затянулся и задумчиво посмотрел на кончик сигареты:

— Не могу сказать, что мне нравятся твои слова, но, возможно, ты прав.

— Я хотел бы ошибаться, но увы. Что ж. Мы никому не скажем. Ни ВиПоПре, ни вашему секретарю, ни даже Эрнсту Геннату. Хотя думаю, он может согласиться со мной.

— Может. Но не во всем. Он хочет вывести тебя из Комиссии. Считает, что я должен отправить тебя обратно в полицию нравов. По крайней мере пока ты не бросишь пить. Геннат думает, что ты вот-вот сломаешься.

— Предположение не лишено смысла.

— Ты собираешься сломаться?

— Это же Берлин. Кто бы заметил? Но нет, я не собираюсь ломаться, шеф. Я довольно крутой, варился минут десять, не меньше. Может, и налил немного алкоголя в кофе этим утром, но вы же не видели, чтобы я развалился на куски. На моем панцире можно железным пером нацарапать все сочинения Гёте, а дыру так и не пробить.

— Ты спас мне жизнь. Я этого не забуду. Если бы не ты, я был бы мертв, а Лотта осталась бы вдовой. Шейнем данк[42], Берни Гюнтер.

Я порылся в кармане пиджака и достал фляжку, наполненную отличным австрийским ромом. Затем отвинтил крышечку и сделал большой глоток — отчасти из-за нервов, отчасти ради бравады. Мне было все равно, что сейчас подумает Вайс. Я только что спас его голову и решил, что могу позволить себе небольшую дерзость.

— Тогда за вашу жену. Вы сможете вернуться домой и увидеть свою семью. Только это имеет значение. Возвращение домой. Лишь это важно для любого полицейского в городе.

Я протянул ему фляжку и наблюдал, как он делает глоток. Его руки дрожали, как и мой неровный пульс. Давненько мне не приходилось никого убивать. Сделал бы я тот, второй выстрел, если бы не выпил? Если подумать, пары глотков иногда достаточно, чтобы убить кого угодно.

К месту гибели Евы Ангерштейн на Вормсерштрассе меня привело не столько чутье детектива, сколько беспокойство из-за безразличия, с которым власти относились к ее смерти и смерти других девушек. А еще упрямое и непокорное желание ослушаться приказа министерства во имя подлинной справедливости. Стоит выпить — и почему-то становится легче понять, что такое справедливость. К тому же в деле доктора Гнаденшусса у нас было не так уж много зацепок. Потому и сложно раскрывать случайные убийства — между убийцей и жертвой нет никакой связи. С тем же успехом можно пытаться повязать немецкого мастифа и таксу.

Как оказалось, не все остались равнодушны к смерти Евы Ангерштейн. По крайней мере к такому выводу я пришел, увидев у подножия лестницы, где нашли тело девушки, большой букет из двадцати семи белых лилий. На цветах лежала влажная карточка с написанным от руки именем. Его оказалось трудно разобрать, зато определить флориста — легко: Гарри Леманн, Фридрихштрассе. Двадцать семь лилий из дорогой цветочной лавки, расположенной в четырех или пяти километрах к востоку от Вормсерштрассе. Выходит, покупателем был кто-то из близких погибшей девушки. Тот, кто специально приехал на место ее убийства. Я гадал над числом цветов в букете, пока не вспомнил, что Еве Ангерштейн было двадцать семь лет. Получается, они с покупателем были очень хорошо знакомы. Мы пытались разыскать родственников Евы, но безуспешно. Не то чтобы меня такой результат сильно удивил: большинство «катавшихся на санях» девушек по понятным причинам теряли связь со своими семьями. Оттого мне и захотелось поговорить с тем, кто купил эти цветы. Я решил заглянуть в магазин Гарри Леманна по пути на «Алекс». Двадцать семь белых лилий — такой заказ легко запомнить.

Я поднялся по лестнице и столкнулся с мужчиной в синем костюме в тонкую полоску, лацканы которого походили на алебарды. Кроме того, при нем имелись котелок, кожаные перчатки и толстая трость. Его светлые волосы были довольно длинными, а морщины на красном лбу — такими глубокими, словно их прорезал ледник. Мужчина явно видел, как я рассматривал цветы.

— Могу чем-то помочь? — спросил он.

— Нет, если только это не ваш букет, — ответил я, повернувшись к нему лицом.

Мужчине было около пятидесяти, и, судя по густому, как штеттинская сажа, акценту, он был берлинцем.

— А кто спрашивает?

Я показал жетон, и глаза мужчины сузились:

— Ты не очень похож на полицейского.

— Мне стоит принять ваши слова за комплимент?

— Я хотел сказать, что мог бы поднести спичку к твоему дыханию и поджечь весь этот чертов квартал. Вот о чем речь. Большинство копперов, которых я встречал в такой ранний час, переваривали первую чашку кофе.

— Кто вы? Местный страховой агент?

Он махнул подбородком в сторону лестницы за моим плечом:

— Расследуешь смерть Евы?

— Верно.

— Из Комиссии по убийствам?

Я кивнул.

— Попробуйте как-нибудь. Мы видим много трупов в самом безобразном виде. И любим выпить, чтобы вычеркнуть из памяти хоть что-то из этого дерьма. Помогает оставаться если не в трезвом, то в здравом уме.

— Могу себе представить.

— Надеюсь, что не можете, ради вашего же блага, герр?..

— Ангерштейн.

— Вы — отец Евы?

Он кивнул.

— Я сержант Гюнтер, Бернхард Гюнтер. Сожалею о вашей утрате.

Он снова кивнул, с трудом сохраняя самообладание:

— Дочь кремировали прежде, чем я узнал о ее смерти.

— Мы изо всех сил старались найти ближайших родственников.

— Вряд ли нашли бы меня. Я был в отъезде. — Он свирепо огляделся, словно пытаясь решить, кого ударить — стену или меня. — По словам местных, полицейских тут не видели с той ночи, когда убили Еву. Так что привело тебя?

Его голос скорее напоминал звериный, чем человеческий. Сплошь оскаленные зубы и прокуренные гланды.

— Я кое-что ищу.

— Можешь сказать мне, что именно?

— Узнаю, когда найду. Возможно, то, чего не заметил раньше. А до тех пор я совсем не против поговорить с вами. Такая работа, герр Ангерштейн. Как игра в мемори, понимаете? Продолжаешь смотреть и, возможно, позже вспоминаешь вещь, которую сначала упустил.

— Ева не была шлюхой, знаешь ли. Постоянной, по крайней мере. У нее имелась хорошая работа. Я просто хочу, чтобы ты это знал. — Он достал бумажник, отыскал банкноту в пятьдесят марок и, словно носовой платок, сунул ее в мой нагрудный карман: — Найди убийцу, сынок, очисти ее имя и получишь еще. Получишь гораздо больше, если позволишь мне самому с ним разобраться.

Я вынул смятую купюру и протянул обратно:

— В моем дыхании вы учуяли ром, герр Ангерштейн, но не жадность. Так что спасибо, но я не могу это принять. Если бы взял, вы подумали бы, будто я вам что-то должен. Вы можете пожалеть о своих деньгах, если я не поймаю убийцу.

— Не поймаешь? Разве такое возможно?

— Такое всегда возможно, если только убийца не оставит имя или адрес.

— Поймай ублюдка, который убил Еву, и я кое-что тебе дам. Возможно, что-то получше.

— Мне от вас ничего не нужно.

— Конечно нужно. Ты же коппер? Поймай убийцу, очисти имя Евы, и я назову человека, который сжег завод «Вольфмиум». Одним махом раскроешь пятьдесят убийств. А может, и больше — окончательное число жертв еще не подсчитали. Я назову тебе имя, дам адрес и даже скажу причину. — Он положил пятьдесят марок обратно в бумажник. — Подумай об этом. Такой арест может сделать твою карьеру, сынок. Всегда полагал, что вы, ребята, интересуетесь подобными вещами. Хотя, судя по тому, как от тебя пахнет, начинаю сомневаться.

— Почему вы думаете, что это было убийство?

— Скажем так, я вращаюсь в кругах, которые иногда пересекаются с вашими. Или, возможно, мне следует сказать не в кругах, а в кольцах.

«Кольцами» называли профессиональные преступные группировки, в основном с севера Берлина. Их существовало великое множество — со своими прозвищами, строгими кодексами, а иногда с характерными татуировками. Организованная преступность в немецком стиле. В Берлине не происходило ни одного серьезного преступления, к которому не приложили бы руку «кольца». Они были всесильны, их влияние простиралось вплоть до Рейхстага. Однажды я видел похороны одного из главарей, типа по кличке Длинный Людвиг, глядя на которые можно было поверить, что умер сам кайзер.

— В каком из «колец»?

— Это уже лишнее — я довольно сказал. Но скажу гораздо больше, если ты добьешься результата, Гюнтер. Если найдешь этого ублюдка.

— Справедливо.

— При чем тут справедливость? Существуй в этом мире справедливость, моя девочка была бы жива. — Он прикурил сигарету, и на его лице появилась крокодилья улыбка. — Он говорит: справедливо. Послушай, сынок, вся эта страна — особенно этот город — полна дерьма. А наши уши продолжают забивать дерьмом. Коммунисты, нацисты, юнкера, пруссаки, военные, сутенеры, наркоманы, извращенцы. Попомни мои слова, Гюнтер: в один прекрасный день не останется ни единого чистого места, где можно было бы стоять, и мы все утонем в дерьме.

С этим он ушел.

Когда я уже исходил весь двор вдоль и поперек, появился шарманщик и принялся играть «Счастливого странника», только звучал тот так же счастливо, как блуждание по полям Фландрии. Но тут из двери дома вышли женщины и начали, словно на балу, танцевать. Бальный зал Берлина — вот что это было. Мужчин не хватало, и пожилым женщинам, которые хотели потанцевать, приходилось довольствоваться обществом друг друга.

Я еще раз заглянул в угольный ящик и дупло в дереве, где ранее нашел сумочку Евы, но там ничего не было.

Какие-то дети играли с тележкой калеки, что напомнило мне о той ночи, когда была убита Ева Ангерштейн. Вероятно, эту самую тележку я заметил брошенной на Вормсерштрассе. Тогда она не имела значения, а теперь, после появления доктора Гнаденшусса, возможно, обретала некий смысл. Почему ее вообще бросили? Как владелец-инвалид передвигался без нее по Берлину? Она ведь — не только средство передвижения, но и способ заработать на жизнь. Сейчас один ее вид вызывал уйму вопросов.

Я подошел к детям, показал им жетон и конфисковал тележку, затем прогнал их прочь. Можно было бы проявить великодушие и выкупить ее — обошлось бы, думаю, в цену двух мороженых, — однако мне было слегка не до того. Отказаться от пятидесяти марок Ангерштейна — нелегкое дело для человека вроде меня.

Я поднял тележку и принялся осматривать. На первый взгляд, в ней не было ничего особенного: деревянная, с потертым кожаным сиденьем и четырьмя колесами от старой коляски. Но постепенно я начал видеть все в несколько ином свете. Основание, предназначенное для безногого человека, представляло собой искусно спроектированный ящик глубиной около сорока сантиметров. Владелец мог сесть, спрятав голени и выставив на обозрение колени, словно это обрубки ног. Чем дольше я изучал тележку, тем сильнее убеждался, что ею пользовался не калека, а мошенник, ловец простаков, жулик, выдававший себя за ветерана ради наживы. На внутренней стороне было написано имя «Пруссак Эмиль», походившее на кличку преступника, какой мог пользоваться и сам Ангерштейн. Я решил поговорить с ветеранами, которых видел на станции «Виттенбергплац».

Для шлюх было еще слишком рано, но у входа на станцию стоял продавец сосисок. Он помахал мне:

— Эй, коппер, я надеялся увидеть тебя снова. Кое-что вспомнил, может, тебе пригодится. Та девушка, с которой сняли скальп. Та, что покупала у меня «снежок». Ева какая-то-там. Пару раз с ней был парень. Но не клиент.

— Откуда знаешь, что не клиент?

— Он «голубой», вот откуда. Ева говорила, что его зовут Руди. Гейзе, кажется. Точно, Руди Гейзе. Он пару раз приходил с мальчиком, похожим на девку с членом, и покупал немного дури. Говорил, что работает в УФА Бабелсберг и что некоторым кинозвездам нравится слегка взбодриться на съемках. Поэтому он обычно много у меня покупал. И денег с собой носил прилично. Я как-то спросил, не опасно ли таскать с собой столько «уголька», а он показал мне нож, который прятал под пальто. И не просто нож — здоровый клинок, сантиметров двадцати длиной, с гардой. Будто он шкуру с медведя собирался снять или что-то в этом роде.

Сказал, что это для вида. Но не думаю, что такие виды кому-то нужны в Винтергартен. Понимаешь, о чем я?

— Да, действительно. Спасибо за наводку.

— А это чего за каталка?

— Я искал двух безногих чудаков, которых видел здесь в прошлый раз.

— Полицейские увезли их подальше. Для их же безопасности. Из-за того убийцы, что устроил охоту.

— Есть идеи, где они теперь?

— Попытай удачи возле аквариума. Популярное местечко. И безопасное. По крайней мере так сказали парни из Шупо.

— Как они это выяснили?

— А там нет поездов. Не так шумно, чтобы заглушить выстрел. Только иногда морской лев тявкнет.

С тележкой в руках я отправился на север по Ансбахерштрассе и вышел на Курфюрстенштрассе, на западном конце которой находились недавно построенные зоопарк и аквариум. Ветераны, которых я разыскивал, расположились по обе стороны от главного входа, каждый под украшавшим фасад барельефом древних существ. Дальше по улице стоял игуанодон в натуральную величину. Он чем-то напоминал мне Рейхсадлера — красноногого орла с герба Германской империи. Возможно, дело было в похожей на клюв морде динозавра, а возможно, в том, что и игуанодон, и Германская империя вымерли.

Когда я заговорил с первым ветераном, оказалось, что он лишился не только обеих ног, но и зрения, а отчасти и слуха, отчего задавать ему вопросы было занятием бессмысленным. Едва ли он мог увидеть или услышать что-то интересное для меня. Но второй ветеран — одноногий фельдфебель с парой отполированных деревянных костылей, который сидел под барельефом стегозавра, — выглядел партией получше. Он был в полевой бескозырке с серым околышем — более безопасным, чем предшествовавший ему красный, — и в сером мундире, стандартном для первых лет войны. На уцелевшей ноге ветеран носил ботинок с обмоткой, который гораздо удобнее сапога с высоким голенищем. Лента Железного креста второго класса была, как и положено, продета во вторую петлицу мундира, что обычно являлось самым простым способом определить настоящего ветерана. Густые седые усы бывшего фельдфебеля напоминали парочку уснувших белых медведей, ярко-голубым глазам было самое место в витрине ювелирного магазина, а дочерна загоревшие уши выглядели почти такими же большими, как жестянка из-под печенья «Метзгер», куда он собирал милостыню. Я опустил в нее несколько монет и присел рядом. Прикурил две сигареты, протянул одну ему.

— Надеюсь, вы здесь не для того, чтобы пожалеть меня, — произнес он.

— Даже пытаться не стану.

— Или для того, чтобы сказать, что я позорю форму.

— Не позорите. Это любому дураку понятно. Вы часто кружите по городу?

— Как канадский гусь. Сомневаетесь?

— Нет, я могу в это поверить.

— Вы в это поверите. Вы поверите во все что угодно. Необычно для коппера. Слушайте, нас с моим другом, Иоахимом, сегодня уже перевозили. И снова переезжать мы не собираемся.

— Я коппер. Но не собираюсь пытаться убрать вас отсюда. К тому же, думаю, вас не так-то легко сдвинуть с места, если вы сами не хотите.

— Что же, тогда, подозреваю, вы хотите поговорить о докторе Гнаденшуссе.

Я указал на его спутника:

— А что насчет него?

— Он не особо разговорчив. С тех пор как получил пулю в горло. А я не против поговорить. Совсем не против.

— Не боитесь Гнаденшусса?

— Вы сами были в окопах, молодой человек?

— Да.

— Тогда уже знаете ответ на свой вопрос. Кроме того, я не собираюсь сегодня умирать. Только не сегодня — Вы, кажется, совершенно уверены в этом.

— Говорят, в день смерти видишь свое имя написанным на поверхности Шпрее. И поскольку утром я это проверил, то совсем не беспокоюсь. Я бы сказал, что наверняка переживу это правительство, понимаете?

К одному из его костылей была привязана маленькая жестяная кружка, в которую я плеснул щедрую порцию рома и предложил тост:

— Выпьем за это.

Он опрокинул кружку в рот, а я отхлебнул из фляжки.

— Вам недавно не угрожали револьвером 25-го калибра?

— Нет.

— А кто-нибудь из ваших знакомых говорил о подобном?

— Нет.

— А как насчет издевательств? Возмущения респектабельных горожан. Что-то такое было?

— Такого полно. На днях на меня наорал правый придурок, который посчитал, что я позорю мундир. И раз или два какие-то детишки. Педики с запада. — Он улыбнулся. — В наши времена я готов почти ко всему. — Из обмотки на ноге он достал окопный нож, который заменил солдатам штык. — Раньше я спрашивал себя: «Насколько низко ты можешь пасть?» А потом, в Берлине, я узнал, насколько. Что это у вас? Похоже на каталку клутца[43].

— Так и есть. Я нашел ее брошенной на Вормсерштрассе, неподалеку от Виттенбергплац. Внутри есть имя. Пруссак Эмиль. Хотел спросить, не знаете ли вы, кто он и почему мог бросить тележку?

— Кто он — это просто. Пруссак Эмиль торгует дурью, стоит на стреме для бандитов и очень редко побирается. Только для вида. Носит с собой горн и подает сигнал, если появляются хозяева квартиры или полиция, а ограбление еще не закончилось. Служил в армии, его чуть не расстреляли за дезертирство, но он — не калека. Это одна из причин, почему настоящим нищим вроде меня не удалось его остановить. А другая — в том, что он член «кольца». Только не спрашивайте, какого именно. Обычно он дает настоящим шнорерам вроде меня несколько марок, чтобы задобрить. Но если мы сообщим о нем в местную полицию или возьмем закон в свои руки — при условии, что сможем подобраться ближе, — то скоро выясним, что «кольцу» есть что сказать по этому поводу. А вот, почему он бросил каталку, могу лишь предполагать. Скорее всего, ему пришлось убегать на своих двоих. Если подумать, давненько я его тут не видел.

— Он работает с кем-то конкретным? Или с любым, кто платит?

— С любым, кто платит, я думаю.

— Сможете его описать?

— Одно скажу, выглядит он, по крайней мере, настоящим. Стандартная форма десятого года со шведскими манжетами. Коричневые вельветовые брюки. Если бы вы его спросили, он бы поклялся, что служил в двести сорок восьмом полку из Вюртемберга. Что осмотрительно и умно, поскольку он знает: здесь в прусской форме всегда есть шанс нарваться на неприятности. Еще у него лента Креста Шарлотты и серебряная медаль за военные заслуги. И темные очки, которые делают его похожим на слепого. Конечно, все это когда он работает. А когда не работает, он худой, болезненно худой. Труп напоминает. И совершенно лысый. Еще у него на шее красное пятно, будто неосторожный официант опрокинул ему за воротник портвейн.

— Не знаете, где я могу его найти? Или хотя бы поискать?

— Нет. К тому же, думаю, за глоток рома, сигарету и пару монет вы и так неплохо меня выжали, коппер.

— А если я положу в вашу жестянку купюру, это что-то изменит?

— Наверное, нет. Слушайте, есть один клуб, называется «Синг-Синг», как американская тюрьма. Говорят, у них даже электрический стул имеется, просто для смеха. Можете поискать Эмиля там, если осмелитесь. В таком месте нужна нижняя рубаха из стали. Только не говорите потом, что я не предупреждал.

Я кивнул и собрался уйти.

— Там пароль для входа, — добавил он. — Это стоит пары марок.

Я вложил ему в руку несколько купюр, он отдал мне честь и назвал пароль.

— Было приятно с вами пообщаться, — сказал я. — Если вспомните что-нибудь еще, меня зовут Бернхард Гюнтер, и я нахожусь на «Алекс».

— Фельдфебель Иоганн Тетцель.

Эрнст Энгельбрехт ушел из берлинской полиции, но его часто можно было встретить за постоянным столиком в «Зуме», расположенном в аркаде станции надземки, рядом с «Алекс». Это было атмосферное местечко. Лотар Кукенбург, владелец заведения и бывший полицейский, украсил стены фотографиями людей из Шупо и полицейских спортивных клубов. На почетном месте, рядом с кассой, висел снимок самого Лотара, пожимавшего руку предыдущему начальнику Шупо, Хуго Каупишу.

До увольнения Энгельбрехт был экспертом по местным преступным синдикатам, и, предположив, что таковым он и остался, я решил его разыскать и расспросить об Ангерштейне. Энгельбрехт мог недолюбливать евреев — особенно одного конкретного, — однако мы с ним вполне ладили, и он никогда не возражал против того, чтобы я пользовался его мозгами. На самом деле, казалось, он даже поощрял это.

— Бернхард Гюнтер, — поприветствовал меня Эрнст.

— Купить тебе пива?

— Конечно. От пива не откажусь. И, наверное, от объяснений.

— По какому поводу?

— По поводу Ассоциации Шрадера[44].

— Я сдавал взносы.

— Да. Но есть Ассоциации Шрадера, а есть вечеринка правого крыла Ассоциации Шрадера. Это очень разные вещи. Первое — профсоюз, второе — новый взгляд на вещи.

— Может, мне хотелось послушать Артура Небе, прежде чем составлять собственное мнение.

— И?

— Я могу выпить почти с любым человеком. Выслушать кого угодно и где угодно. Работать с кем угодно, если это поможет делу. Но когда речь заходит о политике, я от природы независим.

— Справедливо. Но очень скоро это станет роскошью, которую ты не сможешь себе позволить.

— Я полицейский. И многой роскоши не могу себе позволить. Но к принципам это не относится.

— Знаешь, в Берлине союз с нацистами приносит полицейскому финансовую выгоду. Например, такому, как ты. Расходы. Издержки.

— Полицейским платят за риск, а не за финансовые выгоды.

— О, конечно, но это же не взятка. Всего лишь прибавка. Я могу поговорить кое с кем и кое-что для тебя придумать. Так сказать, добавить малиновый соус в твое пиво.

— Мне никогда не нравился вкус этого коктейля. Я люблю свое пиво таким, какое оно есть. Кстати, о пиве.

Я сходил к бару и принес несколько бутылок.

— Так что я могу для тебя сделать, Берни?

— Расскажи мне о «кольцах». И о герре Ангерштейне.

— Ты его упоминаешь по какой-то особой причине?

— Безо всяких причин. Разве что потому, что он — гангстер. Я слышал, именно такие люди являются нашими клиентами.

— В Берлине, по меньшей мере, восемьдесят пять преступных сообществ, — сказал Эрнст. — Строго говоря, Ангерштейн — кстати, его зовут Эрих, если тебе интересно, — не входит ни в одно из них по той простой причине, что является частью синдиката, контролирующего значительную долю этих сообществ. «Среднегерманское кольцо». Они устанавливают правила, контролируют сообщества и собирают с них дань, которая идет на юридическую помощь для членов. Сам я с ним не встречался, он очень скрытен. Но, по слухам, его стоит опасаться. Ангерштейн из тех, кому остальные преступники подчиняются беспрекословно. Это делает его крайне опасным. Каждый год он устраивает банкет для сообществ в отеле «Эден», где собирается больше тысячи человек. Приглашают даже некоторых полицейских. «Среднегерманские» поддерживают хорошие отношения со всеми высшими чинами полиции и довольно многими политиками. Что делает Ангерштейна человеком с определенным влиянием. Если планируешь вести с ним какие-то дела, сынок, будь осторожен. У этого человека острые зубы.

— Спасибо. Буду иметь в виду.

— Почти такие же острые, как у Артура Небе.

— А это почему должно меня беспокоить?

— Просто не становись слишком независимым, Берни. Когда коппер становится слишком независимым, он теряет друзей. А когда он теряет друзей, его покидает и удача.

— И где же, черт подери, тебя носило, Гюнтер?

На Эрнсте Геннате был новый костюм, но характер у него остался прежним. Взгляд налитых кровью глаз был встревоженным, лицо потемнело, а на лбу выступили капельки пота. Розовые кулаки, как обычно, нависали над внушительным животом, словно Геннат был готов дать кому-то отпор. Возможно, мне. Скрипучий низкий голос звучал на одной неизменной ноте — кислой, точно он полоскал рот уксусом.

— Я искал тебя, Гюнтер. Согласно ежедневнику, ты должен находиться здесь. Но тебя не было. Ты знаешь, как мы работаем. Если уходишь по делу, должен записать его в ежедневник у меня в кабинете. Чтобы я мог отслеживать вас, ублюдков. По крайней мере в теории.

— Извините, босс. Просто у меня зудело. Я хотел еще раз взглянуть на место, где нашли тело Евы Ангерштейн.

— Скорее, хотел выпить в баре. И разве ты не слышал приказ шефа? Мы должны отложить дело Виннету, пока не поймаем доктора Гнаденшусса. К тому же Виннету давно не убивал.

— Вы тоже заметили? На самом деле он не убивал с тех пор, как начал работать доктор Гнаденшусс. Возможно, это должно нам что-то сказать.

— Это говорит о том, что ты не подчиняешься приказам. Теперь слушай — нет, не перебивай, это важно: я хочу, чтобы ты вооружился набором криминалиста, а затем отправился в здание Моссе во Фридрихштадте. Очевидно, «Тагенблатт» получил еще одно письмо от доктора Гнаденшусса, на этот раз с медалью. На письме есть отпечаток пальца, и я хочу, чтобы ты на него взглянул, пока толпы людей не испортили возможные улики. Спросишь главного редактора, Теодора Вольфа. Он тебя ждет. И, ради всего святого, съешь мятных леденцов, прежде чем заговоришь с ним. У тебя изо рта несет, как из пивной.

— Остальные газеты писем не получали?

— Насколько я знаю, нет.

— Могу я взять машину из гаража?

— Нет. Поезжай на трамвае. В это время дня так быстрее. И, вероятно, безопаснее для такого пропойцы. А когда вернешься, я хочу, чтобы ты допросил брехунов, которые заявились взять на себя убийства Гнаденшусса. Сейчас у нас в камерах по меньшей мере пятеро таких заперты. — Он пожал плечами: — Когда-нибудь кто-нибудь в этом департаменте начнет прислушиваться к моим советам?

На Александерплац я сел в трамвай номер восемь, который шел на запад до станции «Потсдам», там сошел и направился пешком на северо-восток.

Издательская группа Моссе владела целым рядом журналов и газет, среди которых ежедневная «Берлинер Тагенблатт» с тиражом в четверть миллиона экземпляров была, несомненно, самой важной. Даже если вы ее не покупали, почти всем в Берлине, включая меня, удавалось прочесть «Тагенблатт». Это было обязательно для любого человека неопределенно либеральных взглядов, и лишь тот факт, что и владелец газеты Ганс Лахманн-Моссе, и редактор Тео Вольф были евреями, вероятно, не позволял консервативному правому крылу Германии ее читать.

Здание, в котором размещался центральный офис группы Моссе, больше напоминало крепость: рустованные стены, огромные, окованные железом дубовые ворота и каменные балюстрады. Наверное, поэтому его захватили и укрепили правые фрайкоры во время восстания спартакистов девятнадцатого года. Говорили даже, что нескольких «левых» казнили прямо во дворе, где теперь дюжины велосипедов ожидали курьеров, которые должны были доставить газеты во все уголки города. Рядом с велосипедами лежало несколько гигантских рулонов бумаги. Достаточно один раз взглянуть на это место, чтобы сделать вывод: свободная пресса Германии — то, что нужно защищать любой ценой.

Я предъявил жетон дюжим швейцарам у ворот замка, и лифт доставил меня на верхний этаж, где создавалась «Тагеблатт». В огромной приемной посыльный записал мое имя и пошел кого-то искать, а я сел на скамейку у стены и развлекал себя тем, что наблюдал, как из пневматической трубы в сетку рядом с главным входом вылетают латунные капсулы. Быть журналистом намного проще, чем детективом.

Наконец посыльный вернулся и повел меня по длинному залу, в котором толпа троллей, гномов и гоблинов вполне могла бы увиваться вокруг какого-нибудь горного короля метрополиса, которому Тео Вольф почти не уступал бы в могуществе, я полагаю. Кроме основания политической партии — НДП, Вольф в свое время отказался от должности посла Германии в Париже, предпочтя остаться в журналистике. Что многое говорит о его вере в ценность немецкой прессы.

Вольфу было около шестидесяти. Маленький и задиристый, он воспринял мое появление в его кабинете без особого воодушевления, как если бы я принадлежал к антисемитской издательской группе Гугенберга. Пусть я и работал на Бернхарда Вайса, но в целом берлинская полиция не отличалась либеральными взглядами.

Кроме хозяина кабинета, за редакционным столом сидели люди, известные скорее по именам, чем в лицо: Рудольф Ольден, Эрнст Федер, Фред Хильдебрандт, Курт Тухольски и, самый знаменитый из них, Альфред Керр.

Я пожал руку Вольфу и, пока он меня представлял, кивнул остальным; затем указал на письмо, лежавшее на столе рядом с конвертом, медалью и пишущей машинкой, на которой кто-то, вероятно, уже перепечатал текст.

— Это оно?

— Да.

— Сколько человек к нему прикасались?

— Трое, я полагаю. Почтальон. Мой секретарь. И я. Как только я понял, что это такое, сразу позвонил на «Алекс».

Я надел хирургические перчатки, которые принес с собой, и достал из кармана пинцет. После осторожно подтащил письмо, сел и проверил, напечатано ли оно на той самой машинке с дефектом заглавной «G».

Затем прочитал его про себя.

«Уважаемый редактор,

я убил Вальтера Фрёлиха у моста Обербаум. Выстрелил ему в лоб из автоматического браунинга 25-го калибра. В доказательство прикладываю медаль, которую снял с мундира покойника, и прядь окровавленных волос, которую срезал с его затылка. Это даст вам понять, как много времени на убийство у меня было и как мало меня заботила возможность быть арестованным. Пусть полицейские проверят группу крови и Железный крест первого класса и убедятся, что я говорю правду. Я — тот самый человек, который убил трех других паразитов, называвших себя ветеранами. И я получил от этого удовольствие.

Конечно, вы с легкостью можете помочь положить этому конец. Вам достаточно опубликовать статью с призывом к правительству убрать всех этих крыс и вшей с наших улиц. Если к вашим словам прислушаются, могу ли я предложить, чтобы этих паразитов арестовали, вывезли куда-нибудь за город и аккуратно утилизировали? Или, может, поместили в специальные лагеря или больницы? Это сделало бы улицы нашей столицы пригодными для прогулок патриотичных немцев. В настоящее время невозможно гордиться страной, где на каждом углу выпрашивают мелочь живые напоминания о нашем национальном позоре.

Когда-нибудь Германия скажет мне спасибо за то, что я побудил ее навести порядок в наших городах. Покончив с берлинскими калеками, я, возможно, перейду к другим вредным насекомым из моего небольшого списка — да, у меня есть список, — по которым мы не будем скучать. Возможно, к цыганам. К бродягам. Шлюхам. Масонам. Коммунистам. Или педикам — их точно никто не хватится. И я, разумеется, буду наслаждаться их смертями.

Между тем полицейские не сумеют меня поймать, но, пожалуйста, не принимайте мои слова за высокомерие. Дело не в том, что я слишком умен, а в том, что они слишком тупы. У Комиссии по расследованию убийств, которой руководит еврей Бернхард Вайс, много общего с моими жертвами: она искалечена и изжила себя. Судя по тому, как Бернхард Вайс ею руководит, у него дыра в голове. Тщеславная статья, которую он опубликовал в вашей газете, была столь же плохо написана, сколь и необдуманна. Запомните мои слова: единственное, чего удастся добиться его так называемой публицистикой, — это прибавить работы полицейским, когда те попытаются разобраться с заблудшими берлинцами, которые хотят приписать себе мои заслуги. Послушайте моего совета и больше не давайте ему места в вашей газете.

Чтобы доказать вам, насколько бесполезна Крипо, я предоставляю вам очень хороший отпечаток большого пальца — моего! — чтобы дактилоскописты с „Алекс” потратили время, пытаясь сопоставить его с теми, что есть у них в картотеке. Это, конечно, будет напрасная трата по той простой причине, что я не преступник, а патриот. Да здравствует Германия!

Хайль Гитлер!

Ваш доктор Гнаденшусс».

— Где волосы? — спросил я, закончив читать.

— Все еще в конверте, — ответил Вольф. — Никто за столом к нему не прикасался. Письмо было отправлено из Гумбольдтхайна.

— Вы собираетесь это напечатать?

— Мы — газета, а не церковный бюллетень. Это новость для первой полосы.

— Мне принять это за «да», сэр?

— Вижу, вы считаете, что мы не должны это печатать. Но здесь Германия, а не Советская Россия. В отличие от большевиков, мы не практикуем цензуру. Благодаря чему наши читатели знают, что «Тагеблатт» можно доверять. Новости есть новости. В ту же минуту, как мы начнем решать, какие новости печатать, а какие нет, людям будет пора идти и подписываться на «Правду».

— Хорошая речь, сэр. И в целом я с ней согласен. Прошу лишь отложить публикацию, чтобы у нас была возможность прочесть и переварить это письмо. Время проверить отпечаток. Вдруг он или что-то другое даст нам зацепку.

— Сколько времени вы просите?

— Семьдесят два часа.

— Двадцать четыре.

— Сорок восемь.

— Тридцать шесть.

— Согласен.

— Что-нибудь еще?

— Да. Если не возражаете, не могли бы вы опустить марку пистолета и то, что он был автоматическим. Нам важно знать чуть больше, чем вашим читателям. Это же справедливо?

— Согласен, — сказал Вольф. — А что насчет отпечатка? Думаете, он настоящий?

— О, отпечаток настоящий, все верно. Вопрос в том, кому он принадлежит? Эмилю Яннингсу,

Йёсте Экману или Вернеру Краусу? [45] Может, Гинденбургу? Но я готов поставить собственную жизнь на то, что не нашему доброму доктору. У меня такое чувство, что этому парню так же нравится тратить время полиции, как нацистам бить в барабаны и размахивать флагами.

Я взял письмо пинцетом и аккуратно положил в тонкую папку. Повторил процедуру с конвертом и медалью, после чего оглядел наполненный дымом кабинет и задал себе вопрос: что думают о письме собравшиеся здесь люди? Свое мнение я знал, мне было интересно услышать их.

— Нечасто бываю в таком выдающемся обществе, — сказал я. — Мне любопытно, могли бы вы, господа, предположить, зачем кому-то совершать столь отвратительные преступления и убивать инвалидов? Какой у него мотив?

— Серьезно? — отозвался кто-то.

— Конечно.

— Прямо сейчас?

— Да. Если вы сможете сделать это как можно скорее, я буду вам очень признателен. Послушайте, тысячи людей уделяют внимание вашим ежедневным оценкам. Так почему бы вам не рассказать мне о том, что вы думаете. О том, что вы собираетесь написать в газете. Я не только читатель, но и слушатель.

— Похоже, он довольно умен, — сказал кто-то.

— Имелся в виду убийца, — произнес другой голос. — Не вы, сержант.

Я с улыбкой встретил общий смех, который последовал за этим замечанием.

— Я и не особо красив. В следующий раз причешусь, почищу зубы, надену чистую рубашку и возьму с собой наточенный карандаш.

— Вы, скорее всего, полагаете, что доктор Гнаденшусс на самом деле не верит в мотивы, которые приводит в своем письме, — сказал Вольф.

— Я полицейский и многому не доверяю. Думаю, это письмо — просто звон ярмарочных бубенцов. Именно так. То, что, по его мнению, хотят услышать люди вроде вас. А меня этот треп, честно говоря, не убедил.

— Вы так говорите лишь для того, чтобы подорвать нашу решимость опубликовать письмо.

— Нет, даже если бы думал, что смогу. Но я уже слышал политические заявления такого рода. Подобную чушь пишут люди, отбывая срок в тюрьме Ландсберг[46].

— Он написал в конце «Хайль Гитлер». Это все, что нам нужно знать, не так ли? Ведь совершенно очевидно, что убийца — нацист.

— Точно, — поддержал другой мужчина.

— Безусловно, именно в этом он хотел вас убедить, — сказал я. — Но мне интересно, почему он отправил письмо только в еврейскую газету? Насколько нам известно, ни одна другая ничего не получала. И давайте посмотрим правде в глаза, господа, он же здесь не перед хором проповедует. Полагаю, никто из вас не верит в идею избавления города от нищих инвалидов под дулом пистолета.

— Нет. Конечно нет.

— Поэтому я бы сказал, что он прислал это письмо вам, потому что вы напечатали статью Бернхарда Вайса. И потому, что вы поверите, будто новое письмо написано нацистом. А еще потому, что публикация письма нациста-убийцы входит в ваши планы, не так ли? Вы должны вот о чем себя спросить: напечатала бы это письмо «Фёлькишер Беобахтер» или «Дер Ангриф»? Или какая-нибудь газета издательской империи Гугенберга?

— Справедливый вопрос, — сказал Вольф.

— И каков ответ?

— Подозреваю, что там не стали бы это публиковать.

— Вы ведь не нацист, сержант? — спросил Вольф.

— Полагаю, вы не поняли мою шутку о тюрьме Ландсберг.

— Просто вас, кажется, слегка беспокоит, что мы можем поверить в то, что письмо написал нацист.

— Беспокоит? Нет, сэр. Я хочу выяснить правду, вот и все. В первом письме не было никаких упоминаний о еврействе Бернхарда Вайса. Едва ли типичная сдержанность для нацистов.

— Он прав.

— В новом письме его еврейство упоминается только один раз. И не в по-настоящему ядовитых выражениях, что звучало бы привычнее.

— Что вы хотите сказать, сержант? — уточнил Вольф.

— Я не вполне уверен, сэр. Сейчас у меня одни вопросы и недостаток фактов. Такого рода стиль, возможно, хорош для «Дер Ангриф», но не для газет, которые мне самому нравится читать.

— Я лишь театральный критик, — произнес лысый мужчина с лошадиным лицом и усами Чарли Чаплина. Это был Альфред Керр. Наверное, самый известный автор, работавший в «Тагеблатт». — Но, отвечая на ваш вопрос, что бы я предпочел написать об этом парне, вот что скажу: Шекспир учит нас, что подобные люди, вероятно, разочарованы в жизни. Не оправдали собственных ожиданий. Отчаянно жаждут могущества и власти. И прежде всего, умеют ненавидеть. Изливать беспричинную злобу, как выразился Сэмюел Тейлор Кольридж, говоря о Яго в «Отелло». Да, вот в чем ваша трудность, сержант. Вполне возможно, у этого человека нет никакого мотива. Возможно, он просто наслаждается злодейством ради самого злодейства. Боюсь, вы имеете дело не только с загадкой преступления, но и с загадкой самой жизни.

Я почесал затылок и кивнул:

— Спасибо, сэр. Я очень рад, что спросил.

На обратном пути я заехал в Пожарный департамент Берлина, чтобы повидаться с главным пожарным комиссаром Вальтером Гемппом. Это был доброжелательный, отзывчивый человек лет пятидесяти, чья модернизация пожарной службы и публичная приверженность левой Демократической партии Германии сделали его естественным союзником таких людей, как Гжесинский и Вайс. Гемппа сопровождал Эмиль Пухле, старший начальник пожарной охраны на Линиенштрассе и, по сути, заместитель Гемппа.

— Я попросил вас зайти ко мне, поскольку узнал от Вальдемара Клотца, что вы задавали ему вопросы о пожаре на заводе «Вольфмиум».

Клотц был начальником седьмой пожарной роты в Моабите, которому я позвонил после разговора с Ангерштейном, чтобы спросить, не нашли ли они следов поджога.

— Так точно, сэр.

Не желая упоминать, что получил информацию от берлинского гангстера, я решил не выдавать свой интерес, тем более что не делился еще этими подозрениями с Геннатом или Вайсом.

— Могу я узнать, почему?

— Зовите это рутинным наведением справок. Поскольку погибло не меньше пятидесяти рабочих, я решил проверить, нет ли там чего-нибудь для Комиссии по расследованию убийств. Какие-нибудь доказательства поджога.

— Да, разумеется. Что ж, мы не нашли ничего подозрительного. Вообще ничего. Наши следователи убеждены, что пожар начался из-за неисправного электрического щитка. Как только огонь разгорелся, появились все шансы на катастрофу. Осмий, который используют в производстве лампочек, содержит окись — тетроксид осмия, а он чрезвычайно огнеопасен. Еще он выделяет высокотоксичный газ, который и убил всех тех людей. На самом деле несколько моих офицеров до сих пор в больнице с поражением дыхательных путей. Даже через тридцать лет, прошедших с пожара на предприятии «Шеринг» в Веддинге, в этом городе по-прежнему не хватает респираторов. Хотя из-за того пожара погиб один из моих предшественников, Эрих Гирсберг. Так скажу, Гюнтер, как человек, которого часто во всеуслышание ассоциируют с НДП, я очень забочусь о безопасности рабочих в этой стране. И рабочие на «Вольфмиуме» не были исключением, несмотря на то что там, в основном, находились русские и поволжские немцы. Поэтому, если вы сами обнаружите что-нибудь, дающее мне основания заподозрить преступную халатность, это будет представлять для меня огромный интерес.

— Я понимаю, сэр.

— К примеру, у меня есть родственник, который работает брокером на Берлинской бирже. И он мне рассказал, что в последний месяц «Вольфмиум» проиграл крупный контракт «Осраму», одному из своих главных конкурентов. И что перед пожаром цена акций «Вольфмиума» упала вдвое. Я упоминаю об этом, поскольку страховая компания только что удовлетворила иск владельцев завода на сумму более миллиона рейхсмарок. Что с лихвой компенсирует любые убытки, которые они могли понести на фондовом рынке. Ясно, что сам я не могу расследовать это дело, но кто-то из полиции вполне может сделать выводы, и уже одно это способно стать основанием для дальнейшего разбирательства. Вы согласны?

— Да, сэр. Согласен.

Остаток дня я потратил на допрос нескольких мужчин, которых статья Бернхарда Вайса в «Тагеблатт» вдохновила заявить, что они — доктор Гнаденшусс. Трудно было поверить, что Эрнст Геннат ошибался относительно мудрости решения Вайса написать в газету о тех убийствах. Сомневаюсь, что даже Святая инквизиция приняла бы поступившие признания. Инстинкт подсказывал мне позвонить в психушку в Ульгартене, чтобы этих людей увезли в смирительных рубашках и подвергли старому испытанному лечению — получасовому поливу из пожарного шланга.

Единственным из этих пожирателей чужого времени, кто показался мне вменяемым, был самый молодой и, вероятно, самый странный.

Зигмару Грёнингу было всего пятнадцать, он учился в гимназии Лейбница на Врангельштрассе, которая находилась минутах в десяти ходьбы от места, где нашли искалеченное тело Фрёлиха. Паренек оказался одним из той компании школьников, обнаруживших труп. У Грёнинга были золотистые волосы, безжалостные серые глаза, высокий лоб, несколько самодовольный, насмешливый рот и выступающий подбородок. На нем был сшитый на заказ черный пиджак, черные бриджи, высокие черные ботинки на шнуровке, строгий белый воротничок и галстук, а также черное кепи в морском стиле с маленьким блестящим козырьком, который, вероятно, напоминал душу самого парня. Бесстрастный, бессердечный, с прямой спиной — он, наверное, казался всем падшим ангелом.

В отличие от других задержанных, Зигмар, по крайней мере, подготовился и запомнил все подробности из напечатанного в газете письма. На самом деле он знал об убийствах Гнаденшусса почти столько же, сколько я. Но мне сразу стало ясно, что мальчишка никого не убивал, хотя столь же очевидно было и то, что он хотел бы кого-нибудь убить, как и любой другой. Я достаточно смотрел в глаза убийцам, чтобы понимать, что таилось в черепе этого молодого человека. После получаса, проведенного в компании безжалостного маленького монстра, я задумался, куда катится страна, если у нее такая молодежь. И, попытавшись представить Грёнинга через десять лет, пришел к выводу, что, по всей вероятности, разговариваю с будущим адвокатом. Если только не метну в него книгой за напрасную трату времени полиции.

Его отец был менеджером театра «Луизен» на Райхенбергерштрассе, семья жила в уютной квартире на Белль-Альянсплац. Средний класс. Хорошие люди, наверное. Интересно, что они скажут, если я позвоню и сообщу, что их сына допрашивают на «Алекс»?

— У тебя есть пишущая машинка, Зигмар?

— У моего отца есть, думаю. Почему вы спрашиваете?

— Родители знают, что ты здесь? — спросил я. — Признаешься в пяти убийствах.

Убийств было, конечно, четыре, но мальчишка не стал мне перечить.

— Это не имеет к ним никакого отношения, — настаивал он. — И я пришел сюда по собственной воле. Я — человек, которого вы ищете.

Я пожал плечами:

— Почему ты не продолжил? До этого признания мы даже не приблизились к твоей поимке. Зачем прекращать сейчас, когда ты так хорошо справляешься, обводя полицию вокруг пальца?

Грёнинг пожал плечами:

— Мне надоело. И думаю, я уже обозначил свою точку зрения.

— Так и есть. Так и есть. Знаешь, неприятно тебя расстраивать, сынок, но за это тебя, скорее всего, казнят.

— Для меня это не имеет большого значения.

— Для тебя, может быть. Но думаю, твоя мать расстроится, увидев, как тебя отправляют на гильотину в Плётцензее.

— Может, это ее немного встряхнет. Она ужасно самодовольная. С нетерпением жду, что она увидит мою смерть.

— Лишь потому, что ты сам ни разу не видел, на что способен падающий топор. Я вот видел. Не самое красивое зрелище. Однажды я видел, как приговоренный — тощий паренек вроде тебя — откинул голову назад, всего на пару сантиметров, но этого хватило, чтобы лезвие вошло не в шею, а в череп. Жуткий случай. Потребовалось почти пятнадцать минут, чтобы вытащить лезвие из черепа. И все это время паренек был жив, визжал как свинья. Настоящее месиво. Меня самого едва не стошнило.

— Вы меня не напугаете.

— Все так говорят, сынок. Но поверь, когда впервые видишь человека в цилиндре, быстро меняешь свое мнение.

Я закурил сигарету и откинулся на спинку стула:

— Твой отец. Давай поговорим о нем?

— А нужно? Я его ненавижу.

— Конечно. Это само собой разумеется. Все пятнадцатилетние мальчики ненавидят своих отцов. Я сам ненавидел. Но думаю, что работа у него интересная. Наверное, много спектаклей смотрит. И ты тоже, если на то пошло.

— Можно и мне одну? — попросил он, кивнув на мои сигареты.

Его ладонь легла на стол между нами. Рука скрипача — тонкая, изящная — с обкусанными ногтями.

— Ты слишком молод, чтобы курить.

Грёнинг прикусил губу, возможно раздраженный тем, что к нему отнеслись без уважения, на которое он рассчитывал.

— Так что? Он много спектаклей смотрит?

— Тупой вопрос.

— Наверное. Ладно. Давай перейдем к делу, Зигги. Почему ты их убил? Это больше относится к делу. Согласен? Мне же нужно что-то написать в отчете прокурору. В суде будет не очень хорошо выглядеть, если я просто назову какую-нибудь из прежних причин. «Я убивал их, потому что мог, а перестал, потому что мне стало скучно». Никто тебе не поверит. А в этом смысл твоего прихода и признания, да? Ты ведь хочешь, чтобы мы тебе поверили, Зигмар?

— Да.

— Так почему ты это сделал? Почему застрелил тех пятерых?

— Как я сказал в письме, они — позор Германии, уже не говоря о том, что это бремя для общества.

— Ты же не веришь в эту чушь?

— Верю, конечно. Так же, как верю в то, что у этой страны есть предназначение.

— И ты действительно думаешь, что у Гитлера есть ответы на все вопросы?

— Я думаю, что только он может избавить Германию от ее нынешнего унижения, да.

— Вполне справедливо. Знаешь, я ожидаю, что это сделает тебя знаменитым, Зигмар. Не могу вспомнить других пятнадцатилетних мальчиков, которые убили бы пять человек. Возможно, ты станешь героем для нацистов. Они, кажется, восхищаются такими решительными поступками.

— Поступок — все, слава — ничто.

Я улыбнулся, узнав цитату из «Фауста» Гёте, и вдруг мне показалось, что понял, чего Грёнинг добивается. Я встал, побродил по комнате, затем вернулся к нему и выпустил ему в лицо немного табачного дыма. На самом деле мне хотелось ему врезать. Чтобы выбить часть высокомерия, пока не стало слишком поздно — и для мальчишки, и для Германии.

— Знаешь, что я думаю? Ты играешь роль. Как актер, изображающий Фауста в театре твоего папы. Ты взял на себя очень трудную и сложную роль — убийцы — и хочешь сыграть ее, посмотреть, как далеко сумеешь зайти, прежде чем дорогой адвокат вытащит твои каштаны из огня и скажет суду, что все эти признания — сплошная ложь. Ты воображаешь себя великим актером — следующим Эмилем Яннингсом. Твое имя появится в газете, и все изумятся, что ты такое провернул. Убедил тупых копперов в своей виновности. Вот это настоящее внимание, которым гордился бы любой актер.

Мальчишка покраснел.

— Так и есть, да? Слушай, Зигмар, тебя в школе подговорили на эту ерунду? Или в театре есть кто-то, на кого ты хочешь произвести впечатление? Возможно, девушка. Актриса.

— Не понимаю, о чем вы.

— Конечно, понимаешь, сынок. Может, ты думаешь, что сумеешь ускользнуть от наказания, как Пол Кранц. Что, несмотря на признание, люди будут смотреть на твое милое личико певчего и думать, что ты не мог такое сотворить. А может, ты думаешь, худшее, что произойдет, — обвинение в напрасной трате нашего времени? Хороший адвокат, наверное, и с этим справится. «Мой клиент — всего лишь ребенок, ваша честь. Это была глупая шалость, которая вышла из-под контроля. Он — многообещающий ученик хорошей гимназии. Позорно посадить его в тюрьму, лишив шанса получить абитур и поступить в университет». Знаешь, что мы делаем с сопливыми детишками вроде тебя, которые тратят наше драгоценное время? Оставляем на пару минут с полицейскими собаками. Они будут виноваты, если ты пострадаешь. Но никто не станет наказывать овчарку за полицейский произвол.

— Вы не посмеете.

— Давай проверим?

Я встал, взял его за ухо и крутанул для пущей убедительности. Я был уставшим, злым и хотел домой. И как бы привлекательно ни выглядела идея оставить его наедине с полицейским псом, пора было заканчивать с этой ерундой.

— Ладно, сынок, давай на выход.

Я заставил его подняться и потащил к двери комнаты для допросов. Набирая скорость, мы пересекли главный вестибюль. Один или два полицейских в форме засмеялись, когда поняли, что происходит, — никому из нас не нравились те, кто крал время, особенно если они едва выросли из коротких штанишек. Пройдя через парадную дверь, я отпустил ухо этого Пифке, а затем пнул его под тощий зад:

— И не возвращайся. Разве что с больничным листом от мамы.

Я смотрел, как он растянулся на тротуаре, и улыбнулся, вспомнив свои школьные годы.

— Всегда считал, что мне стоило стать учителем.

— Я хотел бы, чтобы вы оба выслушали мою теорию, — сказал я Вайсу и Геннату.

Мой кабинет был размером с аквариум для золотых рыбок, а стеклянные — по большей части — стены делали его таким же открытым любому взгляду. В соседнем кабинете разрывался телефон, через открытое окно проникали жаркие сумерки и уличный шум.

— Теория, — произнес Геннат. — Чтобы она звучала убедительно в этом храме цинизма, Гюнтер, нужна длинная седая борода. Как у Фейербаха. Или Маркса.

— Могу перестать бриться, если это поможет.

— Сомневаюсь. Полицейский с теорией — как адвокат с пустым портфелем в суде: у него нет ни малейших доказательств. А в этом месте главное — доказательства.

— Тогда не теория. Новая интерпретация некоторых фактов.

— Все равно звучит как теория.

— Просто выслушайте меня. Потом можете сколько угодно развлекаться, разбирая ее на части.

— Дай мальчику высказаться, Эрнст, — вмешался Вайс. — Раньше уже случалось, что он был прав.

— Я не завожу свои карманные часы, а они все равно показывают правильное время два раза в день.

Я указал на тележку калеки, которую принес с собой. Теперь она валялась на полу, словно детская игрушка.

— Я нашел эту каталку клутца у входа во двор на Вормсерштрассе. Той же ночью убили Еву Ангерштейн.

— Я же велел тебе бросить это проклятое дело, — сказал Геннат.

— Раньше ею пользовался ловец простофиль и караульный грабителей по имени Пруссак Эмиль. Насколько я слышал, он даже не инвалид. Просто торчит возле дома, который обшаривает его напарник, и подает сигнал, если возвращается хозяин или появляется полиция. Мне стало интересно, почему тележку бросили там же, где была убита Ева Ангерштейн. Поэтому я связался с комиссаром Кёрнером. Той же ночью произошла кража со взломом на углу Байройтерштрассе. Совсем недалеко от двора на Вормсер-штрассе.

— Любопытно, — сказал Вайс.

— Что ты хочешь сказать? — спросил Геннат.

— Я хочу сказать, что Пруссак Эмиль, возможно, видел, кто убил Еву Ангерштейн. Вероятно, даже узнал его. И удрал, прежде чем Виннету успел и его убить. С тех пор Виннету добивается именно этого.

— Ты считаешь, что Виннету — это доктор Гнаденшусс? — сказал Геннат. — Господь всемогущий. Это и есть твоя чертова теория?

— Именно. Послушайте, от вашего внимания не могло ускользнуть, что Виннету не наносил ударов с тех пор, как доктор Гнаденшусс начал убивать инвалидов.

— Мило и аккуратно. Отдам тебе должное. Два убийцы по цене одного. Тебя должны назначить управляющим в «Тейце».

— Возможно, он начал убивать, надеясь устранить того, кто мог бы опознать в нем убийцу Евы Ангерштейн. А потом, вероятно, вошел во вкус. Может, ему больше нравится то, что он делает сейчас. В конце концов, в убийствах Виннету не было ничего сексуального.

— Убивать и снимать скальпы с девушек — совсем не то же самое, что стрелять в голову калеке. Ничего общего, — заметил Геннат.

— Верно. Но вы сами сказали, что это убийства ради убийств. Он просто получает удовольствие от процесса. И от терзаний полиции, конечно.

— А может, Пруссак Эмиль бросил свою каталку, когда полицейские явились расследовать смерть Евы Ангерштейн, — возразил Геннат. — По-моему, это тоже вероятно. И что остается от твоей теории?

— Пух и перья, — согласился я. — Но зачем считать, что ваша теория — единственное объяснение, если существует, по крайней мере, возможная причинно-следственная связь между Виннету и Гнаденшуссом? Связь, которая нам поможет.

— Или впустую растратит драгоценное время.

— Вы оба правы, — сказал Вайс. — И оба неправы. Но таков истинный характер полицейской работы. Сейчас мы должны действовать, исходя из того, что вы оба правы. Я не могу придумать иной способ сдвинуть с места это расследование, Эрнст. Мы позволим Гюнтеру немного поработать со своей теорией и посмотрим, как далеко она нас заведет. Имеются какие-нибудь идеи, Берни?

— На Шоссештрассе, недалеко от Ораниенбургер Тор есть клуб. Называется «Синг-Синг». Известно, что Пруссак Эмиль выпивал там с другими членами своего «кольца». Думаю сходить туда и посмотреть, что смогу узнать.

— Работа в баре. — Геннат рассмеялся. — Я мог бы догадаться. Как раз по твоим вкусам, я бы так подумал.

— Раньше там было кафе «Роланд», — сказал Вайс. — Сам я это место не посещал, но слышал. Метрдотель — ростовщик по имени Густав. Не там ли год назад нашли мертвым патрульного из Шупо?

— На Тикштрассе, — поправил Геннат. — Но это был несчастный случай. Под тротуаром пролегал провод под напряжением, и когда парень переходил через глубокую лужу, его ударило током.

— У меня есть вопрос, который потенциально разрушает твою теорию, Берни, — сказал Вайс. — Если доктор Гнаденшусс видел, как Пруссак Эмиль убегал с места убийства Евы Ангерштейн, разумеется, он должен был знать, что Эмиль — мошенник. И что нет смысла стрелять в других инвалидов на тележках. Так зачем с ними возиться?

— Пруссак Эмиль — не единственный ловец простофиль в Берлине. Все знают, что среди калек много тех, кто притворяется, чтобы заработать на жизнь. В первом письме доктор Гнаденшусс упомянул, что видел, как один из них встал с тележки и пошел прочь, словно его второе имя — Лазарь. Предположим, он видел, как встал и пошел Пруссак Эмиль. Предположим, сосредоточился на людях, которые используют каталки клутцев. Предположим, он думает, что, возможно, в конце концов подстрелит нужного человека.

— Зачем предполагать, если можно сказать: «Притворимся»? — спросил Геннат. — Или «помечтаем»? Или «давным-давно жили-были»?

— В то же время он начинает вбивать себе в голову, что оказывает обществу важную услугу, избавляясь от этих людей. И что может дразнить нас этим в газетах. Что мы ничего не сможем с этим поделать, пока нам не улыбнется удача. Которая, вероятно, и нужна, чтобы раскрыть подобное дело.

— Этого я и не понимаю, — сказал Вайс. — Желания подразнить нас. Он делает это, чтобы заставить нас гоняться за собственным хвостом или просто так, черт возьми?

— Все просто, — ответил Геннат. — Он ненавидит полицию. Я слышал, многие ненавидят, шеф.

— А я-то думал баллотироваться в Рейхстаг, — сказал Вайс. — Жаль.

— Между тем он создает себе скандальную славу, укрепляя в обществе мнение о том, что мы кучка деревенских идиотов, — добавил Геннат.

Я взглянул на часы:

— Мне пора.

Вайс улыбнулся:

— Ты идешь в тот бар «кольца», Берни? В «Синг-Синг»? Сегодня вечером?

— Я подумал, что смогу.

— Если повезет, его убьют, — сказал Геннат. — Мимо дверей этого заведения даже крысы ходят на цыпочках.

— Эрнст прав, Берни. Будь осторожен. Там не любят полицейских.

— Знаю. Поэтому я решил взять с собой кое-кого. Кого никто и за миллион лет не заподозрит в прогулках с коппером.

— О! И кого же?

— Девушку.

Когда Роза Браун закончила играть на саксофоне в оркестре «Халлер-Ревю», мы вышли из клуба и пошли на север по Фридрихштрассе в сторону Ораниенбургер Тор. Почти наступил час ночи, но улицы по-прежнему были полны потных берлинцев, которые, словно мотыльки, слетались к ярко освещенным барам, шумно радуясь жаркому лету и перспективе еще сильнее напиться.

— Не ожидала увидеть тебя сегодня вечером, — сказала Роза. — И уж точно не в таком костюме. Откуда он у тебя?

— А что с ним не так?

— Ты прекрасно знаешь.

— Произнесла женщина в мужском смокинге.

— Это моя рабочая одежда.

— Как и у меня, собственно говоря. В том баре, куда мы идем, полно воров и убийц. А значит, будет лучше, если я постараюсь слиться с толпой.

— Трудновато представить, чтобы этот костюм куда-то вписывался, кроме загородной охоты или ипподрома.

— Ну, ты не так далека от истины. Пару лет назад мне пришлось немного побродить по Хоппегартену в поисках одного сутенера, за которым мы охотились. Я за казенный счет купил этот костюм и подходящую к нему кепку, чтобы больше походить на любителя спорта.

— Боюсь, скорее, на ирландского сутенера.

— Тоже хорошо.

— Так, значит, ты на работе?

— В некотором смысле. По правде говоря, я высматриваю кое-кого. Но подумал, что неплохо бы пригласить тебя и совместить приятное с полезным. Тем более весь вечер за казенный счет. Кстати, это напомнило мне кое о чем. Единственная тема, которую мы не станем упоминать в том месте, это то, что я полицейский. Ладно? Ты поймешь почему, когда мы туда доберемся.

— Так как тебя зовут? На случай, если кто-то спросит.

— Зер. Хельмут Зер.

— Приятно познакомиться, Хельмут. А ты не боишься, что кто-нибудь тебя узнает?

— Я — сержант полиции, а не заместитель комиссара. Кроме того, думаю, к этому времени большинство посетителей «Синг-Синга» будут слишком пьяны, чтобы отличить меня от лепрекона.

— Я, конечно, слышала об этом месте. Люди говорят, «Синг-Синг» — самый опасный бар Берлина.

— Возможно, так и есть.

— И почему ты считаешь, что я захочу туда пойти?

— Любая девушка, которая пользуется зеленой помадой и лаком для ногтей в тон, производит на меня впечатление человека, который любит опасную жизнь. С такой цветовой комбинацией ты должна хорошо туда вписаться.

— Думаю, мы и сами неплохая комбинация, а? Твоя внешность, ирландец. Мой талант. Моя зеленая помада. Твой зеленый костюм. Люди подумают, что мы пара. Хоть и безвкусная. В основном, из-за тебя.

— Мы и есть пара. Серьезно. Пока будем в «Синг-Синге», мы должны присматривать друг за другом, как два каторжника, скованные одной цепью. Если услышишь что-то хотя бы слегка предосудительное, немедленно скажи мне.

— Ты меня пугаешь.

Я приобнял ее:

— Ты будешь в полной безопасности, пока слушаешься меня, Роза.

— А, я поняла твою стратегию, ирландец. Она очень коварная. Ты хочешь запугать меня, чтобы я упала в твои объятия, а потом кто знает куда?

— Думаю, мы оба знаем, куда, не так ли?

Я остановился и наклонился, чтобы поцеловать ее зеленые губы.

— Нет, погоди, — сказала она. — Хочешь смазать мою помаду? Сможешь целовать меня сколько угодно после того, как мы побываем в том месте. Но сейчас нужно, чтобы ты вел себя как Тангейзер[47] и обращался со мной как с девственной принцессой. Подходит?

— Договорились.

Мы пошли дальше.

— А разве «Синг-Синг» — не тюрьма в Китае? — спросила Роза.

— Нет, в Нью-Йорке. Но не спрашивай, почему она так называется. Более известно, что в «Синг-Синге» есть электрический стул, который называют «Старина Спарки». Это скорее прозвище, я полагаю. Мне говорили, в клубе тоже есть такой. Но он только для вида.

— Рада слышать.

Мы подошли к облицованному каменными глыбами дверному проему. Как и все остальное в этом месте, он выглядел так, будто ему место в тюрьме, — со своим решетчатым окошком и двойными дверями. Я позвонил в звонок, и за решеткой показался глаз, затем похожий на злобного моллюска рот, который потребовал назвать пароль.

Без особой уверенности я произнес:

— Гитлер.

Через несколько секунд раздался грохот замка и звук отодвигавшегося засова.

— Будем надеяться, что выбраться из этого места будет так же легко, — пробормотал я.

Тут дверь распахнулась, выпустив на волю шум, полный дыма и запаха алкоголя.

Дылда на входе был наполовину человеком и наполовину бульмастифом. Посередине его носа проходил глубокий шрам, от чего казалось, что носа у него два, а одно ухо напоминало эмбрион. Никто не принял бы этого типа за разумное существо, если только не считал разумным монстра Франкенштейна. На дылде была форма тюремного охранника, в руке — дубинка, от него сильно несло пивом, а когда он улыбался, это было все равно, что смотреть на древнее кладбище. Он захлопнул и запер дверь, затем махнул официанту. Бритоголовые официанты, переодетые заключенными с номерами на спинах, имели тот же суровый вид, что и охранник. Тот, что подвел нас к столику 191819, напоминал железнодорожное полотно на Потсдамском вокзале — так много шрамов было у него на лице. Я дал ему пять марок и велел принести бутылку немецкого шампанского и бокалы. Официант быстро вернулся с «Хенкелем» и двумя эмалированными кружками.

— Здесь нет бокалов, — сказал он. — Только тюремные кружки.

Он записал на счете свой номер — 191819/22 — и положил листок под ведерко с шампанским.

Оно, по крайней мере, было холодным. Я налил немного и поднял тост за Розу, которая нервно мне улыбнулась. Она что-то сказала, но я не расслышал, потому что сидевший рядом мужчина кричал на симпатичную девушку, одетую лишь в чулки с подвязками и корсет. И она, и мужчина курили марихуану. Через несколько секунд девица выплюнула жевательную резинку и начала целовать своего спутника. А тот без остановки называл ее Хельгой, и я решил, что так девицу и зовут. При одном взгляде на нее можно было понять, что она достаточно вынослива, чтобы пережить еще одно извержение Кракатау.

Даже в жестяной кружке шампанское оказалось гораздо вкуснее, чем я ожидал. Роза, наверное, тоже так подумала, потому что допила его одним махом, а потом подошла и села ко мне на колени.

— По крайней мере теперь я тебя слышу, — сказала она и позволила налить ей еще.

Прикрывшись телом Розы, я воспользовался возможностью осмотреться. Место было устроено как столовая в тюрьме Плётцензее: тяжелые деревянные столы, толстые железные решетки на окнах, а на вершине высокой стремянки — наблюдатель охраны, который, как сообщил нам официант, приглядывал за карманниками. В этом месте было полно берлинского сброда, но я не заметил никого, кто подходил бы под описание Пруссака Эмиля.

Впереди имелась небольшая сцена с черным занавесом, и я все думал, что сейчас появится артист кабаре и начнет нас развлекать. Едва меня посетила эта мысль, к нашему столику подошел мужчина и занялся именно этим. В руках у него были кандалы.

— Вот, — сказал он. — Посмотрите на эти браслеты. Самые настоящие звенелки копперов. Давайте, ребята. Проверьте.

Я взял наручники и внимательно их осмотрел:

— Похожи на настоящие.

— Похожи? Конечно, они настоящие. Давай, милая, защелкни их на моих запястьях. Так туго, как пожелаешь. Вот. Давай, ты же не бинты наматываешь. Вот так. Ну, что скажешь? Я твой пленник, да?

Роза кивнула:

— Я бы сказала, что плохи твои дела, и не ошиблась бы.

Я не заметил, как, но освободился он даже быстрее, чем снял кепку и попросил за представление монету, которую я с удовольствием ему вручил.

Мы с Розой выпили еще шампанского и устроились поудобнее. Рядом мужчина рассказывал своей Хельге о времени, проведенном в тюрьме Моабит. В любом другом месте о таком стоило бы умолчать, но для «Синг-Синга» это, как сказать кому-то в Немецком оперном театре, что ты — профессиональный тенор из Милана.

— Долго ты был за решеткой, Хьюго? — спросила девушка.

— Пять лет.

— А за что?

— Стихи писал, — ответил тот и засмеялся.

— Многие поэты заслуживают тюрьмы.

Не мог с этим не согласиться, но оставил свое мнение при себе и постарался не пялиться. В «Синг-Синге» стоило проявлять осторожность; некоторые завсегдатаи, казалось, могли обидеться на малейшее замечание. На другом конце клуба уже завязалась драка, но дылда со входа быстро разнял драчунов самым простым способом — врезал каждому дубинкой по голове под громкие возгласы одобрения и аплодисменты. Бесчувственные тела отнесли к двери и бесцеремонно вышвырнули в сточную канаву.

Мы пробыли в клубе почти час, и желание заполучить Розу начинало преобладать над желанием найти Пруссака Эмиля. То, что он все-таки появится, выглядело маловероятным. Я уже собирался оплатить счет, когда на сцену вышел густо загримированный мужчина в костюме тюремного надзирателя и свистнул в свисток. Похоже, некоторые зрители понимали, что сейчас произойдет, — они шумно зааплодировали, и постепенно в зале воцарилась тишина.

— Добрый вечер, дамы и господа, — произнес мужчина, снимая фуражку. — Добро пожаловать в «Синг-Синг»!

Снова аплодисменты.

— В наши дни в большинстве берлинских клубов выступают оркестры, обнаженные девушки, чревовещатели или фокусники. Я даже слышал, что в некоторых клубах можно увидеть, как два человека занимаются сексом. А иногда трое или четверо. Так много членов, так много щелок, так старо все это. Но в «Синг-Синге» есть нечто уникальное в истории развлечений. Обещаю, вы не забудете того, что мы вам покажем. Дамы и господа, без лишних слов я имею честь снова представить вам величайшую звезду всех берлинских кабаре. Пожалуйста, тепло поприветствуйте самого Старину Спарки!

Опять раздались аплодисменты и топот ног по деревянному полу, засыпанному опилками. Занавес раздвинулся, открывая большое деревянное кресло с кожаными ремнями. Конферансье сел в кресло и беспечно скрестил ноги.

— Как вы можете видеть, это точная рабочая копия электрического стула нью-йоркской тюрьмы «Синг-Синг», который совсем недавно использовали для казни еврейской домохозяйки по имени Рут Снайдер, убившей своего мужа ради страховки. Бедная женщина! Будто подобное — такая уж редкость. В Берлине ей, наверное, дали бы медаль и назначили пенсию.

Снова аплодисменты.

— Многие из вас знают, что электрический стул появился как гуманная альтернатива повешению. Однако часто случалось, что казнь на нем проходила не так гладко, как хотелось бы властям или осужденному. Иногда электричества было слишком много, и жертва загоралась; иногда слишком мало, жертва выживала, и ее снова пытали током. Конечно, все упирается в деньги, и многое зависит от того, оплатила ли тюрьма счет за свет. К счастью, у клуба «Синг-Синг» нет подобных проблем с Берлинской электрической компанией. Мы всегда платим по счетам. Не всегда из собственных денег, заметьте. Но платим, потому что без электричества не было бы Старины Спарки для вашего удовольствия.

Да, я рад сообщить, что наступило то самое особенное, если не сказать гальванизирующее, время ночи, когда мы приглашаем кого-нибудь из зрителей присоединиться к нам здесь, на сцене, и добровольно принять смерть от удара током. Что еще можно требовать от развлечений? Если бы некоторые наши политики в Рейхстаге были так же расположены согласиться на казнь на электрическом стуле, а? Ублюдки только этого и заслуживают. Итак, есть ли у нас доброволец? Давайте, дамы и господа, не стесняйтесь. Старина Спарки очень хочет поздороваться и пожелать доброго вечера в своей особой манере.

Нет? Не могу сказать, что я удивлен. Старина Спарки всех делает немного застенчивыми, не так ли? В конце концов, быть поджаренным на потеху своим согражданам — не так уж мало. Вот почему мы обычно выбираем кого-то путем голосования. Итак, дамы и господа, если вы посмотрите на свой счет, то увидите на нем номер. Пожалуйста, проверьте, пока я выбираю один из этих номеров наугад.

Конферансье опустил руку в большую сумку с надписью «хабар» и достал оттуда листок с цифрами.

— И проигрышный сегодня номер — 191819/22.

К своему удивлению, а затем и ужасу, я понял, что номер мой, собрался смять счет и направиться к двери, но подруга Хьюго, Хельга, успела заметить цифры и услужливо указала на меня конферансье этого театра абсурда.

— Он тут, — взволнованно воскликнула она, и все вдруг посмотрели на меня. — Приговоренный. Он сидит рядом со мной.

Я улыбнулся ей, хотя мне хотелось выдрать кусок из ее горла. Меня загнали в угол. Выбора не оставалось, кроме как изображать хорошее настроение и принять участие в безвкусном фарсе. Оглушенный аплодисментами, я встал; невидимые руки принялись тянуть и толкать меня к сцене. Приблизившись к конферансье, я оглянулся, разыскивая взглядом Розу, но увидел лишь потные лица моих сограждан, которые вопили и получали садистское удовольствие от моего очевидного смятения. Несколько человек позади даже встали на стулья, чтобы не пропустить ни одно из моих последних мгновений на земле. Это неизбежно напомнило мне о публичных повешениях на старой виселице на Нойер Маркт, куда когда-то тысячами стекались жители Берлина, чтобы увидеть чужую смерть.

— Как тебя зовут, сынок? — спросил конферансье и подтолкнул меня к стулу.

— Гельмут Зер, — ответил я.

Конферансье, от которого сильно пахло нелегальным абсентом, взял у меня из рук счет и демонстративно разорвал его, словно мой долг перед клубом был аннулирован. Двое самых дородных официантов-каторжников уже привязывали мои руки и ноги к деревянному стулу; один засучил мои брючины и прикрепил что-то холодное и металлическое к икрам, будто меня действительно собирались ударить током. В этот момент я увидел два огромных рубильника на голой кирпичной стене, а рядом с ними — еще одного мужчину в плотных кожаных перчатках. Похоже, он был единственным человеком, не считая меня, кто не улыбался.

— Гельмут, — произнес конферансье, — если ты не знаешь, как это работает, здесь есть счетчик аплодисментов, поэтому, чем более убедительное представление ты устроишь, тем больше денег унесешь с собой этим вечером. Кстати, ты почувствуешь слабый ток в руках и ногах, он просто поможет твоему выступлению. — Он усмехнулся и добавил: — Все время думай, что у тебя получится пережить этот опыт. Не каждому удается. Иногда все идет не так, и человек в этом кресле действительно поджаривается. Но только если заслуживает.

Получив знак от официантов, что ремни на моих ногах и руках надежно закреплены, конферансье отошел назад и поднял руки, призывая к тишине, потом крикнул человеку в перчатках:

— Включай первый.

Мой палач опустил один из рубильников, свет в клубе внезапно стал гораздо ярче, и конферансье снова обратился ко мне звучным тоном судебного заседателя. Мне хотелось ударить его в размалеванное лицо, и, если бы не ремни, я непременно сделал бы это.

— Гельмут Зер, вы были приговорены к смерти тремя судьями Верховного суда Германии. Вам есть что сказать перед исполнением приговора?

Зрители «Синг-Синга» встретили мой смертный приговор с большим энтузиазмом, и меня ничуть не удивило бы, если бы они с тем же восторгом смотрели на реальную казнь.

— Просто приступайте к делу, — пробормотал я.

— В соответствии с государственным законом Пруссии электричество будет проходить через ваше тело до тех пор, пока вы не умрете. Да смилостивится Господь над вашей душой.

После короткой паузы он крикнул:

— Включайте второй.

Человек в перчатках опустил второй рубильник. Свет в клубе замерцал, точно вспышки молний, и я почувствовал в конечностях электрический ток, достаточно сильный, чтобы причинить дискомфорт. Желая как можно быстрее покончить с этим отвратительным спектаклем и выбраться из клуба, я завопил, несколько секунд судорожно подергался и притворился мертвым. Под стулом сработала маленькая дымовая шашка, которая заставила меня подпрыгнуть в последний раз, и мое омерзительное испытание наконец закончилось.

— Дамы и господа, — крикнул конферансье, — представляю вам Гельмута Зера.

Ремни на стуле расстегнули, я обессиленно поднялся на ноги и взмахом руки поприветствовал гром аплодисментов.

— Поклонись, — сказал конферансье. — Ты был хорошим игроком, Гельмут.

Выйдя из клуба, я прислонился к стене, чтобы глотнуть воздуха, который в этой части Берлина считался свежим. Мои руки дрожали, я неуверенно поднес сигарету к самому большому отверстию на лице, прикурил, затем рассыпал по земле оставшиеся спички. Роза встревоженно глядела на меня.

— Этот вечер я долго не забуду, — сказала она.

— Я тоже.

— На минуту я решила, что ты умер.

— Поверь, у меня было такое же ощущение. В этом чертовом стуле настоящее электричество.

— А теперь ты в порядке?

— Почти. То, что там произошло, можно сказать, задело оголенный нерв. Однажды, еще в окопах, я оказался в наполненной грязью воронке от снаряда, не мог пошевелить ни рукой ни ногой и думал, что утону. Тот страх повторяется во всех моих кошмарах. Не могу выбраться. Думаю, вот-вот умру. После десяти лет кажется, что с этим покончено. Но нет. Большую часть времени мне удается справляться, но время от времени ощущение такое яркое, будто все произошло вчера. — Я глубоко затянулся сигаретой: — Через минуту буду в порядке. На самом деле я уже в порядке.

— Что в конверте?

Я посмотрел на конверт. Кто-то вложил его в мою руку, когда мы выходили из двери «Синг-Синга».

— Полагаю, гонорар. За выступление. Послушай, я не должен был брать тебя туда. Прости. Это преступно.

— Я бы сказала, что ты уже заплатил за это преступление, Берни.

Я попытался улыбнуться. Улыбка вышла слегка натянутой, словно кто-то наклеил ее на мое лицо.

— Пойдем, — сказала Роза. — Отвезу тебя домой. Давай поймаем такси.

Но вечер еще не закончился. Не успели мы далеко уйти, как к зданию подъехал новенький «Мерседес», и над дверью кремового цвета склонился мужчина, которого я отчасти узнал.

— Привет, Гельмут Зер. Нужно подбросить?

— Да, — ответил я.

— Садитесь, — отрывисто сказал он.

Это был Эрих Ангерштейн, отец Евы.

Я открыл дверь и кивнул неохотно подошедшей Розе:

— Все в порядке. Мы с ним знакомы. Вроде как.

Мы забрались в машину, в которой все еще сильно пахло автосалоном.

— Куда? — спросил Ангерштейн.

— Ноллендорфплац, — сказал я.

— Хорошо. Это по пути.

Огромный автомобиль плавно тронулся с места. Через некоторое время Ангерштейн произнес:

— Похоже, тебе не помешает шнапс. В бардачке лежит фляжка.

Я угостился парой глотков и кивком поблагодарил Ангерштейна. На нем был элегантный однобортный шелковый костюм и красивая белая рубашка с зеленым шелковым галстуком. Лишь кожаные перчатки выглядели слегка неуместно. Может, машина угнана? С другой стороны, Ангерштейн, вероятно, был человеком, который всегда следит за тем, где оставляет отпечатки.

— Ты знаешь, что заявился в бар «кольца»? — спросил он.

— Конечно.

— Что, черт возьми, на тебя нашло?

— Вы там были?

— Я все видел. Тебя и Старину Спарки. Повезло, что узнал тебя только я, иначе поджарили бы по-настоящему.

— Вы преувеличиваете.

— Преувеличиваю?

— Когда мы познакомились, я сказал вам, что служу в полиции. Иначе был бы для вас очередным немцем. Роза, это Эрих Ангерштейн. Он гангстер. Но ты можешь пока расслабиться. Он и мухи не обидит. Если в этом не будет выгоды.

— Мне приятно с вами познакомиться, герр Ангерштейн. Наверное.

— Все в порядке, сладкая. Я не кусаюсь. Только не за рулем новой машины.

— Симпатичная. А что это? «Мерседес Гетевей»?

— О, она мне нравится, Гюнтер. Держись за нее. В ней есть отвага.

— Больше, чем во мне, полагаю.

— Возможно. Послушай, Гюнтер, люди, которые управляют тем клубом, ненавидят полицейских больше, чем терять деньги. Допустим, я бы тебя сдал?

— Зачем, если вы знаете, что я пытаюсь найти убийцу вашей дочери?

— Может, и так. Но я все равно не понимаю, зачем ты туда пошел.

— Я кое-кого искал. Возможного свидетеля.

— Убийства моей дочери?

Я не хотел болтать лишнее. Мне было совсем не нужно, чтобы Ангерштейн нашел Пруссака Эмиля и сам его допросил. Неизвестно, чем это могло закончиться.

— Точно не знаю. Все зависит от того, что он мне скажет, когда я его догоню. Ему может быть известно что-то полезное. А может, и нет.

— Возможно, я смогу помочь его найти.

— Возможно.

— У этого типа есть имя?

— Да, но я не уверен, что назову его вам.

— Почему?

— На тот случай, если вы решите пойти на попятную и отыскать его самостоятельно. Может, даже найдете. С вашей подготовкой и опытом, не удивлюсь этому. Но вы можете потерять терпение. И, не зная верных вопросов, получите неверные ответы.

— Понимаю, о чем ты.

— Послушайте, если вы возьмете закон в свои руки, то при сложившихся обстоятельствах я вряд ли смогу винить вас за это. Но, поступив так, вы не поможете моему расследованию.

— А если я дам тебе слово?

— Да ладно, вы же берлинский гангстер, а не офицер прусской армии.

— Значит, мое слово ничего не стоит?

— Возможно. Послушайте, не знаю, как вы, а я — циничный ублюдок. В этом секрет моего обаяния.

— Я уже говорил, что лишь хочу помочь тебе поймать человека, который убил мою дочь.

— Конечно, я понимаю. Разница в том, что я хочу возбудить против него дело, а вы — убить.

— В конечном счете какая разница?

— Откровенно говоря, никакой. Но моя работа состоит в том, чтобы проследить, что нужный человек лишится головы.

— Значит, ты не собираешься назвать мне его имя?

— Не представляю, как бы я это сделал.

Ангерштейн вздохнул:

— В шахматах для этого есть название. Когда после нескольких часов игры ни один из соперников не может сдвинуть фигуру и никто не может ни выиграть, ни проиграть.

— Пустая трата времени?

— Пат. Ты что, никогда не играл в шахматы?

— Играл. И Гамлета я тоже играл, но совесть не будет меня мучить, если я не выиграю и не проиграю вам, герр Ангерштейн. Вы — не единственный информатор в этом городе. Нет такого детектива, который не нашел бы себе другого информатора.

— Да, но поверь, я самый осведомленный информатор, которого ты только можешь найти. В Берлине происходит не так много преступлений, о которых мне неизвестно. Дело в том, что не только я желаю поимки этого ублюдка, но и все боссы, которых я представляю в синдикате. Такой убийца вреден для дела. Слишком много копперов его разыскивают. И в результате видят больше, чем следовало бы.

— Вот это я могу допустить. Но, как уже сказал, я не из доверчивых, герр Ангерштейн. Мне платят не настолько много, чтобы я думал. Когда идет снег, я знаю, что нужно оставаться дома. В наши дни этого достаточно, чтобы стать детективом.

— Подозреваю, что ты гораздо умнее, чем говоришь. И гораздо умнее, чем говорит твой костюм. Послушай, Гюнтер, я клялся «кольцу» в том, что ради блага собратьев буду выводить копперов на чистую воду. Но тебя я не выдал. Это должно чего-то стоить.

— Для этого тоже есть название?

— Можешь называть это жестом доброй воли. Я понимаю твою дилемму. Но действительно хочу, чтобы ты поймал этого ублюдка. Не только ради меня и Евы, но и ради всех, кого он убил. И тех, кого он еще может убить. Поэтому, пожалуйста, дай мне шанс. Позволь тебе помочь. Для такого, как ты, преступный мир Берлина — консервная банка без ключа. А со своими связями я, вероятно, вмиг поймаю эту рыбку.

— Первая разумная вещь, которую вы сказали с тех пор, как предложили подвезти нас.

— Так ты назовешь мне имя?

— Я все еще размышляю об этом.

— Ну, размышляй, коппер, мы уже приехали.

— Не торопите меня. Моя голова по-прежнему напоминает китайский электрощиток.

Из салона дорогой машины Ноллендорфплац выглядела намного лучше. Наверное, как и большинство других вещей. Новый «Мерседес» со спицевыми колесами и сшитыми вручную кожаными чехлами был похож на розовые очки. Даже выхлопные газы пахли приятно. Ангерштейн снял перчатку, полез в карман шелкового костюма и достал маленькую жесткую визитку, которую протянул мне красиво наманикюренными пальцами. Там был напечатан адрес шикарного дома в Лихтерфельде, на канале Тельтов, номер телефона и его имя. Говорят, преступления — дело невыгодное, но льготы, как по мне, дают просто отличные.

Мы с Розой вышли из машины. Затем я наклонился к водительскому окну и сказал:

— Пруссак Эмиль.

— И все?

— Он ловит зевак и сгребает «снежок». Притворяется ветераном-инвалидом. Но, в основном, стоит на стреме у грабителей. Ставит свою каталку возле дома и дует в горн, если появляется кто-то из полиции. В ночь, когда убили вашу дочь, одну из квартир поблизости как раз ограбили.

— И ты пошел в «Синг-Синг», чтобы что? Спросить у местных, не работал ли кто с ним? Удивительно, что ты так долго остаешься в живых, Гюнтер.

— У меня есть не только уши, но и глаза. Так получилось, что человек, которого я искал, высокий, бледный, похож на военного, с пятном цвета портвейна на шее, будто неосторожный официант что-то пролил ему за воротник. Мы, детективы, называем это описанием. Возможно, вы где-то слышали об этом.

— Не слишком много деталей, так?

— Если ты полицейский, не слишком много — это иногда все, за что можно зацепиться, герр Ангерштейн. Попробуйте как-нибудь.

Мои руки все еще дрожали, когда я попытался расстегнуть булавку на воротнике, и Роза пришла мне на помощь:

— Давай я.

Было странно позволять кому-то в мужской одежде помогать мне раздеваться, но эта проблема вскоре исчезла, когда обнаженная Роза оказалась рядом в моей постели. Она выглядела более похожей на женщину, чем я помнил, — стройная, с прекрасными длинными волосами. Освобожденные из тугого пучка, они шелковым водопадом ниспадали по ее изящной спине. В глазах Розы была нежность. Меня затрясло, но не так сильно, как бедную миссис Снайдер в настоящем «Синг-Синге». Это заставило почувствовать себя немного мошенником, и я почти извинялся за то, как вело себя мое тело. И все же с трудом мог игнорировать подергивания мышц, словно лягушка, к лапкам которой прикоснулись электроды Гальвани. Я бы, наверное, опустошил бутылку рома, которая лежала в ящике моего стола, если бы рядом не было Розы.

— Все в порядке, — нежно произнесла она. — Все уже позади. Со мной ты в безопасности. Просто лежи спокойно и закрой глаза.

Было уже четыре утра, но, несмотря на открытое окно, в комнате было душно. Мы лежали поверх одеял, обессиленные и покрытые потом, слушали симфоническое адажио предрассветного города, слишком уставшие, чтобы курить или прикасаться друг к другу, и без слов понимая, что для всех этих тайн наступит другое время. Где-то принялась за утреннюю развозку запряженная телега, два кота довели до пата игру в кошачьи шахматы, а вдалеке, неуклюже спускаясь по Шпрее, ревела баржа, словно заблудившийся динозавр.

Мы оба молчали, и мне привиделось, что на мимолетное мгновение протянули руки в космическую пустоту и прикоснулись к абсолютной невинности. Немного погодя я вышел из своего тела и уставился вниз на двоих сплетенных любовников, поражаясь тем крохотным отличиям между нами, которые делали Розу гораздо красивее и желаннее меня. Я наблюдал, как шевелились мои губы, словно составляя туманную нежную фразу, но, поскольку здесь ничего не нужно было говорить, она так и не прозвучала. Наконец Роза зевнула, прошептала что-то вроде: «Какие необычные у нас жизни, ты не находишь, Берни?» — положила голову мне на грудь и заснула.

Ее слова казались бесспорными, и не только из-за того, что произошло этим вечером. Сама жизнь мчалась настолько стремительно, что было невозможно не почувствовать, как иногда она полностью выходила из-под контроля. Будто сидишь в одном из длинных туристических шарабанов с открытым верхом, который сам собой несется по мегаполису, и любуешься достопримечательностями, направляясь к неведомой катастрофе, созданной нами самими.

Бернхард Вайс выслушал рассказ о моем вечере в «Синг-Синге» и покачал головой.

— Это была отважная попытка, — сказал он. — И я одобряю твои усилия. А тебе не стоит упрекать себя за неудачу. Дело в том, что идея, стоявшая за твоими действиями, была здравой. А то, что произошло в клубе, ты предвидеть не мог. Просто не повезло столкнуться с немецким чувством юмора. Я и сам не очень его понимаю. Подозреваю, что за подобного рода весельем скрывается протест против современной жизни, крик человека, оторванного от всех убеждений, которые когда-то его утешали, — Бога, традиций, любви к родине. За весельем скрывается экзистенциальный кризис.

Я старался контролировать выражение лица. Мне и раньше приходилось слышать, как этот человек несет ахинею, но тут было что-то новенькое. Я хотел ответить ему, что многие люди — просто ублюдки, вот и все, но, поскольку принял за завтраком пару стаканчиков, решил, что лучше держать рот закрытым. Последнее, чего мне хотелось бы, это спорить с боссом об истинном моральном уровне наших сограждан.

— Но ты, должно быть, устал, раз появился так поздно. Хочешь кофе, Берни?

— Нет, спасибо, сэр.

— Понимаю. Не самая подходящая погода для кофе. Есть вода, если желаешь.

— Все в порядке, сэр, спасибо.

Он встал и пересек кабинет, чтобы открыть окно.

— Можно подумать, они не могут поставить вентилятор, который работал бы должным образом. Тот, что у меня на столе, почти бесполезен. В самом деле, это совершенно непростительно в такую жару.

Вайс медленно переходил к делу, это нервировало. Я почти ждал, что он прочтет сухую, точно мумия, лекцию о дисциплине, а затем уволит меня из Комиссии по расследованию убийств и отправит обратно в полицию нравов, осознав, что совершил ошибку, отдав мне место Линднера, которое должно было достаться Курту Райхенбаху.

Вернувшись к столу, Вайс взял из пепельницы сигару и раскурил ее, прежде чем сесть.

— Скажи, Берни, ты помнишь дело Кляйн и Неббе?

— Все в Берлине помнят дело Кляйн и Неббе.

— Что ж, я читал посвященное этому делу сочинение писателя Альфреда Дёблина. Из Штеттина. Рекомендую и тебе прочесть. Любой, кто интересуется криминалистикой, должен с ним ознакомиться. Там собраны газетные отчеты, протоколы судебных заседаний, медицинские свидетельства — все. Однако это попытка не сделать из произошедшего сенсацию, а понять. Объяснить.

— Две женщины отравили мужа одной и пытались отравить мужа второй, — растерянно произнес я. — Что тут понимать или объяснять? Это на любом языке преступление.

Вайс достал небольшой блокнот, раскрыл его и, не обращая внимания на мои протесты, приготовился читать вслух.

— Одна фраза, которую использовал писатель, показалась мне особенно интересной. Он говорит: «У меня возникло желание пройтись по улицам, по которым они — убийцы — обычно ходили. Еще я посидел в тех трактирчиках, где две женщины узнавали друг друга ближе. Посетил квартиру одной из них, поговорил с ней лично, пообщался с другими причастными и понаблюдал за ними».

— Похоже, нет особого смысла вдаваться в это сейчас, — сказал я. — Все случилось шесть лет назад.

— Дёблин написал свою работу в двадцать четвертом. И я с тобой не согласен. Это смелая попытка исследовать, где в обществе заканчивается некриминальное и начинается криминальное. Но меня заинтересовали не столько его выводы, сколько метод расследования.

Я кивнул. Что угодно, лишь бы не высказываться о деле, суть которого заключалась в том, что Элла Кляйн и Маргарете Неббе были лесбиянками, заслужившими гораздо более сурового приговора, чем тот, который вынес суд. На «Алекс» не нашлось бы ни одного полицейского, не считавшего, что они обе должны были повстречаться с плахой. Мышьяк — извечный страх каждого счастливого в браке мужчины.

— Видишь ли, Берни, я подумал, что это сочинение может послужить источником вдохновения для нового вида детективной работы. Чего-то гораздо более захватывающего, чем обычный поиск улик на месте преступления и сбор свидетельских показаний.

— Чего, например?

— Например, того, чем ты занимался прошлой ночью, Берни. Ты вел негласное расследование. На уровне улицы. Нет, правда. Именно о такой работе я и говорю. Сейчас подобным никто не занимается. Даже в Скотленд-Ярде.

— Все еще не уверен, что понимаю, сэр.

— Дело вот в чем. Детективная работа основана на постулате, что мы лучше преступников, которых разыскиваем. Согласен?

— Разумеется.

— Что сами мы не опускаемся до их уровня. Однако сдается мне, в этом отношении мы упускаем важный прием. Что могут быть случаи, когда это именно то, что нужно. Что, раскрывая преступление, мы должны быть проактивными, а не реактивными. Что нам нужно обитать в самой среде совершенного преступления. Понимаешь? Нам нужно быть внутри этого мира, но не становиться его частью.

Я прикусил губу и принялся рассматривать ногти. Это все равно, что работать на директора школы, когда сам ты — туповатый ученик, который не вполне улавливает ход его высокоумных рассуждений. Я прикурил сигарету и затянулся. Вот если бы речь Вайса могла так же легко разгореться. Как бы то ни было, его слова пока не вспыхнули в моей голове. К этому времени я был более-менее уверен, что меня не уволят. Но вот что я выслушивал? Нотацию или просто череду риторических вопросов?

— Ты все еще пьешь, Берни? Ну, конечно пьешь. Я чувствую это по твоему дыханию. Знаю, тут не кирха. Мужчины приходят со службы, и им нужно выпить. Но ты можешь это контролировать?

— Я контролирую.

Вайс сочувственно кивнул:

— Поскольку полагаю, что для задуманного мною, тебе понадобится вся твоя сообразительность.

— Я ведь спас вам жизнь, так?

— Да, спас. Вот почему я думаю, что ты, наверное, подходящий для этого человек. Мы должны что-то сделать. Министр давит на меня, требуя поимки доктора Гнаденшусса. А то, что мы делаем сейчас… Что ж, это не выглядит достаточным. — Вайс сделал небольшую паузу и посмотрел на меня сквозь дым сигары: — Что ты думаешь?

— Честно? Не думаю, что у нас есть шанс поймать его до тех пор, пока он не убьет снова. Отпечаток большого пальца на письме в «Берлинер Тагенблатт» не совпал с записями в картотеке, как вы знаете. Сейчас мы прохлаждаемся и ждем, когда появится очередной труп.

— И все же я полагаю, мы должны сделать нечто большее. На самом деле не думаю, что у нас есть выбор, кроме как что-то сделать.

— Что у вас на уме?

— Прежде чем ответить, хочу сказать: не стесняйся мне отказать. Это ни в коей мере не отразится на тебе, Берни. Ты молод и, полагаю, все еще увлечен. Ты, вероятнее всего, согласишься без лишних раздумий. Но тебе необходимо все тщательно обдумать. Потому что я предлагаю кое-что необычное — сделать из тебя своего рода охотничью приманку. Проще говоря, ты воспользуешься каталкой, которую нашел на месте убийства Евы Ангерштейн, и выдашь себя за одного из этих злополучных инвалидов войны. Как это делал ваш друг Пруссак Эмиль. Вот так. Я хочу, чтобы ты выдал себя за клутца в надежде, что доктор Гнаденшусс попытается тебя убить. И если он попытается, ты, конечно, окажешься в идеальном положении, чтобы его арестовать. In flagrante delicto[48]. Но только если ты согласен с этим замыслом.

Вайс не улыбался. Поэтому я понимал, что он не шутит, хотя все звучало определенно как шутка.

— Это означает, что некоторое время тебе придется жить на улице, клянчить мелочь у вокзалов, возможно, даже спать в ночлежке, есть от случая к случаю, не мыться, терпеть оскорбления. И постоянно следить за тем, чтобы кто-то не попытался тебя убить.

— Если речь идет о поимке доктора Гнаденшусса, то я готов.

— Ты уверен? — Вайс задумчиво посмотрел на меня. — Да, полагаю, уверен. Конечно, тебе слегка помогут с тем, чтобы выглядеть как настоящий клутц. В форме и с увечьем. Как если бы ты играл роль в пьесе. Каталка, которую ты нашел, пригодится, поскольку ее сделали для того, кто на самом деле не инвалид. Что касается остального, я думал отправить тебя к моей подруге в Новый театр на Шиффбауэрдамм. Бригитте Мёльблин. Она гример и костюмер. Работала над фильмом «Метрополис». Если ты действительно уверен, что хочешь это сделать, Берни.

— Я хотел бы попробовать. Как вы сказали, сэр, мы должны что-то сделать.

— Хорошо, хорошо.

— Сэр, а что думает о вашем плане Эрнст?

— Я ему не говорил. На самом деле, я не собираюсь никому рассказывать об этом, и ты тоже не должен. Чем меньше людей будет знать, тем лучше. Чего мы точно хотим избежать, так это чтобы другие офицеры полиции приходили глазеть на тебя, как на зверя в зоопарке. Или чтобы газеты узнали, что один из наших детективов работает под прикрытием. Я скажу Эрнсту, что дал тебе отпуск по личным обстоятельствам, чтобы ты разобрался со своим пьянством. Что, добавлю, в любом случае неплохая идея. А когда ты решишь, где выступать, я время от времени смогу сам приходить к тебе — хотя бы для того, чтобы бросить несколько монет в кепку.

Перед тем как отправиться на задание, я заглянул в новый отдел «Алекс», где занимались коммерческими мошенничествами. Отдел создал Вайс, а возглавлял Ульрих Поссель. Хороший офицер, уважаемый человек с выдающимся послужным списком. Но он находился в отпуске, а его заместитель, доктор Альфред Яходе, был совершенно иной породы. По образованию он — юрист и бухгалтер, его кабинет заставлен кучей скучных книг. Еще доктор Яходе являлся сторонником «Стального шлема»[49], и, хотя предполагалось, что эта организация стои´т выше партийной политики, многие ее члены открыто заявляли о своей принадлежности к ней — фактически многие носили миниатюрный шлем у себя на лацкане. На практике они были настолько радикально настроены против демократии и республики, что даже нацисты на их фоне казались разумными.

Едва войдя в его кабинет, я понял, что, наверное, зря трачу время, выясняя, есть ли у него основания подозревать владельцев завода «Вольфмиум» в мошенничестве.

— А ты наглец. Знаешь об этом? Зря стараешься, если думаешь, что я стану помогать жидовской шавке вроде тебя, Гюнтер.

— Если намекаешь на то, что своим положением в Комиссии по расследованию убийств я обязан Бернхарду Вайсу, то ошибаешься. Ему обязаны все.

— Чего ты хочешь?

— Я надеялся отнять у тебя время, что кажется наилучшим исходом. К тому же я думал, что ты поможешь не столько мне, сколько рабочим, погибшим во время пожара на заводе.

— Большинство из них были русскими и, вероятно, находились здесь нелегально, так кому какое дело? Не мне, это точно. Они получили то, что заслуживали.

— Ты заставляешь меня думать, что, если Германия когда-нибудь получит по заслугам, нам придется очень туго.

— Коммунисты.

— Вообще-то, многие из этих рабочих были немцами.

— Поволжскими немцами, — поправил он. — Большая разница.

— Разве?

— Я допускаю, что один-другой из них — порядочные люди. Но большинство, скорее всего, — воры, насильники и убийцы, а значит, русские во всем, кроме названия. И совершенно точно нелегалы. Только евреям и еврейским шавкам есть дело до подобных людей.

Поволжские немцы были этническими немцами, в основном потомками баварцев, рейнландцев и гессенцев, которых в 1762 году императрица Екатерина Великая — сама уроженка Померании из Штеттина — пригласила приехать и обрабатывать русские земли. Они помогли обновить отсталое русское земледелие и, будучи немцами, процветали, по крайней мере, до большевистской революции, когда коммунисты конфисковали земли, а их самих вынудили вернуться на родину. Само собой, здесь их встретили без особой радости.

— Вот как я вижу ситуацию: пятьдесят мертвых поволжских немцев в Берлине — это пятьдесят проклятых русских, которых нам не придется отправлять обратно в восточные болота, когда мы наконец изберем нормальное правительство, верящее в защиту наших границ. — Он слегка улыбнулся: — Что-то еще?

— Нет, я думаю, мы все выяснили.

— Еще не слишком поздно, знаешь ли, — добавил Яходе. — Для тебя, я имею в виду. Лично для тебя. Ты всегда можешь присоединиться к нам. К «Стальному шлему». К созданию новой Германии.

— Да, но боюсь, это всегда было той частью, которая меня не интересует.

— Убирайся. Пока я тебя не вышвырнул.

Как правило, я очень горжусь тем, что служу в полиции. Считаю, нет ничего плохого в том, чтобы быть полицейским, — если, конечно, в самом полицейском нет чего-то плохого.

Но иногда требуется большая отвага, чтобы видеть все недостатки берлинской полиции и все же любить ее.

«Новый театр» представлял собой высокое здание в стиле необарокко с остроконечной крышей и колокольней. Им управлял и руководил Макс Рейнхардт, там часто ставили оперетты и мюзиклы. Я никогда не любил мюзиклы. Не только из-за музыки, но и из-за бесконечного веселья актеров, которые скакали по сцене, — их я ненавидел. А главное — сама идея, что, когда слабенькая история достигала наибольшего драматического накала, кто-то начинал петь или танцевать. Или пел и танцевал без видимой причины. Говоря как человек, которому не по душе, чтобы его развлекали, я всегда предпочитал песням диалоги, поскольку они занимали в два раза меньше времени и делали прибежище в баре или даже дома чуть-чуть ближе. Пока я не видел ни одного мюзикла, который, по моему мнению, нельзя было бы улучшить, углубив оркестровую яму и откопав бездонную пропасть для труппы.

Появившись у выхода на сцену, где шла репетиция новой постановки, я по звукам догадался, что «Трехгрошовая опера» понравится мне не больше «Веселого виноградника» — последнего мюзикла, который я смотрел в «Новом театре» три года назад. Оркестр отчаянно фальшивил, будто залитая водой шарманка, а меццо-сопрано держала ноту не лучше, чем я раскаленную кочергу. К тому же она была невзрачной. Я мельком увидел ее на сцене, пока поднимался в гримерную, — одна из тех худых, бледных, рыжеволосых берлинских девушек, которые напоминают шведские спички.

В отличие от нее, Бригитта Мёльблинг оказалась белокурой амазонкой, чья совершенных пропорций и открытая всем ветрам головка выглядела эмблемой на капоте скоростного авто. У нее была холодная улыбка, волевой нос и брови, настолько идеально очерченные, словно их нарисовали Рафаэль или Тициан. На одетой в простое черное платье Бригитте было больше браслетов, чем у ростовщика Клеопатры. Их дополняли длинное золотое ожерелье, крупные кольца почти на каждом пальце и одна длинная сережка с изображением смеющегося Будды в маленькой рамке. Будда, наверное, смеялся надо мной — за то, что я подыгрывал безумной идее Вайса. Возможно, восточный божок пытался решить, каким животным я стану в следующей жизни: крысой, вошью или просто очередным полицейским.

В пепельнице догорала черная сигарета, а в руке Бригитты был стакан с чем-то прохладительным. Она отставила стакан, затем поднялась с кресла и присела на край большого стола, заставленного баночками и флаконами, среди которых расположился законченный пасьянс и вазочка со льдом, таким же, как в стакане.

— Так это вы — полицейский, который думает, что сможет изобразить клутца? — спросила она, оценивая меня прищуренным взглядом.

— Знаю, о чем вы думаете: он, скорее, ведущий актер, чем характерный. Но уж такую роль мне поручили, да.

Она кивнула, взяла сигарету и еще немного присмотрелась ко мне:

— Будет нелегко. Во-первых, вы в хорошей форме. Слишком здоровый для жизни на улице. У вас неподходящие волосы, да и кожа.

— Об этом все журналы пишут.

— Полагаю, это мы сможем исправить.

— Потому я здесь, док.

— Что касается ваших зубов, им не помешало бы немного больше желтого налета. Сейчас они выглядят так, будто вы жуете древесную кору. Но мы сможем исправить и это.

— Я весь внимание.

— Нет, с ними все в порядке. Может, немного чистые. А вот остальное в вас требует пристального внимания.

— Моя мама была бы рада это услышать. Она всегда говорила, что в итоге все сводится к чистым ушам и чистому белью.

— Ваша мама кажется разумной женщиной.

— К сожалению, я на нее не похож. Иначе не стал бы полицейским и не вызвался бы играть роль клутца.

— Так то, что вы делаете, опасно?

— Возможно.

— Да. Полагаю, есть вероятность, что доктор Гнаденшусс может и вас застрелить. Во всяком случае, так сказал Бернхард Вайс. Безумец, который стреляет в инвалидов, важнее Виннету, я полагаю. Разве не в этом дело? Убиваешь в этом городе девушку, и никому дела нет. Убиваешь инвалида войны, и в Рейхстаге возникают вопросы. Но вы, конечно, рискуете.

— Риск есть, да. Но сейчас, когда я здесь и разговариваю с вами, мне кажется, что рискнуть стоит.

— А вы ловкий, да? То есть для полицейского. Большинство из тех, кого я встречала, были хамами в ужасных костюмах, с гадкими сигарами и пивными животами.

— Вы забыли про плоскостопие. Но я припоминаю, что вам, кажется, не понравились моя кожа или волосы.

— Нет, кожа у вас хорошая. Потому она мне и не нравится. По крайней мере для вашей задумки. Но, как уже сказала, мы сможем это исправить. Мы даже ваши волосы сможем исправить.

— Думаю, почти все можно исправить, если приложить усилия. Например, слегка освежиться. Что вы пьете?

— Простите. Хотите стаканчик?

— Скажем так, один сейчас будет в самый раз.

Бригитта открыла бутылку виски и плеснула щедрую порцию в стакан со льдом. Между тем все ее золотые украшения закачались в тщетной попытке отвлечь мой взгляд от декольте. Бригитта протянула мне напиток, и я поднял тост. Не считая лекарства в моей руке, она была именно тем, что я бы попросил доктора прописать.

— За вас и за оперу! Чем бы она там ни была. Судя по названию на афише, я, похоже, смогу позволить себе билет.

— Вы напоминаете одного комика, которого я когда-то знала. Он тоже считал себя смешным.

— Только вы так не считали.

— И не только я. Многие девушки не находили его смешным.

— На меня до сих пор никто не жаловался.

— Вы меня удивляете.

— Я над этим работаю.

— Поберегите дыхание. Разве не знаете — в театре не любят удивляться. Вот почему у нас проходят репетиции.

— Вроде той, на сцене?

— Да. Поет Лотте. Она замужем за композитором постановки, Куртом.

— Думаю, это многое объясняет.

— Вам не нравится ее голос?

— Нравится. И музыка тоже. Ценное напоминание о том, что мне нужно вызвать настройщика пианино.

— Так и должно звучать.

— Поэтому пьеса называется «Трехгрошовая опера»?

— Вы же детектив, верно?

— Так мне сказали на «Алекс».

— Вам стоит прийти и посмотреть спектакль. Там о полицейских и гангстерах, нищих и сутенерах, убийце по имени Макхит и шлюхе по имени Полли.

— Этого мне и в реальной жизни хватает.

Бригитта улыбнулась:

— Уверена, так и есть.

— С другой стороны, раз вы приглашаете, я проверю свое расписание.

— Поживем — увидим. Приступим? — Она взглянула на каталку, которую я принес с собой. — Любопытное приспособление.

— Это тележка клутца, — сказал я. — Но ее сделали для того, кто вовсе не калека, а ловец зевак. Мошенник. Засовывал ноги внутрь, и казалось, что они ампутированы. Умно, да?

— Не знаю. Многовато хлопот ради нескольких паршивых монет.

— Основная его работа — торговля кокаином и подстраховка грабителей.

— Значит, он не сидел на этом весь день.

— Нет.

— А как долго вы планируете на этом просиживать?

— Я об этом не задумывался.

— Тогда, возможно, стоит. До прихода сюда я работала на студии УФА, и мы снимали фильм с одноногим персонажем. Пиратом. Его играл актер с обеими ногами, поэтому ему приходилось каждый день одну подвязывать. Выяснилось, что это очень неудобно. Через час или два нога теряла чувствительность, и, что еще хуже, у него начинались судороги. Так что я советую вам купить линимент. И спиртовую натирку. А еще лучше — подружиться с хорошим массажистом. Он вам понадобится.

— Спасибо за совет.

— А как они на этом передвигаются? — спросила она.

— Большинство носит кожаные перчатки и отталкивается руками. Но я видел, как один или два пользовались короткими костылями. Собираюсь посмотреть, справлюсь ли перчатками.

— И вы намерены просто попрошайничать или действительно что-то продавать? Например, настоящие шведские спички? — Она произнесла «настоящие шведские спички» так, будто сама была нищей.

— Собираюсь просто попрошайничать. Заработок меня не интересует. Я охочусь за людьми, а не за мелочью.

— Хорошая мысль. — Она докурила и затушила сигарету. — Вижу, вы и свою старую форму принесли. Что ж, надевайте. Посмотрим, как вы выглядите, солдат. Можете переодеться за занавеской.

Я взял форму и неловко ее оглядел.

— Давайте. Обещаю не подглядывать.

— Я не поэтому колеблюсь. Просто не надевал ее с девятнадцатого года.

— Тогда будем надеяться, что она вам все еще впору, иначе мне придется ее перешивать.

Я зашел за занавеску и переоделся. Форма вызвала у меня странное ощущение. Дурное предчувствие из тех, которые чуть рассеиваются, если сожмешь в руке стаканчик чего-то крепкого.

— А что случилось с тем ловцом зевак? — спросила она.

— Он исчез.

Я откинул занавеску и выпрямился во весь рост, Бригитта тем временем разглядывала меня еще более критично.

— Неплохо, — произнесла она. — Теперь вам нужна лишь винтовка и возлюбленная.

— Вызываетесь добровольцем?

— У меня нет винтовки. И я даже не люблю сладкое. Но советую вам побриться налысо. Так вы избежите вшей. Можно сделать это сейчас, если хотите. Исправить вашу кожу будет сложнее. Можете пожевать немного кордита[50], но от него вас будет тошнить, и вы не захотите иметь с ним дело целыми днями. Лучше использовать белый грим. Как будто вы Пьеро. Я покажу вам, как наносить. И советую носить темные очки, словно вы повредили зрение. Ваши глаза выглядят слишком здоровыми. А Железный крест — хороший штрих. Вы его заслужили или это реквизит?

— Нет, мне дали его за очистку окопа.

— Серьезно?

— Конечно. Там было несколько Томми, но вы же знаете, как бывает, когда хочется немного прибраться.

— Так вы герой.

— Нет. Не говорите так. Я знал настоящих героев. И определенно не подхожу под это определение. Не то что они. Кроме того, мне не хотелось бы, чтобы вы подумали, будто я храбрый или благородный.

— Не волнуйтесь, не подумаю. Теперь глянем, как вы смотритесь на каталке.

Я опустошил стакан, забрался в эту штуковину, поморщился и снова встал.

— Нужна подушка? — спросила Бригитта.

— Да.

Она взяла одну с кресла и положила на сиденье. Я снова сунул ноги в ящик и кивнул Бригитте.

— Лучше? — спросила она.

— Намного.

Она кивнула:

— Неплохо. Где вы собираетесь просить милостыню? Есть идеи на этот счет?

— Думаю, прямо за рекой, у станции «Фридрихштрассе». Там много мест. Много людей. Много поездов. Убийца, видите ли, любит шум. Подъезжает поезд, раздается выстрел, но его никто не слышит. Это прикрытие.

— Может, я приеду повидаться с вами. Проверить, живы ли вы. Брошу монетку, если дышите. Вызову скорую, если нет.

— Мне бы этого хотелось. Но не заговаривайте со мной. Это все испортит. Просто обращайтесь со мной как со сбродом.

— Попросите о чем-то посложнее, пожалуйста.

Я на мгновение задумался. Разумеется, мне было понятно, что она пошутила, поскольку мы разговаривали так, словно общество друг друга нам ни капли не интересно, но я уже видел, что на самом деле все совершенно иначе. Я забавлял ее, она забавляла меня; мы походили на фехтовальщиков, которые прощупывают друг друга уколами рапир, — именно так иногда бывает между мужчиной и женщиной. Забавно не говорить того, что имеешь в виду, и не иметь в виду то, что говоришь. Только сейчас мне вдруг пришло в голову, что, если я буду откровенен с Бригиттой, смогу рассчитывать на то, что она сделает что-нибудь действительно трудное.

— Могу я сказать вам кое-что по секрету?

— Я хотела бы услышать, как вы попытаетесь.

— Я серьезно. Послушайте, вы говорили про Виннету. Я, разумеется, не бросил поиски этого ублюдка. Но прежде, чем скажу что-нибудь еще, мне нужно от вас обещание никому не говорить о том, что вы услышите от меня, Бригитта.

— Хорошо, солдат. Я обещаю.

— Думаю, ловец зевак, который пользовался этой каталкой, стал свидетелем последнего убийства Виннету — убийства Евы Ангерштейн. Я нашел каталку недалеко от того места, где обнаружили тело. Думаю, владелец сбежал, и думаю, что убийца стреляет в инвалидов войны, надеясь в конце концов устранить того, кто сможет его опознать.

— Хотите сказать, Виннету и доктор Гнаденшусс — один и тот же человек?

— Это лишь гипотеза, но да, я так думаю.

— Чертовски большая разница между убийством шлюхи и убийством клутца, подумала бы я.

— Вы можете так думать, но многие считают тех и других вредными для морального климата в городе. Что обилие шлюх и обилие нищих уродует и разлагает Берлин. Что город нуждается в чистке.

— Я слышала такое мнение. И это правда. Возможно, что-то нужно делать. Возможно, все зашло слишком далеко, следует чуть-чуть восстановить порядок и приличия. Вы не поверите, сколько раз ко мне приставали по дороге из театра домой. А один раз даже хуже, чем просто приставали. Но некоторым из этих девушек нужна помощь, чтобы уйти с улиц, — приличное жалованье для начала, возможно, некоторым из этих бедных мужчин — тоже.

— Именно об этом я и говорю. Об этом и о том, что убийца, похоже, хочет опозорить берлинскую полицию. Судя по письмам, которые публикуют газеты, он, кажется, играет с нами. Пытается причинить максимальные неудобства. Возможно, он нацист, и ему ненавистен тот факт, что во главе криминальной полиции стоит еврей. А возможно, ему достаточно просто ненавидеть. В наше время таких полно.

— Могу это понять. Но по какой причине вы мне все это рассказываете?

— Во сколько вы начинаете работу?

— Обычно я здесь около полудня. А что?

— Мне пришло в голову, что вы можете сделать гораздо больше, чем просто научить меня изображать клутца.

— Продолжайте.

— То, что вы сказали про одноногого актера в УФА. Это было умно. И заставило меня задуматься о том, что я недостаточно хорошо все продумал. Теперь понимаю, что есть предел времени, которое я смогу выдержать на этом приспособлении. А возможно, если буду предоставлен самому себе, и предел моей убедительности. Послушайте, Бригитта, знаю, что прошу много, но я подумал, что мог бы приходить в театр каждый день примерно в одиннадцать — до того, как вы начинаете работу, и вы можете помочь мне привести себя в порядок, стать похожим на клутца, прежде чем отправляться за мост просить милостыню. Через несколько часов я мог бы возвращаться и идти домой. Вероятно, даже оставлять здесь свой костюм и каталку.

— Зачем мне это делать?

— Думаю, затем, что вы — умный человек, а помогать мне лучше, чем сидеть здесь и раскладывать пасьянсы. Думаю, затем, что, как любая женщина в Берлине, вы хотите поимки Виннету. И сейчас я — лучший шанс сделать это.

— Вы весьма самоуверенны, да?

— Никоим образом. Говоря «шанс», я имел в виду один шанс из ста. Это далекая цель, зоркий глаз, очень дальний выстрел из длинноствольного ружья, с глубоким вдохом, и крошечный шанс на успех или точность. Но сейчас это единственное, что у нас есть.

Следующий день был почти достоин короткого стихотворения Гёте о немецком лете: воробьи на липах пели под теплыми лучами ясного солнца. Небо голубело над мрачными серыми зданиями Берлина, словно полосы на пляжных шезлонгах, а в воздухе уже парило, будто готовясь сварить все человеческие колбаски, населяющие метрополис. Перед «Новым театром» сверкала ограненным сапфиром говорливая река Шпрее. На сцене оркестр уже репетировал один из номеров оперы, но погода сейчас едва ли подходила для нарочитой игры не в такт. Считайте меня старомодным, но есть в идеальном дне нечто такое, что требует идеальной музыки. Например, Шуберта.

В комнате Бригитты Мёльблинг я переоделся в форму и сел в гримерное кресло. Бригитта заправила простыню за воротник моего старого кителя и принялась обрабатывать мою бритую голову красками и пуховками. Мне нравилось внимание, которое она уделяла моему лицу, — тогда ее собственное оказывалось достаточно близко, где ему, казалось, самое место. Я ощущал запахи «Нивеи» на ее лице и духов на пальцах. И при других обстоятельствах, возможно, даже попытался бы поцеловать. Работая, она подпевала труппе, и вскоре я тоже принялся напевать: одна из мелодий, которую репетировали, была невероятно привязчивой.

— А теперь, поскольку мы не хотим, чтобы кто-то остался глух к вашему несчастью… — Бригитта прожгла сигаретой пару маленьких дырочек в кителе и, несмотря на мои протесты, сделала несколько пятен свечным воском. — Нужно вызвать жалость у тех, кто вас увидит, Гюнтер. Определенно не стоит лезть в крысоловку, если выглядишь так, будто только что пришел с плац-парада.

Через полчаса она сказала, что я готов выйти и встретиться со своей публикой. Так что я устроился на тележке и нетерпеливо подкатил себя к огромному зеркалу, где меня поджидало форменное землетрясение. Я уставился на обрубленную, кошмарную версию самого себя, которая заставила меня громко охнуть.

— Господь всемогущий! — произнес я.

Глядевшее на меня жалкое существо было страшно искалеченным человеком, которому повезло меньше, чем мне; Гюнтером, которого разорвала вражеская мина, а затем вопреки всему спасла медицинская служба немецкой армии и который вполне мог существовать в полубрейгелевском мире Веймарской Германии, где слепые вели слепых. Круглые темные очки резко контрастировали с бледным лицом и лысой головой этого создания, напоминая пустые глазницы черепа. Живая, дышащая Голгофа. Я чувствовал себя Фаустом, которому не слишком любезный Мефистофель показал один из вариантов будущего, не особенно заботясь о том, чтобы соблазнять меня удовольствиями и знаниями всего мира. Достаточно, чтобы заставить любого мужчину пересчитать свои благодати и поклясться не пить… Почти.

— Ну? — спросила Бригитта. — Что думаете?

— Господь всемогущий, — снова пробормотал я. — Выгляжу ужасно.

— Приму это как комплимент моему профессионализму.

— Ну да, примите. Просто… Я, наверное, никогда не понимал, насколько мне повезло. Смотрю на парня в зеркале и спрашиваю себя: каково это — просыпаться и сталкиваться с таким ужасом каждый день?

— И каков ответ?

Я на миг задумался. Увидев себя в таком виде, я понял нечто важное. Нечто глубинное, что, возможно, будет влиять на меня до конца дней. Благодаря Бернхарду Вайсу и Бригитте Мёльблинг я добился кое-чего полезного, даже если не сумею поймать доктора Гнаденшусса. Мне преподали настоящий жизненный урок.

— Вот он. Удача бесценна. В этом разница между двумя этими мужчинами: один в зеркале — без ног и без будущего, если не считать продажу шведских спичек, другой — тупой, здоровый идиот-детектив, который вместо смиреной благодарности полон пьяной жалости к себе. Я просто получил напоминание о том, какая удача мне выпала, — выбраться из восемнадцатого года без единой царапины.

— Чтобы быть удачливым, нужно быть умным. Но то, что вы говорите, похоже на озарение, если хотите знать мое мнение.

Я взял ее унизанную перстнями руку и поцеловал с нежной благодарностью.

— До Архимеда далеко, конечно, но да, почему бы и нет? Озарение. Говорят, когда пьешь, нужно добраться до дна, чтобы перевернуть свою жизнь; думаю, мне только что показали небольшую зарисовку того, как на самом деле может выглядеть дно. Благодаря вам я, наверное, никогда больше не буду пить. Ну, возможно, не так сильно. — Я снова поцеловал ее руку.

— Если бы я не знала, отдернула бы руку и пошла за дезинфицирующим средством. Мне встречались бродячие собаки приятнее вас.

— Мне часто такое говорят.

— Итак. Вы готовы?

— Да.

— Ой, а что вы будете делать, если доктор Гнаденшусс действительно попытается вас убить? Как станете защищаться?

— Как обычно. — Я полез в карман кителя и достал самозарядный вальтер.

— Хорошо, — произнесла Бригитта так, будто для нее было важно, что я могу позаботиться о себе.

И это тоже хорошо — что ей не все равно.

Она проводила меня до дверей театра, где поцеловала в бритую макушку:

— Теперь вы мне интересны. Будьте осторожны, Гюнтер. Кроме доктора Гнаденшусса, полно других злобных ублюдков, которые могут вам навредить.

Я выкатился на озаренные солнцем мощеные улицы Берлина и направился через мост Фридрихштрассе на поиски убийцы.

Часть третья

Чувственность

Триптих:

набор из трех связанных между собой художественных, литературных или музыкальных произведений, предназначенных для совместного восприятия.

Мне всегда нравилось смотреть на Берлин с высоты: вид с крыши собора не имел себе равных. Но мир выглядит совсем иначе, когда ты сам не выше собачьей задницы и не более, чем она, важен для окружающих. Оказавшись так близко к земле, я почувствовал себя ребенком — одним из тех уличных сорванцов, которых летом видишь обычно прыгающими голышом в реку или зовущими приятелей в каком-нибудь бедном дворике внутри другого двора, куда редко заглядывает солнце. Если вообще заглядывает.

Я не знал, есть ли среди героев «Трехгрошовой оперы» клутцы, но, вероятно, должны были быть — моя тележка неуклюже катилась, наигрывая скрипучую мелодию, которая напоминала один из номеров представления.

Возможно, дело в моем маскараде, но только теперь я заметил, что театр располагался рядом с «Шарите», на окраине медицинского района, где не было недостатка в книжных лавках для хирургов и специализированных клиниках, не говоря об ортопедических магазинах с разнообразными приспособлениями, включая блестящие современные инвалидные коляски, которые выглядели гораздо привлекательнее моей тележки. Но, судя по ценам, которые я замечал в витринах, любой, кто мог позволить себе приличное инвалидное кресло, не сошел бы за нищего.

Я покатился через Шиффбауэрдамм, петляя между кучами лошадиного навоза, — даже позабыл, сколько развозчиков в Берлине по-прежнему пользовались лошадьми, — когда меня оглушил гудок туристического шарабана, чей нетерпеливый водитель высунулся из окна и крикнул:

— Смотри куда прешь, болван безмозглый. Верный способ еще и рук лишиться, ты хоть знаешь об этом?

Сидевшая за его спиной компания туристов уставилась на меня, а один даже сфотографировал, словно я — не менее интересная достопримечательность, чем Старый Фриц[51] на Унтер-ден-Линден или бронзовый медведь перед ратушей. Я весело помахал им и добрался до угла улицы, где ждал, чтобы пересечь ее вмести с другими прохожими. Меня окружали стройные икры молодых женщин, принимавших меня за коротышку-извращенца, который разглядывал подвязки их чулок, и бизнесмены. Эти небезосновательно предполагали, что я карманник, и быстро удалялись. Для их подозрений имелась веская причина: многие клутцы были ворами. Никто не видел во мне человека, и еще меньше — человека в нужде. Но люди явно принимали меня за того, за кого я себя выдавал, — нищего калеку, что было прекрасно. Как и чулки. Не так уж много я там и видел.

В Рейхстагуфере, на другой стороне Шпрее, располагался ряд домов и железнодорожная станция, куда я направлялся, а за ними — усыпанная листвой Доротеенштрассе и церковь, где в девять лет я увидел могилу своего ровесника, сына короля, графа фон дер Марка, что произвело на меня огромное впечатление. Раз принц мог умереть маленьким, рассуждал я, то и для меня такое возможно. Наверное, это было мое первое ощущение бренности бытия, и я больше никогда не подходил к той церкви.

Я перебрался через мост на Фридрихштрассе, где меня отшвырнул в сторону смертоносный человек — живая реклама. До станции я добрался, чувствуя себя разбитым. Ноги и спина совершенно онемели. Я разместился в одиноком солнечном пятне, под нависавшим над головой железнодорожным полотном. Место мне показалось удачным — чистильщиков обуви и продавцов газет поблизости не было; поезда громыхали, точно гигантский дракон Фафнир, дышавший в усиленный микрофон, а поскольку станция «Фридрихштрассе» являлась одной из самых оживленных — составы прибывали каждые пять минут, — то почти любая торговля становилась здесь практически невозможной. Я собирался подставиться под пулю, а не заводить новых друзей.

Я раскурил самокрутку, положил перед собой фуражку, бросил в нее пару монет для пущего эффекта и на мгновение закрыл глаза. Толкать себя на тележке оказалось труднее, чем представлялось. Меня заливал пот. Я оперся головой о стену и заметил нарисованную там рекламу: «Радиола „Телефюнкен”. Одно прикосновение — и для вас играет Европа». Слушать радио казалось куда безопаснее, чем спать.

«Будь повнимательнее, — сказал я себе. — Раз ты решил бросить пить, тебе есть ради чего жить». Принять это решение помогло не только собственное отражение в зеркале. Была еще Бригитта Мёльблинг. Мое воображение упивалось ею почти двадцать четыре часа, а меня по-прежнему мучила жажда. И мог ли я представить то, что она сказала у дверей театра? Что я покажусь ей интересным? Меня-то она определенно интересовала. И вообще, что значит «интересный»? Тот, с кем она могла бы обсудить балет или написанное в «Харперс Базар», либо тот, с кем она захотела бы переспать?

Через некоторое время ко мне подошел один из продавцов газет, присел рядом на корточки и бросил монетку в мою фуражку. Это был крепкий русоволосый мужчина лет сорока, с подбородком, напоминавшим боксерскую перчатку. Рукава его рубахи были закатаны, на предплечье виднелась татуировка. Похоже, название полка.

— Меня зовут Гальвиц, — произнес здоровяк. — Эрнст Гальвиц.

— Гельмут Зер, — представился я.

— Слушай, Гельмут, — сказал он, — не мое дело, где ты занимаешься своим ремеслом, приятель. Но там, где ты сидишь, всего пару недель назад застрелили одного старого товарища. Парня звали Оскар Хейде. Если верить газетам, это сделал доктор Гнаденшусс. Ну, знаешь… псих, который убивает ветеранов-калек. Оскар получил пулю между глаз, и никто не заметил. По крайней мере сразу.

Разумеется, я именно поэтому выбрал это место. Казалось, у доктора Гнаденшусса нет причин снова убивать под мостом на станции «Фридрихштрассе». Но я не собирался говорить об этом продавцу газет, чья забота тронула бы меня куда сильнее, если бы не мысль о том, что придется искать другое место. Я тихо выругался. Последнее, в чем я нуждался и чего хотел, — чтобы кто-нибудь приглядывал за мной. Такое доктор Гнаденшусс мог легко заметить.

— Спасибо за предупреждение, товарищ, — сказал я. — Слышал об этом ублюдке. Как будто в жизни не хватает трудностей. Но я решил, что молния дважды в одно место не ударяет. И здесь так же безопасно, как в любой другой части Берлина. Возможно, даже безопаснее, потому что тут он уже убивал.

Продавец газет кивнул:

— Может, ты и прав. В любом случае, я присмотрю за тобой.

— А ты его знал? Того, которого убили.

— Оскара? Да, знал. Хочешь верь, хочешь нет, но на войне он был моим лейтенантом. — Продавец показал мне татуировку на предплечье: — Это мы. Сто седьмой пехотный. Были частью Пятидесятого резервного. Побывали в Пашенделе, Камбрэ, затем на Марне.

Странно, что мы с ним раньше не встречались. Я более-менее не сомневался, что не было никаких свидетельских показаний продавца газет, который находился бы рядом с местом убийства Оскара Хейде. И я не мог не заметить другую татуировку на его руке: три точки, которые обычно означали «смерть копперам».

— А что насчет тебя? — спросил он. — Выглядишь так, будто сам побывали в бою.

— Восьмой гренадерский. Мы были на Сомме. Моя лучшая половина все еще там, наверное, кормит каких-нибудь французских червей.

— Вот жалость.

— У копперов есть какие-нибудь зацепки о том, кто это сделал? — сменил я тему.

— Нет. Они чешут задницы и ковыряют в носу. Просто для разнообразия. Но я с ними не болтаю, что бы ни случилось, смекаешь? — Низкий грассирующий тенор усиливал впечатление звериной жестокости, которое производил Эрнст. — В этом городе закон не заботится о работягах. Все на стороне большого правительства и смотрят вполглаза, если ты меня понимаешь.

Я тихо вздохнул и пожалел, что мне не дают марку всякий раз, когда я слышу такие дерьмовые замечания.

— И никакого описания этого ублюдка?

— Я знаю лишь то, что пишут в газетах. В конце концов, это моя работа. Убийца ждал, пока на станцию прибудет поезд, смекаешь? Грохот заглушил выстрел. В газете писали, что стреляли из 25-го калибра, а это все равно, что из пневматической винтовки. Так что я думаю, тогда тебе и нужно быть начеку, приятель. Когда прибывают поезда.

Я усмехнулся:

— То есть каждые пять минут.

— А ты хочешь жить вечно?

— Так, как сейчас, не хочу.

— Береги себя, ладно? — сказал продавец и вернулся к своей стойке, насвистывая «Разве она не мила?» — песенку, которая, казалось, звучала из каждого чертового радиоприемника, — но не раньше, чем отдал мне утренний «Моргенпост», ставший ненужным из-за выхода вечернего выпуска.

Меня заинтересовало не только то, почему мы не сталкивались с Эрнстом Галлвицем раньше, но и откуда он знает, что доктор Гнаденшусс убил Оскара Хейде именно из 25-го калибра. Я убедил редакцию «Берлинер Тагеблатт» опустить эту деталь. Что это, удачная догадка? Нечто большее? Если не считать татуировки с тремя точками, продавец не был похож на убийцу. Впрочем, в наше время никто не похож, особенно сами убийцы. Это одно из обстоятельств, которые делают работу трудной. Тем не менее его высказывания о берлинской полиции помогли мне принять решение и занести его в список подозреваемых. В конце концов, никого другого там пока не было.

Я раскрыл газету и почти бездумно листал страницы, поскольку их заполняла, в основном, реклама. Объявление на всю страницу о распродаже женских шуб в магазине «Мейн» в Восточном Берлине не убедило меня изменить мнение: покупать шубу в один из самых жарких дней в году — такое же безумие, как изображать козленка на привязи для тигра-людоеда.

Продолжая проклинать продавца газет, я пытался понять, куда мне перебраться. Ближайшая станция находилась у Фондовой биржи, по меньшей мере в полукилометре к востоку. Пятнадцатиминутная прогулка, если ты на ногах, и несколько дольше, когда ты прикован к тележке клутца. Об этом явно не могло быть и речи. Но, возможно, я сумел бы найти место на Георгенштрассе, недалеко от центральной линии надземки, и через некоторое время мысленно наметил пятачок напротив театра «Трианон», менее чем в двухстах метрах. Немного подождав, я выкурил еще одну самокрутку и отправился в путь.

На третий день у «Трианона» я мельком увидел актрису Кете Хаак, которая вышла из блестящего лимузина «Майбах» и направилась к служебному входу. Она дала несколько автографов, улыбнулась своей знаменитой улыбкой инженю и вошла внутрь, но не раньше, чем бросила мне в фуражку серебряную монету в пятьдесят пфеннигов — самую большую сумму с тех пор, как я начал попрошайничать, — за что я несколько раз благословил Кете и решил больше никогда не думать плохо о ней и ее жутких фильмах. Чуть позднее появился ее муж, Генрих Шрот, который был гораздо старше Хаак. Он одарил меня лишь презрительным взглядом и исчез за той же дверью служебного входа. Шорт вечно играл в кино прусских аристократов и, думаю, почти верил, что сам является таковым. Он носил широкополую шляпу в богемном стиле, а его пальто висело на плечах точно плащ. Некоторое время я тешил себя мыслью, что Шорт мог оказаться Виннету, поскольку с натяжкой подходил под описание, данное Фрицем Пабстом.

В «Трианон» было пять входов: главный — на Георгенштрассе, остальные четыре — на Принц-Луи-Фердинанд-штрассе и Принц-Франц-Карл-штрассе. Задворки театра представляли собой лабиринт из переулков и маленьких двориков, выходивших на штаб-квартиру «зеленой полиции». Так называли политическую полицию, поскольку в ее обязанности входил контроль за уличными демонстрациями, но это не мешало им вмешиваться в повседневную охрану городского порядка, которой занимались обычные полицейские, Шупо. Время от времени «зеленые» приставали к одной из бесчисленных проституток, которые в любое время суток приводили на задворки «Трианона» клиентов из разных баров, театров, казино и ревю, расположенных в знаменитом Адмиралспаласе на Фридрихштрассе. Но количество болванов, которым отсасывали вокруг «Трианона», превышало только количество болванов внутри театра. Хотя Шрот был далеко не самым большим из них. В «Трианоне» бывали Матиас Виман, Герхард Дамманн и самый неисправимый из всех — актер Густаф Грюндгенс, который, и став воплощением самого дьявола, не смог бы выглядеть более самодовольным. Его надменная улыбка не изменилась даже после того, как он швырнул мне в голову наполовину выкуренную сигарету. Не знаю точно, чего он хотел: задеть меня или дать докурить, но, поскольку нищим выбирать не приходится — и они, разумеется, не должны выглядеть так, будто у них есть выбор, — я поднял окурок и отсалютовал, словно мне сделали одолжение.

— Спасибо, сэр. Вы очень добры. Правда очень добры. — Я затянулся сигаретой и обнаружил, что в ней превосходный турецкий табак.

Для Густава Грюндгенса только самое лучшее.

— Что это? Сарказм? От нищего?

— Нет, сэр. Никогда. Только не от меня. Хотя мне кажется, даже великий актер может чему-то научиться у нищего.

— Верно.

Грюндгенс рассматривал меня, приставив к глазу монокль, как рассматривают странного вида жука.

— Значит, ты знаешь, кто я такой.

— О да, сэр. Думаю, все вас знают. Вы величайший актер Германии, сэр. По крайней мере так говорят образованные люди. Вы — великий Эмиль Яннингс.

Улыбка Грюндгенса превратилась в гримасу. Не произнеся больше ни слова, он пошел дальше. Достаточно небольшого триумфа, чтобы день стал лучше.

Актеры были не единственными людьми искусства, которых я видел у «Трианона». На четвертый день игры в козленка на привязи я понял, что меня рисует мужчина. Лет сорока, высокий, красивый, на вид разумный, с мальчишеской стрижкой и задумчивыми морщинами между мрачными серыми глазами. На нем был легкий коричневый костюм с бриджами, розовая рубашка с воротником-стойкой и жесткий розовый галстук-бабочка. Мужчина не выглядел так, будто хотел меня застрелить, — просто рисовал. Я раздраженно отвернулся, надеясь, что он уйдет. Пристальное внимание вредило моим целям: доктор Гнаденшусс вряд ли станет нападать, пока с меня пишут портрет. Мой жест заставил художника подойти и извиниться, а затем предложить мне пятьдесят пфеннигов, чтобы я снова принял прежнюю позу. Он представился, его звали Отто.

— Ладно, — сказал я без особой любезности.

— Где вас ранило?

— Тут. — Я с горечью ударил по бедру.

— Нет, я имел в виду… Ну, я и сам был ранен, собственно говоря. В шею. Хотя это и не так заметно. В августе восемнадцатого года. Вообще-то, ранение и спасло мою шею. После этого меня отправили на лётные курсы, а к тому времени, когда я выпустился, война закончилась.

Я хмыкнул и спросил, изображая угрюмого мерзавца:

— Так в чем задумка-то? — Притворился неплохо, Бригитта гордилась бы. — Чего рисовать кого-то вроде меня? Смысла нет. Я ведь не картина маслом.

— Не соглашусь. В том, каков вы, есть своя красота. И могу заверить, вы не первый искалеченный ветеран войны, которого я рисовал в этом городе.

— Вам бы обойти театр. Найдете что поинтереснее клутца на тележке.

— А, вы имеете в виду шлюх.

— Я имею в виду шлюх. И их клиентов.

— Нет, такого я вижу достаточно, когда посещаю бордель. На самом деле вы и другие несчастные вроде вас — одна из моих любимых тем. Она более-менее уникальна для Берлина.

— Издеваетесь?

— Вовсе нет. Послушайте, каждый думает, что знает, каким должно быть искусство…

— Красивой картиной. Чем-то красивым. Вот каким должно быть искусство. Тем, что можно повесить на стену и от чего не хочется блевать. Вот каким должно быть искусство. Все это знают.

— Вы можете так думать. Но очень немногие люди обладают способностью воспринимать живопись как зрительное ощущение, видеть цвета и формы как живую реальность.

Я пожал плечами:

— Расскажу вам о живой реальности. Вы на нее смотрите. И она дерьмовая. Не проходит и дня, чтобы мне не хотелось умереть.

— Я веду именно к этому. Немцы начинают забывать, какие ужасные страдания принесла война. Я хочу им напомнить. Рисуя вас, я выражаю то, что у меня на душе, вот и все. Рисуя вас, я просто изображаю самые сокровенные свои мысли.

Я рассмеялся:

— Ну, тогда вперед. Но не надейтесь продать хоть одну картину. Люди не хотят, чтобы им напоминали о том, насколько жизнь дерьмовая. Они хотят об этом забыть. И никому не хочется помнить об ужасах войны. А мне — меньше всех.

Он перестал нести чушь и вернулся к своим зарисовкам, что устраивало нас обоих. Еще через полчаса он поблагодарил меня и уехал на велосипеде в сторону университета. Я закрыл глаза и сказал себе: «Если все художники такие, как Отто, если ему действительно по душе рисовать калеку на тележке, то у Германии гораздо больше проблем, чем можно себе представить». И, отметив, что одержимость искусством, которое изображает изувеченных нищих ветеранов на берлинских улицах, была, мягко говоря, примечательной — почти такой же примечательной, как увлеченность Георга Гросса зарисовками женских трупов, — я мысленно добавила Отто в короткий список подозреваемых.

— Вы живы, — произнесла она. — Слава Богу. Я уже подумывала выслать поисковую группу.

— Начинаю думать, что это пустая трата времени.

— Как? И лишиться моей профессиональной заботы и внимания?

— Приход сюда, к вам, был единственной реальной компенсацией. Когда доктор Гнаденшусс приставит пистолет к моему лбу, моей последней мыслью будет: «Интересно, сможет ли Бригитта замазать пулевое отверстие и сделать так, чтобы я выглядел как живой?» Ради моих близких, разумеется.

— Радостная мысль.

— О, у меня есть и другие. Но вот что заставит вас рассмеяться. Сегодня кое-кто рисовал мой портрет. Мужчина в бриджах и розовом галстуке-бабочке. Бедный запутавшийся дурак принял меня за произведение искусства.

— Я польщена, поскольку сама вас одевала и гримировала.

— Не думал об этом в таком ключе. Но да, возможно, вы правы. Будто студент копировал картину в галерее.

— Не просто картину. Что-нибудь из Веласкеса, наверное. Портрет одного из модных придворных карликов, принадлежавших королю Испании.

— Такую моду, казалось бы, должен был придумать немец.

Бригитта Мёльблинг помогла мне выбраться из тележки, а затем, пока я отмывал руки в раковине, опустилась на колени и начала энергично растирать мои ноги, чтобы вернуть им хоть какую-то чувствительность.

На Бригитте было очень тонкое облегающее платье из серого муслина, шарф в тон и коллекция южноамериканских серебряных украшений. Они выглядели так, словно дублировали золотую коллекцию, с которой я познакомился раньше. Платье Бригитты походило на карту, поскольку отмечало все места, которые мне теперь хотелось исследовать.

— Как себя чувствуете? — спросила она.

— Лучше, чем после кофе своей матушки, скажу я вам.

— А выглядите так, словно вам нужно чего-нибудь покрепче, — сказала она, снимая с меня армейские брюки. — Принести вам что-нибудь?

— Нет, спасибо. Оставлю на время крепкие напитки.

— Звучит так, будто это что-то новенькое.

— На самом деле так и есть. Хочу убедиться, что могу и без них прожить, если вы меня понимаете. Честно говоря, я был на грани того, что подобные вещи перестанут мне нравиться. На вкус они уже начали напоминать лекарства. Когда в следующий раз выпью, хочу ощущать, что делаю это только ради удовольствия.

— Мне кажется, в вас говорит переизбыток виски. Или переизбыток солнца.

— В Берлине? Едва ли такое возможно.

Бригитта сняла с меня китель, затем подвела к креслу и стала смывать грим. Я некоторое время молчал, наслаждаясь ее дыханием, запахом, прикосновением ее груди к моему плечу и воображая, как все это могло бы отпечататься на моей подушке.

— Подумал тут, — произнес я, — что очень мало о вас знаю.

— Я родилась в Берлине. Работаю здесь уже шесть месяцев, у меня квартира на Лютерштрассе, не так далеко от вас. Я училась в монастырской школе. Изучала историю искусств и театр в Париже. Какое-то время была замужем за мелким прусским аристократом, но отношения не сложилось. Однажды я пришла домой и обнаружила его в своей одежде. Включая нижнее белье. Считайте меня старомодной, но я не люблю, когда кто-то, кроме меня, носит мою одежду. Тем более мой муж. Сейчас он стал счастливее. Живет в Гамбурге с очень бедным мальчиком и пишет гейские стихи, которые никто не хочет читать. Честно говоря, он не особо-то и мужчина. Не могу вспомнить, почему я вышла за него. Наверное, чтобы угодить отцу. Конечно, это все моя вина. Психоаналитик говорит, моя проблема в том, что мне нравятся настоящие мужчины, а после войны их стало очень мало. Возможно, именно поэтому мне нравитесь вы. У меня такое чувство, что вы никогда в жизни не носили платье.

— Лишь потому, что не смог найти подходящее. А потом?

— Говорила ведь. Я работала в УФА.

— Вот как?

— Это Берлин. УФА отпирает многие двери. Я работала над «Метрополисом», который едва не разорил студию. Поэтому сейчас работаю в театре. УФА не могло себе позволить мое содержание.

— Тогда вы должны знать Тею фон Харбоу.

— Конечно. Вы знакомы с Теей?

— Я помогал с историей, которую она пишет для кино.

— Понятно. Они с Лангом странная пара. Во многом вообще не пара. У них, можно сказать, свободные отношения, и ни один не возражает против того, чем занимается другой. У нее есть индийский любовник, почти мальчишка. И, кстати, Теа нацистка. На тот случай, если вы решили, что она вам нравится. Что касается него, он встречается со многими девушками, в основном профессионалками, и это не всегда заканчивается счастливо. От Фрица можно ждать чего угодно. В том числе убийства, между прочим. Его первая жена, говорят, покончила с собой, но я, как и многие другие, сомневаюсь, что там было самоубийство. Теа и Фриц очарованы насилием и преступлениями. Библиотека в их доме выглядит так, будто ее собирал Джек-Потрошитель, который для них обоих что-то вроде навязчивой идеи. У них даже есть вещи, связанные с убийствами Потрошителя. Они просто странные. Курт — Курт Вайль, композитор нашей маленькой постановки, — ненавидит Фрица. Не спрашивайте меня, почему. Но почти все в театре и кино ненавидят Фрица Ланга.

— А как насчет Дейзи Торренс? Ее вы знаете?

— Вы определенно знакомы с очень необычными людьми, Гюнтер. Да, я знаю Дейзи. Хорошая девушка. Янки. Очень богата. Живет с нынешним министром внутренних дел Альбертом Гжесинским. Хоть он и женат. Но все же он лучше, чем ее последний любовник Руди. Руди Гайзе. Тот был свиньей.

Я слышал это имя раньше, но не мог вспомнить где.

— Расскажите мне о Руди.

— Он работает в «Райнхольд Шюнцель Филмс». Дейзи говорила, что Руди — помощник режиссера, но единственное, что он при мне режиссировал, это нож и пара граммов «снежка». Не знаю, почему они были вместе, ведь Руди ненавидит женщин. Если подумать, он всех ненавидит. Что-то случилось с ним на войне. Думаю, тогда убили его парня. Во всяком случае, он рассказывал мне, что мстил за это Томми — уродовал их трупы при каждой возможности. Отрезал уши. Рассекал пополам носы. Я к тому, что, даже если это неправда, он все равно ужасный человек. — Она выпрямилась и окинула меня критическим взглядом: — Вот. Я закончила. Вы выглядите более-менее нормально. По крайней мере настолько, насколько вообще можете выглядеть на данный момент.

После рассказа Бригитты я не видел веских причин не добавить имена Фрица Ланга и Руди Гайзе в список подозреваемых и решил, что, как только закончу изображать козленка на привязи — если все еще буду жив и не поймаю доктора Гнаденшусса, — опрошу обоих мужчин. Особенно Руди. От отрезания ушей до снятия скальпов всего один шаг. Но сейчас меня больше интересовала Бригитта.

— Я тут подумал. В следующий раз, когда будете меня гримировать, покрасьте мне ногти на ногах.

— В какой-нибудь конкретный цвет?

— В тот же, что у вас. Каким бы он ни был.

— Для рук и ног женщины обычно выбирают один и тот же оттенок.

Она скинула туфлю и показала мне свою ступню. Ногти на всех пяти пальцах были выкрашены в сиреневый цвет:

— Довольны?

— Почти. Прекрасная ступня. Очень мне нравится. Полагаю, у вас есть еще одна такая же. Пожалуйста, не останавливайтесь, раз начали.

— Хотите увидеть вторую? Да?

— Просто чтобы убедиться, что цвета совпадают.

Судя по звукам, доносившимся со сцены, репетиция шла хорошо. К этому моменту я знал имена всех главных героев: сейчас Полли и Макхит пели дерьмовую песню о любви. Возможно, именно с нее началась чувственность между мной и Бригиттой. Чувственность. Не знаю, как еще назвать это занятие, когда оно кажется и естественным, и чрезмерным. Но удивительно, как чувственно может выглядеть босая женская ступня с выкрашенными в сиреневый цвет ногтями и ложбинкой между пальцами, а ты весь день провел на солнце, и тут женщина запирает дверь, сбрасывает вторую туфлю, медленно подбирает подол серого платья и осторожно стягивает его через голову, затем кидает на спинку стула, на котором ты все еще сидишь.

— Полагаю, вы хотите, чтобы я сняла белье.

— Обычно это рекомендуют в подобных ситуациях.

— Вы бы так это назвали? Ситуация?

— Конечно.

— И какая же это, по-вашему, ситуация?

— Интересная.

— И все?

— Еще запутанная.

Она сняла нижнее белье и бесшумно швырнула на стол, где оно заняло не больше места, чем горстка розовых лепестков.

— Такая, из которой мне хочется помедленнее выпутываться.

— Поэтому я и заперла дверь, герр комиссар. Чтобы удержать вас здесь ради собственного удовольствия.

— И я намерен с этим разобраться. С вашим удовольствием, имею в виду. Просто слегка отвлекся. Не каждый день видишь все сокровища мира.

Она подошла, села ко мне на колени и погладила по голове, и я по какой-то причине, которую не мог выразить словами, не швырнул ее на пол. Дело было не в том, что я не мог придумать слов, по крайней мере таких, в которых больше одного слога, — просто мой рот был занят ее поцелуем.

— Так что же будет дальше?

— Я бы предположил, что все довольно просто.

— Ты бы мог так подумать. А значит, ты мужчина. И следовательно, совсем об этом не думал. Я счастлива оказаться без одежды у тебя на коленях. И скорее наслаждаюсь ситуацией. Если это она и есть. Но на следующем этапе мне понадобится большая кровать с хорошими простынями. Что означает, что нужно пойти ко мне. Я еще не встречала мужчину, чье постельное белье соответствовало бы моим стандартам. Просто чтобы ты знал: путь к моему сердцу лежит через стопроцентный египетский хлопок. По-моему, хорошее постельное белье не подлежит обсуждению. А потом мы, возможно, поужинаем. У Хорчера, я думаю. И прежде, чем ты заговоришь о жалованье полицейского, платить буду я. То, что я здесь работаю, еще не значит, что мне нужны деньги. Мой отец — Курт Мёльблинг.

— Промышленник?

— Да.

— Я проверю свой ежедневник. Какая дата у тебя на уме?

— Сегодняшний вечер. Прямо сейчас. Если ты можешь. Чем раньше, тем лучше.

На следующее утро, около одиннадцати часов я сидел загримированный под мостом у станции «Фридрихштрассе» в надежде увидеть на улице что-нибудь полезное. Солнце палило еще сильнее, чем накануне, и вечно готовые жаловаться берлинцы теперь ворчали по поводу жары и жаждали проливного дождя. Эрнста Гальвица, продавца газет, видно не было, а чистильщики обуви уже собрали пожитки и разошлись по домам. Работа у них кипела утром и затихала ближе к обеду. Думаю, в середине дня не находилось желающих почистить обувь.

Я просидел почти час, слушая монотонно-атональную симфонию проносившихся над головой поездов, когда у края тротуара остановился желтый «БМВ Дикси»; его двигатель продолжал работать, а у водителя был такой вид, будто он ждал кого-то со станции. Но через некоторое время он, казалось, уставился на меня со злобой, настолько сильной, что я запомнил номер машины, уверенный, что вижу доктора Гнаденшусса.

Я сунул руку под китель и ухватился за рукоятку пистолета. Оглядываясь назад, думаю, что водитель, наверное, пытался понять, означают ли темные очки, что я не только безногий, но и слепой. Однако несколько минут спустя я убедился, что его злые помыслы были направлены на кое-кого другого.

Из «Ашингера» — старой таверны с пшеничным пивом, простыми деревянными столами и фотографиями кайзера на стенах вышел парень. Он переходил через Фридрихштрассе, направляясь к станции, когда человек в машине опустил окно и сделал тридцать два выстрела из пистолета-пулемета Бергмана — точно такого же, какой планировал пустить в ход против Бернхарда Вайса убийца у цирка. Я знал, что выстрелов было ровно тридцать два, потому что именно столько патронов вмещает магазин «бергмана», а водитель полностью опустошил барабан, прежде чем бросил оружие на пассажирское сиденье и умчался.

Большинство людей замерли на месте, опасаясь новой стрельбы, — вполне разумная предосторожность в данных обстоятельствах: дело пахло расправой «кольца», и можно было предположить, что последует возмездие. Я между тем выкатился на мостовую, чтобы поближе рассмотреть прошитый пулями труп. Мертвец оказался мне незнаком, но человека в машине я точно узнал — им был тот самый бандит, сидевший рядом с нами за столом в «Синг-Синге». Подробности того вечера я вряд ли когда-нибудь забуду. Убийцу звали Хьюго, а его услужливую подружку — Хельга. Едва я вспомнил эту деталь, как из «Ашингера» выбежала сама Хельга, крича, словно доисторическая птица, и в тот же миг прояснилась истинная природа катастрофы. Это была не расправа «кольца», а обычная история ревности. Должно быть, Хьюго заподозрил, что Хельга гуляет с кем-то другим, и решил устранить соперника. Можно было не сомневаться, это ему удалось: мне редко приходилось видеть, чтобы жертву так обстоятельно расстреляли, как этого разорванного и окровавленного мужчину, который сейчас лежал на улице.

Хельга подбежала к мертвому любовнику, опустилась на колени и, продолжая рыдать, положила его продырявленную голову себе на колени, почти не беспокоясь о крови, лившейся на блузку. Вдруг кусок его черепа отвалился и остался в ее руках. Крики девицы стали еще громче. Я ничего не сказал — пересек половину Фридрихштрассе, убедился, что мужчина мертв и двинулся дальше, не останавливаясь и не оглядываясь.

Меньше всего мне было нужно раскрывать прикрытие, помогая местным полицейским. Позже, когда я снова стану Берни Гюнтером, будет достаточно и времени, и возможностей позвонить на «Алекс». Кроме того, всю улицу заполонили копперы, и теперь доктор Гнаденшусс никак не мог появиться. Мне следовало оказаться в другом месте, и поскорее.

Я покатился на восток, размышляя о том, что холодное пшеничное пиво — то, что нужно в жаркий день. Мой путь пролегал мимо магазинчика, торговавшего иностранными марками и пневматическими винтовками «Диана», и местной кинологической клиники, где предлагали случку, кастрацию и безболезненную смерть. Судя по состоянию несчастной жертвы Хьюго, я рассудил, что тут все три услуги уже оказаны — кроме, пожалуй, части про безболезненность. Оказаться нашпигованным свинцом — это весьма болезненно.

Я снова занял место возле театра, прямо перед афишей. В «Трианоне» начали продавать билеты на перенесенную из маленького театра «Роза» пьесу Фердинанда Раймунда «Расточитель». Какой-то шутник вычеркнул автора и написал имя Генриха Келера, нынешнего министра финансов. До меня уже доносились сирены полицейских машин и скорой помощи. Местные девицы тоже их слышали. Одна из них нервно вглядывалась в даль, гадая, стоит ли ей рисковать и вести еще более нервного клиента за театр. На девице была розовая шляпка-клош и легкое розовое платье с глубоким вырезом, который позволил мне хорошенько разглядеть ее большие розовые груди. Она явно загорала. Затем девица увидела меня.

— Привет, Гинденбург[52], — сказала она. — Ты зрячий?

— Да.

— Тогда зачем очки?

— Солнечно.

Она пожала плечами:

— Это верно. Ну а теперь, когда ты даром посмотрел на сегодняшнее специальное блюдо, не хочешь ли заработать немного деньжат?

— Конечно. Почему бы нет? Как и сколько?

Она бросила монету в мою фуражку и протянула полицейский свисток:

— Вот тебе двадцать пять пфеннигов. Получишь столько же, если постоишь на стреме, пока я занята сигнальной будкой этого Фридолина. Если до моего возвращения появится «бык», просто свистни, ладно?

— Я бы не волновался о «быках», милая, — ответил я, желая избежать участия в их сделке. — У вокзала на Фридрихштрассе случилась перестрелка, которая займет ублюдков на несколько часов. Из-за нее весь переполох.

— Я и не волнуюсь. Это мой дружок волнуется. Просто свистни в свисток, если появится «бык», хорошо? Один разок, и все. Понял?

— А сколько времени тебе нужно?

Шлюха посмотрела на своего клиента, чье покрасневшее лицо нам обоим говорило, что он молод и неопытен, и усмехнулась:

— Лучше спросить у него, как думаешь? — Она посмотрела на парня и улыбнулась: — Ну так что, милый. Сколько времени нужно, чтобы разгрузить тебя?

Парень покраснел еще сильнее, тогда шлюха взглянула на меня и ответила:

— Десять минут максимум.

Но вышло так, что их не было гораздо меньше десяти минут. Я не видел, откуда появились те двое «зеленых», но, когда они вывели парочку из-за театра и потащили за угол в полицейский участок, шлюха бросила на меня взгляд не менее убийственный, чем тот, что был у человека в желтом «Дикси».

— Ты что, не только слепой, но и тупой, урод безногий? — заорала она. — Господи, надеюсь, нищий из тебя лучше, чем сигнальщик. Ты на самом деле лишился ног или просто забыл, где их оставил?

— Прости.

Я пожал плечами в знак сожаления и больше не думал об этом, пока полчаса спустя из легкой дремоты и мечтаний о летнем дожде меня не вырвала какая-то влага и женский смех. Я открыл глаза, и первое, что увидел, были женские гениталии возле моего лица.

Понадобилось несколько секунд, чтобы понять: шлюха, которую арестовали «зеленые», вернулась к «Трианону», задрала платье, уперлась ногой в стену над моей головой и мочилась на меня, будто псина. Пока я сообразил, что происходит, она уже одернула подол и убежала, визжа от хохота. А я остался сидеть, пропитанный ее вонючей мочой.

— Урок тебе, тупица, — крикнула она издалека. — Когда в следующий раз кто-нибудь попросит тебя постоять на стреме, попытайся держать свои гребаные глаза открытыми.

Трудно описать стыд, который я испытал из-за такого поворота событий. Твердил себе, что почти то же самое творила Анита Бербер[53] в номере «Белая мышка» на Егерштрассе, пока заведение не закрылось. Но на самом деле чувствовал себя кастрированным. Настолько, что, вернувшись в театр «Шиффбауэрдам»[54] и снова увидев Бригитту, не смог заставить себя рассказать о произошедшем и решил вместо этого пошутить. По крайней мере так я объяснил это себе.

— На меня нассала собака, — сказал я, снимая вонючий китель. — Должно быть, я задремал на солнышке, а когда проснулся, на меня мочился чертов пес. Наверное, принял меня в серой форме за угол дома. Не будь я сам себе отвратителен, с удовольствием посмеялся бы над этим, так что давай, не стесняйся. Потому что это довольно забавно. Детектив хоть куда, да? Если пронюхают парни с «Алекс», этому конца не будет.

— Беспокойся не за них, а за меня. Мое чувство юмора такое же грубое, как и у любого из моих знакомых мужчин.

— Могу поверить.

— Кстати, что это была за собака? — спросила она, сдерживая улыбку.

— Огромная. И зубастая.

— Слабенькое описание.

— Я не разбираюсь в породах. В следующий раз поглажу ее по голове, спрошу, есть ли у нее имя, и попрошу принести мне палку, чтобы врезать.

— Бедняжка просто метила свою территорию. — Бригитта достала из сумочки флакон одеколона и попрыскала в воздух. — На самом деле тебе стоит быть польщенным.

— Именно это я повторял себе по пути сюда. Но есть небольшая загвоздка — теперь, когда солнце высушило это, и я чувствую твой запах, понимаю, что воняю как снэппер[55].

Я накинул китель на плечики и вывесил его в окно; стащил брюки, вымыл руки и лицо. Бригитта раскурила черную сигарету, которая помогала справиться с запахом, и сунула ее мне в рот. Я вдохнул дым, словно он исходил от кадила алтарного служки.

— Могу очистить форму, если хочешь. За ночь. Мы тут пользуемся очень надежными чистящими средствами.

— Если они хоть немного похожи на те ночные услуги, что я получил от тебя, то должны быть лучшими в Берлине.

Бригитта улыбнулась:

— Очень рада это слышать. Но тогда была не услуга, а миссия милосердия.

— Значит, ты еще и ангел.

— В театре полно ангелов. Кто-то ведь должен оплачивать спектакли. В основном это делает мой отец. — Она покачала головой: — К слову, об ангелах — знаешь, я думала о тебе сегодня. И очень волновалась на самом деле. На Фридрихштрассе произошло убийство, и я подумала, что это ты отправился на небеса играть на арфе.

— Что же убедило тебя в обратном, ангел?

— Как только я об этом услышала, пошла на Фридрихштрассе и спросила полицейского.

— И что он сказал?

— Что это дело рук банды. Но к тому времени я уже знала, что убили не тебя. Из-под простыни торчала рука мертвого парня. А у тебя не было татуировки с женским именем у основания большого пальца. По крайней мере когда ты отсюда уходил. Как и брюк с отворотами. И не уверена, что в тебе может оказаться столько крови. Ни в ком не может.

— Ты беспокоилась обо мне? Я тронут.

— Не делай из мухи слона. К тому же мне нужно было размяться и подышать свежим воздухом.

— А когда ты поняла, что умер не я…

— Вернулась сюда.

— И только?

— Нет, я поставила свечку в церкви Святого Иоанна, встала на колени и возблагодарила Всевышнего.

— Ты на коленях. Хотел бы я на это посмотреть.

— Твоя память еще хуже, чем вонь от этой формы, коппер.

— На самом деле я был свидетелем того убийства. Видел абсолютно все. Даже узнал убийцу.

— И кем это тебя делает? Невинным свидетелем?

— Вроде как. Не считая того, что я не остался на месте. И если только сегодня не тринадцатое полнолуние и не воскресенье, то не так уж я невинен.

— После вчерашней миссии милосердия могу это подтвердить. Но то, что именно ты все видел, весьма на руку. Ты же коппер, и все такое. Думаешь, адвокаты тебе поверят? Когда дело дойдет до суда? «Я как раз расследовал другое дело и сидел в каталке, когда ваш клиент расстрелял покойного». Тем временем комиссар полиции, возможно, даст тебе повышение. Или медаль. Или новую лупу. Что угодно, когда ты принесешь ему голову убийцы на блюдечке.

— Как только оденусь, позвоню на «Алекс» и доложу.

— Зачем спешить? Ты мне нравишься и без штанов. — Она сняла туфли и продемонстрировала пальцы ног. — К тому же, судя по виду, жертва некоторое время продержится.

— Ты забываешь об убийце. Он может сбежать.

— Очень сомневаюсь. Ты похож на коппера, который всегда получит нужного человека. Не говоря уже о его женщине. А если не о его, то о чьей-нибудь еще. Или вовсе ничьей.

— Что заставляет тебя так говорить?

— Ты умеешь обращаться с женщинами, Гюнтер. И способ, конечно, приятный, но все же это способ. Точно так же профессиональный игрок умеет считать карты. А хороший жокей знает, как справляться со скаковыми лошадьми.

— Ты выставляешь меня очень циничным.

— Нет. Дело не в этом. В следующий раз, когда передо мной будет толковый словарь, я придумаю этому название. В любом случае теперь я знаю, что с тобой все в порядке, и думаю снова запереть дверь и отпраздновать это.

— Только если я буду внутри.

— Лучшего места для тебя не придумать.

На следующий день, когда моя форма была вычищена, а Бригитта для пущего эффекта подмела ею пол, я решил не испытывать судьбу у «Трианона» и просить милостыню в другом месте. Выбор пал на станцию «Лертер Банхоф», которая находилась к западу от театра. Это было немного дальше, но я все увереннее чувствовал себя на тележке. И уже мог ездить быстрее. Мои руки и плечи окрепли, и удавалось передвигаться не потея от напряжения. Двигаясь по Фридрих-Краузе-Уфер, я так разогнался, что уронил портсигар, пришлось остановиться и поискать его.

Станция находилась прямо на слиянии канала с рекой и своим центральным нефом и проходами напоминала базилику современного места паломничества, принимавшего миллионы пилигримов в год, что было не так далеко от истины. Немцы ничего не почитают больше, чем умение приходить на работу вовремя.

Лишь добравшись до станции и увидев газетные киоски, я узнал, что убит пятый ветеран-инвалид. Я купил обеденный выпуск вечерней газеты и выяснил, что доктор Гнаденшусс нанес новый удар. На этот раз он убил моего знакомого — Иоганна Тетцеля, одноногого фельдфебеля с густыми седыми усами. Я разговаривал с ним перед аквариумом Берлинского зоопарка, там-то его и убили. Именно Тетцель подсказал мне искать Пруссака Эмиля в «Синг-Синге». А теперь был убит, как и другие: выстрелом в упор, прямо в лоб, из малокалиберного пистолета.

Первой мыслью было, что Тетцель — единственный одноногий, застреленный доктором Гнаденшуссом. Это показалось мне примечательным лишь тогда, когда я вспомнил, что Тетцель работал в паре с другим ветераном, Иоахимом, который, как и все предыдущие жертвы, был вовсе без ног. Почему доктор Гнаденшусс убил одного и не тронул другого? Если только Иоахим не сменил место. Вторая мысль была, что я, наверное, зря теряю время: вряд ли доктор Гнаденшусс так скоро снова себя проявит. Вероятно, он уже сочиняет очередное хвастливое письмо для газет, в котором обвиняет полицию в непрофессионализме. И возможно, он прав. Мы, кажется, ничуть не приблизились к его поимке.

Я представлял Вайса и Генната перед аквариумом Берлинского зоопарка, рядом с фургоном отдела убийств и почти слышал, как Геннат ворчит из-за моего отсутствия. Он был прав, и некоторое время я подумывал отказаться от маскарада и отрапортовать, что возвращаюсь на «Алекс». Трезвый и готовый выполнять работу на уровне. Как ни старался, не мог отделаться от мысли, что в моем теперешнем занятии есть что-то унизительное, особенно после событий предыдущего дня. А мне еще предстояло доложить о стрельбе на Фридрихштрассе. Я дважды звонил Бернхарду Вайсу, но оба раза он был у Гжесинского в Министерстве внутренних дел. Учитывая, что только Вайс знал о моей работе под прикрытием, мне не хотелось говорить с кем-либо другим, иначе пришлось бы объяснять, как я оказался на Фридрихштрассе.

Я все еще переваривал новую информацию, когда увидел банду отвязных парней, которые с самодовольным видом расхаживали по Вильгельм-Уфер. Их легко было заметить по характерному наряду — кожаные шорты, на головах цилиндры или котелки, полосатые жилеты и пиратские серьги в ушах. К сожалению, парни меня тоже заметили, и я оказался немедленно окружен.

— Так-так-так, — произнес вожак, высокий, мускулистый юноша лет семнадцати с ковбойской банданой на шее. Он сжимал тяжелую трость из терновника и был покрыт татуировками, заявлявшими о его верности «Лесным пиратам», что мне ничего не говорило. — И что тут у нас? Диво безногое? Может, человеческая многоножка? Красный барон? Получеловек-полутележка.

Четверо его приятелей сочли эти слова очень забавными. Но вожак еще не закончил и, казалось, лишь разогревался.

— Хорошая у тебя медалька. Железный крест. Первого класса. Тебе его дали за храбрость? За изнасилование бельгиек? Хорошо поработал, раз наградили. Или ты просто французиков убивал? Знаешь, ты должен покрасить свою тележку в красный цвет, на манер Манфреда фон Рихтхофена. И сможешь носиться по Берлину, как красный клутц. Тогда действительно будет похоже на то, что медалька заслуженная. Думаю, я хотел бы себе такую. На самом деле, думаю, мне понравилась бы твоя медалька. Она подойдет к моему жилету. Что скажете, парни? Пойдет мне такая славная медалька?

Стая голодных молодых волков захохотала еще громче. Выходившие из здания вокзала берлинцы благоразумно обходили их стороной, и я понимал, что никто не собирается приходить мне на помощь. Я оказался в беде и уже потянулся за пистолетом.

Вот только его не было под кителем. Сообразив, что оружие, должно быть, выпало тогда же, когда и портсигар, я почувствовал, как мое лицо застыло от тревоги, которая в жестких голубых глазах вожака, наверное, выглядела очень похожей на страх.

— Не волнуйся, барон. Мы тебя не обидим, если не придется. Просто отдай медаль, и мы оставим тебя в покое.

Он многозначительно похлопал по толстому набалдашнику трости. Без сомнения, если ударит ею, у меня будут серьезные неприятности. Я напряг мышцы ног, ожидая, что придется вскочить и защищаться. Со стороны это, разумеется, приняли за еще один признак страха.

— Глянь, Эрих. — Один из аколитов «быка» заржал. — Ублюдок-то обделался.

— Это правда, Манфред? Ты обосрался?

Я начинал думать, что Геннат, возможно, прав насчет убийств Гнаденшусса, и во всем виноваты порочные детишки.

— Ты не получишь эту медаль, сынок. Раз я едва не погиб, зарабатывая ее, то не отдам добровольно, потому что снова боюсь быть убитым, к тому же таким мерзким мелким педиком, как ты. Если нужна медаль, почему бы тебе не купить ее в магазине приколов? А еще лучше, почему бы самому не пойти в армию и не заслужить награду? Посмертно. Да, так будет лучше, думаю. Лучше и для тебя, и для общества. Потому что стране точно не нужны трусливые ничтожества в засаленных шортах, вообразившие, что пытаться грабить безногих — верх отваги.

Члены банды издали протяжный девчоночий стон ужаса, а один из них присвистнул, будто мое оскорбление требовало ответа. Вожак собирался что-то предпринять, я это видел.

— Извиняюсь. Что ты сказал, Манфред?

— Думаю, ты его расслышал, — произнес кто-то невидимый мне. — А если ты не только тупой, но и глухой, то этот человек посоветовал тебе вступить в армию и получить медаль посмертно. И надо сказать, я согласен с каждым его словом.

Главарь банды повернулся и тут же был сбит с ног сильным ударом справа, который, похоже, сломал ему нос. Одному из его подручных досталось по плечу толстой ротанговой тростью, остальные разбежались. Все это заставило меня поднять глаза на своего безупречно одетого спасателя. К тому же знакомого.

Это был инспектор полиции Курт Райхенбах.

Я снял темные очки, чтобы удостовериться, и тогда он нахмурился, затем посмотрел на меня сверху вниз, недоверчиво потирая глаза. Стоя против солнца, он выглядел черной дырой в космосе. Кем-то, кого там вообще не было, но мне повезло, что на самом деле был.

— Боже мой. Гюнтер? Бернхард Гюнтер? Это ты?

Моя маскировка была хороша, но не настолько, чтобы обмануть человека, которого я знал несколько лет, к тому же хорошего детектива. Но Курт Райхенбах, как обычно, больше напоминал фланера, чем полицейского. На нем был элегантный светло-бежевый костюм с рубашкой в сине-белую полоску, белый жилет и белый галстук, из верхнего кармана торчал синий шелковый платок, а из петлицы — гвоздика; завершал ансамбль залихватски сдвинутый набок светло-коричневый котелок. Возможно, Курт направлялся на ипподром в Грюневальде или на приятный обед в Ванзее. Его седая борода была длиннее и пышнее обычного, а в глазах горел рубиновый огонек. Весь его вид почти убеждал, что быть полицейским весело.

— Что, черт возьми, ты творишь? Я мог… Тебя могли убить. Я имею в виду этих молодых ублюдков, они же злобные. Бессердечные. — Он пнул все еще лежавшего на тротуаре парня, достаточно того взбодрив, чтобы он отполз подальше. — Я был тут в аптеке, покупал глазные капли. Хорошо, не успел ими воспользоваться, иначе мог бы тебя вообще не увидеть и ты бы уже ехал в «Шарите». Очередным окровавленным телом, которое пришлось бы латать моей бедной жене. Ты ведь знаешь, что она медсестра? Как раз на днях ей пришлось перевязывать швейцара, избитого уродами, которые хотели украсть его цилиндр. Возможно, этими же. Но я все равно не понимаю, какого черта ты сидишь здесь, переодетый в обкусанный военный бейгл?

Я дождался, пока последний из парней уберется, и лишь затем ответил:

— Работаю под прикрытием. Можно сказать, что я козленок на привязи, — изображаю калеку в надежде устроить засаду на доктора Гнаденшусса.

— Засаду? Как? Наедешь тележкой ему на ноги до того, как он успеет выстрелить?

— Нет, у меня есть пистолет. По крайней мере был до сегодняшнего утра. Должно быть, я потерял его, когда катился по мосту. Как раз искал, когда появился ты и спас мою шкуру. Спасибо, кстати. Ты появился вовремя, чтобы спасти меня от избиения. Или чего похуже.

— Кто придумал этот безумный план? Нет, не отвечай. Это был идиот Бернхард Вайс, не так ли? Геннат никогда бы не согласился на подобную глупость. У Большого Будды есть здравый смысл. А Вайс… Как любой бывший юрист, он слишком много читает. Разумеется, типичный еврей. Вечно утыкается носом в книгу. Ему бы раввином быть, а не полицейским.

— Ты и сам еврей, Курт.

— Да, но он умный еврей, люди таких не любят. А я не настолько умный еврей, как он. Вайс — еврей с избытком новых идей. Людям не нравятся новые идеи. Особенно в Германии. Им нравятся старые. Старая ложь — лучшая из всех. Вот в чем суть Гитлера. Говорит, у него новые идеи, но это всего лишь старые идеи, разогретые, как вчерашний ужин. Новые идеи никому не нравятся. Люди боятся нового. Послушай, мы работаем в берлинской полиции, а не в лаборатории человеческого поведения. Господи, ты не должен был этим заниматься, не попросив подкрепления. Чтобы за тобой присматривали другие полицейские. По крайней мере один.

— Мы оба решили, что доктор Гнаденшусс слишком умен, чтобы не заметить чего-то подобного.

— Не думаю, что он умен. Думаю, ему везет, вот и все. Возможно, потому, что есть люди, которые не хотят, чтобы это чудовище поймали, и считают, что он занят хорошим божьим делом. Очисткой улиц. Знаешь, респектабельные люди с цветами на окнах, любящие чистоту и опрятность. А в том, как ты выглядишь и чем занимаешься, нет ничего опрятного. Поверь, я знаю, о чем говорю. Я знаю этот город, как собственный член. Ты когда-нибудь спрашивал себя, почему я так часто нахожусь на улице, а не сижу в кабинете, Берни? Разгуливаю, словно обычный горожанин? Я общаюсь с «мясом» — вот почему. Я социальное животное. Мне нравится болтать. Я разговариваю со шлюхами, сутенерами, ворами и насильниками. Даже с полицейскими в форме, черт возьми. Собираю их истории, будто я писатель. Иногда даже замечаю взаимосвязи. Черт, это и есть настоящий сыск. Когда разговариваешь с «мясом» на улице, кое-что можно услышать. И мы оба знаем, что есть способы наблюдать за человеком не привлекая к себе внимания. Жаль, что ты не обратился ко мне. Я мог бы помочь.

— В таком наряде?

— Послушайте этого Лона Чейни[56].

— Погоди, мы думали, что должны что-то сделать. Особенно с письмами, которые он продолжает писать в эти чертовы газеты. Они уже начинают попадать в цель. Сейчас, после пяти жертв, мы не ближе к его поимке, чем были до всех этих убийств.

— Конечно-конечно. Но все равно, ты рискуешь, Берни. Когда играешь на улице, рискуешь попасть под колеса. В этом городе убивают не только клутцев и шлюх, но и полицейских. Может, ты забыл Йоханнеса Бухгольца?

— Его застрелили другие копперы.

— Как скажешь. Но тех двоих, которых за это арестовали, потом оправдали. Я лишь хочу сказать, что тебе следует быть осторожнее. Первый закон работы полицейского в Берлине — вернуться ночью домой без новой дырки в голове. Остальное несущественно, мой друг. И что ты собираешься теперь делать?

— Продержаться здесь некоторое время. Посмотрим, может, что-нибудь клюнет.

— Серьезно? Этой суматохой ты наверняка распугал всю рыбу. Теперь у тебя не клюнет. Могу гарантировать.

— Еще даже не время обеда. Кроме того, если бы ты знал, сколько времени у меня уходит на грим… Я должен сделать так, чтобы хотя бы казалось, что оно того стоило.

— Да, вижу, ты много сил потратил на маскировку. Образ тебе идет. Полагаю, твои ноги спрятаны внутри тележки. Гениально! Никогда раньше такого не видел.

— Я нашел ее брошенной на месте убийства Евы Ангерштейн.

— Ты нашел?

— Ей пользовался ловец ротозеев. А еще он стоял на стреме у взломщиков. Это и натолкнуло Вайса на идею.

— Понятно. Знаешь, мне кажется, что Вайс больше похож на настоящего клутца, чем ты. Он довольно тщедушный. Заставляет задуматься: почему он сам не взялся за эту роль? Но предположим, он появится — доктор Гнаденшусс, я имею в виду. Что ты можешь сделать без оружия? Уговоришь его сдаться?

— Что-нибудь придумаю.

— А пока будешь думать, он вышибет тебе мозги. Нет, это вряд ли сработает. — Райхенбах улыбнулся, сунул руку в боковой карман, достал маленький пистолет и протянул его мне: — Вот. Возьми. На всякий случай. Вернешь, когда покончишь с этими глупостями. Не волнуйся, у меня есть другой. — Он расстегнул верхнюю пуговицу пиджака и показал вальтер в наплечной кобуре. — Попробуй поймать меня, еврея, разгуливающим по городу без «бисмарка». Я бы сказал, это вряд ли. У меня много врагов. И не все они работают на «Алекс». Кстати, ты заметил, сколько нацистов сейчас вокруг Президиума? Теплая погода почему-то заставляет их вылезать из своих нор, как тараканов. Этого ублюдка Артура Небе, например. Не говоря уже о том ублюдке, который замахнулся на тебя на лестнице. Как его, Готфрид Насс? Да, Насс — еще один коппер, которого я с удовольствием пристрелил бы. — Он решительно кивнул. — Дай знать, если понадобится моя помощь. В любое время.

— Спасибо, Курт. Слушай, услуга за услугу. Тот парень, которого вчера застрелили на Фридрихштрассе.

— Вилли Бекманна, сутенера. И что с ним?

— Я знаю имя того, кто это сделал. По крайней мере половину имени. Хьюго. Околачивается в клубе «Синг-Синг». Сложен как борец. Девушка, которая рыдала и причитала над телом Вилли, — Хельга, подружка Хьюго. По крайней мере он так думал. Потому Хьюго и нашпиговал Вилли свинцом. Это никак не связано с «кольцом». Просто любовный треугольник. Можешь взять на себя арест. Как я и сказал, услуга за услугу.

— Спасибо. Но откуда ты все это знаешь?

— Долгая история. Но я был там, когда это случилось. Изображал клутца. И видел все от тихого пролога до огненного финала. В отличие от девушки. Что бы она сейчас ни говорила, она не видела ничего, кроме трупа Вилли.

— И ты не хочешь забирать лавры себе, потому что?..

— Потому что я свидетель. И потому, что не хочу появляться на «Алекс» и заниматься бумажной работой. Пока не хочу. Не в таком виде. Я подумал, что, может, ты заедешь его забрать и посмотришь, там ли «Бергман МП-18», из которого он убил Вилли. И машина, на которой он приезжал. Желтый «БМВ Дикси», номер ИА 17938. Если да, свидетель тебе вообще не понадобится.

— Знаешь, зря ты стал коппером.

— Как это?

Райхенбах бросил монету в мою фуражку.

— Столько деталей. Тебе следовало стать ученым. Или философом. — Широко улыбаясь, он прикурил две сигареты и сунул одну мне в рот: — Ты меня порадовал, Берни. Ничто так не поднимает настроение, как арест того, кто виновен, как сам грех, не так ли?

— Это точно лучше, чем арест невиновного.

Я смотрел, как Курт Райхенбах уходил, насвистывая и помахивая тростью, будто Ричард Таубер[57], словно ничто в мире его не заботило. На Курте были гетры, чего я раньше не замечал. Полицейский в гетрах! Я едва не рассмеялся — меня бы ничуть не удивило, если бы он начал петь и танцевать.

Перейдя улицу, Курт остановился у новенького «бреннабора» с открытым верхом — автомобиля с наружным багажником и ящиком для инструментов на подножке — и распахнул серую дверь. Прежде чем забраться на переднее сиденье, он обернулся и помахал мне рукой, что мало помогало моему прикрытию, но заставило ощутить благодарность за то, что Райхенбах был моим другом. И он, конечно, прав. Мне следовало подстраховаться. Я слишком многое не продумал. И решил позвонить Бернхарду Вайсу, чтобы обсудить с ним свою авантюру с прикрытием, как только снова окажусь дома.

Но на обратном пути в театр к Бригитте заело одну из осей тележки, на чем моя миссия, казалось, и закончилась. Какое-то время я просто сидел на месте, затем таксист спросил, не нужна ли мне помощь, и я был вынужден ответить, вопреки всем доказательствам обратного, что прекрасно справлюсь, от чего вид у бедняги стал одновременно озадаченный и раздраженный.

Мне уже стало ясно, что Пруссак Эмиль пользовался этой штукой не для передвижения по мощеным улицам города, а просто чтобы сидеть на ней для вида. Тележка была недостаточно прочной, и я представил, что грабитель, с которым работал Эмиль, должно быть, доставлял его на место преступления в хорошем удобном автомобиле. На секунду я задумался, не отнести ли эту каталку в велоремонтную мастерскую, но пришлось бы тащить ее по улицам с риском вызвать презрение и гнев моих сограждан-берлинцев, которые вполне обоснованно решили бы, что я такой же ловец простофиль, как и Пруссак Эмиль. А там и обо всех нищих ветеранах — даже настоящих — начнут думать плохо и перестанут им подавать. Было достаточно одной возможности такого исхода, чтобы заставить меня бросить тележку в канал. Это я и сделал, когда убедился, что никто не смотрит.

Я снял свой китель, фуражку и темные очки и пошел обратно в театр «Шиффбауэрдам», испытывая облегчение от того, что маскарад, скорее всего, закончился. Сегодняшние репетиции завершились, музыканты уже выходили из парадной двери и направлялись в пивную на другой стороне улицы. Я поднялся в комнату Бригитты, и она сняла с меня грим. Говорила Бригитта мало, поскольку мы были не одни: компанию нам составляла одна из звезд представления, рыжеволосая Лотте Ленья. Она курила сигарету, пила виски, напевала и читала выпуск «Красного флага». Я не возражал против того, что Лотте, возможно, была коммунисткой, как она, похоже, не возражала против меня. И речь не о том, что я полицейский. Уверен, Бригитта об этом не распространялась. Но, пока она надо мной работала, я начал расслабляться и принялся насвистывать, вызвав настолько яростно враждебный взгляд мисс Леньи, что почувствовал себя обязанным прекратить.

— Моя мама-венка однажды сказала мне, что не доверится мужчине, который свистит, — сказала Лотте, критически взглянув на меня поверх очков. — Никогда. Это самый отвратительный звук на свете. Когда я спросила, почему, она сказала, что свистом воры и убийцы посылают друг другу зашифрованные сигналы. Знаете ли вы, что именно по этой причине свист и сегодня запрещен в «Линден Аркад»? О да! Там решат, что вы — мальчик по вызову, и попросят вас уйти. Но хуже того — когда некоторые недобрые люди хотят вызвать ужасных дьяволов и злобных демонов, которых не следует называть по имени, они тоже свистят. Вот почему свист запрещен у мусульман и иудеев. Это не просто боязнь прослыть безбожником, а более древний страх, что призовешь нечто злое. Собаку, которая может оказаться вовсе не собакой. Женщину, которая может оказаться не женщиной. Или мужчину, который может оказаться не мужчиной. Козла, который может быть самим дьяволом. Викинги верили, что свист на борту корабля вызывает злых духов, которые порождают штормы, и они вполне могли выбросить провинившегося за борт, чтобы задобрить богов.

Широкий рот Лотте с сильно напомаженными губами распахнулся в озорной улыбке, точно огромный плод инжира:

— Все это, конечно, невежественные суеверия. Но гораздо важнее то, что в театре никогда не следует свистеть. Работники сцены свистом сообщают о смене декораций. Люди, которые свистят в театре, могут сбить с толку сценические бригады и заставить их поменять декорации, а это способно привести к серьезным несчастным случаям. Я знаю, поскольку сама видела, как такое происходит. Вообще говоря, мы называем это неудачей. А вы же знаете, как к ней относятся в театре. Просто помните об этом, мой прелестный друг, когда в следующий раз у вас возникнет искушение посвистеть здесь. Пожалуйста, постарайтесь обуздать свои губы, даже если рядом окажется прекрасная Бригитта.

С этими словами Ленья ушла.

— Не обращай на нее внимания, — сказала Бригитта. — Лотте известна своей вспыльчивостью.

— Кроме шуток?

— Но она ведь кое-что из себя представляет, да?

— Такую женщину я не скоро забуду. Тебе лучше принести уксус. Я все еще чувствую ее жало. — Я скорчил гримасу: — Она случайно не из дамского клуба скорпионов, как ты думаешь? Одна из пикантных «сиреневых» дамочек, которые могут прекрасно обходиться без мужчин. Знаешь, как Сафо и моя школьная учительница.

— Я же тебе говорила. Она замужем.

— Ты тоже была. И посмотри, как все обернулось.

— Уверяю тебя, Лотте любит мужчин не меньше, чем всякая другая женщина.

— Ну, если другая женщина — это ты, все в порядке. Но если речь о «колючке» или эмансипированной девице из «Гогенцоллерн лаундж», то я не уверен. Кроме того, у Вайса есть друг, Магнус Хиршфельд[58], который считает, что в Берлине более двухсот пятидесяти тысяч лесбиянок.

Бригитта рассмеялась:

— Глупости какие.

— Нет, правда. Он сосчитал всех, когда они выходили из восьмидесяти пяти лесбийских ночных клубов и спортивных ассоциаций в городе. Не говоря уже обо всех театрах.

— Зачем кому-то заниматься подобными подсчетами?

— Хиршфельд очень интересуется сексом. Всеми видами секса. Но не спрашивай меня, почему.

— Кстати, где твоя тележка?

— Сломалась.

— Ты ее сломал?

— Похоже, я куда больший клутц, чем предполагал.

— И что собираешься теперь делать?

— Не знаю. Позвоню боссу, наверное. Узнаю, что мне делать. Но скажу ему, что думаю выбросить полотенце, пока кто-нибудь меня им не придушил. У меня сегодня была стычка с бандой диких парней, и я чуть на самом деле не стал калекой.

— Звучит не очень хорошо. А я уже начала привыкать к твоим появлениям здесь.

— Есть и другие места, где мы можем встречаться. Рестораны. Спальни. Мы даже могли бы пойти на настоящее безумие и отправиться как-нибудь в парк.

— Конечно. Но здесь ты у меня под контролем, и мне это нравится. Ты сильно отличаешься от мужчин, которых я встречаю в театре.

— Наверное, так и есть. Если бы я только мог научиться не свистеть.

— Сможешь?

— Нет, если рядом такая первоклассная блондинка, как ты, ангел. Из-за тебя каждый встречный немец будет свистеть, будто зимние сквозняки в замке.

Позже, когда я возвратил себе относительно нормальный вид и вернулся на Ноллендорфплац, выяснилось, что фрау Вайтендорф снова беспокоится о Роберте Рэнкине.

— Вы ведь знаете, что я убираю его комнату, — сказала она.

— Хотелось бы, чтобы и мою убирали.

— Вы мне не платите столько, сколько он. В любом случае, послушайте, я беспокоюсь не столько за него, сколько за всех нас. Вчера убирала его комнату и нашла на полу это.

Она достала пулю и положила ее мне на ладонь. Пуля была для автоматического пистолета 25-го калибра.

— Нет закона против ношения оружия, — сказал я. — Даже Томми имеет право на самооборону.

— Я это понимаю. Но он пьет. И пьет слишком много. А мой старик говорил, что оружие и алкоголь несовместимы.

Я улыбнулся и не стал ей говорить, что все четыре года в окопах пил, наверное, каждый день. Иногда выпивка — единственная веская причина нажать на спусковой крючок.

— Человек, который заряжает пистолет, будучи сильно пьяным, — настаивала фрау Вайтендорф, — верный путь к катастрофе. Если это и делать, то хорошо. И лучше всего трезвым. Кроме того, мне не нравится оружие в доме. Оно заставляет меня нервничать.

— У меня же есть пистолет.

Я вспомнил, что хоть и потерял где-то вальтер, у меня еще оставался маленький пистолет Райхенбаха. И тот был удобно прижат к моему животу, пока мы с квартирной хозяйкой разговаривали.

— Это другое. Вы полицейский.

— Вы удивитесь, если узнаете, сколько жалоб поступает в полицию на то, что мы стреляем в невинных людей.

— Тут не до шуток, герр Гюнтер. Кроме того, Рэнкин англичанин. Англичане ведь ненавидят нас? Он, возможно, и нет. Но остальные ненавидят почти так же, как французы.

— Ладно, я поговорю с ним, когда увижу в следующий раз.

— Спасибо. Еще можете упомянуть, что я не одобряю не только оружие, но и присутствие по ночам в его комнате женщин. В частности, фройляйн Браун. Я бы не возражала, но они шумят и мешают мне спать.

— Что-нибудь еще, фрау Вайтендорф?

— Да, звонил некто Эрих Ангерштейн. Дважды. Просил вас перезвонить. Но он мне не понравился. У него очень заурядный голос. Я спросила его номер, а он сказал, что у вас уже есть его визитная карточка, но, если потеряли, можете в любой вечер на этой неделе найти его после полуночи в «Кабаре Безымянных». Не то чтобы это мое дело, герр Гюнтер, но я слышала, «Безымянные» — место, которого должны избегать респектабельные люди.

— Я не респектабельный человек, фрау Вайтендорф, а полицейский, а значит, хожу в дурные места, чтобы вам не приходилось этого делать. Когда побываю в «Безымянных», расскажу все об этом заведении, и вы сможете меня поблагодарить.

Я позвонил по номеру Ангерштейна, но мне никто не ответил. Тогда я позвонил на «Алекс». На этот раз Вайс оказался на месте, и я сообщил ему, что не произошло ничего особенного, если не считать поломки тележки. Наступило долгое молчание. Казалось, Вайс задумался.

— Очень жаль.

— Я подумал, не захотите ли вы оставить меня на улице, — добавил я, надеясь, что он скажет «нет». — Но без этой штуковины мне придется изменить внешность. Раздобуду костыль и буду просить милостыню на одной ноге.

— И что ты сам об этом думаешь?

— Думаю, что мог бы это сделать.

— На самом деле все зависит от тебя, Гюнтер.

— Можно честно? Я начинаю думать, что зря трачу время. Особенно теперь, когда произошло еще одно убийство. Считаю, нужно сменить тактику.

— Что ж, попытка была смелая. Благородный провал, если хочешь. Я по-прежнему убежден, что ради поимки убийцы мы должны попробовать все, даже если то, что делаем, выглядит необычным или неприятным. Но, возможно, ты прав, и сейчас самое время сменить тактику, попробовать что-то новое. К чему бы это ни привело. Гжесинский рвет на себе волосы. У нас очень мало идей, а общественность не особо помогает. Не мне тебе рассказывать, сколько времени мы потратили впустую из-за моей статьи в газете с призывом о помощи. Можно подумать, берлинцы не желают поимки этого типа.

— Такое, безусловно, возможно. — Он сделал паузу. — Но с тобой-то все в порядке? С твоим состоянием. Чувствуешь себя хорошо?

— Если вы о том, бросил ли я пить, то да, бросил.

— Это уже кое-что, полагаю. Я имею в виду, полицейская работа тебя не утомляет?

— Нисколько, сэр. И я хочу поймать этого убийцу так же сильно, как и вы.

— Хорошо, хорошо.

— Но я не изменил свою гипотезу, Виннету и доктор Гнаденшусс — один и тот же человек. По этой причине и с вашего разрешения мне придется поговорить с девушкой министра, Дейзи Торренс. Похоже, ее предыдущий любовник, парень по фамилии Гайзе, Руди Гайзе, во время войны увлекался тем, что уродовал вражеские трупы. Отрезал уши и тому подобное. Поговаривают, он до сих пор носит с собой нож. А если добавить, что, по общему мнению, он ненавидит женщин, из него может получиться ценный подозреваемый. Как я уже говорил, от отрезания уха до снятия скальпа всего пара сантиметров. Стоит проверить, я думаю.

— Очень хорошо. Но, пожалуйста, будь очень осторожен. Сейчас я не особенно популярен у министра. Полагаю, он уволил бы меня, если бы мог. Уволь он из полиции еврея, это, определенно, помогло бы ему хорошо выглядеть перед своими врагами. Тем более он и сам еврей. Министр даже может придумать вескую причину избавиться от меня. Похоже, президент полиции Штутгарта Кляйбер пожаловался на мою книгу, обвинил меня в сведении старых счетов. Что попросту неправда.

Если бы мне удалось дочитать его занудную книжку, я бы согласился. Из преданности.

Между тем я решил не говорить Вайсу, что почти склонился к тому, чтобы переговорить с Фрицем Лангом о его первой жене и интересе к Джеку-Потрошителю. Могло показаться, что заброшено слишком много удочек для одной рыбалки. Вместо этого я дал начальнику кое-что другое:

— Последняя жертва, сэр, Иоганн Тетцель. Мы с ним встречались в ходе расследования. Не так давно я допрашивал его у аквариума Берлинского зоопарка. Именно Тетцель навел меня на Пруссака Эмиля.

— Пруссак Эмиль — тот, чьей тележкой ты пользовался, верно?

— Да, сэр. Собственно говоря, сегодня вечером я собираюсь проследить за ним.

— Отлично! Возможно, тебе будет интересно узнать: Геннат сейчас разрабатывает теорию, что убийца — один из членов «Стального шлема». Мы нашли членский значок в руке мертвого Тетцеля. Будто тот сорвал его с лацкана убийцы. Не помнишь, был у Тетцеля такой значок?

— Нет. Не помню, сэр. И он не показался мне «правым».

— Что ж, мы сможем обсудить это подробнее, когда ты придешь на «Алекс». Ты ведь придешь завтра? Я имею в виду, если решишь не изображать больше клутца.

— Я приду завтра, сэр.

По крайней мере мне следовало доложить о пропаже вальтера и предложить замену.

— Хорошо. Сможем наверстать упущенное и поделиться некоторыми идеями. Потом, я подумал, не согласишься ли ты поужинать со мной в ближайшее время?

— Спасибо. С удовольствием.

— Моя жена очень хочет познакомиться с тобой, Гюнтер. Я не рассказывал ей подробности, но, боюсь, признался в том, что ты спас мне жизнь. У нас с ней нет секретов друг от друга. Кроме того, из меня ужасный лжец. Наверное, из-за того, что я честный полицейский.

— Поверьте на слово, сэр, нам, честным копперам, приходится лгать, как и всем остальным. Иногда это помогает выжить.

Была почти полночь, а шарабан компании «Томас Кук» забирал разгоряченных англичан от роскошных отелей, чтобы отвезти на ночную экскурсию по знаменитым берлинским секс-клубам. Лесбийским, вроде «Топпкеллера» на Шверинштрассе, где проходила знаменитая черная месса с участием нескольких обнаженных девушек, или в «Волшебную флейту» с отдельными этажами для мужчин и женщин. Такие секс-туры пользовались особой популярностью среди англичан. Очевидно, у них на родине секс нельзя было ни увидеть, ни получить.

Поскольку английских секс-туристов интересовала лишь визуальная стимуляция, казалось маловероятным, что шарабан «Томаса Кука» остановится возле «Кабаре Безымянных». Хотя это место и являлось символом берлинской неблагонадежности и дурного вкуса, секс-шоу там не показывали. Представление в кабаре состояло из серии десятиминутных любительских номеров. Все участники были бедными обманутыми душами, специально отобранными за поразительную доверчивость и отсутствие способностей садистом-конферансье Эрвином Ловински, который, несмотря на доказательства обратного, сумел убедить артистов, что у них настоящий талант, а в зале сидят влиятельные люди, способные дать бедолагам старт в шоу-бизнесе. Между тем публика, считавшая себя весьма искушенной, с жестоким наслаждением созерцала одно катастрофическое зрелище за другим. «Кабаре Безымянных» было очень популярно, проведенный там вечер многие берлинцы считали идеальным — ни больше ни меньше.

Я обнаружил Эриха Ангерштейна за столиком в глубине оживленного зала с бутылкой хорошего шампанского и в сопровождении двух дам, которые, казалось, наслаждались представлением, хотя их улыбки могли вызывать и ладони Ангерштейна, засунутые каждой под лифчик. Увидев меня, он даже не попытался убрать руки в более приличное место — для гостей «Кабаре Безымянных» не существовало ничего запретного — и не представил меня своим спутницам, которые оказались близняшками.

— Гюнтер, — произнес Ангерштейн. — Я все думал, когда же ты появишься. Маргит, налей Берни выпить. Вот хорошая девочка. Ты любишь шампанское, Берни?

— Не особенно.

— Ужасная дрянь. Пахнет козлом, а на вкус как сыр. Или женская щелка. Дамочки пьют его потому, что дорогое. По их мнению, это означает качество. Но на самом деле это просто газ. — Он дернул головой, подзывая официанта, и я попросил бокал мозельского. — Где ты был? Стригся, полагаю.

— Что-то в этом роде.

— На твоем месте я бы потребовал деньги назад.

На сцене одноногая и однорукая женщина в инвалидном кресле пела «Никто не знает бед моих». Голос у нее был нетренированный и слегка напоминал голос Лотте Ленья, но на этом сходство женщин заканчивалось. Певица в кресле не смогла бы попасть в нужную ноту, даже если бы проглотила целый ящик камертонов. Время от времени публика начинала реветь от смеха, и женщина умолкала. Тогда Эрвин Ловински — «Элоу» — принимался льстить, называя ее голос приятным и естественным, и убеждал не обращать внимания на зрителей. «Ах, Люси, — говорил он, — эти глупцы слишком много выпили. Они не узнают настоящий талант, даже увидев его собственными глазами». Тогда под взрывы хохота она все начинала сначала.

— Беда, о которой ты не знаешь, — крикнул какой-то шутник из зала, — не связана, часом, с рукой или ногой?

Официант вернулся с моим мозельским. Я сделал медленный, даже осторожный, глоток, а после прикурил сигарету:

— Есть причина, по которой мы встречаемся в этой камере пыток?

— Первый ряд. Столик у рояля. Видишь там типа с льняными волосами и подружкой-госпожой? Отсюда не видно, но у девицы на сапожках с пуговицами есть шпоры.

Я посмотрел в ту сторону и увидел высокую женщину, которая демонстрировала добрую часть белоснежных бедер и самые краешки фиолетовых подвязок. Рядом с ней был еще более высокий мужчина в дешевом желтом парике. Парочка не могла унять хохот, их лица покраснели, а тела едва не соскальзывали со стульев. Мужчина выглядел так, словно у него приступ астмы.

— Вижу.

— Это Пруссак Эмиль. Настоящее имя Эмиль Мюллер. Приходит сюда регулярно, незадолго до полуночи, после окончания работы так сказать. Прошлой ночью был вместе с грабителем по имени Карл Сатмари, венгром кажется. Оба из «кольца», которое называется «Рука об руку». Надеюсь, ты впечатлен моим терпением, Гюнтер. Сидеть здесь три или четыре ночи и просто наблюдать было для меня настоящим испытанием характера. Я чуть ногти не сгрыз от желания затащить этого ублюдка в переулок и выбить из него хоть какую-то информацию.

— По крайней мере в этом смысле вы производите впечатление человека, которому периодически нужен маникюр.

— Надеюсь, оно того стоило. Вот почему мне придется настаивать на моем присутствии при допросе. Не хотелось бы думать, что я таскался сюда просто так.

— Сегодня с ним и поговорим. Как только соберется уйти, пойдем следом. Как долго он обычно тут сидит?

— Пару часов. Я как-то приставил к нему хвост. Пруссак сходил в «Рай и ад», а потом отправился домой, на квартиру в Веддинге.

— Пожалуйста, постарайтесь помнить, о чем мы договорились. Все делаем по-моему. И вы помогаете мне со свидетелем. Не с подозреваемым.

— Конечно-конечно. Но и ты не забывай: эти ублюдки и в лучшие дни не любят делиться информацией. Иногда их нужно слегка убедить. По-дружески.

— Тогда давайте сделаем это как можно более дружелюбно. Я хочу, чтобы он говорил, а не истекал кровью. Если будет выплевывать зубы, говорить не сможет.

— Как скажете, комиссар. Всегда рад помочь берлинской полиции.

Я рассмеялся:

— Если вы имеете в виду тот способ, которым Элоу помогает певческой карьере бедной Люси, то я почти верю.

— Он гений, да? — сказал Ангерштейн. — Как ему удалось убедить эту одноногую бестолочь, что у нее есть хоть капля таланта, ума не приложу.

На его фоне Свенгали[59] выглядит добрым самаритянином.

После времени проведенного на улице под видом шноррера[60], я проникся определенной симпатией к людям с одной ногой, даже к лишенной слуха певичке, которая наконец покинула сцену в слезах, под аккомпанемент хохота и насмешек. Я встал и начал аплодировать, будто мне понравилось ее выступление.

Эрих Ангерштейн посмотрел на меня с весельем, затем с жалостью.

— Ты порядочный человек, — сказал он. — Я это вижу. Многое говорит о тебе. Но люди в этом зале решат, что ты саркастичен. Ты ведь это понимаешь? Здесь нет места искренности. Ты, наверное, думал, что представление, которое вы со Стариной Спарки устроили в «Синг-Синге», было самым жестоким спектаклем в Берлине, но ты ошибался, друг мой. Тут разбиваются не только мечты, но и души.

Он, наконец, вынул руку из бюстгальтера Маргит, но лишь для того, чтобы прикурить сигарету. На мгновение я поймал сощуренный взгляд девушки и понял, что она не в восторге от внимания хозяина. Или от «Кабаре Безымянных». Не каждому в Берлине нравится жестокость ради жестокости или то, что его постоянно лапают.

По-прежнему глядя на Маргит, я спросил:

— Интересно, как эта бедняжка оказалась в инвалидном кресле? Одноногая и однорукая, возложившая все свои надежды на бессердечных ублюдков, которые обращаются с ней как с дерьмом на ковре кабаре.

— Вы пропустили начало ее выступления, — сказала Маргит. — Она объяснила, что потеряла руку после несчастного случая на фабрике, а ногу — в больнице, куда попала из-за потери руки.

Сестра Маргит добавила:

— Она хотела стать первой одноногой актрисой и певицей со времен Сары Бернар.

— Некоторым людям всегда везет, — сказал Ангерштейн. — А другим, похоже, никогда. Когда речь заходит об удаче, каждый считает, что имеет полное право на свою долю. Но на самом деле не имеет. И никогда не имел. Вот тут и появляются люди вроде меня.

Я снова сел:

— Все ли человечьи создания видишь ты с вершины этой высокой горы, Зигфрид?

— Я хочу сказать следующее: можешь ли ты представить, насколько невыносимым было бы существование, если бы люди не верили в определенную толику удачи, несмотря на все доказательства обратного? Истинная суть человеческой жизни — заблуждение. Вот что мы имеем здесь. И так было с тех пор, как первый римский солдат подул на игральные кости в ладони. Просто это в природе человека — верить, что удача повернется лицом.

— Не хотелось бы мне расчесывать ваши волосы, Эрих. Я бы, наверное, порезался.

— Возможно, сегодня твоя собственная удача повернется к тебе лицом.

— Надеюсь, так и будет. Этому делу нужен прорыв.

— У меня хорошее предчувствие, Гюнтер. Ты раскроешь дело и станешь местным героем. Я уверен. Ты поймаешь убийцу Евы. И ему отрубят голову. А я приду на это посмотреть, даже если мне придется подкупить всех охранников в Плётцензее.

Он говорил серьезно. И тут у меня случилось озарение. Всего на секунду. Я вдруг понял, что Эрих Ангерштейн, возможно, — самое большое зло во всем клубе.

Я оглядел зрителей кабаре, чтобы просто в этом убедиться. Люси уже не было: ее надежды умерли, словно эрцгерцог Франц Фердинанд со своей несчастной женой. Я не считал, что жестокие, бессовестные убийства так уж часты в Берлине. Но они составляли суть «Кабаре Безымянных», и худшее было вереди. Одноглазый жонглер с дефектом речи, который не умел жонглировать; невероятно толстый пародист, который притворялся то Гитлером, то Чарли Чаплином, но выглядел и вел себя скорее как Оливер Харди[61]; чечеточник, у которого чувства ритма было не больше, чем у умирающего носорога. Хуже всех, пожалуй, оказалась большегрудая женщина, вообразившая себя меццо-сопрано. По необъяснимой причине она решила спеть арию из «Саломеи» Рихарда Штрауса, а Элоу убедил бедное создание, что она сможет добиться расположения публики, если во время пения, подобно иудейской царевне, скинет одежду. Это стало самым удручающим зрелищем вечера: у «Саломеи» оказался огромный шрам от кесарева сечения. Даже для Пруссака Эмиля это оказалось слишком, и вскоре после ухода «Саломеи» со сцены он и его подружка со шпорами внезапно встали и направились к выходу. Ангерштейн бросил на стол несколько банкнот для официанта и близняшек.

Затем мы с ним последовали за нашей украшенной париком добычей на улицу.

— Где мы его возьмем? — спросил я.

— Это твой пикник, коппер.

— Вы говорили, что кто-то отследил его до самого дома в Веддинге?

— Да, это на Аккерштрассе. Увидишь и поймешь, почему он на одной мухоловке с остальными в этом клубе.

— Что ж, давайте возьмем его там. Вы на «мерседесе»?

— Не сегодня. Его подправляют. Вернут завтра, с утра пораньше. — Он указал на маленький двухместный «ханомаг». Со своей единственной фарой посередине капота, тот больше походил на машинку из детской сказки, чем на средство передвижения для такого человек, как Эрих Ангерштейн. — Вот почему сегодня я на этом игрушечном куске дерьма. Машина жены. Та сейчас в отпуске, так что ей не нужно.

Пруссак Эмиль вел черный «дикси» на север по Мауэрштрассе, проходившей на месте старой городской стены. Кривая улица когда-то раздражала Фридриха Великого: как любой хороший пруссак, он предпочитал прямолинейность. Я и сам на нее рассчитывал, когда мы схватили Эмиля.

Ангерштейн направил машину через реку в Рэд-Веддинг. Район не просто так называли красным: как в Шенеберге или Нойкёльне, нищета Веддинга была настолько удручающей, что напоминала о Газе, где слепого Самсона заставляли молоть муку на мельнице. Ни один из тысяч раздавленных бедностью жильцов жалких многоквартирных домишек Веддинга и не подумал бы голосовать за кого-то, кроме коммунистов или, в крайнем случае, социалистов СДПГ. Судя по облупившимся вывескам на серых стенах дворов-матрешек, здесь были все виды жизни человеческой: угольщики, портнихи, мясники, пекари — обычные и кошерные, автомеханики, торговцы голубями, уборщицы, поставщики угольных брикетов, торговцы рыбой, маляры. А еще тут обитала жизнь нечеловеческая. Это место кишело крысами, его патрулировали шелудивые бродячие псы, дряхлые лошади и, возможно, один или два голема. В Рэд-Веддинге можно было заниматься чем угодно, и никто не обращал особого внимания на то, что считалось респектабельным по меркам берлинского среднего класса. Стояла глубокая ночь, но в темных арочных подъездах под бдительным оком мужчин и женщин, одетых в потрепанные трахты и военные излишки, слонялись маленькие полуголодные дети. Подобные места заставляют почувствовать себя счастливчиком, если у тебя имеется чистый воротничок и надраенные до блеска ботинки.

— Ненавижу этот проклятый район, — признался Ангерштейн.

— По какой-то особой причине или вы просто изучаете живопись и архитектуру?

— Я здесь вырос. Лучшая причина из всех.

— Должно быть, вы получили неплохое образование.

— Верно. Так и было. Мне, конечно, повезло. Каждое возвращение в Веддинг напоминает мне о том, как могла сложиться жизнь, если бы пришлось… Ну, ты понимаешь.

— Зарабатывать на жизнь честным трудом? Да, я понимаю.

— Нет, не понимаешь. Кто не жил здесь, не сможет понять, каково расти в такой дыре.

Ангерштейн на мгновение сбросил скорость — он точно знал, куда едет Пруссак Эмиль, и не боялся его потерять. Карие, проницательные, почти безжизненные глаза, похожие на холодные литорали в граните, взглянули на меня. Настолько пугающего взгляда я никогда прежде не видел. Постепенно губы Ангерштейна растянулись в улыбке, но это заняло время, да и веселья в ней было мало.

— Видишь ту каменную скамью? Это скамья веддинских игроков. Мой отец просидел на ней двадцать лет. Резался в скейт и просаживал деньги, которые зарабатывал на дерьмовой поденной работе, пока моя мать вкалывала — стирала и шила детскую одежду. Я поклялся, что никогда не стану таким, как эти жалкие ублюдки. Сколько раз с тех пор жалел, что не могу вернуться в прошлое и дать им хоть пару сотен рейхсмарок. Это изменило бы их жизни. И мою. — Он покачал головой: — Иногда кажется, что все это случилось с кем-то другим. Вроде шизофрения, понимаешь? Если как-нибудь захочешь узнать, почему люди становятся преступниками, приезжай и поживи тут немного, тогда кое-что поймешь.

— Не все, кто здесь живет, становятся преступниками, Эрих. Некоторые умудряются оставаться честными людьми. Некоторым даже удается стать лучше. Трудным путем.

— Ты прав, конечно. Но по большей части они застревают здесь, понимаешь? Живут своей безнадежной жизнью. А я нет. Если бы мне снова пришлось жить в Веддинге, думаю, я бы убил себя. Или кого-нибудь другого, что более вероятно. Но в подобной дыре убийство — не такое уж большое преступление. Тут его называют «обязательным арбитражем». Быстрый способ разрешения споров безо всяких копперов или судов. По крайней мере пока кто-нибудь не раскроет варежку.

Его смех напомнил мне о том, насколько опасным человеком был Эрих Ангерштейн. «Среднегерманское кольцо» являлось одной из самых грозных организаций во всей Германии.

— Что нарушит первый закон Веддинга: «Всегда держи рот на замке, особенно когда рядом полицейский». — Он покачал головой: — Я выбрался отсюда ради моей семьи. Хотел чего-то лучшего для своих детей, понимаешь? И когда Ева получила абитур, не мог нарадоваться. Здешние дети и не знают, как пишется слово «абитур». Я даже гордился, когда она нашла место стенографистки в «Сименс-Хальске». Сам отыскал бы для нее что-нибудь получше, но она была независимой и хотела таковой оставаться. Я и махнул рукой. Не вмешивался. Потом что-то пошло не так. Не знаю точно, что. Может, ей попался плохой парень. Все еще пытаюсь выяснить. Она начала принимать кокаин, а чтобы платить за него, время от времени «каталась на санях». Можно сказать, стала возвращаться к своим корням. А теперь, когда она мертва, я гадаю: ради чего старался? Была бы она сейчас жива, если бы мы по-прежнему обитали здесь? Я не знаю.

— Вы делали то, что считали правильным, — сказал я. — Даже если то, что вы делали, было неправильным. Вот что важно. Людям дается шанс. Как они с ним поступают — их личная забота. Если Ева и совершала ошибки, это не ваша вина, Ангерштейн. За ошибки отвечает лишь тот, кто их совершает, больше никто. По крайней мере я так на это смотрю.

— В любом случае спасибо. Даже если ты так не думаешь.

История жизни Эриха Ангерштейна закончилась, мы проехали еще немного, затем он сбросил скорость и припарковался сразу за опустевшим «дикси» — Эмиль с подружкой уже зашли в дом. Мы миновали один унылый темный двор, затем другой, потом поднялись по узкой каменной лестнице, пахшей угольным дымом, табаком, жареной едой, карболкой и чем-то еще. Это место напоминало черно-белую гравюру из «Божественной комедии» с изображением глубокой ямы и высохших костей.

— Верхний этаж, — произнес Ангерштейн.

Я посмотрел на стену здания, сплошь покрытую трещинами и бетонными проемами мертвых окон.

— Положим, он не откроет, — сказал я. — Не уверен, что сам открыл бы в таком месте и в такое время.

— Значит, не будем стучать, — ответил Ангерштейн.

На верхнюю площадку выходили двери двух квартир, а ниже, через небольшой пролет, виднелась третья дверь. Плохо подогнанная, которая вела наружу и была заперта с обратной стороны, но Ангерштейн вскрыл ее складным ножом.

— Знаю эти старые доходные дома, как свои пять пальцев, — объяснил он. — С тех пор как впервые занялся воровством. И прочими вещами.

Он вывел нас на пожарную лестницу, с которой открывался вид на маленький, темный, кишащий крысами двор. В небе над нами висел дым, откуда-то доносились звуки яростной семейной ссоры — из тех, что обещают закончиться дракой. Я тихо шел за Ангерштейном сквозь паутину бельевых веревок, пока мы не добрались до грязного окна. Внутри горел свет, и мы могли наблюдать, как подружка Пруссака Эмиля заканчивает привязывать его запястья и лодыжки к ножкам кухонного стола галстуками самого клиента. Она была обнажена, если не считать сапоги и чулки, и, как только осталась довольна узлами, стянула с Эмиля брюки и трусы, взяла палку и взмахнула ею в воздухе.

— Похоже, мы успели к последнему представлению, — произнес Ангерштейн.

— Не могу представить, чтобы здесь проходил секс-тур «Томаса Кука».

— Да, но это сэкономит нам время.

— То есть?

— Ты же читал Канта? Мужчина быстрее проявит благоразумие, если его брюки болтаются у лодыжек. И никаких шансов, что он лишится зубов. Совсем как ты хотел. Мне кажется, он только и ждет, чтобы мы его допросили.

Ангерштейн подошел к следующему окну и, пока госпожа занималась своими делами, тихонько вскрыл раму ножом. Мы забрались внутрь. Квартирка оказалась не очень большой. На полу лежал зеленый линолеум. Кровать выглядела и пахла будто мышиное гнездо. Большой шкаф ломился от шуб — вероятно, краденых, — а на двери висела военная форма и горн. Мы прошли в гостиную, где госпожа порола своего клиента. Он, как мне показалось, воспринимал это довольно хорошо, лишь слегка вскрикивал, но, увидев нас, принялся орать. От возмущения, а не от боли.

— Кто вы такие, черт возьми? Убирайтесь, пока я не вызвал полицию. — И прочее в том же духе, по большей части непристойности.

— Каким словом на двадцать баллов обозначается конкретно это извращение? — спросил Ангерштейн у госпожи. — Алголагния? [62]

Та кивнула. Ангерштейн протянул ей банкноту:

— Одевайся, дорогая. Ступай домой. Забудь, что видела нас. Мы здесь закончим с твоей алголагнией.

Женщина схватила одежду и убежала. Она поняла, что мы настроены серьезно. Хотя бы по тому, что в руке у Ангерштейна был пистолет.

— Уберите «бисмарк», — велел я. — Он нам не понадобится. Клиент и так связан и готов к сократовскому диалогу.

Ангерштейн пожал плечами и сунул пистолет в маленькую кобуру на поясе.

— Не стану притворяться, что понимаю, с какой стати кому-то хочется быть выпоротым, — сказал он, взяв палку. — Но чего только не бывает! Особенно в Берлине. Лично я считаю, что это связано с мирным договором. Мы все еще корим себя за то, как закончилась война. Или платим кому-то вот за это.

— Какого черта вам нужно? — потребовал объяснений Эмиль.

— Нужны ответы на некоторые вопросы, — сказал я, придвигая стул к его голове, сидеть рядом с которой казалось предпочтительнее, чем на другом конце.

Парик Пруссака пропал, а родимое пятно на шее было именно таким, как описывал Иоганн Тецель, — словно неосторожный официант пролил что-то за воротник рубашки.

— Получим ответы — оставим тебя в покое.

Может, даже развяжем перед уходом, если будешь вести себя хорошо. Вот так просто.

— И кому нужны ответы?

— Давайте кое-что проясним, — произнес Ангерштейн и двинул ему палкой по голому заду, от чего я вздрогнул. — Вопросы тут задаем мы.

— Да-да-да. Я расскажу все, что вы хотите — Несколько недель назад, — продолжил я, — ты со своим приятелем Карлом Сатмари отправился на дело. Южнее Виттенбергплац, позади здания на Вормсерштрассе. Я нашел твою тележку. Ты стоял на стреме. Тот горн в спальне — ты должен был дуть в него, если появятся полицейские?

— Кто сказал?

Ангерштейн снова ему врезал:

— Только ответы, пожалуйста. Никаких вопросов.

— Та история меня не интересует, — продолжил я. — Я хочу знать, почему ты сбежал. Что такое увидел, раз бросил тележку и сделал ноги.

— Понятия не имею, о чем вы говорите, — настаивал Эмиль. — Вы правы. Я изображал шноррера и высматривал полицейских, пока Сатмари работал. Ловил зевак. Признаю вину. Без возражений. Но я потерял ту тележку на Виттенбергплац. Любопытный коппер начал задавать неудобные вопросы, пришлось сбежать. Понятия не имею, как тележка оказалась там, где вы сказали. Но Вормсерштрассе не так далеко от Виттенбергплац.

— В ту ночь была убита женщина, — сказал я. — Убита и изуродована. Я думаю, что ты мельком видел человека, который в ответе за случившееся. Именно по этой причине ты сбежал. Испугался, что он и тебя убьет.

— Откуда такие мысли?

Ангерштейн ударил его в третий раз, и лицо Эмиля приобрело занятный оттенок фиолетового.

— Неужели тебя ничему не научили в школе? Хотя бы разнице между вопросом и ответом.

— Ладно-ладно. Зачем так сильно-то, а? Говорил же, расскажу все, что хотите.

— Пока ты ничего не рассказал, — заметил Ангерштейн.

— Послушай, Эмиль, той же ночью, кроме убийства, произошла кража со взломом на Вормсерштрассе. Это факт. И я полагаю, в ней виновен Сатмари. Если мы его спросим, а он скажет, что ты стоял на стреме, и нам придется еще раз с тобой разговаривать, то мой друг не просто изобьет тебя, а сделает что-нибудь похуже. Но тебе не стоит об этом беспокоиться. Беспокойся лучше о том, что произойдет прямо сейчас. — Я закурил сигарету. — Это твой последний шанс, Эмиль. Если мне придется задавать одни и те же вопросы, я скажу своему коллеге выбить тебя, как старый ковер. А когда ему надоест, сам возьмусь за дело. И станет только хуже, поскольку наслаждения мне это не доставит. Ни малейшего. Мне будет очень стыдно, а поскольку мне будет стыдно, я начну злиться. Возможно, разозлюсь настолько, что изобью тебя так, как никто и никогда раньше не избивал. Понимаешь? Поэтому призываю тебя начать рассказывать то, чего я еще не знаю. Пока тебе не сделали по-настоящему больно.

— Хорошо. Я действительно кое-что видел. Только совсем немного. Почти ничего. Но послушайте, если вы копперы, не представляю, как мои слова смогут вам помочь.

— Почему бы тебе не начать с самого начала? А судить мы будем. — Я откинулся на спинку стула, стряхнул на пол пепел и стал ждать.

Но Эрих Ангерштейн качал головой и глядел на меня с каменным лицом.

— Ты книжки читаешь? — спросил он.

— Конечно. Но какое это имеет отношение к делу? — ответил я.

— Ну так я читаю людей, как ты — книжки. Меня можно назвать заядлым читателем. В моем деле приходится быть таким. А тебе, судя по тому, что вижу, еще многое предстоит узнать о допросах, мой юный друг. Когда человек преуменьшает важность своих слов, можешь быть уверен, он не скажет ничего стоящего. А тебе нужна шлюха, которая не обедала несколько дней и очень хочет угодить клиенту. Здесь ничего подобного нет. Пока нет. Согласен?

Я кивнул. Эмиль уже повторял, что готов ответить на все наши вопросы, но мне пришлось согласиться с Ангерштейном. Не хотелось, чтобы он был прав, но он был прав, и мы оба об этом знали. И понимали, что произойдет дальше. Мне это не нравилось, но все, что сейчас меня заботило, — получить от Эмиля какую-нибудь информацию и как можно скорее покинуть комнату, оказавшись подальше от этой омерзительной сцены. Я снова кивнул.

Ангерштейн достал белый носовой платок, встряхнул его и засунул в рот Эмилю. Затем повернулся ко мне.

— Вот что сейчас произойдет, — спокойно сказал он, снимая пиджак и закатывая рукава рубашки. — Ты вернешься в спальню, закроешь дверь, закуришь сигарету и будешь терпеливо ждать там пять минут. Не хочу, чтобы ты со своей порядочностью и тягой к честной игре, которые проявлял в «Кабаре Безымянных», мешал мне выколачивать эту сволочь, как старый ковер. Твои слова. Ты ведь так сказал, да? Я буду избивать этого ублюдка, пока ему не захочется рассказать всю свою биографию — начиная с той минуты, как он отпустил сиську матери.

Сев на край зловонной кровати, я закурил сигарету, чтобы отвлечься от запаха, и оглядел пустую комнату, которая в ответ уставилась на меня. В неприятном ожидании Эриха Ангерштейна — но не настолько неприятном, как у Пруссака Эмиля, — я ощущал себя призраком и выглядел, наверное, соответственно. Но не вдыхать запах постели оказалось легче, чем отвлечься от звуков, доносившихся из соседней комнаты. С моей стороны было трусостью позволить гангстеру выполнять грязную работу, но сейчас это казалось ерундой по сравнению с необходимостью выяснить имя человека, которого я смогу арестовать. Вероятно, я убедил себя, что цель оправдывает средства, — вечная дилемма честного полицейского, когда дело не желает раскрываться.

Пять минут, сказал Ангерштейн. Пять минут на то, чтобы я выкурил сигарету, а он заставил Эмиля рассказать все, что тот знает. Мелочь в сравнении с жизнями других мужчин и женщин, которых могли убить, но все же это были долгие пять минут. Разумеется, до меня доносились приглушенные звуки происходившего. Резкие удары палки и невнятные вскрики Эмиля. Если я это слышал, то соседи, скорее всего, тоже, но в подобном доме никто не попытался бы вызвать полицию. В этой части Берлина не особенно много полицейских или телефонов-автоматов. Через пару минут я зажал сигарету между зубами и заткнул уши, от чего мысли о собственной вине запульсировали в черепе, — меня словно лихорадило.

Когда, наконец, Ангерштейн явился за мной, он выглядел запыхавшимся: на лбу выступили капли пота, а щеки раскраснелись, будто он действительно всего себя вложил в дело. Едва взглянув на Эмиля, я понял, что так оно и было. Даже хуже. Пруссак потерял сознание, его зад был цвета раздавленного насекомого, по бедрам стекала кровь, а лицо сделалось бледным, как козий сыр. На полу, точно орудие убийства, валялась алая палка. Я со злостью отпихнул ее в сторону, торопясь стереть из памяти эту сцену, затем наклонился к потерявшему сознание мужчине и вытащил из его рта платок, пока Эмиль не задохнулся.

— Думаю, теперь он расскажет нам то, что мы хотим знать, — спокойно произнес Ангерштейн.

Он явно ни капли не презирал себя, как это сделал бы я. Вероятно, намеревался применить максимум необходимого насилия, а опыт подсказал ему предел возможностей жертвы. Ангерштейн раскатал рукава рубашки и поднял с пола пиджак, пока я хлестал Эмиля по щекам со всей силой, на которую рискнул осмелиться. Тот постепенно приходил в себя. Ангерштейн повел себя куда менее осторожно: схватил бедолагу за ухо и задрал его голову вверх.

— А теперь, — сказал он, — давай послушаем. Расскажи нам историю целиком. С самого начала. В точности как я велел тебе пять минут назад, Эмиль.

Это было любопытное замечание, но в тот момент я не стал о нем задумываться.

— Расскажи моему другу, что ты видел у дома на Вормсерштрассе. Или мы начнем сначала.

— Я приглядывал за улицей, пока мой приятель переворачивал квартиру, — произнес Эмиль. — Я должен был… подать сигнал, если появятся «быки». Или кто-то похожий на хозяина квартиры. Я пробыл там недолго, когда увидел, как тот тип вошел во двор с девушкой. А потом вышел… всего через несколько минут. Один. Я его хорошо разглядел. Увидел кровь на его… на его руках. И догадался, что произошло. Что он убил ее. Но это не все. Я его узнал. Он полицейский.

— Полицейский?

— Да. Из Крипо.

— Детектив? — переспросил я. — Ты уверен?

— Конечно уверен. Поэтому раньше и не хотел говорить. Боялся, что вы меня убьете.

— Как его зовут, Эмиль? Полагаю, у него есть имя.

— Не знаю я его имя. Ясно? Не знаю. Пожалуйста, поверьте мне. Но я знаю его в лицо. Еще с тех времен, как меня оформляли в главном зале на «Алекс» за разные мои дела. Он понял, что я его узнал. Поэтому я и сбежал. Пока он и меня не грохнул. Потом я затаился. А как только застрелили первого шноррера, догадался что к чему. Он меня искал. Должен был искать.

Стряхнув недоверие, я вспомнил, что нам с Отто Треттином рассказывал Штефан Рюле, бездомный из ночлежки. Он тоже видел убийцу, и тот был полицейским. Тогда я решил, что передо мной сумасшедший, но теперь засомневался. И уже пытался сопоставить известных мне полицейских с описанным Рюле сатаной.

— Сможешь его описать?

— Не слишком высокий. Обычный. Не знаю. Я не очень хорош в описаниях.

— Ты же не пытаешься нас обмануть? Насчет того, что убийца — коппер.

— Нет! Клянусь, это сделал коппер. Детектив. Просто я не знаю имени.

— Полицейский. Не верю.

— Пожалуйста. Вы должны мне поверить. Я больше не выдержу.

— Все в порядке, Эмиль, — успокаивающе произнес Ангерштейн. — Мой друг просто слегка удивился, услышав такое, вот и все. В отличие от меня. Я вполне склонен верить в худшее о берлинских полисменах. Тем не менее, если ты пытаешься нас разыграть, мне это не понравится.

— Я рассказал все, что знаю, ясно? Пожалуйста, не бейте меня больше.

Впрочем, Ангерштейн, словно удовлетворенный услышанным, уже развязывал лодыжки и руки Эмиля. Это меня удивило: он ведь не из тех, кому достаточно чьих-то объяснений и, тем более, расплывчатого описания возможного убийцы дочери. Заявление Эмиля, что подозреваемым был полицейский, не столько давало ответы, сколько вызывало новые вопросы. Ангерштейн посмотрел на меня и покачал головой.

— Что же, это несколько неожиданно, да? — сказал он. — Коппер с «Алекс». Круг поиска немного сужается, я полагаю. Кто был тот коппер, который любил убивать шлюх? Парень, считавший, что делает богоугодное дело, очищает город.

— Бруно Герт.

— И где он сейчас?

— По-прежнему в психушке в Ульгартене. Последнее, что я слышал.

— Не думаю, что доброго судью можно было убедить его выпустить?

— Нет. Собственно говоря, я навещал его всего пару месяцев назад.

— Могу спросить, зачем?

— Нужна была информация по другому делу.

Вряд ли я ее получил. Поехал туда по указанию Эрнста Генната, который знал, что я достаточно близко знаком с Гертом, чтобы выяснить, сможет ли тот помочь нам с несколькими нераскрытыми убийствами. Однако важнее было то, что меня просили проверить историю о Бруно, ходившую во время вынесения ему приговора. Она так и не нашла подтверждения, но, по слухам, у Герта был напарник. Он, конечно, все отрицал. Мне было ясно, что Бруно надеялся на каком-то этапе «доказать», что он снова в здравом уме, и добиться досрочного освобождения. Запоздалое признание могло все испортить.

— Значит, он вполне вменяем. Хоть и сидит в Ульгартене. Иначе ты вряд ли поехал бы просить его о помощи.

— На мой взгляд, да. Он просто знает, как работает судебная система. И как избежать смертного приговора.

— Еще какие-нибудь одержимые полицейские приходят на ум?

— Множество, — ответил я, — Но не такие, как этот. С другой стороны…

— Да?

— Если он действительно коппер, это объясняет, как ему удавалось засыпать уликами места преступлений. Словно он знал, как заставить нас потерять время. И, возможно, кое-что еще. То, как он насмехался над полицией в газетах. Будто хотел отомстить Крипо, выставив нас некомпетентными.

— Жаль, что Эмиль не назвал имя.

— Мне только потому и платят за работу. Чтобы самостоятельно с таким разбирался.

Ангерштейн постучал Эмиля по голове костяшкой пальца:

— Мы знаем, где ты живешь. А ты знаешь, кто я. Знаешь, что я умею находить людей и причинять им очень сильную боль. Если вспомнишь что-то еще о коппере, которого видел, свяжись с нами, Эмиль.

— Да, сэр.

Ангерштейн достал бумажник и положил немного наличных на кухонный стол:

— Вот. Сходи к врачу и подлечись.

— Спасибо.

— Пора. Нужно уходить. — Ангерштейн взял меня за плечо и повел к двери. — На случай, если кто-нибудь что-нибудь услышал и решил сообщить. Даже в Берлине такое вполне возможно.

Ангерштейн повез меня обратно на Ноллендорфплац.

— Что-то ты затих, — сказал он.

— Размышляю.

— Не хочешь поделиться своими размышлениями, Гюнтер?

— Зря потратил бы ваше время. Я все еще копаю. Но дам знать, если найду нефть. А до тех пор буду посвистывать и держать руки в карманах.

— Если и есть что-то нелепее думающего полицейского, так это полицейский, который ждет, что из его размышлений что-то выйдет.

— Рад, что мы внушаем вам такое доверие.

— Полицейские, что ли? — Ангерштейн рассмеялся. — Может, тебя не было, пока я выбивал этот ковер? Я только что узнал, что мою дочь убил коппер. И делаю все возможное, чтобы не винить в этом тебя. Ты ведь тоже коппер и являешься частью всеобщего заговора молчания, от которого страдает этот город.

— Полицейская часть меня как раз размышляет.

— Не затягивай. Чем быстрее ты кого-нибудь арестуешь, тем быстрее я перестану долбить тебя по голове.

— Простите, но мужчине следует размышлять в одиночестве.

— Возможно, так и было, пока ты изучал теологию в Гейдельберге. Но в наши дни ты должен писать отчеты, чтобы мудрость начальства направляла твои мысли. Если сможет. Ведь поэтому полицейских объединяют в команды? Ждут, что вы не счета в баре будете разделять, а делиться работой мозга. — Он прикурил сигарету: — Просто хочу сказать, что, возможно, могу помочь.

— А я хочу сказать, что если вы ждете к завтрашнему утру список в девяносто пять тезисов, прибитый к вашей входной двери[63], то будете разочарованы. Послушайте, герр Ангерштейн, я поделюсь с вами, как только будет чем. До тех пор спокойной ночи.

Я вошел в дом и прокрался наверх. Из-под двери Рэнкина пробивался свет, но я не постучался. Спать тоже не лег — для этого мой разум был слишком взбудоражен.

Я подошел к письменному столу, придвинул блокнот и сел, размышляя и делая невразумительные пометки в надежде, что записи и переосмысление некоторых моментов помогут справиться с путаницей в мыслях. Я пытался припомнить забытые факты, какие-то размытые детали и любые скрытые нестыковки. Короче говоря, рассчитывал зафиксировать на бумаге то, что выглядело совершенно тривиальным, но теперь норовило казаться пронзительно важным. Я взглянул на бутылку рома в ящике стола, но, как человек с характером, отбросил эту идею и продолжил без особой системы заносить в блокнот то, что приходило в голову. Через некоторое время заметил, что зеваю, и решил оставить столь захватывающие размышления скрытой части своего мозга, в котором, казалось, не было никакой ясности, кроме, пожалуй, разницы между сном и бодрствованием, а еще между хорошим и плохим полицейским. Но существовала ли эта разница на самом деле? Многие хорошие полицейские способны на дурные поступки. В том числе и я. А некоторые способны больше других. Именно поэтому мои мысли вернулись к собранию «Шрадер-Вербанда» в Шенеберге и к полицейским-антиреспубликанцам, которых я там видел. Многие из них придерживались взглядов, которые я считал предосудительными, а один, Готфрид Насс, даже пытался меня прибить. Но способен ли кто-нибудь из них на безумное убийство? Единственным настоящим психопатом, которого я встречал среди копперов, был тот, кто мне по-настоящему нравился: Бруно Герт. Навещая его, я думал, что не бывает полицейских хуже, и все же Бруно был сердечным, вежливым и, на мой дилетантский взгляд, более-менее вменяемым. Мы были знакомы еще до моего перевода в Крипо — с тех времен, как оба носили форму, и в палате лечебницы он встретил меня словно давно пропавшего друга.

— Берни Гюнтер, — произнес Бруно, пожимая мне руку. — Сколько же лет прошло?

— Четыре года. — Я раскурил две сигареты и передал одну ему.

— Четыре года. Невероятно, да? Слышал, ты уже без униформы. В штатском.

— Кто тебе это рассказал?

— О, не вспомню. Но у меня бывают посетители. Как тебе работа детектива? Ты ведь теперь в полиции нравов?

— В полиции нравов. Верно. Работа нормальная, наверное. Только никогда не заканчивается. Есть все-таки польза от формы. Вешаешь ее в шкафчик — и свободен.

— Так что же привело тебя в Восточный Берлин? Я так понимаю, это не светский визит.

Бруно был ненамного старше меня. Голубоглазый, светловолосый, с правильными чертами лица, он был героем войны и полицейским, получившим грамоту за храбрость. Бруно не подходил ни под один профиль безжалостного убийцы, и уж точно не под тот, что жил в голове его судьи. Адвокаты утверждали, что, если бы не эпилепсия, их подзащитный никого бы не убил. А я не был в этом уверен. Детективы, расследовавшие убийства Элси Хоффманн и Эммы Траутманн, не только описали сцену ужасной жестокости, но и обнаружили одержимость Герта книгой популярного криминолога Эриха Вульфена. Принадлежавший ему экземпляр «Сексуального преступника» покрывали пометки и комментарии, а выпотрошенные жертвы казались копиями написанного в почти порнографической книге Вульфена.

— Я мог бы сказать, что решил просто проведать тебя, Бруно. Поскольку мы закадычные друзья. Что пришел узнать, могу ли что-нибудь сделать для тебя. Но это была бы ложь. А вот тебе правда: Эрнст Геннат выяснил, что мы были коллегами, и убедил поговорить с тобой. Не как с другом, а как с полицейским.

— Полагаю, надеется, что я помогу ему с расследованием.

— Что-то вроде того.

— Я уже дал себя повязать из-за тех двух шлюх, Элси Хоффманн и Эммы Траутманн. Не знаю, чем еще могу помочь.

— Это было бы правдой, окажись они твоими единственными жертвами.

— А почему ты думаешь, что это не так?

— Не я. Геннат. Он заинтересовался тобой из-за Фриды Арендт.

— Никогда о ней не слышал.

— А еще из-за других, о которых мы даже не знаем.

— Он ловит рыбу в остывшей воде, Берни. Позволь сказать тебе как старому другу: те две женщины — единственные, кого я убил. Но думаю, если бы меня не поймали, я продолжил бы убивать. Из-за своего физиологического состояния в тот момент.

— Тогда, как другу, позволь спросить: какого черта ты это сделал? И не говори, что из-за скрытой болезни. Я на это не куплюсь. В книге, которую нашли в твоей квартире, твоим же почерком записаны жуткие фантазии об убийствах.

— Которые были результатом моего состояния. Но вот что я скажу, Берни. Ты — детектив полиции нравов и оценишь. В сам момент убийства логика этого поступка казалась безукоризненной. Вряд ли ты можешь отрицать, что Берлин страдал от почти библейской чумы. Убить одну или двух проституток, чтобы вселить страх Божий в остальных и, вероятно, удержать их от ремесла, это выглядело эффективным средством контроля. Гораздо лучше регистрации и медицинских осмотров.

— Значит, тебе хотелось убивать не просто ради удовольствия, как говорил прокурор?

— За кого ты меня принимаешь?

— А еще кое-кто предполагает, что у тебя мог быть напарник. Другой коппер, который соглашался с тем, что ты делал, и смотрел в сторону. Прикрывал тебя от ареста. По крайней мере какое-то время.

— Многие полицейские соглашались с тем, что я делал. Ты, конечно, должен об этом знать. После моего ареста не кто иной, как сам председатель «Шрадер-Вербанда», полковник полиции Отто Дилленбургер, сказал мне, что полностью поддерживает мои действия. Вот что я называю профсоюзом.

— Меня больше интересует поддержка полиции, которую ты мог получать до ареста, Бруно.

— А это пусть останется тайной. Скажем так, у меня были поклонники. Я получаю много писем, знаешь ли. От людей, которые рукоплещут тому, что я сделал. От тех, кто считает, что нужно как-то остановить поток грязи и безнравственности, который грозит поглотить этот город. От высоконравственных женщин, которые категорически против проституции. Мне даже предлагали женитьбу.

— После войны холостых мужчин остро не хватает, это верно. Думаю, в этом смысли ты почти проходишь.

— Не спеши критиковать. Некоторые из этих женщин при деньгах. Я могу удачно жениться, если правильно разыграю карты.

— Так вот как ты смог позволить себе нанять в адвокаты Эриха Фрея? Ему заплатил кто-то другой.

Герт не ответил.

— И не только ему. От защиты выступал сам Магнус Хиршфельд.

Герт снова не ответил.

— Если бы не эти двое, твоя голова уже скатилась бы в ведро.

— Да. Так и есть. Ну разве либеральное немецкое правосудие не прекрасно?

После своего визита я отправился к директору клиники, Карлу-Теодору Вагенкнехту, у которого были самые неухоженные брови из всех мною виденных. Они походили на гнездо огромного неопрятного орла.

— Вы ведете учет посетителей? Меня особенно интересуют те, кто приходил к Бруно Герту.

— Да, ведем.

— Если можно, я хотел бы взглянуть.

Он исчез на несколько минут, оставив меня в своем необычайном кабинете, половину которого занимало нечто вроде электрического стула. Я решил не расспрашивать о нем, а то еще доктор предложит бесплатную демонстрацию. Вернувшись, он протянул мне лист бумаги:

— Можете оставить себе.

Я просмотрел список. Одно имя сразу привлекло мое внимание — имя комиссара полиции Артура Небе.

С тех пор как я побывал в психиатрической клинике Ульгартен, меня не покидала мысль о том, что Небе не так прост, как кажется на первый взгляд. А после его речи перед Ассоциацией «Шрадер-Вербанд» в Шенеберге я лишь убедился: если кто в берлинской полиции и одобряет прекращение бесполезных или преступных жизней, так это комиссар Небе.

Я закрыл глаза и положил голову на предплечье, дрейфуя между высоким домом на Ноллендорфплац и нигде. На миг мне показалось, что я снова в «Пальмовой ветви», в кабинете доктора Манфреда Оствальда вместе со Штефаном Рюле, Лотте Ленья, Артуром Небе, Фрицем Пабстом и многими другими. Повсюду были веские улики, но я их не собирал, поскольку не доверял им. Если бы только Эрнст Геннат научился прислушиваться к собственным советам! Лотте насвистывала отрывок из «Трехгрошовой оперы», но на самом деле это была мелодия «Ученика чародея» французского композитора Поля Дюкаса — та самая, которую Фриц Пабст в образе Луизы слышал перед нападением. Тем временем Рюле бормотал о красноглазом дьяволе в белых туфлях, чье лицо покрыто волосами, а Небе произносил аккуратную речь об очистке берлинских улиц и о том, как нацисты собираются все исправить, поскольку никто другой, особенно Бернхард Вайс, не сможет это сделать. Через некоторое время в кабинете появился Готфрид Насс и сумел выбросить Вайса в окно. Затем настала моя очередь. На помощь Нассу прибыли два офицера: Альберт Беккер, когда-то напавший на старшего по званию за то, что тот был коммунистом, и Курт Гильдиш — буйный пьяница, который распевал нацистские песни, стоило ему принять несколько стаканчиков. Но самым решительным из троицы был Насс. Как и Бруно Герта, его судили за убийство проститутки, но оправдали. И все же никто из них не смог выбросить меня в окно, поскольку я скрылся за дверью патентного бюро с Альте-Якобштрассе, той — с непросохшей зеленой краской и отпечатком ладони. Я держал ее, пока, как всегда своевременно, мне на помощь не пришел Курт Райхенбах: он отходил всех троих своей тростью и ушел, насвистывая и пританцовывая. Это настолько порадовало Бригитту Мёльблинг, что она сбросила одежду и попыталась забраться ко мне на колени, хотя я по-прежнему стоял. К большому удовольствию Роберта Рэнкина, который целился из маленького пистолета прямо мне в лоб. Тем временем кто-то кричал от боли, а Пруссака Эмиля избивали палкой на потеху зрителям «Кабаре Безымянных» — панорама, которой я наслаждался вместе со всеми, пусть и с электрического стула. Затем я резко с него встал и прямо в одежде распластался на кровати в своей комнате на Ноллендорфплац.

Это последнее, что я запомнил. Дальше были лишь тьма, тишина и смутное ощущение надвигающейся гибели.

Проснувшись, я почувствовал, что многое в этом мучительно ярком сне имело смысл. Хмуро взглянув на часы, которые показывали, что я опаздываю, нашарил ручку и бумагу и начал торопливо записывать, даже не успев побриться и плеснуть в лицо холодной воды. Нужно было сохранить в памяти хоть что-то из сновидений.

Я остро чувствовал, что вот-вот разгадаю это дело. Еще чуть-чуть — и, подобно Ван Левенгуку с его примитивным микроскопом, увижу великое в малом. Но тут меня отвлек шум на улице. За окном шел бой между нацистами и коммунистами, который завладел моим вниманием почти на десять минут. Вернувшись к столу, я, к своему немалому удивлению, обнаружил, что от четкого понимания, которое посетило меня во сне, остались лишь смутные воспоминания. Все, за исключением нескольких случайных слов и фраз, скрылось за облаками, и никакие взгляды в небо не могли это исправить.

Ругаясь последними словами, я побрился, умылся, надел чистую рубашку и отправился на «Алекс» — меня ждал первый день в Президиуме после приключений с тележкой клутца, — где сразу попал на совещание, которое началось в кабинете Вайса. Там Эрнст Геннат объяснял свою новую гипотезу: доктор Гнаденшусс — член «Стального шлема», поскольку в руке последней жертвы был найден значок этой организации.

Я терпеливо слушал Генната, а когда тот закончил, высказал свои возражения:

— Боюсь, для меня значок в руке Тетцеля подозрительно похож на слишком явную подсказку.

— Слишком явную? — переспросил Вайс. — Это что, черт возьми, такое?

— Сам Эрнст считал, что Виннету специально подбрасывает явные подсказки, чтобы сбить нас со следа. Или направить по ложному. Вы же помните масонскую запонку с места убийства Хелен Штраух? И британскую банкноту, которую мы нашли рядом с Луизой-Фрицем Пабстом? И мундштук для сигары возле трупа Евы Ангерштейн?

— Да.

— Значок «Стального шлема» подходит под эту схему. Предмет, из-за которого мы теряем время.

— Да, но этот значок соответствует нацистскому профилю убийцы, который мы увидели в его письмах в газеты.

— Соответствует ли? Я не уверен. Да, члены «Штальхельма» считают себя консервативными националистами, но они выше политики и очень далеки от нацистов. По крайней мере насколько я понимаю.

Геннат не собирался без борьбы отказываться от своей гипотезы.

— Наверное, полно ублюдков, которые восхищаются Адольфом Гитлером так же сильно, как ненавидят евреев, — сказал он. — Разве ты не согласен? Если тебе не удалось отыскать Пруссака Эмиля, это единственное, на что мы сейчас можем опираться. — Он сделал паузу и раскурил сигару: — Ну, тебе удалось?

Я покачал головой, поскольку не был готов делиться тем, что узнал от Эмиля, или сообщать об обстоятельствах, при которых получил эту информацию. Без веских доказательств. Я сомневался, что кто-нибудь из моих начальников, и тем более газеты с радостью воспримут новость о том, что восемь берлинцев были убиты полицейским из городского департамента.

— Нет? Так и думал. Гюнтер, я хочу, чтобы остаток дня ты провел в архиве, разыскивая всех, кто имеет судимость за нападение и является членом «Штальхельма».

— Не знаю, как нечто подобное может быть задокументировано, — ответил я.

— Во время ареста подозреваемый обязан вывернуть карманы, не так ли? Членский билет «Штальхельма» оказался бы в списке личных вещей. Там и найдешь.

— Вероятно, будет быстрее, — любезно добавил Вайс, — посмотреть, что по этому поводу есть у комиссара Штумма, а затем сверяться с записями в архиве. Согласен, Эрнст?

Комиссар Штумм служил в политической полиции, созданной для предотвращения атак политических агитаторов на республику.

Так вышло, что меня вполне устраивал вариант провести какое-то время в архиве: меньше всего хотелось сидеть за столом и разговаривать по телефону. Нужно было тихое место, чтобы обдумать слова Эмиля, и в этом отношении полицейский архив — не хуже публичной библиотеки.

— Да, возможно, — сказал Геннат. — Хотя, как вы знаете, я никогда не был поклонником политической полиции. От нее попахивает шпионажем за собственными гражданами. Но, как бы Гюнтер ни поступил, думаю, старая добрая полицейская работа станет для него приятной переменой.

Я допоздна засиделся в архиве, но вернулся к рабочему столу, так и не найдя в записях ничего важного. Не то чтобы я этого не ожидал или особо старался.

Спустя совсем немного времени ожил телефон. Звонил Эрих Ангерштейн.

— И что ты выяснил? — спросил он.

— Об убийце-полицейском? Пока ничего.

— Мне показалось, мы сильно сузили круг подозреваемых вчера вечером. С четырех миллионов берлинцев до одного сумасшедшего коппера.

— Знаете, вам стоит как-нибудь взглянуть на количество полицейских в Берлине. Как ни странно, даже здравомыслящих в изобилии. На самом деле у нас здесь четырнадцать тысяч патрульных, три тысячи детективов, триста человек политической полиции и четыре тысячи сотрудников администрации. Нужно время, чтобы просеять их всех и выяснить, кто убийца, Эрих. Вам придется немного потерпеть.

— В этом я не слишком хорош, Гюнтер. Ты уже должен бы понять.

— А я вам уже говорил, что нам придется действовать по-моему. Я целый день просматривал уголовные дела в поисках так называемых улик.

— Нашел что-нибудь интересное?

— Слушайте, я детектив с «Алекс».

— Так говоришь, будто это что-то приличное.

— На «Алекс» не торопятся с выводами. Мы этим славимся. Для правосудия требуется немного больше, чем наугад вытянутое из шляпы имя.

— Я не с «Алекс». И тороплюсь. Хочу, чтобы этого ублюдка поймали и наказали. И меня не особо волнует правосудие. По крайней мере в том смысле, как ты его понимаешь. Наказание — настоящее наказание — вот что меня волнует. Воздаяние. Знаешь, я проверил твоего друга из «Ульгартена», того, избежавшего топора, Бруно Герта. Похоже, многие считали, что он под защитой полиции. Может, мне стоит поговорить с ним. Возможно, у него есть последователь. Такие часто есть у этих ублюдков.

— Я бы поостерегся от попыток туда попасть. Вас могут не выпустить.

— Говорят, не стоит кричать на лунатика, иначе он упадет и сломает себе шею. Но сейчас я кричу на тебя, Гюнтер. Найди этого человека. И найди поскорее. Иначе сломанной окажется твоя шея.

Он бросил трубку. Это хорошо, а то я почти был готов послать его к черту. Но только мысленно. С таким человеком, как Эрих Ангерштейн, лучше говорить спокойно. Я видел, что он вытворял с палкой, когда даже разозлен не был.

Направляясь домой, я сел в двухэтажный автобус, который шел на запад. Поднялся на верхнюю площадку и закурил сигарету. Мне всегда нравилось ездить наверху — оттуда город выглядит под совершенно другим углом и кажется почти незнакомым. Полная противоположность поездке на тележке клутца.

Когда мы поехали по Унтер-ден-Линден, я заглянул в окна «Адлона», думая о Тее фон Харбоу, и тут заметил собиравшихся поужинать типов в белых ботинках. Вот только белыми были не ботинки, а гетры. И я вдруг вспомнил полицейского, который носил такие. Одного из очень немногих — не считая самого Вайса — полицейских, кто вообще носил гетры. Гетры, которые кому-то вроде Штефана Рюле вполне могли показаться белыми ботинками. В моей памяти всплыла мелодия, которую любил насвистывать этот полицейский, — «Ученик чародея». Тот самый полицейский с густой бородой, в изысканной одежде и с тяжелой тростью — она, полагаю, вполне могла сойти за скипетр, — что направлялся в аптеку купить что-нибудь для своих покрасневших глаз. Как и описывал Рюле. Тот самый полицейский, что затаил обиду на Бернхарда Вайса. Тот самый полицейский, которого я всегда считал своим хорошим другом. Курт Райхенбах.

Неужели он собирался застрелить очередного ветерана-инвалида, но передумал, когда понял, что перед ним я? Чем дольше я думал об этом, тем вероятнее казалась, что не Райхенбах спас меня от банды юнцов возле Лертер-Банхоф, а они спасли меня от него. В моем кармане все еще лежал одолженный им пистолет. Я достал его и рассмотрел. Автоматический браунинг 25-го калибра — из такой модели застрелили всех тех людей. Многие полицейские носили запасной пистолет, но этот в самом деле мог являться орудием убийства. Райхенбах был, конечно, достаточно самонадеян, одолжив его мне. А почему бы нет? Кто бы заподозрил в нем доктора Гнаденшусса? Возможно, у него имелся еще один. Возможно, даже несколько. Райхенбах никогда не походил на человека, который хоть в чем-то испытывает недостаток, и тем более в оружии.

Пожалуй, единственное, чего мне по-прежнему не хватало, — мотив. Зачем такому, как он, убивать девять человек? Чтобы опозорить Комиссию по расследованию убийств, и в частности Вайса? Чтобы навести порядок на улицах, как он утверждал в письмах в «Берлинер Тагеблатт»? Чтобы свалить вину на нацистов? Почему-то всего этого казалось недостаточно. Хотя многих убивали и за меньшее.

Разумеется, все это было чепухой. Должно было быть. Райхенбах — хороший коппер. И все же коппер, который мог себе позволить новенький «бреннабор». И дорогой кожаный плащ. Откуда деньги? Не от жены. Сколько зарабатывают медсестры в «Шарите»? Нет, деньги его. Могла ли хрустящая банкнота в десять рейхсмарок, которую я нашел в сумочке Евы Ангерштейн, изначально принадлежать Райхенбаху?

Одни косвенные улики. Твердых доказательств у меня не было. Но подобный расклад выглядел возможным, хоть я и не мог заставить себя в него поверить. Мне внезапно понадобилось выйти из автобуса. Нужно вернуться на «Алекс».

Кто-то все еще работал в лаборатории огнестрельного оружия, расположенной в похожем на пещеру подвале «Алекса». Я догадался, кто там, раньше чем вошел. По запаху сигарет.

Пол Мендель был спокойным, но амбициозным. Об этом говорил открытый экземпляр книги комиссара Эрнста фон ден Берга «Полиция и нация. Их духовные узы». Я знал, что Мендель ее не читал, а держал вместе с книгой Вайса и «Историей полиции» доктора Курта Мельчера, чтобы производить впечатление на комиссаров, если кто-нибудь из них зайдет. У него были мягкий голос, очки и густые вьющиеся волосы. Он курил вонючие русские сигареты, которые всегда пережимал дважды, чтобы контролировать поток едкого дыма. От него сильно пахло «лаймовой водой»[64] — лично мне лайм неинтересен, разве что к нему идет щедрая порция хорошего джина, — и я подозревал, что Мендель — «голубой», но не настолько, чтобы становилось заметно. Наверное, довольно разумно для берлинской полиции, где даже «голубые» непросто относятся к подобным вещам. Возможно, он и работал допоздна, но все равно выглядел так, словно собирался домой. Пиджак был застегнут на все пуговицы, а элегантный шелковый шарф спорил с вечерней жарой.

— Ненавижу себя за то, что так поздно принес тебе работу.

— Прекрасно понимаю твои чувства. Так что не волнуйся, я не останусь.

— Да ладно, Мендель. Это не займет много времени. Кроме того, что еще ты собирался делать вечером? Непохоже, что у тебя билеты в оперу. К тому же ты любишь свою работу. Почти так же, как я свою.

— Ладно. Слушаю. Что у тебя есть для меня?

— Шанс помочь раскрыть дело доктора Гнаденшусса.

— Хм. Щедрый куш. Ты ведь это говоришь не только для того, чтобы убедить меня работать допоздна?

— Нет. Я абсолютно уверен.

— Тогда так. Автоматический пистолет 25-го калибра. Возможно, браунинг. Никаких гильз. Только пуля. Последняя известная жертва — Иоганн Тетцель, убитый выстрелом в голову, в упор. Папка с пулей все еще лежит на моем верстаке. Случилось еще одно убийство?

— Нет. Но у меня есть кое-что получше: возможное орудие убийства.

Я положил на стол маленький пистолет Райхенбаха.

— На предохранителе, — сказал я. — И заряжен.

— Интересно. — Мендель взял его в руки и обнюхал ствол: — Карманный браунинг. Хороший маленький пистолет. У меня у самого такой. Не очень мощный, зато не громоздкий. В наши дни для еврея не существует излишних предосторожностей. Ты слышал, кто-то напал на Бернхарда Вайса? Слышал. Конечно, слышал. Да, многие думают, что эти пистолеты бельгийские, но на самом деле они американские. Джон Браунинг был мормоном, ты знал? Родился, конечно, в Юте. Имел нескольких жен. Не знаю, стрелял ли он в кого-нибудь. А погиб в Бельгии.

— Я сам чуть не погиб там. Многие немцы погибли.

Мендель снял пиджак и шарф, надел коричневый хлопчатобумажный халат и порылся в карманах, которые обычно были набиты патронами. То, чего Мендель не знал об оружии, уместилось бы на обороте почтовой марки. Он отщелкнул барабан браунинга, осмотрел ствол, проверил количество патронов и снова положил пистолет:

— Его чистили, причем недавно. Еще чувствуется запах масла. Если это орудие убийства, то убийца знает, как за ним ухаживать.

— Значит, ты сделаешь это. Тест.

Мендель улыбнулся:

— Так вышло, что тебе повезло, Гюнтер. Мы только что получили новое оборудование, и мне до смерти хочется его опробовать.

— О, а что там? Живая мишень? После последней встречи «Шрадер-Вербанд» я могу вспомнить несколько человек, на которых хотел бы испытать оружие. Даже это.

— Я тоже. Но у нас не настолько грязный вариант. Нет, в лаборатории новая дорогая игрушка. Только сегодня привезли. Сравнительный микроскоп.

— Как он работает?

— Ну, как ты знаешь, когда стреляют из пистолета, изъяны ствола оставляют на пуле уникальный узор. Две пули, выпущенные из одного и того же оружия, имеют идентичные характеристики. С помощью сравнительного микроскопа можно рассматривать тестовую пулю одновременно с пулей из трупа, не прикасаясь ни к одной из них. Один окуляр — два микроскопа. Очень удобно для человека вроде меня. Купили микроскоп в Америке. Точно такой же помог усадить Сакко и Ванцетти на электрический стул.

— Веселенькая история.

— Думаешь, они были невиновны?

— Не знаю. Но многие другие так думают. Конечно, подобный судебный процесс здесь никогда не состоялся бы. Немецкие суды тщательнее следят за точностью юридических процедур. Особенно когда речь идет о смертной казни.

— Рад, что ты так считаешь. Что касается меня, я в этом не уверен.

Мендель включил свет над стрельбищем, затем достал что-то квадратное и подрагивающее в коричневой оберточной бумаге и положил на стол. Когда он развернул сверток, там оказалось нечто вроде студня.

— Я попросил местного мясника сделать для меня эти блоки желатина. Они отлично подходят для наблюдения за тем, как ведут себя пули, а потом их можно извлечь без особых проблем. Теперь будь любезен, Гюнтер. Кто-то украл мои запасные беруши, так что, боюсь, тебе придется примириться с этим. Просто выстрели в блок.

Я выпустил три пробные пули из браунинга Райхенбаха. Выстрелы прозвучали оглушительнее, чем я ожидал: у меня несколько минут звенело в ушах. Мендель вскрыл ножом блок желатина и достал пару пуль, которые можно было сравнить под микроскопом с той, что убила Иоганна Тетцеля.

— Кстати, за последнее время ты первый, кто не пошутил по поводу того, что еврей работает со свиным желе. Не поверишь, сколько антисемитов в этом здании.

— А это шутка?

— Совсем не смешная. Кроме того, нам запрещено есть свинину, а не стрелять в нее.

— Знаешь, что говорят об антисемитизме? Что это большая проблема не для евреев, а для немцев.

— Будем надеяться, что ты прав. Но, даже если так, кто им об этом расскажет?

Мендель поместил одну из стреляных пуль под микроскоп и покрутил колесико фокуса. Прошло совсем немного времени, и он нахмурился. Тест был отрицательным. Пуля, извлеченная из черепа Иоганна Тецеля, не совпадала с той, которую Мендель вырезал из желатинового блока.

— Прости, но его убили из другого пистолета.

— Это сводит мою теорию на нет, — сказал я. — Жаль. Я был уверен, что это оно.

— Необязательно сводит. Ты кое о чем забываешь. Тот тип стрелял не в одного человека. Так что давай попробуем сравнить с одной из ранних пуль. Жертва номер два, Оскар Хейде.

Я затаил дыхание и терпеливо ждал, пока Мендель снова смотрел в свой сравнительный микроскоп.

Через некоторое время он заулыбался:

— Да. По-моему, эти две пули идеально совпадают. Убийца явно использовал несколько пистолетов. Но это один из них. Без тени сомнения. Взгляни сам.

Я заглянул в окуляр. На мой дилетантский, неопытный и усталый взгляд, искореженные пули выглядели в лучшем случае похожими.

— Вы уверены, что они выпущены из одного и того же пистолета?

— Совершенно уверен.

Браунинг 25-го калибра, который хладнокровно одолжил мне Райхенбах, был орудием убийства.

— Должен заметить, ты выглядишь не особенно довольным, Гюнтер. Это же, несомненно, важный шаг к раскрытию дела.

Я думал о скандале, который должен вот-вот разразиться на «Алекс»; скандале, который в итоге мог стоить Бернхарду Вайсу работы. Правые газеты искали только повод снова на него наброситься, и на этот раз даже ему не удалось бы выиграть суд. Что может выглядеть более компрометирующим для еврея — заместителя комиссара полиции, чем серийный убийца, который оказался евреем-детективом Крипо? Вайса сделали бы козлом отпущения. Но кто бы мне поверил? Только не Геннат. Он, наверное, все еще считал меня пьяницей. А то, что Курт Райхенбах владел этим браунингом, — мое слово против его. Нужно больше доказательств. Но каких? И как их получить?

— Я благодарен тебе, Мендель. Не думай, что это не так. Но, хотя у меня есть пистолет, человека, которому он принадлежит, я еще не задержал. Поэтому буду очень признателен, если ты пока никому об этом не скажешь.

— Конечно. Без проблем.

— Ты сказал, у тебя тоже есть браунинг. При себе?

— Разумеется.

— Одолжишь его мне?

— Конечно. Но зачем?

— Покажи его.

Мендель достал из кармана пиджака маленький черный пистолет и протянул мне. Я внимательно его осмотрел. На вид он был точно такой же, как тот, что я принес.

— Я не могу забрать орудие убийства. Только не сейчас, когда ты доказал, что это именно оно. Но мне нужно вернуть браунинг человеку, у которого я его одолжил. Пусть даже другой.

— Звучит рискованно.

— Так пожелай мне удачи.

— Мазел тов.

Я поднялся наверх, чтобы поискать Райхенбаха. Его не оказалось. Но был один из коллег Курта по Крипо, который сказал, что того не видели весь день.

— Но это обычное дело.

— Как-то связано с зацепкой, которую я ему дал? Насчет убийства возле «Ашингера». Он говорил, что собирается проверить.

Детектив — сержант по фамилии Артнер — покачал головой:

— Об этом он не упоминал.

Курт Райхенбах жил в квартире на последнем этаже шикарного дома на Халензее, в западной части Курфюрстендамм. Там, где Берлин становится совсем зеленым. В окнах горел свет, а его автомобиль — новенький «бреннабор» — был припаркован на улице. Я позвонил в дверь, собираясь сказать, что проходил мимо, увидел машину, а потом включенный свет и решил быстренько вернуть пистолет. У меня была готова и следующая история: мол, я оценил предложение прикрыть меня и хочу спросить, готов ли он присмотреть за мной завтра, когда я снова буду изображать инвалида.

Не знаю точно, что я рассчитывал выяснить, возможно, просто хотел посмотреть ему в глаза. Разумеется, я не думал, что получу полное признание, но лелеял тщетную надежду выйти из квартиры каким-то образом развеяв подозрения. Через минуту или около того наверху открылось окно, и женщина — вероятно, жена Райхенбаха, Траудль — крикнула:

— Да. Кто там?

— Полиция. Бернхард Гюнтер. С «Алекс».

— Ох! Что-то случилось с Куртом?

— Нет. Насколько мне известно. Я надеялся найти его дома.

— Его здесь нет. Подождите, брошу вам ключи. Верхний этаж. Номер десять.

Я поднял ключи и вошел в парадную дверь. Поднялся по лестнице, а не на лифте, поскольку это давало мне время подправить свою историю. Раз уж я собрался поговорить с женой Курта, стоило получить от нее информацию, не вызывая подозрений. Одновременно я думал: «Если машина на месте, а самого его нет ни дома, ни на „Алекс”, где же он, черт возьми?»

Траудль Райхенбах в униформе медсестры и с выражением глубокой озабоченности на лице открыла мне дверь. Я показал свой жетон, чтобы заверить, что все на должном уровне.

— Вы уверены, что не случилось ничего страшного? — спросила она, пропуская меня в квартиру. — Курт вчера вечером не вернулся. Это не так уж необычно, он ведь детектив, но, как правило, ему удается дать мне знать. А такое на него не похоже. Плюс машина все еще на месте. Со вчерашнего дня с места не двигалась.

— Вы уверены?

— На улице не так много машин.

— Понимаю. Но я просто был неподалеку и решил зайти, спросить, не хочет ли он выпить. У меня к нему просьба.

— Может, подождете его? Хотите кофе, герр Гюнтер?

От нее чуть пахло потом, словно она только что пришла с работы, но это не умаляло ее привлекательности. Высокая, светловолосая женщина с карими глазами, широкими бедрами и сильными руками, которые она скрестила на груди.

Судя по тому, что мне удалось разглядеть, квартира была обставлена дорогой современной мебелью. Такую можно увидеть только в журналах. Мы оставались в прихожей, которую патрулировал черный кот. Тут слегка пахло корицей, словно Траудль пекла. Кот обвил хвостом мою ногу, и хозяйка нетерпеливо его отпихнула.

— Нет, спасибо, — ответил я.

Но через минуту заметил на обеденном столе пишущую машинку и пожалел, что отказался от кофе. Это была «Орга Приват Бингверк». Смог бы я как-нибудь проверить, нет ли на машинке дефекта горизонтальной центровки, при котором заглавная буква «G» печаталась чуть правее? Это, несомненно, доказало бы, что именно Райхенбах отправлял письма в газеты. Но было ясно, что осмотр машинки, похоже, придется отложить. Как придется подождать с попыткой сопоставить отпечаток руки Райхенбаха с найденным на окрашенной двери патентного бюро с Альте-Якоб-штрассе.

— Я беспокоюсь, — призналась Траудль. — Это совсем не похоже на Курта. Он знает, что я и без того достаточно тревожусь за него.

— Все жены полицейских тревожатся. Это естественно.

— Возможно. Но, видите ли, он страдает от крайней меланхолии. Еще со времен войны. Иногда у него суицидальные мысли.

Я пожал плечами:

— Я и сам порой бываю таким, фрау Райхенбах. Вряд ли найдется человек, который выбрался из окопов без единого шрама. Только иногда эти шрамы не заметны глазу.

— Полагаю, так и есть.

Я заглянул через другую дверь на впечатляюще оборудованную кухню, откуда немигающим взглядом зеленых глаз на меня, точно циничный адвокат, уставился второй черный кот. Он понимал, что я задумал.

— Но послушайте, может, я смогу помочь. Может, Курт оставил в машине что-то такое, что подскажет нам, где он. Хотите, я пойду и посмотрю, фрау Райхенбах? У вас ведь серый «бреннабор», верно?

Она сняла с крючка на кухонной стене ключ и передала его мне, а я пообещал, что не задержусь.

Я спустился вниз и отпер машину. Ни на переднем, ни на заднем сиденье ничего не оказалось, поэтому я обошел машину и открыл огромный багажник. Внутри лежал фонарик, я взял его, включил и поднял старое шерстяное армейское одеяло. Под ним меня ждал сюрприз. И не из приятных. На дне багажника обнаружился тяжелый молоток, острый как бритва нож и фетровая шляпа, с одной стороны которой крепился желтый парик, а еще там было вельветовое пальто с пятном зеленой краски на рукаве. С одного взгляда на эти четыре предмета становилось ясно, что Райхенбах — это Виннету. Не хватало лишь мотива, объяснявшего, почему он убил всех тех людей. Потому что для меня этот поступок не имел смысла. Фрау Райхенбах казалась милой женщиной: трудно представить, как женатый на ней мужчина мог зверски убить четырех проституток. Разочарование от такого открытия превосходила лишь ужасная досада на то, что подтвердилась моя правота. Я подумал обо всех полицейских, которых предпочел бы видеть в роли убийцы, и понял, что у меня нет ни малейшего желания арестовывать собрата-детектива. Того, кому я симпатизировал и кем восхищался.

Я накрыл улики одеялом, захлопнул и тщательно запер багажник, затем поплелся обратно, размышляя, что же делать дальше. Прежде чем что-то предпринимать, мне хотелось поговорить с Райхенбахом, но после подобных находок разумнее позвонить на «Алекс» и вызвать машину отдела убийств. Может, я и не задержал подозреваемого, но у меня было более чем достаточно улик, чтобы провести обыск в квартире Райхенбаха и получить ордер на его арест.

— Когда вы виделись последний раз? — спросил я, поднявшись на верхний этаж.

— Вчера утром, перед тем как оба ушли на работу. Я — медсестра в «Шарите», и из-за того, что у нас обоих ненормированный график, мы иногда не видимся по несколько дней. Но вчера удалось вместе позавтракать. Чего давно не случалось.

— Каким он вам показался?

— В хорошем расположении духа. Сказал, что собирается произвести арест. Это всегда поднимает ему настроение.

— Он сказал, кого арестует?

Я подумал о Хьюго — человеке, убившем Вилли Бекмана перед «Ашингером», и пришел к выводу, что, наверное, именно его Райхенбах планировал арестовать по моей наводке. Но невозможно представить, чтобы он попытался провернуть такое в одиночку, — Райхенбах был слишком опытным полицейским, к тому же Хьюго мог пустить в ход пулемет Бергмана. Мне явно придется поговорить утром еще с кем-то из команды Райхенбаха. Однако я почти надеялся, что, пока вожусь с этим арестом, с самим Куртом что-нибудь случится. Это выглядело бы куда менее бесславным концом.

— Нет. Он не говорил.

— Ну что ж, думаю, есть совершенно невинное объяснение, — сказал я, пытаясь его придумать.

Совершенная невинность была уже далеко за пределами моего понимания. Я начал сомневаться, способна ли она вообще существовать в Берлине.

— Сегодня вечером было собрание нового полицейского профсоюза — «Шрадер-Вербанда». Вполне возможно, что он туда пошел. Я и сам собирался, но передумал. Не волнуйтесь, он наверняка в любой момент вернется. А когда объявится, скажите ему, что здесь был Берни Гюнтер.

— Берни Гюнтер. Хорошо. Я так и сделаю. — Она открыла дверь, выпуская меня, и тут добавила: — Есть одна вещь. Даже не знаю, стоит ли об этом говорить. Возможно, это пустяк, но, когда вчера утром я шла на работу, заметила новенький «мерседес», припаркованный рядом с машиной Курта. У меня мелькнула мысль, что двое мужчин в «мерседесе» следили за ней. Словно ждали Курта.

— О? Вы хорошо их рассмотрели?

— Прилично одетые. Я бы подумала, что они — полицейские, если бы не машина. Она больше привлекала мое внимание. Дорогая. Родстер кремового цвета.

Я почувствовал, как мое сердце на миг замерло. Такой автомобиль — не заурядная модель. Я знал лишь двух человек, владевших кремовым «мерседесом»: Тею фон Харбоу и Эриха Ангерштейна. Мысль о том, что последний знал о Курте Райхенбахе хотя бы половину того, что выяснил я, вселяла тревогу.

— Вы уверены, что это был «мерседес»?

— О да, уверена, это ведь любимый автомобиль Курта. Такая же машина стоит в салоне «Мерседес» на Курфюрстендамм. Как-то мы гуляли и остановились ею полюбоваться. Я сказала, что однажды выиграю в Прусской государственной лотерее и куплю для него эту машину.

— Ясно. Что ж, спасибо. Как уже сказал, думаю, он скоро объявится в целости и сохранности.

Но после такой информации у меня появилось стойкое предчувствие, что этого никогда не произойдет и Курт Райхенбах, скорее всего, мертв или даже хуже.

Мне стоило себя презирать. Я поступил, по меньшей мере, глупо. Поверил, что Эрих Ангерштейн сдержит слово, хотя все мои инстинкты твердили обратное. Теперь стало ясно, что именно произошло в той отвратительной квартире в Веддинге. Неудивительно, что ублюдок попросил меня выйти из комнаты, прежде чем начал экзекуцию. А я, как дурак, послушался. За несколько минут до того, как сказать мне, что на месте убийства Евы Ангерштейн он видел некоего полицейского из Крипо, Пруссак Эмиль сообщил ее отцу, что это был Курт Райхенбах. Поскольку я благополучно убрался с дороги и сидел в спальне, Ангерштейну оставалось лишь приказать Эмилю утаить от меня имя полицейского. Это дало достаточно времени, чтобы найти Райхенбаха и доставить его в надежное место для личной мести. Недавний телефонный звонок Ангерштейна был, несомненно, ради того, чтобы поддержать иллюзию непричастности, когда я в конце концов обнаружу исчезновение Райхенбаха.

Я сильно облегчил ему задачу, но теперь с этим покончено. Ангерштейн — не единственный, кто может являться с оружием и без предупреждения. У меня был пистолет. И визитная карточка гангстера. Я знал его адрес в Лихтерфельде.

Дом Ангерштейна представлял собой украшенное лепниной белое здание рядом с бывшей кадетской школой на юго-западном конце канала Тельтов. Трехэтажное, в стиле Вильгельма II, с коротким коринфским портиком, увенчанное балконом размером с корзину для белья, оно выглядело самым дорогим на улице. Остановись Эрих Ангерштейн в каком-нибудь другом, я был бы разочарован. Над входом светился каретный фонарь, а перед домом был припаркован кремового цвета «мерседес». Я положил руку на капот и почувствовал тепло двигателя. Ангерштейн вернулся недавно.

Перед домом располагался небольшой вишневый садик, позади — сад побольше, откуда я и начал поиски, как только перелез через невысокий штакетник. Темные окна первого этажа закрывали ставни, но на верхних этажах горел свет. Я безуспешно попытался проникнуть внутрь через кухонную дверь, затем через французские окна, после чего вернулся к входной двери и приготовился позвонить в звонок, то есть достал из кармана браунинг Менделя, передернул затвор, отправив патрон в ствол и приготовился направить оружие на того, кто появится.

Я был уже достаточно зол, чтобы идти до конца. Ангерштейн меня обманывал, но теперь с этим покончено. Я был в этом уверен. И все же не отказался бы выпить, чтобы придать своему духу крепости. Я сказал себе, что не готов убить Ангерштейна, но выстрелить вполне смогу. Для пули 25-го калибра найдется множество мест, где рана не станет фатальной.

За моей спиной насмешливо загудел пароход округа Тальтов, направлявшийся по каналу в Потсдам. Ночь была ясной и теплой, в воздухе витал аромат жимолости, а может быть, жасмина: в любом случае, пахло слаще, чем было у меня на душе. Я потянул на себя латунное кольцо весом с мясника и подождал, пока большой колокол в холле сделает свое дело. Он звучал так, будто созывал местных жителей к мессе. Раздался лязг засовов, а затем дверь распахнулась, явив Эриха Ангерштейна.

— Где он?

— Кто?

Я втолкнул его в двухэтажный холл и пинком захлопнул дверь:

— Не трать мое время. Ты прекрасно знаешь, о ком я говорю.

В своем шелковом халате Ангерштейн выглядел так, словно уже собирался лечь спать, но я все равно обыскал его, а он улыбался, как школьный учитель, вынужденный потакать непослушному ученику, что совсем не добавляло мне радости.

— Не имею ни малейшего понятия, о чем ты, Гюнтер. Думал, ты пришел рассказать мне что-нибудь интересное. В таком случае проходи, расслабься, присядь и выпей.

— Это вчера я был идиотом, Ангерштейн, но не сегодня. Сегодня я умнее черта и знаю, что ты — лживый ублюдок и что это ты выкрал Курта Райхенбаха из его квартиры в Халензее.

— А это кто? Полагаю, убийца моей дочери? Гюнтер, я говорил тебе по телефону, что нетерпелив. Но мысли не читаю. Это ты меня ведешь, а я только иду следом. Помнишь?

— Так и должно было быть. Только ты заставил Пруссака Эмиля назвать тебе имя полицейского, а мне его не говорить. Это дало тебе фору. Достаточную, чтобы разобраться с ним самому.

— Чушь собачья.

— Я так не считаю.

— Ради бога, опусти пистолет, давай выпьем.

Я покачал головой:

— Не сегодня.

— Тогда не возражаешь, если я выпью? Слушай, кого бы ты ни искал, его здесь нет. Осмотрись, если не веришь. Я совсем один. Жена в отъезде. И для тебя, мой друг, это тоже хорошо. Ей бы такое совсем не понравилось.

Я невольно огляделся по сторонам. Большую часть холла занимал бар под изогнутой лестницей, по другую сторону стоял белый рояль, а на одной из высоких стен висела огромная картина, на которой лысый старик с гниющими ногами сношался с обнаженной пышнотелой дамой. Они были больше обязаны чувству юмора художника, чем точности рисунка или мастерству кисти.

Ангерштейн медленно двинулся к бару, где взял бутылку шнапса и наполнил небольшой пивной бокал.

— Ты бы не привел его сюда, в свой прекрасный дом, — произнес я. — Полагаю, твои приятели по «кольцу» держат его в тихом местечке, где никто не станет жаловаться на крики. И ты скажешь мне, где оно. Или Курт уже мертв? В таком случае мне понадобятся доказательства. Например, тело.

— Послушай меня, Гюнтер. И послушай самого себя. Ты как безумный ученый с тупой теорией. Плоская земля. Флогистон. Или, может, планета Вулкан. Но, что бы ты там ни думал, ты заблуждаешься.

— Я был безумен, когда решил, что подонок вроде тебя сдержит слово. Родная мать назвала бы меня психом.

— Матери могут ошибаться. И часто ошибаются. Иначе не рожали бы сыновей. По крайней мере моя так мне всегда говорила.

— То есть, ты не скажешь, где он.

— Признаюсь, я навел кое-какие справки. Поспрашивал. Конечно поспрашивал. Ты не можешь винить меня за это. Я думал, что могу помочь.

— Ты интересный человек, герр Ангерштейн. Я многому научился за время нашего краткого знакомства. И, боюсь, не только хорошему. Главным образом, я понял, что во многом похож на тебя.

— Неужели? Ты меня удивляешь, герр Гюнтер.

— Да. Ты не единственный, кто может бить другого человека, пока не получит от него то, что хочет узнать. Образно говоря. Благодаря тебе, я понял, что в нужное время и в нужном месте способен почти на все. Совсем как ты.

— Например, на что?

— Например, на это. — Я чуть улыбнулся и выстрелил ему в плечо.

Он уронил бокал, в воздухе вдруг резко запахло спиртным и порохом.

— Господи, — Ангерштейн скривился от боли и схватился за плечо. — Какого черта ты это сделал?

— Я скажу тебе, что собираюсь сделать, герр Ангерштейн. Если не скажешь мне, где находится Курт Райхенбах, я еще раз в тебя выстрелю. Возможно, не убью. Но причиню максимальную боль, на которую способен этот маленький пистолет. У меня нет ни времени, ни желания просить вежливее.

Ангерштейн сел на банкетку для рояля, с тревогой взглянул на свое плечо — теперь шелковый халат блестел от крови — и покачал головой:

— Ты совершаешь большую ошибку.

Я снова выстрелил. На этот раз в штанину пижамы.

Ангерштейн вскрикнул от боли. Я решил, что второй выстрел оказался болезненнее первого.

— Не могу поверить, что ты в меня выстрелил.

— Поверить нетрудно — ведь в тебе две пули. И я выстрелю в третий раз, если понадобится. Считай, тебе повезло, что это крошечный пугач, а не моя обычная пушка.

— От этого крошечного пугача, как ты его называешь, дьявольски больно, черт бы тебя побрал.

— Тем больше причин сказать мне, где ты спрятал Курта Райхенбаха. — Я направил пистолет на другую его ногу.

— Ладно-ладно. Я скажу. Райхенбах мертв.

— Откуда мне знать, что ты говоришь правду? Откуда мне знать, что его не пытают где-нибудь, пока мы беседуем?

— Он мертв, я говорю тебе.

— Расскажи, что произошло. Убеди меня, что он мертв, и, возможно, я не стану больше стрелять.

— Какая тебе разница? Он был серийным убийцей. Город был бы рад избавиться от такого человека. Но я хотел бы знать, каким образом кому-нибудь помог публичный суд. И тем более копперам этого города.

— Не тебе об этом рассуждать.

— Почему? Он убил мою дочь.

— Вопросы задаю я, помнишь?

Я нажал на спусковой крючок браунинга в третий раз, позволив пуле задеть мочку его уха.

— Разве не то же самое ты говорил Пруссаку Эмилю?

— Чего ты хочешь? Признания? Ты можешь думать, что подставил мою шею под топор, но этого типа я не убивал. И не приказывал убивать. Хотя это и неважно. В суде ничего не докажут.

— Ева была твоей дочерью. Ладно. Я это понимаю и сочувствую. Но она была моим делом. В этом городе закон — все еще комплексный обед, Ангерштейн. Ты не можешь выбирать, что есть, а что нет. — Я прикурил сигарету. — Так что дальше? Объяснишь, что произошло, или предпочтешь еще одну пулю в ногу?

— В том-то и проблема с копперами. Вы думаете, что вам принадлежит каждый метр высоких моральных устоев между этим местом и Ватиканом. Ну попадает этот урод в суд. Что дальше? Умный адвокат-еврей ссылается на параграф пятьдесят один, и не успеешь оглянуться, как очередной сообразительный убийца вроде твоего приятеля Бруно Герта плетет корзины в доме для недоумков, вместо того чтобы получить наказание, которого заслуживает. Я не могу так рисковать.

— Лучше отдай его мне, Ангерштейн. И не надо нести чушь про то, что ты отец. Увидев прошлой ночью, как ты обращаешься с палкой, я понял, что в твоей гнилой натуре нет ни крупицы добра, уже не говоря о том, что в тебе нет ничего отдаленно похожего на родительские чувства. Мне нужна история целиком, начиная с того, как ты забрал Райхенбаха из машины. Иначе до конца недели будешь собственными зубами выгрызать этих маленьких стальных паршивцев.

— Ладно, — ответил Ангерштейн. — Ты уже догадался, что произошло между мной и Пруссаком Эмилем. Отдаю тебе должное. Пока тебя не было в комнате, я пару раз крепко приложил его палкой, а потом сказал, что он покойник, если не расскажет все о человеке, убившем Еву. Тогда он и сбросил бомбу — сообщил, что это сделал полицейский по фамилии Райхенбах. А вот настоящая причина, по которой я не посвятил в это тебя. Ты же коппер, вот я и спросил себя: сможет ли Райхенбах, который и сам коппер, убедить тебя отнестись к нему помягче, как это было с Бруно Гертом? И пришел к выводу, что сможет, а я не мог пойти на такой риск. Поэтому снова засунул платок в рот Эмилю и сказал, что не хочу, чтобы ты узнал имя, — лишь то, что ее убил полицейский. Я подумал, что к тому времени, когда ты сможешь сопоставить описание с именем, дело будет в шляпе. Я не мог рассказать тебе о своих планах больше, чем рассказал. Ты бы такого не потерпел.

— Тут ты был прав.

— У меня не было времени продумать все детали, но идея показалась хорошей. Я по-прежнему считаю, что ты должен оставить все как есть.

— Не могу. Это просто не по мне. У меня есть принципы, и я стараюсь жить по ним. А у тебя принципов нет, ты живешь без них. Я должен был это понять. Итак, давай остальное. Всю историю до конца. Что именно случилось с Куртом Райхенбахом?

— Если настаиваешь. Только не стреляй. Как и большинство полицейских в Берлине, ты очень мало о нем знаешь. О городе, я имею в виду. Для таких, как ты, немецкое общество очень простое. Это единственный знакомый социальный порядок, существующий с незапамятных времен: иерархия, где каждый знает свое место. В действительности все иначе. Уже более века за пределами этой иерархии существует другой мир — мир изгоев и людей, не принадлежащих ни к одному из признанных социальных классов, — который, хорошо это или плохо, люди вроде тебя называют преступным. В центре этого преступного мира находятся профессиональные преступники, бандиты, грабители, воры и убийцы. О, некоторые из вас — Эрнст Энгельбрехт, скажем, — думают, что знают его, но поверь мне, это не так. Тот, кто не является частью этого мира, ничего не знает.

Этот мир существует глубоко под городом, точно запутанный лабиринт старых шахт и туннелей. Преступное общество, да, но со своими правилами и властями. Профессиональное братство и сестринство, куда входят лишь те, кто отсидел, и которое сурово наказывает не только тех, кто доносит на своих полиции, но и тех, кто презирает наш авторитет, или чьи преступления считаются настолько отвратительными, что выходят за рамки. Преступления, которые противоречат званию человека. Например, навязчивое желание убивать. Короче говоря, «Среднегерманское кольцо» вносит немного порядка и стабильности в преступный мир.

Я рассмеялся:

— Если ты хочешь сказать, что среди воров существует понятие чести, то я в это не верю.

— О, это гораздо больше, чем честь, уверяю тебя. Речь идет об организации там, где иначе был бы хаос. «Среднегерманское кольцо» устанавливает правила для местных банд и клубов, контролирует их работу, собирает дань и наказывает тех, кто нарушает наши законы, такие же обязательные, как и все, что признал бы немецкий юрист. У нас даже есть собственный суд, который решает, какие санкции и наказания должны быть применены к тем, кто нарушил наши законы.

— Дальше ты заведешь речь об Эсмеральде, Квазимодо и суде цыган?

— Ты просил рассказать, что случилось с Райхенбахом, я и рассказываю. Во что ты веришь, твое дело.

— Продолжай. — Я бросил ему свой носовой платок, чтобы Ангерштейн мог вытереть кровь с бедра и плеча. — Я слушаю.

— Этот народный суд собирается раз в месяц или на специальные заседания. В подвале заброшенной пивоварни в Панкове.

— Какой?

— «Немецкой пивоварни» возле водонапорной башни на Ибсенштрассе.

— Я ее знаю. Там в западной стене дыра высотой с Бранденбургские ворота, которая осталась после того, как оттуда вытащили медные бродильные чаны.

— Верно. В таком месте мы можем собираться без помех. Судьями становятся самые старшие из боссов «колец», а присяжными — городские воры, сутенеры, проститутки, торговцы наркотиками, ловцы ротозеев, нелегальные игроки. Все они платят за членство в местных клубах. Короче говоря, это те мужчины и женщины, которые не могут обратиться за защитой в полицию.

— У вас чертовски хороший загородный клуб.

— Просто дай своему языку передышку и послушай. Возможно, чему-то научишься. Итак, как ты уже догадался, сегодня утром я похитил Курта Райхенбаха возле его собственной квартиры и доставил на специально созванное заседание народного суда. В вашем мире он, конечно, не имеет официального статуса, но в моем это законный орган, такой же весомый, как Имперский суд в Лейпциге. Присутствовало около ста человек, и все они хотели убедиться, что свершилось истинное правосудие. Я сам выступал в качестве обвинителя, а Пруссак Эмиль был моим главным свидетелем. Райхенбаху дали назначенного судом защитника и позволили изложить свою точку зрения. Но доказательства — возможно, более веские, чем те, что известны тебе, — оказались убедительными, если не сказать ошеломляющими.

Главный свидетель сообщил суду, что видел, как во двор вошел обвиняемый с моей дочерью, а вскоре после этого увидел его снова с кровью на руках. А если этого было недостаточно и не убедило суд, что перед ним Виннету, то с заявлением выступила вторая свидетельница, проститутка. Она рассказала, что за несколько месяцев до всех убийств Виннету встречалась с обвиняемым: они договорились заняться сексом, но он передумал, начал осыпать ее самыми гнусными оскорблениями и говорить, что неправильно подвергать подобным искушениям приличных людей вроде него и что давно пора очистить улицы. Через несколько дней на нее набросились со спины и ударили по затылку завернутым в носок камнем. Она осталась жива лишь потому, что нападавшему помешали. Сама девица была уверена, что ее хотели убить. Мужчина убежал, бросив носок с камнем. Она убеждена, что это был Райхенбах, поскольку узнала сладкий запах его сигар. Мало того, одна из женщин, спасших ей жизнь, нашла на месте преступления огрызок сигары, который хранила в сумочке, собираясь отдать его полиции, как только сообщит о нападении, но передумала да так и не отдала. Решила, что ей не нужно лишнее внимание полиции. А кому нужно-то? В любом случае, она сказала суду, что выбросила сигару, но достаточно ясно помнила марку на обертке, потому что название было красивое: «Доминиканская Аврора». Именно эта информация стала решающей в судьбе обвиняемого, так как при осмотре его личных вещей в нагрудном кармане нашлось несколько сигар «Доминиканская Аврора», которые, как сообщил один из судей, сложно достать в Германии, их завозят из Амстердама.

Перед лицом неопровержимых доказательств адвокат Райхенбаха привел простой довод, уменьшавший ответственность: только сумасшедший мог убить девять человек. Суд это не убедило. В этот момент обвиняемый, которого спросили, есть ли ему что сказать в свое оправдание до оглашения приговора, потребовал сообщить, по какому праву берлинские подонки смеют его судить. Это его слова, не мои. Именно тогда он и признался в своих преступлениях, оправдываясь тем, что собирался сначала убрать из дела берлинских шлюх, а затем сделать улицы города пригодными для того, чтобы по ним снова могли ходить законопослушные граждане. Похоже, он был знаком с Бруно Гертом даже ближе, чем ты. А когда Герта арестовали, Райхенбах решил продолжить его благое дело.

— Он сказал, зачем снимал скальпы?

— Нет, но я всегда считал, что это очевидно: он хотел внушить городским шлюхам максимальный ужас. И ему это удалось. В конце концов, именно благодаря скальпированию эти убийства, в отличие от обычных, оказались достойными газетных заголовков. Давай посмотрим правде в глаза: убийство шлюх в этом городе — почти обыденное дело.

— Случилось то, чего я боялся. Теперь у меня сотня вопросов, на которые, скорее всего, никогда не будет ответов.

— Каких, например?

— Например, почему он написал издевательское письмо в газеты только после убийства Вернера Юго? Чего ждал? И почему ни в одном из писем не признался в убийстве девушек? Он намекал, что может заняться убийством проституток, но это не то же самое, что признаться в четырех уже совершенных. Такое впечатление, что он хотел убедиться, что мы не установим связь между Виннету и Гнаденшуссом. А это удвоило бы наши шансы его поймать.

— И это все?

— Это далеко не все. В первом письме он говорит, что ветераны не только порочат форму, но и напоминают всем о позорном поражении Германии. А из второго кажется, что цель изменилась, и он намерен просто очистить улицы Берлина. Это важные вопросы, на которые я хотел бы получить ответы. Но не думаю, что он оставил письменное признание.

— Ты же понимаешь, что нет. Народ счел его виновным и вынес смертный приговор, который должны были немедленно привести в исполнение. Курта Райхенбаха повесили во дворе пивоварни. Он плохо кончил. Страх взял над ним верх, и он попытался сопротивляться, затем умолял сохранить ему жизнь, отчего еще сильнее упал в глазах людей. Никто не любит трусов. Труп разрубили и увезли для утилизации. Я говорю «для утилизации», поскольку более-менее уверен, что тело не было похоронено. Так что очень сомневаюсь, что тебя могли бы отвезти посмотреть на него. В последний раз, когда народный суд приводил в исполнение смертный приговор, тело тайно сожгли. Но окажись ты там, убедился бы в его виновности, уверяю тебя.

— О, не сомневаюсь. Собственно говоря, я был убежден в его виновности еще до своего прихода сюда. Этим вечером я обнаружил в машине Райхенбаха достаточно улик, чтобы отправить его прямиком на гильотину: прежде всего, орудие убийства — молоток, а еще нож для снятия скальпа. У меня даже есть пистолет, из которого он стрелял в тех ветеранов-инвалидов. Не хватало только надписи «Убийца» мелом у него на спине.

— Тогда я действительно не понимаю, что ты здесь делаешь? И если все это знал, какого черта стрелял в меня?

— Потому что я не верю в линчевание.

— Он получил то, что заслужил. Как часто ты можешь произнести это в наши дни? Неужели думаешь, что в судах, которым ты прислуживаешь, итог был бы другим?

— Можешь как угодно приукрашивать, Ангерштейн, но это был самосуд. А Райхенбах больше всего заслуживал справедливого суда.

— Потому что он был коппером?

— Потому что он был гражданином. Даже крыса вроде тебя заслуживает справедливого суда.

— И ты так говоришь, хотя у тебя полно доказательств его вины.

— Именно потому, что у меня есть доказательства его вины. Иногда трудно быть полицейским, ведь по закону с виновными обращаются так же, как и с невиновными. В горле саднит, когда приходится уважать права человека, который, по сути, кусок дерьма. Но республика развалится, если мы не будем придерживаться законности.

— Как раз наоборот. Думаю, в данном случае соблюдение законности наверняка развалило бы республику. Можешь себе представить, какой скандал разразился бы после известия о том, что убийства совершал действующий офицер полиции? К тому же еврей. Националисты решили бы, что Рождество наступило раньше времени. Так и вижу заголовки в «Дер Ангрифф» и «Фолькишер Беобахтер». Бернхарда Вайса выгнали бы. Может, и Генната с ним. Альберта Гжесинского, наверное, тоже. И сомневаюсь, что СДПГ смогли бы сохранить правительство дольше нескольких часов. Вполне вероятно, пришлось бы проводить еще одни федеральные выборы. Со всей экономической неопределенностью, которую они влекут за собой. Конечно, от тебя зависит, что ты скажешь комиссарам. Но если последуешь моему совету, Гюнтер, то будешь держать рот на замке. Так все можно будет аккуратно смести и забыть. Через три месяца никто не вспомнит ни о нем, ни о тех, кого он убил. И ты не сможешь использовать в суде мои слова против меня же. Мой адвокат за минуту снимет все обвинения.

— В этом я тоже не сомневаюсь.

— И потом, есть жена покойного. Она ведь медсестра? Как думаешь, что она предпочла бы? Стать известной как супруга серийного убийцы или как несчастная жена полицейского, который геройски исчез при исполнении? Может, тебе стоит спросить ее мнение, прежде чем идти по пути абсолютной истины, Гюнтер? Представь, какой станет ее жизнь, если все их друзья узнают, что сделал ее муж? Многие предположат, что и ей должно быть что-то известно. А вероятно, так и было. Разве жена может не знать о таких вещах? Поверь, очень скоро у нее вообще не осталось бы друзей.

И наконец, великий народ Германии. Как думаешь, ему есть дело до того, что над человеком вроде Курта Райхенбаха состоится справедливый суд? Никто не думает о справедливости и верховенстве закона, так почему мы должны? Спроси водителя автобуса или мальчишку-чистильщика, что лучше — потратить тысячи рейхсмарок налогоплательщиков на суд над таким человеком или тихо предать его смерти? Думаю, я знаю, что они ответили бы. Ты охраняешь пустой сейф, друг мой. Всем плевать. Суд выгоден только газетчикам и адвокатам. Не тебе. Не мне. Не обычным людям. Вот и все, что случилось. Больше тут ничего нет. Бери или проваливай.

Эрих Ангерштейн встал и с трудом пошел к телефону.

— А теперь, если не возражаешь, я вызову врача. — Он бросил на меня недоверчивый взгляд: — Если только ты не собираешься снова в меня выстрелить. Ты же не выстрелишь снова? — Он одарил меня циничной улыбкой. Похоже, на другие разновидности он не был способен. — Нет. Я так и думал.

В том-то и беда, когда слушаешь дьявола: оказывается, что самая впечатляющая его хитрость — сказать именно то, что мы хотим услышать.

Ангерштейн взял подсвечник и начал набирать номер, а я в этот момент собрался уйти.

— Эй, останься, Гюнтер. Я заглажу свою вину перед тобой. Тебе понадобится кого-то арестовать, чтобы помочь отразить критику, которая обрушится на Крипо после провала с делом Гнаденшусса. Говорил же, поможешь мне найти убийцу Евы — дам тебе достоверные факты насчет пожара на заводе «Вольфмиум». И я дам. Это поможет тебе стать комиссаром.

Я покачал головой.

— В чем дело, Гюнтер? Разве ты не хочешь стать комиссаром? И узнать о том, что там произошло на самом деле?

— Я ничего от тебя не хочу, Ангерштейн. Особенно если речь идет о чем-то настолько ценном, как правда. У тебя правда звучит треклятой ложью. Поэтому я не хотел бы на нее полагаться или использовать для своего продвижения. Если когда-нибудь стану комиссаром, в чем я сомневаюсь, то благодаря собственным усилиям.

— Будь по-твоему. Ты самый упрямый ублюдок из всех, кого я встречал. Почти восхищаюсь тобой. Похоже, верно говорят: нет дурака глупее, чем честный дурак. Но спроси себя вот о чем: не останешься ли ты однажды — очень скоро, если я не ошибаюсь, — единственным честным человеком в Германии?

На следующий день я вернулся на «Алекс» и для вида занялся извилистыми процедурами расследования серии убийств, которые уже раскрыл. Я ни на секунду не сомневался и в правдивости слов Эриха Ангерштейна, поскольку в нем сидели две пули, и в мудрости холодного расчета, с которым ничего не сказал Вайсу или Геннату о Курте Райхенбахе. При свете дня правота Ангерштейна оставалась такой же очевидной, как и предыдущей ночью: опознать в Райхенбахе и Виннету, и доктора Гнаденшусса — верный способ развалить не только Крипо, но и хрупкую коалицию правительства. Еще одни федеральные выборы, да еще так скоро после предыдущих стали бы отличным шансом для Немецкой национальной народной партии, коммунистов, Рабочей партии или даже нацистов. Поэтому, как и было приказано, я провел тихий, скучный день в архиве, составляя для Эрнста Генната список из пяти потенциальных подозреваемых — членов «Штальгельма». Разумеется, это была пустая трата времени, но ведь большая часть моей работы в Комиссии по расследованию убийств выглядела пустой тратой времени. По крайней мере следующие нескольких недель. И чем дольше я копался с расследованием, тем яснее понимал, что мое притворство сможет закончиться, лишь когда произойдет еще одно, уже не связанное с этим делом убийство. А когда и через сорок восемь часов ничего не произошло, я сказал себе, что лучший способ отвлечь внимание от доктора Гнаденшусса — попытаться раскрыть уже существующее дело об убийстве. К счастью, у меня имелась идея, какое это может быть дело.

Довольно быстро стало очевидно, что Райхенбах ничего не сделал для ареста Хьюго «Мустерманна» — человека, которого я узнал по «Синг-Сингу», того самого, кто застрелил Вилли Бекмана. Его арест и стал моим тайным приоритетом. Я позвонил в Управление государственных перевозок в Шарлоттенбурге и попросил проверить владельца желтого «БМВ Дикси» с регистрационным номером IA 17938. Мне сказали, что машина принадлежит человеку по имени Хьюго Гедиен. На первый взгляд, все это выглядело прямой и честной детективной работой. Я ведь сам был свидетелем убийства, куда уж честнее? Но я хотел выяснить кое-что — пустяковую деталь — у Бригитты Мёльблинг, прежде чем обращаться к Хьюго Гедиену.

Мы с ней договорились встретиться за обедом в «Ашингере». И не только потому, что мне нравилось местное пиво, хотя так оно и было. Я собирался расспросить Бригитту о стрельбе и предположил, что обстановка поможет ей вспомнить все, что она заметила тогда на улице.

— Но ты же говорил, что все видел? — произнесла она.

— Видел. А только что в Управлении имущественных отношений узнал имя и адрес убийцы. У него квартира в Кройцберге.

— Собираешься его арестовать?

— Да. Как только ты поможешь разобраться кое с чем в моей голове.

— Я? Не понимаю, чем я могу помочь. У тебя уже есть его имя и адрес, так что нужно от меня?

— Дело в том, что я не особо рассматривал труп. А ты говорила, что пришла сюда проверить, не я ли лежу на мостовой. Верно?

— Да. Именно так. Можешь себе такое представить? Что ты меня волнуешь.

— Я пытаюсь, когда один и без одежды, но это трудно представить.

— Не должно быть особенно сложно, если вспоминать остальные мои образы, которые обитают в твоей голове. Те, которые я бы не хотела, чтобы видел кто-то другой.

Я взял ее руку и поцеловал:

— Ты упоминала татуировку на руке мертвеца. Женское имя. У основания большого пальца. Понимаешь, я-то ее не видел.

— Верно. А я видела.

— Сможешь вспомнить, что за имя там было?

— Нет. На самом деле я мало что помню.

— Может, Хельга?

— Не думаю. Кроме того, там было слишком много крови, чтобы я могла вспомнить что-то другое. Это до сих пор не выходит у меня из головы.

— Полагаю, это значит, что я должен пойти в городской морг и посмотреть сам.

— Имеешь в виду то место у зоопарка? На Ганноверштрассе?

— Да. Возможно, ты могла бы меня подвезти.

— Сейчас?

— Чем скорее, тем лучше. Пока кто-нибудь не истребовал тело Бекмана.

— Хорошо.

Мы нашли ее машину — еще один «БМВ Дикси» — и поехали на запад, к моргу. Бригитта припарковалась у входа, и я снова поцеловал ее руку:

— Подождешь меня здесь? Я недолго.

— Если хочешь. Но здесь же открыто для публики, да?

— Да. Только не советую заходить. Зрелище понравится тебе не больше, чем вареное яйцо, вываленное в песке.

— Ведь многие туда ходят? Вот прямо сейчас туда зашли люди.

— Почти миллион человек недавно проголосовал за нацистов, но это не значит, что и нам следует так же поступать.

— Это место не может быть настолько плохим. Иначе туда не пускали бы публику.

— Прусские власти пускают публику, потому что хотят ее напугать и заставить подчиняться. Одного вида насильственной смерти обычно хватает, чтобы подавить самый бунтарский дух. Даже в Берлине.

— Если ты не заметил, Гюнтер, я сама в некотором роде бунтарка. По крайней мере так говорит мой отец. Возможно, я не такой хрупкий цветок, как ты думаешь.

— Порассуждала бы ты перед этим о том, что преступления окупаются, я бы, конечно, посоветовал тебе пойти и осмотреть выставку. Но не раньше. Послушай, ангел, мне просто в голову не приходило, что ты захочешь войти внутрь. Будь иначе, я поехал бы на автобусе. Или на метро.

— Ты начинаешь подозрительно походить на героя.

— Может быть. И какой из меня рыцарь в сияющих доспехах, если я не попытаюсь отговорить принцессу идти в замок людоеда?

— Я понимаю. И благодарна. Но мне нравится думать, что я могу сама о себе позаботиться. С тех пор как бывший муж начал носить вместо сияющих доспехов мое нижнее белье, я научилась быть жестче, чем думают люди. В том числе ты, похоже.

— В том-то и проблема настоящих мужчин, милая. Они ждут, что женщины будут вести себя как настоящие женщины.

Бригитта уже выбиралась из «дикси».

— Это не значит, что с ними следует обращаться так, словно они сделаны из венецианского стекла. Или ты только меня хочешь завернуть в папиросную бумагу?

— Нет, я в принципе против существования этого места. Хватит того, что множество мужчин помнит, как отвратительно обстояли дела в окопах. Не вижу смысла в общественном морге, который позволяет женщинам и детям увидеть примерно тот же ужас.

— Возможно, женщинам следует кое-что знать об этой стороне жизни.

— Ладно. Но имей в виду, когда видишь столько трупов, твой мозг становится похож на фотоаппарат с открытым затвором. На пленку записывается все. Я впервые попал в это место еще школьником. Пробрался тайком, без разрешения. То, что я увидел, осталось со мной навсегда. И почему-то это остается гораздо худшим зрелищем, чем все увиденное с тех пор. Так что, пожалуйста, не жалуйся мне, если не сможешь уснуть из-за того, что не получается уничтожить «негативы».

Бригитта последовала за мной в здание и в одиночестве бродила по моргу, пока я ходил взглянуть на тело Вилли Бекмана. Возможно, она была права. Благодаря таким людям, как Георг Гросс и его друзья, в галереях современного искусства можно увидеть вещи столь же неприятные.

В теле Бекмана оказалось больше свинца, чем в берлинских водопроводных трубах. К счастью для меня, его правая рука осталась одной из немногих частей тела, куда не попали пули. Так что мне понадобилось всего несколько минут, чтобы удовлетворить любопытство. У Бригитты на это ушло гораздо больше времени. Я вышел на улицу, прислонился к ее машине и закурил сигарету. Когда в конце концов появилась Бригитта, она была слегка бледной и очень тихой. «Этого и следовало ожидать», — подумал я.

— Что ж, это было ужасно.

— Мягко говоря.

— И это все, что ты можешь сказать?

— Видела кого-то из знакомых?

— Смешная шутка.

— Для того это место и существует — помогать копперам с опознаниями неустановленных лиц.

— Ты нашел то, что искал? — спросила она, заводя двигатель.

— Да.

— У него на руке была татуировка с именем девушки?

— Да.

— Хорошо. И это была все-таки Хельга?

— Гораздо лучше. Это была Фрида.

— Куда теперь?

— Мне нужно вернуться на «Алекс».

Она развернула машину, и мы поехали на восток, на Лютцовштрассе.

— Ты собираешься рассказать мне о Фриде?

Я думал, что после увиденного она, наверное, сможет вынести всю историю. Но и тут ошибся.

— Около года назад мужчина, выгуливая собаку в Грюневальде, нашел части женского тела, завернутые в упаковочную бумагу из мясной лавки и закопанные в неглубокой яме. Головы не было. Только торс, ступня и пара кистей. Что было очень любезно со стороны убийцы: по отпечаткам пальцев удалось установить, что девушку звали Фрида Арендт и у нее была судимость за мелкую кражу. А еще татуировка у основания большого пальца с именем Вилли. Несмотря на все это, нам так и не удалось найти ни ее семью, ни место работы, ни даже последний известный адрес. И тем более убийцу, который, наверное, по-прежнему на свободе.

— И ты считаешь, что Вилли Бекманн — тот, в морге — мог им быть.

— Не думаю, что Вилли Бекманн был настолько глуп, чтобы разрубить тело и закопать кисть с собственным именем. Но вполне возможно, он мог бы еще что-то рассказать о девушке. Если бы его не застрелили. Возможно, его слов оказалось бы достаточно, чтобы найти убийцу — человека, которого газеты окрестили Грюневальдским мясником. — Я уже решил посетить квартиру Вилли в Тегеле и посмотреть, смогу ли отыскать какие-нибудь улики, а потом отправляться на поиски Хьюго. — Кто знает? Может, он нам еще поможет.

Бригитта молча выслушала меня, затем произнесла:

— Боже мой, что же творится у тебя в голове. Ты смотришь на вещи, которые никто и никогда не должен видеть, и даже не представляешь, какое влияние это может оказать на твой разум. И все за сущие гроши. Думаю, ты даже не знаешь, почему этим занимаешься. Да?

— Знаю, конечно. Потому что мне нечего сказать как художнику. Потому что я не могу закончить свою незавершенную симфонию. Потому что работа полицейского для честных людей, а поскольку таких в наше время немного, берут любого, кого смогут заполучить.

— Что ж, думаю, ты сумасшедший. А если нет, то скоро им станешь. И все же, я полагаю, в этом и заключается работа детектива.

Вилли Бекман жил в Тегеле, одном из районов северо-западного округа Райникендорф, недалеко от гигантского локомотивного завода «Борзиг». Над районом возвышался современный зиккурат из красного кирпича, который послужил моделью для Новой Вавилонской башни в фильме Фрица Ланга «Метрополис». Фильм был немой и с появлением на экране говорящих картинок выглядел пережитком прошлого.

Что касается завода «Борзиг», в нем не было ничего футуристического. Шумный и грязный, он казался отголоском быстро исчезавшего индустриального Берлина.

Квартира Вилли находилась на верхнем этаже более традиционного берлинского здания с горчично-желтыми стенами, с выложенной красной черепицей остроконечной крышей и изогнутым балконом, где стоял потрясающий цветочный ящик, полный розовых гвоздик, чем, возможно, объяснялась бутоньерка, которая была на Вилли в момент смерти. Консьерж проводил меня в квартиру. Он оказался человеком немногословным, а его редкие фразы выражали благоговейную гордость за размеры и планировку жилища.

— Я и позабыл, какая это хорошая большая квартира, — сказал он. — Все эти комнаты.

И потолки такие высокие. Здесь можно играть в теннис.

Его мало интересовало и то, что я там делал, и смерть Бекмана. К моему облегчению, консьерж быстро оставил меня в покое.

Мебели в квартире было немного, но вся хорошего качества — в основном бидермейерские копии. На стенах висели гравюры со сценами охоты в садах замка Тегель. Конечно, полицейские здесь уже побывали, ища зацепки для установления личности убийцы, и, согласно официальному уведомлению, приклеенному к двери квартиры, забрали кое-какие фотографии и документы.

Но, не зная, что искать, они изъяли очень мало.

Мне повезло больше. В цилиндрическом шкафчике я нашел несколько фотоальбомов, а в них — фотографии квартета хороших друзей. Некоторые снимки были сделаны в ближайшем ресторане на берегу озера Тегель. Квартет состоял из Вилли Бекмана, Хьюго Гедиена, Хельги «Мустерманн» — я все еще не знал ее фамилии — и Фриды Арендт. По фотографиям становилось ясно, что Хьюго и Фрида когда-то были любовниками. Через некоторое время Фрида сошлась с Вилли — именно тогда каждый из них сделал себе татуировку. Ни один из снимков не давал четкого объяснения убийству Фриды, но они были достаточным предлогом для задержания Хьюго и Хельги. Эта четверка — не первые друзья, которые жестоко рассорились. Для долгой вражды нет основы прочнее, чем старая дружба.

Поскольку квартира была в моем распоряжении, я еще час рылся в ящиках и шкафах, где и нашел несколько писем, адресованных Фриде ее любящей сестрой Лени из Гамбурга. Знала ли Лени о смерти сестры? Мне все еще не хватало железного мотива убийства двух человек с фотографий, но остальное, казалось, вставало на свои места.

В письме Лени был указан ее номер, и, поскольку телефон в квартире Вилли по-прежнему работал, я позвонил.

— Простите за неожиданный звонок. Меня зовут Бернхард Гюнтер, я детектив берлинского Крипо. — И, тщательно подбирая слова, добавил: — Я расследовал исчезновение вашей сестры.

Лени вздохнула:

— Все в порядке, герр Гюнтер. Я знаю, что она умерла. Будь она жива, связалась бы со мной. Но прошел почти год. Несколько месяцев назад я потеряла всякую надежду увидеть ее снова. Мы были очень близки, понимаете, и всегда на связи. Кроме того, мужчина, с которым она жила в Берлине до исчезновения, Вилли Бекман, приезжал ко мне сюда, в Гамбург, и сказал, что тоже считает ее мертвой.

— Но почему вы не обратились в полицию?

— Вилли сказал, что ради нашего общего блага лучше ничего не говорить полиции, поскольку человек, сказавший ему о смерти Фриды, из «кольца» и очень опасен.

— Он не говорил, как зовут этого человека?

— Сказал. Но даже спустя столько времени я не собираюсь его повторять.

— Вилли Бекман мертв. Вы знали об этом?

— Нет.

— Убийцу зовут Хьюго Гедиен. И я собираюсь арестовать его сегодня или завтра. Это имя назвал вам Вилли?

— Да, это.

— Я обвиню его в убийстве Вилли.

— Могу спросить, откуда вы все знаете?

— У меня есть свидетель.

— Свидетель, который выступит в суде?

— Да.

— Уверены в этом?

— Да. Свидетель — это я. Я видел, как он нажал на спусковой крючок. А еще он единственный подозреваемый в убийстве вашей сестры. Честно говоря, я надеялся, что вы сможете мне помочь. — Я сделал паузу, но, ничего не услышав, добавил: — Вы будете в полной безопасности, уверяю вас. Никому не нужно знать, что я с вами разговаривал.

— Чем я могу помочь?

— У меня есть подозрение, почему Хьюго убил вашу сестру, но нет реальных доказательств. Думаю, доказательства будут достаточной помощью.

— Причина убийства довольно проста. Хьюго и Фрида были любовниками. Потом Вилли ее увел — он был очень привлекательным мужчиной — и Хьюго решил отомстить. Убил ее. Закопал в какой-то неглубокой могиле. Так он сказал Вилли. Чтобы помучить. Конечно, Хьюго знал, что Вилли тоже из «кольца» и в полицию пойдет в последнюю очередь. Но я не понимаю, герр Гюнтер. Почему Хьюго убил Вилли именно сейчас, после стольких месяцев?

— Не смогу точно ответить, но думаю, потому, что Вилли увел новую девушку Хьюго, Хельгу.

— Полагаю, в этом есть смысл. Если вы ищете Хьюго, то у него квартира в Кройцберге. Но думаю, вы это знаете.

— Да. Знаю.

— Вы дадите мне знать, как пройдет?

— Конечно.

— Спасибо. И удачи. Она может вам понадобиться, ведь Хьюго — это Хьюго.

Вернувшись на «Алекс», я изложил Вайсу и Геннату веские доводы в пользу ареста Хьюго Гедиена и в сопровождении нескольких вооруженных до зубов офицеров отправился в квартиру в Кройцберге, где взял его под стражу. К моему удивлению, он спокойно пошел с нами, почти ничего не говоря, разве что настаивая на том, что мы взяли не того. Деталь, на которую мы обратили бы больше внимания, если бы не «Бергман МП-18», по-прежнему лежавший в его машине, и найденная мною в ящике стола, оставленная на память фотография отрезанной руки Фриды, той самой, где была татуировка с именем Вилли. Адвокаты такое называют презумпцией доказательств, что просто причудливый способ сказать: как только Гедиен увидел у нас фотографию, он изменился в лице и побледнел, словно его представили стае голодных волков.

Остаток дня и половина ночи ушли на допросы, и в конце концов он без малейших признаков раскаяния признался в обоих убийствах. Если бы я знал, что позже суд приговорит его лишь к пятнадцати годам тюрьмы, не стал бы так мучиться, но, разумеется, раскрытие пары убийств было лишь одной из причин, по которым я за ним охотился. Нет ничего лучше, чем раскрыть «холодное» дело, чтобы отвлечь внимание от серии «горячих».

Несколько дней никто не упоминал о докторе Гнаденшуссе. Бернхард Вайс созвал пресс-конференцию и устроил целый спектакль, рассказывая о том, что дело Фриды Арендт тянулось больше года; призвал к терпению, если речь заходит о преступлениях в городе. Он даже отметил мой вклад, но это едва ли ослабило мое чувство вины за сокрытие более серьезного преступления.

Даже Геннат поздравил меня, хотя я знал, что, по его убеждению, за моей упорной работой стояло нечто большее, чем выглядит на первый взгляд. Казалось, наибольшую проблему у него вызвал промежуток времени между тем, как я стал свидетелем убийства Вилли Бекмана, и арестом Хьюго Гедиена.

— У тебя был регистрационный номер машины, описание убийцы и его имя — чуть ли не размер его обуви, — и все же ты не доложил, — сказал он. — Я этого не понимаю. А если бы Хьюго Гедиен уехал? Он мог незаметно пересечь польскую границу, а мы бы ничего не узнали.

— На этот риск я готов был пойти.

— Не тебе принимать решения. Комиссия так не работает. Ты уже должен понимать. Мог позвонить мне или кому-нибудь другому из этого отдела и продиктовать регистрационный номер машины, не нарушая свое прикрытие.

— Послушайте, когда я увидел на мертвой руке Бекмана татуировку с именем Фриды, захотел выяснить, смогу ли связать его с тем убийством. Я не мог ничего этого сделать, пока изображал клутца.

— Но Вилли Бекман не собирался никуда деваться, — возразил Геннат. — Он был мертв. Нет, очень похоже на то, что ты собирался стать героем. По первому впечатлению, это делает тебя искателем славы.

— Возможно, вы правы. Возможно, я такой. Возможно, я решил, что нам здесь не помешает немножко славы.

— Но только по первому впечатлению. Ты не жаждешь славы. Зачем так говорить, если мы оба знаем, что это неправда? Ты совсем другой. Думаю, я знаю тебя достаточно хорошо, чтобы сказать это.

— Не понимаю, к чему вы клоните, сэр. Комиссия по расследованию убийств только что покончила с двумя нераскрытыми делами. Что в этом плохого?

— Ничего. Совсем ничего.

— Я делал свою работу.

— Да ладно, Гюнтер. Ты здесь разыгрываешь свою карту. Только я не понимаю какую. И это раздражает, потому что мне следует быть сообразительным. Не зря же меня называют Большим Буддой.

— Не представляю, о чем вы говорите, Эрнст.

— Тогда объясню тебе по буквам. Мне не нравится то, как это вытаскивает Комиссию из ямы. Слишком уж на руку выходит. В газетах нас ругали за то, что не выполняем свою работу должным образом, и тут появляешься ты и в одночасье все исправляешь, раскрыв два дела по цене одного. За это тебя сделают инспектором. Может, дадут медаль. Бернхард Вайс в восторге. Министр тоже.

— Но не вы.

— У меня язва. И когда она не ворчит, ворчу я. Ты хороший детектив, Гюнтер. И однажды станешь отличным комиссаром. Но ты человек с секретами. Вот что я думаю. В тебе скрыто гораздо больше, чем кажется. Не могу отделаться от мысли, что существует причина, по которой ты раскрыл два этих убийства именно тогда, когда раскрыл. И так ловко, будто на них были розовые бантики.

— Причина?

— Причина. Я еще не вычислил, что это может быть. Но вычислю. И могу обещать, что, когда это сделаю, мы снова побеседуем. А пока постарайся запомнить следующее: в нашем деле ты не можешь срезать углы или заключать сделки с истиной. Это добрый совет от того, кто знает. Иначе однажды ты попытаешься поступить правильно и обнаружишь, что настолько от этого отвык, что уже не можешь.

Разумеется, пропажа Курта Райхенбаха, действующего детектива, не осталась незамеченной. Но Полицейские президиумы — места загруженные; прошло совсем немного времени, и шумиха по поводу его отсутствия утихла до едва слышного шепота. На «Алекс» были и те, кто списывал его внезапное исчезновение на гнусную сделку с прусской землей, которая пошла не по плану, из-за чего он был вынужден исчезнуть прежде, чем его арестовал бы собственный департамент. Один или двое упомянули богатую любовницу в Шарлоттенбурге и утверждали, что Курт сбежал с ней; кто-то даже заявлял, что видел, как он купался в Мариенбаде. Другие предполагали, что его убили польские спецслужбы из-за мнимого знакомства с веймарским министром иностранных дел Густавом Штреземаном, который надеялся аннексировать так называемый «Польский коридор» и большую часть Верхней Силезии. (Как выяснилось, Райхенбах иногда выступал в качестве телохранителя Штреземана и по просьбе министра иностранных дел однажды встречался с агентами советского ОГПУ, сотрудничавшего со Штреземаном в борьбе с польской государственностью).

Но большинство в Крипо, включая Бернхарда Вайса, были убеждены, что Райхенбаха убили правые националисты. И лишь за то, что тот был евреем. Как прекрасно знал сам Вайс, в Германии нападали не только на политиков-евреев — несколько банкиров и бизнесменов тоже подверглись нападениям, одно из них привело к смертельному исходу. Единственная вещь не вызывала споров: если бы Курт Райхенбах не был евреем, некоторые из его коллег по Крипо, возможно, приложили бы больше усилий для его поисков. Однако без тела или свидетелей все вскоре затихло: с глаз долой, из сердца вон.

Даже Траудль Райхенбах, казалось, с неохотой требовала ответов о внезапном исчезновении своего мужа, и в конце концов я задался вопросом: уж не знала ли она об убийствах Виннету куда больше, чем кто-либо из нас мог предположить? Я продолжал думать о «бреннаборе» и содержимом его багажника: молотке, остром как бритва ноже, пальто и шляпе с прикрепленным к ней париком. Насколько они были безобидны? Кто-нибудь, кроме детектива из отдела убийств вроде меня, смог бы связать эти предметы с серией жестоких убийств? Наверняка в одну из ночей Траудль заподозрила мужа в чем-то необычном: скажем, пятнышко крови на манжете рубашки, след от духов другой женщины на воротнике, случайный волосок. Жены просто знают о таких вещах, не так ли? А что насчет скальпов? Что Курт с ними сделал? Не думаю, что когда-нибудь выясню. Но знала ли она? Если кто и мог во всем разобраться, так это Траудль. Будучи медсестрой, она, вероятно, сделана из прочного материала. Более прочного, чем большинство женщин, даже Бригитта Мёльблинг.

— Роберт пригласил меня в свой дом в Англии, — сказала мне Роза. — Чтобы познакомить с матерью и отцом.

— Звучит серьезно, — ответил я.

— О, ничего особенного.

— Я не был бы так уверен. Как только начнешь говорить с родителями, у тебя появятся невинные свидетели.

— Нет. Он хочет, чтобы я с ними познакомилась потому, что они очень старые.

— Как и сабля Карла Великого, но я же не каждую девушку хочу взять с собой в Вену, чтобы посмотреть на этот раритет.

— Все не так, как ты думаешь.

Но, конечно, именно так все и было. Так всегда случается. Через четыре недели я получил тисненное золотом приглашение на их свадьбу в Оксфорде и больше ни одного из них не видел. Позже фрау Вайтендорф сказала мне, что они собираются жить в Каире, — Рэнкину предложили преподавать английский язык в университете.

Я, конечно, был рад за них, особенно за Розу, и не в последнюю очередь потому, что в моей жизни по-прежнему была Бригитта. По крайней мере я так думал.

Но однажды, подобно Орфею, я оглянулся, ожидая увидеть Эвридику, и обнаружил, что та исчезла. Бригитта написала мне письмо, в котором пыталась объяснить, почему прекращает наши отношения; она даже предлагала встретиться и поговорить, но я не видел в этом смысла. Трудно не принять близко к сердцу подобное письмо:

«Мой дорогой Берни,

Мне нелегко писать это письмо, милый, но я должна прекратить с тобой встречаться ради собственного душевного равновесия. Звучит как преувеличение, но это так, могу тебя заверить. Поначалу было интересно находиться рядом с тобой, потому что ты необыкновенный человек — ты ведь об этом знаешь? — и не только в силу своего призвания. С тех пор как я побывала в морге и столкнулась с реальностью того, что ты делаешь изо дня в день, я все время думала: кто ты, что ты, как ты зарабатываешь на жизнь. Ты, конечно, предостерегал меня от похода в то ужасное место, и сейчас я жалею, что у меня не хватило здравого смысла послушать тебя. Полисмена всегда нужно слушать. Но, боюсь, моя духовная независимость взяла верх.

По сути, город платит тебе за то, чтобы ты спускался в ад и возвращался назад. Но ад — лишь крошечное слово. Для большинства людей полицейский морг на Ганноверштрассе — врата в то место, которое они не могли и даже не должны были представлять. В иной, дьявольский мир. Но для тебя ад — гораздо больше, чем просто слово. И то, что это делает с тобой — то, что это должно делать с твоим разумом, — заставляет меня содрогаться.

Я просто не верю, что ты можешь находиться среди этого ужаса без того, чтобы к тебе не прилипло что-то замогильное. Вроде призрака или, возможно, ангела смерти. И больше всего меня пугает то, что ты даже не осознаешь этого, любовь моя. Я уверена, когда ты начал сильно пить, считал, что это наследие войны, но для меня сейчас это больше похоже на последствия того, чем ты занимаешься. Того, что ты — детектив, расследующий убийства.

Если бы я сказала обо всем этом лично, ты бы мило улыбнулся, возможно, пошутил, а потом сказал, что я слишком остро реагирую, — ты слишком учтив, чтобы назвать меня истеричкой. Что ж, улыбку можно изобразить, но нельзя подделать то, что в твоих голубых глазах, Берни. Глаза говорят о том, что тело человека способно скрыть. Твои глаза, как окна автомобиля, — переход между двумя мирами. Вот ты смотришь наружу из одного мира, а вот я из другого заглядываю внутрь и все сильнее боюсь того, что увижу у тебя на заднем сиденье. Когда я смотрю на тебя, Берни, вижу глаза, которые за полчаса до этого могли видеть женщину с перерезанным горлом или мужчину с пробитым, точно грейпфрут, черепом. В любом случае что-то ужасное. Более того, я чувствую это так, будто сама там была и все видела. Глаза, настолько привыкшие к насильственной смерти, теперь смотрят на меня, и мне становится не по себе.

А шутки… Сейчас я понимаю, откуда они берутся. Думаю, если бы ты не шутил, то закричал бы. Возможно, ты даже сам этого не понимаешь. Я посоветовала бы тебе уйти из полиции, и немедленно, пока еще есть шанс на нормальную человеческую жизнь, но мы оба знаем, что я зря потрачу чернила: ты хорош в своем деле, я это вижу. А люди остаются людьми, даже если их лица рассыпаются. Так говорит Брехт. Зачем бросать то, что у тебя хорошо получается, из-за того, что какая-то сверхчувствительная женщина, которую ты повстречал и которая была к тебе неравнодушна, решила, что дальше может быть только хуже? Так и будет. Мне очень жаль.

Если хочешь, мы можем увидеться и поговорить, но ты должен знать, что я много размышляла, прежде чем взяться за перо и бумагу, и мое решение окончательное.

Очень люблю,

твоя Бригитта».

— Знаешь, тебе стоит написать книгу о том, каково быть детективом, ангел, — произнес я вслух призраку Эвридики. — У тебя это звучало почти интересно. С метафизической точки зрения.

Письмо я сжег. Не то чтобы я раньше ни одного не получал, и полагаю, прежде чем выйдет мое время, появятся другие. Никогда не забывай, всегда заменяй — первое правило человеческих отношений. И двигайся дальше — это самое важное. Вот почему позже я позвонил жене Фрица Ланга:

— Теа, это Берни Гюнтер. Я хотел спросить, не могли бы мы снова встретиться за ужином. У меня есть несколько отличных идей для вашего сценария.

Примечания автора

Бернхард Вайс с семьей бежал из Берлина за несколько дней до того, как в 1933 году канцлером Германии стал Гитлер. Вайс переехал в Лондон, где завел типографию и открыл канцелярский бизнес и умер в 1951 году. В его честь названы привокзальная площадь на станции «Фридрихштрассе» и площадь на Александерплацштрассе[65].

Все члены «Шрадер-Вербанд», описанные в начале книги, при нацистах получили важные посты, и не в последнюю очередь Артур Небе, который командовал эсэсовской айнзацгруппой на Украине, уничтожившей около 40 000 евреев. Его послевоенная судьба остается, в некотором роде, загадкой.

Эрнст Геннат оставался в Крипо до самой смерти в августе 1939 года.

Смерть Фриды Арендт так и не была официально раскрыта берлинской полицией, ее дело по сей день не закрыто.

Альберт Гжесинский бежал в Швейцарию в 1933 году. Автору неизвестно, поехала ли с ним Дейзи Торренс. Он умер в Нью-Йорке в 1948 году. Ее судьба автору неизвестна.

Двойной убийца Бруно Герт до конца жизни оставался в Берлинской психиатрической клинике.

Берлинский морг был построен на месте старого холерного кладбища больницы «Шарите». Длина главного смотрового зала составляла двадцать пять метров. Тела выставляли на три недели, затем городские власти хоронили их в гробах, которые берлинцы называли «Nasequetscher» (носодробилка). Позже морг был закрыт для публики: поскольку нацисты несли ответственность за большинство убийств в Берлине, они, возможно, хотели понадежнее скрыть свои преступления.

Георг Гросс был одним из ведущих художников веймарского течения дадá. Его работы, уже не говоря о внешнем виде — он действительно ходил по городу в костюме ковбоя, — вызывали у консервативно настроенных берлинцев неприязнь. Вот его собственные слова, и они во многом объясняют, почему нацисты сочли его работы дегенеративными и запретили их: «Мои рисунки выражали мою ненависть и мое отчаяние. Я рисовал пьяниц, блюющих мужчин, мужчин, грозящих кулаком луне… Я рисовал мужчину с выражением ужаса на лице, смывающего кровь со своих рук… Я рисовал поперечный разрез доходного дома: в одном окне было видно, как мужчина избивал жену; в другом — двое занимались любовью; из третьего свисал человек, его тело облепляли мухи. Я рисовал солдат без носов, калек с похожими на клешни стальными протезами. Я рисовал одетый как новобранец скелет на медицинской комиссии для прохождения воинской службы. А еще я писал стихи». Он эмигрировал в США в 1933 году, вернулся в Берлин в 1956 году, где и умер в 1959-м.

Теа фон Харбоу была немецкой сценаристкой и женой режиссера Фрица Ланга. Среди ее работ — сценарии к фильмам «Доктор Мабузе», «Метрополис» и «М». Они с Лангом развелись в апреле 1933 года, вскоре после прихода Гитлера к власти. Возможно, к этому имеет какое-то отношение тот факт, что Теа была лояльна к новому режиму. После войны ее заключили в тюрьму и подвергли денацификации. Умерла она в 1954 году.

Фильм «М» был выпущен в мае 1931 года; прообразом главного детектива, инспектора Карла Ломанна, стал Эрнст Геннат.

Тео Вольф оставался редактором газеты «Берлинер Тегенблатт» до 1933 года, когда нацисты взяли ее под свой контроль. Издание было окончательно закрыто в 1939 году.

Вальтер Гемпп возглавлял пожарную службу Берлина во время поджога Рейхстага в феврале 1933 года; в марте 1933 года его уволили за предположение, что к пожару приложили руку нацисты. В 1937 году Гемппа арестовали и обвинили в злоупотреблениях. Его отправили в тюрьму, где он был задушен в камере.

Крупнейшими преступными группировками Германии были «Гроссер Ринг», «Фрайер Бунд» и «Фрай Верейнигунг»; все они входили в состав более крупного синдиката под названием «Среднегерманское кольцо».

В клубе «Синг-Синг» действительно был электрический стул; нацисты закрыли клуб в 1933 году.

Премьера «Трехгрошовой оперы» состоялась в Театре на Шиффбауэрдам 31 августа 1928 года. Несмотря на первоначально плохой прием, она имела большой успех и была показана почти четыреста раз в течение следующих двух лет. Но и Брехт, и Вайль были вынуждены покинуть Германию в 1933 году. Лотте Ленья тоже покинула Германию в 1933 году; она и Вайль оставались вместе до 1933 года, после развелись. Но вновь поженились в Нью-Йорке в 1935 году, их брак продлился до смерти Вайля в 1950 году. Лотте Ленья умерла на Манхэттене в 1981 году.

Отто Дикс был другом и современником Георга Гросса; его работы, пожалуй, еще более стихийные: некоторые напоминают Гойю в его мрачной манере. Он тоже считался дегенеративным художником и был вынужден покинуть Германию в 1933 году; вернулся только после войны и умер в Баден-Вюртемберге в июле 1969 года.

«Кабаре Безымянных», которое напоминает мне о шоу «Поп Айдол» и обо всем, что связано с Саймоном Коуэллом, было закрыто в 1932 году.

Примечания

1

Барон, маршал Франции и алхимик, участник Столетней войны, сподвижник Жанны д’Арк. Был арестован и казнен по обвинению в серийных убийствах. Послужил прототипом для Синей Бороды.

2

Унтер-ден-Линден — один из главных и самый известный бульвар Берлина.

3

Абитуром в Германии называют самую высокую степень школьного образования.

4

Социал-демократическая партия Германии.

5

Герман Титц — немецкий купец еврейского происхождения, первым в Германии воплотил идею универсальных магазинов и основал торговую сеть.

6

Так называли девушек, которые днем трудились на обычной работе, а по вечерам и выходные занимались проституцией.

7

Немецкий врач-сексолог.

8

Разновидность гравюры.

9

Строчка из популярного марша времен Первой мировой, полное его название «Упакуй свои тревоги в старый вещмешок и улыбайся, улыбайся, улыбайся».

10

Знаменитый немецкий режиссер 1930-х годов.

11

Отсылка к Сесилю Б. Демиллю — отцу-основателю американского кинематографа и самому коммерчески успешному режиссеру в истории кино, чьи работы отличались масштабностью и мастерством.

12

Марка недорогой одежды.

13

Продовольственные бунты, вызванные повышением цен на масло и общей нехваткой продовольствия во времена Первой мировой войны.

14

В переводе с идиш «вор».

15

Третьеразрядные проститутки из числа еврейских девушек (часто польского происхождения).

16

Вымышленное имя, которое в Германии используют для обозначения неизвестной или анонимной личности, а также неопознанных тел.

17

Теда Бара, урожденная Теодосия Барр Гудман, — американская актриса, звезда немого кино и секс-символ конца 1910-х годов.

18

Сленговое слово, означающее в Германии криминальную полицию (от нем. Kriminalpolizei).

19

Фило Вэнс — детектив-любитель из романов С. С. Ван Дайна, очень популярный в 1920-х и 1930-х годах.

20

Стэн Лорел и Оливер Харди — британо-американские киноактеры, комики, одна из самых популярных комедийных пар в истории кино.

21

Популярный немецкий мужской квинтет, который был основан в 1927 году.

22

Немецкий генерал пехоты, автор концепции «тотальной войны», в которой все средства хороши.

23

Остроконечный кожаный шлем.

24

Латинская фраза, которая обычно переводится как «образ действий».

25

Пифке — прозвище, которым жители Австрии наградили жителей бывшей Пруссии к северу от Майна. В самой Германии этим словом обозначают хвастуна или воображалу.

26

Имеются в виду «Калеки» Питера Брейгеля Старшего.

27

Бравурный опереточный марш, прославлявший свободные нравы прусской столицы.

28

Немецкий живописец, график и карикатурист.

29

Томас Эдвин Микс — американский актер вестернов эпохи немого кино.

30

Бесси Смит — американская певица, одна из наиболее известных и влиятельных исполнительниц блюза 1920-х — 1930-х годов. Первая блюзовая певица, завоевавшая международную известность.

31

Квасцовый камень — природный антисептик, универсальное средство для использования в качестве средства после бритья, дезодоранта и ухода за кожей.

32

Траншейной стопой называют холодовую травму ног, развивающуюся при продолжительном воздействии высокой влажности в сочетании с умеренно прохладной температурой.

33

Один из крупнейших немецких промышленников времен Веймарской республики.

34

Немецкие актеры с демоническим амплуа.

35

В переводе с немецкого «выстрел милосердия».

36

Подразделения городской патрульной полиции (от Шутцполицай, нем. Schutzpolizei).

37

Короткие кожаные штаны.

38

Фрайкор — наименование ряда полувоенных патриотических формирований, существовавших в Германии и Австрии в XVIII–XX веках.

39

Бой Джека Демпси против Луиса Анхеля Фирпо — один из самых впечатляющих боксерских поединков за титул чемпиона мира, состоявшийся 14 сентября 1923 года.

40

Бенедикт Иосиф Лабр — католический святой, нищенствующий монах и юродивый.

41

В переводе с идиш «нищих».

42

В переводе с идиш «большое спасибо».

43

В переводе с идиш «неуклюжий олух».

44

Ассоциация прусских полицейских иногда называлась по имени ее основателя — Эрнста Шрадера.

45

Киноактеры 1930-х годов.

46

Эта тюрьма известна тем, что в ней отбывал наказание Адольф Гитлер, осужденный за Пивной путч, а также содержались многие нацистские преступники.

47

Герой романтической оперы Вагнера.

48

С поличным (лат.).

49

Немецкое объединение ветеранов Первой мировой войны, существовавшее с 1918 по 1935 год. Оно было частью «Черного рейхсвера», а в последние дни Веймарской республики действовало как военизированное крыло монархической Немецкой национальной народной партии.

50

Один из видов нитроглицеринового бездымного пороха.

51

Конная статуя Фридриха Великого на бульваре Унтер-ден-Линден.

52

Прозвище очень тучных людей в Германии.

53

Скандальная немецкая актриса и танцовщица конца 1920-х годов.

54

Другое название «Нового театра».

55

Морской окунь.

56

Американский актер, режиссер, сценарист и гример времен немого кино. Прославился способностью до неузнаваемости менять свою внешность. Среди самых знаменитых его работ — «Горбун из Нотр-Дама» и «Призрак оперы».

57

Австрийский оперный певец и артист оперетты.

58

Немецкий сексолог, исследователь человеческой сексуальности.

59

Главный герой романа «Трильби» Джорджа Дюморье.

60

Нищего (сленг).

61

Американский комедийный актер.

62

Перверсии, при которых половое возбуждение и удовлетворение достигаются лишь при нанесении боли.

63

Мартин Лютер составил список внутрицерковных злоупотреблений (95 тезисов) и, по легенде, прибил его к воротам дворцовой церкви Виттенберга.

64

Другое название раствора гидроксида кальция.

65

Существует некоторая путаница в его официальных титулах. По словам дочери Хильды Хортон, урожденной Вайс, в период Веймарской республики он был одновременно начальником криминальной полиции Берлина и вице-президентом полиции Берлина (Wiener Library for the Study of the Holocaust and Genocide, https://portal.ehri-project.eu/units/gb-003348-wl1768). Более того, Филип переводил титул Polizeivizeprasident и как «заместитель президента полиции», и как «заместитель комиссара полиции». Хотя команда «Путнама», американского издателя Филипа, предприняла мужественную попытку определить предпочтительные названия, в данном случае — однако нигде больше — их поиски не увенчались успехом, и они решили признать несоответствие, что, вполне возможно, и было целью Филипа (примечание к первому изданию романа, выпущенному в Великобритании в 2019 году).

Content

Керр Филип Метрополис [Литрес]

Филип Керр Метрополис

Пролог

Часть первая Женщины

Часть вторая Спад

Часть третья Чувственность

Примечания автора

Примечания