Кристи Тейт

Группа. Как один психотерапевт и пять незнакомых людей спасли мне жизнь

© Мельник Э., перевод на русский язык, 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

Моему психотерапевту и членам группы,

с которыми я имею честь делить круг

Часть I

1

Когда я впервые пожелала смерти – в смысле по-настоящему, чтобы она похлопала меня по плечу своей костлявой дланью и сказала: «Сюда», – в моей машине на переднем пассажирском сиденье стояли два пакета из магазина «Овощи и фрукты Стэнли»: капуста, морковь, немного слив, перец-колокольчик, репчатый лук и две дюжины красных яблок. Прошло три дня после посещения офиса университетского казначея, где секретарь юридической школы вручил мне выписку с номером моего места в студенческом рейтинге, и этот номер теперь преследовал меня. Я повернула ключ зажигания и подождала, пока мотор придет в себя на 32-градусной жаре.

Я вытащила из пакета сливу, помяла пальцами и надкусила. Кожица была плотной, зато мякоть под ней – нежной. По подбородку потек сок.

08:30. Утро. Мне некуда податься, нечем заняться. Никто не рассчитывал увидеться со мной раньше утра понедельника, когда нужно явиться в «Лэрд, Гриффин и Гриффин» – юридическую фирму, специализировавшуюся на трудовом законодательстве, где я проходила летнюю стажировку. В «ЛГиГ» только администратор и партнер, который меня нанял, знали о моем существовании. Четвертое июля в этом году пришлось на среду, то есть мне предстоял еще один душный пустой день в середине недели. Найду встречу одной из 12-шаговых групп[1] и буду надеяться, что кто-нибудь после окончания захочет пойти попить со мной кофе. Может, другая одинокая душа пожелает вместе сходить в кино или съесть по салатику. Двигатель загудел, пробуждаясь к жизни, и я выехала с парковки.

Вот бы кто-нибудь прикончил меня выстрелом в голову.

Успокаивающая мысль с холодной обсидиановой поверхностью. Если бы я умерла, мне не пришлось бы придумывать, чем заполнить 48 часов выходных – или праздничную пустоту в среду, или следующий уикенд. Мне не пришлось бы терпеть часы жаркого, тяжкого одиночества, простиравшиеся передо мной, – часы, которые превратятся в дни, месяцы, годы. В целую жизнь, где нет ничего, кроме меня самой, пакета с яблоками и слабенькой надежды, что какому-нибудь страдальцу после встречи выздоравливающих, возможно, захочется компании.

В голове мелькнула мысль о недавнем сюжете в новостях: стрельбе с человеческими жертвами в Кабрини-Грин, многоквартирном чикагском гетто с дурной славой. Я выехала в южном направлении по Клайборн-авеню и на Дивижн-стрит повернула налево. Может, поймаю какую-нибудь шальную пулю.

Пожалуйста, кто-нибудь, пристрелите меня.

Я повторяла это как мантру, как заклинание, как молитву, которая, вероятно, останется без ответа, потому что я – 26-летняя белая женщина, едущая в 10-летней белой «хонде аккорд» солнечным летним утром. Кому и зачем в меня стрелять? Врагов нет; да я вообще едва существовала. В любом случае, реализоваться эта мысль могла, только если бы мне сильно повезло – в прямом или переносном смысле, смотря что вы считаете везением, – но за ней незваными-непрошеными гостями посыпались другие. Выпрыгнуть из окна высотного здания. Броситься под поезд метро[2]. Останавливаясь на углу Дивижн и Ларраби, я обдумывала более экзотические способы самоубийства, например, повеситься, одновременно мастурбируя. Но кого я обманывала? Я была слишком скованной для такого сценария.

Я выудила из сливы косточку и сунула остаток мякоти в рот. Действительно ли я хочу умереть? Куда ведут меня эти размышления? Это суицидальные мысли? Депрессия? Решусь ли я их осуществить? И следует ли это делать? Я опустила стекло и швырнула косточку как можно дальше.

Подавая заявление в юридическую школу, я описала мечту – защищать женщин с телами типа «неформат» (с ожирением); но это было правдой лишь отчасти. Мой интерес к феминистской адвокатской деятельности был неподдельным, но это не главная мотивация. Я не гналась за раздутыми гонорарами, как и за громкими делами. Нет, я пошла в юридическую школу, потому что юристы работают по 60–80 часов в неделю. Они планируют конференц-коллы во время рождественских каникул, а в День труда их вызывают в суд. Юристы обедают за рабочим столом, в окружении коллег с закатанными рукавами и пятнами пота под мышками. Юристы могут быть женаты на работе – настолько важной, что даже не замечают пустоты в личной жизни, как на парковке в полночь. Или ничего не имеют против.

Адвокатская работа была общественно приемлемой ширмой для моей жалкой личной жизни.

Свой первый практический вступительный тест LSAT[3] я взяла со стола, за которым выполняла обязанности на тупиковой секретарской работе. У меня был диплом магистратуры по специальности, по которой я не работала, и бойфренд, с которым я не трахалась. Годы спустя я буду называть Питера «трудоголиком-алкоголиком», но в то время называла его «любовью всей жизни». Я звонила ему в офис в половине десятого вечера, готовясь лечь спать, и обвиняла, что у него никогда нет на меня времени. «Я должен работать», – отвечал он и отключался. Когда я перезванивала снова, он не брал трубку. По выходным мы ходили по низкопробным барам в Уикер-Парке[4], чтобы Питер мог посмаковать крафтовое пиво и порассуждать о достоинствах ранних альбомов группы R.E.M., а я в это время безмолвно молилась, чтобы он остался достаточно трезвым и был в состоянии заняться сексом. Это случалось редко. В конечном счете я решила, что мне нужно какое-то всепоглощающее занятие, способное впитать ту энергию, которую я пыталась вливать в никакие отношения. Женщина, работавшая в соседнем кабинете, осенью собиралась начать учебу в юридической школе. «Можно одолжить у вас задачник с образцами тестов?» – спросила я. И прочла первую задачу:

«Преподаватель должен составить расписание для семи студентов в течение дня, для чего отведены семь разных следующих друг за другом периодов времени, пронумерованных числами от одного до семи».

Далее следовал ряд утверждений, типа: Мэри и Оливер должны следовать друг за другом, а Шелдон должен стоять в расписании после Юрайи. Согласно указаниям, чтобы ответить на шесть вопросов с разными вариантами ответов об этом преподавателе и его головоломке с расписанием, отводилось 35 минут. Мне потребовался почти час. И половину ответов я не угадала.

И все же! Помучиться с подготовкой к экзамену, а потом тянуть лямку в юридической школе казалось проще, чем исправить то, что заставило меня сперва влюбиться в Питера, а потом вечер за вечером выдерживать один и тот же бой.

Юридическая школа могла удовлетворить жажду общности с другими людьми, соизмерить мои мечты с их чаяниями.

* * *

Учась в средней школе для девочек в Техасе, я записалась на годичный курс гончарного мастерства. Мы начали со щипковой техники и постепенно добрались до гончарного круга. После того как сосуды были сформированы, учительница научила нас приделывать ручки. Если хочешь соединить две глиняные детали – скажем, чашку и ручку, – нужно сделать насечки на поверхности обеих. Насечки – горизонтальные и вертикальные бороздки в глине – помогали деталям спечься вместе, когда их обжигали в печи. Я сидела на табурете, держа одну из своих грубо вылепленных «чашек» и ручку в форме буквы С, а учительница демонстрировала процесс нанесения насечек. Мне не хотелось портить гладкую поверхность «чашки», которую я так любовно формовала, поэтому я прилепила ручку, не сделав насечки на поверхности. Через пару дней наши поблескивающие обожженные шедевры красовались на полке у задней стены студии. Моя чашка выжила, но ручка лежала рядом, рассыпавшись на несколько частей. «Неправильно нанесена насечка», – сказала учительница, увидев мое погрустневшее лицо.

Вот такой я всегда воображала поверхность своего сердца – гладенькой, зализанной, ни к чему не прикрепленной. Не за что ухватиться. Никаких насечек. Никто не мог привязаться ко мне с тех пор, как навалилось неизбежное пекло жизни. Я подозревала, что эта метафора идет еще глубже – я боюсь портить сердце насечками, которые естественно возникают между людьми, когда неизбежно сталкиваешься со стремлениями, требованиями, мелочностью, предпочтениями других и всеми будничными взаимодействиями, которые и составляют отношения.

Насечки требовались для привязанности, а на моем сердце не было бороздок.

* * *

Нет, я не была сиротой, хотя по первым параграфам может показаться именно так. Родители, по-прежнему счастливо женатые, жили в Техасе в том же красно-кирпичном доме в сельском стиле, где я выросла. Если проехать мимо дома номер 6644 по Теккерей-авеню, то увидишь потрепанное жизнью баскетбольное кольцо и веранду, украшенную тремя флагами: «Старой Славой»[5], флагом штата Техас и коричневым флагом с логотипом Техасского сельскохозяйственно-механического университета. Техасский A&M – альма-матер отца. И моя.

Родители звонили примерно дважды в месяц, чтобы узнать, как дела, обычно после мессы по воскресеньям. Я всегда приезжала на Рождество. Когда перебралась в Чикаго, они купили мне гигантское зеленое пальто-пуховик от Eddie Bauer. Мама отправляла чеки на $50, чтобы были карманные деньги; папа по телефону диагностировал проблемы с тормозами у «хонды». Младшая сестра доучивалась в аспирантуре и готовилась к помолвке с бойфрендом, с которым была вместе почти всю жизнь; брат и его жена, сладкая парочка с университетских времен, жили в Атланте рядом с десятками своих друзей по колледжу. Никто не знал о моем сердце без насечек. Для них я была все той же странноватой дочерью и сестрой, которая голосовала за демократов, любила стихи и поселилась к северу от линии Мэйсона-Диксона[6]. Они любили меня, но на самом деле рядом с ними в Техасе я не чувствовала себя своей. В детстве мама, бывало, играла на рояле боевой марш Техасского A&M, а папа подпевал во все горло: «Хулабалу-канек-канек! Хулабалу-канек-канек!» Он устроил для меня экскурсию по университету, и когда я выбрала его для поступления – преимущественно потому что он был по средствам семье, – папа был в искреннем восторге, ведь в семье появилась еще одна «эгги»[7]. Он никогда этого не говорил, но наверняка разочаровался, узнав, что все футбольные матчи я просиживала в библиотеке, выделяя маркером пассажи из «Уолдена»[8], в то время как двадцать тысяч болельщиков пели, топали ногами и вопили, когда «эгги» забивали гол, – так громко, что дрожали библиотечные стены. Казалось, все в семье и вообще в Техасе без ума от футбола.

Я же была белой вороной. Сокровенная тайна, которую я носила в себе, заключалась в следующем: я чужая. Везде. Половину дней я, как одержимая, заморачивалась на еде, своем теле и тех странных способах, которыми пыталась контролировать то и другое, а вторую половину пыталась побороть одиночество достижениями в учебе. Какими угодно – начиная с почетных грамот в школе и среднего балла не ниже 4.0 в колледже и заканчивая запихиванием в голову теории юриспруденции по семь дней в неделю. Я мечтала однажды явиться в дом номер 6644 по Теккерей-авеню под ручку со здоровым, нормальным мужчиной, гордо устремив позвоночник прямо в небеса.

Я и не подумала открыться семье, когда начали появляться тревожащие мысли о смерти. Мы могли разговаривать о погоде, о «хонде» и об «эгги». Ни один из моих тайных страхов не вписывался ни в одну из этих категорий.

Я пассивно мечтала о смерти, но не копила таблетки и не подписывалась на рассылку общества «Болиголова»[9]. Я не искала в сети советы, где добыть пистолет или как смастерить петлю из поясов. У меня не было ни плана, ни метода, ни даты. Но я ощущала дискомфорт, постоянный, как зубная боль. Оно казалось ненормальным – это пассивное желание, чтобы смерть меня забрала. Что-то в том, как я жила, заставляло меня желать перестать жить.

Я не помню слов, в которые складывались мысли, когда думала о своем недуге. Я знала, что ощущаю жажду, однако не могла внятно ее выразить и не понимала, как удовлетворить. Иногда говорила себе: «Мне просто нужен бойфренд» или «Я боюсь умереть в одиночестве». Эти утверждения правдивы. Они краешком цепляли кость жажды, но не добирались до костного мозга отчаяния.

В дневнике я писала смутные слова, окрашенные дискомфортом и беспокойством: Мне страшно, и я тревожусь за себя. Я боюсь, что со мной не все в порядке, что никогда ничего не будет в порядке и я обречена. Мне от этого не по себе. Что со мной не так? Я не знала тогда, что существует словосочетание, которое идеально определяет мою болезнь: чувство одиночества.

Кстати, на той выписке от казначея с номером моего места в рейтинге курса была цифра один. Уно. Ферст. Примеро. Цуэрст. Все сто семьдесят других студентов моего курса имели средний балл ниже. Я превзошла свою цель – попасть в лучшую половину курса, что после моего более чем посредственного результата на вступительном тесте (я так и не смогла разобраться, куда следовало вставить собеседование Юрайи) казалось непосильной задачей. Следовало бы быть без ума от радости. Следовало бы открывать кредитки с нулевым балансом. Купить «лабутены». Подписать договор аренды на новую квартиру на Золотом берегу Австралии. Вместо этого я была первой на курсе и завидовала солисту INXS, который умер от аутоэротической асфиксии.

Да что со мной, черт возьми, не так? Я носила брюки сорок шестого размера, у меня была грудь размера D, и студенческий кредит позволял покрывать расходы на квартиру-студию в строящемся районе на северной стороне Чикаго. Восемь лет я была участницей 12-шаговой программы, где меня учили, как питаться, чтобы не совать палец в глотку через полчаса после приема пищи. Будущее сияло, как бабушкино полированное серебро. У меня были все причины для оптимизма.

Но отвращение к себе из-за тупиковости – я была далека от других, в сотнях световых лет от романтических отношений – поселилось в каждой клетке тела.

Существовала какая-то причина того, что я чувствовала себя такой отчужденной и одинокой, причина, по которой сердце было таким гладким. Я не знала, что это, однако чувствовала пульсацию, когда засыпала с желанием больше не проснуться.

Я уже проходила 12-шаговую программу и выполнила «моральную инвентаризацию»[10] – четвертый шаг – со своим куратором[11], женщиной, которая жила в Техасе, и загладила вину перед людьми, которым навредила. Я съездила в «Академию урсулинок», свою бывшую католическую школу для девочек, с чеком на $100, возмещая те деньги, которые украла, когда в десятом классе заведовала сбором денег за школьную парковку. 12-шаговая программа положила конец самым крайним излишествам моего неорганизованного питания и, казалось, спасла мне жизнь. Почему же теперь я хочу с этой жизнью расстаться? Я призналась куратору из Техаса, что у меня появляются мрачные мысли.

– Я мечтаю о смерти каждый день.

Она посоветовала ходить на встречи в два раза чаще.

Я послушалась – и почувствовала себя еще более одинокой.

2

Через пару дней после того как я узнала свое место в рейтинге курса, женщина по имени Марни пригласила меня на ужин после встречи 12-шаговой программы. Как и я, она была выздоравливающей булимичкой. Однако в отличие от меня ее жизнь была более-чем-не-одинокой: Марни, всего на пару лет старше меня, работала в лаборатории, проводившей передовые эксперименты по новым способам лечения рака груди; они с мужем недавно перекрасили входную группу дома в колониальном стиле в цвет маклюры краской Sherwin-Williams; она отслеживала овуляцию. Ее жизнь была неидеальна – семейные отношения часто штормило, – но Марни делала то, чего хотела. Моим первым интуитивным желанием было отказаться от приглашения, поехать домой, снять лифчик и съесть свои 113 г фарша из индейки и печеной моркови в одиночестве, смотря «Клинику»[12].

Так я обычно делала – находила отмазки, – когда люди после встреч приглашали меня присоединиться к ним за кофе или ужином.

«Товарищество» – так они это называли. Но прежде чем я успела отказаться, Марни коснулась моего локтя.

– Просто поехали со мной. Пэта нет в городе, а я не хочу ужинать одна.

Мы сидели друг против друга за столиком, на котором стоял «здоровый» ужин из хлеба с пророщенным зерном и жареным бататом. Вид у Марни был какой-то особенно цветущий. У нее что, блеск на губах?

– Ты кажешься счастливой, – заметила я.

– Это все мой новый терапевт.

Я гоняла вилкой по тарелке листик шпината. А мне мог бы помочь терапевт? Мелькнул проблеск надежды. Летом перед поступлением в юридическую школу я посетила восемь бесплатных сеансов, которые проводил социальный работник – в рамках программы помощи сотрудникам. Меня направили к кроткой женщине по имени Джун, которая носила длинные юбки «в стиле прерии» (и не для эпатажа, а всерьез). Я не рассказала ей ни одну из своих тайн, потому что боялась расстроить. Терапия, как и истинная близость с людьми, казалась переживанием, которое я могла наблюдать лишь с улицы, прижавшись носом к окну.

– Я хожу в женскую группу.

– Группу?..

У меня тут же закаменела шея. Я питала глубокое недоверие к любым группам после неудачного опыта в пятом классе, когда родители перевели меня в местную общественную школу из той маленькой католической начальной, где размер классов стремился к нулю. В новой я влилась в компанию популярных девочек, возглавляемую Бьянкой, которая каждую обеденную перемену раздавала желатиновые конфетки и носила на шее цепочку с шариками из чистого золота. Как-то раз я ночевала у Бьянки, и ее мама возила нас на своем серебристом «мерседесе» смотреть «Свободных». Но в середине года подруга на меня ополчилась. Она решила, что я нравлюсь ее мальчику, поскольку мы с ним сидели рядом на истории. Однажды за обедом она угостила конфетами всех, кроме меня. И сунула под мою сумку с ланчем записку: Мы не хотим видеть тебя за нашим столом. Ее подписали все девочки. К тому времени я уже знала, что в связях между мной и другими людьми чего-то не хватает. Нутром чувствовала, что не умею поддерживать контакт, не умею не оказываться изгоем. 12-шаговые группы я еще худо-бедно терпела, потому что каждую встречу состав менялся. Туда можно приходить и уходить, когда вздумается, и никто не знает твоей фамилии. Там нет вождей – никакой тебе «королевы пчел» Бьянки, способной изгонять других членов группы. 12-шаговую же сплачивал набор духовных принципов: анонимность, скромность, честность, единство, служение. Не будь этого, я бы ни за что там не осталась. К тому же стоимость посещения была практически нулевой, хотя и рекомендовались пожертвования в $2. За стоимость бутылки диетической колы я могла провести там шестьдесят минут, признавая свое нарушение питания и слушая о связанных с пищей горестях и победах других людей.

Я наколола на вилку ломтик помидора и стала подыскивать интересные темы, которые можно было затронуть в разговоре с Марни, – казнь бомбиста из Оклахомы Тимоти Маквея или новый проект Колина Пауэлла. Хотелось впечатлить ее знанием текущих событий и продемонстрировать способность к общению. Но группа терапии, в которую ходила Марни, зацепила мое любопытство. Стараясь казаться незаинтересованной, я спросила, что она собой представляет.

– Там только женщины. Мэри теряет слух, а Зенья вот-вот лишится медицинской лицензии из-за голословных обвинений в том, что она что-то там мухлевала с Медикэр. Отец Эмили – наркоман, живет в квартире с одной спальней в Вичите и достает ее ненавистническими письмами, – Марни подняла руку и ткнула пальцем в нежную, мясистую внутреннюю поверхность предплечья. – А наша новенькая себя режет. Всегда ходит с длинным рукавом. Мы пока не знаем ее историю, но наверняка там что-то адски мрачное.

– Ужас какой! – не так я это себе представляла. – А разве тебе можно все вот так рассказывать?

Она кивнула.

– Теория нашего терапевта состоит в том, что хранение тайн – процесс токсичный, поэтому мы – члены группы – можем говорить что хотим и где хотим. Терапевта связывает принцип конфиденциальности между врачом и пациентом, но нас – нет.

Никакой конфиденциальности? Я отодвинулась к спинке стула и потрясла головой. Под столешницей нервно намотала на запястье салфетку. Нет, это точно не для меня. Я однажды намекнула школьной учительнице миз Грей, что у меня не все в порядке с режимом питания. Та позвонила родителям и предложила помощь, мама пришла в ярость. Я как раз доедала остатки печенья с блюда и смотрела интервью Опры с Уиллом Смитом, когда она ворвалась в гостиную, злобная, как шершень с оторванным крылом. «Зачем ты рассказываешь кому-то о личном? Ты должна защищать себя!» Моя мама – настоящая южанка, которая в 1950-х воспитывалась в городе Батон-Руж. Рассказывать людям о своих делах было вульгарностью, которая могла повлечь за собой нежелательные социальные последствия. Она была убеждена, что меня предадут остракизму, если кто-то узнает, что у меня психические проблемы, и хотела защитить. Когда я начала ходить на 12-шаговую программу, учась в колледже, мне потребовалось все имевшееся мужество, чтобы поверить: другие люди будут воспринимать условие анонимности так же серьезно, как и я.

– И что, кому-то становится лучше?

Марни явно было лучше, чем мне. Если бы мы снимались в рекламе тампонов, я была бы той моделькой, что морщится из-за запаха и протечек, а она делала бы жете в белых джинсах в свой второй день.

Марни пожала плечами.

– Попробуй – и узнаешь.

У меня была другая терапия. В старших классах, недолго, с одной женщиной, которая походила на Полу Дин и носила брючные костюмы в пастельных тонах. Родители послали меня к ней после того, как миз Грей позвонила насчет моего питания. Но я настолько старательно выполняла мамин приказ защищать себя, что так и не рассказала ничего о том, что чувствовала. Вместо этого мы обсуждали, куда мне пойти на летнюю подработку в торговом центре. В Express или Gap? Однажды она отправила меня домой с психологическим тестом на пятьсот вопросов. Надежда струилась по моим пальцам, пока я заполняла кружки ответов; эти вопросы, наконец, раскроют тайну – почему я не могу перестать есть, почему я чувствую себя чужой везде, куда бы ни пошла, и почему никто из мальчиков не интересуется мной, когда всех других девчонок целуют взасос и лапают напропалую.

Пола прочла результаты своим идеально выверенным терапевтическим голосом:

– Кристи – перфекционистка и боится змей. Идеальной профессией для Кристи был бы ремонт часов или хирургия, – она улыбнулась и наклонила голову вбок. – Змеи такие страшные, правда?

Мне и в голову не приходило показать ей свои слезы и панику.

Чтобы раскрыться, нужен терапевт, способный услышать эхо боли в моем молчании и углядеть крохотный хвостик истины под моим отрицанием.

Пола на это была не способна. После того сеанса я усадила родителей поговорить и сказала, что переросла терапию. Оно и к лучшему. Родители расцвели от гордости, и мама поделилась философией: «Просто реши быть счастливой. Фокусируйся на позитиве, не вкладывай энергию в негативные мысли». Я кивала. Отличная идея. По дороге через коридор в спальню завернула в ванную комнату и выблевала ужин – привычка, которую я завела после того, как прочла книгу о гимнастке, делавшей то же самое. Мне нравилось это ощущение, когда выбрасываешь из себя пищу, и приток адреналина из-за наличия тайны. В шестнадцать лет я думала, что булимия – гениальный способ контролировать безжалостный аппетит, заставлявший горстями пихать в себя крекеры, хлеб и пасту. Только выздоравливая, я поняла, что булимия была моим способом контролировать бесконечные приступы тревожности, одиночества, гнева и скорби, которые не удавалось выпустить наружу – я не представляла как.

Марни протащила еще кусочек батата по лужице кетчупа.

– Доктор Розен примет тебя…

– Розен? Джонатан Розен?

Я совершенно точно не могла позвонить доктору Розену. К нему ходил Блейк – парень, с которым я познакомилась летом перед поступлением в юридическую школу. Он уселся рядом со мной и спросил: «Какой у тебя тип пищевого расстройства?» Ткнул пальцем в морковные палочки на тарелке и добавил: «Не смотри на меня так. Я встречался с анорексичкой и двумя булимичками, жалевшими, что они не анорексички. Я знаю твой тип». Он состоял в АА[13], был «временно без работы» и предложил покатать меня на яхте. Мы поехали на велосипедах на берег озера – смотреть фейерверки в честь «Четвертого июля»[14]. Мы лежали на палубе его яхты, плечо к плечу, глядя на очертания Чикаго на фоне неба, и разговаривали о выздоровлении. Мы пробовали веганскую еду в «Чикаго Дайнер» и по субботам вечером перед его встречами в АА ходили в кино. Когда я спросила, считать ли мне его своим бойфрендом, он не ответил. Иногда Блейк исчезал, чтобы по нескольку дней кряду слушать альбомы Джонни Кэша в своей квартире с наглухо зашторенными окнами.

Я могла бы ходить на консультации к тому же терапевту, что и Марни, но я точно не пошла бы к терапевту бывшего парня, кто бы он ни был. Вот я вся такая позвоню доктору Розену и скажу: «Помните ту девицу, которая прошлой осенью занималась с Блейком анальным сексом, чтобы излечить его от депрессии? Так вот, это была я! Вы принимаете страховые полисы «Голубого Креста – Голубого Щита»?»

– Сколько эта терапия стоит?

Ну, спросить-то не вредно, хотя у меня не было ни малейшего сознательного намерения вступать в группу терапии.

– Да сущие гроши – семьдесят баксов в неделю.

Я выдохнула жаркий воздух, надув щеки. Это мелочь для Марни, которая руководила лабораторией в Северо-Западном университете и чей муж унаследовал небольшое семейное состояние. Если бы я почти перестала покупать продукты и начала ездить на автобусе, а не водить машину, возможно, у меня появились бы лишние семьдесят баксов к концу месяца. Но каждую неделю?! На летней стажировке я зарабатывала по $15 в час, а родители были людьми с девизом «просто будь счастлива», так что попросить денег я не могла. Через два года мне было почти гарантировано рабочее место, но как выкроить их из студенческого бюджета?

Марни вслух проговорила номер телефона доктора Розена, но я не записала.

А потом она сказала еще одно:

– Он только что снова женился – постоянно улыбается.

И я тут же представила сердце доктора Розена: красную открытку-вырезалку первоклашки на Валентинов день с рисками, исполосовавшими его поверхность, точно голые древесные сучья зимой. Я спроецировала на доктора Розена, человека, которого никогда не встречала, душераздирающий развод, одинокие вечера в квартирке, взятой в субаренду, с готовыми ужинами, которые надо разогревать в микроволновке. А потом неожиданный поворот: второй шанс на любовь с новой женой. В груди улыбавшегося терапевта билось сердце с насечками. Моя грудь заполнилась любопытством и тоненькой, подрагивающей надеждой на то, что он сможет помочь.

Тем вечером, лежа в постели, я думала о женщинах из группы Марни: о той, что предположительно резала себя, о мошеннице, о дочери наркомана. Я думала о Блейке, у которого сформировались тесные узы с мужчинами из его группы. После сеансов он приходил домой, до краев полный историями об Эзре, у которого была надувная кукла вместо подружки, и Тодде, чья жена выбросила все его вещи на обочину, когда захотела развода. Неужели у меня все еще хуже, чем у этих людей? Неужели мою болезнь, чем бы она ни была, так уж невозможно излечить? Я ни разу не давала шанса настоящей психиатрии. У врачей были медицинские дипломы и степени – может, моя проблема требовала навыков человека, который во время учебы препарировал человеческое сердце? Может, у доктора Розена найдется для меня совет – что-то такое, что он сможет сообщить мне за один-два сеанса. Может, есть какая-то таблетка, которую он может прописать, чтобы снять остроту моего отчаяния и нанести насечки на мое сердце.

3

Я нашла его номер в телефонном справочнике и оставила сообщение на автоответчике через два часа после ужина с Марни. Он перезвонил на следующий день. Разговор длился меньше трех минут. Я попросила о встрече, он назначил время, и я согласилась. Повесив трубку, я поднялась и стояла в своем кабинете, дрожа всем телом. Дважды садилась, чтобы возобновить работу, и оба раза, высидев не больше тридцати секунд, вскакивала с кресла и принималась расхаживать. Разум настаивал, что не такое уж большое событие – записаться на прием к врачу, но адреналин, курсировавший по венам, намекал на обратное. Тем вечером я написала в дневнике: Я положила трубку и разразилась слезами. У меня было ощущение, что я все не так сказала и не понравилась ему, и чувствовала себя разоблаченной и уязвимой. Мне было все равно, сможет ли он помочь; меня интересовало только, понравилась я ему или нет.

Приемная оказалась самой обычной докторской приемной: пасхальная лилия, черно-белая фотография мужчины, простирающего руки в стороны и повернувшегося лицом к солнцу. Книжная полка с книгами типа «Нет созависимости», «Разрушенные карты любви» и десятками бюллетеней АА. Рядом с внутренней дверью две кнопки: под одной написано «группа», а под другой – «доктор Розен». Я нажала вторую, чтобы дать знать о себе, а потом устроилась в кресле у стены лицом к двери. Чтобы успокоить нервы, взяла журнал National Geographic и стала рассматривать фотографии величественного полярного волка, галопом мчащегося по безлесной равнине. Во время телефонного разговора мужчина показался мне серьезным. Я слышала в голосе характерные гласные Восточного побережья. Я слышала неулыбчивое достоинство сурового священника, у которого отсутствовало чувство юмора. Какая-то часть души надеялась, что он будет слишком занят для встречи со мной раньше чем через пару недель или месяцев, но он предложил ее всего через сорок восемь часов.

Дверь в приемную распахнулась ровно в 13:30. Худощавый мужчина средних лет в красной водолазке от Tommy Hilfiger, брюках-хаки и черных кожаных лоферах открыл дверь. На лице была легкая улыбка – дружелюбная, но профессиональная. То, что осталось на его голове от вьющихся мелким бесом седеющих волос, стояло дыбом, вызывая смутную ассоциацию с Эйнштейном. Разминувшись с ним на улице, я не стала бы присматриваться. С первого взгляда стало ясно, что он слишком молод, чтобы годиться мне в отцы, и слишком стар, чтобы захотеть его трахнуть, – идеальный вариант. Я проследовала за ним по коридору в кабинет, где окна на северной стороне выходили на многоэтажное здание универмага «Маршалл Филд». Для пациентов было несколько вариантов посадочных мест: потрепанный диванчик, обтянутый тканью, офисный стул с прямой спинкой или гигантское пухлое черное кресло рядом со столом. Я выбрала последнее. Мой взгляд привлек рядок гарвардских дипломов в рамках. Гарвардцев я уважала. У меня были мечты о Лиге Плюща, но финансов и экзаменационных результатов хватало только на государственные университеты. Для меня сертификаты Лиги означали, что этот чувак из высшего слоя. Элита. Сливки общества. А еще если даже он не сможет мне помочь, значит, «пипец» мне окончательный и безоговорочный.

Устроившись в кресле, я хорошенько рассмотрела его лицо. Пульс ускорился, пока я разглядывала нос, глаза и прямую линию губ. Сложила все это вместе и осознала: я его знаю. Я сжала губы, когда это осознание проникло в мозг. Я совершенно точно его знала.

Этот доктор Розен был тем самым Джонатаном Р., которого я видела на встрече программы для людей с нарушениями питания три года назад. В 12-шаговых программах люди знают друг друга только по именам и инициалам фамилий для сохранения анонимности. Встречи для людей с пищевыми расстройствами похожи на встречи АА: члены группы собираются в церковных залах, где делятся историями о том, как еда разрушает их жизнь. Как и более знаменитое братство АА, чьи встречи описаны в фильмах Мег Райан и упоминаются во всяких-разных телефильмах – от «Западного крыла» до «Полиции Нью-Йорка», зависимые от еды собирают жетоны безмятежности и получают кураторов, чтобы научиться жить без приступов обжорства, искусственной рвоты, голодания и членовредительства. В отличие от АА, на большинство встреч 12-шаговых программ, которые посещала я, приходили женщины. За десять лет мужчин, которых я видела, можно было пересчитать по пальцам. Одним из них был психиатр с гарвардским образованием, сидевший сейчас в метре от меня в ожидании, когда я открою рот.

Я кое-что знала о Джонатане Р. как о личности. О мужчине. О мужчине с расстройством пищевого поведения. Я помнила, что он рассказывал о своей матери, о своем хронически больном ребенке, о чувствах в отношении собственного тела.

Терапевту полагается быть чистым листом. А доктор Розен был весь в пятнах.

Я пошевелилась, сев так, чтобы он видел меня целиком. Что он сделает, когда – выгонит сразу? Выражение его лица оставалось открытым, любопытным. Прошло пять секунд. Кажется, он меня не узнал и ждал, пока я заговорю. Теперь его «гарвардство» меня устрашало. Как показать себя одновременно остроумной и измученной, как Дороти Паркер или Дэвид Леттерман? Я хотела, чтобы доктор Розен воспринял мои недавно появившиеся фантазии о смерти всерьез, но все равно нашел меня неотразимо очаровательной и, может быть, самую малость «ебабельной». По моим прикидкам он проявил бы бо́льшую готовность помочь, если бы счел меня привлекательной.

– Я неудачница в отношениях и боюсь, что умру в одиночестве.

– Что это значит?

– Я не умею сходиться с людьми. Что-то останавливает меня, как невидимый забор. Я чувствую, что иду на попятный, вечно. С мужчинами… я всегда западаю на таких, которые пьют, пока не начнут блевать или вырубаться…

– Алкоголиков.

Не вопрос – утверждение.

– Да. Моя первая школьная любовь каждый день курил травку и изменял мне. В колледже я влюбилась в красивого колумбийца, который был алкоголиком и имел постоянную подружку, а потом встречалась с наркоманом, сидевшим на «травке». После него был славный парень, но я его бросила…

– Потому что…?

– Он провожал меня на занятия, дарил экземпляры своих любимых книг и просил разрешения, прежде чем меня поцеловать. У меня от него вся шерсть вставала дыбом.

Доктор Розен улыбнулся.

– Вы боитесь эмоционально доступных мужчин. Подозреваю, и женщин тоже.

Снова утверждения. Не вопросы.

– От надежных парней, которые выражают интерес ко мне, хочется блевать.

Мне вспомнилась сценка в предыдущее Рождество, когда я была в Техасе, навещая родителей, и столкнулась в магазине Banana Republic с бывшей школьной подругой. Когда Лия окликнула меня по имени, я стояла рядом с блейзерами и оксфордскими рубашками. Она с жаром кинулась меня обнимать, а я оцепенела. Лия отстранилась, на ее лице промелькнула тень шока – типа «я думала, мы друзья», – а потом стала расспрашивать меня о Чикаго и юридической школе. Пока мы разговаривали, стоя в потоке покупательниц, охочих до сладких послерождественских скидок, я не могла отделаться от мысли, что Лии нет никакого смысла разговаривать со мной, поскольку она теперь – успешный физиотерапевт без расстройства пищевого поведения и странной болезни, заставляющей ее захлопываться, как устрица, когда человек из прошлого пытается ее обнять. Мы были близки в школе, но отдалились в выпускном классе, когда мое пищевое расстройство пошло вразнос, а меня целиком поглотили старания заставить первого бойфренда перестать мне изменять.

– Вы булимичка?

– Выздоравливающая – двенадцать шагов, – проговорила я торопливо, надеясь, что мои слова не станут триггером для его воспоминаний о том, как я представляюсь в группе – «Кристи, выздоравливающая булимичка». – Эта программа помогла мне с булимией, но с отношениями никак не получается…

– В одиночку и не получится. Кто входит в вашу систему поддержки?

Я упомянула своего спонсора Кэди, домохозяйку и мать взрослых детей, которая жила в захолустном техасском городишке, где я училась в колледже. С ней я была близка, как ни с кем, – звонила каждые три дня, но лично не встречалась ни разу за пять лет. Еще была разношерстная подборка женщин вроде Марни, с которой я контактировала во время (и иногда после) встреч 12-шаговой программы. Друзья по юридической школе, которые не знали о моих проблемах. Друзья из средней школы и колледжа в Техасе, которые пытались поддерживать контакт, но я редко отвечала на телефонные звонки и никогда не принимала предложения приехать в гости.

– У меня начали появляться фантазии о смерти, – я сжала губы. – С тех пор как выяснила, что я лучшая на своем курсе в юридической школе…

– Мазл тов[15].

Его улыбка была такой искренней, что пришлось отвернуться к дипломам, чтобы не разразиться слезами.

– Дело не в Гарварде и не в чем-то другом… – на это он поднял брови. – И в любом случае, ну, будет у меня отличная карьера, а дальше что? Зато ничего другого не будет…

– И поэтому вы выбрали юриспруденцию.

Уверенные диагнозы и обезоруживали, и успокаивали.

В нем не было ничего от Полы Ди с ее вопросами о змеях.

– Какая история сложилась у вас в голове о том, как вы стали вами? – спросил доктор Розен.

– В семье не без урода.

Не знаю, почему я это сказала.

– Лучшая на своем курсе в юридической школе – и притом урод?

– Быть лучшей в учебе не значит ни хрена, если я умру в одиночестве без единой родной души.

– Что вы имеете в виду? – спросил он.

Слово «хочу» эхом звенело у меня в голове. Хочу, хочу, хочу. Я ощупью искала способ высказать свою жажду в утвердительном предложении, а не просто выплеснуть мысль, как я не хочу умереть в одиночестве.

– Я хочу… – я запнулась.

– Мне хотелось бы…

Снова остановка.

– Я хочу быть настоящей. С другими людьми. Я хочу быть настоящей личностью.

Он продолжал смотреть на меня с выражением типа «что еще?» В сознании проплывали обрывки других желаний: я хотела бойфренда, который будет пахнуть чистым хлопком и каждый день ездить на работу. Я хотела тратить меньше 50 % времени своего бодрствования на размышления о размерах тела. Я хотела каждый раз принимать пищу вместе с другими людьми. Я хотела наслаждаться сексом и стремиться к нему так же сильно, как женщины из «Секса в большом городе». Я хотела вернуться в балетный класс – страсть, от которой пришлось отказаться, когда выросли грудь и мясистые бедра. Я хотела иметь друзей, чтобы вместе путешествовать по миру, после того как я через два года сдам адвокатский экзамен. Я хотела восстановить контакт с подругой по колледжу, которая жила в Хьюстоне. Я хотела обнимать одноклассников, случайно столкнувшись с ними в торговом центре. Но ничего этого я не сказала, потому что все это казалось мне частностями. Банальностями. Я тогда еще не знала, что терапия, как и писательское ремесло, зависит от деталей и подробностей.

Он сказал, что включит меня в группу. Не следовало удивляться, но слово «группа» подействовало на меня, как удар под дых. Там будут люди – люди, которым я могу не понравиться, которые будут лезть в мои дела и нарушать эдикт матери: не выставлять свои психические мучения на всеобщее обозрение.

– Я не могу заниматься в группе.

– Почему?

– Моя мать была бы против. Много людей, и все узнают о моих делах…

– Так не говорите ей.

– А почему я не могу ходить на индивидуальные сеансы?

– Группа – единственный известный мне способ привести вас туда, куда вы хотите попасть.

– Я дам вам пять лет.

– Пять лет?

– Пять лет, чтобы изменить мою жизнь, а если не получится, я пас. Может, покончу с собой.

Я хотела стереть с его лица эту улыбку, хотела, чтобы он знал: я не стану торчать здесь вечно и каждый раз тащиться в деловой центр города, чтобы поговорить о своих чувствах с другими надломленными людьми, если в жизни не будут происходить какие-то существенные перемены. Через пять лет мне исполнится тридцать два. Если в этом возрасте у меня по-прежнему будет гладкое, непривязанное сердце, я с собой покончу.

Он подался вперед.

– Вы хотите, чтобы в течение пяти лет в вашей жизни появились близкие отношения?

Я кивнула, мужественно терпя дискомфорт от пристального взгляда.

– Мы можем это сделать.

Я боялась доктора Розена, но стану ли я сомневаться в психиатре, получившем образование в Гарварде? Его сила – этот смех, эти утверждения – меня напугала, но и заинтересовала. Такая уверенность! Мы можем это сделать.

Стоило согласиться на группу, и в меня сразу же вселилась уверенность, что с доктором Розеном непременно случится какая-то катастрофа. Я воображала, как двенадцатый автобус наезжает на него перед «Старбаксом». Я представляла, как его легкие обрастают злокачественными опухолями, как его тело поддается боковому амиотрофическому склерозу.

– Если встретишь Будду на дороге, убей его, – сказал доктор Розен на нашем втором сеансе в ответ на рассказ об этих страхах.

– А вы разве не еврей?

Фамилия еврейская, «мазл тов», домодельное кружево с буквами иврита, украшавшее стену напротив дипломов.

– Это выражение означает, что вам следовало бы молиться, чтобы я умер.

– Зачем?

– Если я умру, – он хлопнул в ладоши и улыбнулся улыбкой чокнутого проказника, – появится кто-то лучше меня.

Его физиономия едва не трескалась от радости, словно он верил, что случиться может что угодно – вот вообще что угодно, – и это будет чудеснее и лучше всего, что было раньше.

– Однажды на пляже на Гавайях я стала свидетельницей несчастного случая. Человек, с которым я там была, утонул – я ощутила подъем в груди, глядя, как расширяются его глаза при виде моей сдетонировавшей бомбы.

– Иисусе! Сколько вам было?

– Без трех недель четырнадцать.

Тело завибрировало от тревожности, что случалось всякий раз, когда всплывала тема Гавайев. Тем летом, в упоительный миг между восьмым классом и началом учебы в новой католической школе для девочек, подруга Дженни пригласила меня поехать вместе с ней и ее родителями на Гавайи. Мы три дня обследовали главный остров: пляжи с черным песком, водопады, участвовали в луау[16]. На четвертый день поехали на уединенный пляж на краю острова, и отец Дженни утонул в прибое. Я никогда не умела рассказывать об этом событии. Мама называла его «несчастным случаем», другие люди говорили – «утонул». В тот вечер, когда это произошло, мама Дженни звонила родственникам, оставшимся в Далласе, рыдая в трубку: «Дэвида убили!» У меня не было слов для случившегося, для воспоминаний о том, как мы вытаскивали его обмякшее тело из океана, поэтому я об этом не рассказывала.

– Хотите сказать что-то еще?

– Я не стану молиться о том, чтобы вы умерли.

* * *

Если завести в поисковую строку слова «встретить Будда убить», то найдется ссылка на книгу с названием «Если встретишь Будду на дороге, убей его! Паломничество психотерапевтических пациентов»[17].

Очевидно, психотерапевтические пациенты, которые отныне стали и моим племенем, должны усвоить: терапевты – просто люди, испытывающие те же трудности, что и их пациенты.

Это был первый звоночек, сигнал о том, что доктор Розен не собирается давать готовые ответы. А возможно, их у него нет. Я добавила в свой фантазийный ролик о мрачной кончине врача образ самой себя, вгоняющей деревянный кол в его сердце. Что меня весьма расстраивало – и не только потому, что я спутала Будду с Дракулой.

На первом курсе колледжа бойкие, популярные девушки из Остина пригласили меня поехать вместе с ними на машине в Новый Орлеан. План был такой: жить у кузины одной из девушек и предаваться разгулу во Французском квартале, пока не придет пора возвращаться в кампус. Я сказала, что мне нужно подумать, хотя уже знала ответ. В качестве отмазки я сослалась на домашнее задание, несмотря на то что шла только вторая неделя занятий, и единственным заданием было прочесть первую половину «Беовульфа», которого я уже читала в средней школе.

Компании меня страшили, хоть и прошло немало лет после Бьянки с ее конфетами. Где я буду спать там, в Новом Орлеане? Что, если не пойму их шутки? Что, если кончатся темы для разговора? А вдруг они догадаются, что я не так богата, крута или счастлива, как они? Что, если они узнают, что я не девственница? А вдруг узнают, что я спала только с одним парнем? Что, если узнают мои тайны, связанные с едой?

Как, скажите на милость, я смогу ходить в группу с одними и теми же людьми каждую неделю?!

– Я вас знаю. По встречам двенадцати шагов, – выпалила я посреди второго сеанса. Я боялась, что доктор Розен однажды вспомнит меня, и тогда ему придется выгнать меня из своей практики, потому что мы вместе бывали на встречах. – Много лет назад, когда я жила в Гайд-Парке[18].

Он наклонил голову к плечу и прищурился.

– Ах, да-да! То-то я смотрю, ваше лицо кажется мне знакомым.

– Это означает, что вы не сможете меня лечить?

Его плечи затряслись, когда он разразился проказливым смехом.

– Я слышу желание.

– Что? – я во все глаза смотрела на его веселое лицо.

– Вы подумываете согласиться лечиться у меня – и начинаете придумывать причины, по которым ничего не выйдет.

– Это был обоснованный страх.

Снова смех.

– Да что такое-то?

– Если вы войдете в одну из моих групп, я хочу, чтобы вы рассказали группе все-все подробности, которые запомнились вам из моих рассказов о себе во время встреч.

– Но ведь ваша анонимность…

– Мне не нужно, чтобы вы меня защищали. Это не ваша работа. Ваша работа – рассказывать.

Моя дневниковая запись после второго сеанса была странно пророческой: Я нервничаю из-за того, что в терапии раскроется, как я питаюсь… Я испытываю сильные эмоции в связи с доктором Розеном и его ролью в моей жизни. Страх из-за того, что мои тайны выплывут наружу. Страх такой огромный.

Доктор Розен разговаривал коанами[19].

– Голодающий не голоден, пока не откусит первый кусок, – сказал он.

– Я не анорексичка!

О, конечно! Я мечтала о приступе анорексии все старшие классы, когда не могла перестать жрать чипсы, но она никогда не была моей проблемой.

– Это метафора. Когда вы дадите доступ группе – откусите этот первый кусок, – только тогда почувствуете, насколько одиноки.

– Как это – дам доступ группе?

– Поделитесь с ними каждым аспектом жизни, которая мало-мальски связана с отношениями. Дружба, семья, секс, ухаживание, романтическая любовь. Все это.

– Зачем?

– Так вы дадите им доступ.

* * *

Перед началом работы в группе пациент получает три индивидуальных сеанса. На последнем мои плечи расслабились, и я свернулась клубком в черном кожаном кресле доктора Розена. Я крутила указательным пальцем браслет на запястье и то сбрасывала туфлю, то снова надевала ее. Я привыкла к нему; он был моим странным старым приятелем. И нечего бояться. Я пересказала, что́ помнила о нем по встречам, и он сказал, что это не повод для отмены терапии. Единственное, что оставалось, – это утрясти частности, например, в какую группу меня включить. Врач предложил смешанную группу, собиравшуюся утром по вторникам, состоявшую из врачей и юристов, которые встречались с 07:30 до 09:00. Группу «профессионалов». Я никак не представляла в ней мужчин. Или врачей. Или юристов.

– Погодите-ка, а что будет со мной, когда я начну заниматься в группе?

– Вы будете чувствовать себя одинокой, как никогда в жизни.

– Эй, придержи коней, Гарвард! – я резко выпрямилась в кресле. – Вы хотите сказать, я буду чувствовать себя хуже?

Я только что побывала на встрече с деканом студентов юридической школы, договорилась о частном кредите на медицинское лечение за 10 % годовых, чтобы оплатить новую терапию. И теперь доктор Розен сообщает, что из-за группы я буду чувствовать себя хуже, чем тем утром, когда я ехала в машине, обливаясь сливовым соком и молясь, чтобы в мой мозг влетела шальная пуля?!

– Совершенно верно, – он кивнул, энергично, словно пытаясь сбросить что-то с макушки. – Если вы всерьез намерены вступать в близкие отношения – стать настоящим человеком, по вашим же словам, – необходимо прочувствовать все чувства, которые вы душили в себе с тех пор, как были ребенком. Одиночество, тревогу, гнев, ужас.

Смогу ли я пройти через это? Хочу ли я этого? Любопытство к этому мужчине, к его группам и к тому, как у них получится сделать насечки на моем сердце, конечно, подтачивало сопротивление, но самую малость.

– Можно, я позвоню вам и сообщу?

Он отрицательно качнул головой.

– Ваше решение нужно сегодня.

Я сглотнула, покосилась на дверь и стала взвешивать варианты. Обязательства меня пугали, но еще больше я боялась выйти из его кабинета с пустыми руками: ни группы, ни других вариантов, ни надежды.

– Отлично. Я согласна, – я подхватила сумку, готовясь вернуться на работу и всласть попереживать из-за того, что дала согласие. – Один последний вопрос. Что будет происходить, когда я начну ходить в группу?

– Все ваши тайны выйдут наружу.

4

– Сверху или снизу?

Плотный лысеющий мужчина с огромными зелеными глазами и в очках с проволочной оправой кинул в меня этим приветствием на моем первом групповом сеансе. Это потом я узнала, что парнем, начавшим «дедовщину», был Карлос – острый на язык гей, врач, ближе к сорока, – который ходил к доктору Розену уже пару лет.

– В сексе. Сверху или снизу? – уточнил он.

Краем глаза я видела, как доктор Розен переводит взгляд с одного члена группы на другого, точно газонная поливалка с таймером. Я разгладила перед юбки. Что ж, если им нужна разнузданная, секс-позитивная Кристи, я ее обеспечу.

– Сверху, конечно.

Разумеется, эта Кристи была придуманной версией меня, которая на бестактные вопросы незнакомых отвечала исключительно улыбкой. Под истрепанными нервами и ускорившимся пульсом пряталась та часть, которой хотелось плакать, потому что искренне ответить можно было только так: понятия не имею, как мне нравится заниматься сексом. Я не встречалась с мужчинами, способными на регулярный секс – по причине депрессии и зависимостей. Я сказала «сверху», потому что у меня было смутное воспоминание об удовольствии с первым школьным бойфрендом, баскетбольной звездой и любителем «травки», который регулярно потрахивал меня на переднем сиденье «шеви», принадлежавшего моему отцу.

Доктор Розен театрально прокашлялся.

– Что?

Это был первый раз, когда я в упор посмотрела на него с того момента, как начала посещать группу. Он открыл дверь приемной и впустил меня, Карлоса и еще двух пациентов в угловую комнату в противоположном конце коридора от кабинета, куда я приходила на индивидуальные сеансы. В этой групповой комнате размером четыре на четыре метра было семь вращающихся кресел, составленных в кружок. Солнечный свет полосатил комнату, просачиваясь в промежутки горизонтальных жалюзи. В одном углу – книжный стеллаж, где выстроились книги по зависимостям, созависимости, алкоголизму и групповой терапии. На нижней полке – широкий ассортимент мягких игрушек и боксерские перчатки; всего столько, что едва не вываливается. Я выбрала место лицом к двери, то есть «на девять часов» от места доктора Розена, если считать его «полуднем». Кресло под задницей оказалось жестким и тихонько поскрипывало, когда я чуть разворачивала его влево и вправо. Честно говоря, я рассчитывала, что выпускник Гарварда мог бы обеспечить и более удобные сиденья.

– Как насчет честного ответа? – спросил доктор Розен. Его ухмылка бросала вызов, словно он без тени сомнения знал, что я начну групповую карьеру, прячась под маской сексуально здоровой женщины.

– Например?

– Почему вам вообще не нравится секс.

Мое лицо вспыхнуло. Ну, нет, так бы я не сказала.

– Неправда. Я обожаю заниматься сексом, просто не могу найти того, с кем могла бы это делать.

В моем прошлом существовали оргазмы и секс, от которого поджимались пальцы на ногах: в колледже колумбиец-алкоголик трогал мое лицо и целовал меня так, что я вспыхивала, как сверхновая. И мне искренне нравилось быть сверху в тех немногих эпизодах со школьным бойфрендом, от души подмахивая, разворачивая наступление на свою сексуальность так, как способна только насосавшаяся слабоалкогольной газировки семнадцатилетняя девчонка.

Я не знала, куда подевалась та похороненная я, или почему не смогла ее удержать.

Мужчина, по виду годившийся мне в деды, с военной стрижкой и бородкой, как у полковника Сандерса[20], – проктолог на пенсии – вставил реплику:

– Такая красотуля, как ты? Да быть того не может!

Он что, насмехается?

– Мужчины не… реагируют на меня.

Слезы подступали. Прошло две минуты с начала сеанса, а я уже расклеилась. Мне вспомнилось, как на второй год учебы в католической школе нас отправили в духовный ретрит[21], и руководительница начала с истории о своем булимическом прошлом. Я в ответ разревелась и призналась в своей булимии перед кучей четырнадцатилетних девчонок, с которых потом взяла клятву о неразглашении. Это был первый раз, когда я рассказала другим о том, что очищаю желудок. Сидя напротив Полковника Сандерса, я чувствовала, как та самая ретритная растерянность подбирается, нависает надо мной: что будет, если я раскрою рот – это спасет мне жизнь или уничтожит меня, как и предсказывала мать?

– Что ты имеешь в виду – не «реагируют»? – Полковник явно насмехался.

– Парни всегда подкатывают к моим подругам и никогда – ко мне. Так было всегда, еще со школы.

В смешанных компаниях в барах или на вечеринках я всегда держалась чуть в сторонке, вечно не зная, куда деть руки, боясь смеяться обычным смехом или вступать в разговор, потому что всегда пыталась сообразить, как понравиться парням. И так было не только с американцами. Мы с подругой Кэт после колледжа объехали всю Европу, и никто на меня не запал. Даже в Италии. Тем временем парни из Мюнхена, Люцерна и Брюгге штабелями укладывались вокруг Кэт и игнорировали меня.

Раздался звонок, и доктор Розен нажал кнопку на стене за спиной.

Три секунды спустя вошла улыбающаяся женщина лет пятидесяти, с облупившимся бирюзовым лаком на ногтях, перетравленными краской оранжевыми волосами и хриплым голосом заядлой курильщицы. Ее отделанная бахромой блузка из искусственного шелка скорее годилась для Вудстока, чем для Чикаго. Я пару раз видела ее на встречах программы 12 шагов.

– Я Рори, – представилась она мне и другому пожилому мужчине, сидевшему напротив, который тоже был новичком. Точно мать-наседка, она указывала пальцем на каждого из присутствующих и называла их имена и профессии. Оказалось, Полковника Сандерса звали Эдом. Карлос – дерматолог. Патрис – партнер по акушерской практике. Сама Рори – поверенный по гражданским правам. У другого новичка в группе, Марти, были брови, как у Граучо Маркса[22], и привычка каждые десять секунд шмыгать носом. Он назвался психиатром, работающим с беженцами из Юго-Восточной Азии.

– Так, значит, ты пришла, чтобы чаще заниматься сексом? – продолжил с того же места Полковник Сандерс.

Я пожала плечами. Буквально пару секунд назад я уже призналась, но теперь хотелось дать задний ход из-за принципов, въевшихся в мой костный мозг. Хорошие девочки этого не хотят. Феминисткам это не надо. Хорошие девочки вообще не разговаривают об этом, особенно в смешанных компаниях. Мать умерла бы, если бы узнала, что я говорю об этом с незнакомыми людьми.

После разговор теннисным мячиком перескочил на Рори, которая упомянула, что попросила у отца денег для оплаты своих счетов. Доктор Розен тут же подвел Рори к истории о том, как ее отец выжил в Польше в Холокост, несколько лет прячась в сундуке. Потом разговор резко свернул на Карлоса, который отказывался платить по счету.

Пока группа зигзагом перескакивала с одной темы на другую, я переминалась с ягодицы на ягодицу на твердокаменном кресле. Вздыхала и разочарованно откашливалась. Никакие мои вопросы не решились. Неужели никого не интересуют мои ответы? Мои зароки? Что еще хуже, для тех историй, которые рассказывали они, у меня, новенькой, не было никакого контекста. Почему ушел с работы ассистент Карлоса? Почему Рори кажется такой антисемиткой, если ее отец пережил Холокост в сундуке? Что за проблема с ее просроченным счетом по карте?

В какой-то момент сеанса я стала перебирать пальцами бусины своего жемчужного браслета, точно четки, пытаясь успокоиться. Доктор Розен наблюдал за мной, своей свеженькой лабораторной крыской. Потом напишет замечание в историю болезни? КТ во время групповой дискуссии манипулирует украшением, перебирая его пальцами. КТ демонстрирует классические признаки человека с серьезными проблемами близости, острой подавленностью. Трудный случай.

После трех индивидуальных сеансов у меня возникло ощущение, что, несмотря на его самонадеянность и странное чувство юмора, между нами возникли какие-никакие узы. Я верила, что он меня понимает. Но теперь казалось, что мы совершенно чужие друг другу. Я мысленно называла его засранцем.

В группе, как оказалось, были неписаные правила.

– Ты ноги скрестила, – сказал Полковник Сандерс. Я посмотрела на правую ногу, лежавшую на левой. Все дружно повернулись ко мне.

– И что? – окрысилась я.

– Мы здесь этого не делаем, – мужчина продолжал сверлить взглядом мои ноги. Я торопливо расплела их.

– Почему?

Если выставлять меня дурой – это такой способ лечения, я успею исцелиться к Рождеству.

– Это значит, ты не открыта, – подал голос Карлос.

– Это значит, тебе стыдно, – это уже Рори.

– Ты эмоционально захлопываешься, – теперь Патрис.

Групповая комната была аквариумом: негде спрятаться от шести пар глаз в кругу. Они могли читать язык моего тела. Составлять оценки. Делать выводы. Могли видеть меня. От этой оголенности появилось желание скрестить ноги и просидеть так до конца сеанса. До конца времен.

Тут ожил доктор Розен:

– Что вы чувствуете?

Вместо того чтобы выпалить идиотский ответ, который, как я думала, заработает мне пару очков – я чувствую, что групповая динамика придает мне сил, – я поглубже вдохнула и стала искать правду. Меня выбили из колеи, но я решила, что правда вполне может сгодиться как отправная точка. Это работало в 12-шаговой программе – я и жива-то потому, что снова и снова рассказывала на встречах о своей булимии.

Ничто в моей жизни – ни хорошие оценки, ни стройное тело, ни обжимания с красивым гулякой-латиносом – не придавало мне сил так, как голая правда о том, что я вызываю рвоту после каждой трапезы.

Первое в жизни истинное, полнотелесное ощущение силы я испытала после первой 12-шаговой встречи, когда села на скамейку с одной женщиной из группы и рассказала, как поедаю, а потом выблевываю еду, которую ворую по всему студенческому кампусу. Я ощутила силу оттого, что отвернулась от наказа матери – не рассказывать другим людям о моих делах. Я выдала тайну, не заботясь, что кто-то из семьи может от меня отвернуться, потому что я, наконец, поняла: хранить тайны – значит отворачиваться от себя самой. Если в групповой терапии и есть путь к здоровью – а я не была уверена, что есть, – то его фундамент наверняка заложен на правде. Никакого другого пути не было. И ни один из этих людей не был знаком с моей матерью или ее подругами. Так что больше никакого сопротивления.

– Готовность защищаться.

И откуда, спрашивается, я должна была знать, что мы не скрещиваем ноги?

Доктор Розен покачал головой.

– Это не чувство.

– Но я именно это…

Теперь я разозлилась и была совершенно уверена, что это чувство.

Оказалось, есть еще одно правило:

– В чувствах, как правило, всего несколько слогов: стыд, гнев, тоска, обида, печаль, страх… – доктор Розен объяснял чувства, как Фред Роджерс[23], разговаривающий с дошкольником. По всей видимости, стоило отклониться от двух слогов в сторону увеличения – и вот ты уже умничаешь, по сути, бежишь прочь от простой истины своих чувств.

– И счастье, – добавила Рори.

– Но его ты здесь не почувствуешь, – вставил Карлос. Все рассмеялись. Уголки моих губ приподнялись в улыбке.

Доктор Розен кивнул в мою сторону.

– Так что такое «готовность защищаться»?

Мой первый мини-тест. Я хотела дать правильный ответ. Это казалось такой же трудной задачей, как найти для Шелдона место в расписании из практического экзаменационного теста. Я пробежалась по списку чувств. Пришло на ум «разочарование», но в нем было сильно больше двух слогов. Бешенство? Нет, тоже много. Три. Три слепые мышки. Трижды пропел петух. Трижды упал Иисус. Три было числом священным. Три было числом библейским. Да почему я не могу воспользоваться трехсложным словом?! Вот отличный вариант: адиос!

– Гнев? – сказала я.

– Я расслышал кое-что другое. Может, стыд?

Я сказала это вслух:

– Мне стыдно?

Мне представлялось, что стыд – это то, что приходится прорабатывать пережившим инцест или ритуальное насилие. Стыд был достоянием людей, которые совершали серьезные сексуальные грехи или голыми творили непотребства на публике. Мое ли это достояние? Я всегда была в одежде, даже в постели – во время секса я часто не снимала лифчика. Был ли стыд подходящим словом для ощущения, что все во мне неправильно и должно быть похоронено под идеальными экзаменационными оценками? Было ли стыдом то чувство, которое я девочкой ощущала в балетном классе, мечтая о миниатюрном теле, как у всяких Дженнифер и Мелисс? Было ли это слово названием для того отвращения к телу, ощущаемого в детстве всем нутром, сидя рядом с подругами и младшей сестрой и сравнивая просторные равнины своих бедер с их деликатными птичьими косточками?

Я хотела быть первой ученицей в терапии, как была первой в юридической школе. Проблема номера первого, разумеется, заключалась в том, что он не исцелял одиночества и ни на миллиметр не приближал меня к другим людям. Плюс тот факт, что я не имела представления, как быть «отличницей» в групповой терапии.

Разумеется, кардинальным правилом Розен-ленда было не хранить никаких тайн от членов группы. Оно выплыло тогда, когда Карлос заговорил о женщине по имени Линн, которая была в другой розеновской группе. По словам мужчины, та планировала уйти от мужа, причиной отчасти послужила эректильная дисфункция. Я почесала нос и метнула взгляд в доктора Розена. Как может он позволять говорить о неработающем пенисе какого-то невинного несчастного? А что, если я этого человека знаю? Когда Марни упомянула об отсутствии любых секретов, я и не представляла, что доктор Розен будет на самом деле соучаствовать в сплетнях о других пациентах прямо посреди сеанса.

– А конфиденциальность? – заикнулась я.

– Мы здесь ее не соблюдаем, – ответила Рори. Патрис и Карлос подтвердили ее слова энергичными кивками. В моем разуме мелькнуло воспоминание о матери, бранившей меня в пятом классе. Я нарушила данное обещание, чтобы допустить людей из программы 12 шагов, но они связывались духовным принципом анонимности, который был у всех на глазах – присутствовал прямо в названии программы. А чем связаны эти шуты гороховые?

– И как же чувствовать себя в безопасности?

– Что заставляет вас думать, что конфиденциальность даст вам чувство безопасности? – доктор Розен воодушевился, явно готовый просвещать меня.

– Групповая терапия всегда конфиденциальна, – для меня авторитетом была одна подруга из аспирантуры, которой пришлось подписывать соглашение о конфиденциальности во время вступления в группу. – Может, я не хочу, чтобы о моих тайнах трепалась вся ваша группа и все ее знакомые!

– Почему нет?

– До вас не доходит, почему я хочу сохранения тайны личной жизни?

На лицах, глядящих на меня, не было ни тени возмущения.

– Возможно, это вам нужно задаться вопросом, почему вы так настаиваете на приватности.

– Разве это не стандартная практика?

– Она допустима, но хранить тайны от других людей вреднее, чем позволить другим людям знать о ваших делах.

Хранить тайны – это способ держаться за стыд, который вам не нужен.

На каком-то уровне я понимала, о чем он говорил. Обжоры, приходившие на встречи выздоравливающих, поправлялись, если рассказывали свои истории. Но каждая 12-шаговая встреча начинается с напоминания: Все, что вы здесь услышите, останется здесь, когда вы уйдете. Когда эту фразу читают вслух, люди на встрече хором повторяют: Верно! Верно! Доктор Розен был обязан хранить мои тайны как мой психиатр, но здесь находились еще пять человек, которые услышат каждое произнесенное мной слово. Стены комнаты групповой терапии не были преградой для стремящегося наружу потока информации. Что, если я однажды стырила денежки в адвокатской фирме, на будущем рабочем месте? Что, если у меня синдром раздраженного кишечника и я обделалась прямо на Мичиган-авеню? Что, если я спала с человеком, не знающим правил пунктуации? Что я буду чувствовать, зная, что какой-нибудь Джо Чмо из мужской группы, собирающейся по средам, в любой момент может услышать обо всех подробностях акробатического секса, которым я надеюсь однажды заняться?

– И что я от этого получу?

Я тогда не знала, что этот вопрос будет вылетать из моего рта столько раз, что превратится отчасти в мантру, отчасти в коронную фразу.

– Место, куда сможете приходить и говорить о чем угодно, а вас не будут просить хранить чьи-то тайны. Никогда.

В конце сеанса доктор Розен сложил перед собой ладони.

– На этом сегодня остановимся.

Все встали. Для меня доктор Розен пояснил:

– Мы завершаем сеансы так же, как встречи 12 шагов: беремся за руки, встав в круг, и произносим молитву безмятежности. Если это доставляет вам дискомфорт, вы не обязаны участвовать.

Я в ответ сверкнула ему улыбкой «это не первое мое родео». Я только что отсидела девяносто минут групповой терапии; если кому здесь и нужна была молитва безмятежности, так это мне. Знакомые слова предназначались для помощи зависимым вступить в контакт с силой большей, чем они сами, не обращаясь ни к какой конкретной религиозной традиции: «Боже, даруй мне безмятежность принимать то, что я не могу изменить, мужество менять то, что я могу изменить, и мудрость понимать разницу между тем и другим».

После того как мы произнесли молитву, каждый повернулся к стоящему рядом человеку, чтобы обнять его. Рори и Патрис. Марти и Эд. Карлос и доктор Розен. Я наблюдала за ними, не готовая сделать шаг и прижиматься своим телом к их телам, но, когда Патрис раскрыла объятия, я шагнула вперед и позволила ей обнять меня. Мои руки остались висеть по бокам, как пустые рукава. Доктор Розен стоял перед креслом, и члены группы подходили, чтобы обнять его, один за другим.

Я сделала шаг вперед и обвила руками плечи доктора Розена, торопливо пожав их – слишком ненадолго, чтобы ощутить его запах, сохранить воспоминание о его руках вокруг моего тела или моих руках вокруг его. Так ненадолго, что, казалось, этого и вовсе не случилось. На моем теле не осталось никакого отпечатка. Я обняла его потому, что хотела стать здесь своей, делать то, что делали остальные, и не привлекать внимания. Годы спустя я смотрела, как новые пациенты приходят и отказываются кого-либо обнимать, особенно доктора Розена, и от осознания, что мне и в голову не пришло не обнять его, у меня просто отпала челюсть. Такого «нет» нигде в моем теле не было.

После сеанса я села в метро и поехала на север, в юридическую школу, и в голове мелькали новые лица, новый словарь чувств, новый мир, к которому я только что присоединилась. Доктор Розен вел себя так, будто все обо мне знал. Его определяющее утверждение – вам вообще не нравится заниматься сексом – меня язвило. Какое нахальство! То, что он дорогой психиатр, не означало, что он в курсе всего. Я когда-то была не чужда удовольствию и, побеспокойся он спросить меня об этом, посмотрела бы ему и каждому члену группы прямо в глаза, не скрещивая ног, и рассказала бы об этом.

* * *

В ночь моего первого «большого О» весенняя погодка в Техасе оказалась достаточно приятной, чтобы в спальне в доме номер 6644 по Теккерей-авеню можно было оставить открытым окно.

Мне не спалось. Тогда я включила радио и услышала: «Программа «Сексуальный разговор», вы в эфире». О-о-о-о! Эта радиопрограмма не для детей. Я зарылась поглубже под одеяло. Сестра Мэри Маргарет говорила: секс позволителен только для состоящих в браке супругов, пытающихся зачать ребенка; занятия сексом при любых других обстоятельствах уведут в ад, прочь от Бога, от родителей и домашних любимцев. Мама подтвердила эту католическую истину однажды за ужином, когда объясняла, что есть два греха, которые обеспечивают билет в одну сторону, к вечному проклятию: «Убийство и добрачный секс».

Когда я приглушала звук радио, нетрудно было представить себя отпавшей от благодати Божией.

Звонившая слушательница призналась, что не способна достичь оргазма со своим партнером. А дальше последовали инструкции доктора Рут Вестхаймер, как познать тело через мастурбацию. К счастью, доктор Рут объяснила, где находится клитор и за что отвечает. Она словно знала, что разговаривает с четвероклассницей.

Я не могла позволить всем этим мудрым советам пропасть втуне: скользнула рукой между ног и прикоснулась к той нежной жемчужинке, которая иногда раздражалась и болела, если я слишком долго каталась на велосипеде. И начала медленно обводить ее по кругу пальцем, пока не почувствовала, что что-то происходит: внутри нарастала теплая волна, заставившая окаменеть ноги. Фантазия разыгралась: Тэд Мартин из «Все мои дети» целовал мое лицо и говорил, что любит меня больше, чем всех женщин из Пайн-Вэлли. Я потерла себя чуть сильнее. От дополнительного давления не стало больно. Тело карабкалось к первой чудесной сексуальной разрядке. А потом все содрогнулось от удовольствия, как и обещала доктор Рут. Впервые в жизни я подумала: мое тело совершенно и могущественно.

Там, в блаженном темном уединении детской спальни, я отважилась вступить в свою сексуальность под деликатным руководством доктора Рут. Я чувствовала себя взрослой оттого, что обнаруживала эротические секреты взрослой жизни. Эти прикосновения к себе и теплая волна мощного плотского удовольствия, должно быть, были поступком нехорошим, потому что никто никогда не говорил, что занимается чем-то подобным. Мастурбация – самое неприличное слово, какое я могла вообразить, и я никогда не произносила его вслух.

К четвертому классу я уже пару лет как мариновалась в ненависти к собственному телу. Живот был слишком большим – в четыре года я начала постоянно слышать это от любимой учительницы балета. «Кристи, – одергивала она. – Живот!» Напоминание втянуть его, заставить исчезнуть. Она благоволила к девочкам, чьи трико не выпирали спереди, чьи бедра в верхней части почти не соприкасались. Больше всего на свете я хотела быть балериной, и чтобы меня обожала учительница, и единственным, что тормозило меня на обоих фронтах, оказался размер тела. Я также подозревала, что вздохи матери, когда я мерила новую одежду в примерочных универмагов Joske’s и Dillard’s, были доказательством ее сожалений, что я не уродилась тонкокостной. Я знала, это так. Я верила: худенькие, стройные девочки вроде моей сестры и всяких там Дженнифер и Мелисс в балетном классе были счастливее благодаря меньшим телам. И уж точно их больше любили. В попытках стать одной из этих миниатюрных девочек я вступала в мелкие поединки с аппетитом – пытаясь съедать только половину сэндвича за обедом или пропускать десерт, – но он всегда побеждал. Каждый день я входила в кухню с намерением взять стакан воды и три несладких крекера, однако в результате съедала полную горсть чипсов и заглатывала полкувшина виноградного «кул-эйда». Почему я не могла держать себя в узде? Почему мое тело не давало мне быть той, кем мне предназначено?

Я была чувствительным ребенком, ведущим многолетнюю войну со своим телом путем булимии, но в темной комнате с рукой между ног я испытывала ничем не омраченное телесное удовольствие.

На эти несколько минут удалось примириться со своей плотью и уплыть в сон.

* * *

Доктор Розен не знал о набегах маленькой Кристи в страну самоудовлетворения. У маленькой девочки хватало духу включать радио и заниматься исследованиями.

5

– Кристи, почему вы не рассказали группе, что ели вчера? – спросил доктор Розен.

– Нет! – мой голос отрикошетил от стен. Я соскочила с кресла и запрыгала в середине круга, словно пытаясь сбить пламя. – Нет, нет, нет! Пожалуйста, доктор Розен! Не заставляйте меня!

Я умоляла, как ребенок. Только не это; пожалуйста, только не это. Я никогда прежде так себя не вела. Но никто и не задавал мне вопросов в лоб о еде.

– Иисусе, женщина! Раз такое дело, тебе просто придется рассказать! – воскликнул Карлос.

И мы ведь даже не о пище сейчас разговаривали, а о медицинских счетах за ручного хорька Рори.

Прошел месяц с начала лечения. За четыре вторничных сеанса мы с группой прошли все ритуалы «знакомства поближе». Они узнали о булимии, обо мне и докторе Рут. Но это? Рассказать шести людям, сидящим передо мной, что я ела накануне? Невозможно.

Мое расстройство больше не годилось на сюжет для фильмов Lifetime[24]: я не ездила от одной автозакусочной к другой, обжираясь и блюя; но питалась как эксцентричная чудачка. Пример: каждое утро съедала ломтик моцареллы, завернутый в капустный лист, и тарелку нарезанного на кусочки приготовленного в микроволновке яблока, которое заливала простоквашей и ела ложкой. «Яблочный Джек» – так я называла это блюдо. Таков был мой завтрак почти три года. Никаких кексов, шоколадных круассанов или батончиков и гранолы. Если не могла съесть свой тайный особый завтрак в одиночестве, в уединении собственной кухни, тогда вообще не завтракала. Этот вариант был безопасным. Он никогда не манил меня к обжорству.

Друзья по юридической школе видели мой странный обед каждый день, потому что его я никак не могла скрыть: банка тунца, консервированного в родниковой воде, на подушке из зеленой капусты, сдобренная классической французской желтой горчицей. Они обоснованно потешались, говоря, какая это отвратительная и лишенная всякого воображения еда. Нормальный человек ни за что не стал бы есть подобный обед больше одного раза; я ела каждый день. В обеденный перерыв другие студенты разгуливали по кампусу с «сабами», фаршированными розово-белыми колбасами и сырами, капающими густым соусом жардиньер, а я сидела в студенческом баре, точно кролик на стадионе, готовясь к следующим занятиям. Они не знали, что до того как началось выздоровление, мои отношения с едой заставляли меня стоять на четвереньках, уткнувшись лицом в унитаз, после большинства трапез. Воспоминания тела о том, как я теряла контроль над аппетитом и буквально оказывалась в нужнике, преследовали меня. Я почти повстречалась с позорной смертью, когда училась в колледже. Можно многое сказать о моем обеде – да, он был безвкусным, депривационным и гарантированно вызывал изжогу – но не давал мне утратить контроль. Могли ли похвастаться тем же все навороченные «сабы»?

На ужин я ела тушеный фарш из индейки, смешанный с брокколи, морковью или цветной капустой и столовой ложкой тертого пармезана. Время от времени я смешивала все овощи и вместо индейки использовала курицу. Как-то раз попробовала с бараниной, но получилось жирно, и в квартире потом воняло дичиной. Вступив в фазу выздоровления, я выбрала небольшой список продуктов, которые казались «безопасными», потому что я никогда ими не обжиралась. Не хватало мужества отклониться от безопасного набора.

Однако обжорство находило другие отдушины. Это была тайна, которая гнила и разлагалась внутри меня. Каждый вечер на «десерт» я съедала по три-четыре красных яблока – часто больше. Иногда до восьми. Когда я намекнула о безудержном яблочном потреблении куратору Кэди, живущей в Техасе, она заверила, что при условии отсутствия белого сахара можно съедать хоть по бушелю[25] яблок по три раза на дню – это не будет иметь значения. Белый сахар – дьявольский яд для многих выздоравливающих: он ведет к смерти от пончиков. Кэди дала разрешение оставить яблоки в списке «безопасных продуктов», сколько бы я ни ела.

Я тратила на них больше денег, чем на кабельное телевидение, бензин и транспорт вместе. Это фрукты были причиной, почему я жила без соседки по квартире: мысль о разоблачении приводила меня в ужас, но при этом я не могла представить, что буду съедать по вечерам только одно.

– Расскажи, – сказала Рори, и голос ее был нежен и мягок.

Я изо всех сил зажмурилась и заговорила быстро, как аукционист на распродаже крупного рогатого скота:

– Сыр, капуста, яблоко, молоко, капуста, тунец, горчица, апельсин, курица, морковь и шпинат, – и умолкла, страшась продолжения. Я не могла себе представить, как буду рассказывать о яблоках, но внезапно хранить эту тайну стало невыносимо. Они скажут, что у меня нет никакого выздоровления, что я не проработала свои шаги, как до́лжно, и что я неудачница. Внутри меня все истерически вопило. Но каким-то образом удалось выпалить: – Потом я съела еще шесть яблок.

Трудно сказать, какой стыд жег меня жарче: за то, что я съела полдюжины яблок после ужина, или за то, что главным злодеем дневника питания был безобидный любимец продуктового отдела.

Я побывала на сотнях 12-шаговых встреч, слушая, как люди отчитывались о странных и отвратительных извращениях, которые они проделывали с вишневым чизкейком, черной лакрицей, запеченным картофелем. И тут я с пакетом яблок на коленях.

Обжорство предыдущим вечером было самым обычным. Я съела одно яблоко сразу после ужина и поклялась, что на сегодня с едой покончено. Но в животе бурлило беспокойство: я голодна? Это соматический сигнал, что нужно больше калорий? Я не знала. Одна знакомая по 12-шаговой программе всегда говорила: если ты алчешь пищи после ужина, следует посидеть в кровати, пока жажда не пройдет. Я попробовала применить этот метод – сидя со скрещенными ногами на одеяле, слушая звуки улицы под окном, – но жажда яблок повела меня из постели в кухню, где я взяла еще одно из ящичка в холодильнике. И съела стремительно, словно это не будет считаться, если успеть поглотить его меньше чем за шестьдесят секунд. Потом стыд – то модное словечко, которое я услышала в группе, – за скоростное съедание яблока в одиночестве в квартире достиг пика, и я съела еще два. Мой живот на ощупь был мягким. Какого хрена я творю?! Я не знала, но съела еще два «ред делишес». А когда, наконец, заползла под одеяло, чтобы лечь спать, острые края кусочков, которые я толком не прожевала, упирались в стенки желудка. Кислота жгла глотку.

Как, вот как я могла называть себя «выздоравливающей» от расстройства пищевого поведения, если я каждый вечер совершала подобное? Как можно любить человека, который жрет, как я? И делает это годами. Как такое вообще можно прекратить?

Доктор Розен спросил, нужна ли помощь. Я медленно кивнула, боясь, что он посоветует есть бургеры из бизоньего мяса и пиццу с артишоками или оприходовать ведерко мороженого каждый вечер, как делает нормальный одинокий человек. Или, того хуже, потребует, чтобы я перестала есть яблоки.

– Звоните Рори каждый вечер и рассказывайте, что ели.

Та встретила мой взгляд с такой доброй улыбкой, что пришлось отвернуться, иначе я бы заплакала – как в ответ на мазл тов доктора Розена за мой рейтинг на курсе. Неприкрытая доброта грела солнечное сплетение, как тепловая лампа, и подступали рыдания.

Разоблачение моего ритуала – наконец-то – во всех подробностях было подобно снятию слоя кожи. Определяющей чертой моего питания была секретность. В детском саду я таскала печенье из корзинки с перекусом. В День благодарения на второй год учебы в старших классах я тайком слопала верхний ярус пирога с пеканом. Я воровала еду у всех соседок по общежитию. Даже выздоравливая, я отказалась от искусственной рвоты, но сохранила секретность. И свой вариант обжорства.

– Я не пытаюсь не дать вам есть яблоки, – пояснил доктор Розен. – Ешьте, сколько хотите. Яблоки вас не убивают – вас убивает секретность. И главное, – тут он наклонился ко мне и понизил голос, – если сможете посвятить эту группу в свои отношения с едой, станете ближе к близким отношениям. И начнете с Рори.

Я посмотрела на нее и представила, как рассказываю о каждом кусочке, положенном в рот. Все тело окаменело – в основном от страха, но в этом была и надежда. Шанс дать другому человеку познать меня внутри хаоса моего питания – то, чего я никогда не позволяла прежде.

Меня не слишком удивляло, что проблемы с едой и проблемы с отношениями росли из одного корня – неких моих сломанных составляющих. Удивило то, что это понимал доктор Розен. Пола Ди ничего не видела, а ведь в то время я активно применяла искусственную рвоту.

– Звонки Рори исцелят меня от приступов яблочного обжорства?

– Вам не нужно исцеление. Вам нужен свидетель.

Но я хотела исцеления. Яблоки стоили дорого.

* * *

На втором курсе колледжа я запала на душевного колумбийца с ямочками на щеках, глубокими, как колодцы. Он звонил пьяный после закрытия баров, и мы целовались за корпусом братства Каппа-Каппа-Гамма. Он был тем парнем, который показал мне все грани поцелуев. До него я никак не могла врубиться, что такого в прикосновении моих губ к чужим, но, когда его нежный язык встретился с моим, поняла в один миг. Качественный поцелуй способен достичь каждого органа, каждой клетки. Он может перехватить дыхание и превратить рот в кафедральный собор. Эти поцелуи пробудили меня.

А потом они же и убили. Тот колумбиец был «двойным хуком»: алкоголиком с постоянной девушкой. В тот единственный раз, когда я осталась ночевать в его квартире, он был настолько пьян, что написал в шкаф в полной уверенности, будто это туалет. Где была я, пока он облегчался в нескольких метрах от кровати в два часа ночи? В его кухне запихивала в рот остатки именинного торта. Пару часов спустя, выходя в утреннее «позорное шествие» из его квартиры, я старалась не обращать внимания на амфитеатр коричневых крошек и размазанное пятно глазури на линолеуме.

Я была для него секретным гарниром, пока настоящая подруга, тоненькая, как ива, «хи-омега» (член студенческого «сестринства» с тем же названием) с прямыми светлыми волосами, навещала родителей в Сан-Антонио.

В тот уикенд, когда братство моего любимого колумбийца устраивало весенний праздник в Галвестоне, штат Техас, я пробегала мимо его дома. Как сталкерша, тайком смотрела, как они с «хи-омегой» загружают в «форд-бронко» ящики с пивом. Он похлопал ее по заднице; она откинула с лица волосы.

Безутешная, я сбежала в общежитие и сожрала в крохотной комнатке все калории, какие только нашлись: шоколадных мишек, брецели, попкорн, поп-тартс и остатки хэллоуинских конфет, которые соседка хранила в своем шкафу. Потом пошла по коридорам, роясь в поисках еды в общих мусорных корзинах. Вытащила выброшенную кем-то пиццу с пепперони и на тридцать секунд сунула ее в микроволновку. Дожидаясь, пока расплавится сыр, слопала порцию зачерствелого овсяного печенья с изюмом, которое так и лежало в почтовой коробке, присланной чьей-то заботливой мамой из Бомонта.

Я объедалась и вызывала рвоту с седьмого класса; для этого мне не нужно было даже совать палец в рот. Лишь нагнуться над унитазом. Закончив очищение, я пустила воду в ду́ше, чтобы успеть вымыться, до того как соседка вернется с занятий. Казалось, желудок лопнул снизу доверху. Пар клубами висел в крохотной ванной, я обнимала стену, выжидая, не вырвет ли меня еще раз. Перед глазами роились черные мушки. Я опустилась на пол: половина тела под душем, половина снаружи.

Перед тем как все окончательно почернело, я еще подумала: «Вот и оно, вот так я умру, обожравшись до потери сознания и страдая по парню».

* * *

Я набрала номер Рори. К счастью, меня поприветствовал автоответчик, а потом раздался гудок. Моя очередь. Голосом едва слышным, чуть громче шепота, я доложилась про всю капусту и пять яблок после ужина. Нажав отбой, отшвырнула телефон. Он загрохотал по паркету.

– Будь все проклято! – завопила я на всю квартиру, колотя кулаками подушки. И в эту минуту думала: «А зачем я вообще это делаю? Это слишком больно!» А потом: «Почему я не попала к доктору Розену раньше?»

Следующим вечером я снова позвонила Рори, и это далось мне чуточку легче. Руки по-прежнему тряслись, и я опять швырнула телефон на пол, когда закончила рассказывать автоответчику, что сегодня ела. Руки ныли фантомной болью, словно я боролась на самом деле, буквально пытаясь удержать драгоценную тайну. В третий вечер, когда раздался гудок автоответчика, я едва не ляпнула: «То же, что и вчера». Но заставила себя перечислить каждое яблоко и капустный лист.

Четвертый вечер был худшим. Семь яблок. Достаточно для призового яблочного пирога на ярмарке штата. Хотелось скрыть реальность, но я пока была на середине спасательного каната. Если расскажу ей, смогу быстро вскарабкаться по нему на маячащую впереди платформу? В любом случае, висеть на нем не хотелось.

«Ничего не получится, если ты не будешь делать то, что трудно», – сказала я себе. Глубокий вдох.

– Семь гребаных яблок.

6

Доктор Розен был заклинателем змей. Он мог задать конкретный вопрос – и тайны из прошлого выползали наружу. Он уговорил Рори рассказать подробности горестного бегства ее отца из Польши, посоветовав говорить с отцовским старосветским акцентом. С его подачи Полковник Сандерс описал сомнительную терапию, которую проходил у нелицензированного врача, лечившего его от ПТСР после службы во Вьетнаме. Доктор Розен мог заставить Карлоса разговаривать о сводном брате, который издевался над ним после воскресной школы, а Патрис – пускать слезу по ее родному брату, который повесился в семейном фруктовом саду. Доктор Розен чуял, где скрыты наши стыд и скорбь, и знал, как их извлечь. Он подводил меня к разговору о Гавайях и булимии почти каждый сеанс.

По вторникам утром я проезжала на метро 11 остановок от своего дома до станции «Вашингтон» на красной линии, где примерно в семь десять поднималась из подземки на улицу. На двадцать минут раньше, чем надо. С того дня, когда было принято решение вступить в группу, я перестала спать. Я могла уснуть около десяти вечера, но потом рывком просыпалась в два или три часа ночи, после чего заснуть не удавалось. Так что мне было легко приезжать заранее. Но я не хотела тащить встревоженное, яростно бьющееся сердце в приемную и сидеть там в окружении книг о всяких-разных зависимостях, дожидаясь, пока откроется дверь. Я обходила пешком квартал – мимо магазина Old Navy, вниз до офисного здания «Карсон Пири Скотт», а потом на восток, в сторону ветки метро на Уобаш-авеню. Иногда делала два круга, уверяя себя: «Ты просто женщина, идущая на терапию; ты будешь девяносто минут сидеть и разговаривать. Проще пареной репы».

Иногда сеансы были примерно настолько же эмоционально наполненными, как демонстрация соковыжималки в торговом центре. Как-то мы потратили весь сеанс на обсуждение анкет для страховки, на которых Карлос хотел заставить доктора Розена поставить свою подпись. В другой раз, когда Патрис явилась в гольфах разного цвета (один темно-синий, другой цвета черного дерева), мы пятнадцать минут спорили, прогресс ли это для скрупулезной привереды Патрис – перепутать гольфы, или она скатывается в неряшливость. Не было никакого четкого вывода, никакого постановления.

Были раскрытия. Была обратная связь. Было «смотреть, видеть и быть видимым». Не было ответов.

А мне были нужны ответы.

Опорные моменты возникали внезапно. Вот только что тихоня Марти, тот мужчина, который начал ходить в группу в один день со мной, плакал, описывая неблагополучную заначку memento mori – а именно таблетки цианида, которые он держал в тумбочке на случай, если возникнет желание со всем покончить, – а потом группа внезапно переключилась на обсуждение моей истории с острицами, приключившейся у меня в третьем классе. Острицы – часто встречающийся детский паразит – гарантируют мучительные ночи и зуд. Я рассказала, как в пять лет, одна в своей комнате в доме номер 6644 по Теккерей-авеню, по ночам часами скребла попу, точно шелудивая псина, после того как родители давным-давно выключили вечернюю телепрограмму и легли спать.

– Родители знали, что у тебя острицы? – спросила Рори.

– Стоп! – сказала я, вскинув руки. – Мы же говорили о цианиде Марти.

Каким образом группа переключилась на мою пятилетнюю попу?!

– Группа способна раскрывать вещи, от которых вам, возможно, надо освободиться, – сказал доктор Розен.

Он любил подробности, так что я поглубже вздохнула и рассказала, как родители дали мне тюбик деситина от глистов, но зуд не прошел. К утру вонючая белая паста забилась мне под ногти и размазалась по постельному белью, ночной рубашке, попе и влагалищу, где никаких глистов не было, но за долгие ночные часы расчесывания она проникла и туда. Истерзанное влагалище, мазь, которая воняла навозом, и зудящая попа – это была мука мученическая. Но хуже физического дискомфорта было ужасающее знание, что в моей попе живые черви.

– Деситин – отличное средство от опрелостей, а острицы – это паразиты. Вам надо было пользоваться мебендазолом, – сказал доктор Розен самым докторским тоном, с самым что ни на есть гарвардским видом нахмурив брови. Я мечтала переключиться на чьи-нибудь чужие проблемы, но группа поймала меня в силки вопросов. Типа почему я не сказала родителям, что от деситина никакого толку.

– Я думала, это моя вина, что лекарство не помогает.

Я не должна была чесаться – мне говорили, что нельзя, но я все равно чесалась.

Всю ночь. К тому же какому ребенку захочется вести беседы о червях в попе? Стыд – слово, которого я не знала в пять лет, – запечатывал мои уста.

– Вы уже в пятилетнем возрасте решили справляться со всем в одиночку, – из уст доктора Розена это звучало как большое откровение, но мне таковым не казалось.

Когда у меня были острицы, я стеснялась – говоря по-розеновски, стыдилась – быть грязнулей с червяками в попе, с червяками, которые не выползали из поп моего брата или сестры. Они были доказательством, что мое тело ущербно и отвратительно. Доктор Розен принуждал меня рассказывать, каково это – быть маленькой девочкой, в одиночку ведущей битву с анальными паразитами.

Я содрогнулась и зажмурилась. Даже с расстояния в два десятка лет я чувствовала запах деситина и ощущала адский зуд между ягодицами. Я никогда не обсуждала остриц даже с одним человеком, что уж говорить о шестерых!

Не открывая глаз, я без дальнейшего понукания сказала им:

– Мне было стыдно.

– Стыд – это прикрытие. Что под ним? – уточнил доктор Розен.

Я опустила голову в ладони и принялась мысленно обыскивать тело в поисках ответа. Я приподнимала уголки покрова стыда, чтобы увидеть, что там затаилось под ним. Я видела свое лицо, лицо пятилетней девочки в детской далеко за полночь, искаженное ужасом, пока я чесалась и чесалась. Ужас от того, что я не знала, как попросить о помощи. Оттого что в итоге пришлось идти к педиатру, высокой женщине средних лет с толстыми пальцами и гулким голосом, и рассказывать о своей попе. Оттого что во время чтения в детском саду, когда мы рассаживались на полу, мне приходилось втискивать подошву кроссовки в щель между ягодицами, чтобы облегчить зуд, и сделать это так, чтобы никто не заметил. Оттого что я была грязной и жила в теле, наполненном пищей, которую не могла перестать поглощать, и с червями, от которых чесалась попа. А больше всего было ужаса оттого, что мое тело – грязная проблема, которой не было ни у кого.

– Ужас, – ответила я.

Доктор Розен одобрительно кивнул.

– Вы подбираетесь ближе.

– К чему?

– К себе и своим чувствам, – он обвел руками комнату. – И разумеется, к нам.

– И как эта прогулка по аллее памяти мне поможет?

– Посмотрите на Патрис и спросите ее, может ли она отождествиться с вами.

Патрис вздрогнула и замотала головой: мол, не смотрите на меня. Спустя один удар сердца она пустилась в рассказ о том, как ей неудачно поставили медицинскую клизму. Потом Рори упомянула о своем отвращении к анальному сексу, а Марти дополнил все это историей о непроходимом запоре, которым страдал в детстве. К концу сеанса каждый поделился «попной» историей.

Через пару дней после этого я позвонила родителям. Мы с папой обсудили залипающие тормоза в машине, перспективы «эгги» в чемпионате Хлопкового кубка и холодную не по сезону погоду в Чикаго. Потом я «дала Розена»: ни с того ни с сего спросила его о моей детской истории с острицами. Что он об этом помнит? (немногое) Сколько раз они у меня были? (несколько) А у брата и сестры они были? (нет) На заднем плане я услышала голос матери: «Почему Кристи спрашивает об острицах?» – и покрепче сжала телефонную трубку. Признание в том, что я вступила в группу терапии, копилось во рту, но растаяло, когда я представила ее ужас при осознании, что я обсуждала «попных червяков» с целой группой людей. К тому же, если бы я рассказала о докторе Розене и группе, пришлось бы признать, что я не сумела ни заставить себя быть счастливой силой воли, ни не рассказывать людям о своих делах.

– Почему ты спрашиваешь? – спросил папа.

– Просто любопытно.

* * *

Однажды утром во вторник никто не сказал ни слова за весь 90-минутный сеанс. Все мы буквально сидели и молчали, слушали рокот метро внизу, визг автомобильных тормозов, грохот захлопнутой кем-то в коридоре двери. Мы не ловили взгляды друг друга и не хихикали. В первую половину сеанса я общипывала катышки со свитера, качала ногой и теребила кутикулу. Каждые тридцать секунд смотрела на часы. Тишина вызывала у меня чувство обнаженности, беспокойства и непродуктивности. Я могла бы сейчас читать домашнее задание по конституционному праву. Постепенно я утихомирилась и стала смотреть на озеро Мичиган в окне. Безмолвное пространство между нами казалось по ощущениям таким же просторным, как океан или космос. Свет, струившийся в комнату, представлялся божественным; близость между нами – священной. Ровно в девять доктор Розен сложил перед грудью ладони и произнес свое обычное:

– На этом сегодня остановимся.

Идя по коридору вместе со своими одногруппниками, я несла в теле тихое спокойствие, хотя, когда мы вышли на улицу, не утерпела и подергала Карлоса за руку:

– Что это за хрень сейчас была?

Что бы это ни была за хрень, до конца того дня во мне присутствовали тихое спокойствие и чувство благоговения оттого, что удалось просидеть с шестью другими людьми в полной тишине девяносто минут.

* * *

Доктор Розен давал много предписаний, хотя они редко касались лекарств. Он не был поклонником таблеток. Карлос получил предписание принести в группу гитару и сыграть для нас песню: предположительно для уменьшения страха, связанного с расширением его практики. Патрис получила предписание натереть клубникой живот мужа, слизать ее, а потом отчитаться о результатах группе. А поскольку доктор Розен думал, что лекарство, которое терапевт назначил Рори от тревожности, подавляет ее сексуальные чувства, предписал ей буквально следующее: «Вкладывать по одной таблетке во все промежутки между пальцами ног, когда муж занимается с вами оральным сексом».

Я следовала своему – звонить Рори каждый вечер и рассказывать о том, что съела за день, – уже пару недель. Я больше не плакала, повесив трубку, и потребление яблок свелось к скромным пяти штукам за вечер. Настало время для нового предписания.

– Можно мне что-нибудь от бессонницы? У меня мысли путаются.

Шел второй курс юридической школы, и я, когда не сидела на сеансе, бегала по собеседованиям в самых крупных юридических фирмах Чикаго на предмет летней стажировки, которая, как я надеялась, приведет к предложению постоянного трудоустройства. В результате многонедельных нарушений сна переутомление давило на череп, и трудно было не клевать носом на занятиях и собеседованиях. В фирме «Винстон и Строн» я щипала себя за внутреннюю поверхность предплечья, чтобы не уснуть, пока седовласый управляющий партнер описывал случай выступления в Верховном суде.

Я уже созналась, что мое питание – как раскаленный котел со всякой всячиной; теперь призналась, что не могу спать. Я была новорожденным младенцем, застрявшим в двадцатисемилетнем теле.

Доктор Розен выпрямился и потер ладошки друг о друга, прямо как безумный ученый.

– Позвоните сегодня перед сном Марти и попросите у него аффирмацию.

– До или после того, как я позвоню Рори и расскажу, что я ела?

– Не имеет значения.

– Я сегодня иду в оперу, так что звони до семи, – предупредил Марти.

Тем вечером в 18:50 я стояла на железнодорожной платформе в Белмонте, изнуренная долгим днем занятий и пятичасовым собеседованием в фирме «Джонс и Дэй», где опять щипала себя за руку, чтобы не уснуть посреди разговора со старшими партнерами. Пока я набирала номер Марти, ветер швырял мне в лицо мои же волосы.

– Я звоню за аффирмацией, – сказала я в трубку, глядя, как фонари поезда, направлявшегося на север, подплывали к платформе.

– У тебя отличные ножки, милашка.

Марти не был гнусным, как Полковник Сандерс. В группе он рыдал каждый раз, когда раскрывал рот, и, казалось, был искренне ошеломлен, когда мы просили подробнее рассказать, что его так печалит. Он всегда говорил: «Я просто не могу поверить, что кто-то меня слушает».

Я рассмеялась, утопив смех в реве подъезжавшего поезда, и мысленно помолилась о том, чтобы его слова сработали как сверхмощное снотворное.

На следующее утро я помедлила, прежде чем открыть глаза, боясь увидеть, что на часах всего час ночи. Услышала утренние звуки. Хлопок соседской двери. Птичью трель. Рык заводящейся машины. Открыла глаза и посмотрела на будильник: 05:15. Я проспала беспрецедентные семь часов. И вскинула в воздух кулак, как чемпионка.

Может быть, доктор Розен – гений.

7

Пока на Чикаго наваливалась зима, я тренировалась приносить в группу обыденные проблемы. Иголочки стыда скатывались по позвоночнику, когда я просила группу поразмыслить над вопросами, с которыми мне следовало бы уметь справляться самой, как разумной интеллигентной двадцатисемилетней женщине. Например, следует ли мне потратить часть денег от финансовой помощи на поездку на горнолыжный курорт, организованную Кэт, с которой мы жили в одной комнате в общаге колледжа. Группа единодушно проголосовала за поездку. Доктор Розен принялся добиваться от меня веской причины не ехать.

– Едут сплошь парочки. Я буду одиннадцатым колесом в телеге.

– Будьте открыты, – ответствовал на это доктор Розен.

Не могу поверить! Ты же никогда никуда не ездишь! – написала мне Кэт, когда я приняла приглашение.

Утром во вторник между Рождеством и Новым годом я набрала номер сотового Рори из хижины в Крестед-Бьют. Это был первый раз, когда я пропустила сеанс.

– Привет, золотко, погоди, сейчас переключу тебя на громкую связь, – я услышала шорох, а потом чуть приглушенный голос Рори: – Эй, все, поздоровайтесь с Кристи!

Хоровое «привет» на заднем плане.

– Чем занимаетесь? – спросила я, представляя их на обычных местах, а за окном – серое чикагское небо.

– Без тебя скучно, – пожаловался Карлос.

– Прям все-все скучаете?

Неужели они не рады возможности отдохнуть от меня и моих жалостных историй о слишком большом количестве яблок и слишком большом количестве глистов?

– Все кивают, – сообщила Рори. – Даже доктор Розен.

Сердце взлетело выше Скалистых гор и понеслось через равнины к комнатке 4 на 4 метра, где сидели все они, где было сейчас пустое кресло, на котором обычно помещалось мое тело и где я произносила приветствие.

В детстве мы с братом и сестрой по очереди ездили гостить к нашей бабушке по отцу, которая жила в большом желтом фермерском доме в Форрестоне, в штате Техас. Я обожала эти недели – можно было шастать по ее участку, выискивая сокровища у ручья и перебирая кости на коровьем кладбище. Однажды я в середине недели позвонила домой. Уже не помню зачем. Наверное, проверяла, получится ли звонить по межгороду. Телефон в доме номер 6644 по Теккерей-авеню звонил и звонил. Может, они у общественного бассейна или на заднем дворе. Вечером я предприняла еще одну попытку. По-прежнему нет ответа. Где они могут быть?

Когда в субботу на той же неделе позвонил папа, чтобы сказать, когда он меня заберет, я выхватила трубку у бабушки.

– Где вы все были? Я пыталась вам дозвониться два дня назад!

– На пару дней ездили в Оклахому.

Они ездили в отпуск без меня?! Все передо мной расплылось от подступивших слез. Я никогда не была в Оклахоме, и вдруг мне отчаянно захотелось туда поехать – увидеть то, что видели они. Всякие крутые штуки вроде настоящих типи, в которых хозяйничали женщины с длинными черными косами, и работающие нефтяные вышки, торчащие вдоль прямого пыльного шоссе. Как могли они уехать путешествовать – пересечь границу штата! – без меня? Это явно указывало, что я не являюсь неотъемлемой частью собственной семьи, и когда до меня это дошло, захотелось сжаться в комок и заскулить.

На другом конце линии папа объяснял, что они ездили забрать старинный шкаф-гардероб у друга нашей семьи в Понка-сити.

– У Говарда Джонсона сломалась машина, а твоя мать до сих пор злится на меня за то, что я заставил ее обедать в «Кентукки Фрайд Чикен», где все мы наблюдали, как пес жрет крысу на парковке.

Он рассказывал так, словно поездка была сплошной катастрофой, но единственное, что я слышала, – все эти волшебные, чудесные события случились в той неведомой земле под названием Оклахома. И еще слышала вот что: «Ты не имеешь значения. Мы ездим развлекаться без тебя, потому что ты не имеешь значения».

Много лет мать передергивало, когда кто-нибудь вспоминал ту поездку в Оклахому. После нее не осталось ни одной фотографии, и никто из членов семьи не сохранил счастливых воспоминаний об уикенде в Оклахоме. Тем не менее я тоже содрогалась при упоминании этого штата к северу от Техаса, потому что он был доказательством: меня можно бросить.

* * *

Еще зима принесла с собой первое свидание, с тех пор как я вступила в группу. Карлос свел меня со своим другом Сэмом, поверенным, только что разбежавшимся с девушкой. Во время первого телефонного разговора мы легко установили контакт. Он признался, что ни разу не видел ни одной серии «Остаться в живых», а я призналась, что бросила читать «Гарри Поттера» после первой главы. Когда мы попрощались, потому что вот-вот должно было начаться заседание моего книжного клуба, он явно был впечатлен тем, что занятая студентка юридической школы еще и находит время, чтобы читать для удовольствия.

У меня были все причины полагать, что у нас с Сэмом что-то выйдет. Мы оба обожали Карлоса и испытывали смешанные чувства к профессии юриста. Я видела из окна, как он ровно в восемь припарковал машину перед моим домом. У меня в животе все бурлило от возбуждения. Я метнулась в ванную и нанесла еще один слой помады, которую Карлос выбрал для меня в Barneys.

Открывая дверь, я думала, что мы обнимемся, но Сэм сунул мне руку лопатой и улыбнулся стерильной улыбкой, которая так и не добралась до глаз. Затем быстро развернулся и стал спускаться по лестнице, поспешно, как водитель, который припарковался вторым рядом у пожарного гидранта. Однако я не отчаивалась. У нас впереди был весь вечер, полный возможностей и (возможно, попозже) физического контакта.

Сэм не заказал столик в ресторане и не внес никаких предложений на тему, куда пойти. Неловкое молчание висело меж нами, пока я не предложила кубинский ресторан в Ирвинг-Парке неподалеку от квартиры. Пока мы ехали, единственным звуком в машине был мой голос, дававший ему указания. Может, я придумала ту «химию», которая почудилась мне в телефонном разговоре?

В «Кафе 28» Сэм не стал снимать с шеи шерстяной шарф от Burberry и был резок с официантами. К тому времени как принесли еду, было ясно: между нами ничему не бывать. От разочарования хотелось впечатать кулак в дурацкую картошку и швырнуть кусок лососины через весь зал. И вот ради этого я купила помаду и новый свитер, ходила в группу, звонила Рори, звонила Марти и «давала доступ группе», как советовал доктор Розен?! И где результаты? Почему Сэм такой отстраненный и незаинтересованный?

Мы ехали домой в молчании тотальном, как ядерная война. Он не вышел проводить меня до двери; не заглушил мотор. Может, и протягивал руку для заключительного рукопожатия, не знаю – я повернулась спиной, как только поблагодарила за ужин. И когда вошла в квартиру, на часах было без десяти девять.

Мое свидание не продлилось и часа.

Я набрала номер доктора Розена: он был первым в списке быстрого набора – этакий отличник. Изложила вывод автоответчику: «Терапия не работает. Пожалуйста, позвоните мне завтра. Я тону». И принялась нарезать круги по квартире, гадая, почему Сэм не дал мне ни шанса. Я поделилась своим унижением с Рори, когда позвонила с обычным отчетом по питанию, и с Марти, когда позвонила за аффирмацией.

– Ты не виновата в том, что свидание получилось отстойным, – клялись они. – Просто некоторые свидания получаются отстойными.

На следующий день я сделала то, чего никогда не делала за все время учебы: пропустила занятия ради того, чтобы лежать калачиком под одеялом и пялиться в пустоту.

Не смотрела телевизор, не читала книгу, не листала конспекты. Около полудня ближайшая подруга по юридической школе, Клэр, оставила голосовое сообщение: «Слушай, тут у нас никто и не помнит, когда ты в последний раз прогуливала занятия. Позвони мне».

Привычная тупиковость, которую я ощущала бо́льшую часть жизни, отсекла остальные мысли и ощущения. Казалось, она была рядом всегда, пресекая дыхание, кровообращение, желание. Тупик, тупик, тупик. Терапии положено было что-то изменить, раскрыть меня. Где-то в груди назревали рыдания, точно ураган, набирающий силу у побережья Флориды. Мне казалось, в этой тупиковости я виновата сама. Как это вообще можно изменить? Я тонула в ненависти к себе, считая бороздки на потолке из звукоизолирующих плит. Какой смысл в этих групповых вторничных сеансах, если я так и буду оставаться в том же тупике?

В 15:15 на телефоне высветился номер доктора Розена.

– Вы можете мне помочь? – спросила я вместо приветствия.

– Надеюсь.

– Почему свидание было такой катастрофой?

– А кто говорит, что это катастрофа?

– Оно продолжалось пятьдесят минут. Я сегодня даже на занятия не поехала… лежу в постели.

– Поздравляю.

– С чем?

– Когда вы в последний раз давали столько воли своим чувствам?

– Э-э…

Он знал, что ответ – никогда.

– Вы заслуживаете того, чтобы дать себе пространство для чувств.

– Но делать-то мне что?

– А что вы делали до того, как я позвонил?

– Лежала и пялилась в потолок.

– Вот это и делайте. И завтра приходите в группу.

– И все?

Он рассмеялся.

– Мамэле[26], это очень много!

Мне казалось, этого недостаточно. Но тело расслабилось, когда я положила трубку. В голову потекли рациональные мысли: Сэм – всего лишь один из тысяч мужчин в Чикаго. Во мне нет ничего дурного. Просто одно неудачное свидание. Подумаешь! Это не повод впадать в кататонию.

В группе доктор Розен еще раз подтвердил: все, что я должна делать, – это приходить на сеансы. По его мнению, девяносто минут, которые я просиживала в кругу с ним и товарищами по группе, были альфой и омегой эмоциональной трансформации. По его мнению, они обладали достаточной мощью, чтобы сделать насечки на моем все еще гладком сердце. По его мнению, этого было достаточно.

Но не для меня. Я хотела новое предписание. Что-то дерзкое и трудное. Что-то, что потребует всего моего мужества. Доктор Розен не принимал мой дистресс всерьез. Он не понимал, как этот дистресс ощущался в моем теле. Я была наглухо закрашенным окном, крышкой на консервной банке, которая не поддавалась, сколько ни колоти ею об стол.

Я должна была ему показать.

* * *

Эндрю Барли позвонил мне ни с того ни с сего. Я запомнила его по одной праздничной вечеринке как тихого парня с лазурно-синими глазами, который смеялся моим шуткам. Я согласилась встретиться с ним за бранчем. Сидя над яичницей и картошкой, я разглядывала его загрубелые руки и стрижку – почти маллет[27]. Нравился ли он мне? Интуитивный ответ – «нет». У нас не было ничего общего, ноль влечения, и я не могла отделаться от мыслей о прическе в стиле восьмидесятых, которую он, кажется, носил без тени самоиронии. Но я затолкала это «нет» под ребра списком позитивных качеств: добрый, платежеспособный, трезвый и заинтересованный во мне. Ну и что, если он не любит читать? Ну и что, если его не интересуют никакие текущие события, не имеющие отношения к перспективам «медведей» в Суперкубке? Ну и что, если мое тело содрогается от сопротивления, когда он берет меня за руку по пути к машине?

На второе свидание Эндрю предложил ужин у себя дома. Пятничная транспортная пробка еле-еле ползла по Вестерн-стрит на пути к его новому кондо в Роджерс-парке. Расстроенная тем, что мы простояли подряд два зеленых светофора, не сдвинувшись ни на сантиметр, я стукнула кулаками по рулю и заорала во всю мочь легких. Я вопила так долго и так громко, что следующие два дня ходила охрипшая. Мне не хотелось ехать домой к Эндрю, но я заставила себя сказать «да», потому что «нет» означало бы сознательное желание одиночества. «Эндрю – славный парень! – кричала я себе. – Дай ему шанс!» Как я могу утверждать, что одинока до отчаяния, а потом крутить носом, отказываясь от свидания с хорошим непьющим мужчиной?

Проведя для меня экскурсию по своей модной, со вкусом оформленной квартире с одной спальней, Эндрю сунул запекаться на гриле две куриные грудки и выложил пакет готового салата в керамическую миску, полив его соусом. Я улыбнулась честным стараниям, несмотря на то что у меня в животе все горело от слова «нет», которое жаждало подняться и вылететь изо рта.

Мы сидели на диване, поставив тарелки на колени и вежливо болтая о его работе и моей семье в Техасе. Когда я смотрела ему в лицо, дурацкий маллет был незаметен, но разговор шел так, словно кость терлась о кость: никакой естественной текучести. Обоим было далеко как до остроумия, так и до очаровательности.

Это не то, чего я хотела: пересушенные куриные грудки с «достаточно хорошим» мужчиной, с которым я едва могла разговаривать.

Когда мы закончили есть, я запаниковала. Тем для светской беседы больше не было, поэтому я рванулась к нему и прижалась губами к его рту, надеясь, что поцелуй сможет заронить какую-то искру – что-то такое, что сумеет заставить меня захотеть быть с ним.

Глаза Эндрю расширились сперва от неожиданности, потом от возбуждения. Он ответил на поцелуй. Я превратилась в механическую куклу без тепла, без сердца. Я хотела вернуться домой и ненавидела себя за это. А еще себя за то, что отвергала Эндрю по всяким дурацким причинам – вот вроде его стрижки. И неудивительно, что я вечно одна: я же стерва. «Нет» пульсировало в моем нутре, но я упрямо заталкивала его вглубь. Вот передо мной сидит отличный парень, и если он не нравится мне, если я не западаю на него, виновата в этом только я сама.

– У тебя есть презерватив? – спросила я. Может, удастся вырваться из этой тупиковости сексом. И интим заставит меня ощутить влечение.

Я до сих пор была в свитере, лифчике, трусах, джинсах, носках и ботинках. Красная фланелевая рубашка Эндрю была туго заправлена под джинсы с ремнем. Ботинки до сих пор зашнурованы. Переходить от благонравного девяностосекундного поцелуя взасос к соитию было примерно так же обоснованно и логично, как пойти и ограбить местный 7-Eleven. Но ни у него, ни у меня не было ни навыков, ни желания притормозить и разобраться, что, черт возьми, на самом деле происходит.

Не было музыки. Не было романтического освещения. Никаких приятных ароматов, если не считать периодически наплывавших волн запаха пережаренной курицы. Эндрю стащил с себя джинсы и натянул презерватив. Я спустила джинсы с бедер.

Он двигался на мне. Я прикусила нижнюю губу и уставилась в потолок. Ядовитые мысли мелькали в голове: «Это все, что ты получишь. Ты никогда ничего не почувствуешь. Ты сломанная. С неправильной насечкой». Когда я моргнула, из глаз покатились слезы. Я удержала рыдание и стала составлять историю, которую буду рассказывать группе: «Смотрите, что я сделала. Теперь до вас дошло? Это серьезно!»

Эндрю никак не мог войти. Снова тупиковость. Я приподняла бедра, чтобы обеспечить ему более удобный угол проникновения и ускорить процесс. Три-четыре фрикции – и все закончилось. Я не ощущала ничего, кроме монотонной ненависти к себе. Даже ритм дыхания не изменился.

Как раз когда он кончал, у него звякнул телефон. Какое-то ЧП на работе. Эндрю торопливо натянул штаны.

– Извини, мне надо ехать.

А я даже не узнала, где он работает.

Вернувшись в машину, я набрала номер доктора Розена. Рассказала его автоответчику о куриных грудках, о «нет» в моем нутре, о сексе, который я инициировала. «Я пыталась вам рассказать. Пожалуйста, услышьте меня».

Четыре дня спустя в группе: мой взгляд сцепился со взглядом доктора Розена. Руки сжимались в кулаки от ярости. Со сколькими еще мужчинами я должна трахнуться, чтобы он начал воспринимать меня всерьез? Что нужно сделать, чтобы стереть с его лица эту усмешку?

– Вы думаете, я вас не вижу, – сказал доктор Розен.

– Вы понимаете, какую дикую боль я испытываю?

– Кристи, я понимаю, как вам больно.

– Вы можете мне помочь?

– Да.

– Что мне нужно делать?

– Вы уже это делаете.

– Этого недостаточно!

– Нет, достаточно.

– Это больно! – я врезала кулаками по подлокотникам кресла. – Мне больно.

– Я знаю.

– Я больше не хочу так трахаться никогда!

– Вы и не должны больше так трахаться никогда.

– Этого недостаточно!

– Кристи, этого достаточно.

Каким образом этого могло быть достаточно? Вечер с Эндрю был катастрофой на всех возможных уровнях, и я была виновата. Однако у меня энергичный терапевт и пять членов группы поддержки, предположительно направляющие мою жизнь к лучшему.

– Какой смысл во всем этом? Если в результате получается только новый дерьмовый секс и отсутствие контакта!

– Вы еще не пришли к результату, – возразил доктор Розен. – Но вы на пути к нему.

Я резко махнула рукой, обводя комнату.

– Как такое может быть, что все они готовы, а я нет? – У каждого из членов группы был под боком партнер, рядом с которым он засыпал каждую ночь. – И сколько времени это потребует?

Мне представилось, как я старею и дряхлею, все дожидаясь, пока терапия каким-то чудом преобразит жизнь.

– Я не знаю, сколько времени это потребует. Вы умеете радоваться тем шагам, которые уже сделали?

Нет, я не умела. Я не хотела радоваться, пока не пойму, сколько еще их осталось, этих шагов. Осознание, что к психическому здоровью, ради которого я трудилась, нет коротких путей, сокрушало мой дух. Я посвятила группу в свое одиночество и тайные ритуалы питания. Это были мои излюбленные и давние адаптивные механизмы. Теперь на каждое взаимодействие, включая все до единого свидания, я должна отваживаться без основной защиты. В теории звучало здраво, но этим утром в группе ощущалось как жгучее, непоправимое поражение. Больше не будет утешения в яблочном обжорстве, не будет бегства в герметично запечатанную жизнь. Будет яркий прожектор взглядов доктора Розена и сотоварищей по группе, освещающий все недостатки, но никакой тайной пещеры, чтобы затолкать туда мои чувства. И поэтому я вывалила их прямо там, сидя в кресле: я рыдала о том, как мне одиноко и страшно, что моя жизнь никогда по-настоящему не изменится, или, того хуже, для настоящих перемен потребуется больше, чем я смогу дать. И если бы этот сеанс не закончился в девять, уверена: я могла бы проплакать до самого обеда.

8

– Тебе следовало рассказать группе о Дымке́, – заметил Карлос.

В лифте, пока мы поднимались на этаж доктора Розена, я поведала Карлосу о Дымке – получившем прозвище за любовь к сигаретам и потому что был так горяч, аж дымился, – моем последнем увлечении из юридической школы. У него была постоянная девушка, но ее никогда не было рядом. Ее звали Уинтер, и она работала официанткой. Я всем сердцем надеялась, что она уродка, грязнуля или злюка, но, когда, наконец, увидела ее на работе, не смогла не признать, что она оказалась гибкой, как ива, красоткой со свежим личиком, искренне улыбавшейся посетителям.

У нас с Дымком завязалась дружба, потому что мы часами корпели в компьютерной лаборатории, распечатывая между занятиями конспекты. При первой встрече он попросил меня приглядеть за его учебниками, пока он выйдет покурить. Разумеется, я согласилась. Я обожала его едва заметную щетину, пахнущий табачным дымом свитер, стеснительный взгляд, который от отводил в сторону, когда смеялся.

– Дымок? – доктор Розен склонил голову набок.

– Один парень из юридической школы. У него есть подружка. Он дымит, как каминная труба. Сильно пьет. Я в него влюбляюсь.

– Он не свободен, – заметила Патрис.

Доктор Розен помолчал, прикрыл рот рукой, поерзал, потом опустил руки на подлокотники. Наконец, велел:

– Когда в следующий раз будете с ним, расскажите ему правду о себе.

– А именно?

– Что вы «динамщица».

Я скосила глаза на Карлоса. Он это что, серьезно? Все в кругу замотали головами, мол, нет, доктор Розен, она никак не может этого сказать. Рори вспыхнула румянцем, отчетливо видным даже из-под ладоней, которыми закрыла лицо.

– Вы хотите, чтобы я сказала мужчине, который меня заводит, что я «динамщица»? И что потом?

А сам-то Дымок не «динамщик» разве? Это он флиртовал со мной, невзирая на подружку с щечками-яблочками. Если бы до этого сеанса кто-то спросил меня, знает ли доктор Розен, мой немолодой психиатр, который носит коричневые ботинки на резиновом ходу и ничего не смыслит в поп-культуре («Кто такой Боно?» – спросил он однажды), слово «динамщица», я поклялась бы, что нет. А теперь он говорит, что по программе терапевтического лечения я должна припечатать себя этим словом в разговоре с парнем, с которым хочу в постель!

– Вот и выясним.

Два дня спустя я сидела в желтом такси, мчавшемся на запад по Лейк-стрит, с Дымком и его очаровательным подпевалой Бартом, жокеем с нашего курса. Воздух был душным, но вечер – ясным. Месяц усмехался мне с небес. Мы опустили все стекла, спасаясь от вони, которую источал ароматизатор-елочка, болтавшийся на зеркале заднего вида. Я высунулась из окна и повернула голову к чернильному небу и его жизнерадостному светилу. Мне в рот попала смешинка – я на пару секунд задержала ее в губах, а потом выпустила. Под пульсирующую ритмичную музыку села прямо, расправила плечи и повернулась к Дымку, который сидел между мной и Бартом.

– Я – абсолютная «динамщица».

Слово «абсолютная» я добавила от себя, как персональное украшение, доказывая себе, что не являюсь безмозглой марионеткой Розена.

Дымок перестал гонять во рту жвачку, которой зажевывал сигарету, и застыл. Потом на горизонте его красивого лица взошла и расплылась улыбка. Он продолжал смотреть прямо вперед. Мою кожу кололо иголочками, пока я наблюдала, как он переваривал мои слова. Хотелось обвить его ногами и попрыгать на нем и его идеально обтрепанных джинсах.

Барт вытянул шею и глянул на меня из-за груди Дымка.

– Что ты сказала?

– Что слышал, – отрезала я, отворачиваясь к окну.

– Не, не слышал, – возразил Барт.

– Тогда почему тебе так хочется, чтобы я повторила?

– Потому что…

– Потому что ты и в первый раз меня слышал!

– Проклятье! Да ты чокнутая, девчонка! – смешок Барта подхватил ветер и растворил в ночи – вместе с моей гордостью.

Дымок продолжал улыбаться и барабанить пальцами по своим длинным, перевитым мышцами бедрам. Мучительный стыд постепенно объял меня, когда я догадалась, что Дымок не собирался меня домогаться. Он бы потусил со мной и Бартом еще часок, а потом поехал домой, лег в постель и стал ждать, пока Уинтер закончит смену, чтобы трахаться с ней до рассвета. Я стала с преувеличенным интересом разглядывать здания, мимо которых мы проезжали по Милуоки-авеню. Мебельные магазины, забегаловки с тако, «Книги для слабовидящих». Люди, стоящие в очереди, чтобы послушать какую-то группу в клубе «Сабтеррениан». Никто из них не знал, что́ я сейчас сказала. Но под унижением чувствовался зародыш чего-то другого – гордости: я сделала то, что велел доктор Розен. Произнести эти слова было все равно что прыгнуть с вышки; для этого потребовалось все мужество, какое я смогла собрать. Теперь, пару минут спустя, до меня дошло: эти слова еще теснее пришили меня к доктору Розену и группе. И через четыре дня я буду сидеть в кругу и рассказывать об этом вечере, когда я одержала победу над своими нервами – и здравым смыслом, – чтобы последовать совету врача.

Когда мы добрались до бара «Бактаун», оказалось, что на уличной веранде мест нет, так что Дымок остался на тротуаре, чтобы выкурить сигарету. Бугенвиллея обвивала забор, источая легкий сладковатый аромат.

– Хочешь? – спросил он, протягивая мне пачку «мальборо».

О, как я хотела сказать «да», чтобы у нас был этот идеальный совместный момент, когда мы бы затягивались и дымили, как красивые люди в кино, люди без проблем с психическим здоровьем, без сексуальных заморочек, без расстройств пищевого поведения, без глистов! Если бы я сказала «да», он придвинулся бы ближе и поднес зажигалку к моей сигарете. Его запах – дым, жвачка, все, что собралось за день, – стал бы частью воспоминания.

Но я не могла заставить себя взять сигарету. Недавно доктор Розен объяснял Рори, упомянувшей, как сильно скучает по куреву, что в процессе вдыхаешь токсичную ненависть к себе.

– Нет, спасибо, – ответила я.

В следующий вторник я приехала на группу, когда солнце только-только показалось над верхушками деревьев. Я не спала с четырех утра – несмотря на то что накануне, как обычно, звонила Марти за аффирмацией, – и решила просто поехать в центр, посидеть в кофейне.

Я нянчила в руках чашку с чаем и смотрела из окна на Мэдисон-стрит. Ярко-желтый рюкзак – точь-в-точь как те, что таскают курьеры, разносящие еду, – зацепил мой взгляд. Мужчина с ним шел чуточку медленнее остальных, словно вышел на прогулку по английскому парку. Роста он был чуть ниже среднего – почти как я – и губы слегка шевелились, словно разговаривал с самим собой. Я подумала, что это турист, и занялась вылавливанием из чашки чайного пакетика. И думала так до тех пор, пока он почти не скрылся из виду. Только тогда до меня дошло: доктор Розен!

Это определенно был он – непокорные волосы, слегка ссутуленные плечи. Как так вышло, что он такой щуплый?! В группе, когда я умоляла его о предписаниях, решениях и ответах, он казался огромным – как великан.

Я наблюдала за ним, пока доктор не скрылся из виду, пройдя дальше по Мэдисон, никуда не торопясь, бормоча себе под нос.

Почему он шел так медленно? Он же направлялся на работу – на мой групповой сеанс – а не в паломничество в Меджугорье. И почему бормотал? И где он взял эту страсть господню, свой рюкзак?

К тому времени как я допила и собралась идти в группу, передо мной всплыл еще более трудный вопрос: неужели мой терапевт – законченный фрик? Почему я выполнила его рекомендацию – сказать Дымку то, что сказала? Почему я дала этому странному маленькому человечку столько власти над собой?

Идя по коридору к групповой комнате, я взмолилась: «Пожалуйста, убей Будду».

9

Всем остальным в группе были даны специальные сексуальные задания. Полковник Сандерс получил предписание гладить жену по спине, не требуя секса. Патрис получила задание, касавшееся секс-игрушек. Карлосу посоветовали раздеваться догола и обнимать жениха Брюса по десять минут каждый вечер. Марти полагалось предложить подруге Джанин, которая жила с ним, вместе принять душ. Доктор Розен повторил предписание Рори – просить мужа делать ей куннилингус, зажимая в это время между пальцами ног таблетки успокоительного.

Я слушала и горела завистью.

– Я тоже хочу сексуальное задание, но у меня нет партнера.

Доктор Розен потер ладошки друг о друга, словно не одну неделю дожидался, пока я об этом попрошу.

– Я рекомендую вам мастурбацию, о начале и конце которой вы сообщите Патрис.

Я потерла виски и зажмурилась.

– Сделаю, простите, что?!

– Позвоните Патрис, – доктор Розен сделал вид, что набирает номер, а потом поднес к уху ладонь, как воображаемую трубку. – Скажете: «Привет, Патрис. Я сейчас собираюсь мастурбировать. Я звоню, потому что хочу, чтобы ты поддержала мою сексуальность. Это хорошо сработало с моим питанием, и теперь хотелось бы поработать над своей сексуальностью». Потом, когда закончите, снова позвоните ей и скажите: «Спасибо за поддержку».

– Нет, – я встала. – Ни в коем случае.

Интеллектуально я понимала, что в мастурбации ничего плохого нет – этому меня научила доктор Рут. В удовольствии нечего стыдиться. Но на практике я могла получать его только втайне, спрятавшись под одеялом во мраке ночи. Я никогда не разговаривала – и никогда не могла разговаривать – о самоудовлетворении. Призраки монахинь, которые твердили, что секс предназначен только для продолжения рода с мужем-католиком, преследовали меня. На уроке здоровья в шестом классе сестра Каллахан потратила несколько неловких минут на объяснение, что мастурбация – «тяжкий грех, потому что каждый потраченный впустую сперматозоид мог бы стать новой жизнью». Сестра даже не упомянула о возможности, что такими делами могут заниматься и девушки, что ощущалось доказательством, будто девушки никогда не мастурбируют – и делать этого не должны. Говорить об этом вслух немыслимо.

Для моего состояния было специальное техническое название – сексуальная анорексия. Анорексия, знакомая большинству людей, – это когда человек жестко запрещает себе питаться. Сексуальная анорексичка типа меня лишала себя секса, западая на несвободных алкоголиков, состоящих в отношениях, не способных на близость или не желающих ее, или заставляя себя заниматься сексом без какого бы то ни было влечения к партнеру. Этот ярлык заинтересовал меня: будучи в детстве пухляшкой, я жаждала ярлыка «худышки», типа «анорексички». Теперь я не была уверена, что этот ярлык мне нравится, но он позволял чувствовать себя менее одинокой. Если для меня и моего состояния есть название, значит, я не одна такая.

Я ни за что не смогла бы «сообщать о своей мастурбации», поэтому уставилась на доктора Розена и помотала головой.

– Но ты же звонишь мне насчет яблок, – напомнила Рори.

– Это другое!

– В чем именно? – уточнил доктор Розен.

– Вы не видите разницы между яблоками и мастурбацией?

Моя голова ушла в плечи при одной мысли о звонке Патрис. Звонить ей было все равно что зажечь сигнальный огонь: «Знаешь, что, мир? Я дрочу!» Это нарушало антионанистические правила католической церкви и правило матери «не рассказывать другим людям о своих делах». Данное предписание было возмутительным, извращенным, неосуществимым.

– Хотите мою трактовку? – сказал доктор Розен. – Вы съедали десять яблок после ужина…

– Я дошла до четырех!

– Ладно, четыре яблока, но их поедание не доставляло удовольствия. Вы хотели, чтобы это прекратилось. Прекратить негативные поступки – совсем не то же самое, что получить поддержку для начала поступков, доставляющих удовольствие. Вы сопротивляетесь удовольствию сильнее. Вот почему я даю вам это предписание…

– Которое я не могу выполнить!

Мне следует уйти из группы.

– У вас есть другие варианты, – сказал доктор Розен.

Рори задела мою ступню носком сапога и посоветовала попросить задание помягче. Я глубоко вдохнула.

Так и буду тонуть в отчаянии или найду в себе готовность попросить о том, что мне нужно?

– Можно что-нибудь попроще? – прошептала я.

Доктор Розен улыбнулся и выдержал паузу.

– А как вам такой вариант? Вы договариваетесь с Патрис о ванне.

– И никаких требований, чтобы я что-то делала, или что-то трогала или терла, пока я в ванне?

– Строго утилитарно.

– Пойдет.

Мое тело расслабилось. Я могла принять эту чертову ванну. Я вернулась в игру.

Доктор Розен продолжал смотреть на меня.

– Что? – не поняла я.

– Когда вы в последний раз говорили кому-нибудь, что не готовы сделать то, что вас просят?

В выпускном классе школы я встречалась с Майком Ди, баскетбольной звездой. Он ежедневно курил травку и был моим первым настоящим бойфрендом, поэтому отчаянно хотелось быть хорошей подругой, что бы это ни означало. До меня Майк встречался с капитаншей команды болельщиц, которая, по всей видимости, великолепно брала в рот. Когда он намекал, что скучает по ее глубокой глотке, я чувствовала себя обязанной сосать его член. Но в свои семнадцать я и «на первой базе» побывала лишь мимоходом, тремя годами раньше. Минеты были территорией «третьей базы», и от моего полного невежества в этом вопросе горло сводило паникой. Куда девать руки? Как долго придется держать его пенис во рту? Каков он будет на вкус? Когда он пихнул мою голову под одеяло, я затолкала страх поглубже в глотку и в живот. Когда попыталась вынырнуть и глотнуть воздуха, а заодно получить отзыв на исполнение, Майк пихнул голову обратно. Под этим одеялом я тысячу раз перетряхивала содержимое вспотевшей головы, каждый раз не понимая, почему мне кажется, что я лишена выбора, слов и права приподнять одеяло, чтобы перевести дух. Или права вообще не сосать его член. Я делала это, потому что хотела быть хорошей подругой, а они говорят «да».

Когда я училась в колледже, соседка по комнате, Шери, выпускалась на семестр раньше меня. Ее свободолюбивые планы предусматривали валяние на диване в Колорадо, пока не начнутся занятия в аспирантуре. Когда она попросила меня отвезти ее на ее машине в Денвер после вручения диплома, мне следовало сказать «нет». Я должна была быть в Далласе, общаться с семьей и подрабатывать в торговом центре. Везти Шери, ее велосипед и мешок со шмотками в Денвер мне было неудобно и дорого.

Но я сказала «да», потому что от мысли об отказе сводило желудок.

Я хотела быть хорошей подругой. Хорошие подруги говорят «да».

Прежде чем уехать в Чикаго перед поступлением в юридическую школу, я получила работу в магазине Express в том городке, где училась в колледже, продавала шорты-юбки девушкам из сестринства. Через пару месяцев меня повысили до помощницы менеджера. Начальница часто являлась на работу с длинными кровавыми царапинами на предплечьях – нанесенными то ли особо злобной кошкой, то ли серьезной привычкой к членовредительству, – и по нескольку раз в месяц просила «выручить» ее. Сказать «да» означало работать десять часов без перерыва: помощникам менеджера не разрешалось бросать магазин без присмотра, даже чтобы сбегать в закусочную и заморить червячка. Начальница была дома, занимаясь какими-то своими таинственными делами, а я упрашивала грузчика постоять на кассе, чтобы на пару минут отойти в туалет. Однако мне ни разу не приходило в голову сказать «нет». Я хотела быть хорошей служащей, а они говорят «да».

Я думала, что мне положено быть девушкой-«да» как подруге, любовнице, служащей. Девочке, потом женщине в этом мире. Когда кто-то требовал, чтобы я прыгнула, я готовилась прыгать, не думая, что у меня болит живот от голода и что я не знаю дороги до Денвера, и понятия не имею, что, блин, делать с пенисом во рту.

Я ответила доктору Розену, что не привыкла говорить «нет». Он спросил, знаю ли я, в какую цену мне это обходится. Я помотала головой. В какую? Я нравилась людям, потому что была девушкой-«да». Если я буду всем говорить «нет», то… что? Они на меня разозлятся. Будут разочарованы. Будут несчастны. Этого я вынести не могла. Отвага подобного рода присуща другим – вот, к примеру, мужчинам и сексапильным женщинам без эмоционального багажа.

– Если вы не сможете говорить «нет» в отношениях, значит, не можете быть ни с кем близки, – сказал доктор Розен.

– Повторите еще раз, – я замерла, чтобы каждое слово впиталось внутрь меня, сквозь кожу и мышцы, и угнездилось в костях.

– Если вы не можете сказать «нет», не может быть никакой близости.

Люди постоянно говорили мне «нет», а я все равно любила их. Может, именно этому их учили в школе, пока я объедалась печеньем и составляла плейлисты из песен Лайонела Ричи и Уитни Хьюстон?

* * *

Пока моя ванна на львиных лапах наполнялась пенистой, пахнувшей лавандой водой, я оставила Патрис голосовое сообщение, выполнив первую часть задачи. Я нарочно набрала номер ее сотового, потому что знала: по вечерам она его выключает. Задержала дыхание и скользнула в почти обжигающую воду. Пузырьки лопались с тихим шорохом. Я положила голову на твердый фарфоровый край и выдохнула. В груди ныло – намек на то, что я могу вот-вот заплакать, – но я зажмурилась и потрясла головой. Не хотелось рыдать – хотелось быть нормальной, мать ее, женщиной, принимающей ванну, чтобы расслабиться. Через две минуты захотелось вылезти. Я выполнила предписание, проглотила горькое лекарство. Теперь есть другие дела, например, сделать три звонка трем разным членам группы.

Но потом я прижала ладони к сердцу и глубоко вдохнула. Слезы вскипели на глазах, и я не стала их удерживать. Я ощущала облегчение. Сильное, низвергающееся водопадом, чистое облегчение. «Нет» может быть и моим правом.

Все остальные умели говорить это слово. Моя соседка по комнате, Кэт, была откровенной, нахальной и безопасной. В колледже она послала в пешее эротическое путешествие одного члена «фи-дельты», любителя полапать девчонок, когда тот предложил ей сделать ему минет. Ее не лупил в живот кулак тревожности, утверждая, что она должна взять у него в рот. Мой упрямый братец в нежные пять лет целый час давал отпор родителям, настаивавшим, чтобы он откусил хотя бы кусок сэндвича с тунцом. Он выиграл противостояние, в то время как я заставила себя съесть все до последней пропитанной майонезом крошки, вместе с коркой и всем прочим. Карлос наехал на доктора Розена, заявив, что не собирается приносить с собой гитару и петь для группы.

А я в это время мечтала об уходе из группы, чтобы мне не пришлось смотреть на доктора Розена и говорить: «Нет. Я не могу сообщать о своей мастурбации Патрис».

Я сложила ковшиком ладони, набрала в них воды и выпустила ее сквозь пальцы. Я всегда ненавидела ванны. Что такого расслабляющего в погружении в воду, когда больше не на что смотреть, кроме кафельных стен или частей моего тела под пеной? Я терпеть не могла смотреть на свое тело, в итоге всегда разбирая его на составляющие: небритые ноги, пальцы ног без педикюра, незадорные груди, живот не в тонусе, негладкие бедра. Пристальное рассмотрение и стыд убивали все удовольствие, которое полагалось получать от принятия ванны – времяпрепровождения, предположительно обожаемого всем женским родом.

Я по-прежнему видела вот это все – облупившийся красный лак, волосатые ноги, бугристые бедра. И по-прежнему чувствовала, как жар стыда покусывает кожу. Но одновременно за хвостом стыда гонялась искра чего-то более светлого и прохладного, и вдруг мелькнула крохотулечная мыслишка, что у меня могли бы начаться иные отношения со своим телом, а потом, может быть, и с другими людьми.

Подушечки пальцев скукожились, пока вода остывала до комнатной температуры. Дрожь пробежала по загривку, я вылезла из воды, завернулась в бело-розовое полосатое банное полотенце и присела на край ванны.

Набрала номер Патрис.

– Я это сделала. Спокойной ночи.

Потом позвонила Рори, чтобы отчитаться о еде.

Потом позвонила Марти, чтобы получить аффирмацию.

– У тебя есть порох в пороховницах, малыш, – проговорил он с акцентом Граучо Маркса.

Я рассмеялась. Мышцы шеи и плеч были теплыми и расслабленными после ванны. Мною владело слегка пьяное, полусонное ощущение.

– Я люблю тебя, – сказала я, обхватив трубку все еще сморщенными от воды пальцами. Эти слова просто вылетели сами собой.

– Конечно, любишь, золотко. Я тоже тебя люблю. Правда, забавно?

Я улыбнулась.

По груди растекалось растущее теплое чувство. Это было забавно, так я назвала подобное состояние, не могла придумать ничего лучше.

В постели мне было видение: под меня были подсунуты руки членов моей группы, как в детской игре «легкий, как перышко, твердый, как доска». Эти руки дружно трудились, вызывая духов, которые помогли бы меня поднять – выше, все выше, еще выше. Я чувствовала, как руки доктора Розена поддерживают голову, Карлоса и Полковника – плечи, Патрис и Рори – бедра, а Марти – ступни. Я действительно любила их. За их присутствие, усилия и сильные руки на моем теле. Они впечатывали себя в мою жизнь.

Это приводило меня в восторг, вызывало желание заскулить и пугало до смерти.

10

Однажды весной во вторник по щекам Марти катились крупные слезы. У него на коленях стояла серебристая жестянка, размером и формой напоминавшая небольшой барабан или коробку из-под рождественского печенья. Он сказал, что его, мол, тошнит от всей этой смерти. Он больше ее не хотел.

Для Марти это был большой прогресс. Внешне он казался дружелюбным и нормальным, но мы знали о его заначке цианида. Доктор Розен почти каждый сеанс упоминал о ней и уговаривал принести в группу.

– Похоже, вы готовы с этим расстаться, – сказал доктор Розен, указывая на жестянку.

– А что там? – поинтересовался Полковник.

Марти прижал жестянку к сердцу.

– Останки ребенка.

Я уперлась ногами в ковер и отъехала вместе с креслом назад. Младенцам полагается быть толстощекими и громогласными – воркующими, верещащими, плачущими. Им не положено храниться запечатанными в жестяных банках.

Марти объяснил, что этот младенец, умерший в возрасте меньше месяца, был сыном одного из первых пациентов в его психиатрической практике. Пациент попросил Марти подержать у себя останки много лет назад, когда прорабатывал скорбь, но потом вдруг взял и умер. И теперь Марти спрашивал доктора Розена, что ему делать с этим memento mori.

Доктор Розен обожал бередить в каждом из нас чувства, связанные со смертью. Если изобразить темы групповых бесед в виде диаграммы-пирога, двумя ее самыми большими кусками были секс и смерть. А если у кого-то была травма, связанная с переживанием смерти, доктор Розен допытывался о ней как минимум раз в два месяца. Рори приходилось рассказывать о Холокосте почти каждый раз, когда она пускалась в какую-нибудь историю, даже если децимация европейских евреев в 1940-х годах вроде бы не имела ничего общего с просроченным пополнением банковской карты. Когда Патрис мучилась с каким-то сложным вопросом на работе, доктор Розен переводил разговор прямо на самоубийство ее брата. Естественно, меня он регулярно подбивал обсуждать тот несчастный случай на Гавайях. Обычно я уклонялась и напоминала, что надо сосредотачиваться на моей сексуальной жизни, а не на том, как мне не повезло стать свидетельницей чужой смерти во время поездки на пляж в 13 лет.

Марти передал жестянку доктору Розену, который осмотрел ее и сказал что-то на иврите. Доктор Розен говорил Марти, что если он будет готов расстаться со своей зацикленностью на смерти, то сможет принять свою жизнь полнее и сблизиться с давней партнершей Джанин.

Мрачное молчание накрыло группу. Волна чувств вздулась было у меня в груди – обрывки гавайских воспоминаний, – но я пригасила ее, будучи уверенной, что это просто печаль, которую я подделываю, чтобы соответствовать общему настроению группы.

В то же время резко захотелось вызывающе положить ногу на ногу. А где же волшебный трюк доктора Розена для меня? У меня в шкафу хранится какая-нибудь заначка, которую я могла бы принести в группу и – ррраз! – стать готовой к близости и интимности? Мы с Марти начали ходить в группу в один день, но он меня обставил. Я пришла к доктору Розену, желая смерти, потому что была хронически и фундаментально одинока, но у Марти в тумбочке хранились таблетки цианида. И он каким-то образом вырывается вперед?! Я сидела, растя в себе зависть и гнев, но вслух не сказала ничего.

Когда оставалось пятнадцать минут до конца сеанса, доктор Розен снова обратил внимание на жестянку Марти.

– Выберите кого-нибудь, кто будет хранить ее для вас.

Я уставилась в покрытый пятнами ковер и не отводила взгляда, пока Марти пристально оглядывал нас. Наверняка он выберет Патрис, нашу мать-медведицу.

– Кристи.

Да чтоб у святого Фрейда яйца загорелись! Я прищурилась на Марти, испуганная и раздраженная тем, что он выбрал меня в хранительницы младенца, которому не суждено вырасти, чьи плоть и кости были запечатаны в серебряную жестянку. Я нахмурилась на доктора Розена за то, что он подстроил эту гнусную аферу. Мне хотелось вскочить, биться головой о собственные кулаки и кричать, пока не порвутся голосовые связки:

«Я пришла сюда не за смертью, костями и прахом! Я пришла сюда ради жизни! Я ХОЧУ ЖИТЬ!»

Согласно какой странной логике, я, случайно попавшая в одну группу терапии с Марти, внезапно оказалась стражем его жестянки? Разве этот ребенок не заслуживает того, чтобы оставаться в руках человека, который нежно любил его, или, на худой конец, его родителей? Случайность выбора была нестерпима.

Доктор Розен велел Марти посмотреть мне в лицо и спросить, возьму ли я жестянку. Когда мы с Марти схлестнулись взглядами, я видела его боль, но не могла ее вынести. Я повернулась к доктору Розену.

– А давайте лучше я возьму таблетки цианида?

– Это вряд ли, – возразил тот. Пауза. Потом: – Вы не обязаны это делать, вы же знаете.

– Что?

– Шутить, когда напуганы, расстроены или разгневаны. Отражать удар.

– Это еще что? Да пошли вы на хер, доктор Розен!

Доктор Розен потер ладонью область сердца – жест, который я уже видела прежде. Однажды он пояснил, что, когда кто-то прямо выражает ему свой гнев, это признак любви, который он вкладывает в сердце как драгоценный дар.

– Уже лучше.

– Ладно, – прошептала я, пристыженная. Спросила у Марти, как звали малыша.

– Джеремайя, – ответил он.

Я не могла просто так бросить Младенца Иеремию. Какая-то часть этого возлюбленного дитяти до сих пор оставалась в жестянке, и я не желала поворачиваться к ней спиной. Я была эгоистичной и эгоцентричной, но не совсем уж чудовищем. Руки потянулись за банкой.

Доктор Розен передал ее Патрис, а уже она вручила мне. Я взяла жестянку в руки, стараясь держать совершенно неподвижно. Я не хотела чувствовать содержимое. Опустив банку на колени, я представляла, что она наполнена крохотными ракушками. Очень старалась не думать о костях. Образ меня самой, раскачивающейся и рыдающей, баюкающей на руках жестянку, промелькнул в сознании, но порыв гнева на доктора Розена испарил нежную скорбь.

– Вопрос, – сказала я доктору Розену. – Марти больше сближается с Джанин, если расстается с Джеремайей. Но что будет со мной, если я его возьму?

Издав в потолок пару задумчивых «м-м-м» и «эм-м-м», он ответил:

– Для вас этот прах символизирует привязанность к группе. Вам нужна поддержка группы, чтобы прильнуть к смерти, перестать бежать от нее, – он подался вперед, словно опасался, что я его не расслышу. – Вы хотите двигаться вперед? Начинайте чувствовать.

– Я не знаю…

Трясущиеся руки схватили жестянку.

– Не знаете чего?

– Как это сделать. И смогу ли я…

– Мамэле, это уже происходит.

Через две недели Марти вытащил из кармана конверт и показал его доктору Розену.

– Мои таблетки, – пояснил Марти. Он высыпал желтые кругляши в ладонь и подал их доктору Розену, который поднялся с места и сказал:

– Мы устроим им погребение.

Все проследовали за доктором Розеном в маленькую ванную сразу за групповой комнатой. Рори держала Марти за руку, пока он не подготовился расстаться со своей ношей. Доктор Розен объявил, что произнесет кадиш скорбящего.

– Что оплакиваем? – поинтересовалась я.

– Смерть суицидальности Марти.

– Лехаим, – сказал Карлос.

– Это означает «за жизнь», – пояснил Полковник, кладя скрюченную руку мне на плечо.

– Я смотрела «Скрипача на крыше», – отозвалась я, сбрасывая его руку.

– Лехаим воистину, – сказал доктор Розен, ласково улыбаясь Марти, который бросил таблетки в унитаз и наблюдал, как они кружатся там, пока их не унесло в сливную трубу.

Затем мы снова заняли свои места в групповой комнате. Доктор Розен уставился на меня.

– Вы готовы? – спросил он.

– К чему?

– Вы знаете, к чему.

– Не знаю!

– Думаю, знаете.

Конечно же, я знала.

11

На ярлычках моего багажа было написано «Кристи Тейт-Рамон». Передавая мне сумки, папа Дженни, Дэвид, сказал: «Я всегда хотел двух дочек». Он обнял меня, а потом махнул нам с Дженни, веля сесть в такси, дожидавшееся на подъездной дорожке. Нас было пятеро: Дженни, ее папа Дэвид и мама Сэнди, ее брат Себастьян и я. До начала учебы в старших классах оставалось шесть недель.

Когда самолет сел в Гонолулу, все в аэропорту были в цветастых рубахах, и нас приветствовали словом «махало». По дороге в отель мы повторяли его снова и снова, как благословение.

Три дня мы исследовали роскошный главный остров. Останавливались на обочине дороги, чтобы полюбоваться водопадами, летящими со скальной стены, ели макадамию и фотографировали чернопесчаные пляжи. Во второй вечер побывали на обязательном луау, где с восторгом тыкали пальцами в жонглеров пои[28] и надевали на шею леи из свежих орхидей.

На четвертый день, сразу после обеда, Дэвид загрузил нас, детей, в арендованный седан вместе с полотенцами и буги-бордами. Мы направились на уединенный пляж с черным вулканическим песком в самом конце шоссе, который заприметили в первый день любования достопримечательностями. Сэнди осталась в кондо, чтобы заняться стиркой.

– Прибой, прибой, прибой, – распевал Дэвид, пока мы ехали по извилистой дороге, обнимавшей склон горы. Себастьян сунул кассету в магнитофон и вывел громкость на максимум. The Cure мрачно запели о пляжах и пистолетах. Мы опустили оконные стекла и подпевали во весь голос, и ветер влетал в наши глотки.

Дэвид припарковал машину и направился к затененной зарослями тропинке, у которой на железной изгороди висел знак «посторонним вход воспрещен», частично скрытый какой-то цветущей лианой.

Я на миг замерла, страх уколол позвоночник: мы нарушали правило.

Дэвид насвистывал. Голубое небо над головой не предвещало ничего, кроме чистого воздуха и освежающего купания, когда доберемся до пляжа. Разве может что-то плохое случаться в местах, где так много цветов?

Мы спускались вниз цепочкой, я была замыкающей. Шлепанцы едва не рвались от нагрузки, когда я пробиралась по крутой горной тропинке.

Тропа выровнялась и привела нас к широкой поляне, заросшей диким разнотравьем, откуда мы увидели, как волны прибоя накатывают на берег. Кристаллики черного песка поблескивали на солнце. Дэвид нашел плоское сухое местечко, где можно было бросить вещи. Больше никого на пляже не было – ни вечного спасателя в кресле, ни расстеленных пляжных полотенец – никаких признаков жизни. Этот кусочек рая принадлежал нам безраздельно, и это ощущалось как свобода. Я стянула футболку и шорты, поправила лямки цельного купальника. Себастьян нырнул в прибой. Мы с Дженни потрусили за ним.

– Встретимся в воде, – сказал Дэвид, наклонившись над футляром с контактными линзами и большой «походной» бутылкой физраствора.

Волны здесь смотрелись мягкими – не такими мощными валами, как на острове Падре у побережья залива в Техасе, где отдыхала моя семья. Небо по-прежнему казалось безобидной голубой чашей. Моей самой большой проблемой тогда было сожаление, что тело у меня не такое стройное, как у Дженни.

Когда зашли достаточно далеко, чтобы вода достигла середины бедер, волна сшибла меня с ног. Все тело оказалось под водой, и обратное течение потащило вниз. Я постаралась вынырнуть и встать, но как только удалось, другая волна снова опрокинула меня, и я кувыркнулась через голову в пенном прибое. Соленая вода ужалила глаза и хлынула в нос. Словно незримая сила, затаившаяся под песком, утаскивала меня вглубь, вызывая на бой. Каждый раз как голова выныривала из воды, я пыталась отдышаться, но, не успев наполнить легкие воздухом, снова оказывалась опрокинута. Все усилия встать на ноги были тщетными.

Надо было выбираться. Я лихорадочно загребала руками и работала ногами, словно крутя педали велосипеда, но обратное течение продолжало засасывать меня в море. Наконец, кое-как дотянув до места, где получилось встать, я задыхалась и кашляла, обессиленная, сложившись пополам. В голове гудело после отчаянной борьбы с морем. Я, шатаясь, выбралась из воды.

Когда я оказалась на берегу, грудь тяжело вздымалась – спасение отняло немало сил. Руки болели от стараний разгрести себе путь сквозь воду. Дженни тоже вылезла из воды и подошла ко мне. Мы решили, что принимать солнечные ванны будет как-то поприятнее.

– А где папа? – вдруг спросила она, оглядывая берег.

Я приложила ладонь козырьком ко лбу и стала всматриваться в океан – влево, вправо, снова влево. Никаких признаков Дэвида. Страх снова уколол, прямо в позвоночник, угнездившись в основании шеи.

– О Боже! – Дженни, ахнув, указала прямо вперед и ступила в прибой. В 9 м от нас на воде покачивался какой-то оранжевый предмет. Доска Дэвида. А рядом в волнах зависло что-то большое и белое.

Мужчина лежал в воде ничком. Накатила волна и подтащила его к нам на мелководье, где воды было по щиколотку. Мы перевернули Дэвида, и его глаза уставились, не моргая, в небо. Мое дыхание стало поверхностным, прерывистым. Изо рта и носа Дэвида хлынула вода. Сколько же из него вылилось! Словно он выпил половину океана.

Мы с Дженни ухватили его за руки. Вытащили на берег. Никто не умел проводить реанимацию, но мы старательно давили ему на грудь, так, как нам представлялось правильным. Кричали, как безумные, звали Себастьяна. С каждым толчком изо рта и носа Дэвида выливались новые потоки воды. Глаза продолжали незряче смотреть в небо, в ничто.

У меня неудержимо застучали зубы, руки свело судорогой. Когда я не толкала Дэвида в грудь, приходилось бегать на месте, потому что, если бы я осталась стоять неподвижно, реальность его распахнутых глаз и зияющего рта смогла бы догнать меня и проникнуть внутрь. Сознание ткало обман за обманом: с ним все будет хорошо. Люди в отпуске не умирают. Мы еще будем смеяться на пути домой над этим вредным гавайским прибоем. В ушах так и стоял его свист.

Вот бы только удалось выжать из него достаточное количество воды – он бы тогда сел и закашлялся.

– О, Господи! – наконец, подбежал Себастьян, тяжело дыша. С него ручьем лилась вода. Он уперся в отцовскую грудь обеими раскрытыми ладонями.

– Я побегу за помощью, – сказала я и сорвалась с места, босая, все еще дрожащая. Ноги отчаянно жаждали движения. В неподвижности неотвратимо маячила правда, поэтому я работала ногами и всем телом стремилась обратно, вверх по горе.

Призрак Дэвида, насвистывавшего на тропинке всего тридцать минут назад, неотступно сопровождал каждый шаг.

На середине подъема я запнулась о корень и плашмя грохнулась на землю. На колене появилась длинная красная ссадина. Мне должно было быть больно, но я ничего не чувствовала. Все во мне состояло из сердцебиения и паники. Я мысленно вылетела из тела и была на горе, умоляя кого-нибудь помочь.

– Нет! Нет! Папочка, нет!

Причитания Себастьяна и Дженни снова донеслись до меня с пляжа. Я кое-как поднялась на ноги. Я должна была бежать дальше, чтобы заглушить нестерпимые звуки их скорби. Каждый раз, останавливаясь, чтобы перевести дух, я слышала их крики. Эта картина – они вдвоем на пляже, наедине с безвольным телом отца – гнала меня вверх по горе.

Добравшись до вершины, я свалилась прямо под ноги четверым пожилым гольфистам. И так и лежала, уткнувшись взглядом в их белые шипованные ботинки и отвороты клетчатых брюк. Один наклонился и сунулся мне прямо в лицо.

– С вами все в порядке, маленькая леди?

– Там человек утонул… но он не мертв! – с горячностью заявила я. Для меня в тот момент существовала разница между утоплением и смертью – Его дети там, внизу, остались одни с ним.

Вся четверка поспешила прочь, оставив меня у валуна.

– Он не мертв!

Вопль, шепот, донесение прямиком из моего дрожащего сердца.

Неподвижность страшила. Я поднялась на ноги и побежала дальше, вверх по мощеной дороге, чтобы позвать на помощь еще кого-нибудь. Мелкая галька колола ступни, но кожу не протыкала. Я прибавила ходу. Заметила в стороне от дороги брошенный домик. Никто не отозвался на стук, и я влетела в незапертую дверь с воплем:

– Телефон! Мне нужен телефон!

В полутемной комнате обнаружились только деревянный стол, пара стульев и массивный книжный шкаф. Ни людей, ни света, ни телефона.

Вернувшись на дорогу, я уже не видела пляжа, не слышала ни Дженни, ни Себастьяна. Я стояла в купальнике, дрожа и дергаясь, ожидая, что случится дальше. Бежать некуда. Низкий гортанный стон вырвался из моей глотки, бессмысленное слово, что-то среднее между «нет, нет, нет» и «пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста». Я придерживала голову руками с обеих сторон: казалось, если бы я их разжала, она раскололась бы надвое.

У смотровой площадки остановилась машина с семейством из Канзаса – мать, отец и сын-подросток. Я замахала руками:

– Помогите! Пожалуйста!

Радостная новость: отец семейства оказался кардиологом. Они с сыном стали спускаться по тропе, а мать предложила мне банку рутбира и пригласила посидеть с ней в машине. Я мелкими глотками тянула приторный напиток, все еще дрожа. Тело впитывало ужасную правду.

Дорожный патрульный медленно проехал мимо в черном грузовике, и женщина выбежала на дорогу, чтобы остановить его. Мужчина высунул голову из окошка, и она что-то прошептала. Он мельком глянул на меня, пообещал прислать помощь.

Пухлые серые тучи накатили, словно из ниоткуда. Дождь заляпал машину мокрыми пятнами. Потом ливень сменился градом. Я вздрагивала каждый раз, когда ледяная дробинка влетала в стекло. И по-прежнему тряслась. У меня так сильно стучали зубы, что, казалось, они вот-вот выпадут. Удавалось на пару секунд успокоить дрожь в теле, задержав дыхание, но как только хватала ртом воздух, все начиналось заново.

Наверху зарокотали отрывистый ритм лопасти вертолета, гигантской металлической птицы, скользившей в сторону пляжа. Женщина нахмурилась и взяла меня за руку. Она понимала, что это значит. У начала тропинки появились гольфисты. Я вылетела из машины, все еще надеясь на хорошие новости с пляжа, несмотря на то что двое шедших впереди покачали головами. Нет, он не выжил. Нет, он мертв. Нет, надежды больше нет.

– Дети идут за нами.

Надежда окончательно ушла из тела.

Я слышала гул вертолетного винта, хотя видно не было ничего, кроме серого простора неба. Потом он поднялся над горой; от его брюха тянулся вниз длинный канат. На конце каната висел черный мешок для трупов. Вся конструкция раскачивалась, как хвост с привязанным грузом. Вертолет плыл по небу, пока не превратился в крохотную крапинку на горизонте.

12

Выложив все подробности единым духом, я ощутила облегчение. Я была уверена, что, потратив столько времени и рассказав свидетелям о пережитом, обеспечила себе исцеление, какое так было необходимо! Теперь группа знала о кассете The Cure, о контактных линзах Дэвида, о рутбире, дожде, вертолете.

Через неделю, шагая от лифта к комнате групповой терапии, я воображала, что доктор Розен похвалит хорошую работу, которую я проделала над Гавайями на прошлом сеансе. Это было мое желание: я хотела условную золотую звездочку за то, что, наконец, позволила группе засвидетельствовать ужасные картины того травмирующего момента, которые я носила в себе. Но дойдя до приемной, ощутила иное чувство, вроде бы никак не связанное с этими мыслями: тревогу из-за грядущего отпуска доктора Розена. В следующие две недели его не будет.

Без еженедельных сеансов, которые держали, подобно якорю, меня затянет под волну одиночества.

Две недели без группы казались двумя неделями без кислорода. А под слоем тревоги я заодно ощутила гнев. Как может он бросить нас на целых две недели?

– Сядьте на пол и возьмите Карлоса за ногу, – посоветовал доктор Розен через пятнадцать минут после начала сеанса, когда я поделилась своими чувствами в связи с его грядущим отсутствием. Предполагалось, что хватание Карлоса за ногу успокоит и «заземлит» меня. Оно не сделало ни того, ни другого.

Энергия группы была беспорядочной и расфокусированной с первой минуты. Мы метались от пациентки Карлоса к свадебным планам Марти, а от них к сексуальной жизни Рори. Множество посторонних диалогов вспыхивало каждый раз, когда мы переключались с темы на тему, отвлекая от основной дискуссии. Доктор Розен утверждал, что дело в коллективной тревожности из-за того, что две следующие недели пройдут без встреч.

Я обвила правой рукой голень Карлоса, а левой теребила ковер, пока Марти рассказывал о своей жизни после прощания с цианидной заначкой, и вдруг меня охватило дикое желание завопить во всю мочь легких – оно постепенно ползло вверх из живота через грудину и добралось до границы гортани. Оно было слишком сильным, чтобы сдерживать его – то же самое, что сдерживать чихание или оргазм. Крик вылетел из меня, и все движение в комнате замерло. Ааааааааа! Он вырвался из самой глубины и сотряс стены.

– Это что, на хрен, сейчас было? – поинтересовался Карлос, глядя на меня сверху вниз.

– Не знаю я, – пробормотала я, стыдясь первобытного завывания, для которого вроде бы не было ни причины, ни триггера, ни объяснения.

Доктор Розен, ничуть не смутившись, возразил:

– Конечно, знаете.

Я вновь услышала рокот вертолета и почувствовала, как мышцы тела в панике сжались. Мое сознание мгновенно рвануло туда, на Гавайи, пронесшись прямо над волнами и черным песком.

– Как думаете, куда я еду в отпуск?

– Понятия не имею.

– У вас в голове есть картинка…

– «Отпуск» – это слово, а не картинка!

– Я собираюсь кататься на лыжах?

– Сейчас июль.

– Так куда я еду?

Я выпалила:

– В Мексику! В гребаный Плая дель Кармен!

– А что есть в Мексике?

– Песо!

Доктор Розен и глазом не моргнул. Правильный ответ вспыхнул у меня в голове.

– Пляжи…

Он с удовлетворенным «ах-х-х» хлопнул в ладоши.

– У вас есть какие-то чувства в связи с тем, что я еду на пляж?

Кусочки гавайской истории в первый год моей групповой терапии просачивались струйками, и на предыдущем сеансе произошел прорыв. Каждый раз, когда всплывала тема Гавайев, доктор Розен подбивал меня выражать чувства в связи с ней, а я сопротивлялась. Я защищалась от эмоций, утверждая, что все это было не настолько важно. Он не был моим отцом. Это было так давно. Мне казалось излишне драматичным и несколько фальшивым распинаться о чувствах по поводу гавайской истории. У меня было столько оправданий, чтобы уклоняться от этой темы! К тому же я не хотела никому говорить, как я была тогда одинока – мокрая, в купальнике, бегом взбираясь по горе, чтобы привести помощь, с окровавленной ногой. Пустые глаза Дэвида и морская вода, выливающаяся из его рта. Ни одно из известных слов не выражало ужаса, который я ощущала, и не могло вместить всей скорби.

И вот еще: вернувшись с Гавайев, мы с Дженни начали первый год учебы в Академии урсулинок. Через шесть недель после того пляжа с черным песком, где безвольное тело Дэвида у нас на глазах раскачивалось под брюхом вертолета, мы надели клетчатые, красные с темно-синим, форменные юбки и туфли без каблука и стали перемещаться с алгебры и истории мира на физкультуру и английский. Я сидела на алгебре, глядя, как миз Павловиц выводит сложные уравнения на доске, ходила в столовую, слушая, как другие девочки обсуждают наряды, в которых собираются идти на концерт Майкла Джексона. Да какая разница? Мы все умрем. Никто из нас не имеет значения. В первые пару месяцев половина меня словно все еще оставалась на Гавайях, дожидаясь, когда же Дэвид закашляется и очнется, чтобы я могла возобновить нормальную подростковую жизнь, которая вращалась вокруг моей влюбленности в Джо Монико и вопроса о том, стричь челку или нет. После школьных занятий я часами спала, и родители начали беспокоиться о моем психическом состоянии. Я видела, как они пристально смотрят на меня за ужином, когда я опускала отяжелевшую голову на раскрытую ладонь, и во второй половине дня, когда у меня не было сил встать с дивана. Но мы никогда не разговаривали о «несчастном случае» на Гавайях. Однажды вечером родители постучались ко мне в комнату и обнаружили меня лежащей на кровати и слушающей радио. Они попытались поговорить о домашних заданиях и о приближавшемся футбольном матче. По тому, как мама крепко держалась за дверную ручку, а папа прислонился к одежному шкафу, я поняла: они подбираются к какой-то важной теме.

– Пожалуйста, можешь сделать нам одолжение?

Мама стояла в дверях, ее глаза, карие, как и у меня, глядели на меня с мольбой – о, что-то новенькое!

– Наверное. А что именно?

– Ты можешь попытаться вести себя нормально? Просто попробуй, ради нас. Ты постараешься вести себя нормально? Весь этот кислый вид, это тебе не на пользу…

– Ладно.

Я знала, что она имела в виду. Гавайи словно лишили меня энергии. Были сонливость, незаинтересованность в новых возможностях, возникших с началом учебы в старших классах. Все обходило меня стороной, не задевая.

Им моя внутренняя вялость казалась ребяческими «капризами», которые я могла и должна прекратить – срочно, пока не потеряла целый год жизни.

Родители твердо верили, что я могу решить и решиться быть счастливой. Теперь я понимаю, что они рекомендовали мне инструменты, на которые полагались сами: силу воли, оптимизм и самодостаточность. Но те все время выскальзывали из рук, поэтому я тянулась к более надежным – обжорству и искусственной рвоте, – чтобы заткнуть эмоции, пытающиеся вылезти на поверхность. Мы с родителями хотели одного и того же: чтобы я была нормальной. Я жаждала «себя нормальной» даже больше, чем они, но никто не понимал, что я не «распускаю нюни» и что попытки закупорить чувства могут дорого обойтись. Я также услышала в их словах негласное требование – похоронить Гавайи и все их пугающие картины. Под родительской просьбой звенел подтекст: «Не думай об этом, а то расстроишься. Не расстраивайся, а то отстанешь от других в выполнении важной задачи – быть нормальным подростком. Не разговаривай об этом, а то расстроишься. Не разговаривай об этом, а то расстроишь меня». Я хотела быть послушной дочерью, поэтому похоронила это так глубоко, как смогла.

* * *

– Не всем удается вернуться домой, – в конце мой голос дал петуха. Доктор Розен спросил, смогу ли я еще покричать. Я думала, что не смогу, но потом согнулась, уперлась лбом в жесткий ковер, и утробные стоны десятилетней давности стали вздыматься и выхлестываться из меня волнами.

– Что было после того, как вертолет унес тело Дэвида? – спросил доктор Розен. Я никогда никому не рассказывала о том, что случилось после нашего ухода с пляжа. В моем сознании история заканчивалась, как только вертолет исчезал над горой с телом в длинном черном мешке.

Меня начало трясти. Как тогда, в машине женщины из Канзаса.

– Вам было холодно в полицейском участке?

– Пол был холодным, босые ноги мерзли, и у меня не было никакой одежды. Один офицер дал мне желтый плед, а другой отвел в отдельный кабинет, чтобы я могла позвонить родителям. Они были в кино с друзьями, поэтому я рассказала о случившемся брату.

– Что вы делали, когда вышли из полицейского участка? – спросила Рори.

– Себастьян повез нас обратно в кондо. До него было больше часа езды. Потом пропустил нужный поворот, и мы проехали несколько километров не в ту сторону – все ехали и ехали дальше по двухполосному шоссе. Никто не произнес ни слова. Я сидела одна на заднем сиденье и смотрела в окно на дурацкий океан и роскошный гавайский закат, весь в фиолетовых, розовых и оранжевых тонах. The Cure играли снова и снова. Когда заканчивалась одна сторона, раздавалось несколько щелчков, и начинала проигрываться другая. Пока мы добирались до кондо, альбом повторился несколько раз.

– Полицейские позволили вам троим уехать без сопровождения? – спросил доктор Розен.

– Себастьяну было почти восемнадцать.

– Его отец только что погиб, – проговорила Рори надломленным голосом. – Вы были детьми.

– Полиции следовало о вас позаботиться, – Патрис потянулась за моей рукой. Я ухватилась за ее ладонь, и она сжала ее, как в то первое утро после заключительной молитвы.

– Что было, когда вы вернулись в кондо? – спросил доктор Розен.

– Мы должны были рассказать Сэнди. Мы постучались в дверь, потому что потеряли ключи. Глянув в глазок, она сосчитала нас и сразу все поняла. Одного из нас не хватало. Она начала кричать: «Нет! Нет! Нет!»

– Иисусе, Кристи… – прошептал Карлос.

– Я протиснулась мимо них в дверь и скрылась в ванной – не включая воду, – чтобы не путаться под ногами. За душевой занавеской отколупывала засохшие грязь и кровь, запекшиеся коркой на ногах, пытаясь как-то совладать с их скорбью. Они так и стояли в дверях, обнимая друг друга и рыдая, пока последние лучи солнца не скрылись в темноте.

– Как он звучал, их плач? – спросил доктор Розен.

Я открыла рот, чтобы изобразить его. Из меня не вылетело ни звука. Когда я попыталась снова, голос замер внутри, словно отверстие для скорби перекрывала печать внутри горла.

– Вы сделали это минуту назад. Вы слышите его в голове, – напомнил доктор Розен.

Я слышала их, всех троих, когда они обнялись и выли, но из меня по-прежнему не выходило ни звука. Эти ужас и скорбь были частью меня, неким органом, который покрывал все, как кожа или волосы. Как пятно. Я не знала, как его выпустить. Все, что у меня получалось, – какой-то утробный лай. Я покачала головой.

– Не могу.

Я давным-давно смирилась с тем, что буду носить в себе Гавайи – эти вопли и перепуганное сжатие каждой мышцы при любой мысли об океане – до конца жизни. Такова была цена за то, что я выжила. Исцелиться от этого – каково это? Я не способна вообразить ту себя, которую не преследует образ океана, выливающегося из Дэвида.

Доктор Розен предложил эксперимент:

– Повторяйте за мной: «Я не убивала Дэвида».

Я замотала головой.

– Иисусе, доктор Розен, я и не думаю, что убила его! Мы с вами не в образовательной программе для школьников!

– Вы ощущаете ответственность.

– Это смешно! Мне было всего тринадцать…

– Знак.

– Ты всегда упоминаешь о нем, дорогая, – добавила Рори.

– Знак?.. – повторила я. Мой взгляд забегал по комнате.

– Знак «посторонним вход воспрещен», – пояснила Рори.

Я осела в кресле, словно получив удар. Неужели я действительно думала, что это моя вина?

– Так вот что я ношу в себе все эти годы?!

– Это одна из многих историй, которые вы носите.

Нам вообще не полагалось быть на этом пляже.

Тот шепот, который эхом звучал во мне с 1987 года, взревел в ушах. Ты могла это остановить. Должна была.

Пусть мне было тринадцать, но я умела читать. Я понимала, что мы нарушаем закон. Я понимала, что означает «посторонним вход воспрещен».

– Готовы повторять за мной? – спросил доктор Розен. Я кивнула. – Смотрите на Рори и говорите: «Я не убивала Дэвида».

– Я не убивала Дэвида.

– Я не виновата в том, что он умер.

– Я не виновата в том, что он умер.

– Я не обязана себя винить.

– Я не обязана себя винить.

– Это не моя вина.

– Это не моя вина.

– Теперь дышите, – велел доктор Розен.

Легкие под ребрами расширились. Когда я выдохнула, дыхание выходило из меня рывками, его рваные края цеплялись за крюки сопротивления, которое я выстраивала больше семнадцати лет.

– Значит, эта травма делала меня одинокой все эти годы?

– Ваши чувства в связи с ней, которые вы похоронили, гнали вас прочь от людей.

– Почему?

Он подался ко мне и заговорил медленно:

– Если вы вступаете в близкие отношения, ваши сильные чувства выходят наружу – так же как этим утром. Вы привязываетесь к человеку, – он указал на себя. – Он может поехать на пляж. Он может не вернуться. Любовь будет приводить вас на этот пляж по тысяче раз в день до конца жизни.

– Я никогда этого не забуду.

Доктор Розен покачал головой.

– Кристи, вы никогда этого не забудете.

Доктор Розен завершил сеанс, как обычно, Патрис и Рори повернулись ко мне и обняли с двух сторон. Карлос стоял чуть в стороне, дожидаясь своей очереди. Так же как Марти и Полковник. Каждый поочередно крепко обнял меня. Доктор Розен тоже задержал меня в объятиях на пару секунд дольше обычного. Я по-прежнему чувствовала – прямо под верхним слоем кожи, – как мое тело дрожит от воспоминания о волнах, бьющихся в пляж с черным песком.

13

В августе 2002 года я отмечала первую годовщину в группе, нервно обновляя почту указательным пальцем каждые три минуты. Дело было в студенческом лаунже, где я сидела вместе с одногруппниками юридической школы. Моя 10-недельная стажировка в «Белл, Бойд и Ллойд» завершилась, и кадровик пообещал, что к концу дня нам разошлют электронные письма с предложениями постоянной работы. Все лето я писала служебные записки, изучала принципы контрактного права и несколько раз оставалась на дежурства после девяти вечера, чтобы доказать серьезное отношение к работе. Я болела вместе со всеми, когда играли «Чикаго Кабс», попивала в баре лимонад по пятницам после работы, чтобы доказать: когда-нибудь в будущем я сумею общаться с важными клиентами. Но теперь мне необходимо предложение о работе.

В половине пятого я последний раз нажала на кнопку мышки. Глаза выхватили из списка входящих письмо от фирмы: Комиссия еще не проголосовала. Все остальные годы в истории этой фирмы всем, кто проходил стажировку, предлагали после выпуска рабочие места прямо на пьяной вечеринке, которую устраивали в конференц-зале с видом на центр Чикаго. В этом году мы чинно попивали клюквенный морс и поклевывали жареный миндаль, пока управляющий партнер с натянутой улыбкой вещал об экономическом спаде. И теперь это письмо явилось доказательством, что слухи, которые все лето держали нас в страхе, правдивы: в фирме не хватит рабочих мест на всех.

Третий год учебы только-только начался. Вручение дипломов маячило в целых девяти месяцах впереди. «Пузырь доткомов»[29] лопнул, и юридические фирмы, как правило, не нанимали студентов-третьекурсников – они брали стажеров, которые работали у них летом. Некоторые лопались; вот вчера они еще существовали, а сегодня уже нет. Моя школа, «Лойола», была во втором десятке по рейтингу, так что я конкурировала со студентами, выпускавшимися из школ Чикагского и Северо-Западного университетов; обе входили в первую десятку. Когда я окончу учебу, общая сумма долгов составит больше 120000 долларов. Если не найти работу, причем хорошую, как оплачивать аренду квартиры, студенческие кредиты и терапию?

Я пошла-побежала в службу трудоустройства. Там несколько других студентов листали предложения о работе, вложенные в большие белые скоросшиватели. На доске объявлений висел жалкий – раз, два, и обчелся – список фирм, планирующих собеседования со студентами-третьекурсниками. Кто-то нацарапал внизу листа: «нам пипец». Третьекурсников собеседовали две организации: офис главного военного прокурора и «Скадден», влиятельная фирма, знаменитая самыми высокими начальными зарплатами в стране[30]. Офис военного прокурора отпадал, потому что я не хотела, чтобы федеральному правительству стали известны факты моего психиатрического лечения или те три случая курения травки. Что касается «Скаддена», это была сильная юридическая фирма, состоявшая из чистокровных выпускников Лиги Плюща, для которых работа по 60 часов в неделю была почти нормой. «Скадден» был Гарвардом среди юридических фирм. Меня бы ни за что туда не взяли.

Я подавила позыв заблевать белую папку.

Клэр попыталась развеять мои страхи:

– Ты же первая на курсе! У тебя получится.

Да, как отличница я так и так получила бы работу, но если бы она приносила всего тридцать тысяч, я утонула бы под грузом долгов.

Я взяла частную ссуду под 10 % годовых, чтобы заплатить за лечение у доктора Розена. Долг за юридическую школу был значительным. Как повернется жизнь, если долго искать работу? Не придется ли снова поселиться в доме номер 6644 по Теккерей-стрит?

В группе доктор Розен высказался безапелляционно:

– Идите на собеседование в «Скадден».

Я упиралась. Я видела себя средненьким адвокатом с таким же средненьким образованием. Юридическая школа входила во второй эшелон – как и фирма «Белл Бойд и Ллойд». А партнеры «Скаддена» выступали в Верховном суде и вели сложные коммерческие тяжбы, о которых писали в многостраничных статьях в «Уолл-Стрит Джорнэл». Они носили костюмы, сшитые на заказ, и итальянскую кожаную обувь. Я же была маленькой девочкой с острицами, студенткой колледжа, которая едва не умерла от искусственно вызванной рвоты, молодой женщиной с яблочным фетишем, едва-едва перешедшей к выздоровлению.

– «Скадден» не для меня, доктор Гарвард.

– Нет, для вас.

Да что он вообще понимает?! Он целыми днями сидит на сеансах с психологически сломанными людьми. В «Скаддене» будут ждать работы с максимальной отдачей рядом с другими, делающими то же самое с момента получения своих дипломов с отличием в Принстоне. А я буду выпускницей «Лойолы».

– Вы блистательны. «Скадден» вас захочет.

«Блистательный» – это слово годилось для описания мадам Кюри, Стива Джобса или Ширли Энн Джексон, женщины-физика, которая изобрела определитель номера для сотовых. Это слово не для меня. Первое место на курсе делало меня рабочей лошадкой, отчаянно жаждущей достижений, чтобы заклеить ими, как обоями, зияющие дыры в личной жизни, а вовсе не «блистательной». В качестве доказательства у меня были результаты экзаменационного вступительного теста.

Патрис ткнула меня в предплечье, а потом утрированно изобразила характерный жест доктора Розена, который он всегда делал, когда кто-то бросал в него комплимент или оскорбление: потерла грудь. Я неохотно повторила вслед за ней. Но это «вы блистательны» каким-то образом проникло под грудину, и осколок угнездился в той мягкой части меня, которая была готова его принять.

Дома я распахнула шкаф и уставилась на свой темно-синий костюм от Calvin Klein и туфли без каблука от Cole Haan. Разумеется, губы я накрашу помадой, которую выбрал Карлос. Что ж, по крайней мере, костюм будет такой, как надо.

Неделю спустя я сидела напротив лысеющего белого мужчины лет шестидесяти с чем-то, который стоял без ботинок, в одних носках, прислонившись к дубовым книжным стеллажам, где с оправленных в солидные серебряные рамки фотографий улыбались его дети. Он подмигнул и спросил, где я вижу себя через пять лет, хмыкнув так, словно считал вопрос дурацким. Я сказала правду: «Надеюсь, что буду двигаться к партнерству». Я не имела в виду конкретно партнерство в юридической фирме, но он этого не знал.

Следующий партнер, собеседовавший меня, был одет в самый роскошный угольно-серый костюм, какой я только видела в жизни. Я пристально рассматривала его, чтобы потом в подробностях описать Карлосу. За время нашего тридцатиминутного разговора он успел скатать колбасками пять отдельных кусков скотча – клейкой стороной наружу, – ликвидируя с их помощью невидимые пылинки на столе. Пожимая мне руку под конец собеседования, он сказал: «Обещаю, мы сможем дать вам отличную работу».

У мужчин-партнеров в этой фирме в кабинетах обнаруживались любопытные артефакты: вставленная в раму винтажная толстовка «Кабс», кукла-болванчик с лицом Горбачева, альбом с автографом Брюса Спрингстина. Никто не показался мне явным психом или человеком, не способным поговорить о жизни вне работы. Лесли, единственная женщина, с которой я встретилась на собеседовании, понравилась мне открытой улыбкой и смешливостью. Опустившись в кресло напротив, я утонула в нем так, как ни разу не случалось в мужских кабинетах. Когда я спросила Лесли, может ли женщина добиться успеха в «Скаддене», она задумчиво кивнула: «Да, думаю, может».

Когда приблизилось обеденное время, два младших партнера, Жорже и Кларк, поймали такси и повезли меня в «Эмилиос» на тапас. Царственную осанку Жорже хорошо оттеняли галстук-бабочка и запонки. У Кларка, недавно женившегося, было по-детски свежее личико и легкий беспорядок на голове. Как только мы уселись, Жорже предложил каждому заказать по четыре разных блюда и делиться друг с другом. Я никогда не ела тапас. Я никогда не ела чорисо и сыр манчего на обед – собственно, на ужин или завтрак тоже. Я никогда не делила двенадцать тарелок еды с двумя мужчинами, одновременно пытаясь получить работу.

Когда принесли заказ, я постаралась выровнять дыхание и стала пробовать по кусочку с каждой тарелки: жаренный на гриле козий сыр на треугольных гренках, испанская колбаса, оливки трех цветов, блестевшие маслом, тушеные улитки и запеченный на гриле картофель. Когда все эти вкусные кусочки прокатывались по моему горлу, желудок вибрировал от удовольствия и потрясения. Это было очень далеко от капусты, тунца и горчицы. Я беспокоилась из-за уголка белой льняной салфетки между блюдами и думала о том, что у Рори взорвется мозг, когда я вечером буду отчитываться ей о съеденном за день.

Даже если не получу работу, обед все равно вышел чудесный.

Они заверили меня, что вне работы тоже есть жизнь: у Жорже невеста, а у Кларка – сердечная привязанность к многочасовым сражениям в покер. Пережевывая последний кусочек, я ощущала, как в груди ворочается желание. Я тоже хотела работать в «Скаддене». Я хотела дышать разреженным воздухом дорогой юридической фирмы, так же как Кларк и Жорже.

Мы расстались у выхода из ресторана, и я пошла по Огайо-стрит в сторону Мичиган-авеню. Мои красивые темно-синие туфли цокали по тротуару, когда я повернула на Мичиган-авеню, идя мимо бутиков Tiffany, Cartier и Neiman Marcus. Мои ноги вошли в идеальный отрывистый ритм, а позвоночник был прям, как колонна. Походка – такая, какая и должна быть у женщины, первой в учебе на курсе. Ну и пусть юридическая школа второго эшелона, зато номером один в ней мог быть только один человек. Истина этого числа – единицы – с шипением прожгла тело, превратившись, наконец, в нечто большее, чем абстракция или стыд. Это была энергия, и она принадлежала мне.

Добравшись до дома и вставляя ключ в дверной замок, я уже была уверена, что заслуживаю предложения от «Скаддена» – отчасти потому, что была первой на курсе, но также и потому, что был в этом городе эксцентричный доктор с впечатляющей профессиональной «родословной», который сказал, что я блистательна. И даже если в это мне верилось с трудом, я все равно верила, что он в нее верит.

В итоге я получила два предложения: одно из «Белл, Бойд и Ллойд», где проходила стажировку, а другое из «Скаддена». Клэр сказала, что мне следует идти в меньшую фирму, потому что «Скадден» уработает меня до смерти. Разве смысл психотерапии не в том, чтобы помешать мне согласиться на работу, которая высосет из меня жизнь? Зачем мне жизнь, целиком поглощенная одной работой? Мой любимый преподаватель из юридической школы посоветовал выбрать «Скадден», потому что я молода и энергична, а это слишком хорошая возможность, чтобы ее упускать.

Теперь, когда до принятия решения осталось двадцать четыре часа, я понесла его в группу. С обеда с Жорже и Кларком я выходила захмелевшая от окорока серрано и убежденная в том, что смогу добиться успеха в «Скаддене». Но теперь начали закрадываться сомнения. Не высосет ли «Скадден» меня досуха бесконечными переработками? «Скадден» может стать моим сбывшимся кошмарным сном, если работа не оставит времени работать над отношениями.

Доктор Розен со мной не согласился:

– Заниматься юриспруденцией будет легче рядом с другими блистательными людьми.

Вот, опять это слово!

– Вы могли бы позвонить прямо сейчас, – продолжил он, – и принять их предложение.

Одно дело было ляпнуть горячему парню-сокурснику, что я «динамщица», и совсем другое – передать в руки доктора Розена настолько серьезное решение, зародыш моей адвокатской карьеры. Я сказала, что мне нужно пару минут на размышление. Он пожал плечами, мол, «как пожелаешь», и перенес внимание на других членов группы.

За пятнадцать минут до конца сеанса в груди снова возникло то знакомое шевеление желания и честолюбия – дрожащее, прозрачное, хрупкое, как мыльный пузырик. Окончив первый курс юридической школы, еще до первого звонка доктору Розену, я скачала из интернета анкету-заявление на поступление в юридическую школу Северо-Западного университета. Мое первое место на курсе позволяло перевестись туда и учиться в юридической школе, занимающей восьмое место в стране. Я заполнила анкету и сложила странички в толстый конверт из конопляной бумаги. Но у почтового ящика перед юридической библиотекой пальцы никак не желали взяться за маленькую металлическую ручку на дверце. Плечи не гнулись, бицепсы не напрягались. Будущее, что манило с другой стороны этого почтового лотка, требовало большего, чем могло дать тело. Мне там не место. Я – человек из второго эшелона. Я сделала десять шагов в сторону библиотеки и выбросила конверт в урну.

«Скадден» был престижной фирмой, и я не знала, буду ли к месту там, но страх несоответствия стандартам внезапно утратил всю силу в сравнении с реактивным «да», рвавшимся из груди. Позволить неуверенности и страху помешать согласиться на все, что предлагал «Скадден»? Какой абсурд! К тому же они стали бы платить достаточно, чтобы я могла позволить себе съемную квартиру, выплату студенческих кредитов и терапию.

Пока тикало время группового сеанса, я смотрела на закопченную смогом вершину «Дома ювелиров»[31] в нескольких кварталах от нас. Я старалась сидеть неподвижно, чтобы это новехонькое виде́ние – моя визитка на плотном белом картоне – не дай бог не испарилось. И мои пятизначные бонусы. И обновленный гардероб. Мой портфель от Tumi. Мои дела и клиенты. Могу ли я принять все это? Могу ли я попытаться?

Попытаться хотелось.

Я подняла перед собой телефон, точно факел.

– Я хочу «Скадден»!

Доктор Розен изобразил руками сложный жест, типа «тогда вперед».

Я откинула крышечку телефона и набрала номер, но замешкалась, прежде чем нажать кнопку соединения. Патрис подвинула кресло ко мне и протянула руку. Я вложила пальцы в ее раскрытую ладонь.

Включилась голосовая почта партнера-кадровика. Когда раздался гудок, я посмотрела на доктора Розена, ища поддержки. Он кивнул.

Я быстро вдохнула. И на выдохе сделала первый шаг в свое будущее.

– Надеюсь, вы знаете, что делаете, – сказала я доктору Розену, закрывая телефон. – Это ведь моя жизнь.

– Может, вы познакомитесь там с будущим мужем, – ухмыльнулся он. Я высвободила руку из ладони Патрис и показала ему кукиш. Я шла на работу не для того, чтобы найти мужа. Он рассмеялся и с удовольствием потер грудь.

У меня появилась новая работа вдобавок к новому дому.

* * *

За пару недель до этих событий мне позвонила Клэр, подруга по юридической школе, и объявила:

– Картошечка[32], мне нужна новая соседка по квартире!

Я думала, она предложит переехать к ней бойфренду, нашему сокурснику Стивену, но она сказала, что пока не готова к этому шагу.

В кондо Клэр на Голд-Коуст были мраморный холл, круглосуточный консьерж и бассейн. От него рукой подать до юридической школы и три станции на метро до доктора Розена. В гостиной на окнах висели темно-фиолетовые шторы, удерживаемые золотыми бархатными подхватами. У меня будет доступ к тренажерному залу и место на парковке. Все тело затрепетало от удовольствия: подумать только, Клэр меня пригласила! Она пообещала брать с меня столько же, сколько я платила за свою субарендную квартирку с лязгающим радиатором, потолком в пятнах от протечек и древней кухонной техникой. Как я могла отказаться? Десять минут спустя я уже пролистала справочник и вызвала компанию грузоперевозок.

* * *

Вечером того дня, когда я приняла предложение «Скаддена», я вытянулась на кровати и провела инвентаризацию жизни. Новая работа. Новый дом.

В случае смерти Клэр могла вызвать полицию. Или консьержа. Я не умерла бы в одиночестве.

14

Карлос был моим первым другом-мужчиной. Он звонил по дороге в спортзал и возмущался тем, что его жених Джаред слишком много тратит на итальянскую обувь или старинные скатерти. Он возил меня в рестораны в своем миниатюрном серебристом BMW и знакомил с блюдами, которых я никогда не ела (пад тай, осетрина), о которых даже не слышала (кассуле, шаурма). Без Карлоса я бы никогда не попробовала спанакопиту и не отважилась зайти в Barneys. К началу второго года терапии отношения с ним были одним из самых ярких пятен в постепенно обретавшей краски жизни. Когда я похвасталась в группе, что у нас с Карлосом не было ни одного конфликта, доктор Розен вставил:

– Молитесь, чтобы вы поссорились.

– Почему?

– Потому что вам нужны по-настоящему близкие отношения.

– А это означает, что надо ссориться?

– Если вы не готовы ссориться, как вы можете быть близки?

А драка с братом в доме номер 6644 по Теккерей-стрит из-за пульта от телевизора считается? Я порылась в памяти, ища где-нибудь славный старомодный скандал – захлопнутую дверь, сжатый кулак, горло, саднящее от крика. И не нашла ничего. Однажды в старших классах моя подруга Дениза осталась у меня ночевать и тихонько улизнула из дома среди ночи, чтобы заняться сексом со своим взрослым бойфрендом в парке Карут. Я не разозлилась за то, что она, сбегая через окно моей спальни, могла втянуть меня в неприятности. Я проглотила гнев и впустила ее обратно, когда она постучала по подоконнику. На первом курсе колледжа моя подруга Энни пригласила парня, с которым я встречалась, сходить вместе с ней в кино, пока я была в библиотеке. Я и слова не сказала. Просто через два месяца сменила жилье. А когда подруга Тайра закатывала скандал за то, что я ушла со спектакля, в котором она играла, раньше, чем опустился занавес, я ощущала, как дымные клубы гнева поднимались из живота ко рту. Она даже не заметила, что я подарила ей цветы, сидела в зале, пока она произносила все реплики, а ушла лишь потому, что у меня был желудочный грипп. Вот очень хотелось заглянуть ей прямо в обиженное личико и сказать, очень жестко: «Ты хотя бы секунду способна думать не только о себе?» Но вместо этого я сказала: «Извини, пожалуйста, я обещаю, что приду на следующий».

Когда доходило до гнева, я его глотала, притворялась, игнорировала, уходила в себя. Я ничего не знала о ссорах.

* * *

– Я считаю, вам следовало бы присоединиться к мужской группе, которая собирается по понедельникам, – сказал доктор Розен Карлосу однажды вторничным утром, примерно через тринадцать месяцев после начала моего лечения. – Это поможет вам подготовиться к браку.

Я спросила, следует ли и мне вступить во вторую группу, но доктор Розен покачал головой и сказал, что я не готова. Стыд пригвоздил меня к креслу, и я до конца сеанса больше не произнесла ни слова. Я сама не знала, хочу ли вступить во вторую группу, но дело было не в этом. Доктор Розен предложил Карлосу то, чего не предложил мне. До конца сеанса в голове крутились ядовитые мысли:

Карлос нравится ему больше.

Я что-то не так делаю.

Я неудачница в терапии.

Я покинула группу в бессловесном гневном молчании. Я избегала звонков Карлоса – во-первых, потому что ревновала к нему доктора Розена, как к любимому сыночку, а во-вторых, потому что мне было стыдно за свою раздражительность. Мы не разговаривали до самого вечера воскресенья, и тогда я призналась ему в своей ревности.

– Не завидуй моей второй группе, девочка, – сказал он. – Это просто будет стоить бо́льших денег и создаст больше трудностей.

В тот вечер я оставила доктору Розену сообщение с просьбой перезвонить до сеанса, чтобы я могла получить обратную связь по поводу сильной реакции на приглашение Карлоса во вторую группу. Доктор Розен часто перезванивал мне между сеансами. Я полагала, позвонит и в этот раз.

Весь понедельник я продержала телефон в руке: так пациент, которому предстоит трансплантация сердца, ждет известий о доноре. К закату надежды не осталось. Подрумянивая куриную грудку на дровяной плите в кондо Клэр, я набрала номер Марни. Она продолжала лечиться у доктора Розена, поэтому подумалось, что она поймет мои чувства.

Не успела я ничего рассказать, как у нее звякнуло оповещение второй линии.

– Слушай, это доктор Розен. Давай я попозже перезвоню…

Щелк. Марни отключилась.

Я цапнула сковородку за ручку, и горячий чугун обжег пальцы.

– Проклятье! – Я обхватила обожженную руку другой и запрыгала от боли, ругаясь вполголоса. Потом села посреди кухни, раскачиваясь, как китайский болванчик. Курица и масло шипели в сковороде.

Через пять минут Марни перезвонила. Я набрала в грудь побольше воздуха. Может, доктор Розен решил позвонить ей, потому что она недавно забеременела после выкидыша – может, у нее что-то не в порядке. Может, у нее спазмы, или она получила неутешительные известия от врача.

– Все в порядке? – спросила я, искренне беспокоясь.

– Да у нас мастер по ремонту – дурак дураком. Он поставил нам не ту дверь – мы заказывали дуб, а не красное дерево. Вот доктор Розен и учил меня, как завтра с ним разговаривать.

Воздух с шипением покинул легкие, и я согнулась пополам. Я прижимала лед из холодильника к обожженной руке, в то время как сияющая, только-только забеременевшая Марни обсуждала с доктором Розеном вопрос о том, как командовать рабочими-ремонтниками, сидя на обитом вручную диванчике в своем четырехэтажном доме.

Почему доктор Розен помогает ей, а не мне?!

Набирая его номер, я дрожала всем телом. И после гудка:

– Не могу поверить! Ты ГРЕБАНЫЙ ЗАСРАНЕЦ! Ты учишь меня просить о помощи! Тянуться к людям! «ДАЙТЕ ДОПУСК МНЕ И ГРУППЕ»! Но от тебя в ответ ни хрена не дождешься, да?! Да пошел ты!

И так далее. Я орала на автоответчик доктора Розена. Рука пульсировала болью. Я не останавливалась, пока не кончилось время, отведенное для сообщения, а потом швырнула телефон на пол. Мне хотелось крушить все: дорогущие красивые тарелки сливового цвета, принадлежавшие Клэр, винный холодильник в углу, вазу с сухими цветами, вставленный в рамку принт «Джаз-Феста». Во всем – в голове, сердце, гортани, руке – тяжело бился пульс.

Я ненавидела доктора Розена со всем, что в нем было: его самодовольную физиономию, тупой проказливый смешок, высокомерные предписания.

Да пошел он! Да пошел он, весь этот кружок из кресел в этом кабинете на этом восемнадцатом этаже!

* * *

В первые несколько минут сеанса я старалась не смотреть никому в глаза. Сложила руки на коленях, уперлась взглядом в овальное пятнышко на ковре. Марти рассказывал об операции на бедре, которую перенесла его мать, а доктор Розен, как обычно, переводил глаза с одного члена группы на другого.

– Вы оставили мне сообщение.

Я подняла глаза. Он смотрел на меня в упор. Я кивнула и почувствовала, как закружилась голова.

– Вы хотите рассказать о нем группе? – теплая улыбка на лице – так же, как улыбался Рори, когда та сообщила, что завершила главу диссертации. Со всех сторон на меня уставились заинтересованные глаза.

– Я была расстроена и говорила вещи не особенно вежливые…

– Не особенное вежливые? Не прибедняйтесь! Вы были сама свирепость! – доктор Розен всплеснул руками и аж подпрыгнул в кресле. Потер грудь перед сердцем и прикрыл глаза, словно смаковал великолепное блюдо. – Нам всем следует пройти в мой кабинет и прослушать его.

Все встали. О, идем на экскурсию! Я впервые оказалась в его кабинете с тех пор, как начала ходить в группу. Все здесь выглядело по-прежнему: гарвардские дипломы в рамках, кружево, аккуратный стол у стены.

Когда доктор Розен поднял трубку и набрал пароль голосовой почты, Карлос шепнул:

– Что ж ты такого страшного наговорила?

Доктор Розен нажал кнопку громкой связи, и раздался мой голос, пронзительный и ясный. «Да тебе насрать на меня! У Марни есть ВСЕ! А как же я?!» И так три минуты. Группа сгрудилась вокруг телефона.

Когда мой голос, наконец, затих, он выключил телефон.

– Вы можете этому порадоваться? – доктор Розен произносил каждое слово так отчетливо, словно английский был для меня чужим.

Порадоваться гневу? Это было еще более редкое явление, чем ссоры. Я не припомню, чтобы хоть раз орала на родителей по какой бы то ни было причине. Мы были людьми, предпочитавшими бойкот; нашим оружием были высокомерные вздохи и безмолвное тихое возмущение. Когда родители запретили мне идти на новогоднюю вечеринку Троя Табуччи в конце девятого класса, потому что подозревали, что там будет алкоголь, я заперлась у себя в комнате, занявшись составлением плейлистов из печальных песен. Когда они сказали, что я буду учиться в колледже в Техасе, я выбросила потрепанную брошюрку Дартмута[33], которую перечитывала неделями. Я пользовалась фальшивыми улыбками, словами «у меня все в порядке» и слоновьим обжорством так, как другие пользуются прокладками. А теперь человек трактует мою ругань, словно сонату Шопена.

– Порадоваться?

Глаза доктора Розена стали больше лица.

– Это же прекрасно!

– Это отвратительно…

– Кто сказал?

– Жалость к себе, во-первых…

– Не согласен – это было честно, искренне и реально. Это – ваше. И вы поделились этим со мной. Благодарю вас, – он снова потер ладонью сердце. – Добро пожаловать в ваш гнев, мамэле. Он вам поможет.

Это оказалась первая в жизни похвала тому, что было во мне уродливого, иррационального, мелочного, безрассудного, ненавистнического и склочного. Я никогда не слышала ни о чем подобном. Будь я своим терапевтом, я рекомендовала бы себе избавиться от этого дерьма, но доктор Розен радовался ему так, словно это был День компьенского перемирия[34] с плясками на улицах, отменой работы и всенародным ликованием.

– Не переживайте, – сказал он. – Это только начало.

15

Впервые за год с лишним я проснулась, проспав полные восемь часов. Я не сразу поняла, где нахожусь, но между ног было теплое, вибрирующее ощущение.

Мне приснился эротический сон. Натуралистический, горячий – аж до дыма – эротический сон о певце R&B Лютере Вандроссе. Мой любимчик ласкал мое лицо и целовал глубокими поцелуями, его язык хозяйничал повсюду внутри моего рта. А потом он исполнил языком на моем животе что-то такое – кружаще-толкательное комбо, – отчего меня вынесло выше звезд к другим планетам и галактикам. И когда его мягкие губы закружили между бедрами, я замяукала, как новорожденный котеныш.

И проснулась мокрая, жаркая и удовлетворенная.

В поезде по дороге на сеанс я напевала без слов любимую песню Лютера Вандросса «Здесь и сейчас». О да, Лютер, бесспорно, здесь и сейчас!

Пока поезд тащился мимо затемненных ночных гей-клубов и стильных бутиков на Белмонт-стрит, я ощущала ликование – словно вот-вот взлечу к небу, как сбежавший воздушный шарик. Я и близко не такая мертвая внутри, как опасалась. А еще этот сон доказывал, что та часть моего бессознательного, которая привела мистера Вандросса в мою постель и позволила ему гулять языком по моему телу, осталась в живых. И она была голодна. Эта сексуальная анорексичка медленно, но верно пробиралась к фуршетному столу. Я видела и ощущала во сне секс, который был горячим, диким, шумным, влажным и полностью сосредоточенным на моем удовольствии. Секс без всякого подавления, без монахинь с их адскими угрозами, без неодобрительно качающих головами родителей, которые хотели, чтобы интим был привязан к браку, без опасений из-за беременности, жирных ляжек или «правильности» того, что я делаю. Были только мое тело, роскошный мужчина и удовольствие.

Не прошло и десяти минут с начала сеанса, как я рассказала группе все.

– Он занимался со мной оральным сексом, и спина у него была такая гладенькая и мускулистая. Я во сне испытала оргазм.

– Как долго это продолжалось?

– Ты когда-нибудь видела его на концерте?

– Это тот парень, который пел дуэтом с Чакой Хан?

Доктор Розен, который молча слушал этот разговор, наконец, заговорил.

– Это сон обо мне.

Прямо слышно было, как все головы повернулись к нему.

– Повторите, Фрейд! – сказала я, смеясь. – Без обид, но вы совершенно не похожи на горячего, как вулкан, чернокожего парня, получившего тучу «Грэмми» и водящего дружбу с Опрой. Вы… ну… – я указала руками на его кудрявую голову, связанный «косичкой» коричневый свитер и коричневые ботинки на толстой подошве. – В смысле, посмотрите на себя.

Доктор Розен покачал головой в своей вечной покровительственной манере. Я нахмурилась. Если это действительно сон о нем, тогда почему героем был не Дастин Хоффман? Или, к примеру, Адам Сэндлер?

– Ой-ей… – протянул Карлос.

– Что? – не поняла я.

Карлос и Рори обменялись понимающими взглядами. Потом он сообщил удивительную новость:

– Разве ты не знала, что после того как начинаешь психотерапию, все эротические сновидения – это сны о твоем терапевте?

Доктор Розен кивнул.

– Ванд-росс, по звучанию напоминает Розен.

– Господи, ну да, почти рифмуется, – я раздраженно закатила глаза. Ни в одной вселенной мой худой, лысеющий терапевт-еврей не напоминал бы моего нового любимого мужчину Лютера. Доктор Розен вскинул руки и пожал плечами. Он не собирался убеждать меня, и это было самым быстрым способом заставить меня сомневаться.

– И почему вы вечно все сводите к себе?

Под конец я пробормотала «жуть жуткая» достаточно громко, чтобы он услышал. И проигнорировала жест, когда он потер грудь, словно я назвала его гениальным терапевтом. Я отказывалась смотреть на него, и группа перешла к другой теме.

– Вы понимаете, почему этот сон стал возможен? – доктор Розен повернулся ко мне, когда до конца сеанса оставалось две минуты. Я помотала головой. – Думаете, это совпадение, что вы смогли открыто выразить мне свою ярость две недели назад, а потом вам приснился оргастический сон обо мне?

Я проигнорировала ту часть, где он связал мою ярость и сексуальное желание, и вцепилась в утверждение, что это был сон о нем.

– Зачем вы пытаетесь разрушить мою мечту?

– А почему секс со мной должен ее разрушить?

– Вы мой мозгоправ! – мое лицо перекосило при этой мысли.

– И?..

– Что случилось с доктором Радуйся Всему подряд?

– Я и радуюсь. Это же не я сопротивляюсь.

«Сопротивление» было тем единственным обвинением, которое я не могла игнорировать. Это было тягчайшее терапевтическое преступление, и я морщилась, когда уличала в нем одногруппников. Доктор Розен убеждал Рори искать работу в высокооплачиваемых организациях по защите гражданских прав, которые дали бы ей первоклассные привилегии, но она настаивала, что ее возьмут только юридические консультации в Висконсине, еле сводящие концы с концами. Со своими дипломами и рекомендациями она могла работать где угодно в Чикаго и его окрестностях, но продолжала ездить в Ваупун, что в штате Висконсин, и бесилась всякий раз, когда мы призывали ее тянуться к «чему-то лучшему».

Сопротивление – переменам, удовольствию, работе поближе к дому – не давало добиваться того, чего мы действительно хотели.

Я не совершила бы этот грех, хоть мне скорее хотелось двинуть доктора Розена по самодовольной физиономии, чем признать, что сон был грезой о его обвислой заднице.

– Отлично! – Я села на край кресла и выпрямилась. Ухватилась за подлокотники и прошептала монотонно: – Доктор Розен, я бы с радостью поимела ваше лицо в своей промежности. Просто помираю – так хочу, чтобы вы работали надо мной языком и медленно, медленно, медленно рисовали круги, пока я не кончу, – для пущего эффекта я легонько застонала.

– Черт побери, девочка… – пробормотал Карлос.

Глаза Полковника округлились, как у мультяшного персонажа. Рори вспыхнула и перевела взгляд на окно.

Доктор Розен дважды моргнул. Потом сказал:

– Вы готовы для второй группы.

Все ждали, что я что-нибудь скажу, но у меня не было слов, одни ощущения: сексуальный Лютер между моих ног, раздражение на доктора Розена, кипевшее в животе, и ужас, поднимавшийся в груди, пока я переваривала его слова.

В конце сеанса я пробормотала молитву и в каком-то тумане направилась к выходу вместе с Карлосом. Он приобнял меня за плечи.

– Я же говорил, что ты получишь свой шанс на вторую группу.

И конечно же теперь, когда он появился, я засомневалась. Действительно ли мне нужна целая вторая группа? Ездить в центр дважды в неделю, чтобы раскапывать воспоминания об острицах и получать предписания звонить членам группы, рассказывая о своих базовых человеческих функциях? И почему я так сильно этого хотела? Я думала, это позволит мне чувствовать себя любимым ребенком, типа одной из розеновских «избранных», но теперь приглашение во вторую группу заставляло меня стыдиться того, насколько я, должно быть, больна.

На следующей неделе я начала сеанс со жгуче актуального вопроса:

– Почему именно сейчас?

Доктор Розен еще даже не успел занять свое место – он возился с жалюзи на окнах у противоположной стены комнаты.

Он уселся в кресло и обдумал мой вопрос.

– Ваша готовность принести свой сон в группу, гордиться им и обсуждать его означает готовность.

– К чему?

– К большему.

– К большему чему?

– Пылу. Близости. Страстности. Сексу.

– Это поможет мне с отношениями?

– Гарантированно.

– Значит, группа – это как Best Buy[35]?

* * *

Иногда у меня появлялось ощущение, что Розенленд, Розен-мир – это секта. Я начала выявлять розен-пациентов в естественной среде обитания. На одной 12-шаговой встрече услышала от одной женщины: «Меня зовут Джинни, и мой сумасшедший терапевт велел рассказать всем, что я обжираюсь просроченным “Орео”». Не успела она продолжить, как до меня дошло, что я слышала о ней от Карлоса: она встречалась с Чипом из мужской группы, и они едва не расстались, потому что тот не желал делать ей кунилингус. На другой 12-шаговой встрече женщина сидела в середине круга и ела бургер, откусывая от него какие-то сверхчеловеческие куски. За все одиннадцать лет, что я ходила на встречи выздоравливающих, мне ни разу не приходилось видеть, чтобы кто-то съел во время встречи хотя бы крохотулечный крекер. На большинстве встреч действовало четкое правило: не полагается упоминать какие-либо конкретные названия продуктов, потому что можно спровоцировать кого-нибудь из присутствующих на обжорство. Так что зрелище того, как она сидит и пожирает бургер, было для меня шоком – типа будто луна падает с неба и приземляется тебе на колени. Марни наклонилась ко мне и прошептала:

– Она наверняка одна из нас.

Впоследствии мы получили подтверждение: доктор Розен выдал ей предписание объедаться фастфудом на встречах, а не втихаря дома.

Как сочеталось увеличение доли моей вовлеченности в Розен-мир с повседневной жизнью, скажем так, полунормального человека? Как студентке юридической школы мне было трудно примирить публичную, профессиональную траекторию с… ну, в общем, неортодоксальной терапевтической жизнью. С хранением Младенца Иеремии в шкафу у себя дома. С ежедневными звонками Рори и Марти. С заявлением Дымку, что я – «динамщица». Некая часть меня хотела вступить во вторую группу по тем же причинам, по которым я вступила в первую: было любопытно. Любопытно, кто будет в новой группе и как изменится жизнь, если я в нее вступлю. Пятеро членов нынешней группы и доктор Розен знали все подробности моего режима питания, сна и мечтаний о сексе. Что я буду делать, когда их станет больше?

Обдумывая возможность вступления во вторую группу, я рассмотрела события, происходившие в личной жизни с того момента, как я начала ходить в первую. После неудачи с «пятидесятиминутным Сэмом» и фиаско с Эндрю и его горелыми куриными грудками я побывала только на одном официальном свидании. Через две недели после секса с Эндрю я познакомилась на одной домашней вечеринке с Грегом, и он попросил у меня номер телефона. Как выяснилось, он совсем недавно вышел из годичной искусственной комы. Когда мы возвращались из суши-ресторана, куда ходили на первое свидание, он забыл, где живет. Вполне возможно, я была не очень-то готова к отношениям, но он не был к ним готов совершенно точно.

Потом был Хавьер, мой бывший бойфренд из колледжа – один из немногих достойных парней. Я его бортанула, потому что меня мутило от его стабильной верности. Я списалась с ним, когда навещала родителей в Техасе. Мы встретились на темной парковке в сомнительном райончике неподалеку от аэропорта Даллас Форт-Уэрт. Когда начали целоваться, я видела смутные очертания звезд и галактик. Его губы на моих заставили меня очнуться. Его рука на моем бедре была ключом, отпиравшим замок, и захотелось идти дальше, проделать весь путь прямо там, под неоновой вывеской «обналичиваем чеки». Разумеется, я ни разу не ощущала этого нутряного томления по нему, когда мы были вместе – в то время я избегала секса, жалуясь на головную боль, или говорила, что утром рано вставать на работу.

Когда я задрала юбку, Хавьер отстранился и покачал головой.

– Рейс Конни вот-вот приземлится, – сказал он. Я уставилась на него, не моргая. – Я знаю, что ты сейчас думаешь. Но я не буду трахаться с тобой, потому что очень серьезно собираюсь строить отношения с Конни.

У меня упало сердце. В голове мелькнуло слово «дура». Когда через пару дней я вернулась в Чикаго, одногруппники указали мне на то, что Хавьер был недоступен и именно поэтому меня к нему потянуло.

В общем, он был помолвлен. Как и моя соседка по комнате Кэт, две школьные подруги и две кузины. Новая группа доктора Розена казалась спасательным канатом, за который, возможно, стоило ухватиться.

– Ладно, я согласна на вторую группу.

– Я рекомендую чисто женскую.

– Почему?

– Потому что это следующий этап для вас.

У меня задергался глаз.

Он предложил группу, которая встречалась в полдень по вторникам. Сто восемьдесят минут терапии за один день. Две поездки на метро между станциями «Вашингтон» и «Уобаш» по вторникам.

– Это безумие!

К тому же полуденная женская группа была той, в которую ходила Марни. Я напомнила ему, что мы подруги. У меня снова дернулся глаз.

– Там есть для вас социальные риски.

Я крепко зажмурилась и подумала о Бьянке и о том столе в столовой в пятом классе. С пятого класса я страшилась, что какая-нибудь девчачья группка ополчится на меня, и в результате съедала обеды, сидя в туалете на толчке.

Но, может быть, терпеть дружеские разборки лучше, чем умереть в одиночестве, нелюбимой и неприкасаемой, с сердцем гладким, как обсидиановый окатыш?

Я сказала «да».

Часть II

16

В тот первый вторник я была настроена задиристо. Я уже знала, что делать. Подсчитала минуты, которые провела на терапии за последние тринадцать месяцев: их было 5265. На сердце уже имелась пара насечек – хоть и неглубоких, но, тем не менее, все же бороздок – от уже проделанной работы.

Я вовсе не планировала рассказывать Клэр, которая не была потребителем услуг психиатрического здравоохранения, что дала согласие на две группы в один день, но все равно проговорилась. Это случилось однажды во второй половине дня, когда мы шли домой после лекции по семейному праву. Она помолчала, а потом улыбнулась так, словно гордилась мной.

– Непременно бери с собой перекусить по вторникам, потому что у тебя получается очень длинный день, Картошечка.

Она дала свой любимый свитер от Anthropologie, чтобы я надела его в свой первый день двойной терапии.

За полчаса перед вторым групповым сеансом я гордо вышла с лекции по уголовному процессу, готовая смешаться с новой группой, как яйцо с мукой. Я пришла на семь минут раньше времени, но все равно вдавила кнопку звонка групповой комнаты, несмотря на то что ее предназначением было сообщить доктору Розену, что опоздавший член группы просит его впустить. Угадай, кто это, Розен! Ну что, как я теперь тебе нравлюсь? Два раза за один день! Я заняла место в приемной, и вскоре ко мне присоединилась Эмили, знаменитость в Розен-мире, потому что ее отец, наркоман, сидевший на таблетках и живший в Канзасе, пришел в ярость, когда Эмили начала терапию, и принялся доставать доктора Розена и угрожать ему по почте и телефону. Эмили с Марни были близкими подругами, и пока мы болтали перед сеансом, я осознала, насколько странным было это ощущение – вторгнуться в «их» группу. Я отмахнулась от мимолетного страха и поприветствовала высокую женщину в соломенной шляпке.

– Я Мэри, – представилась та, занимая место рядом со мной. Я слышала о Мэри от Марни, но никак не могла вспомнить: то ли Марни ее любила, то ли ненавидела всеми фибрами души.

В полдень доктор Розен открыл дверь в приемную, одарив каждую улыбкой. Прежде чем мы расселись по креслам в групповой комнате, к нам присоединилась полная женщина по имени Зенья, с волосами цвета шелковицы и невероятно огромными карими глазами с постоянно удивленным выражением. Она сразила нас историей о мультиоргастическом уикенде – спасибо за него эротическому онлайн-сообществу для фанатов игры «Подземелья и драконы» – и упомянула подружку, которая жила в Хорватии и с которой она никогда не встречалась в реале.

Я провела в этой комнате больше пяти тысяч минут. Последние девяносто из них – ровно три часа назад. Все выглядело точно так же: вращающиеся кресла, книжный стеллаж, дешевые горизонтальные жалюзи и привядшая пасхальная лилия, задержавшаяся еще на один сезон. Однако обстановка казалась совершенно незнакомой. Как бывает во сне, когда ты в собственном доме, но это не совсем твой дом, потому что дверь не того цвета и этажей два вместо одного. На уровне энергии и частиц что-то было совершенно не так, как всегда.

Доктор Розен выглядел как недружелюбный незнакомец: губы сжаты в твердую линию, руки жесткие и неестественные. Между нами не проскользнуло ничего теплого или привычного, и сердце сжалось от ностальгии по вторничному утру.

Зенья сияла, рассказывая о своих отношениях с Гретой из Хорватии, и о сексе, которым часами наслаждались онлайн, и о том, как они собирают деньги, чтобы встретиться на каком-то съезде в Брюсселе. Она улыбалась мне каждые пару минут, что я восприняла как великодушное гостеприимство с ее стороны, а потом без перехода задала доктору Розену вопрос о том, как лечить одну из ее пациенток.

– Пациенток? – переспросила я вслух.

– Я врач-терапевт.

Доктор Розен ухмыльнулся. Этот засранец смеялся надо мной! О, посмотрите-ка все на ханжу-одиночку, сидящую рядом с успешной женщиной-врачом, которая предается виртуальному сексу с подругой! Я сузила глаза и нахмурилась, глядя на него; улыбка стала шире.

Я не рассчитывала, что он станет меня нянчить, но и не ожидала, что он будет восседать на троне и смеяться.

Мэри рассказала, что ее агрессивный брат – тот, который все детство грозился убить ее, – позвонил и потребовал денег. Реджина, массажист-терапевт в струящейся нейлоновой юбке, закутанная сразу в две черные шали, пришла на сеанс во время секс-монолога Зеньи. Она поведала Мэри сочувственным, приглушенным тоном, что, когда кузен-психотик пригрозил ей ножом, добилась для него через суд запрета на приближение.

Доктор Розен неверно понял мою историю. Ком страха в животе раздулся, когда до меня дошло, насколько это неподходящая группа. Мне хотелось схватить его за жесткий коричневый воротничок и напомнить: да, я страдала после Гавайев и боролась с расстройством пищевого поведения, но в моей жизни не было покушений на убийство. Я была перфекционисткой, фригидной и погранично асексуальной, но как он мог подумать, что мое место здесь?! Я была легковесной простушкой-пустышкой – вся такая «эгегей, как бы мне хотелось иметь бойфренда!» – абсурдной и незатейливой рядом с этими женщинами, более смелыми, интересными и добившимися большего, чем когда-либо удастся мне.

Прошло двадцать минут сеанса. Где же Марни? Ей ведь полагалось быть моей напарницей в этом плавании.

Она явилась через полчаса после начала сеанса, бесцеремонно бросила оранжевую кожаную сумку на пол и тяжело плюхнулась в кресло. Я пыталась поймать ее взгляд, но она не желала смотреть на меня. Челюсти были плотно сжаты, а карие глаза метались из стороны в сторону, выискивая жертву.

– Я так блядски устала, что хочу умереть, – сказала она. Шесть недель назад Марни родила чудесную дочку. – У Пэта каждую неделю поездки, а ребенок ни в какую не желает спать. Я просто не могу…

Ее руки дрожали, когда она вытаскивала из сумки бутылку с водой. Я разговаривала с Марни утром, но она ни словом не обмолвилась о своих мучениях. Теперь же, казалось, и вовсе делала вид, что меня нет. Столь старательное избегание могло значить только одно: она на меня зла. И больше я не слышала ни одного слова, потому что меня захлестнула паника: как, как мне остановить гнев Марни? Я уже видела злую Марни прежде. Жуткое зрелище.

Раздался очередной звонок. Вошла женщина с гигантской сумкой с кожаными кисточками и ланчбоксом из пенопласта, и все молекулы в комнате мгновенно сместились. Это наверняка Нэн – Марни как-то упоминала ее, но не говорила, что Нэн такая лучистая, испускающая энергию, точно солнечные лучи. Хотя, как я знала, она уже собиралась на пенсию, кожа Нэн сияла, как у молодой женщины. Когда она улыбалась, на щеках проявлялись ямочки. Я не могла отвести глаз от серебристых сандалий, от связки ключей, которые зазвенели, когда она пристроила сумку за креслом, от ее стеснительной улыбки, адресованной доктору Розену, когда она села, и от ее рта, когда она что-то пробормотала себе под нос, пока Марни говорила. Она поздоровалась со мной быстрым кивком, и я улыбнулась в ответ.

– Вэ Эн сегодня творит со мной, что вздумается, – проговорила Нэн. – Вэ Эн хочет, чтобы я умерла.

Я посмотрела на доктора Розена. Что за Вэ Эн? Он глянул на меня, но ничего не сказал. Если я хочу понять, о чем толкует Нэн, придется задать ей вопрос.

Нэн подобрала с пола контейнер и сняла с него крышку – одно отделение было наполнено макаронами с сыром – почти оранжевый соус и паста-рожки. Продолжая говорить, она начала есть.

– Я ведь даже не голодна, – голос дрогнул. Она посмотрела на меня и объяснила, что Вэ – это «внутренний», а Эн означает расовое оскорбление, которое угнетало ее всю жизнь. Она ясно дала понять, что ей и только ей позволено произносить полную расшифровку Вэ Эн – и, клянусь богом, я еще не сошла с ума, чтобы нарываться с Нэн. Я кивнула, благодарная за то, что она меня просветила.

– Нэн, я тут вообще-то говорила! – бросила Марни. Мне был знаком этот тон. Подруга использовала его в разговоре с Пэтом перед бурной супружеской ссорой, которой я нечаянно стала свидетелем. Я сгорбилась и поймала себя на том, что невольно задерживаю дыхание.

Атмосфера накалилась, вспыхивая угрозой насилия. Я не хотела дышать этим воздухом.

Нэн ткнула вилкой в сторону Марни.

– Заткни. Хлебало. Мать твою!

Я поперхнулась вдохом и задержала его в легких.

Марни свернула крышечку с бутылки с водой.

– Жди своей гребаной очереди!

Это прозвучало как предостережение, шипение.

Как непохоже на мою другую группу, где Патрис огрызалась на Полковника Сандерса или Карлос препирался с Рори из-за ее опозданий! Между Марни и Нэн я чувствовала что-то более тяжелое, более телесное и нестабильное. Они вытаскивали слова из глубины тел, а не выдергивали из головы. Они жестикулировали всей рукой – не только ладонями. Они плевались. Воздух потрескивал от жара и угрозы.

Нэн отставила в сторону свою еду. Я уж думала, она сейчас поднимется и засучит рукава, но та вытащила из сумки салфетку, вытерла рот – очень тщательно, медленно, как разозленный шериф в каком-нибудь вестерне. Я позволяла воздуху просачиваться в мои легкие, делая один крохотный вдох за другим. Они продолжали орать друг на друга – Марни теперь была «костлявой белой сукой», а Нэн – «отказывающейся от помощи королевой драмы». Доктор Розен выглядел настороженным, но не встревоженным. Потом Нэн ткнула вилкой в сторону доктора Розена.

– Вам нужно помочь мне, – сказала она тихо. Слезы, которых я раньше не замечала, покатились по щекам. Она низко наклонила голову, словно обращалась не к нему, а к остаткам еды. – Пожалуйста, помогите.

Мне хотелось кинуться к ней через круг и обвить руками. Вместо этого я надорвала кутикулу на большом пальце правой руки до крови, и желудок сжался.

– С удовольствием, – ответил доктор Розен, улыбаясь и выпрямляясь, как актер, который с трудом дождался своего большого соло.

– Это единственное, что я знаю, – она промокнула глаза салфеткой.

Нэн повернулась ко мне и стала рассказывать о детстве, полном насилия и зависимости: психически нестабильный отчим, который размахивал перед ней пистолетом после того, как весь вечер играл в азартные игры; брат с биполярным расстройством, который колотил кулаками стены и ломал семейные вещи.

– Грубая сила – это все, что я знаю.

Марни подкатила свое кресло к Нэн и дотронулась до ее руки.

– И я тоже больше ничего не знаю.

У Мэри и Эмили были слезы на глазах. Мой взгляд не отрывался от большого пальца с обнажившейся ярко-розовой плотью, которую я продолжала теребить. В ногтевой лунке собралась и набухла капля крови.

За все пять лет нашего знакомства я привыкла к тому, что Марни встречала любую эмоциональную ситуацию с упрямой дерзостью, этакой бравадой итальянского мачо, типа «это ты сейчас мне говоришь?», которой я одновременно и страшилась, и восхищалась. Я смотрела, словно загипнотизированная, как Нэн и Марни, две женщины, которые, я была уверена пару секунд назад, вот-вот покалечат друг друга, слились в единый коллаж травмы и исцеления. Марни держалась за левую руку Нэн.

Я никогда прежде не видела, чтобы два человека ссорились… собственно, и мирились тоже. Мой палец пульсировал болью, и я прикусила губу, чтобы не расплакаться. Минуты шли, а я фантазировала, как постепенно съеживаюсь – теряя кожу, мышцы, кости, клетки, – пока не становлюсь всего лишь кучкой одежды в обтрепанном вращающемся кресле.

Когда доктор Розен в очередной раз поймал мой взгляд, я прошептала одними губами:

– Помогите мне.

– Что-что? – спросил он, показательно прикладывая к уху ладонь, сложенную ковшиком.

Ни одного звука не вылетало из груди, но я продолжала шептать губами:

– Помогите мне.

Снова и снова. Помогите. Мне.

Внимание группы переключилось с Нэн и Марни на меня. Я не могла смотреть ни на одну из этих женщин – и не могла заставить себя выдавить ни звука.

– В чем твоя проблема? – спросила Марни, наконец, уделив мне все внимание.

Я затрясла головой, удерживая взгляд доктора Розена.

– Серьезно? В чем, на хер, твоя проблема, а?! Если хочешь выжить здесь… – она глянула на доктора Розена и выпятила подбородок, – …и просто так, для сведения, никто не спросил меня, что я чувствую в связи с ее вступлением в мою группу!.. Так вот, ты должна говорить. Мы здесь занимаемся серьезной работой.

Единственной мыслью было «я хочу домой»: в утреннюю группу, к людям, которые знают и любят меня.

Я повернулась к доктору Розену.

– Зачем вы привели меня сюда? Мне здесь не место. Всем им угрожали ножами, они сталкивались с ужасным насилием. Я же просто хочу, чтобы в моей жизни были какие-то люди. Может, бойфренд, который не упивается до смерти или не слишком подавлен, чтобы заниматься сексом. Но я чувствую себя отвратительно…

– Отвратительно – это не…

– Нет, чувство! Это чувство!!

Все мое тело дрожало. Я заламывала руки, словно пытаясь высушить их под сушилкой. Я хотела сбросить отвращение с кожи, несмотря на то что шло оно изнутри.

– Нет.

– Ладно! Я ощущаю стыд за то, что вторглась в группу Марни, я напугана тем, что вижу и слышу, и зла на вас за то, что вы меня привели! Мне никогда не будет места в этой группе! Мне вообще не следовало вступать во вторую группу!

– Хорошо! – доктор Розен выставил оба больших пальца, словно мой дистресс был кинофильмом, который он посмотрел и рекомендует аудитории. – Она уже работает.

– Что работает?

– Эта группа.

И улыбка на миллион ватт. Взмах руки, обводящей круг. Проказливая радость.

– Мамэле, одна из составляющих близости – умение выражать гнев. Вы добиваетесь огромного прогресса в утренней группе. Но еще одна составляющая – умение терпеть гнев других людей. И с ним вам поможет эта группа, – он перевел взгляд на Марни, которая смотрела на него в упор, не моргая. – Уже помогает.

Окончательно войдя в роль мистера Роджерса, он объяснил, что мой ужас перед гневом других людей – очередное препятствие на пути к близости. Конечно, я теперь могла пойти пообедать со школьными подругами, принимать ванны «с уведомлением» и орать на доктора Розена. Но всегда оставалось, к чему стремиться.

Терапия оказалась сизифовой ловушкой.

– А что мне делать с Марни?

– Вы могли бы порадоваться ее гневу.

Я закатила глаза. Потом спросила, как это сделать.

– Посмотрите на Марни, – велел он. Я развернула кресло и уставилась в ее гневные глаза. – Скажите, что любите ее и ее гнев прекрасен.

– Марни, я люблю тебя и твой гнев прекрасен.

– А теперь дышите.

Мои слова зависли над кругом. Интуиция криком кричала, подбивая отойти от сценария доктора Розена, броситься в ноги Марни и пообещать уйти из группы или на всю ночь остаться сидеть с ее ребенком – что угодно, только бы унять ее гнев. Но я продолжала дышать, с каждой секундой оттаскивая себя прочь от прежних негодных побуждений.

Я разорвала визуальный контакт, чтобы глянуть на часы, но доктор Розен велел продолжать смотреть на Марни.

– Скажите ей, пусть гневается, сколько угодно, и вы готовы принять еще.

Я повторила. Она ничего не сказала.

– Что чувствуете? – спросил доктор Розен.

– Мне страшно.

Пальцы на ногах поджались.

– Хорошо. Если сможете научиться терпеть этот страх и отказываться от попыток унять ее гнев, будете готовы к близким отношениям.

– Я думала, мне надо только докладывать о своем питании Рори, – пролепетала я. – И уведомлять о принятии ванны. И взять к себе младенца Иеремию. И сказать Дымку, что я «динамщица».

– Вам определенно было необходимо все это делать. А теперь следующий этап.

Сеанс окончился. Доктор Розен завершил его так же, как все остальные. Когда начались объятия, я не сводила глаз с Марни, наблюдая, как она обнимает Эмили, Мэри и Зенью. Пожалуйста, обними меня, молча просила я через всю комнату. Подняла рюкзак и закинула на плечо.

– Эй, ты, – сказала Марни, ткнув меня в плечо.

– Сама эй, – пробормотала я, мой взгляд метнулся к ее лицу, потом уперся в пол.

– Ты сегодня хорошо поработала.

Мы обе улыбнулись.

– Только ощущения не больно хороши, – возразила я.

– Я знаю.

Она раскрыла объятия, и я шагнула вперед, в ее распахнутые руки. Марни проговорила что-то в мои волосы.

– Что? – переспросила я.

– Я могу злиться на тебя и все равно любить тебя, ты же знаешь.

Нет. На самом деле я этого не знала. Даже понятия не имела.

17

Я надела одно из черных платьев Клэр и новые черные босоножки на ремешках. Марни устраивала вечеринку в честь сорокалетия Пэта, и – о чудо! – у меня было свидание. Свидание с человеком, к которому я испытывала влечение. Я познакомилась с Джереми за пару лет до поступления в юридическую школу на вечеринке, где было полно народу с 12-шаговой программы. Он очаровал меня очками в проволочной оправе, мягкими зелеными глазами и проницательными замечаниями. Как оказалось, он тоже ходил во вторую розеновскую группу вместе с Карлосом, так что время от времени до меня доходили обрывки сведений о нем. Например, он только что расстался с девушкой.

На той неделе, когда должна была состояться вечеринка Пэта, я стояла на платформе станции «Фуллертон» и вдруг заметила среди пассажиров Джереми. Он был поглощен чтением впечатляюще толстого тома – как оказалось, Фукидида. Брюки-хаки были подвернуты как раз так, как надо, а голубая флиска придавала зеленым глазам сияние. Я бочком-бочком подобралась к нему. Когда из подошедшего поезда вылился поток людей, он поднял голову.

– Привет, – сказал Джереми, увидев меня, закладывая верхний уголок страницы и закрывая книгу.

– Так и думала, что это ты.

Я взялась за тот же поручень, за который держался он. Мы начали разговор о моей юридической школе и о его работе, а еще о Фукидиде – почему он.

– Для удовольствия, – ответил он. От улыбки мне стало уютно, словно мы сидели у камина, а не были втиснуты в тряский вагон метро, набитый вспыльчивыми попутчиками.

– Ни разу не видела тебя на этой ветке, – заметила я, когда поняла, что мы живем в двух станциях друг от друга.

Он коротко, невесело рассмеялся.

– Я раньше жил у подруги в Бактауне. Мы расстались.

– Я слышала, – я улыбнулась, жалея, что не могу подмигнуть, не показавшись дурочкой. Он вопросительно наклонил голову. – Я хожу к Розену, – пояснила я. – По вторникам, на утренние сеансы вместе с Карлосом.

Джереми наклонился ко мне, достаточно близко, чтобы я увидела золотые искорки в зелени его глаз, и шепнул:

– Я об этом слышал.

– Туше!

Шепотки розеновского сарафанного радио эхом рассыпались повсюду вокруг нас.

Мы оба рассмеялись, и звук голосов взлетел над головами – нашими и других людей, занятых телефонами, книгами и газетами. Желание, вызванное этим улыбающимся, начитанным мужчиной, потекло от пальцев, оплетавших поручень, вниз по руке, в грудь, живот, между ног.

А потом приглашение на вечеринку Пэта вылетело из моего рта, словно я была из тех женщин, которые как ни в чем не бывало приглашают на свидания любящих философию, недавно ставших одиночками мужчин. Он согласился не раздумывая и написал свой адрес на клейком листочке, который использовал как закладку для книги. Мы соприкоснулись руками, когда поезд дернулся, трогаясь в путь к станции «Саутпорт», и новая молния желания прострелила меня.

Джереми ждал на улице, когда в пятницу вечером я подъехала к его дому. Он был одет точно так же, как тогда в метро, и это избавило меня от неловкости. Первой темой в разговоре стал доктор Розен. Мы подтрунивали над его неумением одеваться и абсурдно оптимистической убежденностью, что группа способна исцелить абсолютно любое эмоциональное нарушение.

– Он просто обожает групповую терапию, – сказал Джереми, смеясь.

– Он просто обожает коричневые свитера!

Мои руки и ноги были свободными и расслабленными, пока мы болтали, сойдясь на общей почве терапевтических переживаний. Ни следа обычной зажатости, которая всегда возникала на первых свиданиях, никакого побуждения утаить какие-то секреты. Это было просто не нужно: он ходил к доктору Розену.

К тому времени как мы припарковались у дома Марни, я решила, что единственное, чего не хватает в жизни Джереми, – это любви эмоционально доступной женщины.

А к тому времени как я налила себе газированной воды и наколола на вилку фаршированный грибок, решила, что этой женщиной буду я.

– Иди сюда, хочу кое-что показать.

Я повела Джереми на второй этаж, в детскую, масляно-желтые стены которой Марни вручную разрисовала трафаретными утятами. Я без всякого смущения выдвигала по очереди каждый ящик, сюсюкая над крохотными подгузниками Ландин, невероятно миниатюрными носочками и спальным мешком цвета розовой пудры, нежным, как оперение полярной совы.

– Мило, – оценил он, когда я показала ему маленький банный халатик с капюшоном на кнопках и заячьими ушками. Джереми то и дело поглядывал на дверь, словно мы совершали преступление. Я предложила ему потрогать детский чепчик, и он отступил на шаг. – Это что, у тебя предписание такое – показать мне эти вещи?

Я замотала головой и приложила к щеке кашемировый свитерок.

– Может, стоит вернуться к гостям? – Джереми вышел в коридор и стоял там, дожидаясь, пока я уберу на место наряды Ландин.

Спустившись вниз, он завел разговор с Пэтом, Марни и их друзьями из пригорода. Мои конечности оставались расслабленными, пока я в двенадцатом часу ночи везла его домой.

Как только разговор отклонялся в сторону от доктора Розена, я замечала флажки – не то чтобы ярко-красные, но розоватые.

– Я в общем-то отшельник, – сказал он, когда я спросила, общается ли он со своими товарищами по группе вне сеансов. Я призадумалась, не выйдет ли мне это боком в один прекрасный день. Когда я прикидывала, с мужчиной какого типа хотела бы встречаться, слова отшельник в списке и близко не было.

Джереми также упомянул, что его машина сейчас не на ходу и он не может себе позволить купить нужную запчасть. Денежные проблемы вызывали у меня нечто вроде изжоги: Карлос рассказывал, что расставание Джереми с подругой было как-то связано с деньгами, которые он у нее занял. Я вцепилась в руль и попыталась сохранить расслабленность. Не будет ли раздражать Джереми моя грядущая материальная обеспеченность? Не антикапиталист ли он? Не остается ли он, в зрелом возрасте тридцати шести лет, все еще потерянным, профессионально и финансово? И если да, насколько много это для меня значит?

Кое-что да значит, но он был такой милый в этих очках!

– Кажется, я мало что знаю о твоей работе, – сказала я, надеясь, что разговор о профессии ослабит узел напряжения в шее.

– Я руковожу фронт-офисом компании, занимающейся уборкой индустриальных помещений. Небольшая фирма на западной стороне.

Узел не шелохнулся. Почему-то сложилось ошибочное впечатление, что Джереми был IT-менеджером в большой компании в центре города. Я поудобнее перехватила руль.

Значит, мы разные. Ну и подумаешь! На свете много таких пар, где супруги совершенно разные. Арнольд Шварценеггер и Мария Шрайвер. Джеймс Калвилл и Мэри Маталин. Гомер и Мардж. Может, мы и не доживем до серебряной свадьбы, но на второе свидание нас наверняка хватит.

Подъехав к его дому под конец вечера, я убрала правую руку с руля и как бы невзначай опустила на сиденье между нами.

– В понедельник вечером идет польский фильм, который получил потрясные рецензии. Хочешь пойти? – спросил он.

Я закивала с энтузиазмом йоркширского терьера. Джереми легонько пожал мой локоть, выходя из машины – не самым целомудренным пожатием.

Второе свидание, да! Я победно вскинула кулак. Разворачивая машину, чтобы ехать домой, я наехала на бордюр. Машина дернулась, и от этого рывка хрустнула шея и вылетела из держателя бутылка с водой, но я почти не ощутила этого. Радость граничила с истерикой.

* * *

– Расскажи-ка мне об этом Джереми, – попросила Клэр следующим вечером за ужином. Она подперла щеку ладонью и слушала, пока я рассказывала, как устроила ему экскурсию по детской Ландин. – Картошечка! – фыркнула она. – Мужчине детскую на первом свидании не показывают!

Но мне не было стыдно.

– Не волнуйся. Он ходит к Розену. Мне не нужно играть с ним в игры. Я могу быть самой собой.

Подруга скептически склонила голову.

– Звучит многообещающе. Это награда за то, что ты пошла во вторую группу!

Тем вечером я провела линию по центру листа бумаги. Больше никаких бессистемных романтических безумств. У меня терапия. Я начала с колонки «плюсов». Он, безусловно, умен. А кто, кроме умника, станет читать Фукидида ради удовольствия? Он не пьет, так что не станет пи́сать на меня посреди ночи. У него есть кошка, значит, умеет заботиться о другом существе. Очки, улыбка, умение внимательно слушать. Я все записала. Потом добавила самый большой плюс из всех: ходит к доктору Розену.

Встречаться с мужчиной, который ходит к психотерапевту, – любому психотерапевту – было для меня идеально.

Терапия делает человека более чувствительным и самоосознанным. Она дает инструменты для ориентирования в отношениях. Встречаться с мужчиной, который ходит к моему терапевту, было способом построить пуленепробиваемые отношения. В конце концов, я доверяла своему врачу. А главное, знала его работу. Я и была его работой. У нас с Джереми имелся не один акр общей почвы. У нас никогда не кончились бы темы для разговора. И бонусом: было бы бесплатное супружеское консультирование – мы бы ходили к одному терапевту в разное время с разными людьми.

Во время второго свидания мы сидели на комковатых креслах в переполненном кинотеатре «Музыкальная шкатулка», читая субтитры к какому-то польскому фильму о двух печальных людях, гуляющих по городскому парку. Джереми легонько толкнул меня локтем, когда я положила ногу на ногу.

– В группе это низззяя! – прошептал он, и оба рассмеялись. Он положил свою ладонь поверх моей, да так и оставил до конца фильма. Ее тепло и вес ощущались как чистое удовольствие.

На обратном пути к его дому мы жались друг к другу, исхлестанные ветром. И рассказывали о своих самых трудных предписаниях. Я щегольнула предписанием с «динамщицей» – и представить не могла, что буду кому-то рассказывать ее на втором свидании. Джереми сказал, что со своим самым трудным еще не справился. Когда я спросила, что это было, он отвел взгляд.

Через пару шагов сказал:

– Розен говорит, мне следует попросить бывшую девушку простить мне долг.

Джереми скривился и уставился на свои ноги.

В его гостиной стоял коричневый диван и такого же цвета кофейный столик. Письменный стол с компьютером он пристроил к окну в кухне, а ванная комната, пусть и не пахнущая дезинфектантом и не до конца очищенная от выпавших волос, показалась мне довольно чистой. Впечатлил его серебристый чайник и ассортимент разных чаев.

Пухлый полосатый кот оранжево-белой расцветки мурчал у его ног.

– Это мистер Буржуа.

– Его так зовут?

Он кивнул и улыбнулся.

– Что ж, если приглядеться к твоей книжной полке, не стоит удивляться.

Макиавелли, Сартр, Платон, Сократ, Хайдеггер, Кант. Самым легким чтивом там был св. Августин.

Я сбросила туфли и заявила Джереми, что терпеть не могу новую группу.

– Почему? – спросил он, садясь рядом на диван. Его колено коснулось моего.

– Там все на нервах и страстях. Все орут и жрут, потом рыдают и обнимаются. И Марни не в восторге от того, что я тоже там…

– Как думаешь, почему Розен привел тебя туда?

– Ну…

– Что?

– Он считает, это поможет мне раскрыться для отношений.

Я перевернула чашку, чтобы не показать, насколько мне стыдно об этом говорить.

Он взял меня за руку.

– Я тоже ненавидел вторую группу. Каждую секунду.

– Почему остался?

– Хотел посмотреть, что эти чувства означают, откуда берутся, – он пожал плечами. – И вот он я.

Сердце кинулось к краю реберной клетки.

Он подался ко мне.

– Не против, если я тебя поцелую?

Я почувствовала нараставшее в груди новое ощущение безопасности, граничившее с желанием. Кивнула, и наши губы встретились. Я ощутила вкус ромашкового чая, и когда Джереми положил руку мне на затылок, прильнула к нему и к тому шансу, который он предлагал. Вкуса мужских губ я по-настоящему не ощущала уже почти два года – с Эндрю была слишком занята диссоциацией, чтобы что-то почувствовать, а на парковке с Хавьером единственным, что я чувствовала, была моя собственная эмоциональная зависимость. Теперь, когда Джереми прикасался ко мне губами и языком и его эспаньолка щекотала губы, я почувствовала, как либидо пару раз заискрило, а потом занялось пламенем. Напряжение между ног было смесью удовольствия и боли, желания и муки, удовлетворения и голода. Я возвращалась к жизни.

Это было то, чего я ждала.

18

– Никаких секретов, – посоветовал доктор Розен, когда я пришла на группу с эпичной новостью, что побывала на двух свиданиях с Джереми. – Все, что происходит между вами и Джереми – в эмоциональном, романтическом, сексуальном плане, – несите каждый в свою группу.

– А еще в финансовом, – вставил Карлос, осведомленный о прежних проблемах Джереми.

Быстрый подсчет: мои две группы плюс две группы Джереми составляют вместе приблизительно двадцать человек, которые будут знать, что мы расплачивались за ужин каждый за себя, дали друг другу вторые ключи от своих квартир или занимались сексом во время моих месячных.

– Эй-эй! Погодите-ка! А разве еженедельный разбор полетов перед всеми, черт возьми, подряд не отнимет у отношений энергию?

– Моя рекомендация – никаких секретов, – повторил доктор Розен.

– Ваша рекомендация – отстой!

– А вашим способом получалось лучше?

* * *

На третьем свидании мы на пару часов взяли ко мне Ландин, дочку Марни, чтобы они с Пэтом могли пойти на праздничный ужин в честь годовщины. Пока малышка спала у меня на руках, Джереми заглядывал в шкафчики, рассматривал посуду Клэр и стоял на балконе, любуясь видом.

Когда Марни и Пэт забрали Ландин, я предложила Джереми присоединиться к Клэр и Стивену в баре на Белмонт-стрит и послушать живую музыку. Когда он согласился, я была даже несколько ошарашена. Неужели это действительно настолько просто? Все, что требовалось, – просто спросить?

– Хочешь собрать сумку, чтобы остаться у меня на ночь? – уточнил он.

Я не могла скрыть радости. И заметалась по комнате, запихивая в сумку лосьон для контактных линз и чистый свитер.

Бар пришелся Джереми не по нутру – этакая пещера, полная бывших членов студенческих братств и стареющих фанатов «Кабс», хлещущих напитки из пластиковых стаканчиков. Когда музыканты отыграли первый сет, Джереми шепнул, что готов уйти. Все тело задрожало. Я проезжала светофоры на красный свет и не останавливалась под знаками «стоп». Мне не терпелось вжаться собой в его тело.

Пока он кормил мистера Буржуа, я сидела на кровати. Когда опустился рядом, я прильнула к нему. Он прикоснулся губами к моим.

– Ты не против? – прошептал Джереми. Я кивнула и притянула его к себе. Прижалась всем телом, а он крепко обнимал меня, целуя все активнее и глубже.

Потом мягко отстранил меня и перевернулся на спину.

– Я не готов к сексу, – сказал он. Простое признание – пять слов, которых я никогда раньше не слышала ни от кого, включая себя. Это что, его предписание?

– Ладно, ничего страшного.

И действительно, страшного-то ничего.

Что мне было нужно, так это шанс ощутить близость.

Необязательно секс и совсем необязательно сегодня.

Как только он сказал, что секса не будет, тело еще больше расслабилось, растворяясь в постели, в этом моменте, в нем. Сегодня с поцелуев все началось и ими же закончится. Он подкатился и прижал меня к себе, тесно-тесно: грудь к груди, живот к животу, бедра к бедрам.

– Может, просто поспим? – предложил Джереми.

– Конечно.

Мы пристроились друг к другу, наше дыхание стало глубже.

– На тебе всегда столько одежды, когда ты спишь? – прошептал он мне в шею.

Я по-прежнему была в джинсах и футболке. Единственное, что я сняла, – это легкий шерстяной свитер.

– Да…

На самом деле я всегда спала в лифчике. С самого девятого класса, когда груди из пупырышков выперли аж до четвертого номера. Мне нравилось спать, когда груди были спеленуты, упакованы в косточки и кружева. Я снимала лифчик, когда занималась сексом с прежними любовниками, но перед сном снова надевала. Я никогда еще не была с мужчиной, который обратил бы на это внимание или захотел задать вопрос.

На следующее утро осколки света прорезали края плотных штор. Мистер Буржуа сидел на краю постели, изучая меня. Я пошлепала в гостиную и обнаружила Джереми за маленьким столиком в полутемной кухне: он набирал на компьютере какой-то текст.

– Привет.

Я ступила в узенькое пространство между холодильником и металлическим стеллажом, служившим Джереми кладовой. Скрестила руки и зябко обняла себя.

Между нами копилось неловкое молчание. Я прокашлялась.

– Какие планы на сегодня? Может, сходим на бранч и погуляем по улице, окутанные дымкой близости, как вчера вечером? Или вернемся в постель?

Он снова повернулся к компьютеру почти всем телом. Я положила ногу на ногу – правую на левую.

– Мне надо кое-что сделать. И еще сегодня встреча АА. А у тебя?

– Почитаю материал к семинару по информационному праву. Может, днем схожу с Клэр в кино, – я помолчала. Может, следует его пригласить? Он смотрел в компьютерный экран, где на черном фоне светились значки английских фунтов, точек и процентов.

– Что это такое?

– Это видеоигра NetHack в цифровом варианте, – он порозовел и уставился в пол. – Типа как увлечение.

Видеоигра? Увлечение?

– Не смею осуждать, – улыбнулась я. Но меня внезапно пробрала дрожь. Взрослый мужик сидит в темной комнате и играет в видеоигру? От этой клаустрофобной картинки сжалась гортань.

– Это ты сейчас так говоришь. Но я буквально могу играть в нее сутки напролет…

В зеленых глазах не было ни тени легкомыслия – только какая-то темная тень, которую я узнала. Стыд.

– Если она приносит тебе радость, то какой от этого вред? – мой голос звучал пронзительно от фальшивой бодрости. Его лицо чуть расслабилось, но я обняла себя крепче, осознавая острое желание сбежать. – Я, наверное, скоро поеду…

На парковке возле дома я набрала номер Рори.

– Я в нем не уверена, – сказала я.

– Золотко, он же только-только после отношений. Приноси все в группу.

Во вторник утром Патрис, Рори, Марти, Эд и доктор Розен похвалили Джереми за то, что он четко обозначил свои сексуальные границы. Когда я была с Джереми, его признание, что он не готов к сексу, успокоило меня, но теперь их радостные похвалы казались инфантилизацией – типа они тут взрослые, имеющие право на регулярный жаркий секс, а мы – дети, застрявшие на поцелуйчиках и обнимашках. Я ненавидела их веселость и себя за то, что согласилась рассказывать обо всем в обеих группах.

В полуденной группе никаких выступлений команды болельщиц не было. Марни считала, что его сексуальная сдержанность сигнализирует, что он не готов к отношениям.

– Мне это не нравится, – припечатала она, качая головой. Нэн и Эмили удивились, что он не накормил меня завтраком. Мэри поинтересовалась, почему у него нет нормальной кладовой. Я пожимала плечами, глотая один комок стыда за другим.

– Доктор Розен, утренней группе в этом мужчине все нравится. Полуденная не видит ничего, кроме красных флажков. Кто прав?

Резкость критики полуденной группы пугала меня.

– Эти две группы отражают ваш собственный внутренний конфликт. Раскол внутри вас – вы не понимаете, то ли расценивать темп, взятый Джереми, как подарок, то ли придется голодать в этих отношениях. То ли он зависимый геймер, то ли интроверт, который любит компьютеры.

– И как мне узнать, что из этого правда?

– Продолжайте появляться.

– Где?

– Везде.

* * *

Я добросовестно отчитывалась о новостях на каждом сеансе. Все десять членов моих групп знали, что я оплачивала бо́льшую часть наших трапез в ресторанах деньгами, которые скопила за лето. Что мы повсюду ездили на моей машине, потому что его по-прежнему была не на ходу. Что мы в основном проводили время у него дома. Они знали, что, когда он первый раз прикоснулся к моим грудям, я содрогнулась от удовольствия, которое граничило с тошнотой – слишком жирный торт, слишком яркий закат. «Ты не против?» – спрашивал Джереми каждый раз, когда касался моего тела по-новому – поцелуй в живот, рука на верхней части бедра. Утренняя группа обожала его неукоснительную приверженность согласию, но полуденная объявляла ее «типа неубедительной».

Как выяснилось, наш медленный сексуальный прогресс действительно был делом рук доктора Розена.

Однажды вечером, когда мы ласкались в постели, Джереми признался, что доктор Розен велел ему не спешить.

– Он сказал, что мне следует двигаться постепенно, иначе я в итоге возненавижу тебя так же, как ненавидел бывшую.

Очевидно, их отношения погорели не только из-за неразрешенных финансовых конфликтов, но и потому, что сексуальный прогресс обгонял эмоциональную готовность.

Я завернулась в одеяло и чувствовала себя разоблаченной – ведь это мне хотелось большего в физическом плане. Вся ситуация ощущалась как отказ, захотелось спрятать лицо от Джереми, от доктора Розена и от десяти с лишним человек, которые знали, что я хочу секса.

Одна радиостанция провела опрос среди слушателей, который показал, что большинство пар «доходят до конца» к третьему свиданию. Когда я в утренней группе жаловалась, что мы здорово отстаем в этом плане от национальной нормы, доктор Розен утверждал, что мы не готовы. Я заподозрила конфликт интересов – потому что на самом-то деле Джереми был не готов. Доктор Розен стоял на своем.

– Куда вы спешите? – спросил он.

– Я всю жизнь терпела неудачные отношения и сексуальное подавление.

– Тогда что изменится, если вы потерпите еще немного?

Спорить не получалось. Я должна была адаптировать свою стратегию, если хотела, чтобы он дал добро на соитие. Спустя пару минут я подалась к доктору Розену и проговорила самым рациональным тоном:

– Мы можем поговорить о Джереми? Он ищет убежища в видеоиграх. Вам следовало бы подумать о том, чтобы выдать ему предписание проводить какое-то время со своей эмоционально и сексуально доступной подругой.

Кхе-кхе-кхе. Доктор Розен театрально прочистил горло. Перевод: Врешь ты, как дышишь. Я игнорировала.

– Он демонстрирует классические признаки избегания. Он боится близости…

Снова нарочитый кашель. Потом вопрос:

– А что насчет вас, мамэле?

– Я? Я полностью доступна, – я широко развела руки. Мол, здесь нечего скрывать. Все рассмеялись.

– Что тут смешного?

– Это вы серьезно спрашиваете? – уточнил доктор Розен. Я кивнула. – Сколько на вас надето бюстгальтеров?

– Ну прям не в бровь, а в бюст, – пробормотал Карлос вполголоса.

Смущенная, я посмотрела на свое плечо, на котором под маечкой скрещивались лямки сразу трех лифчиков. Перед группой я совершила пробежку, а грудь у меня была полновесного четвертого размера. Один спортивный лифчик был не способен удерживать на месте моих девочек, поэтому я надевала два, иногда три.

– Вы ненавидите свои груди? – спросил доктор Розен.

Разумеется, я ненавидела их – эти мешки жира, висящие на ключицах. У меня они ассоциировались с неприглядностью, а не с сексуальностью. И еще в них было нечто пугающее – то, насколько большое значение они имели для других людей (мужчин) и какими были громоздкими. Всю жизнь я завидовала плоской груди. Плоской, как земля, по которой прополз ледник. Плоской, как у балерины, у модели, у маленькой девочки.

– Я их не люблю.

– Вы пытаетесь уменьшить их…

– Я занималась спортом, а не пыталась выиграть плейбоевский кроличий конкурс!

– Считаете ли вы, что ненависть к груди может мешать сексуальным отношениям?

Правильным ответом было «да», но я не могла заставить себя произнести его. Раньше я ни с кем не обсуждала свое отношение к собственным грудям. Я сидела, мотая головой, пытаясь не заплакать. Никогда еще то, что я их терпеть не могла, не казалось мне настолько печальным фактом.

– Как Джереми к ним относится?

– Уверена, ему кажется странным, что я сплю в лифчике.

Брови доктора Розена полезли на лоб. Все остальные ахнули, словно я только что признала себя убийцей детенышей горилл. Полковник оживился впервые с тех пор, как Карлос упомянул о лесбийском порно.

– Вам любопытно, почему вы спите в лифчике? – спросил доктор Розен.

Кулак гнева заполнил мой рот.

– Я знаю, к чему вы клоните! В этот момент мне полагается вспомнить что-то, что сказал или сделал мой отец, дядя или тренер-физкультурник! Так вот, ничего этого не было! Все, что со мной происходило, было совершенно обыденным…

– В истории с Гавайями не было ничего обыденного, – перебила Рори.

– Да это безумие какое-то! Гибель Дэвида не является причиной, по которой я надеваю по нескольку лифчиков!

– Вам любопытно, почему вы их надеваете? – повторил доктор Розен вопрос. Ровно и спокойно.

– Да нет здесь никакой истории! Я была девчонкой, которая хотела быть худой, потому что всем нравятся худые девичьи тела. Потому что я была влюблена в балет, форму искусства, которая строится на анорексии, а груди – это никакая не худоба. Они наполнены жиром. Из-за них мне всегда было трудно найти себе маечку или блузку в J. Crew и Anthropologie. Из-за них я чувствую себя жирной, – я поправила майку, чтобы лямок не было видно. – Добро пожаловать в женское тело в Америке, приятель!

– Вам нужна помощь? – доктор Розен сидел неподвижно, как стервятник.

И почему я не выбрала женщину-терапевта?!

Я и представить не могла, что терапевт-мужчина примется докапываться до моих отношений с собственной грудью.

Разумеется, он тоже выздоравливал от расстройства пищевого поведения, но никогда не ездил с бабушкой по магазинам в Уоксахачи, что в штате Техас, и не слышал, как продавщица говорит, что его груди его «сильно полнят». Учительница балета никогда не советовала ему перейти на яичную диету – по яйцу на завтрак, обед, ужин и больше ничего – после появления первого намека на груди. Ему не случалось проходить мимо «Хутерс» в центре Хьюстона и терпеть улюлюканье пьяных мужиков при виде его груди. Даже если у Доктора Розена были идеальные оценки по всем предметам в этом его Гарварде и гениальное понимание групповой динамики, мужчина просто не способен понять, каково это – разгуливать по планете в теле женщины. Но я кивнула – да, мне нужна помощь, – потому что лучше неадекватная помощь от терапевта-мужчины, чем совсем ничего.

– Сделайте на животе татуировку хной, надпись: «я ненавижу свои груди».

– Ненавижу? Я думала, наша цель – любовь и принятие!

Доктор Розен покачал головой.

– Вначале примите ненависть. Перестаньте пытаться ее победить, – он указал на мои плечи и лифчики. – И возьмите с собой Джереми.

19

Мы с Джереми остановились у облупленного здания бывшего промышленного склада на углу Расин-авеню и Гранд-авеню. Я нажала кнопку, под которой была надпись «Большой Эрни». Его рекомендовали в газете «Чикаго Ридер» как мага, няньку для собак и мастера татуировок хной. Он дистанционно открыл дверь, и мы поднялись по лестнице на второй этаж, где мужчина с длинными черными волосами, убранными в «конский хвост», одетый в черные шальвары, встретил нас на пороге квартиры. Ему можно было дать как тридцать, так и пятьдесят лет – определить точнее казалось невозможным. Теплая улыбка успокоила меня, а 4,5 м лофта заставили чувствовать себя реквизитом в кукольном домике. Кирпичные стены были окрашены белой глянцевой краской. Мужчина пригласил нас присесть в гостиной, пока будет готовить хну. Я пристроилась на диване, а Джереми опустился на корточки рядом с камином, где в идеальном порядке выстроилась сотня дозаторов от пастилок Pez, словно разноцветные мультяшные версии белых крестов на военном кладбище.

Я позвонила Большому Эрни после второго сеанса в тот день, когда совершила ошибку, придя в группу в трех лифчиках. Я рассказала женщинам о своем предписании. Все они кивали, пока я признавалась в пожизненной ненависти к собственным грудям, и делились своими историями. Недавно какой-то мужчина схватил Нэн за грудь, когда она выбирала себе губную помаду в Marshall Field. Отец Зеньи всю жизнь отпускал замечания по поводу ее груди. Мэри стыдилась, что ее груди слишком маленькие. Эмили рассказала, как поссорилась с мужем, когда он игриво ущипнул ее за грудь во время просмотра новостей. Вот после этого я прижала руки ко рту и начала плакать.

* * *

Мои 16 лет. Школьный бал. На мне черное платье от Лоры Эшли 48-го размера с вырезом сердечком и полосой гигантских розовых гардений по всему переду. Я четыре недели ходила через день в солярий, отчего кожа приобрела неестественный коричнево-оранжевый оттенок, ее почти болезненно покалывало от слишком долгого пребывания в похожей на гробик кабинке. Со своим кавалером Мэттом я была едва знакома: просто после того как остальные разобрались по парам, свободными остались только мы. Через пару лет он объявил себя геем. После обмена букетиками на корсаж и бутоньерками и ужина наш караван остановился в парке, чтобы накачаться пивом и вином, умыкнутыми из родительских домашних баров. Сладкая шипучесть ягодного вина булькала в желудке, голова слегка поплыла. Земля под ногами ощущалась приятно нестабильной, словно я пыталась идти по водяному матрасу. Помню, как стояла рядом с черным «чероки» Джареда Микума в окружении десяти парней.

Мы все смеялись. По небу проплывали жиденькие облака, то и дело скрывая луну.

Джаред подошел ко мне. Взгляд у него был вызывающий. Мои руки были опущены – в одной я держала пустую винную бутылку, а другой скомкала в кулаке подол платья, пытаясь таким странным способом удержать равновесие. Я чувствовала запах пива из его рта и видела бугорок соуса на нижней губе. Я как раз расхохоталась, когда он вдруг сунул два пальца в лиф моего платья между грудями. Я досмеялась, словно ничего не было, потому что не была уверена, что что-то действительно случилось.

Может, мне почудилось? Он тут же отступил, так что легко было свалить все на мой булькавший желудок, кружившуюся голову. Мои груди под платьем так смялись, что ощущение прикосновения было приглушенным, а память о нем тут же исчезла.

Я перевернула бутылку в руке вверх дном и слизнула с ободка горлышка последнюю каплю.

Спенсер был следующим. Он сделал это торопливо и отводя глаза. У него хватило совести при этом покраснеть. Но стыд не помешал ему шептаться с Пи-Джеем и Тэдом – оба возвышались надо мной, как башни, суя пальцы между моих грудей. Я смотрела на верхушки деревьев, слегка покачивавшихся на ветерке, несмотря на то что вечер был совсем тихий и напоенный влажной духотой поздней весны. Пальцы крепче сжали платье и бутылку. Больше хвататься было не за что.

Облака продолжали прокатываться мимо луны.

Где остальные девчонки? Где мой кавалер? Почему я до сих пор смеюсь, делая вид, что мне ах как весело с этими хорошими мальчиками-католиками, которых я знаю всю жизнь? Я мечтала, чтобы кто-то из них пригласил меня на свидание, позвал на танцы, позвонил, поцеловал, захотел меня. Каждый из них встречался с кем-то из моих подруг. И это был первый раз, когда меня коснулся любой из них.

Джаред зашел на второй круг. В этот раз он всунул между моими грудями всю ладонь. Только тогда я сделала шаг назад. Только тогда я ощутила сокрушительный удар стыда, проломившийся сквозь головокружение, платье, смех. Только тогда я позволила себе понять, что они надо мной смеялись.

И я продолжала смеяться.

Смеяться, смеяться, смеяться.

Звук этого смеха прятал столь многое – он затянул все техасское небо своими фальшивыми нотами, скрывавшими ужас.

Моя группа сидела молча, пока я называла имена этих рослых мальчиков-католиков и рассказывала, как ощущались под платьем их потные ладони.

* * *

Теперь мягкая влажная кисточка Большого Эрни щекотала мой обнаженный живот, но я не смеялась. Я смотрела в потолок и сжимала руку Джереми. Гортань щекотало непонятное ощущение. То ли плач, то ли вопль – бог весть, что именно, – но я не позволяла ему, чем бы оно ни было, вырваться наружу на виду у всех этих Мишек Йоги и Флинтстоунов, в форме которых были сделаны конфетные диспенсеры. Я не сводила взгляда с потолка, ни разу не взглянув вниз.

Дома у Джереми я встала перед зеркалом в ванной и стала рассматривать свою татуировку. Верхний слой превратился в корку, которую я отколупала. Гладкие завитки и росчерки огненно-оранжевого цвета плясали над моим пупком и украшали надпись: я ненавижу свои груди. Честно говоря, выглядело и ощущалось это все чертовски фальшиво. И все же я держала на этой надписи руку, когда звонила Рори, чтобы доложить о своем питании, и Марти – чтобы получить аффирмацию.

Я сняла лифчик, прежде чем надеть мягкую черную футболку Джереми со словами Ars Techica на груди. Он нашел меня в своей постели, свернувшуюся калачиком под одеялом, и спросил, можно ли ко мне присоединиться.

Я подвинулась, освобождая ему место, и выпрямила поджатые ноги. Он сбросил джинсы и забрался в постель в боксерах и футболке. Я подкатилась поближе к его телу. Мои руки по-прежнему были сложены на груди в оборонительный крест. Я глубоко вздохнула. Потом еще раз. Расслабила мышцы рук и опустила их по бокам. Слезы вскипели в том нежном местечке под ребрами, где так долго жила моя ненависть к грудям.

– Что с тобой? – спросил он.

– Мне было очень страшно.

Он погладил меня ладонью по затылку.

– Мне тоже.

– Я не понимаю, что делаю.

– Вот и я не понимаю, – он привлек меня к себе.

Я продолжала плакать, представляя, как краска с живота просачивается сквозь кожу и разносится по кровотоку.

20

Джереми ждал меня в холле юридической библиотеки, уткнувшись носом в потрепанную книжку Ницше. Я взяла его за руку.

– Пойдем прогуляемся по Мичиган-авеню?

Я не первый день мечтала, как мы вдвоем, рука в руке, пройдемся по тому отрезку Мичиган-авеню, который носит прозвище «великолепная миля» за ослепительный ассортимент магазинов и ресторанов. В это время года рождественские огни украшали каждый фонарный столб, и волонтеры Армии Спасения, одетые в костюмы Санты, трясли колокольчиками перед бутиком Neiman Marcus.

В фантазии мне представлялся вкусный ужин, за которым следовал секс у меня дома. Я просидела в библиотеке всю субботу, зубря уголовное делопроизводство. Было начало декабря. Время последних экзаменов. Моя работа в «Скаддене» – дело решенное, и все говорили, что оценки за третий курс не имеют значения, но я хотела поддержать высокий рейтинг. Ныла спина, согнутая над учебниками, пока я овладевала знанием законов, регулирующих процедуру ареста и заключения под стражу. Я решила, что самое время овладеть и моими отношениями. Надоело, что доктор Розен контролирует мою личную жизнь. Отношениям нужен лидер, и я была готова вызваться добровольцем. Поцелуи и легкий петтинг приятны, но я изголодалась по большему. Если честно, просто умирала с голоду.

Ветер с озера ударил в грудь. Я поплотнее закуталась в пуховик и прижалась ближе к Джереми. Тротуар был запружен туристами, волочившими здоровенные отпускные сумки и чемоданы из Disney Store и Ralph Lauren. Джереми получил удар в бедро гигантским чемоданом от Crate & Barrel. Он нахмурился и ускорил шаг. Я зашагала размашистее, чтобы поспеть за ним.

– Куда пойдем? – спросила я.

– Я не могу вынести толпу.

Он свернул с Мичиган-авеню в сторону.

Я проглотила разочарование в два глотка. В моем фантазийном ролике никаких боковых улочек не было – нам полагалось идти по Мичиган-авеню под праздничными огнями и быть в гуще событий, где жизнь пульсировала энергией и радостью.

Через полквартала он свернул к сетевой пиццерии. Еще пара глотков разочарования. В фантазийном ролике совершенно точно не было сетевой пиццерии, в которой паслись подростки из пригородов.

– Хочешь, возьмем пополам пиццу и салат? – предложила я.

– Нет, я буду кальцоне с колбасой. Моего аппетита хватит, чтобы съесть ее целиком.

Я резко кивнула. Заказала для себя калифорнийскую вегетарианскую пиццу и салат с итальянским соусом винегрет.

Джереми провел этот день, играя в видеоигры. Я затолкала вглубь пузырь раздражения, вызванного тем, что мой бойфренд, взрослый мужчина, которому до сорокового дня рождения рукой подать, тратит день на попытки выиграть какой-то «амулет Йендора». Я за это время пробежала 6,5 км, побывала на 12-шаговой встрече и четыре часа изучала уголовное делопроизводство.

Разговор застопорился. Когда принесли еду, мне хотелось беззвучно прошептать официантке «помогите».

Я телепатически проинформировала ее, что тону в мертвой зыби между собой и бойфрендом, который спустя почти два месяца все еще не готов к сексу.

Джереми проткнул корку кальцоне, из нее вырвался клуб пара. Я передвинула ломтик помидора в тарелке на четверть круга и начала думать, что бы такое сказать, чтобы заставить его захотеть завалить меня в постель.

– Хочешь попробовать салат?..

Когда мы приехали ко мне, Клэр и Стивен как раз собрались в Линкольн-Парк слушать живую музыку.

– Поехали с нами, ребята, – предложила Клэр, набрасывая на плечи шубку.

Не успела я открыть рот, чтобы спросить куда, как Джереми уже отказался:

– Нет, я на боковую.

Он отсалютовал Клэр и Стивену и отправился прямиком в мою комнату.

Клэр шепнула:

– Приятно поразвлечься, Картошечка, – и с намеком подвигала бровями.

Я подыграла:

– Утром меня не буди!

К тому времени как я выключила свет в гостиной и вошла в спальню, Джереми уже превратился в храпящий холмик. Я резко плюхнулась на постель, надеясь сотрясением разбудить его. Села в кровати, подложив под спину подушку, и уперлась взглядом в тень на стене. Чем таким я отличаюсь от Клэр, что бойфренд хочет касаться ее и разговаривать с ней весь вечер напролет? Может, дело в моей многолетней булимии? Может, я бессознательно отталкиваю Джереми? Я знала, что привязалась к доктору Розену и своим товарищам по обеим группам. Почему же никак не получается с мужчиной? Я не боялась секса, как настойчиво утверждал доктор Розен, – я хотела заняться им с Джереми вот прямо сию минуту.

На будильнике светились цифры 20:45. На пять минут раньше конечной точки моего отстойного свидания с Сэмом. Разочарование и гнев – на Джереми, на себя, на доктора Розена, на обе мои группы и на весь этот дурацкий вечер – прошили меня, так что даже пальцы подергивались. Я громко вздохнула. Джереми и ухом не повел, и я вылезла из постели. В шкафчике под кухонной раковиной нашла коробку с разномастными тарелками и стеклянными стаканами, которую привезла со старой квартиры. В ящике со всякой всячиной для разнообразных домашних усовершенствований, за которые мы с Клэр так и не взялись, хранился молоток. Я подхватила его и коробку и плечом толкнула балконную дверь.

Молоток взлетал, грудь вздымалась. Шарах. Осколки летели по всему балкону. Голые колени расцарапались о бетон. Шарах. Шарах. Шарах. Щеки горели от усилий, от холода.

* * *

Рори и Карлос ахнули.

– Ты хоть лицо защитила? – спросила Патрис.

Мне хотелось ломать и крушить. Тело просто не могло сдерживать желание бить и бить молотком. Я кипела яростью. Единственное, что я понимала отчетливо, – если не буду бить посуду, то обрушу этот молоток на себя.

– Ты надеялась так его разбудить? – спросила Патрис.

– Наверное. Но этот позыв крушить был чисто физическим, как чихание или…

– Рвота, – подсказал доктор Розен.

– Да! Словно в моем теле было что-то, что казалось…

Как же это сказать-то?

– Токсичным?

– Именно! Что-то такое, что тело должно было извергнуть.

– Рвота – способ организма предотвратить смерть или пищевое отравление, – сказал доктор Розен. – Это застарелый гнев. Это гнев, который вы использовали, чтобы блевать, но он по-прежнему сидит в вас. Избегая близких отношений, вы избегали его прочувствования.

– Я была в ярости на вас. Помните, как вы повели нас в свой кабинет прослушивать мое голосовое сообщение?

– Мы с вами не состоим в сексуальной связи.

– Справедливое замечание, – я понимала разницу. Джереми я предложила свое тело и хотела его тело взамен. Но ничего не получалось. – Так что мне делать теперь?

Ответ, который я была готова принять: расстаться с Джереми. Но доктор Розен посоветовал продолжить выражать свою ярость и предложить Джереми присоединиться ко мне. Будто ему было дело до меня и моего молотка.

– Вопрос в том, готовы ли вы попросить.

А толку-то? Я поникла. Доктор Розен, казалось, сознательно не замечал никаких препятствий.

– Вот честно, вы думаете, мне следует продолжать эти отношения?

– Они только-только начали улучшаться…

– Но они полностью дисфункциональны!

– Не полностью.

– Вы вообще слышали, что я рассказывала? Я стояла на балконе на двадцать восьмом этаже, круша посуду молотком посреди ночи!

– Ты же сказала, что это было в девять вечера, – ухмыльнулся с противоположной стороны круга Полковник Сандерс.

Я послала его на хер, брызнув слюной во все стороны. Ударила кулаками по подлокотникам.

– Помогите мне!

– Я полностью поддерживаю ваш гнев, – сказал доктор Розен, невозмутимый, как классная доска.

– Мне нужно от вас больше! Дайте мне что-то большее.

– Купите защитные очки.

Три часа спустя я ворвалась на полуденную группу и пожелала доктору Розену проваливать на хер. Одногруппники превратились в слух, пока я рассказывала о посуде, о докторе Розене и о защитных очках. Марни косилась на доктора Розена и обвиняла его в том, что он не помогает. Эмили посоветовала нам с Джереми «взять паузу».

– Мне нужно от вас больше, доктор Розен!

Я колотила кулаками по тем же подлокотникам, над которыми издевалась утром.

Он не говорил ничего. Лишь переводил взгляд с одного члена группы на другого, как обычно, позволяя мне орать на него.

Я сползла на пол. Кричала, уткнувшись в ковер. Снова и снова бессмысленные яростные слова. Утробные звуки изливались на пол, подкатывая к ногам других женщин. Чем дольше я вопила и избивала ковер кулаками, тем глубже падала в черную дыру отчаяния. Пот градом катился по моей шее, а волосы прилипли ко лбу.

* * *

Когда я была в третьем или четвертом классе, родители запланировали семейный пляжный отпуск на острове Падре. Отец повел дымчато-голубой трейлер, нагруженный надувными матрасиками, лосьонами от загара и пляжными полотенцами, на юг к побережью. Ехать надо было восемь часов. Когда мы проделали половину пути, прогноз погоды стал зловещим: ураган изменил курс и несся к изогнутой оконечности Техаса, в считаных километрах от того места, куда мы направлялись. Родители решили не ехать. Слишком опасно. Был составлен новый план: поселимся в «Холидей-Инн» в Хьюстоне и навестим мамину школьную подругу. Может, побываем на экскурсии в NASA. На следующее утро брат с сестрой плескались и резвились в гостиничном бассейне, а я дулась, сидя в «лягушатнике». Давай, Кристи! Искупайся в бассейне. Поешь арахиса. Сходи в холл к автомату со льдом. Я не хотела. Или не могла. У меня в голове была чудная картинка – ров, который я хотела выкопать вокруг своего замка из песка. И этот дурацкий гостиничный бассейн посреди душного бетонного города не вписывался в мое воображение. Те навыки, которые были у брата и сестры, навыки, которые позволяли им «переобуваться», перестраиваться, да еще и радоваться изменению маршрута, у меня отсутствовали. Я могла только молча дуться, поглощенная внутренней бурей ярости и разочарования. Семья, не зная, как достучаться до меня, наконец, оставила меня в покое. Никто не владел нужными инструментами, чтобы предложить их мне – ни тогда, ни потом, когда мне не доставались балетные соло, когда меня бросали парни, когда я не попадала в ту учебную программу аспирантуры, в которую хотела. Единственное, что я умела делать с гневом, – это глотать или выблевывать. Теперь он изливался, беспорядочный и шумный.

* * *

Здесь, в этой комнате в самом центре Чикаго, рассадив кулаки о ковер до ярко-розовых полос, я обмякла на полу, пытаясь выровнять дыхание. Все сосредоточенные на мне глаза были полны сочувствия. За исключением глаз доктора Розена. Они были точь-в-точь такими же, как всегда: пристальными, но непроницаемыми. Почти раздраженно глядящими на мелодраматичную пациентку, которая тонула, тонула, тонула…

– ВЫ! ВЫ! ВЫ! – я обеими руками вцепилась в волосы и дернула изо всех сил. В голове зазвенело от боли, но я дернула снова. И снова.

Кто-то что-то сказал, но я не расслышала. Сидела, по-прежнему не выпуская из рук волосы, словно кающаяся грешница.

– Бедная детка, – проговорила Нэн. Ее голос дрогнул. – Бедная, бедная малышка.

Мое тело обмякло под колыбельную ее голоса. Она подкатилась ко мне и погладила по спине. Я выпутала пальцы из волос и кое-как забралась на свое кресло. Кожа на голове и руках пульсировала в такт сердцебиению. Между пальцами запутались выдранные с корнем волоски. Я не могла даже глаз поднять на доктора Розена. Женщины улыбались с любовью, но она жалила, как жалость.

У меня был бойфренд, десять товарищей по группе и почти два года доктора Розена за плечами. И я была в том же тупике, что и всегда.

21

После Ночи Битой Посуды доктор Розен учил меня, как просить Джереми о том, чего я хочу. Притворяясь мной, доктор Розен говорил: «Джереми, любовь моя, я хочу, чтобы ты повел меня сегодня в ресторан», или «я хочу, чтобы мы разделись и обнимали друг друга в постели». Изображая меня, доктор Розен сидел прямо и широко улыбался. В его исполнении это выглядело так легко – просить о том, чего я хотела.

Когда пришла пора просить в реальной жизни, я запиналась и сбоила, как старая газонокосилка.

– Я хочу… как думаешь, мы смогли бы… может быть, ты был бы не против… я не знаю… как-нибудь выйти со мной из квартиры?

Джереми мило улыбнулся.

– Куда ты хочешь пойти?

– Например, в суши-ресторан в квартале отсюда?

Он замешкался, потом пробормотал:

– Конечно.

Однажды во вторник утром я получила предписание: пригласить Джереми к себе с единственной целью – чтобы он целовал меня пять минут подряд. Я сильно сомневалась, что Джереми хватит на пятиминутные поцелуи, но вопрос был в том, готова ли я попросить.

Мы заливались смехом, пока я вела его в свою спальню, где мы встали на полоске ковра между шкафом и кроватью. В гостиной из телевизора гремело «Колесо фортуны», а Стивен и Клэр готовили ужин. Вечернее небо нависло над окном темным одеялом. Джереми возился с наручными часами. Шагнул ко мне, зажав пальцем кнопку таймера.

– Готова?

Я вдохнула поглубже, вздрогнула и тихонько пискнула. Какая-то часть меня хотела вырваться из навязанной роли, обозвать этот эксперимент дуростью и закатить скандал. Я взяла себя в руки, крепко зажмурилась и подключилась к другой части себя – той, которая была готова участвовать в этом поцелуе.

– Готова.

Би-ип.

Он одной рукой обнял меня за талию, другой прихватил мой затылок и нежно поцеловал меня. Я не могла отключить голову – переживала из-за таймера, гадала, стоит ли пустить в дело язык и полностью ли я выполняю свое предписание. А потом переместила сознание в губы. Придвинулась ближе к Джереми. Пальцы моих ног коснулись его ботинок, и я подалась к нему всем телом, проверяя, тестируя. Удержит ли он мой вес? От него пахло потом, кофе и мятными пастилками. Я привлекла его к себе на последние пару секунд, зная, что время почти вышло.

Би-ип.

– Это было круто, – сказал он, снова возясь с кнопкой на часах. Потом продел руку в лямку рюкзака, собираясь уйти. Я чувствовала себя уравновешенной и успокоенной, почти как младенец, которого туго перепеленали и прижали к груди. Обнимая меня на прощанье, Джереми задержал мое тело в объятиях на секунду дольше обычного. Я стояла у входной двери, пока не звякнул лифт, а потом смотрела, как он исчезает за серебристыми дверями. Этот поцелуй насытил меня. Мне хотелось, чтобы его было достаточно.

Я не рассталась с Джереми. Я не рассталась с доктором Розеном. Я не рассталась с двумя группами. Я осталась, ибо верила, что муки не-расставания необходимы, чтобы нанести насечки на мое сердце. Я думала, что уход – мое желание уйти и собственно уход – был бы доказательством, что я не создана для настоящей близости.

Я должна была доказать себе, что смогу выдержать любую боль, которая возникает в отношениях. Я могла пережить это адское пекло, не расставаясь. Я могла привязываться.

Рождественским утром я не стала будить Джереми и пошла с подругой Джилл пить кофе. В битком набитом «Старбаксе» под громкий аккомпанемент рождественских гимнов Джилл стенала, что она одинока, что у нее нет никаких праздничных планов, лишь навестить агрессивного папашу, а я плакалась на асексуальное состояние своих отношений. Когда я вернулась в квартиру Джереми, он позвал меня обратно в постель.

– Сними джинсы, – попросил он.

Счастливого Рождества!

Мне понравилась инициатива.

На подушке рядом с ним лежал презерватив, и мое изголодавшееся тело прильнуло к Джереми. Воодушевляющая открытость овладела мной. Стоило ему войти в меня – и оргазм скрутил все тело за долю секунды.

Я тут же разразилась слезами.

– Что с тобой? – спросил он.

Под всеми моими разочарованиями и гневом таился целый океан обиды и печали. Волны одиночества, как и предсказывал давным-давно доктор Розен.

– Почему это так трудно? – повторяла я снова и снова. Почему, почему, почему? Неужели настолько трудно любить меня и мое тело? Почему мы не могли все это время быть так физически близки? Все эти недели, что я домогалась любви и внимания Джереми, подкрепляли страх, что я как-то неправильно хочу любить и быть любимой. Его равнодушие только подкрепляло подозрения, что в моей способности к привязанности есть какой-то глубокий изъян. Я выбрала бойфренда, который выделял мне скудные порции любви и внимания. И я выбрала его потому, что это был максимум, который я могла вынести, несмотря на то что хотела большего. Я была подобна анорексичке, продолжающей питаться рисовыми булочками и сельдереем, хотя мечтает о филе миньон и запеченном картофеле в сливочном масле.

Когда начался 2003 год, я пустилась в плавание через последний семестр юридической школы. Джереми по-прежнему нужно было больше времени наедине с собой, чем мне. Время от времени он закрывался и откатывался от меня без каких бы то ни было объяснений, а страсть к видеоиграм заставляла меня раздраженно закатывать глаза. Но теперь вместо того чтобы крушить домашнюю утварь, я писала Рори, Марти и Карлосу: Мне ужасно одиноко. Он играет в видеоигры. В просветах между моментами полного блэкаута, когда он словно опускал занавес между нами, мы мало-помалу продвигались вперед, как и обещал доктор Розен.

Но конфликт интересов доктора Розена – это была не мелочь. На чье благополучие он работал – мое или Джереми?

Однажды в четверг вечером Джереми вернулся с сеанса своей мужской группы и спросил, не куплю ли я ему подписку на «Файнэншл Таймс» и пару кроссовок для бега. По его тону, когда он задал вопрос, и еще потому что он только что пришел после группы, я догадалась о предписании доктора Розена.

– Да как вы смеете навязывать мне роль его «мамочки»?! – кричала я на следующем групповом сеансе. – Вам полагается помогать мне, а не использовать меня для финансирования его хобби!

– Я и помогаю вам.

– Чушь!

– Каковы ваши две главные жалобы на Джереми?

Я говорила в группе, что Джереми, похоже, находится в профессиональном тупике. Он был членом сообщества Mensa[36] и читал греческих философов с почти не произносимыми именами, однако его работа не имела будущего и не покрывала счетов. Он терпеть не мог начальника и считал, что растрачивает зря свой потенциал. Как-то раз упомянул, что подумывает о поступлении в юридическую школу. Еще меня беспокоил сидячий образ жизни, который, как я опасалась, негативно повлияет на нашу едва зарождавшуюся сексуальную жизнь.

– Если он будет читать «Файнэншл Таймс», возможно, это поможет ему сфокусировать устремления? А если получит в подарок кроссовки для бега, будет более активным. Может, вы сможете вместе бегать, а потом заниматься сексом.

Доктор Розен, великий кукловод, дергал за ниточки. Он заставил Джереми попросить, а меня хотел заставить платить. Он знал, у меня есть деньги, потому что неделей раньше я принесла в группу авансовый чек от «Скаддена» на $7000. Доктор Розен предложил мне показать его всем, пустив по кругу. Когда очередь дошла до него, он воздел мой чек над головой: Барух ата Адонай[37] и все такое.

Ярость, которая бросила меня на колени в группе перед Рождеством, вновь рвалась вперед – ярость из-за того, что он не мог по-настоящему помочь мне, потому довольствовался тем, что начал использовать меня для помощи Джереми, – но я осталась сидеть в кресле, поджала губы и загнала обиду внутрь. У меня не было слов, только ощущение гнева, жегшего тело.

Со следующей недели Джереми начал получать ежедневный экземпляр «Файнэншл Таймс» с розовыми страницами, и мы купили ему пару черных кроссовок New Balance. Когда я спрашивала, пойдет ли он бегать со мной, он отвечал:

– Не-а, но ты иди побегай.

После его удачной охоты на мои деньги стало еще хуже. Доктор Розен избрал очередной мишенью мое влагалище.

Однажды вечером под конец зимы Джереми отвлекся от компьютерной игры, развернувшись ко мне вместе с креслом, и объявил, что март будет месяцем «куни для Кристи».

– Откуда такие идеи? – подозрительно спросила я.

– Я так решил.

Мы встречались несколько месяцев, и действий на оральном фронте с обеих сторон было мало. Теперь я с нетерпением ждала подарков, которые принесет месяц март. Но в последний вторник февраля Джереми вернулся из группы с заявлением:

– Доктор Розен считает, что это плохая идея.

Я уронила книгу, которую держала в руках.

– Прости – что?!

– Он полагает, что я пытаюсь подорвать наши отношения.

Значит, теперь мой терапевт, который обещал подготовить меня к здоровым отношениям, включая сексуальные, активно работает против моего удовольствия! Я улучила момент и ушла с телефоном в ванную. Набрала номер доктора Розена, но дождалась только голоса автоответчика. Повесила трубку. Нет уж, хватит с меня голосовых сообщений. Я вручу ему дар своего гнева лично.

– Я слышу ваш гнев, – отозвался доктор Розен со спокойной уверенностью, когда я на утренней группе стала бросаться в него обвинениями. Я колотила кулаками по подлокотникам. Обзывала его женоненавистником и контрол-фриком. – Я слышу, что вы чувствуете, как я применяю свою власть.

– Вы велели моему бойфренду не заниматься со мной оральным сексом! Какого хера?!

Он улыбался такой особенной улыбкой – типа о-о, отлично, вот как она взбесилась!

– Прекратите дергать за ниточки!

Доктор Розен поднял руки и покачал головой.

– Никаких ниточек нет. Я не контролирую ничей язык.

– Вы даете рекомендации людям, которые платят вам, чтобы вы говорили им, что делать!

– Чего вы хотите?

– Я хочу, чтобы вы немедленно катились на хер!

Гнев застрял во мне на полпути между грудью и глоткой.

Опять тупик! В моем кресле, в моем теле, в моих отношениях с моим бойфрендом и моим терапевтом.

Доктор Розен сложил перед грудью ладони, подавая сигнал об окончании сеанса. Я встала вместе со всеми, но не стала произносить молитву безмятежности, и когда все начали разбиваться на пары для традиционных объятий, я поочередно обнялась с Патрис, Рори, Марти и Полковником. Но к доктору Розену повернулась спиной. Я не собиралась делать вид, что все в порядке, только потому что истекли очередные девяносто минут. Я чувствовала себя преданной. Он явно был на стороне Джереми и привлек весь свой гарвардский опыт к лечению его сексуальных вывертов. Доктору Розену было совершенно наплевать на мои интересы или сексуальное удовлетворение.

В полуденной группе я отказывалась смотреть на доктора Розена, зато объяснила всем женщинам, как доктор Розен препятствует моим отношениям, советуя Джереми не доставлять мне удовольствие. Марни прищурилась и напустилась на него за то, что он использует меня, помогая Джереми. Потом развернулась ко мне и выбранила за согласие голодать в отношениях.

– Дело не только в докторе Розене, – сказала она, обвинительно тыча в меня пальцем. – Тебя это устраивает.

Меня не расстроило то, что она на меня наорала: я слышала, что она любит меня и хочет для меня большего. Я тоже хотела.

22

Тот семитысячный аванс от «Скаддена» сделал меня смелой. Все друзья по юридической школе планировали поездки со своими любимыми после сдачи адвокатских экзаменов. Я мечтала о заграничном путешествии со своим. Я мечтала о нас в Италии, о том, как мы держимся за руки на средневековых мостах и кормим друг друга кусочками пиццы «маргариты», окруженные неспешными реками и воздушными соборами. Я грезила о том, как мы смеемся, трогаем, исследуем и любим. Мужчина, державший меня за руку в моих грезах, мало походил на Джереми. Но я настроилась на поездку и не желала отступать. Я вкалывала в юридической школе, как проклятая, чтобы заработать место в «Скаддене», которое принесло мне $7000 аванса, и усердно трудилась в терапии, чтобы построить отношения. Неужели это будет труднее?

Переговоры шли напряженно с самого начала. Я предлагала Тоскану или Чинкве-Терре, а Джереми пожимал плечами и тяжко вздыхал.

– Мы могли бы выбрать Грецию, родину философии.

Снова пожатие плечами.

– Мы можем это обсудить?

– У тебя вся власть в этом вопросе, потому что деньги твои.

– Значит, выбирать тебе, – я всплеснула руками. Честно, мне было все равно, куда ехать, при условии, что мы сделаем это вместе.

После долгой паузы он сказал:

– Италия пойдет.

Обе группы и доктор Розен советовали фокусироваться на себе и планировать поездку, в которую хочется отправиться мне.

– Он либо поедет с вами, либо нет, – говорил доктор Розен.

Я отталкивала в сторону зарождавшийся страх. Я перла вперед, в лоб сопротивлению Джереми, потому что «молодая женщина одна в Италии» – это была не та история, которую я хотела прожить. Путешествия в одиночку не были одним из моих сердечных призваний.

* * *

Температура во Флоренции превышала тридцать градусов, и радио BBC сообщило о нескольких смертях, связанных с жарой. Мы с Джереми завтракали нежной яичницей-болтуньей, свежей клубникой и тостами с домашним апельсиновым вареньем на залитой солнцем террасе второго этажа в отеле Silla, передвинув стулья так, чтобы на них падала тень от кроны смоковницы. Я могла бы просидеть там весь день, глядя на реку Арно и слушая воркование горлиц, но предстояла велосипедная экскурсия, которая начиналась в десять. Накануне я ездила на автобусе в Сиену. Одна. Джереми не захотел печься на жаре.

– Ты не хочешь съездить со мной на велосипедную экскурсию? – спросила я самым жизнерадостным отпускным тоном, голосом сердца, не желавшего отпускать надежду.

– Поезжай сама. Я буду заниматься.

Он взял учебник по LSAT и любимую черную ручку. Недавно Джереми таки решил поступать в юридическую школу, что, безусловно, было позитивным шагом вперед, учитывая, как сильно он ненавидел работу. Но железобетонное расписание занятий, которое он для себя составил, не терпело вмешательства со стороны флорентийской природы, хотя до экзаменов еще много месяцев.

– Может, ты хотел бы заняться чем-нибудь другим? Я могла бы отменить экскурсию…

– Нет, поезжай. Мне нужно выполнить практический тест.

Готовя нас к поездке, доктор Розен советовал принять интроверсию Джереми. Перестать пытаться изменить его. Я понимала всю важность принятия, но, когда он второй раз подряд отказался ехать, захотелось опрокинуть стол и вышвырнуть его драгоценные учебники на мощеную улочку. Насколько плотно я способна утрамбовать свое желание, чтобы отказы Джереми перестали уязвлять меня? Как заставить себя хотеть меньшего от этого мужчины, который говорит, что любит меня, но при этом проявляет так мало стремления проводить со мной время?

Он щелкнул ручкой и начал набрасывать ответ на один из вопросов.

Я поцеловала его в макушку и, кипя негодованием, отбыла на экскурсию. Вот какая женщина станет платить за то, чтобы ее бойфренд приехал с ней в Италию и игнорировал ее?!

Сердце отбивало привычный ритм: одна, одна, одна.

Худощавая экспатка по имени Шерри с осанкой преподавателя йоги показала, какой велосипед предназначался для меня.

– А где ваш спутник?

– О, он… – как жена, покрывающая алкоголика-мужа, который не способен встать с постели, я солгала: —…неважно себя чувствует.

И свалила все на жару и последствия смены часовых поясов.

Остальные двенадцать человек из экскурсионной группы подходили парами. Молодожены, отцы с дочерями, университетские студенты – соседи по общежитию, супруги, праздновавшие тридцатилетие брака… Первую остановку мы сделали у старого каменного крестьянского дома, где загорелый смотритель предложил утренний перекус. Я сидела на старинной каменной скамье, жуя солоноватый сыр и маслянистые перепелиные яйца, в окружении незнакомых людей, которые фотографировали друг друга.

– Хотите сфотографироваться? – спросил меня отец из Сан-Диего. Я стерла пот со лба и встала под смоковницу, стараясь выглядеть естественно, хоть и не знала, куда деть руки. Сцепить перед собой? Упереть в бедра? Взяться за каменную стену?

Отец прошептал дочери:

– Это так смело – поехать одной в чужую страну!

О, поверь мне, приятель, я женщина очень разносторонняя, но в списке моих качеств «смелая» стоит далеко внизу – после отчаявшейся, глупой, одинокой, подавленной, печальной, потерянной, униженной и изголодавшейся.

Когда остальные велосипедисты под конец экскурсии направились обратно во Флоренцию, я оторвалась от них, крутя педали так быстро, что мышцы начало припекать. Вернув велосипед, я пошла было узенькими улочками обратно к отелю, но потом остановилась на полпути. К чему спешить? Джереми по мне не тоскует. И не факт, что вообще будет рад меня видеть. Я свернула в сторону от отеля, к туристическому району у Понте-Веккьо, где в лавках висели кожаные пояса, напоминая шматки мяса. На одной боковой улочке я заметила таксофон. И скармливала ему монету за монетой, пока не дозвонилась до Чикаго.

Автоответчик доктора Розена подключился после трех гудков. Услышав знакомое «би-ип», я выдохнула:

– Я только что ездила на велосипедную экскурсию, одна. Вчера ездила в Сиену, одна. Кажется, вы говорили, что сможете это исправить – что сможете починить меня!

Я рыдала в грязный итальянский таксофон, пока голос робота не прервал меня.

После всех сеансов терапии, которые я высидела. После предписаний, которые я с готовностью выполняла. После прочувствования своих чувств. Я оставалась все такая же, какая была: ужасно одинокая. Это ощущение должно было уменьшиться. Я думала, прогресс в терапии будет линией графика, стремящейся вверх и только вверх. Но, сидя в одиночестве во Флоренции, я ощущала то же безнадежное шевеление, которое ощущала в Чикаго до того, как начала ходить в группу. Если я до сих пор не изменилась, то когда? Может, для меня это и вовсе невозможно. Я любила своих товарищей по группам – и даже доктора Розена, – но они не могли поехать со мной в Италию. Доктор Розен был прав:

я ощутила вкус общества и братства, приходя в группу неделю за неделей, и теперь мое одиночество было темнее и опустошительнее, чем когда-либо прежде.

Когда я вернулась в номер, Джереми спал на постели, учебник домиком лежал у него на животе. Он улыбнулся, открыв глаза. Я легла рядом. Наши тела едва соприкасались. В молчании мы смотрели, как темнело за окном по мере того, как солнце закатывалось за Дуомо.

Тем вечером после ужина он выключил свет и лег на спину. Мы будем заниматься сексом? Я глубоко задышала и скомандовала своему телу не хотеть. Сложила желание в несколько раз, как крохотного журавлика-оригами, и убрала с глаз долой.

– Я буду мастурбировать перед сном. Если хочешь, можешь присоединиться.

Джереми стащил с себя боксеры, и его работающий локоть задевал мое предплечье при каждом движении.

– Хочешь, я это сделаю? – прошептала я. Одна непокорная прядка желания раскрутилась и вырвалась на свободу.

– Я сам.

Я оставила ладонь на его плече, благодарная за то, что он позволил мне ее не убирать.

* * *

После Италии я начала работать. Рабочий день у меня, младшего юриста большой юридической фирмы, был длинным, и я никогда не выходила из офиса раньше семи. Внезапно у меня появились секретарь, расчетный счет и кабинет с окном, выходившим на реку Чикаго. На шестой неделе работы случилось первое круглосуточное дежурство. Моей главной задачей как младшего юриста было по десять часов в день рецензировать финансовые документы для клиента – компании, на чьих напитках я, можно сказать, выросла. Еще фирма посылала меня в штаб-квартиру компании: проводить совещания с большими шишками, которые составляли стратегию продаж, чтобы мы могли защищать их перед Комиссией по ценным бумагам и биржам. После долгих дней, состоявших из непрерывных совещаний с сотрудниками коллектива, в котором не было ни одной женщины, и затянувшихся ужинов я падала в гостиничную кровать и звонила Джереми, который сидел дома и играл в свою любимую NetHack.

– Ты молодец. Я так тобой горжусь, – говорил он.

В то время как я училась быть настоящим юристом «Скаддена», Джереми сползал в депрессию. Он раздобрел, перестал бриться, пропускал встречи АА и просиживал за компьютерной игрой бо́льшую часть времени, свободного от работы. Мистер Буржуа однажды отрыгнул шерстяной ком, который валялся посреди гостиной не меньше недели. Ванна заросла слоем выпавших волос и грязи. Когда я ночевала у него, то старалась терпеть, не ходя в туалет, сколько хватало сил. Иногда удавалось дотянуть до почти восемнадцати часов. А теперь мы всегда ночевали только у него. Я понимала, что он не способен собрать достаточно энергии добраться до моего дома.

В свободное время я пыталась вытащить его из депрессии, покупая продукты и советуя ему сходить на встречу или позвонить куратору. В группе я молила доктора Розена помочь ему.

– Разве вы не видите, что он в депрессии?!

Ответ доктора Розена всегда был одним и тем же:

– Что чувствуете вы сами?

Отзыв обеих групп был единодушным: «Сосредоточься на новой карьере».

– Сосредоточьтесь на своей новой жизни в «Скаддене». Может, ваши вкусы изменятся, – говорил доктор Розен. Это замечание показалось мне пренебрежительным. Мои вкусы-то тут при чем?

Я жаждала действия. Я не дам бойфренду психически гибнуть или, боже упаси, снова срываться в пьянство на моих глазах. Я купила ему новое стеганое одеяло – в мужественную клетку, поставила в ванную бутылку чистящего средства и вытащила из стока ванной клубки бог знает какой дряни. Выскребла из коврика кошачью рвоту. Загрузила его холодильник свежими фруктами и постными протеинами, а стеллаж-кладовку – хлопьями с низким содержанием сахара.

В своей лихорадочной жажде деятельности я оставалась глуха к единственной потребности, которую он выражал: чтобы его оставили в покое.

Сегодня он сам и болезнь, которая лишила его радости и энергии, вызывают у меня сострадание. Я также сострадаю себе как его бывшей девушке, которая возомнила, что сможет исцелить недуг новым постельным бельем и свежим ананасом. Но в то время единственное, на что меня хватало, – еще усерднее стараться «починить» его, превратив в того мужчину, каким я хотела его видеть.

Однажды вечером в это темное время я сползла вниз, под жестковатое новое одеяло Джереми, чтобы сделать ему минет. Я проработала юристом шесть месяцев. Мой стандарт жизни изменился: из студентки юридической школы я превратилась в поверенного Крупной Фирмы. Время от времени я позволяла себе закупаться продуктами в Whole Foods[38]. Я купила юбку в J. Crew за полную цену, вместо того чтобы дожидаться распродажи. Мой сберегательный счет пополнел до двух тысяч. В дневное время я расправляла плечи и вела себя как женщина, достойная плотных белых визиток с моим именем, выпущенных «Скадденом».

А по вечерам я сутулилась и страдала.

Минет был моей идеей. Попыткой навести мосты через широкую пропасть между мной и Джереми. Пока голова ныряла между его потными ляжками, в мозгах была одна-единственная мысль: я не хочу этого делать. Я оскверняла себя насильственным минетом и оскверняла Джереми, симулируя желание и используя оральный секс, чтобы заставить его обратить на меня внимание и положить конец его клинической депрессии. Джереми уже который день не мылся – его тело источало кислую вонь немытости и многодневных выделений. Я дышала ртом, пытаясь игнорировать смрад его тела и собственное подкатывающее отвращение.

Утром в следующий вторник я не сказала в группе о минете, потому что мне было стыдно. Казалось, я должна защитить немытое тело Джереми, несмотря на то что доктор Розен всегда советовал приносить в группу абсолютно все. А еще мне было стыдно потому, что я навязала ему минет, от которого не получила удовольствия. Мои отношения были фарсом, а я продолжала вести себя бесчестно и предавать собственные интересы и наслаждение. К полудню все, что я не рассказала о своих отношениях, превратилось в заряженный револьвер, нацеленный мне в глотку. Когда в разговоре возникла пауза, меня прорвало.

– Я не хочу сосать грязный член.

Ко мне повернулись все.

– Что ты сейчас сказала? – переспросила Марни.

Глаза Нэн округлялись все больше, пока я описывала этот минет.

– Черт, не может быть, – прошептала она.

Посмотрев, наконец, на доктора Розена, я увидела в его глазах сострадание.

– Вы не обязаны сосать грязный член, – сказал он.

Мои глаза налились слезами. Он повторил это еще раз, очень медленно. Вы. Не обязаны. Сосать. Грязный. Член. Потом добавил: больше никогда.

– С меня хватит, – сказала я. Истины этих слов хватило, чтобы позвоночник выпрямился.

Доктор Розен вытянул руки перед собой, тыльной стороной ладоней кверху. Потом медленно перевернул их.

– Вот так надо освобождаться.

Я не поняла. То, что он сделал, было похоже на жест из тайцзи. Мои одногруппницы приложили к этому жесту слова.

– Перестань звонить ему.

– Перестань каждый день после работы мчаться в эту выгребную яму.

– Перестань платить за все.

Если я просто перестану делать это – донимать, планировать, тащить на себе, потворствовать, мыть, убирать, ходить по магазинам, жаждать, покупать и сосать, – все будет кончено. Сам Джереми в моем доме не появится. Он не станет заказывать столик в ресторане или покупать билеты, чтобы послушать группу Wilco в баре «Ривьера». Если я освобожусь, не будет ничего. Я останусь по-настоящему одна, зато свободной.

– Значит, если я освобожусь… – начала я, хватаясь за волосатое предплечье доктора Розена обеими руками. Я наклонялась к нему, пока между нашими лицами не осталось меньше 30 сантиметров. Я хотела, чтобы он закончил предложение. Что бы он ни сказал, я собиралась поймать его на слове.

– Вы узнаете, что такое настоящие отношения.

23

– Вы можете позволить себе получить с ним оргазм?

Доктор Розен и утренняя группа ждали от меня ответа. Прошло три месяца после разрыва отношений с Джереми и две недели с начала моего игривого романчика со стажером из «Скаддена», который стремился к предложению постоянной работы.

– А разве это не противозаконно? – спросила я. – Мне не полагается укладывать в койку претендентов на работу.

– Ты сама законник, – заметила Нэн.

– Я не занимаюсь сексуальными домогательствами.

– Очевидно, занимаешься.

Я познакомилась со Стажером за ужином, который фирма устраивала в суши-ресторане. Пока вокруг нас текли реки тунца и унаги, я позволила ему рассыпаться в комплиментах моим глазам и намекать, что его сексуальная доблесть вышибет из меня мои гребаные мозги. Он был таким мальчишкой – задиристым, гибким и беспардонно сексуальным в своих дизайнерских джинсах и хипстерских теннисных туфлях Adidas. Ему было на шесть лет меньше, чем мне, но он казался еще младше. Мальчик гонял на папином новеньком внедорожнике «лексусе» еще в старших классах и ходил на подготовительные курсы для сдачи выпускных экзаменов. Еще никогда не работал на полную ставку. Я разрешила ему проводить меня домой после ресторана, думая, что такой живчик, как он, ни за что не сможет пробиться сквозь невидимую преграду, которая ограждала от меня сексуально живых мужчин. Но он перемахнул через нее, даже не заметив, и в какой-то миг, когда он прижался своими губами к моим под погасшим фонарем на Кларк-стрит, я приоткрыла рот и приняла поцелуй. Пока его губы нежно терлись о мои, между моих ног прострелила молния и в один момент испарила мой интерес к чему бы то ни было, кроме наших губ.

На следующий день он раздобыл мой личный электронный адрес. Это был потрясный поцелуй, писал он. Я не призналась, что не спала всю ночь, думая о нем. Я не призналась, что все мои конечности звенели от жажды деятельности – до сих пор, спустя пятнадцать часов. Я не призналась, что пропустила завтрак, а обедать пошла только в три часа, потому что смаковала воспоминания об этом поцелуе. Вот что я написала: Случались у меня и получше. Вкусная ложь, которая побудила его пообещать, что он будет лучшим из всех, кто у меня был. Докажи, потребовала я.

Доктора Розена законы о сексуальных домогательствах нимало не смущали.

– Итак? Вы позволите себе получить с ним оргазм?

Да, я отчаянно желала уложить Стажера в постель и позволить ему сдержать все обещания. Я хотела, чтобы он слизывал мой мед, пока над Чикаго не встанет солнце. Но я также хотела настоящих отношений, таких, типа, «и в супермаркет по выходным мы тоже ездим вместе». А этот парнишка не казался тем типом, который оценит женщину в пижаме, с лицом, покрытым кремом от прыщей, после шестнадцатичасового рабочего дня. В своем третьем сообщении он признался, что подозревает себя в бисексуальности и недавно нюхал кокаин в Майами.

– Ничто в его резюме не говорит, что он – «подходящий партнер на всю жизнь для женщины с психическими проблемами».

– Можете трахнуть его и выяснить, – предложил доктор Розен.

Тото, мы больше не в католической школе![39]

* * *

Наше первое свидание состоялось в понедельник вечером, через пару дней после того, как Стажер принял предложение «Скаддена», так что я больше не нарушала законы о домогательствах. Весь понедельник у него были занятия, поэтому он подъехал к офису в своем сияющем черном «лексусе» после семинара по конституционному праву. Открыл передо мной дверцу, как лакей. В машине не было ни пятнышка – блестящая черная кожа, чистые держатели для стаканчиков и стереосистема, которая освещала приборную панель.

– Я обычно вожу девушек в ресторанчик Jane’s в Бактауне, а потом в местный бар, но тебе полагается обслуживание по высшему разряду.

У него была лукавая улыбка. Он уже успел продумать это свидание лучше, чем любой мужчина, который когда-либо планировал провести со мной время.

Он повез меня в бистро на Гранд-стрит. Я сочла его хитрецом и бабником, каким он совершенно точно и был, но под безудержным сексуальным бахвальством пряталось искреннее восхищение правовой этикой и границами гражданских свобод. Его лицо смягчала неподдельная нежность, когда он рассказывал, как впервые взял на руки свою маленькую племянницу. Он потерял в моих глазах баллы за то, что голосовал за Джорджа Буша, но отыграл парочку, когда упомянул терапевта.

– Это же не доктор Джонатан Розен, правда?!

Он отрицательно покачал головой. Слава Богу!

К последней ложке тыквенного супа я была готова войти с ним в полный режим Лютера Вандросса. Он задел мою лодыжку ступней, и я снова ощутила тот жар между ног. Отделяя вилкой кусочки сибаса, я думала только об одном: «О Боже мой, у меня сегодня будет секс!»

Когда принесли счет, он вытащил бумажник и сунул в кармашек кожаной папки черную карточку American Express. Вписал сумму чаевых, поставил нечитаемую подпись с росчерком и поднялся.

– Пойдем отсюда.

Он протянул руку, и я ухватилась за нее. Его многозначительная улыбка сказала, что у него нет намерения всю ночь играть в видеоигры.

По дороге к себе домой он расспрашивал меня о Техасе так, словно это был какой-то экзотический регион космического пространства.

– Он плоский, жаркий и консервативный, – сказала я.

– А евреи там есть?

– Немного. Моя учительница балета была французской еврейкой. А что?

– Мы, евреи, всегда думаем о своем процентном соотношении.

Тогда я в первый раз услышала о религии Стажера. И представила самодовольную улыбку сами-знаете-кого, когда до него дойдет, что он рекомендовал мне получить оргазм с евреем. Мамэле, я так горжусь вами!

Не успели за нами закрыться двери лифта, Стажер зацепил пальцами шлёвки моих джинсов и притянул к себе. От него пахло чистым бельем и чем-то пряным, вроде корицы. Он целовал меня так, будто изголодался по мне, и я отвечала не менее страстно, целуя в ответ. Когда его ладони накрыли мои груди, я застонала от наслаждения, пронзившего меня сквозь единственный лифчик.

Я чувствовала себя такой свободной! – казалось, молекулы воздуха танцевали между нами, празднуя мое освобождение. Я скользнула рукой под его рубашку, а он придвинулся ближе. Ощущение было просто волшебное – мужчина тянется ко мне, бодрствует ради меня, испытывает голод по мне.

– Тебе нравится? – прошептал он. При каждом его прикосновении с меня слезал очередной слой. Он игриво прикусил мою губу – и это было прощание с монахинями, которые называли французский поцелуй грехом, потому что он был зеркальным отражением полового акта. Он дотронулся до поясницы – и эдикт матери «приберечь секс до брака» ослабил хватку на теле. Он брал мое лицо в ладони, целуя, – и смывал прочь пятно отношений с Джереми: все эти свалявшиеся волосы в стоке, неудачный минет и постоянное трение моей плоти о камень его изоляции.

Когда двери лифта звякнули и разъехались, я попыталась отстраниться, но он удержал меня.

– Разве нам не надо выйти? – спросила я. Стажер скользнул языком по моему уху и шепнул:

– О, мы определенно это сделаем!

Мы поспешили по длинному коридору, он шагал впереди, протягивая руку назад, нашаривая мою ладонь. Да кто он такой, этот парень, так жаждавший свободного удовольствия и приглашавший меня с собой?

Он расстегнул на мне лифчик едва ли не раньше, чем мы успели добраться до двери его квартиры. Никогда еще меня не целовали так глубоко. Те мои составляющие, которые присутствие других людей никак не трогало, пробуждались к жизни. Да, да, да, с удовольствием пело мое тело. Еще, еще, еще.

Он привел меня в маленькую аккуратную спальню. Свет был выключен, но я различила простое серое одеяло на кровати и учебники права на полке рядом с маленьким будильником со светящимися красными цифрами. Я распахнула руки и пала ничком на его мягкую, чистую постель.

Между нами ничто не стояло – ни видеоигры, ни психические заболевания, ни терапевты.

Он потянулся за презервативом и спустил брюки. Его лоб соприкоснулся с моим, и я заглянула в его открытые бесстрашные глаза. Прижалась к нему и содрогнулась, выполняя предписание.

Когда я открыла глаза, в его ухмылке читалось единственное сообщение: я же говорил, что я в этом хорош. Волны удовольствия поднимались от междуножья и кульминировали во всем теле. А потом я расплакалась.

– Я не знаю, почему плачу! Мне не грустно…

Я пыталась затолкать рыдания обратно в свое предательское сердце. Стажер сцеловывал слезы, катившиеся по щекам. Спросил, что случилось.

– Ты просто такой… такой…

Он поднял брови и наклонился ниже, целуя мою шею, охотясь за сбежавшими слезинками.

– Какой?

– Чистый… – слезы продолжали струиться по горячим щекам. – О Боже мой! – выдохнула я, закрывая лицо ладонями.

– Кстати, эротичненько так звучит, – он приподнял мой подбородок и поцеловал в губы. – Что же скажет на это твой терапевт?

* * *

– Я сделала это, а потом плакала.

Моя полуденная группа жадно внимала. Я проспала утренний сеанс впервые за всю терапевтическую историю. Наконец-то. Я три года ждала момента, когда буду слишком занята сексом, чтобы прийти в группу.

Нэн удивленно смотрела на меня.

– Что же с тобой такое сделал этот маленький белый мальчик?

Доктор Розен покачал головой, прижав ладони к вискам.

– Вы позволили ему доставить вам удовольствие, а потом показали ему все свои связанные с этим чувства. Вы понимаете, насколько это было интимно? – он с изумлением смотрел на меня.

– Я хочу еще!

– Когда ваше следующее свидание?

– На следующей неделе.

Два больших пальца от Доброго Доктора.

– Он еврей, кстати.

Именно так, как я ожидала: доктор Розен ахнул и прижал руки к сердцу.

– Вот я так и знала, что вы это сделаете!

– Почему я так реагирую, как вы думаете?

– Чтобы заявить, что это все упирается в вас. Как с Лютером.

Он бешено закивал и снова выставил большие пальцы, будто я угадывала правильный ответ и угадала.

– Как же вы бесите! – сказала Марни доктору Розену, пренебрежительно взмахнув рукой.

Доктор Розен не сводил с меня глаз.

– Вы понимаете?

Все, что я понимала, – у моего терапевта фрейдистское шило в заднице. Доктор Розен правильно прочел мой пустой взгляд.

– Если вы привяжетесь ко мне – здесь, на лечении… – он указал на свои придурковатые коричневые туфли, – …сможете привязываться к мужчинам там, – тут он ткнул пальцем в окно. – При условии, что у нас будет здоровая привязанность, вы сможете использовать ее как фундамент для романтических отношений.

– Это и вправду работает? – я прижала ладони к груди.

– А медведь в лесу гадит?

* * *

Раз в неделю Стажер забирал меня из офиса на сверкающей черной машине и увозил в какое-нибудь модное бистро, где мы гоняли туда-сюда над столом намеки, как корзинку с тортилья-чипсами. Это был флирт, накаленный до предела: он распинался о том, как может угодить мне; я намекала, что намного голоднее, чем он воображает. «Я долгое время была этого лишена», – говорила я. «Подумаешь, ничего такого, с чем я не смогу совладать», – настаивал он. Когда мы приезжали к нему, Стажер наклонялся над стереосистемой, старательно подбирая идеальную музыку. Ему нравились Эл Грин и хип-хоп. Наблюдая, как он усердно трудится над созданием настроения, я здорово заводилась.

В третью ночь, которую мы проводили вместе, он потянул меня в спальню с проказливым блеском в глазах.

– У меня есть для тебя сюрприз. Подожди здесь, никуда не уходи, – сказал он, пятясь спиной из комнаты. Вернувшись, протянул мне что-то бело-голубое, сложенное, как флаг.

– Что за…? – я хихикнула, развернув тяжелую ткань и подняла на руках гигантскую футболку с номером 18.

– Это футболка Пейтона Мэннинга. Я хочу, чтобы ты ее надела.

– То, что я из Техаса, еще не означает, что футбол меня возбуждает!

– Возбуждающе будет спать рядом с тобой, если ты будешь в ней.

Мое тело покорялось силе его легкомысленной свободы. Мне хотелось влезть в эту футболку, в его тело, в его мир, где желание было обнаженным и откровенным, а занятия сексом всегда стояли на повестке дня.

Обе группы обожали Стажера. Обе единодушно предсказывали, что он влюбится в меня. Обе объявляли меня исцелившейся от всех эмоциональных травм или дефектов характера, из-за которых я так долго тянула с Джереми. Доктор Розен сиял улыбкой сеанс за сеансом, хваля мои подробные рассказы о наших интимных взаимодействиях, о моих радости и капитуляции перед удовольствием.

Я проплывала сквозь будние дни.

Сияние жаркого секса и настоящие, расцветающие отношения смягчали повседневные унижения, связанные с моим положением младшего юриста в юридической фирме.

Однажды во вторник, когда партнер попросил меня, единственную женщину в комнате, вести заметки во время совещания, будто я была секретарем, я закусила было губу, но выпустила ее, заметив сообщение от Стажера на телефоне.

Два часа спустя я вручила доктору Розену распечатанный текст этого письма.

– Прочтите, – сказала я. – Начните со второго параграфа.

– «Мне категорически необходимо жениться на еврейке», – прочел доктор Розен и поднял голову.

– А что это он о браке заговорил? Вы же с ним трахались – сколько там, раз шесть? – поинтересовалась Нэн.

– Пять.

– Он просто испугался, – поделилась мнением Марни. Эмили и Реджина согласились.

– Белые такие странные люди! – хмыкнула Нэн себе под нос, блестя золотыми серьгами-кольцами, поймавшими солнце.

Паника металась во мне, из-за нее трудно было усидеть в кресле и выслушивать то, что все говорили. Как они могут быть настолько спокойными?! Ведь Стажер собирался упаковать все удовольствие и свободу и увезти их от меня в своей дорогущей черной машине.

– Вы этого не знаете, – сказал доктор Розен.

– О, вот уж всласть поухаживали за мной мужчины-евреи! Столько добра мне сделали! Благодарствую, доктор Розен!

– Это действительно принесло вам много добра. И вы не знаете, что случится дальше.

Я знала, что в следующий раз, придя в эту дурацкую комнатку четыре на четыре метра, я буду сидеть в куче собственных сердечных травм, отшвыривая прочь коробку с салфетками и заливая слезами лицо.

Когда два дня спустя Стажер в последний раз подкатил к офису, его улыбка выглядела фальшивой и не выдавала ни намека на фирменное нахальство. Его объятие было тем быстрым формальным прикосновением, какое дарят, к примеру, двоюродной бабушке Беатрис. Жар и обещание секса больше не согревали воздух между нами.

Он повез меня в кафе «Сай» в Линкольн-парке, где мы заказали по отдельной порции сашими-роллов. Я не стала брать креветки, чтобы доказать ему, какой хорошей еврейкой могла бы быть. Я позвонила Рори из туалета, где по миниатюрному саду камней тихонько журчала вода.

– Я чувствую надвигающееся «прощай навек».

Мой желудок завис на вершине горы, готовый сорваться в свободное падение. Рори велела дышать и оставаться открытой для любых возможностей.

– Может, он попросит тебя сменить религию, – предположила она.

– У нас ничего не получится, – сказал он, останавливая машину перед моим домом в конце вечера.

Я спросила, почему мы не можем просто общаться. Он покачал головой, утверждая, что было бы неправильно вводить меня в заблуждение. Я сказала, что подумываю принять иудаизм.

– Ты католичка.

– Я не ходила к мессе много лет, и из меня вышла бы замечательная еврейка. Я ненавижу ветчину. Я буду водить детей в синагогу. Научусь играть на шойфере.

Уголки его губ поползли вверх, но это была не настоящая улыбка. Это была усмешка, полная жалости.

– Я серьезно! – горячилась я. – Я не говорю об интернет-курсах для обращенных. Я пойду в Анше-Эмет или КАМ Исайя[40]. Пройду микву и бар-мицву…

– Бат-мицву.

– Буду соблюдать кашрут, печь халу, сделаю обрезание…

– Извини.

Я захлопнула рот и уставилась вперед, на то самое место, где он впервые поцеловал меня, где мой аппетит увял, где началось то, что я называла нашим «романом», но впоследствии было низведено до «потрахушек».

– Ты можешь подняться ко мне еще на одну ночь?

– Давай не будем превращаться в карикатуры на самих себя.

Следующим утром из своего кабинета я звонила доктору Розену, моля его перезвонить. Я не могла ждать следующего сеанса. Он был нужен мне сейчас. Когда он позвонил, я разрыдалась в трубку, прося его объяснить, почему. Почему Стажер не захотел быть со мной? Почему я снова звоню ему и пла́чу? Почему мне надо было родиться католичкой? Почему родители назвали меня в честь Христа? Я накручивала на палец телефонный шнур и вслушивалась в отголоски надежды в ответах доктора Розена. Ничто из сказанного им меня не успокоило. Он спросил, становится ли моя жизнь лучше, чем перед тем как я начала лечение. Да, моя жизнь теперь была лучше, чем прежде – я ощущала близость к нему и товарищам по группам. Клэр знала о моих группах и моем выздоровлении.

Я училась быть перед другими людьми той, кем я была на самом деле. Но отношения с мужчиной казались такими же иллюзорными, как и всегда.

– Мне нужна дополнительная помощь. Что-то большее. Должно быть что-то большее… Может быть, в работе с вами я достигла потолка, доктор Розен.

Я понятия не имела, о чем просила. В мыслях не было связности – я лепетала в трубку, пытаясь как-то отогнать печаль. Указательный палец под петлями черного телефонного шнура побелел.

– Есть у меня одна мысль. Мы можем поговорить о ней завтра в ваших группах.

Я судорожно вздохнула.

– Что у вас на уме?

Мое сердце воспрянуло при мысли, что найдется какой-то короткий путь через сердечную боль.

– Мы сможем обсудить это завтра.

Что он планирует? Индивидуальные сеансы?

Match.com[41] для сексуально анорексичных женщин?

– Дайте хотя бы намек какой!

– Увидимся завтра.

24

Я пришла в приемную за десять минут до начала, с лицом напряженным и пятнистым от слез. Рухнула в кресло напротив книжных полок из ДСП и закрыла глаза. Когда кто-то прошел в дверь приемной, приоткрыла один глаз, рассчитывая увидеть Карлоса или Патрис, но это оказался высокий мужчина в сером деловом костюме, державший в руках коричневый кожаный портфель. Типичный юрист или финансист. Лет на десять старше меня.

Я и забыла, что доктор Розен объявил, что у нас будет новый член группы.

– Я Рид, – сказал он, протягивая руку, словно мы были на коктейльной вечеринке. Я не поднялась, но ответила на рукопожатие и почувствовала, как что-то промелькнуло в воздухе, когда ладони встретились. Его волосы цвета соли с перцем были коротко подстрижены на висках и чуть длиннее на макушке, а ботинки начищены до такого блеска, что я увидела в них отражение своего печального опухшего лица. Разумеется, заметила и золотой браслет на левой руке, и ямочку на левой щеке, когда он улыбнулся. Через пару секунд доктор Розен открыл дверь, и мы потянулись за ним в групповую комнату. Не успели мы сесть, как пришли Карлос и Патрис.

– Что это такое? – Рид указал на пурпурное махровое полотенчико для рук у меня на коленях. Я носила его с собой с тех пор, как Стажер бросил меня на тротуаре у моего дома.

– Это моя траурная тряпка. Меня только что бросили, – я ухватила нитку ногтями указательного и большого пальцев и дернула. Вытащила еще одну, потом еще. Вскоре отдельные пурпурные нити крест-накрест легли на мои колени. Пара штук спланировали на пол. Пока я их дергала, горячие слезы покатились по щекам. Находя дело рукам, я себя успокаивала, а выдергивание нитей из ткани помогало разбивать гнев на микродозы. Патрис пустила по полу к моему креслу коробку с салфетками. Я пинком отшвырнула их.

– Мне не нужны салфетки!

Она проигнорировала мою вспышку, погладила меня по руке и напомнила, что Стажер в мужья не годился.

Карлос взял на себя допрос Рида и стал выманивать из него существенную информацию: талантливый инвестиционный банкир, женат, дочери-близнецы, пару лет не пьет. А потом джекпот:

– Зачем вы здесь на самом деле? – спросил Карлос.

Лицо Рида порозовело, и он посмотрел на доктора Розена, который ободрительно кивнул, типа «расскажите им».

– Выкладывай, – поторопил Карлос. Когда Рид повесил голову, Карлос поймал мой взгляд и беззвучно проартикулировал: ах какой горячий. Я кивнула и выдернула еще одну нитку.

– У меня трудности в браке.

А, проблемы с близостью.

– Продолжай, – поднял брови Карлос.

– Ох, братец, – вздохнула Патрис. Она почуяла, что будет дальше: повесть о неверности, многострадальная жена, любовница, которая позволяет ему чувствовать себя важным. На лице доктора Розена сияла широчайшая улыбка.

– Пару недель назад я был на коктейльной вечеринке для одного из наших фондов. Там была женщина… – Рид обвел нас взглядом. Неуверенно. Можно ли довериться? – Мы с ней пошли в ее кабинет, и она…

– О Боже мой, она сосала твой член! – хлопнул в ладоши Карлос.

Патрис спросила, рассказал ли он жене. Нет, не рассказал; он надеется сохранить брак. Патрис и Рори похвалили Рида за то, что ему хватило смелости рассказать нам.

Я расправила на коленях полотенце. В середине уже красовалось выщипанное лысое пятно. Провела ладонью по ткани. Каково это – провести рукой по лацкану Рида? По его ноге? Это был самый длинный отрезок времени за всю неделю, в течение которого я не думала о Стажере. Я почувствовала, как что-то вроде надежды пробивается в руины сердца. И мне захотелось, чтобы сеанс длился дольше чем 90 минут.

Перед завершением сеанса я собрала пурпурные нитки и прямо задала жгучий вопрос:

– Как думаете, у меня еще когда-нибудь будет секс?

Губы Рида искривились в полуулыбке.

– Если захотите, – сказал доктор Розен.

– Я хочу. Как можно скорее.

Тело ныло, тоскуя по Стажеру и удовольствию, которое он дарил.

– Вы открыты для рекомендаций?

– Я сделаю что угодно! – наш испытывающий трудности с верностью, симпатичный новый член группы заставил меня позабыть о том, что доктор Розен собирался что-то мне порекомендовать. – А что у вас на уме?

Я уронила полотенце на колени и раскрыла ладони.

– Я рекомендую вам присоединиться к группе, которая встречается по понедельникам и четвергам, – сказал он.

Я резко втянула воздух и вцепилась в полотенце обеими руками.

– Да вы, наверное, шутите! Еще одна группа? Дважды в неделю?

А он вообще в курсе, что у меня есть работа с полным рабочим днем? Он знает, что юристы должны работать по сорок часов в неделю? Я покачала головой и поджала губы. Снова подобрала полотенце и сильно дернула за нить на границе лысого пятна.

– Эта группа другая. Одни и те же люди встречаются дважды в неделю, что создает дополнительную интенсивность работы. Каждый в ней – мой давний пациент…

– Мне нужно приходить сюда четыре раза в неделю, чтобы вступить в настоящие отношения? Это насколько же у меня все хреново?!

– У вас все очень хреново, – доктор Розен улыбнулся.

– Отлично мотивирует.

Он предложил остаться в утренней вторничной группе, но уйти из дневной, чтобы освободить время для понедельнично-четверговой. Ну, и где он был с этим предложением год назад, когда я была готова скорее обрить голову, чем возвращаться в группу, где Нэн и Марни едва удерживались от драки? Теперь почувствовался укол печали. Эти женщины пронесли меня через все нелегкие дни с Джереми и потрахушки со Стажером. Нэн удерживала меня в тот день, когда я пыталась выдрать себе волосы. Зенья рассказывала о фан-фикшн и дистанционном лесбийском сексе. Действительно ли я готова оставить их позади?

– Я подумаю.

Когда мы поднялись для завершения сеанса, я позволила своему полысевшему полотенцу и всем выдранным ниткам упасть на пол.

И вот я снова с вопросом о том, вступать ли в еще одну розеновскую группу. Я дважды говорила «да», и теперь моя жизнь наполнена людьми, которые хорошо меня знают. Близко. Рори в курсе каждого кусочка пищи, который я клала в рот. Марти каждый вечер дарил мне аффирмации. Мои группы знали о грязном члене, который я сосала, о моих острицах, о бурных истериках. Разве не этого я всегда хотела? Чтобы были люди, которые полностью знают меня и все мои истории, при этом делясь своими. Это определенно было одной из составляющих моих желаний, и теперь я хотела большего: собственную семью, как у Марни, Патрис, Рори и Нэн. Я была благодарна за то, что у меня было, но внутри расцветали новые желания. Иметь семью. Стать матерью. Остепениться в любовном плане. Обрести силу в «Скаддене». Я верила, что доктор Розен мог привести меня к этому, хоть и не радовал факт, что для этого потребуется три сеанса – целых 270 минут – групповой терапии каждую неделю.

Я слышала о группе, которая собиралась по понедельникам и четвергам. Это была единственная розеновская группа, которая встречалась больше одного раза в неделю. Ее называли «продвинутой». Приглашение в нее было своего рода честью. А еще было подозрение, что доктор Розен просто хотел денег – я была уязвима и зарабатывала шестизначную сумму в год. Он мог как предложить мне способ попасть туда, куда я хотела, так и использовать меня в качестве дойной коровы для финансирования своей яхты. И как понять, что из этого правда?

И все же я, конечно, сказала «да». Уж при трех-то днях групповой терапии я наверняка получу все желаемое меньше чем за год.

Часть III

25

В третий понедельник января температура была намного ниже нуля, но я слишком нервничала, чтобы чувствовать, как ветер морозит лицо. Ноги поехали, я поскользнулась на свеженькой корочке льда, выстилавшей тротуар, и села задом на бетон в двух кварталах от офиса доктора Розена. Может, решение ходить в эту группу было ужасно неправильным? Моя пульсирующая болью бедреная кость соглашалась: мол, да, о да.

– Что ты о нас слышала? – спросил Макс. У него были взъерошенные светлые волосы, идеальная осанка, блейзер с золотыми пуговицами. Лет сорок пять. Типичный «кантри-клаб». Я была наслышана о Максе. Розеновское сарафанное радио доносило, что он пришел к доктору Розену много лет назад, когда был наркоманом, жившим в собственной машине. Я что-то слышала об обвинениях в тяжких преступлениях. Но он отказался от наркотиков и поднялся по служебной лестнице в фармацевтической компании. Теперь большая шишка: состоял в совете директоров дорогущей частной школы, где учились его дочери, и проводил лето в Сноумассе[42]. Что-то в его поднятых бровях и усмешке подсказало: он знал, что до меня доходили эти слухи.

– Ничего особенного.

Казалось, кожа у меня натянута как барабан.

– Ты лжешь, – Макс посмотрел в упор. Я тут же отвела глаза. И коротко глянула на доктора Розена, который отреагировал лишь своей вечной дурацкой улыбочкой.

– Ну… – я набрала побольше воздуху. – Я слышала, что ты – наркоман в завязке.

– А еще?

Моя слишком туго натянутая кожа полыхнула жаром.

– Ты когда-то вел весьма разгульный образ жизни.

Макс не отводил взгляда. Он точно знал, о чем я не говорю. Это было испытание, и я его провалила.

Здесь не было красноволосой Зеньи, описывающей свой фан-фикшн-секс. Здесь никто не ел, не вопил и не скулил. У каждого за креслом стояли портфель или достойная кожаная сумка.

– Мы – продвинутая группа, – Макс явно был пресс-секретарем этой крайне сдержанной и цивилизованной группы людей.

Здесь была Патрис из вторничной группы. Она доросла до «продвинутой» годом раньше, но мало что о ней рассказывала, если не считать в сердцах оброненных слов, что Макс может быть сущим наказанием. Этим утром она тепло улыбалась мне, но ничего не посоветовала насчет того, как пережить следующие 85 минут. Свежий синяк на бедре дергало болью в такт ударам сердца, но если бы я поморщилась или потерла его, то привлекла бы внимание. Нет уж, спасибо.

Еще одним знакомым лицом был Лорн. Лет примерно сорока пяти, слегка неухоженный: мятые брюки-хаки и потрепанный коричневый свитер. Но у него была открытая улыбка, такая, знаете ли, гостеприимная. Я познакомилась с Лорном на его свадьбе, где присутствовала как спутница Джереми. Они вместе ходили в мужскую группу. Левая ступня задрожала, когда я подумала о том, что́ это значит.

– Мы слышали о тебе, – сказал Брэд, словно прочтя мои мысли. Он был чуть старше Лорна, высокий и худой, как Икабод Крейн[43], с волосами цвета соли с перцем. Единственное, что я о нем знала, – его одержимость деньгами.

– Что вы слышали?

Они с Максом переглянулись и ухмыльнулись.

– Что у тебя был анальный секс с Блейком, – ответил Брэд с едва уловимым намеком на застенчивость.

Напоминание об отношениях, закончившихся до того, как я начала ходить в группу, – немножко не то, чего я ожидала. Мой рот искривился в гримасе. Да наплевать, Брэд! Я способна признать свою сексуальную историю.

– На самом деле и с Джереми тоже, – уточнила я.

– И об этом я слышал, – согласился Брэд.

Живот вспучило тревогой. Неужели я сейчас еще и блевану? Что я вообще делаю, позволяя мужчинам, которых знать не знаю, допрашивать меня насчет моей сексуальной жизни?!

Это был первый момент за три с половиной года с доктором Розеном, когда я остро сожалела об отсутствии конфиденциальности.

Все эти годы я восхищалась настойчивыми утверждениями о том, что тайны токсичны. Теперь я видела неприятную сторону данной убежденности: я только что пришла в группу людей, которые знали все мое резюме по анальному сексу.

Группа бросила меня вариться в моем дискомфорте и перешла к обсуждению съехавшей с катушек бывшей жены Лорна и грядущего собеседования Брэда по поводу рабочего места, которое увеличило бы его базовую зарплату на 20 %. Когда в разговоре возникло затишье, я поймала взгляд доктора Розена.

– Что именно делает эту группу продвинутой? – спросила я. Не успел он ответить, как заговорила женщина с серебряными волосами до плеч, в темно-синем брючном костюме из полиэстера, которая сидела рядом с ним.

– Мы с Максом – члены-основатели этой группы. С конца восьмидесятых. Я Мэгги, кстати говоря. Мы знали доктора Розена еще тогда, когда… – она замолчала.

– Когда что? – спросила я.

Мэгги закатила глаза.

– Скажем так, у доктора Розена были другие границы.

– Что это значит? – не отставала я.

– Как-то раз Макс обедал у него дома…

– Он угостил меня сэндвичем с ветчиной, – перехватил рассказ Макс. Доктор Барух Атта Адонай угощал пациента трефным?! – Он тогда был в меньшей степени евреем. Его сверхъеврейство началось тогда, когда он женился во второй раз.

Мэгги подалась вперед и сообщила, что когда-то была «очень близка» с бывшей женой доктора Розена, которая была анорексичкой и изменяла ему с мужчиной, с которым познакомилась в блюзовом клубе Checkerboard Lounge.

– Кажется, он был чернокожим.

– Как я понимаю, это объясняет вашу реакцию на мой сон о Лютере Вандроссе, – сказала я доктору Розену. Тот схватился за живот и расхохотался.

Макс упомянул, что доктор Розен в начале девяностых взял длительный отпуск без объяснения причин. Брэд и Лорн тут же заспорили, было ли причиной лечение сексуальной зависимости или созависимости.

С каждым откровением у меня все сильнее сжимался желудок. Пресветлый доктор Розен, живший в моем воображении, которому я вручила власть над своими самыми сокровенными желаниями, все больше заляпывался грязью с каждым новым открытием. Я закусила губы и крепко их сжала.

Макс повернулся к доктору Розену и хлопнул его по предплечью.

– А помните, как у вас несколько месяцев был понос? Когда это было? В восемьдесят девятом? В девяносто первом?

Остальные члены группы наперебой называли разные годы. Вот зачем им знать подробности функционирования его кишечника?

Мне хотелось испариться и вылететь – из этой комнаты и из программы лечения. Макс и Мэгги работали пожарными гидрантами, изливавшими одну за другой истории о том, как доктор Розен встречался с женщинами во времена первой рейгановской администрации – я тогда училась в старших классах. Тот случай, когда у него сбежала собака. То лето, когда он ходил в сирсакере[44]. Тот раз, когда ему пришлось физически удерживать Мэгги, не давая ей броситься на Макса, и он сломал ей ребро. За пятнадцать минут я узнала о своем терапевте больше, чем за последние три с лишним года. Чистый лист заляпали слизью.

Доктор Розен улыбался обычной беззаботной улыбкой. Он ничуть не стыдился этих разоблачений. Я оглядела присутствовавших – никто не был встревожен. Их тела расслаблены. Истории были похожи на семейные предания, которыми год за годом обмениваются родственники за столом в День благодарения. Если Макс замолкал посреди очередной истории, ее подхватывали Мэгги или Брэд. Столько рассказов! Такая большая история! Так много слоев дерьма, размазанного по моему доктору Розену.

Вплоть до этого момента я восхищалась его бунтарством, даже когда друзья, ходившие к другим терапевтам, поднимали брови в ответ на мои рассказы о Младенце Иеремии, о предписании назвать себя «динамщицей», о ежевечерних звонках Рори и Марти. Я верила, что доктор Розен – мужественный, умный, талантливый в лечении зависимых людей вроде меня. Но теперь опасалась, что он был другим: глубоко ущербным и, возможно, пренебрегающим своими обязанностями. Может, даже опасным.

Чем дольше я сидела и слушала, как новые товарищи по группе смеются, вспоминая прошлое, тем сильнее меня подташнивало. У всех были браки, дети и карьеры. Мэгги вообще была бабушкой. Никто не нуждался ни в чем так отчаянно, как я, хотя у Брэда определенно был пунктик на приросте состояния. Никто из них не нуждался в докторе Розене в роли могущественного волшебника страны Оз, а не обыкновенного мошенника, так, как я.

Доктор Розен наклонил голову в мою сторону и ухмыльнулся.

– Да-да?

– Мне нечего добавить к этой прогулке по аллее памяти.

– Ты хотела чем-то поделиться? Ты бормотала себе под нос, – проговорила Мэгги с невинной «бабулиной» улыбкой.

Все смотрели на меня. Руки дрожали, словно я вышла на сцену, чтобы обратиться к многосотенной аудитории, а не к кружку из шестерых человек.

– Слушайте, я здесь для того, чтобы вступить в здоровые отношения и создать собственную семью! Я не желаю знать фекальную историю доктора Розена, – я повернулась к нему и задала любимый вопрос: – Как это мне поможет?

Вместо него ответил Макс:

– А откуда ты знаешь, что это не поможет?

– Выслушивание рассказов о том, как он был мозгоправом с плохими границами, поможет?

– А почему нет?

Макс ничего обо мне не знал. Я снова покосилась на часы. Почему я не могу побудить ноги двигаться к двери? Зачем я заставляю себя пройти через это? Возможно, эта группа – вся эта терапия – никогда не приведет ни к чему из желаемого.

Я могу добросовестно приходить сюда дважды в неделю, платить семьдесят баксов за сеанс – и все равно умереть в одиночестве.

Бабуля Мэгги подняла левую руку и постучала по обручальному кольцу.

– У доктора Розена отлично получается выдавать замуж таких женщин, как ты. Вот увидишь! Я вышла замуж два года назад.

Мэгги было около шестидесяти пяти, а она ходила к доктору Розену с тех пор, как Джордж Буш был вице-президентом. Мысль о том, что придется ходить сюда десятилетиями, прежде чем я остепенюсь и заведу семью, едва ли могла меня утешить.

– Шесть месяцев, – произнесла я. – Если моя жизнь не станет лучше к июлю, я ухожу.

И плевать на пятилетний срок, который я начала отсчитывать со своего первого назначения. Я лечилась у доктора Розена три с половиной года, уже согласилась на три сеанса в неделю и тратила восемьсот долларов в месяц на терапию. Ставки выросли. Мне нужны были результаты.

– Угроза уйти – интересный способ строить доверие и близость, – ухмыльнулся Макс.

– Я прихожу сюда трижды в неделю…

– Как и я, – перебил Лорн.

– И я, – сказала Патрис.

– Да это настоящая секта! – все в ответ рассмеялись.

– Шесть месяцев, – повторила я.

– Из вторничной группы тоже уйдете? – полюбопытствовал доктор Розен.

– Да. Все или ничего. Шесть месяцев.

Тем вечером я сидела в кабинете. Солнце опустилось за горизонт. Я набрала в поисковой строке: «психотерапевты в Чикаго». Появился список ссылок. Психолог по имени Линда, аналитик по имени Фрэнсис, принимавший пациентов в том же здании, что и доктор Розен. Я попыталась представить, как звоню Линде или Фрэнсису, но никак не получалось. Слишком много нужно энергии, чтобы дать допуск новым людям. Яблоки. Глисты. Джереми. Стажер. Доктор Розен и первые две группы научили меня есть, спать и заниматься сексом. Я скучала бы по доктору Розену и его дурковатому смеху. Я скучала бы по вторничной команде. Первый сеанс в «продвинутой» группе никак не изменил мою жизнь, но я была обязана дать ей какое-то время. Обязана самой себе. Просто на всякий случай я поместила в закладки контактную информацию Линды и Фрэнсиса.

* * *

Новая жизнь с тремя групповыми сеансами в неделю: по понедельникам и вторникам я ходила в группы перед работой; по четвергам приезжала в середине дня. «Долгий обед» – так я это называла. Я работала с половины десятого утра до семи вечера, если не было проекта, который требовал задерживаться. По вечерам выключала компьютер и шла домой, в свою новую квартиру через улицу от Клэр, которая недавно заключила помолвку со Стивеном. Вместо того чтобы становиться третьей лишней в их жизни, я сняла квартиру с одной спальней в высотке на углу Кларк и Мейпл у Кэтрин, розеновской пациентки из пятничной женской группы. Хотя я скучала по обществу Клэр, мне было приятно валяться во всех углах нового дома и смотреть на закат из западных окон.

Доктор Розен рассматривал этот переезд в собственное жилье как свидетельство, что я освобождаю место для романтических отношений. Я прищурилась, когда он это сказал, боясь утратить скептицизм, прочный, как сланец, ради мимолетной, насквозь просвечивающей надежды. По выходным я ходила на встречи 12 шагов и проводила как минимум полдня в офисе, просматривая документы и доказывая (себе), что заслуживаю места в «Скаддене». В привычном фоновом шуме жизни я ждала, что вот-вот случится Большое Событие. Я ждала, что «продвинутая» группа, которая представлялась мне паяльной лампой, нацеленной прямо в мое сердце, сотворит волшебство. Но не было волшебства, искры не летели от голого пламени, не случалось форсированного усиления моей способности привязываться к людям. Было сидение в кругу, разговоры, слушание, чувствование – все то же, чем я занималась с самого начала лечения у доктора Розена.

Таймер, поставленный на шесть месяцев, размеренно тикал.

Кое-какие перемены, впрочем, наблюдались. Первой из них стало то, что я столкнулась со страшными запорами. Кишечник опорожнялся лишь раз в восемь дней, так что семь суток подряд я ходила с тупой пульсирующей болью в нижней части живота. Больно было сгибаться. Больно бегать. Больно чихать. Я ощущала себя более толстой, чем в самый «толстый» день в преддверии месячных. Пищеварительная система разладилась, как только я начала ходить в новую группу. Во мне ничто не двигалось. Если это единственный дар новой группы, мне он не нужен. Чтобы утешить себя, я пролистывала календарь до июля, как ребенок, считающий дни до Рождества, разве что не предвкушала явление жизнерадостного мужика в красном халате с подарками, а воображала, как завершу отношения с этим сказочником-терапевтом, который обещал, что я не умру в одиночестве. Когда я пожаловалась в понедельничной группе на запор, Макс не преминул напомнить доктору Розену о его легендарной диарее в конце восьмидесятых. Когда я спросила, что мне делать, Макс буркнул: «Может, если бы ты не поставила себе шестимесячный дедлайн, в тебе не было бы столько дерьма».

Утром по вторникам я рассказывала первой группе, что понятия не имею, что делать в новой группе. Я пыталась описать, каково это – не понимать, что делать со своими руками или голосом в течение девяноста минут подряд. Патрис покачала головой.

– Неправда, она прекрасно справляется.

– Мне вообще кажется, что никакая это не групповая терапия, – продолжала я. – Никто, за исключением Лорна, не приходит туда ни с какими проблемами. Они болтают, как старые приятели. Никто не знает о моих острицах, расстройстве пищевого поведения или о том, как я унизила себя с Джереми. Кажется, их вообще не волнует ничто, кроме того, что прямо сейчас маячит перед носом.

– И проблема в том, что…? – начал доктор Розен.

Проблема в том, что я отсиживала по двести семьдесят минут терапии каждую неделю и не ощущала никаких улучшений.

Во время понедельничных/четверговых сеансов я чувствовала себя случайным прохожим, который нечаянно забрел на сборище родственников, встретившихся после долгой разлуки. В каждом разговоре пульсировали слои истории, памяти, рассказов и отношений, к которым у меня не было доступа. Когда Макс или Лорн спрашивали, как у меня дела, я озвучивала самое насущное желание.

– Серьезно, как мне избавиться от этого запора?

– Пить много воды, – сказал доктор Розен. – Еще можно попробовать шелуху семян подорожника. Это активный ингредиент метамуцила.

Очевидно, теперь я платила по 800$ в месяц, чтобы мне рассказывали о действующих веществах в слабительном.

В понедельнично-четверговой группе доктор Розен не раздавал предписаний. Никто никому не звонил, чтобы обеспечить себе здоровый сон или обсудить фруктовое обжорство после ужина. Дважды в неделю мы по девяносто минут сидели в кругу и покушались на границы друг друга. Брэд рассказывал, как его лишили комиссионных на работе, а Макс пенял ему на патологическую одержимость деньгами. Патрис жаловалась на партнеров в своей практике, а доктор Розен винил ее в том, что она не признает собственный авторитет как самого старшего члена практики. Макс поворачивался ко мне и спрашивал, сколько месяцев осталось до моего ухода. Я игнорировала его и спрашивала доктора Розена, чем это мне помогает.

– Разумеется, это тебе помогает, – раздраженно вздохнул Макс.

– Но ничего не изменилось, если не считать работы кишечника.

– Чушь собачья! И знаешь что? – сказал Макс, повысив голос. – Кончай пытаться убедить нас, что ты жалкая! Просто прекрати. Это раздражает.

Никто не умел пристыдить так, как Макс. Когда он качал головой и вздыхал с отвращением, я чувствовала себя наказанной. Когда я смотрела на доктора Розена в поисках указаний или утешения, я видела лишь непроницаемую улыбку, поэтому переводила взгляд на пятно на ковре в форме Австралии.

Через пару минут доктор Розен повернулся ко мне.

– Почему вы не просите Макса назвать вам все причины, по которым вы не жалкая?

Грудь сдавило. В долю секунды перед тем, как последовать совету доктора Розена, я представила, как Макс повторяет те же мысли, которые гремели у меня в голове: Ты сама виновата в том, что одинока. Ты неизлечима. Ты жалка! Твердо упершись ступнями в пол, я прямо взглянула на Макса.

– Ну, так почему же я не жалкая?

Макс глянул на доктора Розена и проворчал:

– Опять на меня всю работу сваливают, – потом вздохнул и повернулся ко мне. – Ты – блестящий адвокат, который работает в одной из самых мощных фирм в этом городе. Ты добилась права ходить в продвинутую группу. Ты усердно трудишься, чтобы разобраться, в каких областях у тебя полный пипец и что тебе с ним делать. Ты не жалкая – ты злишься, что не получаешь всего того, ради чего упорно трудишься, а это лучше, чем все это «бедная я-а-а, нешчастная я-а-а», которое ты изображаешь, – сделал секундную паузу, и я затаила дыхание, подозревая, что он приберег главный калибр для последнего залпа. – Не делай этого, мать твою!

Я знала, что мне полагалось смотреть на Макса и дышать, но не могла. Кем я была бы, если бы видела себя так, как видел меня Макс?

* * *

Однажды мартовским днем я сидела за рабочим столом и ела изюм из пакетика – продолжая бороться с запором, – когда звякнуло оповещение рабочей почты. «Не хочешь сходить со мной в бар?» Это был Алекс, который жил на четыре этажа выше. Двумя днями раньше мы разговорились в лифте, когда оба направлялись в спортзал. Выяснилось, что он, как и я, был младшим юристом в крупной юридической фирме. Он выбрал беговую дорожку рядом с моей. Я наблюдала в зеркале, как работают его сухощавые жилистые ноги. Его физическая красота так сильно отвлекала меня, что пришлось перейти на велотренажеры.

Я прикрыла рот ладонями, пряча радость от приглашения. Этого потенциального Большого События.

26

Мы встретились в ирландском пабе на Кларк-стрит в следующий понедельник после работы. Но была новость еще лучше: у меня больше не было запора. Меньше чем через час после получения письма от Алекса кишки вернулись к жизни.

Мы поделились впечатлениями о своих юридических карьерах – «ужас-ужас, сплошное рецензирование документов» – и заказали пастуший пирог. Я замешкалась всего на долю секунды, когда принесли это блюдо, покрытое слоем подрумяненного картофельного пюре с таинственными коричневыми бугорками под ним. Я могла это сделать: я могла есть рагу из другой страны с этим прекрасным мужчиной.

Из туалета я позвонила Рори, чтобы сообщить: я на свидании с соседом по дому, который похож на Брэда Питта, только чище и выше ростом.

– Гей? – спросила она.

– Возможно.

Алекс рос в семье с матерью-одиночкой и двумя сестрами, так что понятно, почему не трескался от мачизма. Что такого скрыто в сердце этого физически красивого мужчины, что могло бы ранить меня потом?

Мы переписывались всю неделю, и я старательно демонстрировала ему лучший вариант Кристи. Остроумные ответы. Шутки о жизни в юридической фирме и о поп-культуре. Я нарочно выжидала по паре часов, прежде чем отвечать на письма, хотя мои ответы были готовы за пару секунд. Я выдвигала вперед ту Кристи, которая, как мне представлялось, была бы для него привлекательной. Что может понравиться мужчине, настолько красивому и уравновешенному, как Алекс? На мой взгляд – добродушный юмор. Интеллект и честолюбие. Независимость. И исходя из его индекса массы тела, решимость поддерживать физическую форму. У меня все это было, поэтому я сверкала достоинствами и закладывала их в сбалансированных дозах в каждое послание. Что же касалось всех эмоциональных подъемов и спадов, их я оставляла для группы.

Через два дня после первого свидания он пригласил меня на второе: итальянский ресторан, а потом живой джаз.

В полутемном клубе было полно пар, которые выглядели как минимум лет на десять старше нас. Мы с Алексом сидели у дальней стены под фотографией молодой Билли Холлидей. Столик с круглой столешницей, на котором помещались только напитки, отделял нас от прохода, по которому сновали взмыленные официанты, разнося готовые напитки по столикам, тесно наставленным вокруг. Когда джазовое трио заиграло первый сет, Алекс взял меня за руку, его большой палец в такт музыке похлопывал по моей ладони.

Когда группа ушла на перерыв, он стал задавать вопросы обо мне, продолжение тех первых вопросов, которые задавал на первом свидании.

– Как думаешь, ты когда-нибудь вернешься в Техас?

– Ни в коем случае!

Когда он спросил, почему, я задумалась. Ответов было множество. Я могла бы сказать, что мне не нравится тамошняя жара или консервативные политические взгляды. Или что мне кажется, будто я должна самостоятельно выжить в городе, который приняла всем сердцем, и что возвращение домой было бы пощечиной поражения. Или что я не сумела сохранить привязанность ни к кому из своих друзей, по-прежнему живущих в Техасе, так что меня не тянет вернуться. Все это было правдой. Но когда я взглянула на изгиб его губ и идеальную линию челюсти, я внезапно расхрабрилась достаточно, чтобы назвать настоящую причину.

– Я очень привязана к своему терапевту, – и поскольку уже выдала доктора Розена, решила идти до конца: – И я прохожу групповую терапию, так что я привязана и ко всем одногруппникам.

Нет необходимости говорить, что это две группы и три сеанса в неделю. Я уставилась на фото Билли Холлидей, поющей в старомодный серебристый микрофон. О Боже, что я наделала?! Я подсознательно пытаюсь отпугнуть Алекса, намекая на то, что я сумасшедшая?

– Круто, – оценил Алекс. Как-то особенно улыбнулся. Вроде как был удивлен тем, что я раскрыла такие интимные сведения о себе. Он подвинулся ближе. – Ты хотела бы, чтобы я присоединился к тебе на этом тонком льду?

Я улыбнулась.

– Конечно.

– Я говорил тебе, что мои родители развелись, верно?

Я кивнула.

– А вот чего я не сказал, это что после развода они снова поженились. Друг с другом. А потом снова развелись, – он перевел взгляд на пустую сцену. Потом снова на меня. – В общем, все сложно.

– Похоже, что так.

На самом деле мне хотелось сказать «спасибо». Алекс придвинул свой стул ближе ко мне. В полутемном клубе мы сидели рука в руке, соприкасаясь коленями, позволяя музыке просачиваться в наши кости. Я распознала знакомое чувство теплоты и безопасности, которое воцарилось после напряжения эмоционального риска. Именно так я чувствовала себя в группе после того, как решалась на какой-то трудный рассказ, а потом слышала, как члены группы говорили: «и у меня было так же» или «как мне это знакомо». Как в тот раз, когда я рассказала в женской группе о ненависти к собственным грудям и каждая ответила историей о собственных мучительных отношениях с телом.

Мой черед, твой черед. Туда-сюда.

Так вот как это происходит. Вот как строятся близкие отношения. Слово за слово. История за историей. Откровение за откровением.

Как в группе.

После джаз-клуба он пригласил меня в свою квартиру.

– Я хочу показать тебе вид с моего южного балкона.

Там он приобнял меня одной рукой, указывая на Большую Медведицу. Звезды стали свидетелями нашего первого поцелуя. Когда он прижался к моим губам своими совершенными губами, я сглотнула звездный свет, и сердце начало светиться. Он проводил меня до дверей квартиры.

– Это еще не все, – пообещал он, снова целуя меня.

Если это – дар продвинутой группы, я останусь в ней навсегда.

* * *

Алекс был замечательным. Наши свидания соответствовали моим самым сокровенным желаниям. Мне настолько нравилось быть с ним – просто невероятно. Единственным, что омрачало удовольствие, – подспудная тревога, которую я ощущала все время, гадая, как продлить это время. Меня терзали мысли о том, как и когда эти отношения испортятся, развалятся или взорвутся.

Я принесла тревожность в группу.

– Так не может длиться вечно, – твердила я. – Скажите, что делать, чтобы это продолжалось.

– Вы можете отказаться от потребности контроля? – спросил доктор Розен.

– Нет.

Доктор Розен не понимает. Тело Алекса было почти совершенным, от него пахло свежим спортивным дезодорантом, и я видела на горизонте свой сексуальный расцвет. Если поддаться отношениям и позволить себе поверить, что они настоящие, что со мной будет, если они окончатся неудачей? Это меня уничтожит?

– Вы можете отказаться от ожидания неудачи?

– Я попробую.

* * *

Жизнь с Алексом, который подал заявки на участие в двух триатлонах в то лето и одном марафоне осенью, означала ежеутренние пробежки и велосипедные прогулки перед работой, за которыми следовали тренировки по плаванию в спортзале или в озере Мичиган после работы. Не прошло и месяца с начала наших встреч, как он начал звать меня с собой почти каждое утро и вечер. Однажды в субботу он постучался в мою дверь в шесть утра. К его флисовой куртке был пристегнут поильник для бегунов, а на руках – толстые черные перчатки. Он прикрепил второй поильник к моей рубашке и протянул бутылку с водой. На старте 16-километрового забега, на который Алекс записался, он размял мне плечи, когда заметил, что я дрожу от холода. Островки снега виднелись кое-где на земле вдоль беговой трассы, и лишь несколько сотен участников явились на забег по кромке озера. Ветер обещал надавать пощечин нашим незащищенным лицам. Я сама ни за что не стала бы участвовать, но тело обрело новую энергию, с тех пор как я начала встречаться с Алексом; часть бралась из тревожности, а часть – из радости. Безумная готовность пробовать все, включая забег по леденящему холоду, заставляла меня отвечать словом «да» на все предложения.

Каждый раз, когда мы шли ужинать после работы или бегали у озера, оптимизм, легкий, как перышко, стучался в мое сердце, предлагая отказаться от мыслей о том, что эти отношения окончатся неудачей. Может, не каждым суждено заканчиваться тем, что я буду оседать кучей на полу в групповой комнате, рыдая в ковер. Может, вообще не каждым отношениям суждено заканчиваться. Может, они продлятся.

После забега у меня болели подколенные сухожилия, а плечи жгло в тех местах, где в них врезались лямки спортивного лифчика. Но рядом с Алексом боль уступала место чистой радости.

* * *

Однажды утром в понедельник доктор Розен продемонстрировал всем фотографию. Патрис нацепила на нос очки для чтения, а Макс подался вперед.

– Вот что означает «убрать блоки», – сказал доктор Розен.

На фотографии были мы с Алексом: я в розовом платье, а Алекс в смокинге. Мы ходили на праздничный вечер балетной труппы Джоффри. Мы сидели в темном зрительном зале, кружились балерины в блестящем тюле, а Алекс держал мою ладонь в обеих своих. Я постепенно придвигалась ближе к нему на своем красном бархатном кресле, пока ноги не соприкоснулись. Во время банкета в гигантском раззолоченном бальном зале отеля «Хилтон» он поглаживал меня по спине и играл с застежкой ожерелья. На танцполе привлек меня к себе. Оркестр играл песни Отиса Реддинга. Потом снова целовал меня на своем балконе.

– Такое ощущение, что ты моя девушка, – сказал он. Я прильнула к нему и выдохнула.

Бабуля Мэгги указала на фотографию, а потом постучала по своему обручальному кольцу.

– Ты следующая, детка!

Алекс, который так комфортно чувствовал себя в своей шкуре, заставил меня поверить, что и я так смогу. Он совершенно непринужденно говорил обо всем, что мы будем делать в будущем. О плавании на теплоходе по реке Чикаго с его фирмой в июне. О триатлоне на спринтерскую дистанцию в июле. О поездке в гости к его сестре в Айову летом. О камеди-шоу, концерте, походе в зоопарк. Он вел себя, будто у нас было это будущее, и я постепенно позволила себе представлять, что мы пробудем парой больше пары месяцев.

– Серьезно, в чем подвох? – спрашивала я одногруппников и доктора Розена.

– Это ты нам скажи, – отвечал Макс.

Я качала головой. Ситуация с родителями Алекса была непростой, но он не производил впечатления человека, искалеченного травмой или опасающегося отношений. Расписание его тренировок граничило с обсессией, но никогда не изнуряло до такой степени, чтобы у него не оставалось сил общаться или заниматься сексом. Его литературный вкус казался мне слегка незрелым, но на свете много людей, которые любят Гарри Поттера – это не было серьезной причиной сбрасывать со счетов такого замечательного человека, как Алекс.

Мне просто было страшно.

Однажды утром мы зашли в кафе позавтракать перед работой. Мы заняли кабинку у окна, скармливая друг другу кусочки маффина и ведя себя как те парочки, в сторону которых я презрительно фыркала, когда была одиночкой или мучилась с Джереми. В какой-то момент я встала, чтобы принести салфетки, и Алекс позвонил мне на сотовый, лежавший в сумке, которая стояла рядом с ним. Голосовое сообщение, которое я прослушала позже, растопило мое тревожное, ощетинившееся сердце: «Привет, красотка в кафе. Это звонит твой бойфренд. Он думает, что ты очень милая». Я прослушивала его снова и снова и думала: как же мне будет плохо, когда все рассыплется.

Доктор Розен превратился в заевшую пластинку.

– Верьте в это, мамэле. Верьте.

Недели летели, следы тревожности никуда не девались, но запоры прекратились, а радость парила высоко. Обе группы приветствовали мои еженедельные отчеты одобрительными возгласами.

– Стабильность вам к лицу, – заметил доктор Розен.

– Надеюсь, ты ставишь эти отношения нам в заслугу, – сказал Макс. – В тех других группах ты сосала грязный член и была брошена за то, что ты шикса[45]. Так что на здоровье.

Лорн показал мне большие пальцы, а Брэд подсчитал наши с Алексом объединенные чистые активы, учитывая высокооплачиваемые рабочие места. Бабуля Мэгги погладила меня по руке и прошептала:

– Я так и знала!

Я сияла и летала. Июльским утром, когда прошли полгода в понедельнично-четверговой группе, я объявила, что остаюсь. Навсегда.

– О господи! – вздохнул Макс в притворном раздражении.

– Можешь оставаться, – сказал Лорн, – но учти, я не собираюсь наряжаться на твою свадьбу. Если меня не пустят туда в джинсах, я не приду, так и знай, – и подмигнул мне с противоположной стороны круга.

Я сияла улыбкой всем им, членам моей продвинутой группы. У нас с Алексом были прочные, здоровые сексуальные отношения, и я понимала, что в основном это заслуга группы.

* * *

– Мам, – сказала я во время обычного воскресного разговора. – Я тут познакомилась с одним мужчиной. Он замечательный. Правда, замечательный. На этих выходных мы вместе пробежали 16 км.

Сообщая новости, я танцевала по квартире. Я вступила в новую реальность Кристи как женщины, которая наслаждалась высокогигиеничным, функциональным, внимательным бойфрендом. Кристи как женщины, достойной того, чтобы проводить с ней время и уделять ей внимание. Я теперь могла оставить дисфункциональное прошлое там, где ему и место – позади.

– Как замечательно, золотко! У тебя такой счастливый голос.

* * *

– Приходи ко мне на чили, – сказал Алекс однажды вечером. Он подрумянил говяжий фарш и выложил банку консервированных томатов в небольшую жаровню. Запах зиры поплыл в воздухе. Я обвила его руками со спины. Он продолжал помешивать еду.

– Ты знаешь, какой здесь секретный ингредиент? – спросил он. Я помотала головой.

Я что, забыла какую-то инсайдерскую шутку про чили? Может, Гарри Поттер любил чили? Я не хотела огорчать его, но единственное, что приходило на ум, безвкусные «пукательные» остроты.

– Ты мне скажи.

– Любовь, – сказал он. – Секретный ингредиент – это любовь.

Я съела две порции.

* * *

– О Боже мой, – произнес Лорн, когда я похвасталась в группе любовью в чили, приготовленном Алексом. – Какой он слащавый!

Я развернула кресло к Лорну и показательно пнула воздух между нами.

– Не порть мне кайф! Это было мило!

– Слащаво!

– Ты просто завидуешь.

– Чему? Дурацкому чили Алекса?

– Тебе пришлось купить Рене гигантское кольцо от Картье, а Алексу только и нужно было, что угостить меня чили!

– Ты сама-то себя слышишь?

* * *

Однажды в воскресенье мы с Алексом проснулись в пять утра, до того как солнце пустило дорожку по озеру, чтобы проехать 48 км на велосипедах по шоссе Лейк-Шор-Драйв. Мы натянули велосипедки и запаслись спортивными напитками Gatorade. Когда слезли с велосипедов, чтобы позавтракать яичницей и английскими маффинами, у нас не гнулись спины, а при ходьбе слегка пошатывало.

– Пойдем ко мне, – сказал он.

Мы целовались на его латунной кровати, наши усталые тела отяжелели от раннего подъема и многих часов работы педалями. Он стянул с меня шорты. Полуденное солнце беззастенчиво струилось на его чистые белые простыни. Кожа была соленой, и мне хотелось пить ее залпом. Он наполнил меня. Я кончала снова и снова.

Он был такой милый, этот мальчик-мужчина, который плакал весь мюзикл «Отверженные». Который показал мне, каким великолепным может быть восход солнца над озером Мичиган, если смотреть с велосипеда. Который приправлял блюда любовью и предлагал их мне. Этот мальчик-мужчина без острых граней, которые могли ранить меня. Мое сердце и тело льнули к нему.

В моем сознании Алекс и новая группа сформировали двойную спираль, которая оплелась вокруг изборожденного насечками сердца.

– Этот парень – Тот Самый Единственный, – сказала Марни, после того как я познакомила ее с Алексом в суши-ресторане. Клэр сказала то же самое. Как и Патрис. И доктор Розен.

– Он мне очень нравится, – говорила я одногруппникам и друзьям. Я говорила это снова и снова; я полировала этими словами зубы. Сон мой был безмятежен.

В середине июля нас пригласили на свадьбу моей подруги Кэтрин, пациентки Розена, той, которая сдала квартиру в одном доме с Алексом. Она вышла замуж за Джейкоба, с которым познакомилась в одной из розеновских групп. За столиком номер четыре доктор Розен и его жена ели стейк и улыбались, когда пациенты друг за другом проходили мимо, чтобы стеснительно поздороваться. Перед подачей шоколадного фонтана я познакомила Алекса с доктором Розеном. Когда они пожимали друг другу руки, я увидела, как лицо доктора Розена озаряется теплом и дружелюбием. Волна полноты поднялась у меня в груди. Я никогда не была настолько сыта. Кристи, говорили они. Я слышала в этом слове любовь и признавала ее как свою. Яркая радость крутилась внутри меня, как сахарная вата.

Той ночью в моей темной спальне Алекс стянул с меня белую хлопковую ночную рубашку через голову. Я будто падала, а меня ловили, снова и снова. Он откинулся, лег на спину.

– Ты такая красивая, – сказал он.

– Я так счастлив, – сказал он.

– Я люблю тебя, – сказала я, держа в ладонях его красивую голову.

Утром в понедельник я сидела в группе, гордо выпрямившись, позволяя летнему солнцу из восточного окна омывать мои руки светом. На лице сияла улыбка в миллион ватт.

– Я сказала ему, что люблю его.

– Он ответил тем же? – спросил Лорн.

– Не в стольких словах…

Брэд с Максом быстро переглянулись. Бабуля Мэгги резко заинтересовалась своими руками. Я отогнала мимолетную тревогу, погрузившись в свое тело. Я помнила наше «кожа к коже». Конечно же, это любовь.

* * *

В конце июля я поехала в Санкт-Петербург с Патрис и ее родителями – этот отпуск был запланирован до того, как я начала встречаться с Алексом. Наша съемная квартира недалеко от Невского проспекта была наполнена комарами, которые оставляли ярко-красные отметины на моих руках и ногах. Я тосковала вечерами по Алексу, глядя на луну и расчесывая волдыри. Днем бегала в интернет-кафе проверять электронную почту. Мой желудок скручивало узлом, от Алекса не было весточки – два дня, три, четыре. К тому времени я едва могла есть, настолько была расстроена. Почему он не пишет? Разве мы не привязаны друг к другу? Разве это не любовь?

– Он ушел! – плакалась я Патрис у Эрмитажа. Она обняла меня за плечи и велела наслаждаться видом: уличный артист с бумбоксом уговаривал медведя на цепи потанцевать под Girls Just Want to Have Fun Синди Лопер.

– Не могу. У меня болит живот. – Я наклонилась, чтобы почесать скопище укусов на щиколотке. – Ненавижу Россию, ее тупые соборы, комаров, пляшущих медведей!

Я расчесала щиколотки до крови. Кровь и чешуйки кожи смешались под моими ногтями. Патрис наглаживала мою спину круговыми движениями и предложила дольку темного шоколада. Я закрыла глаза и поняла, что тоскую по группе, где могла плакать, скрежетать зубами и изливать из себя все чувства.

* * *

– У меня было время подумать, пока ты была в России.

Мы с Алексом шли по Дирборн-стрит после благотворительного забега на пять километров в пользу общества Legal Aid Society. Мое тело вращалось в пространстве где-то между Россией и Чикаго, пульсируя сквозь смену часовых поясов, от которой я была будто хмельная.

– Дело в том, что я знаю, ты – не моя единственная, – он шагал по улице, не сбившись с шага и не глядя на меня.

Нет, нет, нет! Я выдохнула через нос, чтобы голос звучал ровно.

– О чем ты говоришь?

– Я просто знаю. Ты – не тот человек, с которым мне суждено быть.

Руки задрожали в душном августовском воздухе. Я ощутила во рту вкус банана, который съела после забега четыре квартала назад. Пот на шее сделался ледяным.

В вестибюле дома Алекс остановился у почтового ящика, в то время как я дрожала у лифтов, точно бродячая кошка. Неужели ему действительно так надо забрать счет по банковской карте и буклет продуктового магазина именно в этот момент?!

Когда двери лифта разъехались, я побрела внутрь, а он отступил на шаг назад, чтобы дождаться следующего.

* * *

Я принесла осколки всей посуды, которую разбила в тот вечер, в свою понедельничную группу и вывалила их в центр круга.

Кусочки керамического блюда для Дня благодарения, которое я купила в Wallgreen, бокалов из IKEA, светло-голубой вазы-фруктовницы из аутлета Tag, которую выбрала вместе с Карлосом. Я ссыпала их в двухслойную сумку для покупок из Macy’s, и она болталась у меня на локте, пока я преодолевала пешком 1,5 км, отделявших мой дом от кабинета доктора Розена. Зазубренный осколок суповой тарелки проткнул сумку и прорезал кожу на голени, когда я переходила Чикаго-авеню. Струйка крови потекла по ноге в черные туфли-балетки.

– Его больше нет, – сказала я группе, которая привела Алекса в мою жизнь. Теперь мне нужно было, чтобы они поймали меня, потому что я падала по-настоящему. – Я не «та самая единственная».

Слезы капали, тихие и нескончаемые. Патрис выбралась из кресла и заставила меня встать. Обвила руками.

– Мне так жаль!

Доктор Розен наклонился ко мне, словно раскрывал тайну.

– Мамэле, он просто испугался, когда ты уехала в Россию.

Нет, он ушел навсегда. Та бомба, которую я когда-то представляла под его гладкой кожей и красивыми ребрами, сдетонировала. И я разлетелась на кусочки.

– Разве вы не разочаровались во мне? Вы все думали, что Алекс – мой человек.

Я оглядела лица сидящих в кругу. Обеспокоенный взгляд Макса. Внимательные глаза Лорна и Брэда. Бабуля Мэгги, которая всегда показывала свое обручальное кольцо и называла «деткой», теперь с жалостью качающая головой. Патрис, которая в очередной раз тратила свое время в группе, утешая меня. И разумеется, доктор Розен, который по-прежнему верил в свою маленькую мамэле, несмотря на то что она перебила всю посуду (опять) и порезала ногу по пути в группу.

– Мы не можем знать, что это не так.

Доктор Розен, вы вечный оптимист – или законченный псих?

Когда я выходила из комнаты после сеанса, после молитвы и объятий, Лорн, Брэд и Макс пригласили меня позавтракать.

– Только ни в коем случае не тащи с собой эту безумную сумку с битой посудой, – предупредил Макс, и я оставила ее в групповой комнате. Я ела яичницу, а они пили кофе. Мы говорили гадости о гардеробе доктора Розена, строили домыслы о его браке со стильной миссис Розен, которую иногда видели в коридоре после сеансов по четвергам. Когда я уставилась в пустоту, думая об Алексе, о чили и латунной кровати, Лорн щелкнул пальцами у меня перед носом.

– Вернись, Кристи! Ешь свою яичницу. Расскажи нам, что ты думаешь о жене доктора Розена!

В десять я встала из-за стола.

– Через тридцать минут у меня конференц-колл, – сказала я, прихватывая с собой салфетку на случай, если разревусь по дороге на работу. Все трое встали, чтобы обнять меня. Лорн напомнил, что Алекс был «адски слащавым». Макс посоветовал заказать новую посуду через экспресс-доставку. Брэд, заплативший за мой завтрак, предложил проводить до офиса. Он нес мою рабочую сумку все шесть кварталов и на каждом светофоре уверял, что я снова найду любовь. Он не отходил от меня даже тогда, когда я в открытую разрыдалась на Ласаль-стрит.

На работе не было членов группы, некому было отвлекать или утешать меня, поэтому я плакала, не потрудившись запереть дверь. Коллега Радж несколько раз заглядывал, проверяя, продолжаю ли я хлюпать носом. Если продолжала, он закрывал дверь и принимался строить домыслы о сексуальной жизни партнеров, пока на моем лице не пробивалась улыбка. У меня под столом стоял маленький CD-плеер, который безостановочно проигрывал концерт Riverdance. Оплачиваемые часы шли, я сидела, слушая навязчивые кельтские мелодии, которые соответствовали моему настроению. Я прижала латунный кончик ножа для писем к подушечке указательного пальца. Кожа не лопнула, но укол боли успокоил меня. Я смогла бы прорезать кожу, если бы понадобилось.

Я проплакала всю вторничную группу, не произнося ни одного связного предложения. В четверг села прямо справа от доктора Розена и пристроила сумку на колени, чтобы под ее прикрытием вжимать кончик ножа для писем в подушечки указательных пальцев. Разумеется, в комнате четыре на четыре метра было невозможно ничего делать тайно. Весь смысл группы заключался в том, чтобы быть видимым, выйти из укрытия.

Доктор Розен протянул правую руку, широко раскрыв ладонь.

– Я хочу ваше оружие.

Я замотала головой.

– Я хочу, чтобы вы дали его мне.

Я отдала нож, потому что на самом деле не хотела причинять себе боль.

Доктор Розен взял его и продолжил держать меня за руку. Я позволила ему, потому что хотела, чтобы он спас меня от самой себя, от влечения к острым предметам, от которых у меня шла кровь, от мужчин, которые не любили меня, от моего психического нездоровья, чем бы оно ни было. Я хотела, чтобы он спас мое сердце, на котором никогда не будет насечек достаточно глубоких для долговечной привязанности. Так я и умру: платя кому-то деньги, чтобы он держал меня за руку, пока будет ускользать жизнь. То, что всегда было неправильно во мне, казалось теперь еще более неправильным. Я не могла смотреть людям в глаза – только на их обувь. Дорогие броги[46] Макса, коричневые обшарпанные Ecco Лорна, белые туфли Бабули Мэгги на толстой подошве, серые теннисные кроссовки New Balance Брэда, темно-синие туфли Патрис без каблука. Это было единственное, на что я могла смотреть.

– Не плачьте в одиночестве. Будьте с членами групп как можно больше, – сказал доктор Розен. Мой взгляд задержался на его ботинках.

– В эти выходные у Рене вызовут роды. Приезжай в больницу, – сказал Лорн.

– Приходи ко мне на ужин в субботу вечером, – предложила Патрис. – Можешь у меня и переночевать.

– У меня есть билеты в оперу, а Уильям не хочет со мной идти, – сказала Бабуля Мэгги.

Я плакала в продуктовом магазине. На работе. В метро. В группе. Дома. На диване у Марни. На диване у Патрис. Во время телефонных разговоров с Марни, Марти, Патрис и Рори. Я ездила в больницу, чтобы познакомиться с новорожденным сынишкой Лорна, и обрыдала все родильное отделение, перепугав дежурных медсестер. Я ходила на осмотр к гинекологу и заплакала, когда она спросила, нужна ли мне контрацепция. Встревоженная, доктор Спринг отложила ручку и предложила выписать направление к психотерапевту.

Каждое утро я рывком просыпалась оттого, что меня скручивало мощной судорогой в животе. Диарея. Однажды утром я не добежала до туалета и обделала любимую хлопковую пижаму василькового цвета прямо посреди гостиной. Доктор Розен обещал, что это – рыдания, понос – не будет длиться вечно. Я то верила, то нет. Меня снедал стыд. Стыд за то, что я так расклеилась из-за пятимесячных отношений. Стыд за то, что я буквально на дерьмо исходила из-за красивого мужика, с которым переспала двадцать семь раз. Стыд за то, что после почти 380 сеансов терапии – более чем 34000 минут работы с психотерапевтом, получившим образование в Лиге Плюща, – мое сердце по-прежнему оставалось дефективным, не могло привязаться.

27

– Ваш паспорт действителен?

Джек, партнер средних лет в очках с толстыми стеклами, с дружелюбным уютным смешком, сунул голову в дверь кабинета, где я составляла черновик служебной записки по делу компании – производителя напитков. Я поставила Riverdance на паузу и выпрямилась. Был август 2005 года, и до моей двухлетней годовщины в «Скаддене» оставалось два дня.

– Действует до 2014 года.

– Вы говорите по-немецки?

– Ньет?

– Это русский.

– Тогда нет.

– Не важно. У нас есть новое дело. Вовлечен департамент юстиции, так что шевелиться надо быстро. Можете ехать в воскресенье?

– В Германию? Безусловно!

Это была лучшая новость в жизни. Все те месяцы, пока я бегала, ездила на велосипеде и ела чили, моя карьера шла ни шатко ни валко. Джек был «чудотворцем» в компании: его главный протеже должен был вот-вот сделаться партнером. Если удастся произвести на него впечатление, я тоже смогу встать на путь к партнерству. В груди потеплело: я избрана. И неважно, что когда-то давным-давно я звонила доктору Розену с единственной целью построить жизнь, наполненную отношениями, а не высокооплачиваемой работой.

– На совещании партнеров мы обсуждали вопрос о том, у каких юристов нет обязательств – супругов или детей, – и ваше имя вспомнилось первым.

– Превосходно, – мое лицо застыло в улыбке.

Я явилась на четверговую группу два дня спустя, улыбаясь впервые за много дней.

– Я тебя даже не узнаю без всех этих слез и острых предметов, – съязвил Макс.

– Фирма посылает меня в Германию. Я буду летать туда каждую вторую неделю следующие пару месяцев. Может, и дольше.

Все закивали – мне явно удалось произвести впечатление. Несомненно, они представляли, как днем я поднимаюсь по каменной лестнице в импозантное высокое здание немецкого суда, а по вечерам поднимаю пивную кружку в «Хофбройхаусе»[47].

– Вы получите возможность поработать над профессиональной жизнью, – одобрительно кивнул доктор Розен. – Теперь можете перестать притворяться, будто не заинтересованы в том, чтобы стать партнером, и признаете, что хотите успеха и в работе, и…

Я зажала уши.

– Ненавижу, когда вы так делаете!

В профессиональном плане я была успешной и всегда была бы такой, потому что умела впахивать не от страха, а за совесть, и доводить дело до конца. Я стала первой на курсе раньше, чем сделала первый шаг в розеновский мир. Я научилась целовать партнерские задницы и умела обращаться со вспомогательным персоналом как с людьми, которые заслуживают моего уважения. Я умела веселиться с коллегами в баре и пожимать клиентам руки, когда Комиссия по ценным бумагам и биржам угрожала им судебными исками. Личные отношения – вот в какой области копились неудачи.

– Фокусируйтесь лучше на моей личной жизни, приятель, – сказала я.

Тем вечером я ни с того ни с сего позвонила маме. Мы обычно разговаривали один-два раза в месяц, как правило, по воскресеньям, после того как они с папой возвращались с мессы. Я хотела рассказать о Германии, но первым, что слетело с непослушного языка, было выражение ужаса оттого, что со мной что-то серьезно не в порядке, что-то такое, что не дает мне иметь собственную семью.

– Мне так одиноко! – сказала я, впервые в своей взрослой жизни разражаясь слезами при матери. Мы никогда не обсуждали мою изоляцию от семьи или страхи перед смертью в одиночестве. Мой план был таков: пусть доктор Розен меня починит, и я покажу ей себя как дочь, у которой все не так уж плохо. Но при нынешнем темпе прогресса мы обе успели бы раньше умереть.

– Золотко, и мне так же казалось.

Я села на диван и вытерла нос рукавом. Насколько я знала, родители познакомились на волейбольной вечеринке, а все прочее – трое детей и краснокирпичный фермерский дом номер 6644 на Теккерей-авеню – как говорится, история. Невозможно, невозможно было представить мою мать – со стрижкой-бобом а-ля конец шестидесятых и работой кассиром в далласском банке по окончании колледжа – свернувшейся калачиком под одеялом, опасающейся смерти в одиночестве.

– Я была точь-в-точь такой, как ты. Все подруги выходили замуж и рожали детей, и я думала, что со мной этого никогда не случится. В двадцать шесть я все еще была не замужем, то есть по меркам 1970 года считалась практически старой девой. Казалось, я никому не нужна.

Так это что у меня, генетическое? Я ощутила странное воодушевление: может, это не целиком и полностью моя вина. Может, это не недостаток воображения, феминизма или силы воли. Это состояние уверенности, что со мной что-то не в порядке в области отношений, было у нас с матерью общим, так же как карие глаза и смертельный страх перед стоматологическими процедурами. Может, я могла бы перестать пытаться его перебороть. Может, я больше не обязана прятать от нее свою скорбь и растерянность. Я не была готова рассказать, что вернулась в терапию и хожу на три групповых сеанса в неделю, но поделиться какой-никакой эмоциональной правдой – это было облегчение.

– Ты хочешь, чтобы я приехала?

От этого предложения я разрыдалась еще пуще. Мне нужна была материнская забота, но мысль о том, что ей придется лететь в Чикаго через полстраны, была невыносима. Достаточно того, что она спросила и что я больше не обязана скрывать от нее свои самые большие страхи.

* * *

Немецкие автомагистрали мне увидеть так и не довелось. Как и немецкий суд. Что я день за днем видела в Германии, так это огромную, не оборудованную кондиционером комнату в безликом четырехэтажном офисном здании посреди чиста поля под Аугсбургом. Низкие звуки коровьего мычания радовали меня в моменты неожиданной тишины. Острый запах навоза тоже находил лазейки и проникал в рабочее помещение второго этажа, где юристы и помощники юристов из Германии, Чикаго и Атланты работали плечом к плечу за длинными столами. В офисе туалетная бумага была в дефиците, так что, если привык подтираться, надо было успеть уйти оттуда до трех часов дня.

Главным моментом дня был обед в служебной столовой, где роль главного продукта играла бурая мясная подлива. Ее подавали абсолютно ко всему – к основным блюдам, гарнирам, салатам. Была она бурой, вязкой, жирной и безвкусной.

Я ненавидела Германию. Я ненавидела работу. Я ненавидела жизнь.

Нет, я была благодарна за то, что мне было чем занять голову, но в мгновения затишья между рабочими задачами я смотрела на часы и вычисляла, который теперь час в Чикаго. Однажды вечером во вторник я воспользовалась офисным телефоном, чтобы позвонить Рори на сотовый, когда она была в группе. Она не ответила на звонок.

Тем вечером, одна в своем гостиничном номере, я рухнула на постель. Я рассчитывала на дорогое четырехзвездочное размещение, а по факту мы жили в немецкой версии La Quinta[48], только без ее дружелюбного персонала и Denny’s[49] по соседству. Вода в ду́ше еле теплилась. Я ностальгировала по родине, где хотя бы горячая вода была обжигающе горячей.

Единственное, что здесь можно было посмотреть по телевизору, – репортажи о бесчинствах разрушительного урагана Катрина – потрясающие кадры разлива бурых вод, оставшиеся без жилья люди, набившиеся в Супердоум в Новом Орлеане, – и жесткое немецкое порно. Обслуживание в номер оставалось последней надеждой. Заказанная мной «пицца» была доставлена в виде куска полурасплавленного белого сыра, плававшего поверх лужицы кетчупа на пресной лепешке. Я залезла под одеяло, все еще стуча зубами после еле теплого душа. Сон милосердно избавил меня от сознания.

Меньше чем через час меня разбудили звяканье стекла и приглушенный смех. Я подняла жалюзи и увидела, что прямо под моим окном находятся бассейн и открытый бар, где около десятка полностью обнаженных людей пьют и закусывают. Номер оказался «с видом на Schwaben Quellen» – что на немецком, по всей видимости, означало «есть шницели и пить пиво в чем мать родила».

Я набрала международного оператора и продиктовала телефонистке номер доктора Розена. Там вдали, за Атлантикой, он проводил последнюю группу на этот день и вскоре должен был проверить голосовую почту.

Би-ип.

– Перед моим номером пьянствуют голые люди. Я не могу этого вынести. Пожалуйста, позвоните мне. Пожалуйста!

Я оставила номер, по которому мне можно было перезвонить.

В два часа ночи по немецкому времени – в семь по чикагскому – я смирилась с правдой: доктор Розен не перезвонит. Я завернулась в кокон из колючего одеяла и закрыла глаза. Как он смеет меня бросать?! Потом выпуталась из него и попросила международного оператора снова меня соединить.

Би-ип.

– Покажите мне клятую статью в «Журнале американской медицинской ассоциации», где сказано, что врачи не имеют права помогать пациентам по международной телефонной связи! Вам что, жалко потратить пять минут времени, чтобы убедить меня, что вы все еще существуете? Я оплатила бы вам расходы, вы же знаете! Козел!

Я бросила трубку. Да пошел он на хер! После всех денег, времени и доверия, которые я добровольно отдавала ему, – ничего взамен?

В пятницу в аугсбургском конференц-зале Джек попросил тех, кто хочет отправиться домой, поднять руки. Собиравшиеся лететь должны были провести брифинг для рабочей группы в Чикаго, а потом вернуться в Германию на следующей неделе. Большинство младших юристов решили остаться ради баров на выходных, пивных и Шварцвальда. До Октоберфеста оставались считаные дни. Моя рука взметнулась в воздух, как ракета. Отправьте меня домой!

Я приехала в аэропорт на три часа раньше, чем нужно, но рейс, который должен был доставить меня из Аугсбурга во Франкфурт, отменили. Чопорная женщина за стойкой United Airlines предложила лететь на следующий день. Я покачала головой. Нет! Я купила билет на поезд до Франкфурта; забронировала билет на более поздний рейс до Чикаго. Если даже придется проползти ползком всю Германию, я поеду домой.

Часом позже я, не поднимая глаз, протянула кондуктору билет.

Решение было принято: когда снова приду в группу, расстанусь с доктором Розеном. Мои обида и гнев не были жаркими и пламенными. Они были холодны и остры.

Решение принято. Контракт подписан. Дверь заперта. Если все равно суждено тонуть, пусть мои ноги коснутся дна. Доктор Розен доказал, что не способен заботиться обо мне, когда я больше всего нуждалась в нем, так что больше не хочу быть на его попечении. Обращусь к Линде или Фрэнсису. Найду настоящего терапевта. Такого, которому будет не насрать на меня.

Я угнездилась у окна поезда, не глядя на проплывавшую мимо немецкую глубинку. К этому времени мне должно было стать лучше. Никто другой после стольких лет лечения не мог похвастаться столь же мизерным прогрессом. Другие люди приходили в группу – и им становилось лучше. Карьеры росли в многообещающих новых направлениях. Они выплачивали долги. Дети оканчивали школы и поступали в колледжи свободных искусств. Они съезжались с новыми бойфрендами. Вступали в брак. Рожали детей.

А еще была я. Отношения по-прежнему утекали из рук, сколько бы групп я ни посещала. Чертова дура! Может, доктор Розен злился на меня, потому что я испортила его послужной список. Я была той темной лошадкой, от которой ждали победы, но она не смогла чисто взять препятствие. Кто-то подстрелил меня. Я вернулась к тому, чем была до первого звонка доктору Розену, только теперь мне было еще хуже, потому что я научилась чувствовать намного больше. Все эти одно-двухсложные (в основном) слова. Гнев. Боль. Одиночество. Стыд.

Я вытащила «блэкберри», чтобы дать кому-нибудь знать, что прибуду в Чикаго на шесть часов позже расчетного времени. Но кому? Я могла бы сообщить родителям, что еду поездом, а не лечу самолетом, но мысль об этом заставляла меня чувствовать себя тридцатилетней неудачницей. Кому какая разница, где я нахожусь в эту самую минуту? Никому. Абсолютно.

Я набрала сообщение доктору Розену: «Мне очень жаль. Я правда старалась. Клянусь».

В понедельник я в течение часа двадцати пяти минут из полутора не произнесла ни слова. Похоже, все поняли, что меня лучше не трогать. Я чувствовала, что Макс и Бабуля Мэгги смотрят на меня, но ничего не говорили. Мне не хватало энергии, чтобы расстаться с доктором Розеном. Для этого потребовалось слишком много слов, слишком длительная дискуссия. Что ж, значит, буду плыть, пока голова не скроется под водой.

– На следующей неделе меня не будет, – сказала Патрис без пяти девять. – Конференция в Сан-Франциско.

Доктор Розен вытащил голубой блокнот для записи пациентов, который носил в кармане – он делал так всегда в тех случаях, когда кто-нибудь объявлял, что не придет в группу. Как-то раз я спросила, почему он каждый раз записывает отсутствующих, и он ответил, мол, это потому, что ему небезразлично, где мы. Я вспомнила то время, когда мне в это верилось.

Он взглянул на меня с ручкой наготове, дожидаясь, пока я объявлю о времени своего возвращения из Германии – чтобы он мог вписать мои инициалы в клеточки понедельника, вторника, четверга. Я ничего не сказала. Моя голова погрузилась ниже ватерлинии.

Доктор Розен прикрепил ручку к блокноту и откашлялся.

– Мне нужно кое-что рассказать группе.

Его губы сжались в прямую линию, глаза были крайне серьезны. Я чувствовала, что он смотрит на меня, но мой взгляд в это время прожигал дыру в кроссовках Брэда.

– Когда я получил ваше последнее сообщение, Кристи, впервые за все время… – он сделал паузу и оглядел комнату, – …я стал опасаться за вашу безопасность.

Я напугала непробиваемого доктора Розена? Того самого парня, который думал, что все на свете является забавной и полезной пищей для эмоционального роста?

– В норме вы полны страсти и ярости, – он судорожно всплеснул руками и энергично закивал головой, подражая мне. – Вы вопите, кипите и возмущаетесь. А это было другое. Это было страшно.

Нехорошо пугать своего терапевта.

В сознании мелькнуло воспоминание: два года назад я по семь дней в неделю корпела над подготовкой к адвокатскому экзамену, а на досуге цеплялась когтями за иссякающие отношения с Джереми.

– Можно я возьму одну из этих игрушек? – спросила я тогда, указав на разношерстное собрание плюшевых зверей, которых доктор Розен держал в групповой комнате. – Я могла бы спать с ней дома у Джереми, когда он слишком занят видеоиграми, чтобы спать со мной.

Тот развел руками, мол, ради Бога, и Карлос перебросил мне потрепанного коричневого медвежонка. Я сунула его себе под подбородок и изобразила храп:

– Идеально!

Тем летом однажды воскресным вечером моя младшая кузина – та, которой я подростком меняла подгузники, – позвонила и сказала, что они с женихом подписали договор на дом в Хьюстоне. Вешая трубку, я вся горела от стыда. Я даже не знала, что она помолвлена. А еще сгорала от зависти к тому, как она упорно двигалась вперед, в то время как моего бойфренда невозможно даже оторвать от компьютерного экрана.

Теперь все мое фамильное древо состояло из супружеских пар. Только я по-прежнему болталась на ветке одна-одинешенька.

Тем вечером, после того как Джереми уснул, я сидела в темной гостиной, мысленно обставляя мебелью дом кузины: обеденный стол в столовой в миссионерском стиле, кровать с изголовьем в хозяйской спальне. Я грезила о ее идеальной жизни, а уличный фонарь светил в окно, испуская достаточно маслянистого цвета, чтобы были видны ножницы с оранжевыми ручками, лежавшие на столе Джереми. Я схватила их и вонзила в правую лапу медвежонка. В следующий вторник я швырнула на пол в центр круга медведя, лишенного конечности, и пакет с наполнителем, которым была набита его лапа.

Доктор Розен смотрел на меня тяжелым взглядом.

– Моя малышка-кузина покупает дом! В два этажа!

К тому времени группа попривыкла к моим вспышкам, но доктор Розен сидел передо мной, словно отлитый из бетона.

– Ой-ой, как же он зол… – в голосе Рори слышалась тревога.

– Почему у него подрагивает челюсть? – шепотом спросил Карлос.

Полковник подобрал с пола тушку охромевшего мишки. Кусочки пушистого наполнителя посыпались на пол.

– Почему вы так странно себя ведете? – спросила я доктора Розена. Улыбка, полная гордости за меня? – ее не было и в помине. Он вздохнул, начал было говорить, потом поерзал на стуле. Я представила, как он открывает рот и шипит: У вассс проблемы, проблемы, проблемы.

– Вы разрушили то, что принадлежит мне. Что это для вас значит?

– Это означает, что по сравнению со всем моим фамильным древом я – одинокая неудачница! Все родственники и родственницы покупают дома в совместную собственность…

– А при чем тут медведь?

Я стала обыскивать тело в поисках чувства, которое, как утверждал доктор Розен, должно было где-то там быть. Я понимала, что серьезно вляпалась. Стыд вспенился в моем животе.

– Я схватила первое, что попалось под руку.

Доктор Розен не моргнул и не смягчился.

– Этот медведь символизирует меня и группу, – он обвел рукой круг. – Вы готовы разобраться, что это значит – искромсать нас ножницами?

– Но я же тогда била посуду на балконе… – у меня затряслись руки.

– Она не принадлежала мне.

Почему он не улыбается? Почему мои глаза наливаются слезами? Я подобрала медвежонка и уложила себе на колени. Провела пальцем по дыре в том месте, где прежде была пришита лапа, пытаясь что-нибудь почувствовать. И под стыдом из-за того, что так вляпалась, обнаружила холодный комок страха. Я не понимала своего подсознания, и это меня пугало. Почему с самого начала групповой терапии моя реакция на зависть и разочарование связана с острыми предметами?

– Как мне это исправить?

Челюсть доктора Розена слегка расслабилась.

– Попросите помощи у группы.

Марти встретил мой взгляд.

– Приходи сегодня вечером ко мне в офис. Я пришью ему лапу.

До того как выбрать психиатрию, Марти мечтал быть хирургом. И теперь перспектива найти применение игле с ниткой, похоже, воодушевила его.

В крохотном кабинете Марти в Аптауне (один из районов Чикаго) я затолкала в медвежью лапу столько полиэстера, сколько поместилось, а потом свела края прорехи, чтобы Марти мог ее зашить.

– Вот так, – приговаривал он, протаскивая толстую нитку сквозь медвежий мех. Я дошила пару последних стежков, а потом протянула ему результат для осмотра. Теперь, когда лапа была на месте, у белого наполнителя не осталось шанса ускользнуть.

* * *

Когда я искалечила медвежонка, доктор Розен был разгневан. Теперь, после моего письма из Германии, он казался испуганным и печальным. Мне хватило ума не требовать быстрого исцеления. В Розен-мире такого понятия не существовало. Пробило девять утра. Сеанс завершился. Мы встали, и я протянула руки Лорну и Патрис, но это была всего лишь мышечная память, а не искренний жест. Их теплые руки ничуть не растопили холод моих ладоней. Пока каждый из них обнимал меня, я механически двигала руками в ответ. Опять мышечная память. Ничто не достигало промороженного центра моего существа. И я не пошла с Брэдом, Максом и Лорном завтракать. Я не позволила Брэду проводить меня до офиса. Я отвергла их встревоженную веселость и отказалась наблюдать за их поочередными попытками удержать меня на плаву шутками и аффирмациями. Я хотела быть одна. Я хотела, чтобы они позволили мне утонуть, погрузиться на самое дно. Я пешком дошла до офиса, заперла дверь кабинета, включила Riverdance и целый день составляла служебные записки, пока в четверть девятого не стемнело. А потом отправилась домой.

28

Мне надо было как-то сбыть с рук немецкое дело.

Я полетела на вторую вахту в Аугсбург и снова оказалась в номере с видом на голых пожирателей шницелей. Опять промелькнула фантазия – как я заглатываю пузырек снотворного. Когда я во второй раз вернулась в Чикаго, доктор Розен посоветовал сказать Джеку, что ездить в Германию в ближайшем будущем не смогу по причинам личного характера. Я отправила тому сообщение, в котором писала, что мне нужно обсудить личный вопрос. Ответ пришел сразу же: «Давайте вместе пообедаем!»

Джек был важным партнером и достойным человеком. Он пригласил меня на обед; не пожалел в письме восклицательного знака. Может, я все-таки выдержала бы еще пару недель в Германии? Вспомнились отель, «голые» пирушки и долгие одинокие ночи. Все мое тело завыло: нет! Даже если я испорчу себе карьеру, отказавшись от выгодного назначения, так тому и быть.

Мы пришли в рыбный ресторан One North и сели за столик на террасе. Нас окружали в основном люди в деловых костюмах, пришедшие сюда на деловые обеды. Пока Джек заказывал рубленый салат, я несколько раз глубоко вдохнула, чувствуя, как летящие секунды подтаскивают меня все ближе к признанию.

– Так что у вас случилось? – лицо Джека было таким открытым, что я едва не лишилась присутствия духа. Я размяла под столом пальцы и подалась вперед.

– Я не могу ездить в Германию… по личной причине…

Он поднял руку.

– Можете больше ничего не говорить. Для вас полно работы и здесь. Я уведомлю партнеров.

Он взял свой «блэкберри» и набрал сообщение. Я смотрела на Уокер-драйв, молясь, чтобы не полностью разрушить этими словами карьеру.

* * *

Я дважды сталкивалась с Алексом в лифте, и оба раза он был с блондинкой в футболке с символикой университета Дьюка и беговых кроссовках. Оба раза мы игнорировали друг друга. Оба раза я задерживала дыхание и смотрела прямо перед собой, но как только они скрывались из виду, набирала номер Рори, чтобы поплакаться ей на новую «обезжиренную» подружку Алекса.

– Надо тебе купить квартиру в другом доме, – посоветовал Макс.

– С твоим-то доходом ты можешь позволить себе и три спальни, – сказал веское слово Брэд.

– Женщине в твоем положении определенно необходимо владеть недвижимостью, – добавила Бабуля Мэгги.

Когда доктор Розен спросил, почему я сопротивляюсь мысли о покупке квартиры, я сказала правду:

– Я не хочу делать это одна.

Покупка квартиры в одиночку закрепила бы статус успешной, но одинокой, «одной в целом мире» женщины.

Как это уныло – бродить по пустым комнатам и мечтать о будущем, когда рядом только агент-риелтор! Как это печально – пускаться в такую крупную финансовую транзакцию одной! Пусть покупка квартиры была бы победой для феминизма, но в ней просматривалось как раз то будущее, в надежде избежать которого я пришла к доктору Розену.

– Ну, взглянуть-то всяко не вредно, – сказал Макс, когда мы уходили с сеанса.

* * *

В последний четверг января я сидела на десятом этаже титульной компании[50] в темно-синем костюме, подписывая кипу документов. Я была не совсем одна: адвокат, которого я наняла, прикрывал меня с правого фланга, а жена Лорна, Рене, сидела слева. Я десятки раз выводила подпись под строчкой, в которой значилось: Кристи О. Тейт, незамужняя, старая дева.

– Ого, – прошептала я, увидев ее впервые.

– В некоторых стандартных документах риелторов сохраняются весьма устаревшие формулировки, – хмыкнув, сказал адвокат.

– Ха-ха! – саркастично ответила Рене. – Может, кому-то пора их обновить?

Она гладила мою спину, рисуя на ней круги, пока я подписывала страницу за страницей.

Добравшись до группы и опоздав на пару минут, я нажала кнопку звонка указательным пальцем правой руки, левой вертя в пальцах ключи от новенького кондо и изумляясь тому, что теперь нам с банком принадлежит лофт на пятом этаже в Ривер-Норте. Две спальни. От осознания прогресса и способности внести 10-процентный первоначальный платеж за кусок недвижимости я испытала настоящий кайф. Какая удача, какое везение! Пока я усаживалась, все поздравляли меня, но потом сеанс пошел своим чередом, и кайф улетучился, оставив одну-единственную мысль: Кристи Тейт, старая дева.

Я перебила Макса. Не помню, о чем он говорил, но я вклинилась в рассказ своей паникой.

– Послушайте, я не уверена насчет этого кондо!

Насчет всех документов. Всех официальных свидетельств моего «стародевства», скрепленных печатью штата Иллинойс. Мне предстояло заполнить эти пустые, с гулким эхом комнаты одной собой.

Раздраженный вмешательством, Макс вспылил:

– Да все нормально! Все у тебя будет в порядке! Ты поступила правильно, – а потом вернулся к своей истории. Я сидела молча, сколько могла, но гнев на Макса и паника из-за покупки оказались слишком сильны, чтобы долго их заглушать. Мои пальцы сжались в кулаки, и я рванулась всем телом вперед, готовая закричать.

– Ну, началось, – проворчал Макс. Я не смотрела на него, но догадалась по тону, что он закатил глаза.

Да пошел он! Я сбросила с ног сапоги – розовые «угги» для заснеженных улиц – и швырнула один из них в сторону Макса. Клянусь, я целилась в стену над его головой, а не в лицо. И не задела его, но была близка. Когда мой подбитый мехом сапог пролетел круг насквозь, вопль «ДА ПОШЕЛ ТЫ!» пронесся вместе с ним. Я смотрела прямо в лицо Максу, этому самодовольному засранцу.

– Меня тошнит от твоих запугиваний! Тошнит от твоих вздохов! Ты вечно указываешь, что правильно, а что нет! Тебе никогда не приходилось покупать…

Макс схватил брошенный мной сапог и в два шага оказался прямо перед моим креслом, наставив его на меня, как пушку. Он остановился, и я вскочила ему навстречу.

– Да пошла ты сама! – крикнул он мне в лицо.

– Нет, это ты пошел!..

Мы стояли так близко, что я чувствовала, как латунные пуговицы его пиджака задевают мой живот. Моя ярость влетала в его рот, а его гнев – в мой. В его глазах я видела золотые искры и чистую ненависть. Ко мне. И надеялась, что он видит мое неистовство и ненависть к нему и ко всем остальным членам круга – обитателям всего мира, – которым никогда не приходилось покупать квартиру в одиночку, или искать партнера в тридцать лет, или выгребать сквозь тысячи часов терапии, чтобы в итоге оказаться именно там, куда никак не хотелось попадать. Кристи Тейт, старая дева.

– Ни хера ты меня не знаешь, Макс!

– А вот и знаю! Еще как знаю! Что ты мелешь за тупую чушь?

– Я не тупая!

– Тогда перестань вести себя, как дура!

Мне было ясно одно: я буду орать ему в лицо столько же, сколько он будет орать в лицо мне. Я не стану падать в кресло, прерывая это противостояние жалкими слезами. Я буду стоять на своем и орать так же долго и громко, как он. Я буду удерживать свою силу в собственном теле. Он не сможет получить ее.

А потом мы умолкли. По-прежнему стоя в считаных сантиметрах друг от друга. Ярость по-прежнему клокотала между нами. Он отступил и сел. Только тогда я заняла свое место.

Доктор Розен не стал делать после этого скандала никаких громких заявлений. Никаких «это означает, что вы готовы к близости». Никаких наводящих вопросов, типа «У вас когда-нибудь раньше случалась подобная ссора с мужчиной? Просто с другим человеком? Вы понимаете, что это означает, мамэле?» Да я бы их и не расслышала – таким галопом гремело в ушах сердце. И впервые за все часы групповой терапии я не лелеяла тайную надежду, что доктор Розен обратит на меня внимание и похвалит за серьезную работу, которую я делаю. Впервые мне не нужны были его заверения, доказывающие, что я иду вперед и совершаю трудные поступки, чтобы стать тем человеком, которым я хотела быть. У меня были ключи от новой квартиры в Ривер-Норте, они лежали в сумке. Я швырнула сапогом в Макса и не уступила ему в эмоционально заряженной конфронтации.

Нельзя отрицать, что покупка недвижимости – акт судьбоносный, но я отсидела достаточно сеансов групповой терапии, чтобы понимать: моя готовность от души ссориться с Максом может быть даже бо́льшим показателем трансформации, чем новый адрес на Онтарио-стрит.

Тело гудело от адреналина, который, конечно же, потом рассосется, но в эти головокружительные моменты после спарринга по воплям некая прочная, незыблемая часть меня знала: я двигаюсь вперед – на свой беспорядочный, шумный, испуганный манер.

В конце сеанса я встала, не уверенная, что дрожащие ноги смогут меня держать. Мне не то чтобы было стыдно, но я не понимала, как держаться с Максом во время традиционных объятий или на пути к лифтам. Он сам подошел после того, как обнял доктора Розена. Во второй раз за последние тридцать минут стоял в паре сантиметров от меня. На сей раз он широко развел руки в стороны. Я повторила его жест. Никто из нас не произнес ни слова, но мы крепко сжали друг друга в объятиях.

29

Я повесила свой красный тренч на обратную сторону двери кабинета, заняла место за столом и включила компьютер. Он все еще загружался, когда зазвонил телефон. Я проверила номер по скрученной в трубочку визитке, зажатой в моей влажной ладошке. Да, это был он, как и обещал.

– Кристи Тейт, слушаю вас, – сказала я, стараясь звучать официально, успокоить нервы, поддержать иллюзию делового звонка. Рид, новичок из вторничной группы, заключал сделки – или что там делают хеджфондовые менеджеры – не меньше двух десятков лет. Я работала юристом два года. В моих юридических консультациях он не нуждался. Когда из трубки раздался его смех, мне воочию представились ямочки на его щеках, потому что я буквально только что видела их в группе, когда мы смеялись над каким-то рассказом Рори о ее отце.

– Да ты прямо настоящий юрист! – рассмеялся он.

– Это потому что я настоящий юрист.

Меня бросило в жар. Я стала обмахиваться визиткой, которую он утром сунул мне в ладонь.

– Ты думала, что я позвоню?

Сработает ли правда здесь – в диком, безнадзорном пространстве вне группы – так же, как там? Спасет ли она меня от банальности, в которую я была готова нырнуть, словно в мерцающий бассейн в каком-нибудь вечернем сериале семидесятых, типа «Династии» или «Далласа»? Что могло быть между мною и этим женатым мужчиной старше меня, с жилистыми руками и худой шеей, со лбом просторным, как морское побережье? С этим женатым мужчиной, который пришел в мою группу, потому что был не в силах отказаться от минетов, которые делали ему другие женщины?

– Я не была уверена, – но надеялась, что позвонит, что он и сделал. – Чем могу помочь?

– Ты знаешь кого-нибудь, кто работает со слияниями и приобретениями?

Моя очередь смеяться. «Скадден» завоевал международную известность как раз работой по слияниям и приобретениям. От тридцати юристов этой специализации меня отделял один этаж.

– Могу дать тебе имя главы отдела.

– Давай и имя, и телефон.

Я продиктовала имя и номер партнера со снежно-белыми волосами, который носил сшитые на заказ костюмы в тонкую полоску и закрывал сделки, сообщения о которых печатались на первой странице «Уолл-стрит Джорнел».

В разговоре возникла пауза. Я теребила уголок визитки, а потом приколола ее к доске объявлений позади телефонного аппарата, хотя уже выучила номер наизусть.

Еще одна пауза. Потом еще одна.

– Итак, – произнес Рид, и я услышала усмешку и представила блеск в глазах. – Если буду продолжать держать тебя на телефоне, нам понадобится дуэнья?

– Из-за чего же? – я хотела, чтобы он сам это сказал.

– Из-за всего, что мы станем говорить и делать друг с другом.

Повесив трубку, все еще улыбаясь, все еще жаркая и пульсирующая от бедер до корней волос, я встала и заломила руки, силясь разбить это наваждение, этот жар, эту пульсацию, это удовольствие оттого, что на меня обратил внимание Рид.

Я заново переживала каждый миг нашего диалога, польщенная тем, что он не стал притворяться, будто разговор связан с работой.

Я похрустела шеей и выгнула спину, но тело умоляло о разрядке, поэтому я защелкнула металлическую собачку дверного замка. Отодвинула кресло и легла на пол. Скользнула руками между ног. Мои челюсти сжались, пока я трогала себя, думая о Ридовых ямочках, о его сильных руках и крахмальных воротничках. О его голосе в телефоне. Об этих вкусных паузах. Я кончила с такой силой, что стукнулась головой о край напольного компьютера. Все тело пульсировало – подушечки пальцев, трицепсы, губы, живот, ахилловы сухожилия, стопы.

Я все еще тяжело дышала, когда села в кресло, поправила свитер и начала отвечать на электронные письма от Джека и его команды в Германии.

* * *

Благодаря группе я знала, что Рид считает свой брак тупиком. Он был виновным неверным мужем; ярость Миранды, его жены, бурлила, самую малость не доходя до точки кипения. Их общение ограничивалось натянутыми диалогами о том, чья очередь везти дочерей на гимнастику и к репетиторам. Спали они, повернувшись друг к другу спинами.

Я представляла, насколько это было банально – броситься очертя голову в отношения с Ридом, еще не полностью придя в себя после Алекса. И все же бросилась.

На следующих сеансах в четверг и понедельник я не упоминала о Риде – умолчание, которое оправдывалось тем, что, раз он ходит во вторничную группу, так во вторник и следует о нем говорить. Во вторник я завела будильник на пятнадцать минут раньше обычного, чтобы одеться тщательнее, чем всегда. Желудок крутил сальто, пока поезд останавливался на станции «Вашингтон». Я смогу быть с ним целых девяносто минут.

Рид пришел на сеанс с пятиминутным опозданием. Он поставил портфель рядом с моим креслом и, усаживаясь, подвинулся на несколько сантиметров ближе. Чувствуют ли все они, как жар поднимается между нами? И мое грохочущее сердце – наверняка и доктор Розен, и остальные его слышат.

Во время сеанса я смотрела на темный индиго Ридовых слаксов, на тонкие волоски на запястьях. Когда он говорил, я наблюдала, как движутся его губы; когда он расстроенно проводил рукой по волосам, я не могла заставить себя отвести взгляд. И с такой же одержимостью поглядывала на часы, потому что в девять группа закончится, Рид направится на север, в свой офис, а я пойду на запад к своему, где ждет серая жизнь, состоящая из рецензирования документов и кельтской музыки… Но в группе, где меньше метра отделяло меня от Рида, жизнь искрилась красками и обещаниями, потому что я видела, как он спорит с Полковником, чувствовала, как он легонько задевает мою ногу своей, слушала его смех.

И вот: мои чувства к Риду имели бесспорно сексуальную природу, что означало необходимость поделиться ими с группой. Потребность в раскрытии давила на губы изнутри, но Рид опередил меня.

– Я все время думаю о Кристи. Когда ложусь в постель с Мирандой, жалею о том, что она не Кристи. На футбольном матче дочерей я мечтаю о том, чтобы со мной была Кристи. Мы на днях разговаривали по телефону, и это было очень… – Рид глянул на меня, словно прося разрешения. Я кивнула. – Это было очень приятно.

Все теперь смотрели на меня, ожидая моей половины признания. Я признала, что мне было приятно разговаривать с ним. Я не стала рассказывать, как заперла дверь и трогала себя в кабинете после первого разговора. Какие слова могли сравниться с ощущениями в моем теле?! Это непрерывное биение, это головокружительное чувство, словно после конкурса «кто быстрее напьется» или вдыхания веселящего газа. Единственные слова, которые пришли мне на ум, были чистым абсурдом. Я никак не могла сказать им, что, кажется, влюбляюсь.

В то же время за мной не водилось привычки уводить чужих мужей. Я ходила на факультатив по женским исследованиям. Я читала Маккиннон, Чодороу и Сиксу. К тому же хватало ума не верить, что женатый Рид бросит свой колониальный дом в пригороде.

Я не для того отсидела сотни терапевтических сеансов, чтобы скатиться в клише «одинокая девушка влюбляется в несчастливого в браке мужчину из своей группы терапии».

Я уже пыталась встречаться с мужчиной, который лечился у доктора Розена, и понятно, что из этого вышло. Я помнила Монику Левински – порицание общества и расторжение контракта с фирмой Revlon, когда разразился знаменитый скандал с минетом. Учитывая весьма свободные границы Розен-мира, я тоже могла оказаться выставленной на публичное позорище, не говоря о том, что поставила бы под угрозу терапевтическую «домашнюю базу».

– Чего вы хотите? – спросил меня доктор Розен.

– Я не знаю, как ответить на этот вопрос.

– Почему?

– Я не знаю, что́ мне позволительно иметь.

Я ответила на взгляд доктора Розена и уверилась, что он знает ответ: я хотела Рида.

* * *

Каждое утро на тумбочке гремел сотовый. Рид – по дороге на работу, еще до рассвета. Биржевые рынки открываются рано. Он всегда звонил на работу в середине утра, просто чтобы сказать «привет», а потом снова, когда торги закрывались. По вечерам он звонил, идя пешком от офиса к метро. Я слышала, как каблуки ботинок цокали по тротуару. Иногда мы разговаривали с той секунды, как он выходил за дверь офиса, весь путь до станции, всю поездку и вплоть до входной двери дома, когда он вставлял ключ в замок и шептал, что на сегодня все. Он показал мне, как отправлять ПИН-сообщения с моего «блэкберри» – они шли в обход серверов наших фирм и вроде бы не оставляли никаких следов. Когда «блэкберри» начинал светиться мигающим красным огоньком, я знала, что это ПИН от Рида, и тело вздрагивало, реагируя на него.

Он сказал, что я могу задавать какие угодно вопросы, и я решила спросить о Миранде. Может, тогда она станет для меня реальным человеком и я отступлюсь. Чем она пахнет? (чистотой) Какая у нее фигура? (сорок четвертый размер) Что ему больше всего нравится в ней? (преданность детям) Когда они в последний раз спали вместе? (не могу вспомнить) Почему он на ней женился? (мне казалось, что от меня этого ждут) Почему он не ушел от нее? (из-за дочерей) Я рисовала ее образ в голове: женщина моего роста в платье сливового цвета, серебряных босоножках, с идеальными «выгоревшими» прядями в светлых волосах, с той холодностью, которая ассоциировалась у меня с очень стройными богатыми женщинами, которым не нужно работать. Я представляла, что у нее есть фирменный оттенок губной помады и она ест крохотными порциями. Я представляла ее безупречной, но холодной; сдержанной, но истощенной; с идеальными манерами, но раздражительной. У моего тела было больше плоти, больше теплоты, больше витальности, больше молодости, больше силы.

Я чувствовала себя виноватой. Плохая из меня феминистка. Воровка чужих мужей. Банальность.

И все же… я никогда не чувствовала себя настолько живой.

* * *

– У меня сегодня в полдень встреча АА. Пойдем со мной, – сказал Рид однажды утром.

Через десять минут я должна была встретиться с Джеком. После того как он поддержал отмену моих поездок в Германию, мне меньше всего было нужно создавать ему проблемы. Насколько многим я готова рискнуть ради Рида?

Я написала Джеку: У меня срочное дело. Можем встретиться в половине второго?

Встреча АА проходила в четырех кварталах от моего офиса, и я помчалась туда – на каблуках, без пальто, хотя на улице было около нуля. Не взяв с собой ни бумажника, ни денег, ни гребаного здравого смысла. Единственное, что у меня было, – это власть его голоса, предлагавшего быть с ним, и мое безрассудное «да». Пересекая Чикаго-Луп[51], я лавировала и петляла между пешеходами и заступала на проезжую часть, чтобы поскорее добраться до Рида, сбежать от своей серой, лишенной любви жизни, которая становилась яркой только в его присутствии. Да, я со всех ног спешила на встречу АА:

Несмотря на то, что, строго говоря, не была алкоголичкой.

Несмотря на то что мне пришлось отложить совещание с главным человеком в моем отделе.

Несмотря на то что Рид был женатым мужчиной с проблемой патологической неверности.

Я села рядом с ним в конце заднего ряда. Он придвинул сверкающий черный ботинок на шнурках к моей черной замшевой туфле на каблуке. Мое дыхание сбилось. Я откинулась на спинку стула и просунула ладонь в пространство между его локтем и ребрами. Заполошное трепыхание в кончиках пальцев было моим собственным пульсом, но казалось его сердцебиением. Председатель встречи пустил по кругу флаер 12-шаговой программы, и передавая листок Риду, я позволила своим пальцам задержаться на его ладони. Кожа к коже. Исчезло все. Комната с белеными стенами. Группа из юристов, секретарей, трейдеров и одного массажиста-терапевта. Медали безмятежности. Складные стулья. Женщина в форме сотрудника службы безопасности, поедающая чипотле буррито в дальнем углу. Все это вмиг пропало, а заодно и Чикаго-Луп, и метро, и транспортная пробка на Уокер-драйв.

Были только кончики моих пальцев и ладонь Рида.

И эта пульсация в теле.

Он проводил меня обратно к офису. Я подстроилась под его размашистую походку так, чтобы наши руки через шаг задевали друг друга. Каждый раз мы торопливо отдергивали их, словно шокированные. Или застигнутые врасплох. Наши лица расплывались в глупых улыбках.

Самая старая, мать ее, история на свете. Немолодой успешный мужчина и его молодая любовница. В конце истории я должна была где-то лежать, сжавшись в комок и завывая, оставляя на автоответчике сообщения для доктора Розена, бессильно грозя кулаком своим идиотским решениям. Но тот момент на углу Уокер и Рэндольф, когда рука Рида была в считаных сантиметрах от моей, а тело распирало от неизбывного томления, – только тот момент имел значение. Его достаточно.

– Я хочу, чтобы ты знала все обо мне, – сказал он, когда мы стояли у огромной стеклянной вращающейся двери, которая должна была умыкнуть меня обратно в офис.

– Например, что?

Благодаря группе я уже знала, что его отец «сидел» на рецептурных наркотических препаратах и заставил Рида пойти на программу MBA. Хотя он хотел стать архитектором. Я слышала историю о тренере по бегу, который подпоил и домогался его на выездных сборах, когда Рид учился в средних классах школы. Я присутствовала на тех сеансах, где он рассказывал, каким был в те времена, когда пил каждый день, и, разумеется, о том минете, который и побудил его прийти в группу. И о других внебрачных шалостях, которые проделали трещины в браке. Я кое-что о нем знала. Знание – сила, похожая на любовь.

– Все. Как я открываю бутылку с водой. Как держу руль или плаваю кругами в бассейне. Все, что я не могу показать тебе в группе или на улице, – он наклонился и прошептал мне на ухо: – Я хочу, чтобы ты знала, как я выгляжу, когда говорю тебе, что люблю тебя.

* * *

– Я вчера кое-что сделала, – объявила я группе утром в понедельник. Мне было легче раскрыться в этот момент, потому что Рид в эту группу не ходил. Я неделями шла к той грани, за которой был грех с Ридом. Я оправдывала каждое почти-прегрешение как безобидную шалость, потому что между нами не происходило ничего откровенно сексуального. Задевать его руку на встрече АА не значило крутить любовь. Как не значили ни встреча с ним за обедом в темном баре, приткнувшемся в укромном уголке под эстакадой метро, ни его звонки поздним вечером, после того как жена и дети ложились спать. Мы даже не целовались.

Я обманывала себя заверениями, что винить меня не за что, хотя в глубине души подозревала, что наши с Ридом шалости – это все равно что втихаря жрать яблоки десятками и при этом утверждать, что обжорство давно в прошлом.

– Что случилось? – спросил Лорн. Он уже не одну неделю предсказывал, что моя «дружба» с Ридом может стать не совсем дружеской. Его жена, Рене, несколько лет назад ходила в одну группу терапии с Ридом, и у них едва не случился роман. Это должно было насторожить меня. Но не насторожило.

– Мы вчера разговаривали по телефону… и ситуация вышла… из-под контроля…

– Что это означает? – Патрис нахмурила брови с материнской тревогой. Бабуля Мэгги цокнула языком, словно зная, что будет дальше.

– Он позвонил мне из продуктового магазина…

По выходным мы тайком разговаривали при любой возможности, когда ему удавалось на минутку ускользнуть от семьи. Я не отлипала от телефона.

– Он говорил такие вещи… он тогда был в ряду замороженных продуктов…

– Иисусе, да какое нам дело до мороженого горошка! – ядовито заметил Лорн.

– Вот и хорошо! Мы занимались сексом по телефону.

– Пока он покупал еду для жены и детей, – любезно подсказала Патрис.

– Он проделывал то же самое с Рене, как ты знаешь, – сказал Лорн. – Он уже говорил тебе, что ты не такая, как все? Что он любит тебя?

Я говорила себе все те вещи, какие твердит любая женщина в моем положении: я не такая. Но заплетенный в косичку узел в моем животе – одна прядка для жены Рида и по одной на каждую из его дочерей – стягивался все туже. Я сжала губы и посмотрела на доктора Розена, который побудил меня рассказывать дальше, и тогда я стала рассказывать, как трогала себя, полулежа на полу гардеробной, а Рид просил меня представлять его внутри себя. Он говорил мне, что любит меня, что сделает для меня все. Когда я услышала в трубке, как кассирша спрашивает, бумажный ему пакет или пластиковый, я попыталась отключить телефон, но он хотел, чтобы я оставалась на линии, пока он не сядет в машину.

– А почему в гардеробной? – Макс, как всегда, с насущными вопросами.

Когда разговор с Ридом начал набирать обороты, я была в гардеробной: искала свитер. А опомнилась уже на полу, с руками между ног, с телефоном, прижатым к уху, посреди брюк и юбок.

Доктор Розен, наконец, заговорил:

– Где же лучше прятать сексуальность, как не в шкафу? Это очевидное решение.

Не в силах встретить его взгляд, я смотрела на линию подбородка доктора Розена. Он спросил, что я чувствую. У меня был только один ответ: стыд. Стыд. Стыд. Все пульсирующее возбуждение превратилось в жидкий стыд, хлюпающий в теле.

– Я – гребаная банальность. Мне следовало бы быть лучше. Я откатываюсь назад.

Женатый завязавший алкоголик с детьми-подростками был люком вниз в том месте, которое я прежде именовала «дном». Доктору Розену никак не убедить меня, что переход от свободного, но не любящего меня Алекса к женатому Риду был прогрессом в верном направлении. Он утверждал, что я двигаюсь вперед.

– Мне нужны собственный муж и собственные дети, а не чьи-то чужие! Я хочу большего, чем секс по телефону на груде балеток.

– А что, если именно это вам нужно делать, чтобы попасть туда, куда хотите прийти?

– Не может быть, чтобы вы это всерьез!

– Когда вы в последний раз позволяли себе быть обожаемой мужчиной, который хочет вас трахнуть?

– Стажер…

Доктор Розен отрицательно покачал головой.

– Вам следовало предостеречь меня, поднять красный, мать его, флаг прямо у меня под носом!

Да о чем я, этого бы никогда не случилось! Доктор Розен принципиально позволял нам искать собственный путь, не осуждая. Если я, так называемая сексуальная анорексичка, нуждалась в интрижке с женатым мужчиной, чтобы, наконец, достичь дна в своей тяге к недоступным мужчинам, значит, так тому и быть. Для меня Рид был ураганом шестой категории, который вот-вот подойдет к побережью, и я хотела, чтобы доктор Розен подхватил меня и унес на возвышенность. Но он поступал иначе и был свидетелем, а не национальной гвардией.

Патрис его попустительский подход не поддерживала.

– Может, тебе не следовало бы разговаривать с ним вне группы, Кристи, – сказала она.

Я кивнула, зная, что следует прислушаться к ее совету, но была уверена, что продолжу в том же духе, следуя бессмертному завету Мартина Лютера: Будь грешником и греши смело. Хоть Лютер и не имел в виду оргазм в шкафу под мурлыканье женатого сотоварища по группе терапии.

– Как это приведет меня туда, куда я хочу попасть? – спросила я.

– Вот и узнаем, – пожал плечами доктор Розен. Жест, ничуть не вдохновляющий, учитывая, что двигалась я к неизбежному краху.

– Макс, помоги, – попросила я.

После нашей решающей схватки я чувствовала, что могу доверять Максу больше, чем любому другому члену круга. Когда орешь в лицо человеку, узнаешь, насколько он надежен. Макс был клятой гигантской секвойей, чьи корни уходили в грунт глубже и шире, чем у любого другого из круга. Если бы он посоветовал бежать от Рида без оглядки, я бы задумалась о том, как зашнуровать кроссовки.

– Думаю, тебе придется разыграть эту партию до конца.

Хотя серьезный вид Макса напугал меня, я также услышала в его словах благословение безумству.

Но доктор Розен-то был авторитетом, врачом, выпускником Гарварда. Ему следовало вынести постановление или дать рекомендацию.

– Разве с вашей стороны не будет преступной халатностью благословлять эту тайную интрижку?

– Думаете, загонять ее под землю и делать более тайной полезнее? Да ладно!

30

Когда мои товарищи по группе оценивали потенциал Рида как моего вероятного партнера, их всех останавливало золотое кольцо на его левой руке. Я не игнорировала эту деталь – даже когда он намекал, что я была бы прекрасной мачехой и он мог бы переехать в мою новую квартиру. Вместо кольца я думала о том, насколько он лучше других мужчин, с которыми я встречалась. Рид говорил, что любит меня, в каждом разговоре, – и в этом был противоположностью Алексу. Он был равнодушен к религии – и в этом был противоположностью Стажеру. Он отвечал на мои письма и сообщения с не более чем полуминутным запозданием и раз в два дня приглашал меня на обед – и в этом был противоположностью Джереми. Я оправдывала себя тем, что это для меня хорошая практика – понежиться в любви и внимании Рида. Когда-нибудь потом я перенесла бы свое внимание на мужчину, который будет точь-в-точь таким, как он, только без золотого кольца.

Занимая место в группе по вторникам, Рид всегда протягивал мне руку. Мне случалось держаться в группе за разные руки: Патрис, Марти, Нэн, Эмили, Марни, Макса, Бабули Мэгги, Лорна и доктора Розена. Иногда эти руки поддерживали меня, а иногда моя рука служила якорем кому-нибудь другому. Но это другое. Когда я держалась за руку Рида, это ощущалось не как жест терапевтической поддержки, а как прелюдия.

Когда мы впервые взялись за руки в группе, Рори и Марти ахнули. Патрис расстроенно вздохнула. Карлос прошептал:

– Девочка, пожалуйста!

Доктор Розен устроил целое шоу из взгляда на наши руки вместе – пальцы как решетка между нашими телами, – но ничего не сказал. Когда я поймала этот взгляд, семя страха и фрустрации расцвело в протест.

– Каков ваш план, доктор Розен? – я подняла руку, по-прежнему переплетенную с рукой Рида.

– План? Я не Бог.

– А как же жена Рида? Неужели вам она безразлична?

– Она не моя пациентка. Моя пациентка – вы.

Он спросил меня, что я чувствую. Мой ответ всегда оставался прежним: стыд и голод. Доктор Розен спросил меня, чего я хочу.

– Рида! Я хочу Рида. Вы будете мне помогать? Я пришла сюда за помощью в отношениях…

– Я и помогаю вам.

– И все ваши терапевтические советы сводятся к этому – приходи сюда, прочувствуй чувства и рассказывай обо всем?

Пока я нападала на доктора Розена, Рид держал меня за руку, его большой палец рисовал круги у меня на ладони.

– Да.

Думал ли доктор Розен, что нам следует быть вместе? Совсем вместе? Я пристально смотрела на доктора Розена – на его немигающие глаза и прямую шею, на легкую сутулость плеч, на подошвы ботинок, твердо стоящие на полу. Когда он заглядывал в будущее, что он там видел для меня? Жизнь с Ридом и его дочерями? Жизнь с кем-то, похожим на Рида, но таким, которого я могла заполучить для себя целиком?

Патрис и Бабуля Мэгги умоляли меня положить этому конец. Лорн пересказывал мне историю Рене и Рида как нравоучительную басню. Макс продолжал говорить, что я должна отыграть до конца и таинственная алхимия продвинутой группы каким-то образом застрахует меня от полного уничтожения. Рори, Марти, Карлос и Полковник смотрели на доктора Розена, который непроницаемо улыбался и поднимал раскрытые ладони. Однажды утром во вторник, когда мы поднимались в лифте, Рори приглушенно сказала:

– Я не понимаю, что доктор Розен с тобой делает.

Ее глаза в страхе метнулись прочь от моего взгляда.

В конце февраля Стивен устроил вечеринку в честь дня рождения Клэр и пригласил на нее всех друзей по юридической школе. Шагнув в полумрак ресторана, я увидела Клэр, одетую в шелковую блузку и обтягивающие джинсы. Мне казалось, я только что вернулась из длительной поездки по дальним странам.

Мои отношения с Ридом настолько поглотили меня, что я забыла: где-то за пределами трехдюймового экрана, на котором я читала и перечитывала сообщения Рида, дожидаясь, пока он отделается от семьи и позвонит мне, существует большой мир.

«Блэкберри» жужжал оповещениями весь ужин. Каждый раз, когда он вибрировал, я делала вид, что ищу в сумке блеск для губ, жвачку или ручку, а сама читала очередное сообщение от Рида: Я скучаю по тебе. Две минуты спустя: Когда ты будешь дома? Десять минут спустя: У меня есть минутка, чтобы поговорить. Можешь взять трубку? Ты где? Через пять минут после этого: Мы скоро едем домой. Буду недоступен около часа.

– Картошечка, какое такое важное сообщение ты ждешь на свой «блэкберри»? – Клэр приперла меня к стенке, когда мы стояли в очереди к туалету.

Я сказала, что у меня отношения с одним человеком, и она пожелала знать, почему он не со мной. Мой рот застыл, растянутый в улыбке, когда до меня дошло с абсолютной ясностью: Клэр никогда не познакомится с Ридом. Я была секретом, любовницей. Когда пришлось смотреть в глаза Клэр и рассказывать ей, что у меня роман с мужчиной, который в настоящее время вместе с женой, с которой его связывают девятнадцать лет брака, присутствует на балетной репетиции у племянницы, это стало отвратительной инъекцией реальности. Я упомянула, что он «вроде как несвободен», и она мгновенно все поняла.

– Вы любите друг друга?

Вместо ответа я вытащила «валентинку», которую подарил Рид. Я постоянно таскала ее с собой в сумке. Она развернула открытку и прочла вслух:

– «Я люблю тебя. Рид»… Как вы познакомились?

Клэр знала о моей групповой терапии, но правда застряла в глотке. От моих слов несло чистым безумием, когда я выдавила:

– На групповой терапии.

– Что ж, он явно тебя любит! – она помахала открыткой в воздухе и снова обняла меня. Я впитала ее искреннюю радость за мои контрафактные отношения.

Несколько часов спустя, когда я ложилась в постель, «блэкберри» засветился новым ПИН-сообщением. Я ввела пароль, но не позволила себе раскрыть текст. Выражение лица Клэр в тот момент, когда я сказала ей, что Рид женат, вызвало желание сжаться в комок и застонать. Рид никогда не бросит Миранду и дочерей. А даже если бы он это сделал, разве осталось бы между нами влечение? Как бы я могла доверять ему, учитывая его историю? И что, если реальным двигателем этих отношений была их беззаконность, секретность, электрический ток стыда, который оживлял нашу связь? Разве не об этом говорится в самых примитивных фильмах канала Lifetime?

Я зашвырнула «блэкберри» в гардеробную. Боль оттого, что я не пообщалась с Ридом перед сном, была буквально физической – спазмы желудка, из-за которых казалось, что в кишках кто-то царапается когтями. Да, возможно, Рид любил меня, но он не был свободен. Разве я не хотела чего-то настоящего? Как могут шашни с женатым мужчиной сделать меня настоящим человеком, если из них приходится делать тайну? Я раскачивалась взад-вперед всем телом. Сунула уголок подушки в рот и сильно закусила его. Красный огонек на «блэкберри» мерцал, как сердцебиение.

31

Я вошла в «Старбакс» на Логан-сквер пятничным вечером в половине седьмого. Люди спешили с работы по домам, темнота загнала слабенькое зимнее солнце далеко за горизонт. Рид запаздывал со звонком на десять минут. Мой зарок, данный на вечеринке у Клэр, растворился на следующий же день, и мы возобновили ежедневные телефонные разговоры. Была еще субботняя поездка в пригородный торговый центр, где я помогала ему выбрать зимнее пальто – а когда центр закрылся, мы тискались в его минивэне при свете из окон закусочной. Утонченная любовь, ничего не скажешь.

Когда, наконец, зажужжал телефон, я перебралась на тихое место подальше от эспрессо-машины. Слова Рида тонули в шумном дыхании. Казалось, он бежал по улице. Я представила, как он мчится по Мэдисон, стараясь поскорее попасть домой. К своей семье. Я хочу, чтобы он бежал ко мне. Что-то холодное и резкое в его голосе заставило меня сесть прямее. Он всегда клялся, что у него нет от меня тайн, что я могу спросить его о чем угодно. И теперь потребовалось все мое мужество, чтобы задать вопрос:

– Куда ты идешь?

– Веду своих девчонок в пиццерию, – в понятие «девчонки», несомненно, включалась и жена. Ком в горле принял ее форму – форму женщины в сливовом платье и с голливудскими высветленными прядями. – Ненадолго. Завтра едем в Айову.

У отца Миранды недавно обнаружили неизлечимый рак печени. Я была уверена, что этот диагноз сблизит Рида с женой, но пока он только сообщал, что она стала закрываться от него еще больше, чем прежде.

– С тобой все в порядке? – я раскачивалась на табурете, в одной руке держа телефон, другую прижав к сердцу.

– Нервничаю из-за поездки, – холод в его голосе стал более колючим.

– Ты знаешь, если я тебе понадоблюсь…

Кофемашина загремела и заурчала, заглушая остальные звуки.

– Мне надо идти.

Впервые за все время он повесил трубку, не сказав «я тебя люблю». Шумная стойка «Старбакса» поплыла перед глазами. Меня охватила настоящая паника. Я это предчувствовала. Рид уже не так крепко за меня держался. Теперь он уйдет под воду и исчезнет, как остальные – так я всегда и предполагала.

ПИН-сообщение пришло в тот вечер сразу после одиннадцати. «Прости», – написал он.

Я не собиралась его допрашивать. Я была антиподом Миранды – никаких подозрений, никакого шпионства, никаких трудностей. Я написала в ответ: «Не нужно извиняться! Я люблю тебя! Давай поговорим завтра». И конечно же, не спросила, почему потребовалось целых четыре часа, чтобы поесть пиццы «с девчонками».

– Я солгал тебе.

Было шесть утра. Я не спала с четырех, бродя по квартире и посасывая обезжиренное молоко из пакета, пытаясь успокоить желудок.

– Чувак, да я уже знаю про жену и детей! – я искусственно рассмеялась. Он молчал.

– Вчера вечером мы с Мирандой были в ресторане, отмечали нашу… – тут я резко втянула в себя воздух, губами проговаривая это слово до того, как он его произнес, – …годовщину.

Я прижалась спиной к стене спальни и съехала на пол.

Годовщина. Такое прекрасное слово, а теперь оно отдавало на моем языке горечью. Правда его лжи угнездилась в моем животе. Тело жаждало опорожнения – рвоты, слез, воплей. Но я продолжала сидеть у стены, вытянув ноги перпендикулярно телу.

В группе он ни словом не обмолвился о годовщине. За все те терапевтические сеансы, которые мы просидели вместе – держась за руки, – у меня сложилось впечатление, что между Ридом и Мирандой слишком мало светской вежливости, чтобы они могли выдержать вечер за столом без дочерей. Теперь же я не могла выбросить из головы картинку, на которой они лакомились филе и безмучным шоколадным тортом. Я видела горящие свечи, извиняющиеся поглаживания и таяние всех застывших обид, накопившихся между ними.

Я дрожала, дрожала, дрожала.

– Я люблю тебя. Пожалуйста, не сомневайся, что я тебя люблю, – умолял Рид. – Скажи что-нибудь. Пожалуйста!

– Как это скучно!

У меня хватало ума понять, что мы никогда не будем вместе, но хватило и тупости, чтобы надеяться на другую концовку.

Все еще держа в руке телефон, я доползла до ванной и наклонилась над унитазом – утешительное зрелище, такое знакомое, с самого подросткового возраста. Из меня ничего не выходило, поскольку я так и не смогла вчера впихнуть в себя ни крошки еды – в отличие от Рида, который чудесно и празднично поужинал с женой, с которой прожил двадцать лет.

– Все, я вешаю трубку.

Я захлопнула телефон и изо всех сил швырнула его прямо в зеркало. Он загрохотал, заскакал и остался лежать у ванны. Я отключила «блэкберри» и заперла его в багажнике машины.

Больше никаких ПИН-сообщеий.

Больше никакого секса по телефону.

Больше никаких тайных восторгов.

Ярость в моем теле – на себя, на Рида, на доктора Розена за то, что назвал это «прогрессом», – не давала стоять спокойно, требуя выхода. И еще я была зла на Макса за то, что подстрекал меня «разыграть эту партию до конца». И на Рори, Патрис и Бабулю Мэгги – за то, что всю дорогу были правы. Я зашнуровала беговые кроссовки и побежала по 15-километровому маршруту вдоль озера. Топая, мчалась мимо групп бегунов и стаек туристов, фотографировавших Военно-морской пирс. Натянула бейсболку на самые брови и не смотрела в глаза ни одной живой душе. Музыка в наушниках была выведена на полную громкость, и я позволила ей вымывать из меня все мысли о Риде и о том, какая я дура. Добежав до конца маршрута, я по-прежнему оставалась взведенной и дерганой. Я могла бы пробежать еще десяток километров. Я могла бы бежать до тех пор, пока не порву все мышцы в теле, пока не сожгу легкие, пока пальцы ног не превратятся в кровавые обрубки.

Но на самом деле мне нужно было поплакать.

Я просидела всю 12-шаговую встречу, не услышав и не сказав ни слова. Несколько человек после ее окончания подошли ко мне с вопросом, все ли у меня в порядке, и я отрицательно качала головой. И опиралась на сжатые до белизны костяшки. Нет, у меня не все в порядке.

После встречи я сидела в машине, не зная, куда податься. Солнце струилось в окна со всех сторон, смеющиеся студентки университета Де Поля и группки туристов из пригородов шли по улице. Мир за пределами машины был слишком шумным и страшным.

Я позвонила Патрис.

– Я отключила «блэкберри». Все, с меня хватит.

– Я так беспокоилась! Тебе не следует сейчас быть одной.

Я подъехала к дому Лорна и долго ревела в его подушки-думки, и боролась с желанием отпереть багажник, вытащить оттуда «блэкберри» и списаться с Ридом. Его жена, Рене, гладила меня по голове, рассказывая, как она тоже плакала ночами по Риду, когда осознала, что тот никогда не бросит жену. Сынишка Лорна и Рене, Роман, ползал на четвереньках по полу у моих ног, издавая милый младенческий лепет.

Приступ скорби обессилил меня, и я то и дело возвращалась к абсурдной мысли о том, что с моей стороны несправедливо так его бросать.

– Его тесть умирает. Может, мне следовало расстаться с ним не сейчас, а летом?

Лорн и Рене покачали головами.

– Доктор Розен будет гордиться тобой, – сказал Лорн. Слезы брызнули из глаз. Что должен был думать доктор Розен, глядя, как мы с Ридом держимся за руки, слушая, как описываем свою дурацкую поездку в торговый центр, нашу тайную сексуальную жизнь?

Все эти недели в группе он держал покерфейс, но наверняка качал головой, оставаясь в одиночестве в кабинете, гадая, когда же его дура-пациентка возьмется за ум.

– У меня идея. Иди-ка сюда, – Рене подвела меня к столу и усадила за свой компьютер. Нажала пару клавиш, и экран заполнили улыбающиеся лица молодой пары. На заднем плане маячили размытые изображения людей, держащих в руках бенгальские огни. Поперек экрана бежала надпись: Узнайте, где начинаются еврейские отношения. Начать поиск.

– Это же JDate, верно?

– Эти мужчины свободны…

– И они ищут евреек. Меня же назвали в честь Христа – буквально!

– Доверься мне. Они тебя полюбят. Мы назовем тебя «девушкой из Техаса». Стоит только с тобой познакомиться – и им будет наплевать, что ты католическая монашка.

Я сомневалась, но она одарила меня этаким особым взглядом: Готова ты или нет? Она ведь построила счастливую жизнь с Лорном, славным парнем-евреем, вскоре после того как прервала отношения с Ридом. Теперь у нее чудесный сынишка, подушки-думки и свежие деревенские яйца в холодильнике. Ее уверенность, что это поможет, казалась непрошибаемой. В первый день лечения доктор Розен указал, что я смогу выздороветь, если дам ему и группе допуск к своим решениям. Наверняка это сойдет за попытку «не пытаться справиться в одиночку».

Рене подсказывала, как отвечать на вопросы в анкете. Нет, я не ашкеназка[52]. Нет, я не хожу каждую неделю в синагогу. Рене настаивала, что надо отметить пункт, указывающий, что я соблюдаю кашрут, поскольку я терпеть не могла ветчину. Я почти не надеялась, что мужчины на JDate примут меня, но Рене меня веселила. Она дала с собой остатки халы от семейного субботнего ужина. «Шалом», – попрощалась я, закрывая за собой дверь.

Лейк-Шор-драйв, если смотреть из центра города с северной стороны в ясный вечер в конце зимы, – одно из самых чудесных зрелищ, какие только можно представить. Каменный отель «Дрейк» высится, точно замок, а здание Центра Джона Хэнкока[53] задевает звезды. В каких бы растрепанных чувствах я ни была из-за Рида, при взгляде на город невозможно было ощущать ничего, кроме благоговения. Это был мой третий вечер в роли подающей надежды еврейки на JDate, и я ехала домой со встречи выздоравливающих. Я знала, что у меня в квартире будет холодно и пусто, но предпочла жесткий удар одиночества электрической, волнующей нестабильности попыток выстраивать жизнь вокруг Рида. До сих пор я не разбила ни одной тарелки и не порезала ножом для писем ни одной ладони.

Я набрала номер доктора Розена, который уехал из города на конференцию и не знал ни о Ридовой лжи, ни об ужине в честь годовщины.

– Я рассталась с Ридом. Не буду поддерживать с ним никаких контактов вне группы, – сообщила я автоответчику.

Глубоко вздохнула. Еще так много можно было сказать! Я много недель не понимала, как доктор Розен способен уживаться сам с собой, оставаясь свидетелем моих шашней с Ридом. Члены группы неоднократно приставали к нему с вопросами на мой счет: Почему вы ничего не предпринимаете? Кристи будет больно. Это совершенно неэтично. Он же встречал все возмущение нейтральным выражением лица и спрашивал в ответ, что именно ему следует сделать, чтобы остановить меня.

За то время, которое я прожила в Розенленде, разные члены группы неоднократно называли доктора Розена «блистательным». Я слышала, как он свободно говорил по-немецки с Полковником и Максом; я слышала, как с его языка слетают еврейские благословения. Он мастерски проводил глубокие связи между кажущимися несвязанными событиями в жизни членов групп. Ручные хорьки и Холокост. Уроки гитары и таблетки цианида. Острицы и долги по кредитке. В проницательности ему нельзя было отказать, но было ли это блистательностью? Может быть.

Что я больше всего ценила в докторе Розене, так это его стальные яйца. Он достаточно доверял себе, чтобы позволить двум членам группы завести роман буквально под его присмотром. Он наблюдал, как я принимаю одно сомнительное решение за другим, терпеливо дожидаясь, пока я вспомню, что Бог даровал мне разум. Если бы из-за этого я покончила с собой, он, безусловно, попал бы под санкции совета по лицензиям. Но он доверял себе – и мне. Наверное, ждать, пока я поумнею, было все равно что удалять зуб без новокаина. Я никогда не могла спокойно наблюдать, как человек, к которому я неравнодушна, принимает столь сомнительные решения.

И была благодарна за то, что это может он.

32

Я стояла голая, дрожащая, сложив на груди буквой V руки, которые никак не справлялись с задачей прикрыть мои груди. Ну глупость же, учитывая, что я только что занималась с ним сексом. Моя одежда висела на радиаторе по другую сторону комнаты. Единственным источником освещения был равнобедренный треугольник света, падавшего из гардеробной. Потусторонним голосом ворковала Шаде.

Я стояла так несколько минут, наблюдая за Брэндоном, который успел застегнуть на все пуговицы пижамный костюм. Он заложил больничные уголки на простынях и точно так же подвернул стеганое одеяло, после того как туго его натянул. Он не обращал на меня, стоящую и дрожащую, никакого внимания; он был в состоянии фуги[54] – в другом мире, состоявшем из постельного белья, одеял, перины, плоских линий и поверхностей без единой морщинки. Мои руки на грудях вздрагивали, живот покрылся гусиной кожей, а сознание пыталось – безуспешно – вернуться к мгновениям, предшествовавшим тому, в которое зрение Брэндона стало туннельным и сосредоточилось на постельном белье.

Он отступил на шаг, уперев руки в бедра, и критически обозрел результат. Кивнул и что-то пробормотал себе под нос. Подошел к своей стороне кровати и трепетно откинул одеяло с простыней. Осторожно заполз под эту красоту, чтобы не потревожить с трудом достигнутую гладкость. Устроив голову на подушке, повернулся ко мне с широкой безмятежной улыбкой.

– Идешь в постельку?

После того как Рене создала мой профиль на JDate, несколько мужчин, искавших партнерш-евреек, отвергли меня, выяснив, что «девушка из Техаса» – это на самом деле шикса с именем, данным в честь Спасителя из Нового Завета. Аарон и Орен, похоже, оскорбились тем, что мой профиль заморочил им головы, а Дэниела, Эрика и Марка повеселили мои претензии на кошерную диету. Джерри, которому было, наверное, года шестьдесят два, предложил покормить меня в еврейском ресторанчике «У Мэнни», а потом показать мне свою еврейскую колбаску. Я дождалась, пока истечет срок оплаченного аккаунта на JDate, а потом перебралась на eharmony.com.

Дэниел очаровал меня первым же электронным письмом. Он спрашивал, люблю ли я есть хлопья к завтраку на ужин, и тут же последовала оживленная дискуссия о сравнительных достоинствах хлопьев в сахарной глазури и гранолы. Из его сообщений я сделала вывод, что он опытный ловелас, поскольку умел флиртовать в переписке. По моим прикидкам и хорошо образован, поскольку знал, в каких случаях нужно ставить точку с запятой.

Брэндон отвечал моему единственному критерию: не был женатым мужчиной из моей группы терапии.

У него была спокойная аура мужчины в возрасте под сорок, который хотел найти постоянную спутницу. На первом свидании мы встретились за ланчем в «Ист-Бэнк клубе», чикагской версии кантри-клуба, в членах которого числились Опра и супружеская чета Обама. Он был в голубом блейзере, улыбка освещала добрые глаза. Брэндон оказался на пару сантиметров выше меня, а волосы были длиннее, чем на фотографии в профиле на сайте. У него был этакий мальчишеский и свойский вид, как у одного из «битлов», готовящегося к своему первому выступлению в «Шоу Эда Салливена». На втором свидании мы смотрели пьесу под названием «Песнь любви» в театре Steppenwolf, за которой последовал ужин в ресторане «Бока» на Холстед-стрит. Брэндон был из тех мужчин, которые делают заказы по меню фирменных блюд и носят глаженые брюки-хаки по уикендам. Он всегда расплачивался за нас обоих, придерживал передо мной дверь, настаивал, чтобы мы брали один десерт на двоих. Университет, в медицинской школе которого он учился, был знаменит тем, что дал образование десяткам президентов и судей Верховного суда. Смеясь, он стеснительно прикрывал рот ладонью. Недавно занялся скалолазанием, чтобы заставить себя научиться чему-то такому, что не было дано ему от природы. Гигиенические привычки безупречны: он чистил зубы до и после того, как мы целовались, и принимал душ дважды в день. Он не позволял себе бранных слов, не пил и никогда не терял хладнокровия. Я была процентов на девяносто уверена, что он придерживался республиканских взглядов, но пока не продемонстрировал ни женоненавистничества, ни расизма, ни классового снобизма, так что я позволила себе увлечься его аристократическими манерами и мягким обхождением.

С Брэндоном меня не настигали спонтанные приступы желания, которые швыряли бы тело на пол кабинета в стремлении к оргастической разрядке. Во время первого поцелуя на моем диване после похода в театр было приятно, хоть и без особенного возбуждения. И это меня в основном устраивало. Потеря аппетита из-за Стажера и обвинения в беззаконном поведении из-за моих отношений с Ридом измотали меня. С Брэндоном тело казалось спокойным озером в спокойное июньское утро.

Иногда в группе я шептала, что мне почти скучно.

– Это хорошо, – заявил Макс. – Скука – признак здоровых отношений.

– Верно, детка, – поддакнула Бабуля Мэгги, лучась улыбкой в мой адрес. – Это часть любого брака.

Доктор Розен согласился: если мне скучно, значит, я поступаю правильно. Но когда я слышала, как другие люди – Клэр, Марни или Рене – рассказывали о первых днях со своими возлюбленными, они упоминали, как не ели, не спали, не могли сосредоточиться. Никто не упоминал о гладком озере без единой рябинки на поверхности. Какой-то части меня не хватало возбуждения, которое прошибало меня с прежними любовниками, хоть я и понимала, что пользы это не приносило. Теперь, воображая свое сердце, я видела, что оно изборождено Ридом, чуть выщерблено Алексом и Стажером, надколото Джереми. Разумеется, каждый член группы и доктор Розен оставили на нем отметины. Я пыталась представить, что привязана к Брэндону. Однажды за ужином я уставилась на его накрахмаленную белую рубашку, воображая поверхность его сердца. Соответствуют ли его насечки моим?

И вот теперь я смотрела, как он расправляет постель, словно персонаж из комического скетча об обсессивно-компульсивном расстройстве. О чем говорит этот ритуал? В голову приходило только, что какая-то жуткая детская травма заставила его требовать абсолютного порядка от своей кровати. Я хотела задать вопрос, но его глаза уже отяжелели от сонливости. Он выглядел таким юным с этим одеялом, подоткнутым вокруг плеч! Мне на миг почудилось, что я должна подать ему стакан молока и печенье.

Секс получился странным. Мы пришли к нему домой после ужина в его любимом тайском ресторане, держась за руки. Дома Брэндон поставил Шаде. Повел меня в темную спальню, где мы впервые поцеловались на его постели. Спокойное озеро в животе пошло легкой рябью, когда он сначала снял с себя рубашку, потом стянул с меня блузку. Когда одежды не осталось, он сел на край кровати и надел презерватив. Подобрался ко мне и оседлал мои бедра. Прелюдия получилась короче, чем я ожидала или хотела, но у него не было девушки с тех пор, как он пятнадцать лет назад окончил медицинскую школу. Я не винила его за торопливость и не была готова протестовать.

Вместо стандартной миссионерской позы, на которую я рассчитывала, Брэндон подсунул правую ладонь под мое левое плечо и одним быстрым движением перевернул меня. Перед глазами все погрузилось в черноту, когда я ткнулась лицом в подушку. Не успела я поднять голову и хоть что-то сказать, как он вздернул кверху мои бедра и вошел. Его движения были быстрыми и бесстрастными, хоть и не сказать, что неприятными. Я не смогла отключиться: так меня удивило и слегка повеселило то, что человек настолько пуританского, настолько явно республиканского склада увлекается сексом по-собачьи.

Но я не хотела, чтобы мое лицо было вдавлено в подушку. Я хотела видеть Брэндона, слышать музыку, свободно дышать.

Слова, которые могли заставить его вернуть меня обратно: Стой. Подожди. Остановись. Мне так не нравится! – не желали сходить с языка.

Пока я лежала и пыталась придумать, как буду рассказывать группе об этом переворачивании, пальцы Брэндона пробрались между моих ног, и мой разум опустел, когда удовольствие покатилось по мне, быстрое и горячее. Спина выгнулась дугой, а потом мое лицо врезалось в подушку с глухим «бух». Когда я перекатилась на спину, чтобы посмотреть на Брэндона, он уже просовывал руки в рукава пижамы.

Тело словно скрутилось и въехало в мозг, как рулонная штора, и все телесные ощущения поглотили мысли: Что это еще за фокусы с пижамой? Мне понравилось? И куда делась Шаде?

И вот эта: Что случилось с моим голосом?

С того момента, когда мы вошли в спальню, воцарилось полное молчание. Ни стонов, ни тяжелого дыхания, ни охов, ни ахов. Никаких разговоров – ни «что тебе нравится?», ни «как это ощущается?» Все было аккуратно и упорядочено, точь-в-точь как стопка старомодных пижам, лежащая в его безупречном бельевом шкафу.

Пока Брэндон спал, я заново проигрывала всю сцену: от «перевернутого» секса до больничных уголков постели. Вот как-то не возбуждало меня это все. Он не был злобным, невнимательным или отключенным. Я поставила ему диагноз – фобия секса лицом к лицу и психоз с фиксацией на постельном белье. Но у каждого из нас есть какой-никакой багаж. Я могла принести все суждения, комплексы, страхи, самообманы и чувства, касавшиеся того, что только что произошло, в группу. Там мне помогут разобраться.

* * *

– Ты встречаешься с Доктором Перевертышем, – пошутил Лорн, – но лучше он, чем Рид.

Макс не знал, как трактовать эту заморочку с постельным бельем – то ли как милое чудачество, то ли как показатель, что он ригиден и неподатлив.

– Возможно, тебе придется подвести его к терапии, – предположил Макс.

Я сказала, что терапию мы пока не обсуждали, и Макс недоуменно поднял брови.

– Я ничего не скрывала, просто как-то речь не заходила, – пояснила я.

– Ты ждешь, пока он сам спросит тебя, ходишь ли ты в группу трижды в неделю? – усмехнулся Макс.

Правило состояло в том, чтобы рассказывать обо всем доктору Розену и группе, а не в том, чтобы рассказывать потенциальному возлюбленному всю подноготную моей терапии.

– Я не уверена, что он мне нравится. Мое тело на него не особенно реагирует.

– Оргазм у тебя был? – спросил Лорн.

– Да.

Доктор Розен сиял, как полная луна, висящая в безоблачном небе.

* * *

В мой тридцать четвертый день рождения Брэндон стоял в кухне у меня дома, пока я собирала сумку для ночевки у него. Мы всегда проводили ночь в его пентхаусе с видом на Военно-морской пирс, потому что в нем были удобная импортная мебель, стереосистема с объемным звучанием и, разумеется, его пижамы.

– Кто это? – Брэндон указал на фотографию на моем холодильнике, все поверхности которого были облеплены фотографиями, поильниками с забега на 15 км и корешками от билетов. Из десятков лиц, на которых можно было задержать взгляд, он выбрал как раз то, которое я не хотела обсуждать. Неужели нам действительно придется сделать это в мой день рождения?

– Это мой… – я замешкалась.

Он вопросительно наклонил голову – ну? – не отрывая пальца от фотографии.

– Мой наставник.

Брэндон наклонился ближе и принялся рассматривать фото.

– Правда?

Это была сделанная крупным планом фотография лица доктора Розена со свадьбы Кэтрин, как раз перед тем, как я познакомила его с Алексом.

– В каком плане наставник?

Я не хотела рассказывать Брэндону о докторе Розене, потому что понятия не имела, что он думает о психиатрическом лечении. Когда пару недель назад я сказала ему, что хожу на 12-шаговую программу в связи с расстройством пищевого поведения, он скорчил рожу и сказал: «Не понимаю, зачем тебе нужны все эти люди и почему невозможно остановиться, когда ты сыта».

– Ну, на самом деле… – да пошло все к черту! – …он мой психотерапевт.

Брэндон сунулся к фотографии еще ближе и наградил ее тяжелым пристальным взглядом.

– Психотерапевт? Как ты раздобыла эту фотографию?

– На свадьбе. Двое его пациентов заключили брак друг с другом… а я дружу с невестой.

Тень тревоги мелькнула в глазах Брэндона.

– Двое пациентов поженились между собой? Как? Разминулись в приемной и влюбились с первого взгляда?

Я пересказала правила группы и пояснила, что доктор Розен не запрещает общение вне сеансов. Губы Брэндона сжались в жесткую линию. Он принялся расхаживать по кухне и заваливать меня вопросами: как работает группа, откуда берутся мои одногруппники, как все устроено. Я заверила его, что это похоже на обычную терапию, просто народу больше, чем двое. Он пожелал знать, говорила ли я когда-нибудь о нем, и когда я кивнула, сунул руки в карманы. Казалось, температура в кухне резко упала на несколько градусов.

Секс в тот вечер был еще более быстрым и небрежным, чем обычно: он перевернул меня, а через двадцать минут мы уже лежали под одеялом.

После я положила голову ему на грудь, но чувствовала, что он смотрит в потолок. Я села.

– Что происходит? – спросила я.

Взгляд Брэндона не отрывался от лепнины.

– Пожалуйста, не разговаривай обо мне в своей группе.

– Что?!

Он не знает, как работает терапия?

– Не упоминай моего имени.

А ведь это я еще не сказала ему, что моя «группа» – это на самом деле две группы и что я хожу туда три раза в неделю.

– Они уже знают, что я с тобой встречаюсь.

Они знали все. Однажды в понедельник после сеанса Макс с Брэдом ради интереса погуглили Брэндона и выяснили, что его квартира стоила больше миллиона долларов, а мать жертвовала крупные суммы католическим благотворительным организациям.

– Они знают мое имя?

Я кивнула и почувствовала, как вспыхнуло лицо. Мне не полагалось называть его по имени и фамилии?

– Пожалуйста… – он повернул голову ко мне, – …просто избавь меня от этого.

Я кивнула – не потому что была согласна, а потому что понимала, о чем он просит. Он воспринял мой безмолвный кивок как согласие, потянулся, чтобы поцеловать меня в щеку, и снова улегся на подушку.

33

– Как отметила день рождения? – спросил Макс.

Я принялась нахваливать лосося и панна котту с черным трюфелем в ресторане Дома таможни.

– Он сделал тебе подарок – к примеру, смотрел тебе в лицо, когда трахал тебя? – поинтересовался Лорн. Я в ответ показала средние пальцы.

– Мы можем перейти к другим темам? – спросила я.

Макс прищурился.

– Ты обычно такая болтушка – что он говорил, как целовал, отрицает ли свое обсессивно-компульсивное расстройство…

– Как он тебя перевернул, – вставил свои десять центов Лорн, и я повторно продемонстрировала ему средние пальцы.

– А теперь ты делаешь вид, будто это нас никак не касается, – договорил Макс.

Я посмотрела на доктора Розена.

– Вы можете мне помочь?

Мы с доктором Розеном разговаривали по телефону утром после моего дня рождения. Он сказал, что не станет заставлять меня рассказывать о Брэндоне, но настоятельно рекомендует дать группе знать, о чем партнер меня попросил. Теперь он жестом предложил мне это сделать. Я набрала побольше воздуху и объяснила просьбу Брэндона и мое неохотно данное обещание не обсуждать его в группе.

Все задали один и тот же вопрос: почему он ставит под угрозу мое лечение? Я поджала губы. Ну вот зачем так драматизировать? Брэндон просто хотел сохранить тайну частной жизни. То, что я комфортно себя чувствую, рассказывая одногруппникам, что я ела и как трахалась, не означает, что для него это тоже комфортно. И что за беда – попробовать сделать так, как просит Брэндон? Если я вернусь к суицидальным мыслям и снова начну обжираться яблоками, я всегда могу сменить курс.

Группа вновь засыпала меня вопросами. Бабуля Мэгги желала знать, знает ли Брэндон о своем прозвище – «Перевертыш». Вопрос Макса оказался самым тяжелым: стоят ли эти отношения той жертвы, которую я согласна принести?

Доктор Розен сидел молча, пока я отбивалась от вопросов. Я несколько раз бросала на него взгляд. В какой-то момент мне показалось, что он одобряет мое решение уважить просьбу Брэндона. Взглянув на него снова, я увидела прямую линию губ и заметила настороженность, от которой у меня заледенел позвоночник. Хотелось зажать уши ладонями и заорать. Почему все до единого мои отношения оказываются таким неподъемным мероприятием? Когда станет легче?

К концу сеанса я заключила с группой сделку: я не стану приносить с собой истории о Брэндоне, но, когда понадобится помощь в этих отношениях, буду оставлять сообщение для доктора Розена, который проконсультирует меня вне группы. Потом, не раскрывая группе содержания разговора, просто сообщу о том факте, что он обеспечил мне обратную связь вне группы.

– Ничего у тебя не выйдет – заявил Лорн. Я в третий раз отсалютовала ему средними пальцами. Но, несмотря на напускную уверенность в правильности заключенной мною сделки, меня тянуло и дергало тревогой. Я потратила пять лет, учась обнажаться перед доктором Розеном и моими группами, учась «давать им допуск». И чем теперь придется заплатить за то, что я закроюсь?

– Кристи, – сказал Макс самым проникновенным тоном. – Серьезно! Ну что в этом такого? Почему ты не можешь говорить о нем на терапии?

Я полагала, что дело в каком-то старинном секрете, который он защищает из преданности своему роду. Максимум, на что хватало моих догадок, – некая семейная история, которой он стыдится, вроде зависимости, психического заболевания или внебрачной беременности. Я знала, что его отец умер, когда Брэндон был еще маленьким, и ощущала и боль, и стыд, переплетенные с этим фактом, о котором он упомянул лишь однажды, и то вскользь.

Придет время, и Брэндон узнает от меня, что тайны токсичны и их раскрытие – путь к свободе и близости.

Тем вечером за суши я сказала Брэндону, что готова молчать о нем в группе при условии, что доктору Розену смогу говорить все, что пожелаю. Он ответил, что сможет с этим жить. Я поднялась с места и подошла к нему, чтобы обнять. Он вспыхнул от такой публичной демонстрации чувств. Мы заказали лимонный тарт с двумя вилками. Настроение было праздничным.

Следующие несколько недель мне было неуютно в группе. До постановления Брэндона мое место было в самой гуще событий на каждом сеансе – с рассказами о том, с кем я сейчас сплю, кто меня только что бросил. Я рвала полотенца, выдирала себе волосы и требовала сию минуту объяснить, как группа мне помогает. Они учили меня смеяться над собой и смотреть на отношения с разных ракурсов. Теперь же, когда всплывали темы секса или отношений, я замыкалась в себе, плотно сжимая губы, напоминая себе и всем, что не буду ничего рассказывать.

После каждого свидания с Брэндоном я оставляла полные подробностей сообщения на автоответчике доктора Розена («мы ужинали с его университетским соседом по комнате» или «я спала у него дома в пятницу, субботу и воскресенье!»). Я не совершала смертный грех, пытаясь «справиться в одиночку». И по-прежнему каждый вечер звонила Рори рассказать, что съела за день.

* * *

Утром в четверг мы с Брэндоном сидели бок о бок за его изготовленным на заказ дубовым столом и ели овсянку грубого помола. Он был в халате с монограммой, а я уже оделась для работы. Мы встречались больше трех месяцев, и по будним утрам между нами царило уютное взаимопонимание. На столе была разложена «Нью-Йорк Таймс», и каждый из нас читал свой раздел: у него – бизнес, у меня – передовица.

– Ну, мне пора, – сказала я, складывая газету. – Через час конференц-колл с клиентом.

– А который час? – спросил он.

– Половина девятого.

Он снова уткнулся в газету.

– У меня прием только в десять.

Я так поняла, что он имел в виду пациента. Когда наклонилась, чтобы поцеловать его на прощанье, он добавил:

– Я встречаюсь с Дитрихом… – секундная пауза, потом: – Моим мозгоправом.

– Твоим кем?!

Он расхохотался, схватившись за живот как раз в том месте, где был завязан узлом пояс халата.

– Моим мозгоправом!

И продолжал хохотать. Я внезапно увидела в Брэндоне не эксцентричного, неопытного и умного человека, а расчетливого и жестокого. Глубоко вздохнула и перевесила сумку с правого плеча на левое.

– И давно ты с ним встречаешься? – он притворился, что считает на пальцах, продолжая посмеиваться. – Брэндон! Давно?

– На самом деле он не психотерапевт, а психоаналитик.

– Давно?!

– Это не группа. Не представляю, как тебе это удается – сидеть и выслушивать проблемы других людей… – он хмыкал и старательно, педантично складывал газету. – Группа не для меня, это точно, – он пошел проводить меня к двери.

– Ну чего ты так злишься? – он разговаривал с моей спиной, пока я, кипя негодованием, прожигала взглядом дверь лифта.

– Ты превращаешь меня в посмешище!

Я зло воткнула палец в кнопку. Брэндон стоял за мной с покаянной улыбкой на лице.

Лифт звякнул.

Я вошла внутрь.

Когда двери закрывались, я услышала:

– Девять лет.

Я думала, Брэндон – хороший человек. Эксцентричный и чуточку подавленный, но в основе своей хороший. Сочетание его улыбки, тихого голоса и безупречных манер создало впечатление, что он благородная душа, которая, как и я, ищет свой путь. Несмотря на богатство и привилегии, он обращался со всеми с одинаковым спокойным уважением. Давал в ресторанах хорошие чаевые. Когда я сказала, что обожаю «Короля Лира», купил билеты на постановку в театр Гудмана. Даже когда я узнала о его странноватых постельных привычках, они не показались латентной социопатией. Он был просто социально не приспособленным, прямо как судья Саутер или Билл Гейтс. Или я.

Но это чересчур!

Он требовал от меня слишком многого – перестать обсуждать его на терапии, – даже не обмолвившись, что у него есть свой психотерапевт.

Это не есть хорошо. Если уж я смогла пережить других мужчин, которые пробуждали мое тело к жизни, то и его переживу. Я фантазировала, как вечером позвоню и скажу: «Успехов тебе в жизни. Наслаждайся своим пентхаусом и своими деньгами».

Но не думала, что мне позволено освободиться. Вот буквально это слово и всплывало у меня в голове: позволено. Я годами била себя в грудь, утверждая, что мне не удаются отношения. Я вложила тысячи долларов в терапию. Я зарегистрировалась на долбаном JDate, несмотря на то что меня назвали в честь Иисуса Христа. Я недавно спуталась с женатым мужчиной. Потому-то мне и не позволено было уходить от Брэндона. Он был свободен, не пил и в основном был добр ко мне. Пока такси неслось по Уокер-драйв и совершало головокружительный разворот как раз напротив офиса, я думала и понимала, что не расстанусь с ним. Желание бежать потеснила потребность доказать, что я готова трудиться и выполнять ту сложную работу, которой, я была уверена, требуют отношения. Я училась сдерживать гнев, смотреть ему прямо в лицо. Я слишком долго пробыла в терапии, чтобы просто порвать с ним и бежать. Но теперь передо мной стояла реальная дилемма: следует ли рассказать группе о том, что только что произошло?

У меня было четыре с половиной часа, чтобы принять решение.

* * *

– Девять лет? – переспросил Макс. Технически я не нарушила обещание, потому что сказала так: «Мужчина, с которым я спала прошлой ночью, сказал мне, что встречается с психотерапевтом девять лет».

– Да, почти десять. Скотина!

Доктор Розен поднял руку.

– А давайте не будем спешить?

Я ткнула пальцем в его сторону.

– Он знает о вас несколько месяцев. Вы бы видели, как он надо мной смеялся! И эти его тайны…

– Это не тайна. Он же вам рассказал, – доктор Розен говорил успокаивающим тоном, отчего я только больше взбесилась.

– Неужели вы не хотите для меня большего?

Доктор Розен поднял брови.

– Что вы имеете в виду под «бо́льшим»?

– Он отсек меня от группы и не рассказал о собственной терапии. Эти отношения – очередной тупик. Моя специализация.

Доктор Розен напустил на себя задумчивый вид и уставился на меня. Потер подбородок и несколько раз открывал рот, чтобы заговорить. Наконец, изрек жемчужину мудрости:

– Я не знаю.

Но я платила ему по $840 в месяц не за незнание. Я платила, чтобы он воспользовался своими дорогущими дипломами и трансформировал мою жизнь, научив меня навыкам отношений, чтобы я могла использовать их в своих здоровых отношениях. Я спросила, не пора ли нам расстаться.

– Почему вы хотите с ним расстаться? – доктор Розен смотрел на меня так, словно я объявила о планах стырить Брэндоново столовое серебро.

– Он неделями лгал мне умолчанием. Я в результате окажусь там же, откуда начала. Насколько я понимаю, теперь следует ожидать, что у него есть жена и детишки в Пеории.

– Это невозможно, – заявил доктор Розен.

– Почему?

– Потому что Пеория – это отстой, – вклинился Лорн.

Доктор Розен театрально подался ко мне, словно собирался посвятить в страшную тайну.

– Тссс! Конфиденциально для Кристи. Это лучшие отношения, какие у вас когда-либо были.

Мне захотелось оторвать его лысеющую башку от хлипкой шеи. И это – лучшие?!

– Да пошли вы на хер, доктор Розен!

– Это правда, – поддакнула Патрис. Бабуля Мэгги активно закивала.

– Рид ни за что не стал бы скрывать от меня свою терапию!

– Зато он врал тебе, как сивый мерин, – возразил Брэд.

– Отлично! Но Алекс – мы с ним катались на велосипедах на рассвете и занимались сексом по двадцать…

Макс утомленно вздохнул.

– Он тебя не любил, помнишь? Вспомни нож для бумаг и сумку с битой посудой.

У каждого нашелся довод, почему Брэндон лучше всего, что у меня было до сих пор. Доктор Розен расплылся в самодовольной ухмылке. Я перестала спорить. Я пожертвовала молниями в животе, которые вызывали во мне Рид и Алекс, чтобы достичь так называемых настоящих отношений с доступным мужчиной. Но у этого доступного мужчины были какие-то глубоко засевшие проблемы, которые меня пугали.

– У вас вызывает сексуальное влечение перспектива оказаться брошенной, – заявил доктор Розен.

Мне хотелось бы с ним поспорить, но как я могла? Во всех прежних отношениях по крайней мере половину того, что меня привлекало, составляли препятствия, которые надо преодолеть: религия Стажера, жена Рида, двойственное отношение Алекса.

– Брэндон никуда не денется, – сказал доктор Розен. В последовавшем за этим изречением молчании, клянусь, я услышала добавление: – Как и вы.

Тем же вечером Брэндон приехал к моему офису с улыбкой типа «пожалуйста, прости меня».

– Мне трудно сходиться с людьми, – признался он. И вся моя бравада куда-то делась. Вместо того чтобы сказать: «Мне это не подходит», я спросила:

– Что будем делать с ужином?

Потом, когда он опять перевернул меня в постели, я ощутила некую страсть в его движениях и вообразила, что он боится меня потерять. Тревожило то, что мы никогда не разговаривали о сексуальной жизни – о переворачивании, о странном молчании, в которое мы погружались, когда были близки. Я уснула с единственным вопросом в голове: «Вот если честно, смогла бы я построить семью с этим мужчиной? И лучше ли это, чем быть одной?»

34

Я проверяла Брэндона. Делала бы я это, если бы была вольна говорить о нем в группе? Наверное, нет. Я хотела знать, считает ли он, что сможет любить меня. Видит ли будущее со мной. Неравнодушен ли ко мне так же, как к тем больничным уголкам на своей постели. Казалось, легче проверять, чем пойти в открытую и спросить прямо.

Первый тест: когда интроверт Джон, корпоративный юрист с моей работы, пригласил меня на ужин, я сказала «да». Все, что мне было известно о Джоне: любил гольф, не имеет телевизора и истории он рассказывал подолгу, с заходами издалека и подробностями. Я сказала «да», потому что свидание с другим мужчиной было как раз тем, что доктор прописал, чтобы форсировать разговор с Брэндоном на тему «к чему это все идет?»

Когда я рассказала о грядущем ужине с коллегой, он даже не оторвал глаз от газеты. «Хорошая идея», – сказал он. На следующий день я отменила свидание.

Однажды вечером после захода солнца мы ели сэндвичи с прошутто и маслинами в баре с видом на Норт-Авеню-Бич. Он приобнял меня, и мы вместе смотрели, как озеро Мичиган тихонько облизывает песок. Брэндон поцеловал меня под сенью деревьев у шахматного павильона, и я вообразила, как во мне шевелится что-то глубокое. Не молния, не трепет похоти. Что-то более основательное. Что, вот так влюбляются функциональные взрослые? Отстранившись, он посмотрел на меня.

– Может, ты не знаешь, но я обычно провожу зимы в Лондоне, – сказал он. И взял меня за руку. – В этом году хочу остаться здесь, посмотреть, к чему все движется.

Потом, когда мы занимались сексом, он меня не перевернул.

Через пару недель в понедельник вечером позвонил мне с улицы перед домом. Не хочу ли я пойти прогуляться? Я хотела. Когда спустилась, Брэндон с расстроенным видом набирал какой-то текст в телефоне. Он зашагал по тротуару, не говоря ни слова, и я пошла за ним, дожидаясь, пока он заговорит. На Ласаль-стрит он вдруг остановился. Мимо промчался автобус.

– Я хочу кое-что рассказать тебе, но ты не должна никому говорить. Включая доктора Розена. Это только между нами.

Я смотрела на красные буквы вывески спортивного магазина. Теперь начал мой черед подвергнуться проверке. Почему он от меня этого требует? Хуже того, почему я готова согласиться?

За пять лет я ни разу не променяла преданность доктору Розену ни на одного из бойфрендов. Поможет ли мне прекращение зависимости от доктора Розена двигаться вперед?

Может, необходимо очертить какой-то круг и не пускать в него терапевта. Но следует ли отдавать свое психическое здоровье в руки мужчины, который с большей любовью смотрит на свое постельное белье с плотностью в тысячу нитей на миллиметр, чем на меня? Поможет ли согласие нанести насечки на мое сердце? Или это поможет сделать слово «нет»?

Да. За то время, которое потребовалось, чтобы сигнал светофора сменился на зеленый, я официально отправила за борт свое лечение, чтобы сохранить самую сокровенную тайну Брэндона внутри себя и позволить ей отделить меня от доктора Розена, который юридически обязан хранить любую тайну, которую я раскрою.

Брэндон признался:

– У меня нет либидо.

Я расхохоталась. Настоящим розеновским хохотом, схватившись за живот и сложившись пополам. Во-первых, я знала. Во-вторых, какая разница, узнает ли доктор Розен о его либидо? Никто не ожидал от Брэндона, что он будет трахать меня, как Мик Джаггер в редакции года этак 1975-го. Облегчение затопило меня, и я ощутила в себе жар и силу. Над этим можно работать.

Он покачал головой.

– Возможно, это никогда не изменится.

– А что говорит Дитрих?

– Что у меня проблемы с близостью.

Да быть того не может!

– А еще что?

– Да ничего, в общем-то.

Свет из двухэтажного «Макдональдса» заливал тротуар перед нами. Транспортная пробка на Кларк-стрит спрессовывалась у автокафе «Портильо». Либидо не было камнем преткновения. Если останемся вместе и будем над этим работать – он с Дитрихом, а я с… ну, я ведь только что пообещала делать это в одиночку, – то кто знает, к чему сможем прийти? Я не собиралась сдаваться из-за его великого «откровения».

– Мне надо бы хотеть сорвать с тебя одежду, но я не хочу.

Он коснулся моей руки и сказал, что никогда в жизни ни к кому не испытывал таких чувств. Его глаза рассказывали историю добровольной пытки. Я знала ее всю жизнь: я сама жила в истории, где во мне что-то было серьезно сломано. Я годами искала решения для собственных проблем. Я боролась с той, кем мне полагалось быть – будучи девочкой, танцовщицей, техаской, студенткой и любовницей, – и эта битва годами приводила меня к унитазу. Как и я, Брэндон всегда превосходно учился, а потом прокладывал себе путь наверх в медицине. Но его личная жизнь – то, как он к себе относился, как справлялся с ранней потерей отца, как взаимодействовал с другими людьми, особенно с женщинами, – годами оставалась без внимания. Как я могла повернуться спиной к Брэндону, когда он искал свой путь сквозь те же заросли, в которых плутала и я? Он требовал эмоциональной безопасности, а я достаточно любила его, чтобы попробовать делать так, как он просит. По крайней мере, какое-то время.

Придя на следующий день в группу, я была непоседлива, как белка. Каждые десять минут меня одолевало желание скрестить ноги. Обрывки вчерашнего разговора проплывали в сознании, но я ничего не говорила. За девяносто минут я едва произнесла пару слов.

Через два дня то же самое повторилось в четверговой группе. Лорн осведомился, как дела у Доктора Перевертыша, а Патрис спросила, все ли у меня в порядке. Когда я отказалась дать какой-либо внятный ответ, все оставили меня в покое почти до самого конца сеанса, когда Макс спросил, считаю ли я, что сохранение тайн работает. Патрис добавила, что ее тоже это интересует.

Доктор Розен начал что-то говорить, но умолк на полуслове.

– Что? – спросила я. Я оставила ему сообщение с объяснением, что согласилась хранить тайну Брэндона, но не рассказала никаких подробностей.

– Могу я кое-что сказать о сообщении, которое вы оставили? – спросил доктор Розен.

– Валяйте.

– Я не стану рассказывать вашу тайну, но…

– Тайну? – переспросил Лорн.

– Кри-сти, – протянул Макс, тихим голосом подчеркнув оба слога. – Что это ты задумала, а?

Доктор Розен заверил меня, что я не обязана раскрывать тайну Брэндона, но он хочет убедиться, что я понимаю, как действуют тайны.

– Соглашаясь хранить тайну человека, вы держитесь за его стыд.

Я уже знала эту философию. Но мне было непонятно, почему так плохо помочь бойфренду проработать свой стыд? Неужели я умру от того, что буду хранить его, пока мы разбираемся со своими отношениями?

Разве отношения – это не способность идти на компромиссы, чтобы не умереть в одиночестве рядом с жестянкой, наполненной прахом чужого младенца?

Группа жаждала раскрытия. Они пытались угадать пресловутую тайну. Что это – растрата? Банкротство? Тайная жена? Азартные игры? Подделка чеков? Педофильские побуждения? Та самая группа незнакомых людей, от которых Брэндон доверил мне хранить его тайну, теперь подозревала его в прикарманивании денег и растлении малолетних детишек. Я смотрела на доктора Розена и умоляла его заставить их заткнуться, но он качал головой и утверждал, что они помогают мне нести этот стыд.

– Они показывают вам цену, которую вы платите.

Я смотрела на лица в кругу. Легкость, которая была еще считаные минуты назад, исчезла. Как я жаждала рассказать то, чем Брэндон поделился! Я могла бы раскрыть его тайну, и Макс посмеялся бы и прокомментировал миф о сексуально ненасытных самцах. Лорн что-нибудь съязвил бы насчет переворачивания. Патрис погладила бы меня по руке и утешительно заворковала, а Бабуля Мэгги указала бы на свое обручальное кольцо. Брэд занялся бы расчетом финансового портфолио. Я любила свою группу сильнее, чем Брэндона, но не могла забрать их всех к себе домой на ночь. Они не смогли бы стать моим кавалером на очередной встрече выпускников. Они не смогли бы по вечерам держать меня за руку или завести со мной детей. Они не могли помешать мне умереть в одиночестве.

Доктор Розен спросил, что я чувствую. Мой голос надломился, когда я сказала:

– Одиночество.

35

В понедельник перед Благодарением я тихо просидела весь сеанс, пока остальные обсуждали сложности планов на праздник. Макс поругался с женой из-за того, что заказал не те панировочные сухари для начинки. Дочери Патрис находились в городе, но проводили слишком много времени с отцом. Пасынок Бабули Мэгги из Аризоны нарушил правила ее дома, куря травку на первом этаже. Доктор Розен слушал и отвечал каждому. Несколько раз смотрел на меня, но я сохраняла бесстрастное выражение лица.

Макс легонько пихнул меня в носок туфли своим ботинком.

– Что-то ты молчаливая какая-то.

Я кивнула и пожала плечами.

– И что? Что тебе позволено нам рассказать? Можешь сказать, что планируешь на Благодарение?

Я развернулась в кресле, чтобы глянуть на часы, висевшие на стене за спиной. Осталось пять минут. Смогу ли я игнорировать его вопрос еще триста секунд? По правде говоря, планов не было. И хотя многие – Клэр, Рори, Марни, Лорн с Рене – с удовольствием приняли бы меня, мне было стыдно вымаливать место за чьим-то столом. Я сказала родителям, что остаюсь в городе с мужчиной, с которым встречаюсь, потому что рассудила, что мы с Брэндоном будем вместе. Но он в пятницу вечером объявил, что на следующий день уезжает на неделю вместе с семьей. Не было времени проработать все чувства – стыд, одиночество, обиду и гнев. Они засели, как самодельная взрывчатка, под ребрами.

– Где будет Брэндон? – не отставал Макс.

Я посмотрела на доктора Розена, надеясь, что он понимает: я вот-вот взорвусь от стыда за то, что мне предстоит очередной праздник, когда некуда пойти, даром что у меня есть бойфренд. Повторение истории с Италией и Джереми.

– Ну же, давайте, – сказал доктор Розен. Он понимал.

Я, противясь, замотала головой.

– Хотите держать все это в себе? – спросил он, бросая взгляд на часы. Оставалось двести секунд.

– Нет! – вскрикнула я. НЕТ! НЕТ! НЕТ! НЕТ!

– Что нет? – доктор Розен задержал на мне взгляд.

Все нет. Нет затыканию себе рта ради мужчины, который не хочет проводить со мной праздники после нескольких месяцев отношений. Нет Брэндону, говорящему мне о своей поездке за сорок восемь часов до рейса. Нет одиночеству. Нет переворачиванию, и отсутствию права голоса, и бесполезному сидению в группе, когда я изолирована, одинока и нафарширована тайнами. Доктор Розен смотрел на меня так же, как тогда, когда я вернулась из поездки в Германию. Он по-прежнему тревожился обо мне, своей маленькой неудаче. А должен был ненавидеть. Я вот себя ненавидела.

– Чего вы хотите? – спросил он.

– Перестаньте быть со мной такими милыми!

– Я не перестану любить вас, как не перестанет любить вас эта группа.

Я крепко зажмурилась. Я ненавидела их всех за то, что у них было: за свойственников, которых они терпеть не могли, за забывчивых супругов, за пасынков-наркоманов. За рецепты начинки. За семьи. За места, где они могли быть, за людей, с которыми они могли быть. Если бы я открыла глаза, то увидела бы их лица, признаваясь, что мне некуда пойти. Я сложилась пополам, вцепилась в волосы и дернула. Сильно. Острая физическая боль принесла облегчение. Мои руки были полны волос, которые я выдрала из скальпа.

Я хотела, чтобы терапия была линейной. Я хотела видеть измеримые улучшения с каждым годом, который я в нее вкладывала. К этому моменту, через пять лет и два месяца от начала, я должна была приобрести иммунитет к ярости, которая заставляла меня выдирать собственные волосы собственными руками.

Патрис положила руку мне на спину.

– Пожалуйста, не вреди себе. Приезжай ко мне.

– Мне не нужна жалость! Мне нужно мое, мое собственное! Мне нужна моя семья! Я думала, вы поможете, доктор Розен!

От моих воплей вибрировали стекла.

Я снова была все той же рыдающей на групповой терапии женщиной с полными горстями выдранных волос. Буду ли я когда-нибудь кем-нибудь другим?

– Вы можете побыть с этой болью? – спросил доктор Розен.

– Нет! – от сеанса не осталось ни секунды. Голова гудела.

– Побудьте с этой болью.

Я вскочила и подхватила с подоконника керамический цветочный горшок. Подняла его обеими руками над головой и с силой опустила на лоб – как раз на линию волос. Раскаленная добела тишина ошеломила меня, а потом в голову бросилась боль. Я выпустила горшок из рук. Грунт в пестринках крохотных белых гранул посыпался на пол вместе с отростком эвкалипта. Доктор Розен взял меня за руки и подвел обратно к креслу. Я не сопротивлялась. Села, ощупала пальцами шишку, уже начавшую набухать на голове. Все умолкли, слышно было только мое прерывистое дыхание.

– Скажите уже это, доктор Розен: «На этом сегодня остановимся». Все кончено.

Было две минуты десятого. Никто не двинулся с места. Не поднимая глаз, я спросила:

– Что мне делать? – я спрашивала всех. Мы встретимся снова только через неделю. Рыдание, застрявшее в груди, прорвалось. – Я думала, мне становится лучше!

– Больше не делай себе больно, – повторила Патрис. – Пожалуйста.

– Кристи… – Макс замешкался. – Оттого, что ты хранишь тайны Брэндона, тебе не легче.

Я кивнула и разжала ладони, надеясь, что этот жест спасет меня от меня самой. Доктор Розен, как обычно, порекомендовал в праздники как можно больше быть с другими людьми. Ходить на встречи. Ночевать на диване у Лорна и Рене. Как дошкольница, я должна была договариваться о совместных «играх» с людьми из группы или из 12-шаговой программы.

В пять минут десятого доктор Розен глубоко вздохнул и сложил перед собой ладони. Мы все встали для обычного завершающего ритуала. Я протянула Патрис правую руку, всю в потеках собственной крови. Доктор Розен взял меня за левую. Слезы струйками текли по щекам, голова пульсировала в такт сердцу. После того как мы разняли руки, все двигались словно в замедленной съемке. Я наклонилась подобрать сумку, повернувшись спиной к группе. Мне было стыдно за истерику, за кровавую рану на голове, за нелинейное движение в терапии.

– Можете все задержаться на пару минут? – попросил доктор Розен. Макс, Патрис, Мэгги и Лорн молча стояли перед креслами. – Я хочу полечить Кристи порез, – он вытащил из шкафа с документами маленькую аптечку первой помощи. Выдавил на палец немного какой-то мази и втер ее мне в лоб. Нежно погладил по голове. – С вами все будет в порядке, – потом повторил это еще раз. – Счастье, что у вас очень крепкая голова.

* * *

Я раздвинула шторы, впуская в комнату яркое декабрьское солнце. Тихий океан выкатывался на берег, точно покрытый пеной язык. Песок поблескивал в утреннем солнечном свете, и колесо обозрения в порту сверкало на фоне совершенно безоблачного неба.

Было Рождество, и мы с Брэндоном в Санта-Монике.

После инцидента с горшком я набралась мужества для прямого разговора. Как только Брэндон вернулся из поездки, я сказала ему без обиняков: хочу, чтобы следующие праздники мы провели вместе. Это не было ни проверкой, ни требованием: просто то, в чем я нуждалась. Он предложил на пару дней поехать в Лос-Анджелес. «Я знаю отличный отель на пляже», – сказал он. И ничего не спросил насчет синяка на голове.

Доктор Розен притворялся, что ничего не знает о моих отношениях с Брэндоном, – он ни разу не намекнул, что следует рассказать все тайны. Но члены обеих групп были преисполнены скепсиса. Они строили домыслы, переговариваясь между собой во время сеансов. О тайне, о том, по-прежнему ли он переворачивает меня во время секса, о том, сколько мы продержимся. А ей хотя бы нравятся эти отношения?

В этом мини-отпуске мы были расслаблены и нежны. Он стал чаще шутить, а когда брился, напевал без слов. Мы больше занимались сексом, подпевали песням, звучавшим по радио, пробовали блюда со свежим авокадо. Смотрели «В погоне за счастьем», где Уилл Смит играет нищего коммивояжера, который в итоге соглашается на неоплачиваемую стажировку в престижной брокерской фирме и со временем становится богатым бизнесменом. Брэндон весь сеанс держал меня за руку. Этот фильм доказывал, что кажущиеся невозможными трансформации действительно случаются. Под ярким небом Калифорнии, взяв океан в свидетели, я позволила счастью просочиться в меня.

* * *

– В воскресенье я иду с матерью на бранч в «Пенинсулу».

Январским вечером Брэндон расхаживал по моей гостиной, пока я просматривала рабочую почту на «блэкберри».

– Хочешь пойти с нами? – предложил он.

Я резко вскинула голову. Уронила на стол «блэкберри». Бранч. «Пенинсула». Его мать.

– Да. Да, я хочу пойти на бранч в «Пенинсулу» с тобой и твоей матерью!

Шла первая неделя января, и все в Чикаго было неподвижным и застылым: обледеневшие деревья, скользкие дороги, забитые грязным снегом, ледяные металлические поручни лестниц к перронам метро. Но под своим шерстяным свитером, под пуховиком, под флисовой шапкой я кипела жизнью.

Я никогда прежде не встречалась с матерями бойфрендов за бранчем в пятизвездочных отелях. Сердце выпрыгивало из тела.

Я намекнула группе, что все идет хорошо. «Может, в воскресенье пойду на шикарный бранч с одним другом и его матерью». Тонко, а?

Утром в назначенный день шофер Матери Семейства приехал за нами в ее длинном черном «мерседесе». Меховое манто Брэндоновой матушки было таким пушистым, что трудно было разглядеть ее голову в этих мехах. Она пожала мне руку и слегка улыбнулась. Просматривая меню, мы разговорились о Барбаре Кингсолвер и ее романах и заказали одно и то же блюдо: фриттату с деревенскими овощами и козий сыр. Она не спускала манто с плеч, но ее улыбка стала шире, и она смеялась моим шуткам.

Потом Брэндон сообщил, что его матери понравилось мое «живое общество». Я сделала вывод, что следующим шагом будет знакомство с младшим братом, который постоянно жил в Лондоне, а потом можно познакомить Брэндона с моими родителями, когда они весной приедут навестить меня. Во всех видениях будущего я фотошопила в кадр Брэндона. А сразу за кадром видела одногруппников и доктора Розена, подбадривающих меня, хоть их никто, кроме меня, не замечал.

36

Брэндон перестал целовать меня в губы. Я спросила его об этом, он сказал, что мой запах ему не нравится, даже после того как я чистила зубы щеткой, нитью и полоскала ополаскивателем. Уязвленная, я стала чистить их энергичнее, набирала больше ополаскивателя. По-прежнему никаких поцелуев.

Потом он стал дольше задерживаться на работе. Планировал встречи в других городах и отказался от моего предложения подвозить его в аэропорт О’Хара. Мы по-прежнему занимались сексом примерно раз в неделю, и мое лицо неизменно встречалось с подушкой. Сто процентов переворачиваний. И каждый раз голос отказывал – лежал, дрожащий и бесполезный, на подушке рядом с головой. На работе я воображала, как приподнимусь и что-то скажу – что угодно – в следующий раз, когда он меня перевернет. Или заведу этот разговор в машине, за ужином, в СМС. Я обещала себе, что не буду спать с ним, если не смогу обсудить вопрос о том, как мы занимаемся сексом. Но в спальне, на его дорогом постельном белье, я не могла выдавить ни единого слога.

В группе тоже продолжала молчать. Мне так отчаянно хотелось выговориться и попросить об обратной связи! Прошло столько времени, с тех пор как я рассказывала им хоть что-нибудь, что уже не могла представить, какой совет мне дадут. Порекомендуют просить о поцелуях в губы? Обсудить, какие чувства вызывает у меня переворачивание? Принять его таким, каков он есть? Отказаться от него вообще? Меня приводило в ужас то, что моя связь с одногруппниками и их голоса растворялись, превращаясь в воспоминание.

Воскресными утрами казалось, что все нормально. Мы по-прежнему спали вместе, читали «Нью-Йорк Таймс» и ходили в спортзал. В эти пару часов, передавая ему газету или хлопая его по ладони после пробежки на дорожке, я верила, что наши отношения сильнее, чем все, что происходило у Брэндона на работе, чем бы оно ни было.

В настоящих отношениях есть подъемы и спады. Мне об этом говорили все.

Может, наши сердца и неидеально совпадают, но наверняка на них достаточно насечек для привязанности.

В воскресенье в начале февраля мы столкнулись перед спортзалом с коллегой Брэндона, Биллом. Мы втроем стояли на парковке, переминаясь с ноги на ногу, чтобы не замерзнуть; пухлые хлопья снега валили с кашемирово-серого неба. Я слушала, как Брэндон и Билл разговаривали об общих друзьях, ортопедической обуви и индексе Доу-Джонса.

– Как поживает Марси? – спросил Билл.

Я познакомилась с Марси – их общей коллегой – осенью, когда она приезжала в Чикаго, чтобы встретиться с закупщиками ее эксклюзивной линии дорогих оправ для очков. Я позавидовала длинным вьющимся волосам, киллерской кожаной курточке и очкам в необычной оправе. Рядом с ее нью-йоркским шиком я чувствовала себя квашней со Среднего Запада.

– Через две недели увидимся, – сказал Брэндон.

Надо же, какая новость.

– В Нью-Йорке? – спросил Билл.

– В Канкуне.

Будь моя жизнь кинофильмом, я бы в этот момент подавилась едой или выплюнула полный рот лимонада кому-то в лицо. Мой бойфренд, с которым я была десять месяцев, только что мимоходом объявил о грядущей увеселительной поездке с другой женщиной в другую страну. Должно быть, я что-то не так расслышала. Брэндон не заметил моего шока. Пару минут спустя Билл прикоснулся к моему плечу, попрощался и ушел. Брэндон направился ко входу в зал. Я не двинулась с места. Сделав пару шагов, он обернулся и спросил, что случилось.

– Ты серьезно? – мой голос был низким и сильным. Он шел из самого нутра.

– Насчет чего?

– Да ты, верно, шутишь? – я развернулась и пошла к машине. С меня хватит!

К тому времени, как я распахнула водительскую дверцу, он нагнал меня. В машине я, глядя прямо перед собой, вставила ключ в зажигание и включила печку на полную мощность. Сложила замерзшие руки лодочкой у рта и подышала на них теплым воздухом. В плеере стоял какой-то случайный диск, и я выкрутила громкость до предела. Брэндон сел на пассажирское сиденье и заглушил музыку.

– Кристи…

Я повернула рычажок обратно. Тогда он выключил стереосистему и не дал снова включить ее.

– Чем ты так расстроена?

– Пожалуйста, выйди из машины, – он не шелохнулся. Для разнообразия я не впала в истерику, хоть и знала, что к закату останусь одна. – Не притворяйся тупицей. Тебе не идет. Кроме того, Канкун – это место, куда техасские школьники ездят блевать на весенние каникулы…

– У нее там встреча, и она просила меня приехать…

– Скажи мне, что происходит, или убирайся вон из машины.

Он тяжело вздохнул, отчего захотелось дать ему в морду. Ах, какое тяжкое бремя для бедняжки Брэндона!

Потом он стал говорить всякие вещи вроде «тебе следует быть с человеком, который хочет с тобой быть» и «ты заслуживаешь лучшего».

– Если хочешь расстаться, делай это как взрослый!

– Я говорю, что ты заслуживаешь человека, который хочет быть с тобой.

– Ты говоришь, что это не ты!

Он не ответил.

* * *

– Выглядишь не особо сексуально, – сказал Макс.

На мне по-прежнему была вчерашняя одежда – толстовка, только теперь измятая, и рубашка, только теперь незаправленная.

– Мы с Брэндоном вчера расстались.

Ахи-охи. У всех глаза больше лица.

– Ты прячешь какие-нибудь острые предметы? – спросил Лорн.

Я подняла ладони, словно в знак капитуляции. Никакого оружия. У меня не было побуждения причинить себе боль или крушить вещи. Этот разрыв, в отличие от других, принес нечто новое: сильный привкус облегчения. Теперь я могла перестать притворяться, что Брэндон – моя родная душа, и продолжить жить своей жизнью. Когда я рассказала им о Марси и Канкуне, никто не казался потрясенным.

– У Доктора Перевертыша крупные проблемы, – сказал Лорн.

– Деньгами сумасшествие не поправишь, – обронил Макс, метнув взгляд в Брэда, который оставался упрямо убежден в обратном.

Доктор Розен одарил меня долгим и внимательным взглядом.

– Я знаю, что вы сейчас скажете, – сказала я доктору Розену. Мои ладони были раскрыты, весь боевой задор из меня вытек. Доктор Розен так же раскрыл ладони. Зеркальное отражение меня.

– Я слушаю.

– Вы скажете, что эта группа любит меня. Что вторая группа любит меня. Что вы любите меня. Что со мной все будет хорошо.

Конечно же, он станет настаивать, что этого – сидеть в кругу в мятой одежде и поверять свои мысли и чувства ему и группе – достаточно.

– Погоди-ка! – физиономия Лорна загорелась, как хэллоуинская тыква. – А ведь теперь ты можешь рассказать нам его тайну?

Я посмотрела на доктора Розена, чье лицо было совершенно непроницаемо. Я хотела рассказать все – вернуть все, как было раньше, до того как я предпочла им Брэндона. Только не так. Не ради удовлетворения любопытства Лорна и не теперь, пока рана еще свежа. Я покачала головой – я расскажу им позже. Меня начала бить безудержная дрожь. Зубы дребезжали, как монетки, падающие на мрамор. Коленки дергались вверх-вниз. Я сунула руки в подмышки и попыталась замереть неподвижно. Это было невозможно.

– Что происходит? – спросил доктор Розен.

Я помотала головой. Никакими силами невозможно было прекратить эту дрожь, которая становилась все сильнее.

– Дайте ей одеяло, – сказала Патрис. Я краем глаза посмотрела на собранную доктором Розеном печальную коллекцию потрепанных подушек годов этак семидесятых и подозрительное старое коричневое одеяло, которое, наверное, застало эпидемию оспы.

– Нет уж, спасибо, – пробормотала я сквозь клацанье зубов.

Доктор Розен встал и отодвинул свое кресло назад. Сел на пол, расставив ноги на ширину бедер, и широко развел руки.

– О боже, – пробормотал вполголоса Макс.

– Что вы делаете? – спросила я.

Доктор Розен широко улыбнулся.

– У меня есть идея, – он развел руки еще шире. – Я чувствую, что вам нужно, чтобы вас подержали на руках. Вы на пороге новой идентичности и нового способа думать о себе, – и его руки разошлись до предела.

– Он предлагает подержать тебя на руках, – пояснил Макс.

– Как?

Макс бросил мне подушку. Я подошла к сидящему доктору Розену и протянула подушку ему, а он пристроил ее наподобие фигового листка. Я встала на колени, потом опустилась на ягодицы. вытянула ноги так, чтобы они были перпендикулярны его телу. Он согнул левое колено, чтобы оно поддерживало мою спину, а правое образовало мостик над моими вытянутыми ногами. Меня все еще трясло, руки и ноги подергивались.

– Дышите, – велел он.

Я вдыхала до тех пор, пока не начало казаться, что моя грудь сейчас взорвется. Медленно выпустила воздух, молекулу за молекулой. Дрожь все продолжалась, но уже не с такой силой. Волна стыда за то, что я опять в этой комнате с очередной неудачей в загашнике, захлестнула меня. Я не сопротивлялась. Не пыталась мысленно бороться с ней или запугивать себя мыслями о смерти в одиночестве. Доктор Розен обнял меня. Я позволила.

Через пару минут я положила голову ему на плечо. Он приобнял меня за спину и привлек ближе. Я зарылась лицом в его рубашку, как ребенок, и начала раскачиваться, туда-сюда. Он мягко похлопывал меня по спине. Я продолжала раскачиваться.

Я попала в какое-то другое место – в какое-то довербальное время, когда меня, маленькую девочку, укачивали на руках, когда я еще не научилась говорить и не знала слов «неудачница» и «провал».

Группа продолжала работать как обычно: Лорн поведал очередную историю о своей бывшей жене, а Макс рассказал что-то о документах, поданных его дочерью в колледж. Они все были здесь, а я была далеко отсюда – я была ребенком, малышкой, младенцем. Когда доктор Розен говорил, я ощущала вибрацию его гортани кожей головы. Я держала глаза закрытыми, но, когда они время от времени на миг приоткрывались, видела часы доктора Розена, ботинки Макса, потертый ковер. Прошло двадцать минут. Потом еще двадцать.

В какой-то момент доктор Розен сказал:

– На этом сегодня остановимся.

Мы так и сидели на полу, а сеанс закончился. Я открыла глаза и выпрямилась. Мышцы бедер затекли, и я не была уверена, что смогу самостоятельно встать. Макс ухватил меня за одну руку, Брэд за другую. Я поднялась и присоединилась к кругу.

37

Чтобы помочь мне пережить Брэндона, доктор Розен дал два предписания: осознавать свои чувства в любом месте, в любое время и не совершать никаких поступков, требующих защитных очков. Я согласилась и решила, что на этот раз буду одиночкой иначе. Приму и буду исследовать. Откажусь от истории о том, что одиночество означает смертный приговор или неизлечимую болезнь. По вечерам я сидела на диване и смотрела на очертания Чикаго. Когда чесались руки швырнуть что-то бьющееся, я звонила Рори, Лорну или Патрис. Я ползла сквозь одиночество на эти знакомые голоса, которые сулили утешение.

Однажды ночью тишина и неподвижность навалились душно, как проклятие, а никого рядом не было. Я расхаживала из спальни в кухню, потом снова в спальню, где стояла в дверях, глядя на постель и представляя, как призраки Джереми, Стажера, Алекса и Брэндона нависают над одеялом. Прощайте, прошептала я, а потом пошла, села к ноутбуку и стала просматривать мебельные магазины, ища новую кровать. Мне нравился этот символизм – новая кровать для новой главы жизни, что бы она ни содержала. Даже если бы содержала только меня.

Клик. Клик. Клик.

И вот я стала новоявленной владелицей кровати с изголовьем, тяжелого, резного чудовища из светлого дуба, которое должны были доставить через две недели. Теплый порыв победного чувства заставил меня вскинуть в воздух кулак. Я мечтала об этой кровати для моей помолвленной младшей кузины в ту ночь, когда расчленила медвежонка доктора Розена, но теперь захотелось ее себе.

Неделю спустя я дала себе задание – говорить «да» на любое приглашение об общении. И точка. Без всяких критериев.

Должно быть, молва о моем новом зароке распространилась каким-то космическим чудом, поскольку приглашения посыпались градом. Хочу ли я пойти на концерт кантри-группы, о которой слыхом не слыхивала, с коллегой с работы? Хочу ли я сопроводить Нэн в магазин, ей нужно купить дилдо на замену? Как насчет посмотреть черно-белый фильм Престона Стерджиса в старом банке, превращенном в кинотеатр, в десяти милях к западу от Чикаго? Да, да, да. Я участвую. Я жива. Я существую.

В День президентов – февральским морозным утром – я проснулась в мареве стыда и гнева. Руки сжались в кулаки, в голове стучал пульс.

Вот оно. Вот где я сорвалась с уступа. Мы с Брэндоном должны были ехать в Нью-Гэмпшир на свадьбу – если бы остались вместе, там бы сейчас и были. Брэндон, наверное, повез туда Марси, и они занимаются сейчас… чем там можно заниматься, в Нью-Гэмпшире в середине февраля? Собирать кленовый сок для сиропа? Заниматься подледным ловом? Трахаться у костра? Передо мной тянулся пустой день: офис закрыт, а у меня никаких планов, кроме группы. Приближающиеся выходные и праздники всегда были моей погибелью. Я едва могла дышать. Чтобы отделаться от отчаяния, я зашнуровала кроссовки и вышла на улицу.

Небо еще было чернильно-серым, температура колебалась в районе минус двенадцати. Корка льда затянула тротуары, так что я побежала по проезжей части. Воздух был таким холодным и разреженным, что на дыхание требовались дополнительные усилия. К тому времени как я добралась до тропы вдоль озера, солнце уже вставало над полузамерзшей водой. С каждым шагом дыхание вырывалось облачком белого пара. Эта пробежка граничила с самобичеванием – со всех сторон меня окружал замороженный мир – но я решила: если в ближайшие две минуты увижу еще одного бегуна, то продолжу бежать. Если нет, сяду в такси и посижу в кофейне за углом от офиса доктора Розена, пока не настанет время идти в группу.

В полумиле перед собой я заметила одинокую бегунью в зеленой куртке и последовала за ней, как за Полярной звездой.

Левая нога, правая нога, вдох.

Левая нога, правая нога, выдох.

Вперед, за зеленой курткой. На зеленый свет. Давай, давай, давай!

Когда солнце полностью выкатилось из-за горизонта, я остановилась посмотреть, как пылающий, дерзкий кулак возносится из озера Мичиган. И в ответ ему вскинула свой. Поворачивая за поворот, где Уокер-драйв встречается с Лейк-Шор-Драйв, я остановилась, уперлась руками в колени, стараясь замедлить дыхание. Что-то происходило. Все мое тело казалось необъяснимо теплым – изнутри.

Потом, глядя на этот кулак, сотканный из света, я услышала голос. «С тобой все хорошо». Я обернулась через плечо. Никого. Чей это голос?

Ни разу в жизни мне не приходила в голову такая бунтарская мысль: что я хороша как раз такая, какая есть, даже без «спутника», любовника, возможного кавалера, возлюбленного, партнера, собственной семьи, сияющего будущего, наполненного людьми, которые по-настоящему меня знают.

Нос начал леденеть, так что надо продолжать бег. Мой темп вырос вдвое. Скорость спокойной капитуляции. Со мной все хорошо, со мной все хорошо, со мной все хорошо – с каждым ударом сильно бьющегося сердца. Это было откровение. И не последнее. Моя «хорошесть» не принадлежала Брэндону – равно как и никому другому. Даже доктору Розену. Он не мог сделать меня «хорошей». Все, что он мог сделать, – это являться на сеансы и свидетельствовать все безумные выходки, которые составляли мою личную жизнь, предлагать подержать меня, когда боль грозила меня сломать. Со мной было все хорошо – или достаточно хорошо – впервые за всю жизнь. Потому что я так сказала.

Я не собиралась рассказывать об этих мыслях в группе, потому что думала, что они временные. Но потом это случилось посреди сеанса. Лорн зачитывал последний судебный приказ, связанный с его борьбой за опеку, и это чувство накатило на меня снова – ощущение «хорошести» прямо здесь, прямо сейчас.

– Слушайте все, со мной кое-что случилось!

Патрис коснулась моей щеки тыльной стороной руки.

– Да ты вся промерзла!

– Мне явилось откровение, но его трудно описать. Словно кто-то говорил со мной, но этим кем-то была я. Я сказала себе, что со мной все хорошо. Типа прямо сейчас, в эту самую секунду, со мной все хорошо.

Лицо доктора Розена расплылось в умиленной улыбке.

– Даже если Большие Отношения в моей жизни так и не появятся, – продолжала я, – даже если мне придется усыновить ребенка и быть матерью-одиночкой, и даже если я отныне и впредь буду влюбляться безответно – со мной все хорошо. Я могу жить и ходить на работу. И я могу приходить сюда.

Доктор Розен наклонился в мою сторону.

– Мы все любим вас такой – точно такой, какая вы есть, – уже очень давно.

Они всегда любили меня. Как и моя вторничная группа. Они не отказывались от меня, даже когда я бушевала, взрывала бомбы жалости к себе, ныла, сопливилась, скандалила и монополизировала сеансы своими злоключениями. Я не умерла бы в одиночестве. Эти люди окружали бы меня на смертном одре. Они помогли бы моей семье спланировать достойные похороны. Они говорили бы обо мне добрые слова и объясняли бы присутствие Младенца Иеремии моей растерянной, скорбящей матери.

Я визуализировала свое сердце и увидела насечки от каждого группового сеанса, в котором участвовала, от каждого мужчины, с которым встречалась, от каждой перебранки с доктором Розеном или с кем-то из одногруппников.

Каждое «да пошли вы» доктору Розену было зарубкой. Каждое визгливое послание на автоответчике, каждая буйная истерика во время сеанса, каждое драматическое выдирание волос и каждая разбитая тарелка. Зарубки, разрезы, вдавлины, сколы, трещины, борозды. Мое сердце – беспорядочная, рыхлая штуковина – получало насечки с каждой попыткой, с каждым новым промахом, с каждым броском к другим людям, к тем, что любили меня в ответ, и к тем, кто не любил.

К своей политике говорить «да» я добавила еще одно: начала точно выражать свои желания, говоря с другими людьми, тем самым заглаживая вину перед собой за то, что была безгласной с Брэндоном. Я больше никогда не предам себя в сексуальной ситуации. Но, чтобы сдержать эту клятву, пришлось начать высказываться в несексуальных ситуациях. Хочу пообщаться в эти выходные, писала я друзьям вместо более безопасно-нейтрального «хорошо бы пообщаться». Когда коллега Анна ответила предложением посмотреть концерт Rusted Root в Доме блюза, я заполнила пустой квадратик календаря. Мой голос, распространявшийся в пустоте, начал формировать мою жизнь.

Потом я написала другое письмо. Мы тут компанией собираемся на концерт, и я хочу, чтобы ты тоже пришел. Нажала кнопку «отправить» и рассмеялась. Неужели я действительно только что отправила письмо Джону?! Джон был тем коллегой из «Скаддена», которого я использовала, чтобы проверить Брэндона. Это письмо было тренировкой для умения подавать голос. Прямо перед тем как отправить его, я улыбнулась этой строке: Я хочу, чтобы ты пришел. Я никогда прежде не говорила этого ни одному мужчине.

У меня не было никаких скрытых матримониальных планов, никакой тайной надежды, что у нас с Джоном может что-то получиться. Просто его имя вдруг всплыло в голове. Нажав кнопку «отправить», я вернулась к работе. И никаких компульсивных проверок почты в поисках ответа. Честно говоря, мне было все равно, пойдет он с нами или нет.

После того как я осенью не пошла на ужин с Джоном, мне казалось, что больше он не захочет со мной связываться. Но за шесть недель до того, как мы с Брэндоном расстались, предложил лишний билет на «Турандот» Пуччини в театре «Лирик-Опера». Когда я рассказала об этом Брэндону, он, разумеется, остался невозмутим. В тот раз я его не проверяла – мы уже побывали на бранче в «Пенинсуле». Но потом, за три дня до того, как я должна была идти в театр с Джоном, Брэндон позвонил мне на работу и спросил, есть ли у меня планы на вечер. Была среда в заснеженной мертвой зоне начала января – все мои планы заканчивались тем, чтобы закуклиться во фланель и проклинать особенности чикагского климата. Он спросил, хочу ли я сегодня сходить на «Турандот». По сезонным абонементам его родителей. Четвертый ряд партера в самом центре. В типичной для нас дисфункциональной манере ни я, ни он не упомянули, что в воскресенье я собралась на ту же оперу с Джоном. Я улыбалась все время, пока мы разговаривали, потому что Брэндон продемонстрировал, что неравнодушен ко мне. К нам. Может быть, он почуял некоторую угрозу со стороны Джона.

Три дня спустя я слушала ту же оперу со второго яруса балкона с Джоном и двумя его друзьями. После спектакля друг Джона, Майкл, развез нас всех по домам; плеер в машине гремел арией Nessun dorma. Сидя на заднем сиденье, я слушала, как Майкл и Джон обсуждали лучшие кафе-кондитерские Чикаго. Весь вечер я думала о том, что Джон привлекательнее, чем мне помнилось, но потом мелькнула мысль, что он, возможно, гей.

Приглашать потенциального гея присоединиться к компании, идущей на концерт: риск невелик.

С удовольствием пойду на концерт. Дай знать, в какое время.

За шесть часов до концерта я пришла в группу в поганом настроении. Принятие моей новой жизни – в такой форме, какую выбрала я, – отнимало немало сил и денег. Билеты на концерт, новая кровать, суши-обеды на меня одну… все это стоило недешево. Я так устала от всего этого, я была разочарована! Я орала на доктора Розена. Было много «да пошли вы» и «это не помогает». И еще «почему вы никак не можете признать, что не способны мне помочь?» Ничему из того, что говорили доктор Розен или мои одногруппники, не удавалось пробиться ко мне. В голове грохотала единственная мысль: ненавижу то, насколько я конченая.

После группы я помчалась обратно в офис, с ужасом думая о концерте, где придется нацепить на лицо улыбку и изображать общительность. Шесть часов. Я продолжала сидеть за столом. Почти семь. Через двадцать минут я должна была встретиться со всеми, включая Джона. Я позвонила из своего кабинета Рори и плакала, пока солнце не растворилось за рекой Чикаго, а кабинет заполнился темнотой, полной, если не считать свечения компьютерного экрана. В здании никого не осталось, кроме уборщиков.

– Мне осточертело говорить «да»!

– А ты можешь поехать туда на час? Только на один? – Рори не клала трубку, уговаривая меня, пока я не согласилась.

Прежде чем уйти с работы, я пошла в уборную, чтобы оценить объем ущерба, нанесенного часовыми рыданиями. Весь макияж потек. У меня не было с собой ни кистей, ни помады – ничего, хотя бы отдаленно напоминающего бьюти-продукт. Я пальцами кое-как разобрала волосы и скрутила их в пучок, который, по моей задумке, должен был выглядеть сексапильно и мило-небрежно, а не служить уликой, указывавшей на затяжной экзистенциальный кризис. По пути к бару я нащупала в кармане давно завалявшийся блеск для губ – ощущение было, будто вселенная бросила мне сверкающую мозговую косточку. На земле еще лежали островки нерастаявшего снега, но в воздухе чувствовался скорый приход весны. Чем ближе я подходила к бару, где мы договорились встретиться, тем лучше себя чувствовала. Вспоминала, что со мной все хорошо и спустя всего один час смогу поехать домой, к своей двуспальной постельке.

Анна и все остальные стояли кучкой, оккупировав угол барной стойки. Кто-то пустил ко мне по столешнице огромную квадратную тарелку с сыром и сухофруктами. Я клала в рот нежный рокфор и копченую гауду. Через десять минут пришел Джон. Промелькнула тревога: мне придется с ним нянчиться? Пока он подходил к стойке, я подмечала уверенный шаг, спокойную улыбку. Он поздоровался с коллегами, которых едва знал, и приобнял меня за плечо. От него пахло свежим воздухом и чистой одеждой. Этот мужчина умел о себе позаботиться; я могла уйти в любую минуту, когда захочу.

– Извини, я опоздал, – он наклонился ко мне, чтобы я могла расслышать его слова сквозь шум переполненного народом бара. – Я только что купил новую кровать, и мне пришлось ждать доставки.

Я в ответ рассказала о своей новой кровати. В разговоре о кроватях витал некий легкий намек, и я почувствовала, как что-то во мне шевельнулось. Может, он и не гей вовсе.

Постепенно прибывали новые друзья, и наша компания рассредотачивалась вокруг стойки. Я всякий раз оказывалась рядом с Джоном.

Я наблюдала за ним. Он не так много говорил, но его глаза сверкали жизнью, когда он следил за разговором. Пришло время идти в Дом блюза на концерт, и мы с Джоном снова оказались рядом. Стиль его был прост: голубой свитер, джинсы, паркетные туфли на шнурках с закругленным мыском. Его куртка была теплой, но не кричаще модной и не по-бизнесменски серьезной. Я не чувствовала в нем никакого кладбища темных тайн – ни холода одиночества, ни намека на темную сторону, которую было бы так соблазнительно и безумно трудно пытаться исправить.

В сумке зажужжал телефон: сообщение от Рори, которая спрашивала, добралась ли я до дома. Зайдя в туалет, я отправила ответ: Все еще не дома и почти получаю удовольствие!

Дом блюза оказался переполнен потными пьяными людьми в толстовках и высоких ботинках. Джон купил мне бутылку воды. Я поймала себя на страстной надежде, что он не окажется геем. Он кого-то напоминал, но я не могла понять кого. Смутная ассоциация щекотала сознание. Я не собиралась загонять его в угол. Это был просто вопрос. Безвредный вопрос мужчине, с которым мне нравилось разговаривать.

– Ты верующий? – понятия не имею, почему я выбрала именно такую формулировку.

Он в веселом удивлении поднял брови.

– Такого вопроса я точно не предвидел, – и отпил воды, прежде чем ответить. – Я воспитывался как еврей.

Все замерло, исчезли все звуки. Танцпол. Бар. Люди, готовившие сцену. В этот миг, протянувшийся в следующий день, я тоже застыла.

Этот мужчина, которого я отшила несколько месяцев назад, потом списала со счетов как гея, а теперь хотела поцеловать, напоминал мне доктора Розена.

Вот это самое еврейство и подтолкнуло меня к откровению. И вдруг все стало так очевидно. Они оба были интровертами с отточенным чувством юмора и мягкой, но надежной мужественностью, которой не обязательно хвастать. С простым стилем, который не кричал об их статусе или современной моде. Обоих окружала аура уверенности, которая временами перетекала в самоуверенность. И их прямота – он был не из тех мужчин, которые делают вид, что не замечают слона в посудной лавке. Боже ты мой – передо мной стоял молодой, неженатый, подходящий мне по возрасту, имеющий денежную работу мужчина, который напоминал моего терапевта!

Остальная часть концерта превратилась в смазанное пятно пота, танцев и растворения в музыке. Джон стоял в стороне, внимательно впитывая все происходящее. В два часа ночи он пошел провожать меня домой. Городские улицы в крапинах снежных хлопьев были пусты, если не считать собаководов-полуночников с их питомцами. Я чувствовала то, чего никогда раньше не ощущала с мужчиной: я была спокойна, тиха, счастлива и взволнована. Я хотела быть ближе к нему. Я хотела засыпать, слушая его голос. Я хотела слышать, что он думает обо всех наших общих знакомых и о местах, где успел побывать. Он нравился мне, и казалось, у меня под кожей собирается тайная сила. Мы снова посмеялись над тем, что за последние 48 часов оба прикупили новые кровати. Это что-то да значило – мы двое и наши новые кровати. Хорошее предзнаменование.

На следующий день Джон оставил мне голосовое сообщение: «Не знаю, есть ли у тебя сейчас кто-то, но если нет, нам следует общаться».

Приятное возбуждение, которое вызывал у меня Джон, было прочным столпом надежды – такой, которая могла вести меня вперед, а не отвлекать и не стирать остальное в моей жизни. Оно было спокойнее, чем штормовые ветра Стажера и Рида. Оно было ярче и вздымалось выше, чем плоская линия моего стремления к Брэндону. Но не перегружало меня. Я не теряла аппетит. Я нормально спала. Я писала служебные записки на работе и ходила на 12-шаговые встречи.

– Он еврей, неженатый, красивый, с хорошей работой, с либеральными взглядами, добрый и только что купил новую кровать, – я озвучивала все позитивные качества Джона группе. – Завтра вечером идем на свидание.

– И он водил тебя в оперу, – добавил Макс. – Теперь мое слово: Джон – тот самый единственный.

– Не делай этого! – он слишком на меня давит. – Это всего лишь ужин.

Я села поудобнее в кресле и ответила доктору Розену такой же улыбкой: лучиком на лучик.

– Он напоминает мне вас.

Доктор Розен потер грудь.

* * *

«Ла Скарола» был похож на какой-нибудь бар с Гранд-стрит, но внутри было светло, пахло чесноком, обжаренным в сливочном масле, и тесно от официантов, сновавших с подносами лазаньи и жареных кальмаров по узеньким проходам. Десятки людей маялись в очереди у входных дверей, но Джон переговорил с администратором, который сразу проводил нас к тихому столику в углу. Мы взяли на двоих пасту «ангельские волосы» с креветками и пасту арабьята. Разговор перетекал от темы к теме: чем мы занимались в колледже, как относимся к партнерам, на которых работаем, как часто ездим навещать родителей. Мой взгляд за следующие три часа ни разу не уплыл за пределы мира, ограниченного нашим столиком. Я была искренне удивлена, когда вспыхнул основной свет и затихла музыка. «Прошу прощения, – сказал наш внимательный официант, – но мы тоже должны спать». Я только что провела с Джоном почти три с половиной часа и не позвонила из туалета никому из одногруппников. Сердце по-прежнему держалось за ровную радость, которую я впервые ощутила, когда он прошлой ночью провожал меня домой.

В конце свидания Джон пожал мою ладонь, отчего молния прошила все тело. Дома я не стала рассылать группам письма с подробным отчетом и не позвонила Рори, чтобы перечислить съеденное за день. Я забралась на кровать и уплыла в сон с улыбкой на лице.

На следующий день на работе я фокусировалась на записке по делу, которое вела, и завершила вечер 12-шаговой встречей. У меня состоялось лучшее свидание в моей жизни, а я была по-прежнему способна функционировать. Прежде чем лечь спать, проверила почту и увидела сообщение от Джона.

Кажется, я только что был на своем последнем первом свидании.

Я перечитывала эту строчку снова и снова, а потом на цыпочках подошла к кровати, словно от резкого движения огромное чувство в моей груди могло исчезнуть. Положила голову на подушку. Я все эти годы ждала возможности построить отношения с человеком без драмы, сомнений, алкоголизма или защитных очков. Теперь эта возможность лежала в моем ящике входящих.

Я приложила руки к сердцу – моему прекрасному, покрытому насечками сердцу.

38

Я все ждала, когда же Джон упьется до изумления и помочится на меня, но он не любил спиртное. Он не играл в видеоигры, у него не было жены, он не следовал строгим религиозным правилам. Когда рассказывал истории о своем детстве в Лос-Анджелесе, я выискивала намеки на то, что у него имеются запутанные отношения с матерью или подсознательный гнев на отца, но не видела ничего, кроме эмоциональной стабильности и трудолюбия. Казалось, в его личности не было никаких крайностей. Он занимался спортом, но умеренно; у него была корпоративная юридическая работа, которая требовала длинного рабочего дня, но Джон трудился ровно столько, сколько требовала текущая задача; он следил за своими финансами, но не был скрягой. Я приготовилась к тому, что мне станет скучно от его стабильности, к тому, что тело свернется и скукожится, как осенний лист. Но быть с Джоном – это было все равно что лакомиться идеально обжаренным куском арктического гольца, запеченным картофелем с розмарином и спаржей-гриль. Сытно, вкусно, питательно. Мои вкусы изменились, и Джон был для меня деликатесом. Он создавал ощущение, что я могу вольготно раскинуться, как морская звезда, переполненная жизнью.

– Должна же быть какая-то засада, – говорила я доктору Розену и одногруппникам. – Как это я смогла всего за пару недель перейти от Брэндона к этому? – Я всегда думала, что после разрыва приходится выжидать месяцами, чтобы найти здоровые отношения. – Он мое лекарство от разочарования?

– Расспросите его о прошлых отношениях – были ли они у него и как закончились, – сказал доктор Розен. – Возможно, найдете доказательства того, что он боится обязательств.

Лорн застонал.

– Не делай этого! Парни не любят обсуждать «страх перед обязательствами»!

– Не волнуйся. Я подниму эту тему невзначай.

Тем вечером Джон разводил огонь в камине после ужина, а я куталась в белое шерстяное одеяло. Он устроился рядом со мной на диване и устало прикрыл глаза: накануне просидел за работой далеко за полночь.

Я сбросила одеяло и посмотрела ему в лицо.

– У тебя когда-нибудь были длительные отношения с девушками?

Джон приоткрыл один глаз и посмотрел на меня.

– Мы будем говорить об этом прямо сейчас?

– Мне просто интересно, ты когда-нибудь…

– Был серьезно с кем-то связан?

– Верно. Типа с обязательствами, и если да, то что случилось?

– Это проверка?

Я кивнула. Он добродушно рассмеялся, а потом рассказал о двух серьезных увлечениях. Одна девушка была сразу после колледжа, а другая спустя пару лет. Он назвал обеих хорошими людьми, с которыми, наверное, до сих пор дружил бы, не будь они его бывшими. Первые отношения сошли на нет, потому что она ему изменила, и в них было слишком много драмы. Со второй разошлись потому, что были слишком похожи.

– Не так уж увлекательно быть с человеком, который думает и поступает точно так же, как ты сам.

Хотя я вполне могла обеспечить ему больше драмы, чем он представлял, беспокоиться о том, что мы слишком похожи, нам не приходилось. Умеренность не была свойственна мне ни в чем, и за час я выплескивала больше эмоций, чем он за месяц.

Когда шла вторая неделя ухаживания, мы с Джоном сидели в машине перед моим домом и целовались: ни одному из нас не хотелось прощаться и расходиться. Меня охватило импульсивное стремление признаться.

– Я хожу на встречи двенадцатишаговой программы для выздоравливающих от расстройств пищевого поведения. Еще я хожу на групповую терапию три раза в неделю. Если тебе не нравится, как это звучит, нам следует разойтись прямо сейчас. И я не храню никаких тайн от группы, так что даже не проси. Они будут знать размер твоего пениса и переворачиваешь ли ты меня на живот во время секса.

И я приготовилась к напряженным переговорам.

– М-м, тема с переворотами звучит заманчиво…

Никаких признаков душевных терзаний с его стороны.

– Я серьезно насчет группы!

Он пожал плечами.

– Разговаривай на терапии обо всем, о чем тебе угодно.

– И я не сосу грязный член – типа никогда!

– Своевременное замечание.

Он улыбнулся – мол, что еще скажешь?

Я прикоснулась ладонью к его щеке. Вот откуда он такой взялся?

Мы снова поцеловались, но потом Джон отстранился и уставился на свои руки. Выражение его лица стало серьезным.

– Что такое? – спросила я.

– Я уже знаю о твоей терапии и двенадцатишаговых встречах.

– Что? Откуда?!

– Я читал твои эссе. Те, которые ты сохранила в системе «Скаддена».

О Боже мой, я о них совершенно забыла! Иногда, когда приходилось ждать – порой по нескольку часов, – пока партнеры пришлют мне ответ с редактурой очередной служебной записки, я писала эссе, обрывки историй. О своем детстве в Техасе, об учебе в католической школе, о забавных случаях из групповой терапии. Я сохраняла эти наброски под своим именем в системе фирмы, давая им обманчивые заголовки, типа «Платежная информация Тейт» или «Судебные процессы Тейт». И считала, что отлично спрятала эти пасхалки.

– Ты их нашел?

Он покраснел.

– Я хотел больше знать о тебе.

– Читая «платежную информацию Тейт»?

– Но ведь сработало!

Мы вернулись к поцелуям. Но потом уже я остановила его. Совесть ныла, как натруженная мышца.

– Я смотрела «Турандот» со своим бывшим за три дня до того, как ходила на нее с тобой.

Удивление разлилось по его лицу.

– Но ты вела себя так, будто ничего об этой опере не знала!

Перед спектаклем Джон пригласил меня домой, чтобы показать презентацию в PowerPoint о жизни Пуччини и сюжете «Турандот». И добавил мультипликационное видео об автомобильной аварии Пуччини прямо перед тем, как он завершил «Мадам Баттерфляй».

Я была совершенно очарована работой, которую он проделал с целью просветить меня, чтобы я могла наслаждаться ею в той же мере, как и он сам. И не собиралась поднимать руку и говорить ему, как только что посмотрела ее из четвертого ряда партера.

– Я не хотела ранить твои чувства.

– Что ж, чтобы смутить меня, надо хорошенько постараться.

– У меня получилось?

– Почти.

* * *

После трех недель ухаживания однажды вечером, а точнее, глубоко за полночь я встала, собираясь ехать от Джона домой. Он говорил, что я могу переночевать у него, но я была не вполне к этому готова. Миновало всего шесть недель с тех пор, как я спала в постели Брэндона.

– Нам необязательно заниматься сексом, – сказал он.

– Я просто не готова.

Он проводил меня к машине и обнял под темно-синим небом.

– Я не собираюсь заниматься сексом с человеком, который меня не любит. Меня это не интересует! – ах, как красиво и четко я это сказала.

– Я люблю тебя, ты же знаешь, – шепнул он мне на ухо.

– Что?!

Он посмотрел мне в глаза и повторил.

– Откуда ты это узнал?

– Я чувствую.

– Мы встречаемся всего три недели!

– Значит, я знаю это около трех недель.

Потом мы перешли к ночевкам друг у друга дома и просиживали за разговорами и «всем, кроме того самого» до тех пор, пока первые утренние лучи не начинали просачиваться сквозь шторы. Всякий раз как мы добирались до той части ночи, когда вставал вопрос «будем или не будем заниматься сексом», я шла на попятный. «Я не готова», – говорила я, не способная объяснить почему. Он несравнимо больше подходил мне, чем любой из мужчин, с которыми я когда-либо спала или тискалась на парковке загородного торгового центра. Но я никак не могла сделать шаг вперед в плане секса.

– Зачем ты мучишь и его, и себя? – спрашивал Макс. – Мне его так жаль!

– Чего ты боишься?

Это хотели знать все, включая меня.

Доктор Розен указывал, что это те самые здоровые отношения, в которых я стремилась оказаться. Я не молчала, устанавливала границы и оставалась в своем теле, когда была с Джоном. Доктор Розен думал, что я боюсь секса потому, что он еще больше сблизит нас. Для разнообразия я полностью соглашалась, но все равно хотела знать.

– Почему я просто не могу заняться уже с ним сексом наконец?!

– Мамэле, сможете, когда будете готовы.

А потом однажды весенней ночью у меня пропала потребность держать Джона на расстоянии. Наши тела идеально подошли друг другу. Физическая часть отношений была продолжением всего того, что мы уже делали – разговоров, еды, смеха, поцелуев, прикосновений и сна. Впервые я поняла, что секс значит для меня очень много не потому, что он затрагивает интимные части тела, и не потому что монахини говорили, что Бог весьма сильно озабочен этим вопросом, и не потому что мать говорила, что я попаду в ад, если буду заниматься им до брака. Он был очень важен потому, что в сексе я уникальным способом дарила Джону свое тело, а он мне свое. Мы делили удовольствие этого обмена на двоих. И несмотря на то что Джон был добрым, преданным и любящим, это было невероятно эротично.

39

Когда приблизился мой тридцать пятый день рождения, мы с Джоном встречались всего четыре месяца. Я надеялась на ужин в ресторане с заказанным столиком и прочувствованные слова на открытке с подписью «с любовью Джон». Доктор Розен намекнул, что я могу получить и помолвочное кольцо, но я его оборвала. Последнее, что мне было нужно, – это обременять четырехмесячные отношения ожиданиями. Я потом припомнила ему эту шутку, когда Джон подарил электрическую зубную щетку и самодельную деревянную рамку для фотографий. Мило, конечно, но не драгоценные камни, заявлявшие о «преданности на всю жизнь».

Через несколько месяцев после мы на две недели поехали в Индию с его друзьями. Ничто так не скрепляет отношения, как поездка в страну третьего мира, где не всегда удается контролировать кишечник. Джон держал меня за руку во время фейерверков на Дивали, помогал найти тампоны в супермаркете на Гоа и таскал сувениры, купленные всей компанией, в рюкзаке, в том числе и латунный индуистский символ удачи и везения, который, как оказалось, выглядит как свастика, закрученная в обратную сторону. Он предназначался доктору Розену.

В декабре мы с Джоном провели первое Рождество-Хануку в Лос-Анджелесе с его родителями. Во время эпичного семейного обмена подарками на Хануку, в котором участвовало человек тридцать, его мать подарила мне сертификат Victoria’s Secret, а бабушка вручила беломраморный ларчик с красивой затейливой изразцовой плиткой, купленный в давней поездке по Индии. Кузины учили меня готовить латкес, а его брат показывал старые семейные фотографии их предков из России – суровых мужчин с длинными бородами, в черных шляпах и женщин в черных платьях с высокими воротничками. Когда Джон установил камеру на треногу для семейного группового фото, я стояла рядом с ним, и он обнял меня за плечи рукой. Я была принята в доброжелательные объятия семьи.

Однажды мы ускользнули с семейного официального праздника на тихую прогулку по пляжу округа Оранж. Яркое калифорнийское солнце на горячем белом песке почти жгло глаза. Это был тот же океан, вдоль которого мы гуляли с Брэндоном почти год назад, та же вода, которая похитила жизнь Дэвида. Утешительно было видеть, что она по-прежнему накатывает на берег. Я закатала джинсы и сбросила ботинки, чтобы ощущать под пальцами песок, теплый и зернистый. Мы остановились у скалистого выступа и стали смотреть на океан. Там, под нереально синим небом, я оглядывала пляж, выискивая знаменитостей с собаками. Джон молчал, пока мы не направились обратно к машине.

– Я хочу двигаться дальше. С тобой.

Он говорил слова, которых я прежде не слышала ни от одного мужчины: «помолвка», и «уверен», и «вместе», и «будущее». Я придерживала рукой скакавшее галопом сердце.

* * *

Одним мартовским утром я вошла в групповую комнату, опоздав на пару минут, и села на пустое место справа от доктора Розена. Я сидела тихонько, стараясь не слишком жестикулировать, не привлекая внимания к левой руке.

– Прошу прощения, я почти ослеплен кольцом на пальчике Кристи, – сказал доктор Розен, так и не дождавшись, пока я заговорю сама. Смеясь, я вскочила с места и закружилась по комнате, суя каждому свою руку под самый нос.

– Не слишком крупные, не слишком мелкие, – одобрительно заметил Макс.

Патрис сцапала мою руку и поднесла ближе к окну, чтобы рассмотреть кольцо в солнечном свете.

Бабуля Мэгги просияла.

– Я так и знала, детка!

Я всегда была равнодушна к украшениям, но это кольцо значило намного больше, чем камни. Мы с Джоном придумали дизайн вместе. Самый крупный камень был в серединке, с обеих сторон обрамляли еще три. Большой камень символизировал нас с Джоном; три меньших – доктора Розена и мои группы. Эти три меньших камня были фундаментом моей жизни. Они познакомили меня с самой собой, с моими аппетитами, яростью, ужасом, удовольствием, голосом. Они сделали меня настоящим человеком. Без них не было бы «нас с Джоном». Каждый день супружеской жизни будет данью уважения той работе, которую я проделала в группе, и я не могла отделить романтические отношения от многих часов, проведенных в группе, развиваясь и врастая в свою жизнь.

– Не могу поверить, что Джон тебя терпит! – сказал Лорн, подмигивая. – Молодец, что нашла себе мужчину, которому не нужно каждую ночь тебя переворачивать.

Доктор Розен охал и ахал над кольцом и сказал сердечное мазл тов, которое легло мне на душу как благословение. С этим мазл тов я была готова примириться так же, как не могла принять его другое мазл тов – по поводу моего места в студенческом рейтинге семь лет назад, когда впервые пришла на прием. Теперь я знала, что доктор Розен любит меня и что я заслуживаю его похвалы и всего, чем бы ни был этот «мазл». Но я жаждала большего. Открытого благословения. Не разрешения, а освящения. Я посмотрела на него и сказала:

– Мне нужно от вас кое-что большее.

– А что у вас на уме?

– Пока точно не знаю.

– Поговорите об этом в группах – и посмотрим, не станет ли яснее.

* * *

Доктор Розен встретил нас в дверях своего аккуратного белого таунхауса в джинсах и коричневых сандалиях, из которых торчали пальцы. Полагается ли пациентке видеть босые ноги терапевта? Я решила, что нет, и перенесла внимание на светлую кухню. Но потом ощутила, что голова практически раскалывается от боли – свирепой стрессовой мигрени, вызванной пониманием, что мне предстоит ужин с женихом в доме моего терапевта. Меня начало слегка подташнивать еще в пути, когда Джон вел машину к тихому пригородному поселку доктора Розена, но теперь единственное, чего хотелось, – это холодный компресс и пару таблеток обезболивающего. Я сжала руку Джона и попыталась успокоить нервы. Ужинать в доме терапевта – совершенно естественно. Я вручила жене доктора Розена букет светло-розовых пионов, она понюхала их и сказала, что это ее любимые.

– Можно мне воспользоваться вашей ванной? – спросила я, не потому что мне было очень надо, а потому что была не готова к светской беседе о телефонных приложениях с мужчиной, за которого планировала выйти замуж, и мужчиной, который был свидетелем множества моих истерик и вдохновленных острицами монологов. Я села на унитаз и стала массировать виски, силой воли пытаясь заставить боль в черепе рассеяться. Я сосчитала число квадратиков туалетной бумаги, которыми воспользовалась (шесть) и нажатий на диспенсер жидкого мыла (три). От соблазна распахнуть дверцу аптечки и посмотреть, что там, у меня начали зудеть пальцы, но понимание, что придется признаваться в своем любопытстве на следующей неделе в группе, помогло воздержаться.

Когда я шла через гостиную на обратном пути в кухню, мне хотелось рассмотреть книги на полках, фотографии в рамках, цацки на кофейном столике, но было слишком страшно.

Не положено разглядывать личную собственность терапевта. К тому же, а вдруг я увижу что-то не вполне благопристойное, типа романов Николаса Спаркса или фотографий, на которых доктор Розен с женой позируют с Гуфи во время диснеевского круиза?

К счастью, его жена пригласила нас за стол. Она говорила с сильным русским акцентом и тепло улыбалась. Между нашими с Джоном тарелками стоял подарок в оберточной бумаге. «Откройте», – с улыбкой сказал доктор Розен. Джон развернул бумагу и вынул из нее белую кафельную плитку с пестрыми рисованными цветами и надписью Shalom Y’all. Они наткнулись на нее во время недавней поездки в Израиль, и им понравилось то, что она прославляла наши корни с обеих сторон: техасские и еврейские. Я просто не нашла слов – могла только смотреть на надпись, проникаясь тем фактом, что, когда доктор Розен путешествует по свету, он все равно продолжает держать меня в своих мыслях. Меня и Джона.

Доктор Розен зажег две свечи и произнес молитву на иврите. Потом, как мы и договорились в группе, возложил обе ладони мне на голову и прочел иудейское благословение, которое читают над ребенком. Вес его руки на голове прекратил пульсацию головной боли, но стоило ему перейти к Джону, как боль с ревом вернулась. Когда доктор Розен произносил молитву над головой Джона, на глазах у моего жениха показались слезы, а глядя на него, прослезилась и я.

Жена доктора Розена извинилась за то, что для пастернака сейчас не сезон. Я взглянула на доктора Розена, который улыбался. Неделю назад в группе он спросил, какие продукты мои любимые, и в ответ я расплакалась. Продукты-то вспоминались, но слова не шли, застряв в голове картинками.

Помню, начиная выздоравливать от булимии, я стала соблюдать десятки правил, чтобы снова не скатиться к обжорству и принудительному очищению желудка. Я не употребляла сахар, муку, пшеницу, бананы, мед и картофель. Я не ела между трапезами и после девяти вечера. Я никогда не брала добавку и никогда не ела стоя. Вскоре после того как началось выздоровление, мы с родителями поехали из Далласа в Батон-Руж, где брату должны были вручать диплом об окончании колледжа, и папа остановился на обед в Lea’s Lunchroom в Леконте – любимой кондитерской родителей. Единственными блюдами в меню были сэндвичи с вяленной в меду ветчиной и четыре вида пирогов. Я спросила официантку, можно ли взять нарезанный латук, который они добавляли в сэндвичи, и приготовить салат. Невозможно, ответила она. Умирая от голода, я заказала два сэндвича с ветчиной, съела салат из них с солью и перцем, а ветчину и хлеб не тронула. Моя тарелка напоминала место кровавого преступления. Я смотрела, как родители ели свои сэндвичи с ветчиной и два куска пирога на двоих: один шоколадный, а другой лимонный. Я не знала, как попросить их повезти меня в какое-нибудь место, где есть еда, которую я смогу съесть. Я не знала, как объяснить свою убежденность, что только соблюдение правил питания позволяет мне остаться в живых. Все, что я могла, – сидеть на стуле и глупо улыбаться, пока пустой желудок рычал и умолял меня взять вилку и наколоть на нее кусок пирога.

В группе доктор Розен применял ко мне метафоры, связанные с едой, с самого первого дня. Но этот ужин в его доме метафорой не был: доктор Розен и его жена кормили и благословляли нас с Джоном. Он хотел накормить меня именно так, как хотела я. Моими любимыми продуктами. Наконец, Рори посоветовала закрыть глаза и выкрикнуть их названия. Я зажмурилась, вжала кулаки в глазницы и прошептала:

– Пастернак. Манго. Лосось. Картофель.

Жена доктора Розена подала ярко-оранжевый морковный суп с горкой тающей сметаны в центре тарелок. Я повозила ложкой по кругу, и сметана растворилась. Вкус у супа был насыщенный и земляной. Доктор Розен перечислял все ингредиенты в каждом блюде, несмотря на то что к тому времени я отказалась от почти всех пищевых правил. Лосось был идеально розовым, а в картофеле ощущался привкус розмарина и соли. Унося посуду в кухню, после того как мы поели, доктор Розен и его жена тихонько переговаривались на языке, который на слух казался наполовину русским, наполовину ивритом.

Ни единого слова, произнесенного мной за этот вечер, я не помню, хотя наверняка что-то говорила. Я вся превратилась в ощущения. Пульсирующая головная боль. Оттенки вкуса на моем языке. Рука Джона на колене. Ощущение, что хочется плакать – просто потому что такой чудесный вечер, вкусная еда, невероятное событие. Я помню, как мне казалось, будто жена доктора Розена в доме главная, она командовала мужу, где искать серебряные ложечки для чая и нож для сыра. Какой восторг – смотреть, как кто-то командует доктором Розеном! Мне уже не терпелось рассказать об этом Максу.

На десерт доктор Розен выставил в центр стола разделочную доску с несколькими видами твердых сыров, виноградом и вяленой вишней. Я забросила в рот виноградину. Ее скользкая сладость отодвинула головную боль на целый сантиметр. Последние лучи солнца струились в окно, отбрасывая на стол тени. Доктор Розен сказал, что иногда на своем заднем дворе, поросшем лесом, они видят оленей. Тело ныло от сытости. Я приняла в себя столько всего; я была готова ехать домой.

На обратном пути из пригорода в Чикаго я откинула спинку кресла и включила кондиционер, направив потоки воздуха себе в лицо. И проплакала весь путь до города. Джон держал меня за руку.

– Неужели это происходит на самом деле? – плакала я. Джон сжимал мою руку крепче.

– Откуда ты такой взялся? – снова плакала я.

Километр за километром я плакала. Чувства изливались из меня.

– Я не могу поверить, что это все происходит на самом деле. Как я сюда попала?

Джон держал меня за руку, когда за ветровым стеклом засверкали городские крыши.

– Я боюсь, – сказала я, когда мы подъехали к моему дому.

– Чего? – спросил он.

– Тебя, – он поднял брови и улыбнулся. – Мы теперь накрепко связаны друг с другом. Я ощущаю странное одиночество. Я не понимаю, где я.

Джон сжал мои пальцы, словно все понимал.

Я думала, стоит заключить помолвку – и тебя наполняют уверенность и блаженство, связанные с человеком, за которого ты хочешь выйти замуж, и с жизнью, которую вы строите. Я думала, когда найдется мужчина, за которого я выйду замуж, это исцелит мое глубокое одиночество. Но я не ощущала чистого блаженства. Я слышала шепотки страха и одиночества. Я по-прежнему была собой.

– Все эти годы я была самым одиноким человеком везде, куда бы ни завела меня жизнь – в группе, в юридической школе, среди техасских друзей, в семье. Кристи – непривязанная, одиночка, Кристи без «спутника». Я ненавидела эту роль, но теперь, когда она больше не моя, кажется, будто я в свободном падении. Словно я что-то теряю. Такое ощущение, что я перестала быть особенной – теперь, когда я не рыдаю на каждом углу Чикаго о своей дерьмовой любовной жизни и одиноких уикендах. Теперь я просто такая же, как все остальные. Как это вообще понимать?

Куда подевались яблоки? Глисты? Фиолетовое полотенчико, из которого я выдирала нитки? Кто я теперь и куда подевалась я прежняя?

Джон смахнул капли с моей щеки.

– Ну, ты по-прежнему плачешь больше, чем большинство людей. Наверное, это не изменится никогда.

40

Считаные часы отделяли Барака Обаму от победы и титула сорок четвертого президента Соединенных Штатов. Весь Чикаго сошел с ума – ликующие люди устремлялись из офисов в парк Гранта, дожидаясь, пока он взойдет на трибуну как избранный президент. Радж сунул голову в дверь кабинета около четырех и предложил лишний билет на митинг. Я отказалась, хотя мы с Джоном участвовали в агитационной кампании за Обаму в Висконсине, и наши головы кружились от радости, потому что он победил. Физически я уже пару дней была сама не своя. Днем пришлось убрать звук конференц-колла, потому что я собиралась спустить собак на поверенного противной стороны, который утверждал, что наш клиент повинен в мошенничестве. Я с такой силой ударила кулаками по столу, что степлер с грохотом проскакал к краю столешницы. Через час после конференц-колла меня настолько одолела усталость, что я положила голову на стол и проспала двадцать минут. Я подозревала, что простудилась, и была уверена, что, если пойду в парк Гранта и буду стоять на ноябрьском холоде, меня в итоге госпитализируют с мононуклеозом.

Тем вечером мы с Джоном заказали еду из ресторана и ждали речи Обамы. Телекамеры направлены на толпу, собравшуюся в 8 км от нашего дома, и я жалела, что нас там нет. Джон заметил недалеко от Опры своих друзей по юридической школе. «А ведь это могли быть мы!» – воскликнул он. Что со мной такое? Это самый исторический вечер за всю жизнь, а я предпочла сидеть на диване без лифчика, водрузив ноги на два ящика из Crate & Barrel – ранние свадебные подарки от тетушки Джона – и жевать салат кобб.

Лицо Маккейна заполнило экран; он готовился признать поражение на выборах. Рядом с ним стояла идеально причесанная Синди Маккейн в желтом костюме и с безупречной красной помадой на губах. Он не был моим кандидатом, но, когда приложил руку к сердцу и попрощался со своими сторонниками, рыдания вырвались из глубин моего существа, сотрясая тело. Завернувшись в новый красный плед, я плакала по бедному Джону Маккейну, словно он был моим самым любимым другом. Я не могла сдержать слез, как бы ни пыталась убедить себя, что однажды Маккейн вновь познает счастье…

Следующее, что я осознала, – Джон трясет меня за плечо.

– Ты захочешь это увидеть, – сказал он, увеличивая громкость.

Я приподняла голову – где это я, черт возьми?

– Ты плакала по Маккейну, а потом уснула, – пояснил он.

Мы благоговейно смотрели на выступавшего Обаму. И снова слезы заструились по моему лицу. На сей раз уже от чистой радости.

Следующим вечером я снова уснула сразу после ужина, а в два часа ночи уже лежала без сна и глядела в потолок. Джон пошевелился и открыл глаза. Я сказала, что мне надо пойти пописать.

– А заодно сделаю тест на беременность.

Он рассмеялся и пожелал мне удачи, словно я шутила.

Я присела на корточки и пошарила под раковиной в поисках фиолетовой коробочки с тестом на беременность из обычной сетевой аптеки. У нас случился незащищенный секс в четырнадцатый день цикла, так что все было возможно. Но столько моих знакомых женщин испытывали трудности с зачатием, принимая кломид, что я не думала о наличии какого-то шанса на то, что внутри меня зреет плод. Мой гинеколог предупреждал: может пройти какое-то время, потому что мне уже больше тридцати пяти. Я пописала на картонную палочку, а потом снова забралась в постель.

– Ну так как, есть пончик в духовке? – спросил Джон добродушным, но насмешливым тоном.

– Вероятно, близнецы. Нам понадобится дом побольше.

Через три минуты я пихнула его локтем.

– Иди, проверь.

Я не собиралась вылезать из теплого кокона простыней и одеяла, чтобы убедиться в отрицательном тесте на беременность. Перевернула подушку и легла щекой на прохладную сторону. Я слышала, как Джон пописал, а потом… тишина. Он шагнул в дверной проем, его голову освещал свет из ванной, лицо скрывали тени.

– Кажется, здесь две полоски.

– Ха-ха!

Я даже не была уверена, что месячные запаздывают – я сбилась со счета, потому что в октябре была занята переговорами по новому делу вместе с Джеком, которые мы вели в другом городе. Я поглубже зарылась в одеяло и стала ждать, пока Джон ко мне присоединится, но он так и стоял в дверях, глядя на обмоченную палочку. Он был серьезен. Я сбросила одеяло и ринулась к нему за тестом.

Две линии, яркие, как мятные полоски, виднелись в маленьком кружке.

Я завопила и заплясала от радости. Малыш! Малыш! Малыш!

Счастливые мятные полоски. Счастливые мы.

41

Вы бывали на свадьбах. Вы видели платья жемчужных оттенков, черные галстуки, подружек невесты в нарядах разных оттенков драгоценных камней. Вы слышали струнные квартеты и клятвенные обеты. Вам знакома процедура: процессия с музыкой, речи, клятвы и объявление от лица государства.

Вот что я хочу, чтобы вы увидели на нашей свадьбе:

Меня и шестерых подружек невесты, четыре из которых были пациентками доктора Розена, бегущими через чикагский Миллениум-парк, чтобы фотограф мог запечатлеть нас перед «Фасолькой»[55], пока солнце не село на западной стороне неба. Увидьте нас бегущими по холлу офисного здания с крутыми шестиугольными зеркалами на потолке, все еще смеющимися и сообщающими озадаченному фотографу: «Мы собираемся повидаться с нашим терапевтом!» Увидьте меня с шестинедельной беременностью в белых босоножках на каблуке, в платье, тесном в корсаже из-за быстрого набора углеводов, свойственного первому триместру.

Увидьте доктора Розена в дорогом сером костюме и сверкающих черных туфлях, открывающего дверь хору из семи вопящих женщин, приветствующих его как рок-звезду, для встречи с которой их провели за кулисы. Увидьте, как доктор Розен улыбается и приглашает нас в ту комнату, которую я знала лучше, чем любое другое пространство на планете, с ее слепящим светильником в заднем углу, с кофейным пятном у окна, с перекошенными рулонными жалюзи. Увидьте, что он составил кресла в круг – точь-в-точь как для сеанса, – вот только сегодня субботний вечер, и осталось девяносто минут до моей свадьбы. Увидьте, как он садится в свое обычное кресло и спрашивает нас, где мы были. Увидьте, как он спрашивает меня, готова ли я. Да, я готова. Увидьте, как я закрываю глаза и делаю глубокий вдох, поскольку тошнота первого триместра прокатывается по телу. Услышьте, как я восклицаю с ноткой паники: Я забыла свои крекеры! Увидьте, как доктор Розен исчезает за дверью и возвращается с красной пластиковой чашкой, полной молока и хлопьев. Мюсли. Услышьте, как я говорю: «Так вот что вы едите перед утренними сеансами? Мне казалось, вы больше по тостам».

Увидьте меня и Джона, стоящих вместе в боковой комнатке перед церемонией. Увидьте, как мы обнимаемся и задерживаем это мгновение между нами. Увидьте, сколько любви содержит в своих расширившихся границах мое сердце с насечками. Увидьте, как мы с Джоном вместе идем по проходу – нет никакой выдачи замуж, только выбор, принятие, проявление. Услышьте, как мы обещаем строить дом и жизнь вместе при поддержке людей, которые нас любят. Услышьте, как мы рождаем словами нашу семью.

Услышьте, как мы клянемся перед свидетелями. Увидьте, как я кладу руку на живот, где сердцебиение нашего ребенка отбивает по сто семьдесят пять ударов в минуту.

Вы также бывали на свадебных банкетах. Вы знаете все о центральных элементах, накидках на стулья и каллиграфически безупречных карточках рассадки гостей. Вы пробовали закуски с грибами и бри, сухое шампанское и глазурь на сливочном масле. Вы слышали тосты за молодоженов и первые такты песни Brown Eyed Girl.

Вот что я хочу, чтобы вы увидели на нашем свадебном банкете:

Столик номер пять, за которым доктор Розен и его жена сидят в окружении Макса, Лорна, Патрис и их супругов. Увидьте стол номер шесть, оккупированный женщинами из вторничной дневной группы. Увидьте стол номер семь, где Рори, Марти и Карлос передают друг другу пасту и рыбу. Увидьте, как в течение вечера каждый из них обнимает меня, желает мне всяческих благ и крепко прижимает к себе – так же, как и всегда.

Что касается чудес – увидьте, пожалуйста, Рида и его жену Миранду, пробирающихся ко мне сквозь толпу после второй перемены блюд. Поздравляем, говорят они. Увидьте, как я обнимаю их обоих, ошеломленная тем, на что способно человеческое сердце, как оно может удивлять и радовать, как может воссоединять, регенерировать, прощать и протягивать связи через океаны обиды, каньоны одиночества. Спасибо, что пришли. Это так много для меня значит.

Большинство свадеб – это слияние семей.

Например, моего техасского католического клана и еврейской семьи Джона с Западного побережья. На каждой свадьбе танцы – это смешение тел, одни из которых принадлежат стороне жениха, а другие – стороне невесты. Когда родственники Джона усадили меня в кресло и подняли над головой, исполняя хору, я увидела банкет сверху. Мои родители и брат с сестрой с готовностью хлопали, приемля обычай, который был им не свойствен. Доктор Розен и его жена в окружении множества пациентов, взявшись под руки, водили вокруг нас хоровод, распевая слова, которые знали наизусть. Брат, родители и кузены Джона размахивали салфетками. Когда заиграла «Хава нагила», хаотическая радостная сценка внизу подо мной превратилась в коллаж любящих лиц и рук, поднимающих и держащих меня и Джона.

В какой-то момент подготовки я спросила доктора Розена, можем ли мы с ним потанцевать на моей свадьбе. Я хотела почтить работу, проделанную вместе с ним в группах, работу, которая сделала возможной мою жизнь с Джоном и нашим малышом.

– Не хочу отдавить любимую мозоль твоему отцу.

– Не волнуйтесь! Разумеется, мой отец получит собственный танец. А наш можно запланировать на другое время. Типа традиционный вальс пациентки и терапевта в середине приема!

– Поговорите об этом в группах.

Чем больше я это обсуждала, тем сильнее хотелось танцевать с доктором Розеном. Я хотела увековечить тот факт, что я побывала на сотнях терапевтических сеансов и больше не была той одинокой и отчужденной молодой женщиной, у которой в будущем не имелось ничего, кроме оплачиваемых часов работы. После всех слез, зубовного скрежета, вандализма и воплей настало время танца.

Я хотела танцевать.

Сразу после того как мы с Джоном заключили помолвку, Клэр спросила меня: смогла бы я в итоге сойтись с Джоном, даже не ходя в группу все эти годы? Я ответила: сомневаюсь. Но на самом деле мне хотелось сказать: ни в коем, мать его, случае!

Услышьте начальные такты знаменитой песни из «Скрипача на крыше» – в ней отец поет о том, как быстро летит время и ростки расцветают в подсолнухи. Увидьте, как я веду доктора Розена на танцпол от столика, где он сидел рядом с женой. Увидьте, как он кружит меня влево, потом вправо… а потом никакого кружения уже нет из-за резко нахлынувшей тошноты первого триместра. Увидьте танцпол с товарищами по группам, прошлыми и нынешними, которые точно знали, что этот танец значит для меня и, возможно, доктора Розена.

Когда музыка заканчивается, услышьте, как он одаривает меня еще одним «мазл тов». Услышьте, как я говорю: Спасибо вам за все. Увидимся в понедельник.

Потому что эта история свадьбой не заканчивается.

На следующий день мы с Джоном обняли на прощанье родных и проводили их в аэропорт. Весь день кружили снежные хлопья, а ноябрьское солнце даже не пыталось делать вид, что сияет. Дома мы утонули в постели, окруженные подарками и остатками торта. Сонные глаза Джона вскоре поддались дремоте, а я никак не могла успокоиться. Выбирала кремовые розочки с торта и закидывала в рот. Позвонила сперва Рори, а потом Патрис.

– И что теперь? – спрашивала я их. – Я чувствую себя странно, и да, я знаю, что странно – это не чувство!

Я любила Джона и была счастлива быть за ним замужем, но при этом было тревожно, одиноко, а вот сил не было. Странно – по-другому не скажешь. Вроде как хотелось повыть в остатки свадебного торта.

Они обе сказали то, что я от них ожидала. «Принеси это в группу».

* * *

Все сидели на обычных местах. Мое тело все еще подрагивало от избыточного адреналина после выходных, наполненных общением с родственниками, друзьями, радостью и тортом. Я все еще была в шоке оттого, что беременна, и голова кружилась от любви к нашему маленькому плодику.

Макс начал сеанс вопросом, почему диджей устроил такое представление из моего танца с доктором Розеном. Патрис спросила, как моей сестре понравилось наше вторжение в кабинет доктора Розена перед церемонией. Брэд с Лорном троллили доктора Розена фасоном костюма, а Бабуля Мэгги похвалила платье цвета мерло, в котором была жена доктора Розена.

А потом мы – раз! – и двинулись дальше. Лорн отчитался о последних событиях, связанных с бывшей женой и детьми. Мы обсудили вопрос, следует ли Максу идти на новую работу. Доктор Розен переводил взгляд с одного члена группы на другого, по кругу, пока остальные изо всех сил старались отдавать себя целиком друг другу.

Я чувствовала, как бьется мое сердце – его изборожденная насечками поверхность защищала отделы, желудочки, клапаны, предсердия, аорту. Я прижимала руки к груди и слушала музыку своей группы.

Постскриптум

Десять лет спустя

Прежде чем тихонько спуститься по лестнице, я целую головку дочери. Она шевелится и шепчет, не открывая глаз:

– Пока, мама. Увидимся завтра.

Ее младший брат в соседней комнате продолжает спать крепким сном, несмотря на то что я ерошу его волосы и целую в щечку. Дети не рассчитывают на встречу со мной по утрам в понедельник. Они знают: у меня ранний сеанс с доктором Розеном. И уже достаточно подросли, чтобы проявлять любопытство. «А зачем ты туда ходишь? А что ты там делаешь? А тебе когда-нибудь хотелось, чтобы доктор Розен был только твой доктор?» Не знаю, что они воображают себе, когда я рассказываю им, что сижу в кругу с доктором Розеном и моими одногруппниками – людьми, которых мои дети знают всю жизнь, – и мы разговариваем и слушаем, а иногда плачем и кричим. И нет, я не променяла бы свою группу на индивидуальные сеансы. Иногда в понедельник за ужином дети спрашивают о Патрис или Максе. Я смеюсь, когда думаю о том, что мои дети держат в голове образы моих товарищей по группе так же, как это делаю я.

В кухне я закидываю в сумку обед и поспешно выхожу из дома, чтобы успеть в метро на поезд в 06:55. Пока он тащится по деловому району, я прикидываю, какие вопросы буду поднимать в группе. Наверное, следовало бы рассказать о том, как мы с Джоном за последнее время дважды поцапались, когда он возвращался домой из деловой поездки. Он закатывает в прихожую чемодан, и дети тут же осаждают его объятиями и предложениями показать свои арт-проекты, тесты по правописанию, только что разученные танцевальные движения. Он сбрасывает куртку и уделяет им полное внимание. Охает и ахает. Сияет им всем светом своей любви. Мо́я в кухне посуду после ужина или собирая всем обеды на завтра, я обожаю слушать звуковой фон их встречи. Я знаю эти сердца́; они принадлежат мне и друг другу. Ссора начинается позже, после того как Джон уже почитал им и проверил задания по математике, а дети крепко спят в своих кроватях. Она происходит, когда мы падаем в постель, и я пускаюсь в рассказ о своих проблемах на работе или о том, какую пакость устроила одна знакомая. Джон силится держать глаза открытыми, но он с пяти утра на ногах, провел несколько встреч, пролетел через полстраны, а потом занимался воспитанием отпрысков вплоть до отбоя. На его усталом лице явственно отпечатались километры, которые он преодолел. Мозгами я понимаю, что он устал до ломоты в костях, что сон тащит его за ноги в сладкое забытье. Но мне тоже хочется, чтобы он меня выслушал. Хочется, чтобы он приберегал часть яркой светлой энергии для меня. Доктор Розен спросит меня, что я в связи с этим чувствую, и я скажу: «Тоскую по Джону и стыжусь, что ревную его к своим детям». Макс ухмыльнется и скажет: «Ну, ты ж сама такой жизни хотела, помнишь?»

Потом группа будет выдвигать гипотезы, как нам восстанавливать контакт по его возвращении домой, не игнорируя при этом ни его физические ограничения, ни потребности детей.

Кто-то, наверное, посоветует планировать дату для секса на следующий день после возвращения.

Я также могу сообщить группе о разговоре, который состоялся у меня в пятницу с начальником. Я сама себя удивила, произнеся слова: «Я очень много работаю и хорошо делаю свою работу. Мне не нужно повышение зарплаты или угловой кабинет, но «спасибо» услышать хотелось бы». Я подала рекордное число записок по делам за последние тридцать дней и хотела признания своих заслуг. Брэд в ответ покажет большие пальцы, а потом станет уговаривать потребовать-таки угловой кабинет. И повышение заодно. Патрис похвалит за то, что я попросила о желаемом. На работе мне все еще трудно устанавливать границы и отвечать отказом, когда просят браться за неблагодарные задачи без какого-либо внятного возмещения. Но, по крайней мере, я сумела подать голос и попросить о признании моих заслуг.

Группу также повеселит катастрофа, разразившаяся в доме на выходных. У моих детей была репетиция к концерту (оба играют на фортепиано) – занятие, которое они ставили по степени приятности ниже чистки зубов и прививки от гриппа. Когда пришло время ехать в зал, дети заявили протест, напялив заношенные шорты и верхние части от пижам. Мы с Джоном объяснили, что данное событие требует несколько более официальных нарядов, упирая на то, что нужно уважать других учеников, учителя и ту работу, которую они вложили в подготовку. «Подумайте о том, сколько десятков раз вы повторяли “Когда святые маршируют”». На это они отреагировали топаньем ногами и хлопаньем дверями. Отказывались идти по улице рядом с нами. Я была уверена, что получу написанную от руки ноту вроде той, которую они подали, когда я не позволила им накупить шоколадок в оптовых количествах: «Дорогая мама, спасибо тебе за то, что разрушила нашу жизнь». Но времени браться за бумагу и ручку уже не было. Я сообщу группе, что сумела порадоваться сильным эмоциям детей и не стала настаивать, чтобы они запихали их обратно в свои маленькие тела. Я на самом деле «давала доктора Розена» добрых двадцать минут, прежде чем потеряла терпение и зашипела на них сквозь стиснутые зубы, чтобы они взяли себя в руки. На репетицию мы опоздали, и каждый из нас пыхал негодованием.

Он все еще пугает меня, чужой гнев, но я знаю, что это часть близости. Я знаю, что это нормально – позволять ему быть. Я стараюсь дышать и терпеть его, сколько хватает сил.

Все мои самые низменные импульсы по-прежнему живут во мне. Импульс держать в тайне свои вечно неустойчивые отношения с едой. Импульс демонизировать Джона за его разумное решение вкладывать энергию в общение с детьми после нескольких дней отсутствия. Импульс нырять в беспросветное отчаяние, вместо того чтобы сделать вдох и прочувствовать эмоцию, пытающуюся всплыть на поверхность. Импульс молча проглатывать фрустрацию и невидимость на работе, вместо того чтобы взвешенно поговорить о том, что я думаю и чувствую, чего хочу и что мне нужно. Импульс делать что угодно, только бы другие на меня не гневались. Мне по-прежнему нужна помощь в их преодолении. Мне нужна помощь, когда я пытаюсь разобраться, какое двухсложное слово лучше описывает мои чувства. И говорить правду о своем желании, даже когда я его стыжусь. И мириться с сильными чувствами других людей. Мириться с собственными.

Иногда я сталкиваюсь с бывшими розеновскими пациентами. «Ты до сих пор с доктором Р.?» – удивляются они. «Ага, я из тех, у кого пожизненное», – говорю я, и меня так и подмывает объяснить, что дело не в том, что я безнадежно долбанутая или не способна выйти из кризисного режима. У меня есть привязанности, которых я жаждала, когда впервые приползла в кабинет; теперь мне нужна помощь в их углублении. И я лелею новые мечты. О более творческой жизни. О близких отношениях с двумя детьми, когда они будут проходить через средние классы, старшие классы и так далее. О том, чтобы достойно встретить немаленький такой хаос надвигающейся менопаузы и стресс заботы о стареющих родителях, которые живут в трех штатах от меня. Доктор Р. и группа провели меня через проблемы начала взрослой жизни. Почему бы не сделать то же самое со средним возрастом? Неужели я не заслуживаю поддержки, свидетельства и места, куда можно принести растерянность и внутренний раздрай, даже если больше не выдираю собственные волосы и не езжу по улицам, надеясь получить пулю в голову? А как же моя привязанность и любовь к доктору Р. и моим товарищам по группам? Почему я должна лишаться их просто потому, что в нашей культуре принято считать, что психотерапия должна вытянуть пациента за тридцать сеансов или меньше? Доктор Р. предлагает пожизненное членство, если мы того хотим. Я – хочу.

Когда поезд подъезжает к станции, я прохожу два квартала, отделяющие ее от офиса доктора Розена. Впереди на улице вижу мужчину, который присоединился к нашей группе год назад. Ему около тридцати пяти, он блестящий врач, говорит на шести языках и смертельно устал быть один. У него нет близких друзей в Чикаго, с которыми можно общаться по выходным, и он склонен влюбляться в женщин, которые ускользают от него после второго свидания. Он боится, что никогда не заведет собственную семью, что для него слишком поздно. Я беру пример с моих одногруппников, которые столько лет утешали меня. Я похлопываю его по плечу, когда он делится своей болью из-за очередной женщины, не ответившей на его сообщения. Я говорю успокаивающие слова, когда он рассказывает, как поступал наперекор себе, чтобы завоевать привязанность женщины, которая была недоступна. Я это все проходила. Я тоже это делала. Ты слышал о грязном члене, который я сосала? Я отвечаю на его звонки по воскресеньям днем или по вечерам во вторник, когда он пригибается под весом своего одиночества. Я говорю, что ни на миг не сомневаюсь в том, что он находится в процессе преображения своей жизни. В группе, когда доктор Розен уверяет его, что приходить в группу и рассказывать о себе – достаточно, он вопросительно смотрит на меня, и я киваю.

– Честное слово. Этого достаточно.

Благодарности

Когда я писала эту книгу (и четыре других, которые живут в моем компьютере), «издательская индустрия» представлялась мне компанией ужасно модных ньюйоркцев с челками а-ля Анна Винтур и в одежде от Barney или из бутиков, о которых я и слыхом не слыхивала и даже названия не смогла бы произнести. Я никогда не представляла себе лица, тела или сердца людей, которые (я надеялась) в один прекрасный день откроют мне двери. Теперь же я никогда больше не буду представлять себе книгоиздательство, не вспомнив о сердцах и умах, прикоснувшихся к этой книге и навсегда изменивших мою жизнь. Эти умы остры, эти сердца великодушны. И эти люди вложили и то, и другое в эту книгу в горестные, нестабильные времена для всей планеты. А еще у них есть имена. Спасибо Лорен Вейн за вдумчивое редактирование и за все способы, которыми ты спасала меня от неудачных решений, в особенности в сценах секса. Спасибо Эми Гэй, Мередит Виларело, Джордану Родману, Фелис Джавит, Моргану Хойту и Марти Карлоу за то, что вложили в эту книгу свои трудолюбие и опыт.

Спасибо Эми Уильямс, которая умеет меня рассмешить и при этом играет в моей жизни столько разных ролей: агента, старшей сестры, матери, подруги, спутницы в поездках. Как мне повезло, что ты в моей команде!

Эта книга не существовала бы без океанов любви и поддержки со стороны Лидии Юхневич и ее программы Corporeal Writing («Соматическое письмо»). В число авторов, чье понимание истории и человеческого тела изменило и эту книгу, и мою жизнь, входят следующие «повитухи»: Мэри Мандевиль, Таня Фридман, Лоис Мелина Рускай, Энн Гаджер, Джейн Грегори, Энн Фальковски, Эмили Фальковски, Кристин Костелло, Хелена Ро и Аманда Нихаус. Особое сердечное спасибо Зинн Аделин, которая благородно подарила мне внимательную вычитку и разящие комментарии (особенно понравился один о том, что мои шутки отвлекают от реальной истории).

Спасибо издательству Tin House за то, что зимой 2019 года свело меня с великодушной и талантливой Дженни Ванаско. И особое спасибо товарищам по семинару: Уэйну Скотту, Саше Уотсон, Мелиссе Дюкло и Кристин Лэнгли Малер.

Спасибо любимой сестре по духу, которая каждый божий день вдохновляет меня как писательница, мать, дочь, жена, создатель подкаста, юрист и вообще со всех сторон крутая подруга, – Каринн Джейд.

Давным-давно я начала писать онлайн вместе с группой чокнутых писателей, которые просвещали меня насчет «собственного голоса», «хуков», «арок» и разных других аспектов ремесла, которые я ощущала нутром, но слишком боялась применить на практике. Спасибо коллективу Yeah Write: Эрике Хоскинс Мулине, Уильяму Дэмерону, Мэри Лоре Филпот и Фладу. Спасибо первым писательским группам, которым пришлось мучительно разбирать первые корявые черновики, – Саре Линд, Саманте Хоффман и Мэри Неллиган.

Благодарность – не долг, но я не могу отделаться от ощущения, что очень многим обязана писателям и друзьям, которые вычитывали черновики (а некоторые и не по одному разу): Кристе Бут, Эми Лист, Эндрю Нельтнеру. Вы просто святые, право слово! Джойс Поланс прочла множество черновиков и всегда была готова поговорить о боли и экстазе, которыми сопровождаются попытки хорошо изложить историю. Эта книга не существовала бы без ее великодушия, поддержки и мудрости. Фрэнк Поланс тоже молодчина!

Я благодарна всем няням, которые сменились у нас за эти годы и чей труд дал мне возможность написать эту книгу. Спасибо вам, Сабрина, Тиффани, Кристиан, Бриттни, Молли, Мэтти, Кэти, Дайана и Геза!

Спасибо Ирвину Ялому: труд его жизни дал возможность женщине вроде меня получить помощь в групповой терапии, а потом рассказать миру об этом.

Особая благодарность Марше Никоу, которая прочла первый черновик и посоветовала продолжать. Сара Коннелл с ее преданностью делу и верой в силу литературы привнесла громадное удовольствие и радость в заключительные стадии работы над этим проектом. Вечная благодарность Дане Эдельсон за то, что она оторвала время от спасения людских жизней, чтобы помочь мне с вычиткой.

Я совершенно уверена, мой терапевт знает, что я ему благодарна, но я скажу это еще раз: за эти годы я отдала вам достаточно денег, чтобы купить яхту класса люкс, зато вы подарили мне целую жизнь, так что, думаю, мы квиты.

Мои одногруппники натерпелись от меня за эти годы. Я люблю их всем своим сердцем. Особое спасибо любимчикам: R.S., T.L., C.C., D.E., J.T., S.M., K.S., M.N., J.S., K.B.B., J.P., C.G., A.R., B.A., S.M., S.N., и S.K. И еще M.C., которой больше нет с нами, но чья любящая мудрость продолжает направлять и утешать меня.

Я благодарна каждому человеку, который делится своей историей выздоровления как на встречах 12 шагов, так и вне их. Они – мое все. Я вечно благодарна Даксу Шепарду за честные и правдивые рассказы о зависимости и алкоголизме по нескольку раз в неделю в подкасте Armchair Expert.

Когда родители услышали о том, что я пишу эту книгу, они произнесли слова, которые надеется услышать от своих родителей каждый писатель: «Это твоя история. Ты имеешь право рассказывать все, что захочешь». Я благодарна им за годы поддержки и все дары, которые они мне вручили.

Спасибо Дугу и Алекс Тейт за их поддержку и энтузиазм, которые я, надеюсь, никогда не начну воспринимать как должное. Я рада, что вы – моя семья.

Спасибо Лесли Дарлинг, Майклу Лаку, Ким и Джемейл Картер, Тее Гудман, Марку Дубину, Кэролайн Чемберс, Бетти Сейд, Марии Тамари, Дейви Бейби, Кэрол Эллис, Карен Йейтс, Стиву и Селии Эллис и программе The Writing by Writers.

Мои дети будут сгорать со стыда, если когда-нибудь прочтут эту книгу. Никто не хочет читать о сексуальной жизни матери. Но есть и положительный момент: я уже предоставила им обильный материал для их собственных терапевтических сеансов. Я благодарю их за то, что сделали меня матерью. Быть с ними, любить их и быть любимой ими – вот ради чего я продолжаю выздоравливать и продолжаю терапию.

Наконец, моему главному мужчине, у которого терпения и умений больше, чем у любого из знакомых мне людей. Спасибо за то, что любишь меня и защищаешь мое творчество и мой голос. Каждый день я чувствую себя невероятной счастливицей. Все, кто приходит в терапию в надежде найти отношения, мечтают о человеке таком же надежном и великодушном, как ты. Спасибо за то, что ты стал частью концовки этой книги и средоточием моих самых счастливых дней.

Об авторе

Писательница и эссеистка Кристи Тейт живет в Чикаго. Ее работы публиковали такие издания, как New York Times (Modern Love), the Rumpus, the Washington Post, the Chicago Tribune, McSweeney’s Internet Tendency, Eastern Iowa Review и многие другие. Киз Лэймон выбрала ее эссе «Земли обетованные», опубликованное осенью 2019 года, победителем конкурса нехудожественной литературы газеты New Ohio Review.

Примечания

1

Программа 12 шагов разработана обществом Анонимных алкоголиков (АА) и применяется многочисленными организациями для помощи людям с разнообразными зависимостями. Участников групп (как правило, со свободным посещением) называют выздоравливающими. – Здесь и далее прим. ред.

2

Метрополитен Чикаго состоит из 8 линий общей протяженностью 170,8 км, причем 91,9 км линий проходит над землей (по эстакадам), 59,4 км – по земле и лишь 19,5 км – под землей.

3

Стандартизированный тест для поступающих в юридические вузы.

4

Модный район Чикаго.

5

Государственный флаг США.

6

До гражданской войны в США служила символической границей между свободными штатами Севера и рабовладельческими штатами Юга.

7

Aggie – пренебрежительное прозвище «аграриев», студентов сельскохозяйственных вузов.

8

«Уолден, или Жизнь в лесу» – главная книга американского поэта и мыслителя Генри Дэвида Торо.

9

Аллюзия на фильм «Общество “Болиголова”», главная героиня которого впадает в депрессию и попадает в школу самоубийц – или на организацию в защиту права на смерть и помощь самоубийцам Hemlock Society, существовавшую в США в 1980–2003 гг.

10

Глобальная морально-этическая оценка своих ошибок, приведших в точку «здесь и сейчас», то есть фактически некое подобие подготовки к «исповеди» и перемене пути, которые должны случиться на последующих этапах программы.

11

Или спонсор – это человек, который ранее прошел этап 12-шаговой программы и помогает другим пациентам пройти ее.

12

Американский комедийно-драматический телевизионный сериал, посвященный работе и жизни молодых врачей.

13

Анонимные алкоголики.

14

День независимости США.

15

Пожелание удачи на идише, на иврите звучит как «мазаль тов».

16

Праздники-пирушки в гавайском стиле.

17

Автор Шелдон Копп.

18

Один из районов Чикаго.

19

Коан – короткое повествование, вопрос, диалог, обычно не имеющие логической подоплеки. Обычно содержат алогизмы и парадоксы, понимаемые интуитивно.

20

Основатель KFC.

21

Ретрит (англ. Retreat – «уединение», «удаление от общества, затвор») – международное обозначение времени, посвященного духовной практике.

22

Джулиус Генри «Граучо» Маркс – американский актер, комик, участник комик-труппы, известной как Братья Маркс.

23

Создатель, продюсер и ведущий популярной детской телепрограммы.

24

Американский кабельный телеканал, специализирующийся на фильмах, комедиях и драмах, где в главных ролях представлены исключительно женщины.

25

Мера объема сыпучих тел в Англии (равна 36,3 л) и в США (равна 35,2 л).

26

На идише «мамуленька», «мамочка»; этим словом также называют хорошо ведущую себя маленькую девочку.

27

Модная в 1970—1980-х гг. стрижка маллет – «спереди коротко, сзади длинно» – прочно ассоциируется с реднеками – американской «деревенщиной».

28

Парные шары на веревке или цепи для жонглирования; их поджигают, демонстрируя огненное шоу.

29

Пузырь доткомов (англ. dot-com bubble) – пузырь в экономике, образовавшийся в результате ничем не обоснованного многократного роста цены акций интернет-компаний. Кульминация кризиса пришлась на 10 марта 2000 года.

30

Полное название Skadden, Arps, Slate, Meagher & Flom LLP and Affiliates, лучшая корпоративная юридическая фирма США с самым высоким чистым доходом.

31

Историческое 40-этажное здание некогда считалось самым высоким в мире за пределами Нью-Йорка.

32

Игра слов: Tate – фамилия автора, taters – «картошка».

33

Один из старейших университетов США, входит в Лигу Плюща.

34

Соглашение о прекращении военных действий в Первой мировой войне, заключенное 11 ноября 1918 года между Антантой и Германией во французском регионе Пикардия, недалеко от города Компьень.

35

Американская компания, владеющая крупной сетью магазинов бытовой электроники и сопутствующих товаров. Входит в Fortune 1000, крупнейший ритейлер потребительской бытовой электроники на рынке США и Канады.

36

Крупнейшая (более 110 000 членов), старейшая (основана в 1948 году) и самая известная организация для людей с коэффициентом интеллекта намного выше среднего.

37

Начало иудейской молитвы «Благословен Ты, Господь».

38

Американская сеть супермаркетов, специализирующаяся на продаже органических продуктов питания со сравнительно высокими ценами.

39

Перефразированная реплика Дороти «Тото, у меня такое ощущение, что мы больше не в Канзасе» из фильма «Волшебник страны Оз». Очень популярная цитата.

40

Две синагоги в Чикаго: первая консервативная, вторая реформаторская.

41

Сайт знакомств.

42

Горнолыжный курорт неподалеку от Аспена в Колорадо.

43

Главный герой «Сонной лощины».

44

Легкая хлопчатобумажная ткань из узких полосок разной плотности.

45

На идише обозначает девушку-нееврейку.

46

Туфли или ботинки с декоративной перфорацией, которая может располагаться вдоль швов, на носках и задниках.

47

Всемирно известный пивной ресторан в Мюнхене.

48

Американская сеть недорогих отелей с ограниченным сервисом.

49

Сеть ресторанов-дайнеров в США.

50

В США коммерческая организация, специализирующаяся на проверке права собственности на недвижимое имущество.

51

Chicago Loop (Чикагская Петля) – название исторического делового центра Чикаго. Термин происходит от канатной дороги, построенной в 1882 году, которая делала петлю в этой части города.

52

Представительница субэтноса евреев, образовавшегося в Центральной Европе.

53

100-этажный небоскреб в Чикаго.

54

Редкое диссоциативное психическое расстройство, характеризующееся внезапным, но целенаправленным переездом в незнакомое место, после чего человек полностью забывает всю информацию о себе, вплоть до имени.

55

Так американцы прозвали скульптуру из полированной стали Клауд-Гейт, установленную в деловом квартале Чикаго.

Content

Кристи Тейт
Группа. Как один психотерапевт и пять незнакомых людей спасли мне жизнь

Часть I

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Часть II

16

17

18

19

20

21

22

23

24

Часть III

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

Постскриптум

Десять лет спустя

Благодарности

Об авторе

Примечания