Анна Пастернак

Лара. Нерассказанная история любви, которая вдохновила на создание «Доктора Живаго»

С любовью – в память о моей матери, Одри Пастернак.

А также моему мужу, Эндрю Уоллесу, без которого – ничто…

Писателей можно разделить на два типа: метеоры и неподвижные звезды. Первые производят мимолетный трескучий эффект: их провожают взглядом, восклицают: «Смотрите, смотрите!» – и затем они исчезают с небосвода навсегда… Одни лишь звезды постоянны и неизменны, прочно стоят они на тверди, блещут собственным светом, озаряя все эпохи и все поколения; они принадлежат самой вселенной. Но именно потому, что они так высоко, нужно несколько лет, чтобы их свет достиг Земли и ее обитателей.

Артур Шопенгауэр

Ты недаром стоишь у конца моей жизни, потаенный, запретный мой ангел, под небом войн и восстаний, ты когда-то под мирным небом детства так же поднялась у ее начала.

Юрий Живаго – Ларе, «Доктор Живаго»

Anna Pasternak

Lara: The Untold Love Story That Inspired Doctor Zhivago

Originally published in the English language by HarperCollins Publishers Ltd. under the title Lara: The Untold Love Story That Inspired Doctor Zhivago

© Anna Pasternak 2016

© Мельник Э. И., перевод на русский язык, 2017

© ООО «Издательство «Э», 2018

* * *

АННА ПАСТЕРНАК – писатель, колумнист, журналист и член семьи Пастернак, праправнучка художника Леонида Пастернака. Борис Пастернак приходится ей двоюродным дедушкой.

«Автор отразил параллель между Ларой и Ольгой и показал, что с того момента, как Пастернак встретил свою музу в 1946 году, и он, и его роман сильно изменились».

Washington Times

«Волнующая сказка с трагичным концом».

New Yorker

Фамильное древо

Пролог

Распутывая паутину

Если мыслить в рамках сегодняшних стандартов популярности, почти невозможно представить себе масштабы славы Бориса Пастернака в России начиная с 1920-х годов и далее. Пусть на Западе Пастернак больше всего известен своим нобелевским лирическим романом «Доктор Живаго», однако в России его всегда воспринимали в первую очередь как поэта – так происходит и до сих пор. Рожденный в 1890 году, уже к тридцати годам он начал стремительно приобретать известность; вскоре он стал собирать большие залы, в которые битком набивались юные студенты, революционеры и художники, собиравшиеся послушать, как он читает стихи. Если он делал паузу – ради эффекта или на мгновение забыв текст, – вся толпа в один голос ревела ему в ответ следующую строку стиха, как сегодня делают фанаты на поп-концертах.

«В России существовал[1][2] очень реальный контраст между поэтом и публикой, больший, чем в любой другой стране Европы, – писала об этом времени сестра Бориса Лидия, – и уж точно намного больший, чем можно представить себе в Англии. Поэтические сборники публиковались огромными тиражами и распродавались за считаные дни после выхода в свет. Весь город был обклеен афишами с объявлениями о поэтических собраниях, и все, кто интересовался поэзией (а кто в России не принадлежал к этой категории?), слетались в лекционную аудиторию или зал, чтобы послушать любимого поэта». В русском обществе писатель имел громадное влияние. Во времена смуты в отсутствие достойных доверия политиков взгляд общества обращался к писателям. Влияние литературных журналов было невероятным; они становились мощным средством политических дебатов. Борис Пастернак был не только популярным поэтом, восхваляемым за мужество и искренность: народ уважал его за смелость высказываний.

С ранних лет Пастернак мечтал написать большой роман. В 1934 году он писал своему отцу Леониду: «Ничего из того,[3] что я написал, не существует… вот я спешно переделываю себя в прозаика Диккенсовского толка, а потом, если хватит сил, в поэта – Пушкинского. Ты не вообрази, что я думаю себя с ними сравнивать. Я их называю, чтобы дать тебе понятье о внутренней перемене». Пастернак придерживался невысокого мнения о своих стихах, считая, что писать их слишком легко. Он радовался неожиданному, скороспелому успеху своей книги стихов «Поверх барьеров», вышедшей в 1916 году. Она стала одним из наиболее значимых стихотворных сборников, когда-либо издававшихся на русском языке. Критики хвалили биографический и исторический материал книги, восхищаясь контрастом между ее лирическими и эпическими качествами. А. Манфред, писавший для журнала «Книга и революция», отмечал новую «экспрессивную ясность» и перспективы автора «врасти в революцию».[4] Второй сборник Пастернака из 22 стихотворений, «Сестра моя – жизнь», опубликованный в 1922 году, обрел беспрецедентное литературное признание. Ликующее настроение стихов поэта восхищало читателей, поскольку передавало энтузиазм и оптимизм лета 1917 года. Пастернак писал,[5] что Февральская революция[6] случилась «словно по ошибке» и все вдруг почувствовали себя свободными. Это была «самая прославленная[7] книга стихов» Бориса, отмечала его сестра Лидия: «Более искушенное молодое поколение начитанных русских с ума сходило по этой книге». Они считали, что он писал изысканнейшую любовную поэзию, были очарованы его интимной образностью. По прочтении книги «Сестра моя – жизнь» поэт Осип Мандельштам объявил: «Стихи Пастернака почитать[8] – горло прочистить, дыханье укрепить, обновить легкие: такие стихи должны быть целебны от туберкулеза. У нас сейчас нет более здоровой поэзии. Это – кумыс после американского молока».

«Стихи моего брата[9] все без исключения строго ритмичны и написаны в основном классическим метром, – писала впоследствии Лидия. – Пастернак, как и Маяковский, самый революционный из русских поэтов, никогда в своей жизни не написал ни строчки неритмичных стихов – и не из педантичной приверженности замшелым классическим правилам, а потому что инстинктивное чувство ритма и гармонии было врожденным качеством его гения, и он просто не мог писать по-другому». В стихотворении,[10] написанном вскоре после выхода «Сестры моей – жизни», Борис прощается с поэзией: «Я скажу до свиданья стихам, моя мания, / Я назначил вам встречу со мною в романе». Однако он по-прежнему почитал прозу делом слишком трудным. Но в его произведениях, вне зависимости от их жанра, сложилось неразрывное взаимодействие поэзии и прозы. В своей автобиографии «Охранная грамота», опубликованной в 1931 году, манерно-изысканном повествовании о юности, путешествиях и личных отношениях, Пастернак писал: «Мы втаскиваем вседневность[11] в прозу ради поэзии. Мы вовлекаем прозу в поэзию ради музыки. Так, в широчайшем значении слова, называл я искусство».

В 1935 году Пастернак впервые заговорил о намерении реализовать свой творческий потенциал, написав эпический русский роман. И именно мою бабушку, свою младшую сестру Жозефину Пастернак,[12] он первой посвятил в эти планы во время их последней встречи на вокзале Фридрихштрассе в Берлине. Борис сказал Жозефине, что в его сознании прорастают семена этой книги – классической, вечной любовной истории, разворачивающейся в период между русской революцией и Второй мировой войной.

«Доктор Живаго» основан на отношениях Бориса с главной любовью его жизни, Ольгой Всеволодовной Ивинской, которой суждено было вдохновить образ Лары, пылкой героини романа. Центральной осью романа является страсть между Юрием Живаго, врачом и поэтом (кивок в сторону Антона Чехова, который тоже был врачом), и Ларой Гишар, героиней, которая становится медсестрой. Их любовь мучительна, поскольку Юрий, как и Борис, женат. Для образа трудолюбивой жены Юрия, Тони, взяты за основу черты второй жены Бориса, Зинаиды Нейгауз. Юрий Живаго – полуавтобиографический герой; это книга, написанная очевидцем.

«Доктор Живаго» и по сей день продается миллионами экземпляров, однако истинная история любви, лежащая в его основе, никогда прежде не изучалась в полной мере. Роль Ольги Ивинской в жизни Бориса неизменно замалчивалась как семьей Пастернака, так и его биографами. Ольгу, как правило, унижали и пренебрежительно называли «авантюристкой», «соблазнительницей», честолюбивой пустышкой, вторгнувшейся в жизнь великого человека и его книги. Когда Пастернак начал писать роман, он еще не был знаком с Ольгой. Подростковая психологическая травма Лары (ее соблазняет Виктор Комаровский, мужчина намного старше нее) – непосредственное эхо переживаний Зинаидой ее отношений с кузеном, «сексуальным хищником». Однако когда Борис познакомился с Ольгой и влюбился в эту женщину, его Лара изменилась и расцвела, полностью перевоплотившись в нее.

И Ольгу, и ее дочь Ирину в моей семье всегда было принято поносить. Пастернаки неизменно стремились принизить роль Ольги в жизни Бориса и его литературных достижениях. Они превозносили Бориса настолько, что наличие у него двух жен – Евгении и Зинаиды – и открыто существовавшей любовницы никак не вписывалось в рамки их твердого морального кодекса. Если бы они признали место Ольги в жизни и сердечных привязанностях Бориса, им пришлось бы вместе с тем признать и отсутствие у него моральной непогрешимости.

Незадолго до смерти Жозефина Пастернак возмущенно говорила мне: «Это ошибочное представление, что эта… знакомая фигурирует в «Живаго». В целом же чувства Жозефины к «этой соблазнительнице» были так сильны, что она даже отказывалась осквернять свои уста ее именем. Жозефина целиком ушла в отрицание, ослепленная преклонением перед братом. Несмотря на то что в последнем письме Бориса к ней, написанном 22 августа 1958 года, он рассказывает сестре о том, что надеется поездить по России «с Ольгой», подчеркивая важность любимой женщины в своей жизни, Жозефина знать не желала о ее существовании. Евгений Пастернак, сын Бориса от первой жены, оказался прагматичнее. Пусть ему не нравилась Ольга и он не проявлял к ней особой теплоты, однако в целом спокойнее принимал сложившуюся ситуацию. «Моему отцу повезло, что ему досталась любовь Лары, – говорил он мне незадолго до смерти, в 2012 году, в возрасте 89 лет. – Мой отец нуждался в ней. Он говаривал: «Лара существует, пойдите и познакомьтесь с ней». Это был комплимент».

Только в 1946 году, когда Борису было 56 лет, наконец вмешалась судьба. Как он впоследствии писал в «Докторе Живаго», «Она волной судьбы со дна[13] / Была к нему прибита». В редакции литературного журнала «Новый мир» он встретил 34-летнюю Ольгу Ивинскую, помощника редактора. Она была блондинкой ангельской красоты, с васильковыми глазами и – всем на зависть – прозрачно-фарфоровой кожей. Привлекательной была и ее манера держаться: легковозбудимая и страстная, она, однако, обладала внутренней хрупкостью, намекающей в то же время на силу личности, которой многое довелось пережить. Еще до личной встречи Ольга была преданной поклонницей Пастернака – «поэта-героя». Их влечение было взаимным и мгновенным, и легко понять, почему их потянуло друг к другу. Оба были мелодраматичными романтиками, склонными к необыкновенному полету фантазии. «И вот он[14] возле моего столика у окна, – писала впоследствии Ивинская, – тот самый щедрый человек на свете, которому было дано право говорить от имени облаков, звезд и ветра, нашедший такие вечные слова о мужской страсти и женской слабости… Такое о нем уже говорили: приглашает звезды к столу, мир – на коврик возле кровати».

Проникшись очарованием истории любви моего двоюродного деда, я всем сердцем чувствую, что, если бы не Ольга, «Доктор Живаго» не только не был бы завершен, но и никогда не был бы опубликован. Ольга Ивинская заплатила неподъемную цену за любовь к «своему Боре». Она стала пешкой в высокой политической игре. Ее история – это история невообразимого мужества, верности, страдания, трагедии и утрат.

Начиная с середины 1920-х годов, когда Сталин пришел к власти после смерти Ленина, была принята установка: коммунизм не станет мириться с индивидуалистскими стремлениями. Сталин, убежденный антиинтеллектуал, называл писателей «инженерами человеческих душ» и рассматривал их как влиятельную силу, которой необходимо управлять в коллективных интересах государства. Он развязал политику коллективизации, а вместе с нею и массовый террор. Для поэтов и писателей, выражавших индивидуальную творческую натуру, атмосфера стала невыносимо гнетущей. После 1917 года около 1500 писателей в Советском Союзе были казнены или умерли в трудовых лагерях, куда были сосланы за вымышленные прегрешения. Уже при Ленине повальные аресты стали частью системы, поскольку считалось, что в интересах государства лучше бросить в тюрьмы сотню невинных, чем позволить одному врагу режима остаться на свободе. Атмосфера страха, всеобщего доносительства на коллег или бывших друзей-писателей активно поощрялась новым душительским режимом Сталина, при котором каждый боролся за собственное выживание. Многие писатели и художники, страшась преследования, кончали жизнь самоубийством. Полуавтобиографический герой Пастернака, Юрий Живаго, погибает в 1929 году. Сам Борис выжил, хотя и отказывался раболепствовать, уступая литературному и политическому диктату эпохи.

Сталин, который особенно восхищался Борисом Пастернаком, не стал бросать в тюрьму самого́ непокорного писателя; вместо него преследования и гонения обрушились на его любовницу. Ольгу Ивинскую дважды приговаривали к срокам в исправительно-трудовых лагерях. Ее допрашивали в связи с книгой, которую писал Борис, однако она отказывалась предавать любимого. Терпимость, с которой Сталин относился к Пастернаку, не уменьшила возмущения писателя, которое вызывала у него тирания над родной страной; Сталин был, по выражению Пастернака, «жутким человеком,[15] залившим Россию кровью». В то время были убиты, по приблизительным оценкам, около 20 миллионов[16] человек, около 28 миллионов депортированы, и большинство из них были приговорены к рабскому труду в «исправительно-трудовых лагерях». Ольга была одной из миллионов необоснованно сосланных в ГУЛАГ; драгоценные годы жизни были украдены у нее из-за отношений с Пастернаком.

В 1934 году Алексей Сурков, поэт и начинающий партийный функционер, на первом съезде Союза советских писателей произнес речь, в которой сформулировал официальную «советскую» точку зрения: «Огромный талант[17] Б. Л. Пастернака никогда не раскроется до конца, пока он не отдастся полностью гигантской, богатой и сияющей теме, [предложенной] Революцией; и он станет великим поэтом, только когда органически впитает Революцию в себя». Когда Пастернак увидел «реальность Революции» – которая, по его выражению, «сорвала крышу» с его любимой России, – он описал в «Докторе Живаго» собственную версию русской истории, смело заклеймив диктатуру. В романе Юрий говорит Ларе:

«Самоуправцы революции[18] ужасны не как злодеи, а как механизмы без управления, как сошедшие с рельсов машины… А выяснилось, что для вдохновителей революции суматоха перемен и перестановок – единственная родная стихия, что их хлебом не корми, а подай им что-нибудь в масштабе земного шара. Построения миров, переходные периоды – это их самоцель. Ничему другому они не учились, ничего не умеют. А вы знаете, откуда суета этих вечных приготовлений? От отсутствия определенных готовых способностей, от неодаренности».

В прошлом столетии немногие литературные труды производили такой фурор, как «Доктор Живаго». Лишь в 1957 году, более чем через двадцать лет после того, как Пастернак впервые поделился своим замыслом с Жозефиной, эта книга была опубликована – сперва в Италии. Несмотря на то что она мгновенно превратилась в мировой бестселлер, а Пастернака стали называть «величайшим из ныне живущих русских писателей», только спустя еще тридцать лет, в 1988 году, его книга, считавшаяся антиреволюционной и непатриотичной, была официально издана в обожаемой им России. Культуролог и литературовед Дмитрий Лихачев, который к концу XX века приобрел статус главного мирового эксперта по старославянскому языку и литературе, говорил, что «Доктор Живаго» можно считать не традиционным романом, а скорее «своего рода автобиографией»[19] внутренней жизни поэта. Герой романа, как он полагал, был не активным действующим лицом, но тем «окном», сквозь которое мы смотрим на русскую революцию.

В 1965 году Дэвид Лин снял по мотивам романа Пастернака фильм, в котором Джули Кристи сыграла роль Лары, а Омар Шариф – главного героя, Юрия Живаго. Этот фильм получил пять «Оскаров» и еще пять номинаций. Классическая голливудская лента Лина запечатлела в памяти миллионов зрителей образы столь же волшебные и незабываемые, как и проза Пастернака. Картина занимает восьмое место в списке самых кассовых фильмов в истории американской киноиндустрии. Роберт Болт, удостоившийся статуэтки за сценарий, так охарактеризовал свою работу с произведением Пастернака: «Я никогда не делал ничего[20] настолько трудного. Это все равно что распутывать паутину». Омар Шариф говорил о фильме: «Доктор Живаго» захватывает,[21] но не подавляет человеческий дух. Это дар Бориса Пастернака». Пророча этой истории долгую жизнь, он сделал вывод: «Она доказывает, что истинная любовь вечна. «Доктор Живаго» был и всегда будет классикой для всех поколений».

Есть русская пословица: «Умом Россию не понять». Ее можно понять лишь сердцем. Когда я впервые приехала в Россию и гуляла по Москве, меня преследовало неотступное ощущение, будто я не в гостях, а вернулась домой. Не то чтобы Москва была мне знакома, но и чужой она не казалась. Однажды, снежным и ветреным февральским вечером, я шагала по широкой Тверской на ужин в ресторане «Кафе Пушкинъ», остро осознавая, что Борис и Ольга не раз ходили тем же маршрутом в период начала своей любви, более шестидесяти лет назад, и следы их оставались на тех же тротуарах.

Сидя в мерцающем свете свечей в «Пушкине», зал которого стилизован под дом русского аристократа 1820-х годов – с его галерейной библиотекой, стенами, вдоль которых выстроились книги, затейливыми карнизами, расписным потолком и характерной общей помпезностью, – я чувствовала, как меня мягко касается рука истории. Этот ресторан расположен недалеко от старого здания редакции журнала «Новый мир» на Пушкинской площади, где некогда работала Ольга. Я представляла, как Ольга и Борис проходят мимо, низко склонив головы и прижавшись друг к другу, борясь с метелью, одетые в тяжелые пальто, и сердца их полны желания. Пять лет спустя, в очередной раз приехав в Москву, я пришла к памятнику Пушкину, установленному в 1898 году, у которого Борис и Ольга часто назначали свидания в начале своих отношений. Именно здесь Борис впервые признался Ольге в глубине своих чувств к ней. Огромная статуя Пушкина была перенесена в 1950 году с одной стороны Пушкинской площади на другую, так что их роман начинался на западной стороне площади, и переместился в 1950 году на восточную, где сейчас стояла я, глядя снизу вверх на гигантские складки величественного плаща, ниспадавшего по спине бронзового поэта. Мой московский гид Марина, увидев, что я стою под статуей Пушкина, воображая себе Бориса на этом самом месте, произнесла: «Борис Пастернак – небожитель. Он кумир для многих из нас, даже тех, кто не интересуется поэзией».

Это полное почтения высказывание прозвучало эхом моей встречи с дочерью Ольги, Ириной Емельяновой, которая парой месяцев ранее состоялась в Париже. «Я благодарю Бога за то, что мне довелось знать этого великого поэта, – говорила она мне. – В поэта мы влюбились даже раньше, чем в человека. Я всегда любила стихи, а моя мать любила его стихи, так же как не одно поколение русских людей. Вы не можете себе представить, как замечательно это было – Борис Леонидович присутствовал не только на страницах стихотворных томиков, но и в нашей жизни».

Пастернак обессмертил Ирину в «Докторе Живаго» в образе дочери Лары, Катеньки. Взрослея, Ирина все больше сближалась с Борисом. Он любил ее как дочь, которой у него никогда не было, и был для нее в большей степени отцом, чем любой другой мужчина в ее жизни. Ирина поднялась из-за стола, за которым мы сидели, и сняла с полки своей обширной библиотеки одну из книг. Это оказался перевод гетевского «Фауста», который подарил ей Борис, и на титульной странице книги было посвящение, написанное размашистым, витиеватым почерком Пастернака, черными чернилами, «журавлями во всю страницу»,[22] как однажды назвала его почерк Ольга. Борис писал по-русски семнадцатилетней тогда Ирине: «Ирочка, это твой экземпляр. Я верю в тебя и уверен в твоем будущем. Будь смела душой и мыслью, мечтой и волей. Доверяй природе, духу судьбы, крупным событиям, а из людей только немногим, тысячу раз проверенным, достойным твоей веры».

Ирина с гордостью прочла мне вслух заключительную надпись. Борис написал: «Почти отечески твой Б. Л. 3 ноября 1955. Переделкино». Любовно погладив страницу, она печально проговорила: «Жаль, что эти чернила когда-нибудь выцветут».

Время словно остановилось. Мы обе глядели на эту страницу, размышляя, возможно, о том, что все драгоценное в жизни в конечном итоге не вечно. Ирина закрыла книгу, расправила плечи и сказала: «Вы не можете себе представить, как знакомство с Борисом Пастернаком изменило нашу жизнь. Я ходила на его поэтические выступления, и все мне завидовали – и друзья в школе, и мой преподаватель английского, и учителя. «Ты знакома с Борисом Леонидовичем? – благоговейно спрашивали они меня. – А можешь достать его последнее стихотворение?» Я спрашивала его машинистку, нельзя ли нам хоть строчечку из его стихов, и иногда он вручал мне «для раздачи» какое-нибудь стихотворение. Это обеспечивало мне невероятное внимание и уважение в школе, и частица его славы в некоторой мере доставалась и мне».

Преклонение русских читателей перед Пастернаком, которое живо и по сей день, вызвано не только вечной силой его произведений, но и тем, что он ни разу не поколебался в своей верности России. Он любил родину великой любовью; в конечном итоге она оказалась сильнее всего прочего. Он отказался от Нобелевской премии по литературе, когда советские власти пригрозили, что, если он выедет из страны, вернуться ему не позволят. И он так и не стал эмигрантом, отказавшись после революции 1917 года последовать за своими родителями сначала в Германию, а потом в Англию.

Когда я приехала в Переделкино, поселок писателей, расположенный в 50 минутах езды на машине от центра Москвы, где Борис провел почти два десятилетия, создавая «Доктора Живаго», меня охватила глубокая печаль. Сидя за письменным столом Бориса в кабинете на втором этаже его дачи, я заметила на столешнице блеклые круги – следы, которые более пятидесяти лет назад оставила на дереве его кофейная кружка. Снаружи за окном висели сосульки, наводя меня на мысли о фильме Дэвида Лина: мне вспоминалось Варыкино, где Юрий проводит свои последние дни с Ларой, – заброшенное поместье из романа, заснеженное, ослепительно сияющее под солнцем; кружево изморози на оконных стеклах; хрустальное волшебство, творящееся на экране; Джули Кристи, воплощающая его Лару, непринужденно прекрасная в своей меховой шапочке. Я думала о том, как мой двоюродный дед Борис смотрел из этого окна на сад, который обожал, как его взгляд, минуя сосны, устремлялся к церкви Преображения Господня. Там, вдалеке, переделкинское кладбище, где он похоронен. Утром того дня мы с моим отцом, племянником Бориса, с трудом пробирались сквозь высокие сугробы по направлению к кладбищу, чтобы посетить могилу Пастернака. Я была глубоко растрогана, увидев букет замерзших розовых роз на длинных стеблях, аккуратно прислоненный к его надгробию. Должно быть, их оставил кто-то из поклонников. Меня поразило, что могилу Бориса не украшают его строки. Только лицо, высеченное в камне. Именно простота этого надгробия производит очень сильное впечатление.

Я откинулась на спинку кресла Бориса в его кабинете и задумалась о том, как часто он, должно быть, отводил глаза от этого холмистого пейзажа, возвращаясь к странице (он писал от руки), чтобы создавать сцены любовной жажды, снедавшей Юрия и Лару. Когда я была в переделкинском доме, снаружи мягко падал снег, делая царившую в доме тишину еще более мягкой. Кабинет обставлен с почти болезненной простотой. В одном углу стоит маленькая кровать с кованой спинкой, над ней с одной стороны висит набросок портрета Льва Толстого, с другой – семейные зарисовки отца Бориса, Леонида. Эта кровать – с ее тускло-серым узорчатым покрывалом и красновато-бурым обрезанным квадратом коврика возле нее – больше подошла бы интерьеру монастырской кельи. Напротив – книжный шкаф: Библия на русском языке, труды Эйнштейна, сборники стихов У. Одена, Т. Элиота, Дилана Томаса, Эмили Дикинсон, романы Генри Джеймса, автобиография Йейтса и полное собрание сочинений Вирджинии Вулф (любимой писательницы Жозефины Пастернак), наряду с Шекспиром и учением Джавахарлала Неру. Лицом к письменному столу, на мольберте, – большая черно-белая фотография самого Бориса. Одетый в черный костюм, белую рубашку и темный галстук, он выглядит, как мне показалось, примерно на мой возраст – лет на сорок пять. Боль, страсть, решимость, покорность, страх и ярость излучают его глаза. Губы почти сжаты, будто закаменели в твердой убежденности. В его святая святых нет ничего мягкого или податливого; чувственность он приберегал для прозы.

Я думала о мужестве Бориса – мужестве, с которым он сидел здесь и писал свою правду о России. О том, как дерзко он смотрел в лицо советским властям и какой неизгладимый след в конечном итоге оставили в его душе преследования и угроза смерти. Как, несмотря на то, что он пережил Сталина, несмотря на колоссальные литературные достижения, он провел свои последние годы здесь в принудительной изоляции, и советские власти шпионили за ним и отслеживали каждое его движение. Кабинет стал его личным карантином: он наверху, пишет, его жена Зинаида внизу, беспрерывно курит и раскладывает пасьянсы или смотрит громоздкий советский телевизор, один из первых выпущенных в стране.

И еще я представляла себе его возлюбленную Ольгу Ивинскую, которая в последние годы жизни Бориса каждый вечер взволнованно дожидалась его в «избушке» на другой стороне пруда, в Измалкове, в километре от переделкинской дачи. Там она утешала и поддерживала его, подбадривала и перепечатывала его рукописи. Ее отсутствие здесь, в этом доме – ни бережно хранимой фотографии, ни портрета – ощущается как диссонанс. Ибо что такое история любви в «Докторе Живаго», если не его страстный cri de coeur,[23] обращенный к Ольге? Я думала о том, как она бесконечно убеждала его, что он талантлив, когда власти язвительно называли его бездарностью; как она привносила в его жизнь веселье и нежность, когда все вокруг было таким расчетливым и резким, политизированным и чреватым последствиями. Как она любила его; и как она – что не менее важно – его понимала. Многие художники эгоистичны и снисходительны к своим слабостям – и он тоже был таким. Легко было бы сделать вывод, что Борис использовал Ольгу. Однако я намерена показать, что, скорее, его величайший недостаток состоит в том, что он не сумел подняться до уровня ее непоколебимой уверенности и моральной стойкости. Он не сделал одной-единственной вещи, что была в его силах: он не спас ее.

В последний раз обводя взглядом его кабинет, я поняла, что хочу написать книгу, в которой попытаюсь объяснить, почему он совершил этот нехарактерный для него акт нравственной трусости, поставив амбиции выше зова сердца. Если бы я сумела понять, почему он повел себя именно так, и оценить масштабы его страданий и самоедства, смогла бы я простить ему предательство себя и своей истинной любви? Простить, что он публично не признал и не почтил заслуги Ольги, что не женился на ней – в то время как ей приходилось рисковать жизнью из-за любви к нему? Как пишет Пастернак в «Докторе Живаго»: «О, как он любил ее![24] Как она была хороша! Как раз так, как ему всегда думалось и мечталось, как ему было надо!.. той бесподобно простой и стремительной линией, какою вся она одним махом была обведена кругом сверху донизу Творцом, и в этом божественном очертании сдана на руки его душе, как закутывают в плотно накинутую простыню выкупанного ребенка».

I

Девочка из другого круга

«Новый мир», ведущий советский литературный ежемесячный журнал, где работала Ольга Ивинская, был основан в 1935 году. Будучи официальным органом Союза писателей СССР, «Новый мир» имел в сталинский период огромное влияние и аудиторию в десятки миллионов читателей. Литературные журналы были основным средством распространения политических идей в стране, где любые публичные обсуждения подвергались жесткой цензуре, а авторы журналов пользовались в советском обществе небывалой популярностью. Редакция журнала на Пушкинской площади располагалась в огромном, выкрашенном в густой темно-красный цвет бывшем бальном зале с позолоченными карнизами, где некогда танцевал Пушкин. Редактор журнала, поэт и писатель Константин Симонов, харизматичный персонаж с серебристой гривой волос, который щеголял крупными перстнями-печатками и мешковатыми костюмами по последней американской моде, усердно привлекал в журнал «живых классиков» и заполучил в постоянные авторы Павла Антокольского, Николая Чуковского и Бориса Пастернака. Ольга отвечала в редакции за раздел начинающих авторов.

Однажды студеным октябрьским днем 1946 года, как раз когда за окнами начинали кружиться снежинки, Ольга собиралась пойти пообедать со своей подругой Наташей Бьянки, техническим редактором журнала. Когда она уже натягивала беличью шубку, коллега Зинаида Пиддубная остановила ее. «Борис Леонидович, – сказала она вошедшему мужчине, – позвольте представить[25] вам одну из ваших самых пламенных обожательниц», – и указала на Ольгу.

Ольга была ошеломлена, когда «этот бог»[26] явился перед ней «на ковровой дорожке» и одарил ее улыбкой, обращенной именно к ней. Она храбро протянула ему руку для поцелуя. Борис наклонился над ее рукой и спросил, какие его книги у нее есть. Ошарашенная, в полном восторге оттого, что оказалась лицом к лицу со своим кумиром, Ольга ответила, что книга у нее есть только одна. Пастернак удивился. «Ну я вам достану, – пообещал он, – хотя книги почти все розданы…» Борис объяснил, что в основном пробавляется переводами и почти не пишет стихов – из-за цензурных ограничений тех лет. Сообщил, что занимается к тому же переводами шекспировских пьес.

Всю свою писательскую карьеру Пастернак в основном зарабатывал заказной переводческой работой. Хорошо владея несколькими языками, в том числе французским, немецким и английским, он живо интересовался трудностями и задачами, которые ставил перед ним литературный перевод. Обладая в полной мере даром интерпретировать и искусно передавать особенности разговорного языка, он стал ведущим русским переводчиком Шекспира и шесть раз был номинирован на Нобелевскую премию за свои достижения в этой области. В 1943 году британское посольство прислало Пастернаку письмо с комплиментами и выражением благодарности за его успехи в переводе произведений «великого Барда». Эта работа обеспечила ему несколько лет стабильного дохода. В 1945 году он признавался одному из друзей:[27] «По-прежнему меня кормит чистопольский старик Шекспир».

«Знаете, задумал роман[28] в прозе, – говорил он Ольге в редакции «Нового мира», – но еще не знаю, во что он выльется. Хочется побродить по старой Москве, которую вы уже не помните, об искусстве поговорить, подумать». На том этапе черновик романа имел заглавие «Мальчики и девочки». Борис ненадолго умолк, потом добавил слегка смущенно: «Как это интересно, что у меня еще остались поклонницы…» Даже в возрасте 56 лет, будучи более чем на двадцать лет старше Ольги, Пастернак оставался мужчиной, красивым сильной, поразительной красотой – вопреки тому, что его удлиненное лицо часто сравнивали с головами арабских скакунов (едва ли лестное сравнение), в первую очередь из-за длинных «желтоватых конских зубов». Высказанное Борисом сомнение в том, что у него «еще остались поклонницы», может показаться кокетливым – оно отдает ложной скромностью, – в то время как он прекрасно знал, что оказывает на людей гипнотическое воздействие и что перед ним повсеместно благоговеют и мужчины, и женщины. Русский поэт Андрей Вознесенский, для которого Пастернак впоследствии стал учителем, при их первой встрече в том же 1946 году был заворожен ослепительной внешностью поэта:

«Он заговорил с середины.[29] Скулы его подрагивали, как треугольные остовы крыльев, плотно прижатые перед взмахом. Я боготворил его. В нем была тяга, сила и небесная неприспособленность. Когда он говорил, он подергивал, вытягивал вверх подбородок, как будто хотел вырваться из воротничка и из тела… Короткий нос его, начиная с углубления переносицы, сразу шел горбинкой, потом продолжался прямо, напоминая смуглый ружейный приклад в миниатюре. Губы сфинкса. Короткая седая стрижка. Но главное – это плывущая дымящаяся волна магнетизма».

Женщины преследовали Пастернака всю его жизнь. Однако он отнюдь не был этаким донжуаном; совсем наоборот. Он преклонялся перед женщинами, улавливая их чувства, как прирожденный эмпат, поскольку понимал, что события эмоциональной и чувственной жизни у женщин – как и у поэтов – часто сложны и запутанны. Его судьбоносной встрече с Ольгой в «Новом мире» предстояло стать тем гордиевым узлом, что опутал его эмоциональную и творческую жизнь.

Обменявшись парой фраз с Зинаидой Пиддубной, он поцеловал обеим женщинам руки и ушел. Ольга застыла на месте, лишившись дара речи. Это был один из тех пресловутых навсегда переворачивающих жизнь моментов: она почувствовала, как сместилась ось ее мира. «Я была просто потрясена[30] предчувствием, пронизавшим меня взглядом моего бога. Это был такой требовательный, такой оценивающий, такой мужской взгляд, что ошибиться было невозможно: пришел человек, единственно необходимый мне, тот самый человек, который, собственно, уже был со мною. И это потрясающее чудо».

В «Докторе Живаго» читатель знакомится с Ларой во второй главе – «Девочка из другого круга». Первые впечатления Юрия Живаго от Лары основаны на первых встречах Бориса с Ольгой: «Ей не хочется нравиться,[31] – думал он, – быть красивой, пленяющей. Она презирает эту сторону женской сущности и как бы казнит себя за то, что так хороша. И эта гордая враждебность к себе удесятеряет ее неотразимость».

Ирина вспоминала, что влечение между Борисом и Ольгой возникло мгновенно: «Борис был чувствителен к того рода красоте, какой обладала моя мать. Это была усталая красота. Это была красота не блестящей победительницы, а почти что побежденной жертвы. Это была красота страдания. Глядя в прекрасные глаза моей матери, Борис, наверное, видел в них многое, многое…».

На следующий день Пастернак прислал Ольге пакет. Пять небольших книжечек с его стихами и переводами появились на ее рабочем столе в редакции «Нового мира». И начались его настойчивые ухаживания за ней.

Впервые Ольга увидела Пастернака за четырнадцать лет до знакомства, когда, учась в Литературном институте, однажды пошла на вечер чтения стихов Пастернака. Она торопливо шла по коридору Дома Герцена в Москве, с волнением предвкушая, как «поэт-герой» прочтет свой знаменитый «Марбург» – рассказ о его первом опыте любви и отвержения. И вдруг, как раз когда прозвенел звонок, возвещая начало вечера, мимо нее промчался взволнованный черноволосый поэт, облик которого «дополнял клокочущий огонь изнутри».[32] Когда он завершил свое выступление, взбудораженная толпа хлынула вперед, окружая его. Ольга видела, как носовой платок, принадлежавший ему, был разодран в клочья; и даже крошки табака, выпавшие из его окурков, поклонники разбирали, как сувениры.

Спустя десять с лишним лет, когда Ольге было 34 года, ей подарили билет на вечер в библиотеке Исторического музея, где Пастернак должен был читать свои шекспировские переводы. Впервые Пастернака познакомила с работами английского драматурга его первая любовь, Ида Давидовна Высоцкая, когда он учился в Марбургском университете; Ида же вдохновила его на создание стихотворения «Марбург». Борис в юности был ее репетитором. Ида с сестрой в 1912 году побывали в Кембридже, где она открыла для себя Шекспира и английскую поэзию. Потом тем же летом она провела с Борисом три дня в Марбурге, подарив своему серьезному другу издание шекспировских пьес, и косвенным образом дала начало его новому призванию.

5 ноября 1939 года пастернаковский перевод «Гамлета», заказанный поэту великим театральным режиссером Всеволодом Мейерхольдом, был принят к постановке в Московском Художественном театре. Это явилось для Бориса предметом безмерной гордости, не в последнюю очередь из-за того, что 1930-е годы оказались для него десятилетием, полным ужаса и разочарований. Как раз когда Пастернак загорелся идеей написать роман, внешние обстоятельства не дали ему исполнить свою творческую мечту. Вначале его тормозила нужда в деньгах, потом изоляция, депрессия и страх. В 1933 году он жаловался[33] Максиму Горькому, «крестному отцу» советской литературы и основателю литературного стиля «социалистического реализма», что вынужден писать короткие работы и сразу публиковать их, чтобы обеспечивать семью, которая после развода и новой женитьбы стала вдвое больше. В то время подход Пастернака к работе уже можно было назвать рискованным. Категорически отказываясь быть хоть в какой-то степени рупором советской пропаганды, он считал для себя моральным императивом писать правду об эпохе. Пастернак полагал бесчестным привилегированное положение на фоне всеобщих лишений. Однако публикация его работ то и дело откладывалась из-за проблем с цензурой.

В августе 1929 года всё литературное сообщество потрясла развернувшаяся в прессе кампания. В 1920-е годы советские писатели часто публиковали свои произведения за границей с целью обеспечения международных авторских прав (СССР не подписал ни одну международную конвенцию по авторским правам) и обхода официальной цензуры. 26 августа[34] советская пресса обвинила двух писателей, Евгения Замятина и Бориса Пильняка, публиковавшихся за границей, в предательстве – преступном соучастии в антисоветской клевете. Организованная партией и правительством и развернутая в прессе травля длилась несколько недель, погрузив писательское сообщество в состояние страха и сознания собственной уязвимости. В конце концов Замятин эмигрировал во Францию, а Пильняк был вынужден выйти из Союза писателей. Пастернак остро переживал эти события, поскольку поддерживал близкие отношения с обоими писателями, а творчество всех троих имело общие стилистические черты. Эта литературная «охота на ведьм» совпала по времени с коллективизацией сельского хозяйства. В следующие несколько лет насильственно насаждаемая коллективизация подорвала экономику села и разрушила жизни миллионов.

21 сентября 1932 года Пастернак добавил в собрание стихотворений, готовившееся к выходу в государственном издательстве «Федерация», новое примечание. Революция, по его словам, «неслыханно сурова[35]… к сотням тысяч и миллионам, так сравнительно мягка к специальностям и именам». Открыто говоря в своей поэзии о трудностях этого гнетущего и жестокого периода послереволюционной России, он вскоре вызвал на себя огонь гнева и недовольства советских чиновников. Однако Борис бесстрашно продолжал – как заметил его сын Евгений, он «должен был стать[36] свидетелем истины и носителем совести для своей эпохи». Вероятно, Борис принял близко к сердцу советы отца. «Будь честен в своем искусстве, – наставлял его Леонид Пастернак, – и тогда твои враги будут против тебя бессильны».

Летом 1930 года Пастернак написал стихотворение «Другу», отважно посвятив его Борису Пильняку, чей недавний роман «Красное дерево», представивший идеализированный портрет троцкиста-коммуниста, был опубликован в Берлине и запрещен в Советском Союзе. Стихотворение Пастернака напечатали в «Новом мире» в 1931 году, и в том же году оно вошло в переиздание сборника «Поверх барьеров». Это заявление о солидарности с Пильняком и предупреждение о том, что писатели оказались под ударом, вызвало осуждение со стороны ортодоксальных коммунистов из числа коллег и критиков Пастернака. Как ни парадоксально, оно стало причиной большей полемики, чем позиция Пильняка, высказанная в его романе. В стихотворении «Другу» Пастернак писал:

И разве я не мерюсь пятилеткой,

Не падаю, не подымаюсь с ней?

Но как мне быть с моей грудною клеткой

И с тем, что всякой косности косней?

Напрасно в дни великого совета,

Где высшей страсти отданы места,

Оставлена вакансия поэта:

Она опасна, если не пуста.

К 1933 году стало ясно, что коллективизация, во время которой погибли как минимум пять миллионов крестьян, обернулась ужасной и необратимой катастрофой. Как писал потом Пастернак в «Живаго»: «Я думаю, коллективизация[37] была ложной, неудавшейся мерою, и в ошибке нельзя было признаться. Чтобы скрыть неудачу, надо было всеми средствами устрашения отучить людей судить и думать и принудить их видеть несуществующее и доказывать обратное очевидности… И когда разгорелась война, ее реальные ужасы, реальная опасность и угроза реальной смерти были благом по сравнению с бесчеловечным владычеством выдумки и несли облегчение, потому что ограничивали колдовскую силу мертвой буквы». В другом эпизоде Юрий говорит Ларе: «Всё производное, налаженное,[38] всё, относящееся к обиходу, человеческому гнезду и порядку, всё это пошло прахом вместе с переворотом всего общества и его переустройством. Всё бытовое опрокинуто и разрушено. Осталась одна небытовая, неприложенная сила голой, до нитки обобранной душевности…»

Во время Большого террора 1930-х годов, когда погибла бо́льшая часть прежней большевистской элиты, военачальников, писателей и художников, Пастернак все чаще был вынужден отмалчиваться, уверенный, что ему тоже не придется долго ждать полуночного стука в дверь. Его страх и страдания лишь умножились, когда вскоре после того, как Всеволод Мейерхольд заказал ему перевод «Гамлета», сам режиссер и его жена Зинаида Райх погибли от рук советской охранки – НКВД. Борис продолжил работу над переводом, обретя в ней «умственное пространство,[39] куда можно было скрыться от постоянного страха».

Его мужество принесло свои плоды. Пастернака пригласили прочесть перевод «Гамлета» 14 апреля 1940 года в Центральном доме литераторов. Тем же вечером он писал своей кузине Ольге Фрейденберг: «Каким счастьем и спасеньем была работа над ним!.. Высшее, ни с чем не сравнимое[40] наслажденье читать вслух, без купюр хотя бы половину. Три часа чувствуешь себя в высшем смысле человеком; три часа находишься в сферах, знакомых по рождению и первой половине жизни, а потом в изнеможении от потраченной энергии падаешь неведомо куда, «возвращаешься к действительности»».

* * *

Впервые Ольга Ивинская видела Бориса вблизи – и «чуяла Человека» и «горела три часа» – однажды осенним вечером 1946 года, когда он читал свои шекспировские переводы в библиотеке московского Исторического музея. Он предстал перед нею «стройным, удивительно моложавым[41] человеком с глухим и низким голосом, с крепкой молодой шеей, он разговаривал с залом как с личным своим собеседником и читал так, как читают себе или близкому другу». В перерыве кто-то из слушателей, осмелев, стал просить его почитать свои произведения, но Борис отнекивался, объясняя, что этот вечер посвящен Шекспиру, а не ему самому. Ольга слишком нервничала, чтобы присоединиться к «оставшимся избранникам», у которых хватило духу заговорить с писателем, и ушла. Она явилась домой за полночь, забыв ключи от входной двери, и ей пришлось разбудить мать. Когда та сердито стала отчитывать ее, Ольга вспылила в ответ: «Я сейчас с богом разговаривала, оставь меня!»

Ольга в школьные годы, наряду со своими подругами и «всеми прочими ровесниками», была без ума от Бориса Пастернака. Она часто бродила по улицам Москвы, снова и снова повторяя про себя искушающие строки его стихов. Она «чутьем поняла»[42], что это были «слова бога, всесильного «бога деталей» и «бога любви». Когда Ольга впервые в жизни поехала на юг, к морю, один друг подарил ей небольшую книжицу пастернаковской прозы – «Детство Люверс». Переплет, лиловатый, оформленный как школьная тетрадка, на ощупь был шершавым. Этот роман, который Борис начал писать в 1917 году и опубликовал в 1922-м, был его первой работой в жанре художественной прозы. Впервые опубликовав его в альманахе «Наши дни», Пастернак хотел, чтобы он стал первой частью романа о становлении сознания юной девушки Жени Люверс, дочери бельгийца, директора уральского завода. Хотя Женю Люверс, как правило, рассматривают как прототип Лары в «Докторе Живаго», Пастернак в значительной степени «списал» характеристики героини с детства своей сестры Жозефины.

Лежа на верхней полке в купе поезда, летевшего на юг, Ольга пыталась понять, каким образом мужчина мог так глубоко проникнуть в тайный мир молодой девушки. Как и многим из ее сверстников, ей нередко было трудно понять поэтические образы Пастернака, поскольку она привыкла к более традиционному стиху. «Но отгадка[43] уже висела в воздухе, – писала она, – весна – через узелок с бельем «у выписавшегося из больницы». Налепленные на весенние ветви огарки не обязательно было называть почками!.. Это было и шаманство, и чудо… Понималось, что за закрытой дверью лично тобой будет открыто еще не познанное, пока еще скрытое от тебя». Ольга теперь едва могла поверить, что «вот пришел живым и реальным волшебник[44] из далеких шестнадцати лет».

Их отношения развивались стремительно. Борис даже не пытался скрыть свое влечение к привлекательной редакторше или бороться со вспыхнувшим желанием. Он каждый день звонил ей на работу, а Ольга, «замирая от счастья», тем не менее боялась встреч и разговоров с ним и всегда отвечала Пастернаку, что занята. Но ее «поклонник», ничуть не обескураженный, к концу рабочего дня самолично появлялся в редакции. Он пешком провожал ее по московским бульварам домой, до квартиры в доме в Потаповском переулке, где она жила вместе со своими сыном и дочерью, Митей и Ириной, а также матерью и отчимом.

Поскольку и у Бориса, и у Ольги дома были семьи, рассвет их любви по большей части происходил на фоне прогулок по широким московским улицам, сопровождавшихся беседами. Они встречались у памятников великим писателям; их обычным местом встреч была статуя Пушкина на Пушкинской площади, у пересечения Тверского бульвара и Тверской улицы. Во время одной из таких прогулок по городу они прошли мимо крышки смотрового колодца, на которой значилась фамилия производителя этих металлоизделий – Живаго. Эта фамилия поразила Бориса и явилась для него источником вдохновения. Влюбившись в Ольгу, найдя свою истинную Лару, он сменил заглавие романа: «Мальчики и девочки» стали «Доктором Живаго».

В новом, 1947 году, 4 января, Ольга получила первое письмо от Бориса: «Еще раз от души[45] всего лучшего. Пожелайте мне издали (задумайте) поскорее справиться с пересмотром «Гамлета» и «Девятьсот пятого» и снова взяться за работу. Вы страшно славная, мне хочется, чтобы Вам было хорошо. Б. П.». Хотя Ольге было приятно получить первое послание от своего знаменитого обожателя, она была несколько разочарована этим холодным официальным тоном. Ее романтическую натуру, надеявшуюся на более горячее чувство, обеспокоило, что он держит ее на расстоянии таким образом. Но беспокоиться не было нужды. Одержимому любовью писателю, восхищавшемуся своей молодой красавицей, вскоре стало мало просто ежедневных разговоров с Ольгой.

Поскольку в квартире Ольги не было телефона, а Борис хотел разговаривать с ней и по вечерам, она храбро дала ему номер соседей Волковых, которые жили этажом ниже и были гордыми владельцами телефонного аппарата – в то время в московских квартирах это было редкостью. Каждый вечер Ольга слышала напоминавший морзянку стук по батарее центрального отопления – сигнал о том, что Пастернак просит ее к телефону. Она стучала в ответ по отсыревшей стене своей квартиры, а потом бегом спешила вниз, предвкушая, что вот-вот услышит характерный голос мужчины, в которого медленно, но верно влюблялась. «Возвращалась нескоро, с лицом отсутствующим, погруженная в себя, – вспоминала Ирина. – В этих слухах, стуках, подглядываниях прошел первый год романа, и когда его неотвратимость осознали все, не оставалось ничего, кроме как устроить официальное знакомство».

Накануне Борис позвонил Ольге на работу и сообщил, что им нужно увидеться, поскольку он должен рассказать ей о двух важных вещах. Он попросил ее как можно скорее подойти к памятнику Пушкину. Когда Ольга, отпросившись ненадолго с работы, пришла на место встречи, Борис был уже там, взволнованно расхаживая взад-вперед. Он заговорил с ней смущенным тоном, совершенно не походившим на его обычный голос, гулкий и уверенный. «Не смотрите[46] на меня сейчас. Я кратко выражу вам свою просьбу, – велел он Ольге. – Я хочу, чтобы вы мне говорили «ты», потому что «вы» – уже ложь».

В их отношениях это был серьезный шаг вперед: переход от официальности обращения «вы» к интимному «ты».

– Я не могу вам говорить «ты», Борис Леонидович, – взмолилась Ольга. – Это для меня невозможно, это еще страшно…

– Нет, нет, нет, вы привыкнете, – требовательно возразил он. – Ну пока вы не называйте меня, ну давай я скажу тебе «ты»…

Польщенная и встревоженная этим новым этапом близости, Ольга вернулась на работу в смятении. Примерно в девять вечера того же дня она услышала привычный стук по батарее в своей квартире. Она помчалась вниз. «Я ведь не сказал второй вещи, тебе не сказал второй вещи, – взволнованно и глухо говорил Б. Л. – А ты не поинтересовалась, что я хотел сказать. Так вот, первое – это было то, что мы должны быть на «ты», а второе – я люблю тебя, я люблю тебя, и сейчас в этом вся моя жизнь. Завтра я в редакцию не приду, а подойду к твоему двору, ты спустишься ко мне, и мы пойдем побродим по Москве[47]».

В тот вечер Ольга написала Борису «признание» – письмо, которое заполнило целую тетрадь. В нем она детально рассказала о своей прежней жизни, не утаив ни одной подробности о своих двух браках и перенесенных ею трудностях. Она писала, что родилась в 1912 году в провинциальном городке, в семье школьного учителя. В 1915 году семейство перебралось в Москву. В 1933 году Ольга окончила литературный факультет Московского университета. Оба ее прежних брака завершились трагически.

Прошлое Ольги было ярким и непростым – факт, в который вцепились ее гонители в московских литературных кругах, когда пошли слухи о ее связи с Борисом. Она поведала Борису все подробности, написала в своей «признательной» тетради о смерти обоих бывших мужей. Ее нельзя обвинить в том, что она что-либо от него утаила. Однако странно, что даже ее дочь Ирина не знала точно, которым по счету мужем ее матери был Иван Емельянов. «Это Иван Васильевич Емельянов,[48] фамилию которого я ношу, – писала впоследствии Ирина. – Он был вторым (или третьим?) маминым мужем, прожили они, правда, совсем недолго. Глядя на его лицо, трудно поверить, что он простой крестьянин из-под Ачинска, что его мать, старуха в черном платке, – неграмотная деревенская баба. В этой семье чувствуется порода и красота».

Иван Емельянов повесился в 1939 году, когда Ирине было девять месяцев от роду, очевидно, потому что заподозрил Ольгу в том, что она изменяет ему с его соперником и врагом, Александром Виноградовым. По словам Ирины, ее отец был «человеком другого склада[49] – верным семьянином, тяжелым и требовательным мужем. Конечно, матери было трудно жить с ним… Брак этот был обречен». На семейных фотографиях ее отец представал как «высокий человек с тяжелым, мрачным, но красивым лицом».

Хотя Ольга оплакала смерть Ивана, Ирина с сухой иронией отмечала, что долго ее скорбь не продлилась. Едва окончился сорокадневный период траура, как мужчина в длинном кожаном плаще (Виноградов) был замечен стоящим у дома, где жила семья Ивинской, в ожидании Ирининой матери. Вскоре Виноградов и Ольга поженились, у них родился сын Дмитрий (в семье его звали Митей). «Огромная семья, непролазная бедность, болезни, пьянство» – обстановка, в которой родился Виноградов, не помешала ему стать «ярким, инициативным человеком[50]». Он всей душой принял новый советский уклад и стал пробивать себе путь наверх, уже в 14 лет руководил комбедом. Вскоре он встал во главе колхоза, потом перебрался в Москву, где добился поста главного редактора журнала «Самолет». В редакции он и познакомился с Ольгой, которая работала в журнале секретарем.

Виноградов умер в 1942 году от воспаления легких, оставив Ольгу вдовой во второй раз. «За спиной уже было[51] столько ужасов, – писала она впоследствии. – Самоубийство Ириного отца – Ивана Васильевича Емельянова, смерть моего второго мужа – Александра Петровича Виноградова – на моих руках в больнице… Было много увлечений и разочарований». Свое «признательное» письмо к Борису Ольга завершала так: «Если Вы были[52] причиной слез [она продолжала обращаться к нему на «Вы»], то я тоже была! И вот судите сами, что я могу ответить на ваше «люблю», на самое большое счастье в моей жизни».

На следующее утро, когда она вышла из квартиры, чтобы поехать на работу, Борис уже дожидался ее у неработающего фонтана во дворе. Она отдала ему тетрадь, и он, горя нетерпением прочесть ее, обнял Ольгу и вскоре ушел. Весь день Ольга никак не могла сосредоточиться на работе, с внутренней дрожью гадая, как он отреагирует на те в высшей степени личные подробности, которые она изложила в письме. Если сделанное ею признание и было на каком-то уровне попыткой оттолкнуть его, то попытка позорно провалилась: Ольга недооценила пылкое сочувствие Бориса к бедам несправедливо обиженной женственности.

Вечером, точнее, в половине двенадцатого ночи Ольгу снова позвали в нижнюю квартиру стуком по трубе. Мрачная долготерпеливая соседка, облаченная в ночную сорочку, впустила Ольгу в квартиру, чтобы та могла поговорить со своим возлюбленным. Ольге было ужасно неловко перед соседкой, но ей не хватило духу сказать Борису, чтобы тот не звонил в такое позднее время, поскольку голос его звенел от ликования.

«Олюша, я люблю тебя,[53] – объявил Борис, – я сейчас вечерами стараюсь остаться один и все вижу, как ты сидишь в редакции, как там почему-то бегают мыши, как ты думаешь о своих детях. Ты прямо ножками прошла по моей судьбе. Эта тетрадка всегда со мной будет, но ты мне ее должна сохранить, потому что я не могу ее оставлять дома, ее могут найти».

Во время этого телефонного разговора Ольга поняла, что они «перешли Рубикон» и теперь ничто не могло помешать им быть вместе, какими бы сложными ни были обстоятельства. Сомнений не осталось: они нашли друг друга. Борису было необходимо чудо любви с первого взгляда – так же, как и Ольге. Они оба были одиноки, жаждали романтики и находились в трудных, эмоционально неудовлетворительных домашних обстоятельствах.

3 апреля 1947 года Ольга пригласила Бориса к себе домой, в квартиру на верхнем этаже шестиэтажного дома, чтобы познакомить с семьей. Девятилетняя на тот момент Ирина была наряжена в «парадное» розовое платьице с бантами в тон. «Привыкшая к военной и послевоенной бедности[54]», она чувствовала себя ужасно неловко в нарядной одежде. Кроме того, девочка сильно волновалась, поскольку накануне вечером Ольга читала и перечитывала ей вслух стихи Пастернака, желая, чтобы Ирина заучила их наизусть и прочла перед именитым гостем. Ирина, которая не понимала в этой сложной поэзии ни слова, волновалась: «Я читаю: «Дрожат гаражи автобазы…» Почему-то я не могу понять в них ни слова. Даже наверняка знакомые мне слова[55] – гараж, автобаза, попав в эти стихи, поворачиваются непривычной стороной, и мне кажется, что я вижу их впервые. Не узнав, я произношу с немыслимым ударением – гара́жи. Мать расстраивается, но делать нечего».

Ольга выставила на стол в качестве угощения коробку шоколадных конфет и бутылку коньяка. По словам Ирины, мать решила «морить голодом» гостя, боясь, что писатель с осуждением отнесется к их обычным застольным привычкам, которые могли показаться ему «недостойными такого человека».[56] Борис сел у огромного стола, покрытого старой клеенкой, как всегда, не снимая черного пальто и поношенной каракулевой шапки-«пирожка». Поначалу разговор не клеился из-за общей неловкости. Ольга сказала Борису, что Ирина тоже пишет стихи. Ирина вспыхнула, застеснявшись, особенно когда Борис пообещал, что обязательно посмотрит их, но позже.

Однако Ирина была очарована. «Осталось общее впечатление чего-то необычного:[57] гудящий голос, опережающий собеседника; это знаменитое «да-да-да-да»…»

Хотя Ирина нервничала и дрожала от страха перед лицом «кумира» матери, их первой встрече суждено было оказать такое же значительное воздействие на будущего великого романиста. «Наступил день,[58] когда перед моими детьми впервые предстал Борис Леонидович, – писала впоследствии Ольга. – Помню, как Ирочка, опираясь тоненькой ручонкой о стол, прочитала ему стихи. Неизвестно, когда она успела выучить такое трудное его стихотворение». После этого Борис смахнул слезу и поцеловал девочку. «Какие у нее удивительные глаза! – воскликнул он. – Ирочка, посмотри на меня! Ты так и просишься ко мне в роман!»

И она действительно оказалась на страницах его книги. В «Докторе Живаго» Пастернак так описывает дочь Лары, Катеньку: «В комнату вошла девочка лет восьми[59] с двумя мелкозаплетенными косичками. Узко разрезанные, уголками врозь поставленные глаза придавали ей шаловливый и лукавый вид. Когда она смеялась, она их приподнимала. Она уже за дверью обнаружила, что у матери гость, но, показавшись на пороге, сочла нужным изобразить на лице нечаянное удивление, сделала книксен и устремила на доктора немигающий, безбоязненный взгляд рано задумывающегося, одиноко вырастающего ребенка».

С того момента как Борис вошел в жизнь Ольгиной семьи, началась его раздвоенность: он разрывался между любовью и верностью Ольге и ее близким – и своей женой Зинаидой и их сыном Леонидом. Точно так же много лет назад он разрывался между Зинаидой и своей первой женой, Евгенией, и их сыном Евгением. Почти десятилетием раньше, 1 октября 1937 года, Пастернак писал родителям о бесприютной атмосфере сожалений, воцарившейся в его доме: «Я, конечно, люблю ее [Зину], не так легко, и гладко, и первично, как это может быть в нераздвоенной семье,[60] не надсеченной страданьем и вечною оглядкой на тех, других, первых, несравненно более правых, считающих себя оставленными».

Хотя Борис терзался чувством вины из-за страданий, которые причинял Зинаиде (а до нее – Евгении), казалось, какая-то его часть наслаждалась драмой этих мучений – или, по крайней мере, нуждалась в ней. Он никогда всерьез не помышлял о том, чтобы отказаться от Ольги. В начале их романа с Ольгой он рассказал своей подруге-художнице Люсе Поповой, что влюбился. Когда та спросила его, мол, как же Зинаида, он нетерпеливо ответил: «Да что такое жизнь, что такое жизнь, если не любовь?[61] Она такая очаровательная, она такая светлая, она такая золотая. Теперь в мою жизнь вошло это золотое солнце, это так хорошо, так хорошо. Не думал, что я еще узнаю такую радость».

II

Родина-мать и чудо-папа

Пастернак унаследовал свою удивительную трудовую этику от отца Леонида, художника-постимпрессиониста, который оказал огромное влияние на творческую жизнь своего сына. Все четверо детей Леонида – Борис, Александр, Жозефина и Лидия – росли с острым осознанием «сияющего вечного примера художественности»[62] в лице отца и очень смущались оттого, что слава Бориса превзошла славу Леонида.

До революции, когда семья еще жила вместе в Москве, более известным был как раз Леонид, а не Борис. Леонид жил и творил в один из величайших периодов культурной жизни России. Он писал свои картины и общался со Львом Толстым, Сергеем Рахманиновым, композитором Александром Скрябиным, пианистом и композитором Антоном Рубинштейном, который основал Санкт-Петербургскую консерваторию. Русский художник Илья Репин проникся таким уважением к Леониду, что впоследствии присылал ему учеников-художников. Членам семьи Пастернаков явно казалось, что Леонида и его жену-пианистку Розалию несправедливо обходят вниманием. Над всеми детьми довлело чувство стыда, которое, однако, не высказывал вслух никто, кроме Бориса, – за то, что он затмил обоих родителей.

В 1934 году, когда Борису было 44 года, он писал Леониду: «Ты был настоящим человеком,[63] колоссом, и пред этим образом, огромным и широким как мир, я полное ничтожество и во всех отношениях остаюсь все тем же мальчишкой, каким был тогда». В ноябре 1945 года, через несколько месяцев после смерти Леонида, Борис сообщал Исайе Берлину: «Я писал ему,[64] что не надо обижаться, что гигантские его заслуги не оценены и в сотой доле… что в конечном счете торжествует все же он, он, проживший такую истинную, невыдуманную, интересную, подвижную, богатую жизнь».

В чем Леонид был несомненным триумфатором, так это в богатой личной жизни. Его брак с Розалией стал сущим благословением; супруги были искренне преданы друг другу. Леонид был по-настоящему довольным жизнью человеком, что, вообще говоря, редкость для художника. Он полагал себя счастливцем, которому повезло и с обожаемой им профессией, и с женитьбой на любимой женщине. В отличие от многих художников, он всегда находил время для своих детей. Увы, о Борисе того же сказать нельзя. Писатель всегда ставил работу выше близких, а у них и мысли не возникало протестовать. «Он был гением,[65] – говорил Евгений о своем отце, тем самым объясняя его недостатки как родителя. – Он был той самой редкостью – свободным человеком. Он намного опередил свое время, и ему нелегко было следовать своей мечте. Как это печально, когда приходится жертвовать своим гением ради семьи! Мы обращались к нему только при крайней необходимости. Я радовался его помощи, но никогда не просил о ней. Мы его не беспокоили. Он был сильным человеком, и мы знали это и уважали».

Ни одному из детей Леонида не казалось, что он стоит на втором месте после отцовской живописи или что в жизни их отца может существовать что-то более важное, чем они. В сущности, они сами стали его искусством. Современники шутили, мол, «дети Пастернака[66] были главными добытчиками в семье», поскольку именно они были излюбленными моделями для картин Леонида. Он был мастером быстрого рисунка, схватывавшим характерные движения и позы, и выполненные углем зарисовки семейной жизни считаются одними из его наиболее сильных работ. Уже по одним этим рисункам, проникнутым любовью, ясно, что Розалия была преданной матерью. На рисунках она всегда изображена склоненной в сторону детей: сидит ли она с ними за роялем, смотрит ли, как они делают уроки или рисуют, ее тихое материнское присутствие буквально осязаемо.

Леонид познакомился с Розалией Исидоровной Кауфман в своем родном городе Одессе в 1885 году, когда ему было двадцать три года, а ей восемнадцать. Пастернаки – еврейский род, их предки осели в Одессе в XVIII веке. У Леонида были голубые глаза, он был стройным и красивым молодым человеком с бородкой клинышком. «Он всегда носил что-то вроде шейного платка, – вспоминает внук Леонида, Чарльз. – Не галстук, а свободный белый шелковый шарф, завязанный бантом. Тщеславия в нем не было, но, должно быть, собственный облик ему нравился, поскольку он часто создавал автопортреты». Чарльз по-мальчишески восхищался длинным ногтем на безымянном пальце правой руки Леонида. «Он нарочно отрастил его, чтобы можно было соскребать лишние мазки краски с холста[67]».

Талант Розалии, как и Леонида, проявился рано. Она была концертирующей пианисткой, и уже в девять лет состоялся ее дебют на публике с фортепианным концертом Моцарта. Выступление юной пианистки снискало множество похвал. С пяти лет она забиралась под рояль и слушала, как занимается ее старшая сестра, а потом воспроизводила по памяти отрывки из произведений, которые та играла. Розалия обладала приятной внешностью: пышная, с густыми каштановыми волосами, всегда убранными в аккуратный пучок, и понимающим взглядом темных глаз. «Меня больше влекло[68] к Розе, чем к ее подругам и другим молодым женщинам, – вспоминал Леонид. – И не только из-за ее выдающегося музыкального таланта – как и любое природное дарование, он затмевал всё, – но и благодаря ее уму, редкостному добродушию и духовной чистоте». Несмотря на влечение к Розалии, Леонид поначалу противился серьезным отношениям, опасаясь, что они могут помешать ее карьере пианистки. Кроме того, Леонид не представлял, что́ он, бедный художник, сможет предложить ей, поскольку к моменту их знакомства она уже была преподавателем Одесской консерватории. Однако судьба рассудила иначе: пути молодых людей то и дело пересекались. Прежде чем сделать ей предложение (они поженились в День святого Валентина в 1889 году), Леонид впал в нехарактерное для него состояние размышлений и апатии: «Один нерешенный вопрос[69] не переставал терзать меня: возможно ли сочетать серьезные и всеобъемлющие занятия живописью с семейной жизнью?»

Ему не стоило беспокоиться: для него это определенно было возможно. Чего, увы, нельзя сказать о Розалии. После рождения Бориса – 10 февраля 1890 года – она перестала выступать на публике, хотя продолжала играть дома и в свободное время подрабатывала частными уроками игры на фортепиано. В 1895 году она снова вышла на сцену, чтобы исполнить ряд благотворительных концертов для Московского училища живописи, ваяния и зодчества, где преподавал Леонид. Журнал «Московские ведомости» сообщал, что «весьма талантливая пианистка г-жа Розалия Исидоровна Пастернак (супруга знаменитого художника) исполнила фортепианную партию в квинтете Шумана». Эти концерты пользовались оглушительным успехом.

Подрастая, дети видели, что мать принесла свою карьеру в жертву семье, и это их печалило. Во время семейного отдыха в Шлирзе в Баварии Жозефина случайно подслушала, как отец сказал матери: «Теперь я понимаю, что не должен был на тебе жениться. Это была моя вина. Ты пожертвовала своим гением мне и детям. Из нас двоих ты – больший художник». Дети считали эту жертву слишком благородной. «Нам было бы лучше вообще не рождаться, – писала Лидия, – но, может быть, это оправдалось существованием Бориса[70]».

Жозефина говорила о детстве: «Когда я вспоминаю[71] о нашей семье, какой она была до того, как мы разделились (во время революции), я вижу ее так: три солнца или звезды – и три родственные им меньшие небесные тела. Меньшими светилами были Александр, Лидия и я. Солнцами были отец, мать и Борис. Мать была ярчайшим из солнц. Какими бы выдающимися ни были отец и Борис, в творчестве и у того, и у другого заметны старания, поиски. Мать же никогда не старалась сиять; она сияла так же естественно, как люди дышат».

В 1903 году Пастернаки сняли летний домик в поместье в деревне Оболенское, в 100 километрах к юго-западу от Москвы. По вечерам Розалия играла на рояле, и музыка струилась сквозь раскрытые окна. Когда подростком Борис играл в ковбоев и индейцев со своим братом Александром, они наткнулись на соседний дом, где проводил лето пианист Скрябин. Слушая, как тот сочиняет «Божественную игру», часть своей Третьей симфонии до минор, Борис был настолько очарован, что решил тоже стать композитором. Благодаря материнским урокам он уже был неплохим пианистом. «С детства[72] мой брат отличался необыкновенным пристрастием к достижениям, явно превосходившим его силы, абсурдно несовместимым с его характером и складом ума», – замечал Александр.

Отчасти Александр имел в виду одну из фантазий брата, которая закончилась катастрофой. С веранды дачи, снятой семейством Пастернаков, открывался чудесный вид на заливные луга, и каждый вечер девушки-крестьянки скакали галопом на неоседланных лошадях, ведя их на пастбище в ночное. Их освещало закатное солнце. Его сияющие лучи выхватывали из сумерек гнедых лошадей, пестрые юбки и платки, загорелые лица всадниц. Борис жаждал тоже скакать в этой романтической кавалькаде, несмотря на отсутствие опыта верховой езды. И вот 6 августа одна из крестьянок не появилась, и Борис сел верхом на необъезженную лошадь, которая в прыжке сбросила его на землю. Все семейство, застыв в ужасе, смотрело, как он упал, и весь табун, грохоча копытами, пронесся над ним. Этот несчастный случай окончился сложным переломом ноги, и через шесть недель, когда сняли гипс, она оказалась короче другой. Это стало причиной пожизненной хромоты Бориса. Он был признан негодным к военной службе, что, возможно, в конечном итоге спасло ему жизнь.

Инвалидность терзала его. Борис не терпел поражений ни в чем, и это объясняет, почему, несмотря на значительные успехи в сочинении музыки, он отказался от своих музыкальных амбиций, когда осознал, что у него есть «тайный изъян». «У меня не было абсолютного слуха[73], – впоследствии писал Пастернак. – Отсутствие этого свойства печалило и унижало меня, в нем я видел доказательство того, что моя музыка неугодна судьбе и небу. Под таким множеством ударов я поникал душой, у меня опускались руки. Музыку, любимый мир шестилетних трудов, надежд и тревог, я вырвал вон из себя, как расстаются с самым драгоценным».

Однако как только он бросил музыку, в дело вступила судьба: Борис занялся поэзией и обрел истинное призвание. На его первые шаги в литературе оказали неизгладимое впечатление рабочие отношения его отца со Львом Толстым – они во многом предопределили творческую жизнь и строгую писательскую этику Бориса.

Карьера Леонида достигла кульминации в 1898 году, когда Лев Толстой заказал ему иллюстрировать «Воскресение» – роман, который писал на протяжении десяти лет. Толстой познакомился с Леонидом за пять лет до этого, в 1893 году, когда пришел на выставку художников-передвижников. Толстому представили Леонида и показали его картину «Дебютантка». Писатель пригласил Леонида на чай в свой московский дом в следующую пятницу и просил взять с собой образцы работ. Увидев иллюстрации, которые Леонид делал к «Войне и миру», Толстой повернулся к художнику и воскликнул: «Вот что значит дали орехов белке,[74] когда зубов не стало! Знаете, когда я писал «Войну и мир», я мечтал, чтобы в ней были такие иллюстрации. Это действительно замечательно, просто замечательно!»

Период работы с Толстым над «Воскресением» в Ясной Поляне, поместье Толстого в Тульской губернии, был для Леонида высокой честью, приносил ему невероятную радость, но не был лишен и трудностей. «Некоторые из самых памятных[75] и счастливых дней в жизни я провел, читая днями рукопись и беседуя с Толстым по вечерам». Леонид, бывало, расхаживал взад-вперед по зале вместе с писателем, обсуждая прочитанное и составляя план работы над иллюстрациями для следующего дня. Однажды Толстой, увидев одну из иллюстраций Леонида, воскликнул: «Ах, вы выразили[76] это лучше меня самого! Пойду, перепишу то место».

Стараясь одновременно уложиться в срок, установленный петербургским издателем Толстого, и при этом воздать должное писателю, которого он боготворил, Леонид за шесть недель трудолюбиво создал 33 иллюстрации, после чего слег, психологически выжженный переутомлением. Этот период интенсивного сотрудничества Леонида и Толстого наложил пожизненный отпечаток на Бориса. «Из той же кухни[77] производилась отправка в Петербург замечательных отцовских иллюстраций к толстовскому «Воскресению»», – вспоминал он.

Роман выходил глава за главой в журнале «Нива», периодическом издании петербургского издателя Федора Маркса. Борис был поражен тем, как лихорадочно пришлось работать отцу, чтобы не сорвать установленные сроки. Он писал: «Я помню отцову спешку.[78] Номера журнала выходили регулярно, без опоздания. Надо было поспеть к сроку каждого. Толстой задерживал корректуры и в них все переделывал. Возникала опасность, что рисунки к начальному тексту разойдутся с его последующими изменениями. Но отец делал зарисовки там же, откуда писатель черпал свои наблюдения, – в суде, пересыльной тюрьме, в деревне, на железной дороге. От опасности отступлений спасал запас живых подробностей, общность реалистического смысла».

Ввиду спешности де́ла были приняты специальные меры, дабы предотвратить задержки в отсылке иллюстраций. Прибегли к услугам кондукторов курьерских поездов Николаевской железной дороги; они выступали в роли почтальонов.

«Детское воображение[79] поражал вид кондуктора в форменной железнодорожной шинели, стоявшего в ожидании на пороге кухни, как на перроне у вагонной дверцы отправляемого поезда, – писал Борис. – На плите варился столярный клей. Рисунки второпях протирали, сушили фиксативом, наклеивали на картон, заворачивали, завязывали. Готовые пакеты запечатывали сургучом и сдавали кондуктору». В этом предприятии участвовала вся семья: Розалия помогала срочно упаковывать и отсылать иллюстрации, а дети, затаив дыхание, наблюдали.

Спустя тридцать лет, 21 мая 1939 года, Пастернак писал отцу: «Внучка Толстого[80] [Софья Андреевна Толстая-Есенина] пришла ко мне повидаться вместе со своею подругой, и они много говорили о тебе. Она уже несколько раз говорила мне прежде о том, как ей нравятся твои иллюстрации. «Из всех иллюстраторов Толстого ни один не подошел к нему так близко и не воплощал его идеи так верно, как ваш отец». «Да, да, рисунки к «Воскресению», они просто блестящи!» – вставила вторая. И все мы согласились в том, что нет тебе равных».

Толстой умер 7 ноября 1910 года, «бежав от мира», на железнодорожной станции Астапово. Представители мировой прессы заполонили всю платформу. Леонида вызвали, чтобы он создал рисованный портрет почившего писателя на смертном одре, и он взял с собой двадцатилетнего Бориса. Борис смотрел, как отец рисует пастелью угол комнаты, где сидела графиня Толстая – «съежившаяся, скорбящая, униженная» – у изголовья железной кровати, на которой лежал ее муж. Софья Толстая объяснила Леониду, что, после того как Толстой ушел от нее из-за враждебности между нею и его учениками, она пыталась утопиться, и ее вытащили из озера в Ясной Поляне. Леонид за пятнадцать минут завершил рисунок: тело писателя на смертном одре. В своем дневнике Леонид записал: «Астапово. Утро[81]. Софья Андреевна у его изголовья. Прощание этих людей. Финал семейной трагедии».

* * *

Летом перед революцией 1917 года Борис Пастернак навещал родителей в квартире, которую они снимали в усадьбе Молоди, в 60 км к югу от Москвы. Считалось, что в этом доме останавливалась Екатерина II по дороге на юг, в Крым. Немалые размеры барского дома и великолепная планировка парка с перекрещивающимися аллеями намекали на царственное происхождение усадьбы. Пока готовился к выходу в свет первый сборник стихов Пастернака, «Поверх барьеров», он трудился служащим в заводской конторе, внося посильный вклад в оборону страны. Двадцатисемилетнему поэту выделили рабочее место на химическом заводе в промышленном городке под названием Тихие Горы, что на берегах реки Камы (ныне Татарстан). Этот городок, который называли «маленьким Манчестером», был важным перекрестком географических и торговых путей, объединявших восточную и западную Россию. Исполняя свои повседневные конторские обязанности, Пастернак не прерывал литературную работу. Для заработка он начал переводить драматическую трилогию Суинбёрна о Марии Стюарт, королеве шотландской.

«Когда в марте 1917 года[82] на заводах узнали о разразившейся в Петербурге революции, я поехал в Москву, – писал впоследствии Пастернак. – На Ижевском заводе я должен был найти и захватить ранее командированного туда инженера и замечательного человека Збарского, поступить в его распоряжение и следовать с ним дальше. Из Тихих Гор гнали в кибитке, крытом возке на полозьях, вечер, ночь напролет и часть следующего дня. Замотанный в три азяма и утопая в сене, я грузным кулем перекатывался на дне саней, лишенный свободы движений. Я дремал, клевал носом, засыпал и просыпался и закрывал и открывал глаза».

Февральская революция сосредоточилась в основном вокруг Петрограда (ныне вновь переименованного в Санкт-Петербург). В наступившем хаосе члены императорской Думы захватили власть над страной, сформировав Временное правительство. Армейскому руководству казалось, что у него нет средств подавить революцию, и это привело к отречению царя Николая. Последовал период двоевластия, во время которого Временное правительство удерживало власть над государством, в то время как национальная сеть «советов», возглавляемых социалистами, заручалась поддержкой трудящихся классов и политиков левого крыла. В этот период нарастали солдатские мятежи, протесты и забастовки – по мере того как одна за другой проваливались политические реформы, а пролетариат набирал силу. После Октябрьской революции (ноябрьской по григорианскому календарю) большевики, возглавляемые Лениным, свергли Временное правительство и учредили РСФСР – Российскую Социалистическую Федеративную Советскую Республику, перенеся в 1918 году столицу из Петрограда в Москву из опасений неминуемого иностранного вторжения. Большевики назначали самих себя руководителями разнообразных правительственных учреждений и захватывали власть в провинции. Вслед за этим разразилась Гражданская война между красными (большевиками) и белыми (антисоциалистическими фракциями). Она продолжалась несколько лет, став причиной нищеты, голода и страха, особенно в среде интеллигенции. В конечном счете большевики одержали верх над белыми и всеми конкурировавшими социалистами, мостя путь к созданию Союза Советских Социалистических Республик, который был учрежден в 1922 году.

В «Докторе Живаго» Юрий Живаго так говорит об этом грандиозном политическом перевороте:

«Экстренный выпуск,[83] покрытый печатью только с одной стороны, содержал правительственное сообщение из Петербурга об образовании Совета Народных Комиссаров, установлении в России советской власти и введении в ней диктатуры пролетариата. Далее следовали первые декреты новой власти и публиковались разные сведения, переданные по телеграфу и телефону.

Метель хлестала в глаза доктору и покрывала печатные строчки газеты серой и шуршащей снежной крупою. Но не это мешало его чтению. Величие и вековечность минуты потрясли его и не давали опомниться».

После 1917 года жизнь в Москве стала безрадостной. Не хватало продуктов питания и топлива, бытовые условия ухудшались. К счастью, брат Бориса Александр, подававший надежды архитектор, точно знал, какие фрагменты балок крыши можно снять и распилить на дрова, не вызвав обрушения всего дома, что случалось, и не раз, с другими московскими домами зимой 1918–1919 гг. Нехватка дров была настолько острой, что по ночам Борис отрывал доски от рассохшихся заборов или воровал дрова из правительственных учреждений, а гости, приглашенные на чай, приносили с собой в дар хозяевам вместо привычных сладостей или шоколадных конфет поленья. В серых предрассветных сумерках дети Пастернаков отправлялись на Болото – рынок, где крестьяне торговали скудными запасами овощей. В «Живаго» Пастернак вспоминает лишения и тяготы войны и ее последствия – голод и эпидемию тифа:

«Близилась зима,[84] а в человеческом мире то, похожее на зимнее обмирание, предрешенное, которое носилось в воздухе и было у всех на устах.

Надо было готовиться к холодам, запасать пищу, дрова. Но в дни торжества материализма материя превратилась в понятие, пищу и дрова заменил продовольственный и топливный вопрос.

Люди в городах были беспомощны, как дети перед лицом близящейся неизвестности, которая опрокидывала на своем пути все установленные навыки и оставляла по себе опустошение, хотя сама была детищем города и созданием горожан.

Кругом обманывались, разглагольствовали. Обыденщина еще хромала, барахталась, колченого плелась куда-то по старой привычке. Но доктор видел жизнь неприкрашенной. От него не могла укрыться ее приговоренность. Он считал себя и свою среду обреченными. Предстояли испытания, может быть, даже гибель. Считаные дни, оставшиеся им, таяли на его глазах…

Он понимал, что он пигмей перед чудовищной махиной будущего, боялся его, любил это будущее и втайне им гордился, и в последний раз, как на прощание, жадными глазами вдохновения смотрел на облака и деревья, на людей, идущих по улице, на большой, перемогающийся в несчастиях русский город, и был готов принести себя в жертву, чтобы стало лучше, и ничего не мог».

В 1921 году, к величайшему огорчению Бориса, его сестры и родители покинули Россию и переехали в Германию. Тогда Пастернаки еще этого не знали, но больше им не суждено было вместе жить на русской земле. Лишенная права на получение высшего образования в России – так же как любой отпрыск непролетарской семьи в послереволюционном климате, Жозефина в одиночку уехала в Берлин, стремясь поступить в университет и снять жилье для родителей, которые решили отправиться вслед за нею. Вскоре к Жозефине присоединились Лидия, Леонид и Розалия. Борис и Александр остались в Москве, в семейной квартире-студии в доме номер 14 на Волхонке, занимаясь карьерой: Борис – литератора, Александр – архитектора. Розалия и Леонид сумели получить визы в Германию с целью длительных курсов лечения: Леониду пришлось удалить катаракту, а у Розалии были проблемы с сердцем. Голодные послереволюционные годы подорвали их здоровье, силы и дух; кроме того, Леонид Пастернак был глубоко обеспокоен перспективой лишиться московской квартиры, которую могли конфисковать в пользу государства. Однако никому из членов семьи и в голову не приходило, что они не смогут воссоединиться в России после того, как стихнут социальные потрясения.

Последние воспоминания Жозефины о московском детстве – это тяжелые зимы, когда город был завален снегом, а горожанам приходилось нести «снеговую повинность». «Им выдавали лопаты[85] и, если повезет, дневной паек, и отправляли чистить дороги, – вспоминала она. – Лидия была несовершеннолетней, и ей не надо было отмечаться, но она ходила вместо меня, поскольку у меня не хватало сил грести лопатой тяжелый снег. Они с Борисом были в одном отряде. Должно быть, то был незабываемый день… День такого сияния солнца и снега, чистоты ландшафта, дружных усилий и дружелюбия среди работавших людей». В «Докторе Живаго» семейство Живаго, чтобы избежать голодной смерти и московской политической неустроенности после революции 1917 года, едет в Варыкино, наследственное имение Тони на Урале. Когда их поезд останавливается из-за снежных заносов, пассажиров мобилизуют на расчистку путей. Юрий Живаго вспоминает эти три дня как самую приятную часть путешествия:

«А солнце зажигало[86] снежную гладь таким белым блеском, что от белизны снега можно было ослепнуть. Какими правильными кусками взрезала лопата его поверхность! Какими сухими, алмазными искрами рассыпался он на срезах! Как напоминало это дни далекого детства, когда в светлом галуном обшитом башлыке и тулупчике на крючках, туго вшитых в курчавую, черными колечками завивавшуюся овчину, маленький Юра кроил на дворе из такого же ослепительного снега пирамиды и кубы, сливочные торты, крепости и пещерные города! Ах как вкусно было тогда жить на свете, какое всё кругом было заглядение и объеденье!

Но и эта трехдневная жизнь на воздухе производила впечатление сытости. И не без причины. Вечерами работающих оделяли горячим сеяным хлебом свежей выпечки, который неведомо откуда привозили неизвестно по какому наряду. Хлеб был с обливной, лопающейся по бокам вкусною горбушкой и толстой, великолепно пропеченной нижней коркой со впекшимися в нее маленькими угольками».

1920-е годы в Берлине стали для Леонида Пастернака плодотворными в творческом плане, поскольку этот город был местом встреч русской интеллигенции: более 100 000 русских жили в изгнании. Леонид сдружился с Альбертом Эйнштейном и оперным певцом Шаляпиным, который репетировал, готовясь к берлинскому сольному концерту, и рисовал их обоих. Он также делал наброски и портреты маслом русского композитора, пианиста и дирижера Прокофьева за роялем, художника Макса Либермана и австрийского поэта Райнера Марии Рильке, который впоследствии вел интенсивную переписку с Борисом.

Борису отъезд родителей из Москвы причинил безмерную боль. Вновь он увиделся с отцом и матерью лишь однажды, приехав в 1922 году в Берлин вместе со своей первой женой Евгенией и в результате прожив с ними почти год. В переписке Бориса с родителями, длившейся впоследствии более двадцати лет, постоянная боль тоски по ним и эхо сожалений ощутимы в каждой строке.

Тем временем условия жизни в России повсеместно ухудшались. Были перебои с продовольствием, и в 1929 году правительство ввело продуктовые карточки. Коллективизацию рассматривали как средство решения кризиса в сельскохозяйственном распределении, что выразилось в основном в хлебозаготовках. В 1930 году, согласно распоряжению Федерации объединений советских писателей, была сформирована ударная бригада, которую посылали в колхозы и совхозы.

Условия жизни, которые Пастернак наблюдал в колхозах, расстраивали и угнетали его; он счел их бесчеловечными. «Таким новым была война,[87] ее кровь и ужасы, ее бездомность и одичание. Таким новым были ее испытания и житейская мудрость, которой война учила, – писал он впоследствии в «Докторе Живаго». – Таким новым были захолустные города, куда война заносила, и люди, с которыми она сталкивала. Таким новым была революция, не по-университетски идеализированная под девятьсот пятый год, а эта, нынешняя, из войны родившаяся, кровавая, ни с чем не считающаяся солдатская революция, направляемая знатоками этой стихии, большевиками». Это заставляло людей усомниться в своих принципах и ценностях. Казалось, все и вся было ниспровергнуто. Не осталось ничего святого – даже супружеской верности.

«Вдруг все переменилось,[88] тон, воздух, неизвестно как думать и кого слушаться. Словно водили всю жизнь за руку, как маленькую, и вдруг выпустили, учись ходить сама. И никого кругом, ни близких, ни авторитетов. Тогда хочется довериться самому главному, силе жизни или красоте или правде, чтобы они, а не опрокинутые человеческие установления управляли тобой, полно и без сожаления, полнее, чем бывало в мирной привычной жизни, закатившейся и упраздненной».

В последний раз Жозефина Пастернак видела Бориса на берлинском железнодорожном вокзале летом 1935 года. 23 июня Кремль настоял, чтобы Борис присутствовал на международном конгрессе писателей-антифашистов в Париже. Этот экстренный вызов был спешным, на скорую руку, упражнением в советской пропаганде, поскольку конгресс «В защиту культуры» уже начался в Париже двумя днями раньше. Кремлевские власти внезапно осознали, что отсутствие Бориса Пастернака на форуме с участием ведущих писателей мира – в том числе Жида, Блоха и Кокто из Франции, Одена, Форстера и Олдоса Хаксли из Британии, Брехта и Генриха Манна из Германии – послужило бы в мировом сообществе поводом для ненужных разговоров. Несмотря на разрушительную хроническую бессонницу и депрессию, из-за которых весной того года ему пришлось провести не один месяц в писательском санатории в Подмосковье, Пастернак по приказу Кремля должен был немедленно отправиться в Париж. Однако ему были дарованы шесть свободных часов на остановку в Берлине.

Перед отъездом из России Борис телеграфировал родным о том, что очень надеется во время своего краткого пребывания в столице Германии повидаться с Жозефиной, Фредериком и родителями. Розалия и Леонид в то время жили в Мюнхене и, увы, были недостаточно крепки здоровьем, чтобы совершить спонтанную поездку в Берлин. Но Жозефина и Фредерик сразу же выехали ночным поездом из Мюнхена, прибыли следующим утром в семейную берлинскую квартиру и стали ждать приезда Бориса.

Жозефину обеспокоила какая-то новая хрупкость в эмоциональном состоянии старшего брата. Он неважно себя чувствовал уже не один месяц, измученный и подавленный сталинским террором в отношении писателей и собственными внутренними терзаниями. Несмотря на то что на следующий день, представляя Бориса на писательском конгрессе, его назвали «одним из величайших поэтов нашего времени», он стыдился своей громкой славы. Впоследствии Борис писал отцу, что все это мероприятие оставило у него «горчайший осадок[89] ужасной раздутости, невозможной переоцененности и неловкости и, что хуже всего, какой-то золотой неволи и неведомо кем навязанной задолженности». Нервное истощение и депрессия настолько сильно сказались на нем, что, услышав требование отправиться в Париж на конференцию, он позвонил секретарю Сталина и пожаловался, что слишком болен для этой поездки. «А если бы была война[90] и вас призвали на службу, вы бы поехали? – спросили его. Борис ответил утвердительно. – В таком случае считайте себя призванным на службу».

На следующий день для него был спешно приобретен «парадный» костюм – не по размеру и скверно на нем сидевший, – а два дня спустя, около полудня, он уже прибыл на такси в квартиру родителей в Берлине, которую Жозефина и Фредерик открыли, готовясь к его приезду. «Я не помню[91] ни первых слов брата, ни его приветствия, ни как мы обнялись; все затмила странность его поведения, – вспоминала Жозефина. – Он вел себя так, будто мы расстались всего пару недель, а не двенадцать лет назад. То и дело разражался слезами. И им владело лишь одно желание: поспать!»

Жозефина и Фредерик задернули шторы и настояли, чтобы Борис лег на диван. Они сидели с ним два или три часа, пока он спал. Жозефина тревожилась все сильнее, поскольку знала, что Борис к шести часам вечера должен быть на вокзале Фридрихштрассе, а поговорить им так и не удалось. Проснулся Борис чуть посвежевшим; однако Фредерик стал уговаривать его еще немного отдохнуть и продолжить путь в Париж следующим утром. Они втроем поехали на метро в советское посольство, чтобы просить для Бориса разрешения переночевать в Берлине. Несмотря на уверения Фредерика, что его зять не в состоянии продолжить путешествие, в просьбе было отказано.

По пути на вокзал они остановились в безымянной гостинице, чтобы перекусить. Сидя в баре для посетителей, через который то и дело проходили туда-сюда постояльцы, Жозефина заметила, что лицо брата омрачено печалью. Время от времени он принимался говорить привычным гулким голосом, жалуясь на предстоящую поездку в Париж. Когда Фредерик отправился на вокзал, чтобы навести справки, Борис в последний драгоценный час, который ему оставалось провести с сестрой, наконец раскрылся перед нею. Не обращая никакого внимания на сновавших вокруг людей, они сидели рядом, и расстроенный писатель пытался совладать с эмоциями и сдержать слезы.

И вдруг Борис заговорил с абсолютной ясностью. «Он сказал: «Знаешь,[92] я обязан этим Зине – я должен написать о ней. Я напишу роман… Роман о такой девушке… прекрасной, запутавшейся. Красавица под вуалью в частных нумерах ночных ресторанов… Ее кузен, гвардеец, водил ее туда. Она, конечно, не смогла устоять. Она была так молода, так невыразимо привлекательна…» Борис, который еще не повстречался с Ольгой Ивинской, имел в виду свою вторую жену, Зинаиду Нейгауз, на которой женился годом раньше. В этом браке уже появились трудности, что вызывало у Бориса острое чувство вины и беспокойства, не в последнюю очередь потому, что он бросил первую жену ради Зинаиды, которая тогда была замужем за его другом, выдающимся пианистом Генрихом Густавовичем Нейгаузом.

Жозефина была ошеломлена: «Я не могла поверить[93] своим ушам. Неужели человек, каким я его всегда знала, уникальный, стоявший выше банальностей и тривиальностей, выше легких путей в искусстве и выше дешевых сюжетов – этот человек ныне забыл о своих строгих творческих принципах, намереваясь посвятить свою неподражаемую прозу предмету и мелкому, и вульгарному? Уж конечно прежний Борис ни за что не взялся бы за одну из тех сентиментальных историй, расцвет которых пришелся на перелом столетия!»

Через час, глотая слезы и махая вслед брату с платформы, Жозефина старалась запечатлеть в памяти измученное лицо Бориса, стоявшего у окна отходящего поезда. Она сжимала руку Фредерика, который кричал вслед зятю: «Ложись спать[94] немедля!» Однако летний вечер только-только начинался. А потом Жозефина в последний раз в своей жизни услышала характерный гулкий голос Бориса: «Да… если бы только я мог уснуть…»[95]

В личной жизни Борис был человеком противоречивым – на многих уровнях. Его неотступно терзало чувство вины за то, как он обошелся со своей первой женой – и, чувствуя себя эмоционально «издерганным», он не мог плодотворно работать. Родители были горько разочарованы тем, что по пути в Россию после завершения писательского конгресса в Париже он не заехал в Мюнхен, хоть и обещал им, что постарается это сделать. 2 июля Борис писал отцу, довольно раздраженно оправдываясь: «Я не способен[96] совершенно ничего делать по собственной воле, и если ты воображаешь, что недельное пребывание под Мюнхеном исправит то, что было неправильного в эти два месяца (неуклонную потерю сил, бессонницу каждую ночь и растущую неврастению), то ждешь слишком многого. Не знаю, как все это случилось. Наверное, все это наказание мне за Женю [Евгению] и страдания, которые я причинил ей тогда».

Если бы только Борис знал, что эта поездка будет его последней возможностью увидеться с родителями! Летом 1938 года Леонид и Розалия уехали из фашистской Германии в Лондон, где намеревались задержаться и набраться сил для предвкушаемого с нетерпением возвращения в Россию. Они хотели навестить дочь Лидию: она еще раньше, в 1935 году, уехала в Оксфорд и вышла замуж за британского психиатра Элиота Слейтера, с которым познакомилась в Мюнхене. Лидия в то время ждала первого ребенка. В Англию Леонида и Розалию сопровождали Жозефина и Фредерик с детьми – Чарльзом и Хелен. После вторжения Германии в Австрию австрийские паспорта Жозефины и Фредерика больше не могли защитить их, и они бежали из Мюнхена, бросив свой дом. После воссоединения семьи и периода реабилитации Леонид и Розалия всерьез планировали вернуться в страну, которой принадлежали их сердца, – на родину, в Россию.

Скоропостижная смерть Розалии во сне от кровоизлияния в мозг оставила семью рыдающей и безутешной. Это случилось 22 августа 1939 года. Борис писал своим родным 10 октября из Москвы: «Это первое[97] письмо, которое я смог написать вам, по разным причинам, после маминой смерти. Она перевернула мою жизнь вверх дном, разрушила ее и сделала бессмысленной; и в один миг, словно таща меня за собой, подвела меня ближе к моей собственной могиле. Она состарила меня в один час. Туча недоброты и хаоса окутала все мое существование; я постоянно рассеян, подавлен и ослеплен скорбью, потрясением, усталостью и болью».

Через неделю после смерти Розалии разразилась мировая война. Леонид прожил остаток жизни в Оксфорде, окруженный дочерьми и внуками. Он больше ни разу не видел своих сыновей, Бориса и Александра.

Во время войны Борис активно участвовал [в гражданской обороне] на Волхонке в качестве пожарного наблюдателя. Несколько раз он тушил зажигательные бомбы, падавшие на крышу семейной квартиры Пастернаков. Вместе с другими москвичами он занимался строевой подготовкой, пожарным наблюдением и обучался навыкам стрельбы, с удовольствием обнаружив, что у него есть задатки меткого стрелка. Несмотря на войну, Борис наслаждался мгновениями счастья, чувствуя, что трудится вместе с другими в интересах России и выживания ее народа. Однако посреди этой атмосферы товарищества его не покидала постоянная боль – результат «длительного невыносимого разделения» с родными.

Леонид Пастернак умер 31 мая 1945 года, спустя считаные недели после окончательной победы России в войне. «Когда умерла мама[98], словно гармония покинула этот мир, – говорила Жозефина. – Когда умер отец, казалось, его покинула истина». Узнав о смерти Леонида, Борис пролил «океан слез»[99] (в своих письмах он часто называл его «мой чудо-папа»). Писателя глубоко расстраивало то, что он не был способен на такую редкую глубину чувств и долгую, гармоничную супружескую любовь, которую питали друг к другу его родители. В большей части писем к отцу он сетует на собственные эмоциональные изъяны, бесконечно занимаясь словесным самобичеванием («Я словно околдован,[100] словно сам наложил на себя проклятье. Я разрушаю жизнь своей семьи») и безжалостно выставляя напоказ острое чувство вины, терзающее его, как непрерывная лихорадка.

Учитывая, с каким глубоким уважением Борис относился к своим родителям и как любил брата и сестер, его решение остаться в Советской России и жить отдельно от них кажется удивительным. Несмотря на невыносимый гнет сталинской цензуры 1920–1930-х годов, он и не думал покидать Россию. 2 февраля 1932 года он писал родителям о своем долге перед возлюбленной «отчизной»: «Эта судьба не принадлежать[101] самому себе, жить в тюремной камере, охраняемой со всех сторон, – она преображает, делает пленником времени. Ибо и в этом тоже кроется первобытная жестокость бедной России: стоит ей возлюбить кого-то, как ее возлюбленный навеки остается у ней на глазах. Словно стоит перед нею на римской арене, вынужденный поставлять ей зрелища в обмен на ее любовь».

Борис неоднократно дает понять, что не хочет жить жизнью изгнанника. Однако после революции он чувствует себя изгнанным из собственной семьи. Какого бы он ни добился успеха, остается ощущение, что в отсутствие родных он «без руля и без ветрил». Он, пребывавший в вечном поиске, оказался заблудшей душой. Постоянным источником стыда и самоедства стало для него то, что он так и не смог воссоздать в своей жизни стабильный и счастливый супружеский союз родителей. Пусть Борис легко влюблялся, но неспособность сохранять счастье в браке была для него величайшей пыткой.

III

Небожитель

На одной московской вечеринке в 1921 году 31-летний Борис познакомился с художницей Евгенией Владимировной Лурье. Миниатюрная и элегантная, с голубыми глазами и светло-каштановыми волосами, Евгения была из традиционной еврейской интеллектуальной семьи, жившей в Петрограде. Она свободно говорила по-французски и отличалась культурной утонченностью, которая привлекла Бориса. Несомненно, влечение с его стороны еще усилил тот факт, что Леонид был знаком с родителями Евгении и сердечно приветствовал этот союз. Борис, который всегда стремился заслужить отцовское одобрение, поступил «правильно» и влюбился в нее.

«Тогда в ее лице хотелось купаться»,[102] – говорил он о Евгении, но при этом указывал, что «она всегда нуждалась в этом освещеньи, чтобы быть прекрасной», что «ей требовалось счастье, чтобы нравиться». Неуверенной и ранимой красавице льстил интерес знаменитого писателя. К весне 1922 года они поженились. Же́не был тогда 21 год.

Если отношения – это зеркала наших недостатков и потребностей, то Борис многое узнал о себе во время своего первого брака. В Евгении были и ветреность, и артистичность, и столкновение их самолюбий никак не смогло бы привести к супружеской гармонии. Слава Бориса накладывала отпечаток на его эго; он не считал Евгению художницей достаточно значимой, чтобы всерьез воспринимать ее непростое эмоциональное поведение. Из них двоих бо́льшим художником он считал себя и полагал, что Евгения забудет о своих амбициях ради мужниных – как поступала мать Бориса в браке с его отцом. В то время как Борис был по натуре деятельным и даже передвигаться предпочитал бегом, а не шагом – возможно, сбрасывая таким образом избыточную нервную энергию, – Евгения была довольно апатичной и предпочитала сидеть дома. Казалось, они энергетически несовместимы.

Летом 1922 года Борис съездил с молодой женой в Берлин. Евгения впервые выехала за границу, и молодожены упивались впечатлениями в столице Германии, ходя по шумным кафе и художественным галереям. В то время как Евгении нравилось осматривать достопримечательности и наслаждаться пульсом жизни модных кварталов, Бориса, как и Толстого, больше тянуло к «настоящей Германии» – нищете трущоб в северных районах города.

Часть переводческой работы Бориса оплачивалась в долларах. Он тратил деньги широкой рукой. Стыдясь иметь так много по сравнению с нищетой столь многих, он всегда оставлял невообразимо щедрые чаевые, как и его зять Фредерик. По словам Жозефины, которая порой сопровождала брата в его прогулках по Берлину, он также «осыпал звонкой монетой[103] бледных мальчишек с протянутыми руками». Борис объяснял, почему его (как и Толстого) так привлекают обездоленные: «Людей художественной складки[104] всегда будет тянуть к людям трудной и скромной участи, там все теплее и выношеннее, и больше, чем где бы то ни было, души и краски».

Когда истекли первые безоблачные недели посещений художественных салонов и встреч со старыми друзьями, писатель сделался беспокоен и раздражителен. Евгения страдала от гингивита, воспаления десен, из-за чего часто плакала. Но Борису были безразличны ее страдания. «Мы, родственники,[105] были на ее стороне, – объясняла Жозефина, – но что мы могли поделать? Борис не проявлял грубости; просто, казалось, ему опостылела абсурдность и неуместность всей ситуации – и житье в пансионе, и отсутствие приватности, и неудержимая слезливость жены». Родственники удивились еще сильнее, когда он решил снять для себя отдельную комнату, где мог бы спокойно работать. Этот шаг они сочли излишеством. Последней каплей стал момент, когда Евгения обнаружила, что беременна. Ссоры стали еще более бурными: «Ребенок! Рабство![106] В конце концов, это твоя забота, – говорил Борис жене, – ведь ты мать».

«Что? – кричала в ответ Женя. – Моя? Моя?! Ах! Ты, ты… ты забываешь, что я предана своему искусству, ты, эгоист!»

Главным источником напряженности между супругами был вопрос о том, возвращаться ли в Москву, и если да, то когда. Борис жаждал вернуться в Россию, в то время как Евгения хотела остаться в Берлине, «второй русской столице». Энергия русской интеллектуальной жизни в Берлине достигла зенита в начале 1920-х годов, потом постепенно снижалась под воздействием широко распространявшихся политических беспорядков и стремительно взлетавшей инфляции. Мрачность судьбы Германии печалила Пастернака, который впоследствии писал: «Германия голодала и холодала[107], ничем не обманываясь, никого не обманывая, с протянутой временам, как за подаяньем, рукой (жест для нее несвойственный) и вся поголовно на костылях». В типичной для него театральной манере он добавлял, что ему потребовались «ежедневная бутылка коньяку и Чарльз Диккенс, чтобы позабыть это».

Вернувшись в Москву, супруги поселились в прежней квартире Пастернаков на Волхонке. Вскоре после возвращения, 23 сентября 1923 года, родился их сын, Евгений Борисович Пастернак. «Он был такой кроха[108] – как могли мы дать ему новое, непривычное имя? – писал Борис. – Поэтому выбрали то, что было ближе всех к нему, имя его матери – Женя».

Неуверенный в своем заработке, не способный свести концы с концами на те авансы, которые выдавали издатели за его оригинальные произведения и переводы, Пастернак недолгое время работал в Библиотеке Народного комиссариата образования в Москве. Он был ответствен за чтение и цензурирование иностранных газет – вырезание всех упоминаний о Ленине. Это обыденное занятие он обратил себе на пользу: просмотр иностранной прессы давал ему возможность всегда быть в курсе дел западноевропейской литературы. В перерывах Борис читал, в числе прочих, Пруста, Конрада и Хемингуэя. Он также вступил в Левый фронт искусств, чей журнал «ЛЕФ» издавался поэтом и актером Владимиром Маяковским, который учился в гимназии на два класса ниже Бориса. Борис вступил в ЛЕФ скорее из солидарности со старым знакомым, чем от искреннего желания стать активным участником группы и ее революционной программы, и в 1928 году покинул объединение. В том же году он отослал первую часть своей автобиографической прозы «Охранная грамота» в литературный журнал для публикации.

В апреле 1930 года Маяковский пережил нервный срыв, написал предсмертную записку и покончил с собой. Его похороны, на которые пришли около 150 000 человек, были третьим по масштабам событием общественного траура в советской истории, которое превзошли лишь похороны Ленина и Сталина. В 1936 году Сталин объявил, что Маяковский «был и остается лучшим и талантливейшим поэтом советской эпохи». Ольга впоследствии писала о Маяковском: «Во многих отношениях[109] антипод Пастернака, он сочетал сильный поэтический дар с романтической мукой, которая могла найти облегчение лишь в тотальном служении Революции – ценой подавления в себе крайних личных эмоций, очевидных в его дореволюционном творчестве».

Все сильнее расстраиваясь из-за отсутствия свободы и невозможности писать то, чего желало его сердце, Пастернак находил свою повседневную жизнь почти нестерпимой. Условия работы – всегда имевшие для Бориса первостепенную важность – стали невыносимыми. Весь дом на Волхонке был реквизирован государством и превращен в одну коммунальную квартиру, где ютились шесть семей – общим счетом двадцать человек, делившие одну на всех общую ванную и кухню. Борису с семьей разрешили в качестве жилого пространства использовать старую отцовскую студию. Там было невероятно шумно, так что Пастернак перенес рабочий кабинет в комнату, служившую столовой. Это едва ли могло способствовать сосредоточенности: столовая представляла собой проходной двор для представителей других семейств, их гостей и родственников. В то время Пастернак работал над сложным переводом «Реквиема по одной подруге» Райнера Марии Рильке, который тот создал в память о своей подруге, художнице Пауле Модерсон-Беккер, скоропостижно скончавшейся через восемнадцать дней после рождения первенца.

К 1930 году Пастернак снова страстно влюбился – на сей раз в Зинаиду Нейгауз. Кажется невероятным, что он, человек с такими высокими нравственными ориентирами, не смог соблюсти одну из главных жизненных заповедей – увел жену одного из своих лучших друзей.

Борис восхищался прославленным пианистом Генрихом Нейгаузом почти до одержимости. В письме к матери 6 марта 1930 года он писал: «Единственное яркое пятно[110] в нашем существовании – весьма разнообразные выступления моего друга с недавних пор (с прошлого года), Генриха Нейгауза. Мы – горстка его друзей – взяли в привычку проводить остаток вечера после концертов дома у кого-нибудь из нас. Много спиртного с весьма скромной закуской, до которой по понятным причинам почти не удается добраться».

Борис быстро поддался очарованию Зинаиды. Дочь петербургского фабриканта из русской православной семьи, эта женщина с коротко подстриженными черными волосами и четко очерченными губами напоминала классическую фигуру ар-нуво. Кроме того, она обладала всеми теми качествами, которых не было у Евгении. В то время как Евгения была очень эмоциональна и жаждала собственной творческой реализации, Зинаида Нейгауз вкладывала все силы в развитие карьеры мужа. Когда Генрих зимой давал концерты в неотапливаемых залах, Зинаида организовывала доставку рояля и собственноручно таскала дрова, чтобы протопить помещение. В то время как муж витал в творческих облаках – Нейгауз не без гордости признавался друзьям, что его практические навыки ограничиваются умением застегнуть английскую булавку, – Зинаида воспитывала двух их сыновей, Адриана и Станислава. Она была бесконечно энергичной, крепкой, домовитой и практичной женщиной – в отличие от элегантной, но слабой Евгении. Племянник Бориса, Чарльз, который был знаком с обеими женами дяди, вспоминал: «Несмотря на пылкое описание, данное Борисом Зинаиде, она показалась мне (правда, более чем двадцать пять лет спустя, в 1961 году) одной из самых некрасивых женщин, каких я только видел в своей жизни. Евгения была мягче, чувствительнее и гораздо привлекательнее, чем грубая, черноволосая, непрерывно курившая Зинаида».

Интерес Пастернака к Зинаиде рос все лето 1930 года, пока они с Евгенией отдыхали в Ирпене бок о бок с друзьями, историком Валентином Асмусом и его женой Ириной. Дополняли эту дружескую компанию Зинаида, Генрих и их сыновья, которым было тогда соответственно два и три года, а также брат Бориса Александр (которого в семье звали Шурой) с семьей: женой Ириной и сыном Федей. Ирпень был прекрасен: ленивая жара, волы, пасущиеся в полях, луга, заросшие дикими цветами, а в отдалении укрытые тенью берега реки Ирпень – лето во всей своей красе и полноте. Дача Бориса и Евгении стояла на отдельном участке, окруженная лесом. Евгения писала маслом гигантский раскидистый дуб, чья крона осеняла их участок. Долгими вечерами ужинали на свежем воздухе, наблюдая, как в темноте трепещут светлячки и огоньки свечей, обсуждая философию и литературу, читая вслух стихи и слушая игру Генриха.

Зинаида организовала доставку рояля из Киева, чтобы ее муж мог репетировать сольный концерт, который собирался дать на открытой сцене киевского Купеческого сада 15 августа. Вся компания из Ирпеня присутствовала на этом концерте. Вечер выдался душным, и к концу его стали сгущаться грозовые тучи. Генрих играл концерт ми минор Шопена, публика горячо принимала пианиста. К концу исполнения разразилась яростная гроза со сверканием молний и громовыми раскатами. В то время как пианиста и оркестр от ливня прикрывал свод эстрады, слушатели промокли до нитки. Однако никто из аудитории, завороженной музыкой, не покинул своего места. Тот вечер и исполнение Генрихом шопеновского концерта стали основой стихотворения Пастернака «Баллада», которое он посвятил пианисту.

В то время как Бориса это лето привело в тонус и зарядило энергией, Зинаида и Евгения невзлюбили друг друга, вероятно, интуитивно чувствуя, что вскоре им предстоит стать соперницами. Поначалу Зинаида старалась поменьше общаться с Пастернаками. Ее тревожили не только неумеренные похвалы Бориса, расточаемые ее талантам домохозяйки, и его поведение (он пользовался любой возможностью помочь по дому или насобирать хвороста, принести воды из колодца или просто побыть рядом, с наслаждением вдыхая запах только что поглаженного ею белья). Зинаиде не нравилась Евгения. Зинаида, почти по-военному суровая в своих семейных принципах, считала элегантную Евгению – эфирное создание – испорченной, ленивой и избалованной. А Евгения, в свою очередь, презирала эту крепкую, похожую на итальянку женщину за неискушенность и грубость. Борис же беспечно игнорировал растущее напряжение между ними.

Их компания распалась в сентябре, и к концу месяца на дачах остались только семьи Бориса и Зинаиды. И вот приблизился день отъезда. Уезжать все должны были рано утром. Накануне вечером Зинаида, уже сложившая вещи, пришла на дачу Бориса, чтобы проверить, готовы ли Пастернаки к отъезду. Евгения паковала картины, которые писала все лето, в то время как Борис укладывал вещи в чемоданы с той тщательной аккуратностью, к которой его приучили в детстве. Поскольку времени оставалось мало, Зинаида подключилась к делу и помогла завершить все сборы. Борис был вне себя от восторга. Однако бедняжке Евгении Зинаида с ее собственнической и властной натурой, должно быть, была как кость в горле. Впоследствии Борис выразил свое восхищение летом, проведенным с Зинаидой, в начальных строках четвертого стихотворения из сборника «Второе рождение»:

Ирпень – это память о людях и лете,

О воле, о бегстве из-под кабалы,

О хвое на зное, о сером левкое

И смене безветрия, вёдра и мглы.

Следующим вечером оба семейства погрузились в поезд Киев – Москва. Вскоре Генрих и оба его сына уже спали, а Зинаида вышла в коридор покурить. Борис оставил тоже уснувших Евгению и сына и пошел вслед за Зинаидой. Три часа они проговорили, стоя в коридоре вагона, под мерный перестук колес. Борис, который не мог больше сдерживаться, признался Зинаиде в любви.

В почти комической попытке охладить его пыл Зинаида рассказала об эпизоде из своей юности. Она призналась Борису, что с пятнадцатилетнего возраста была любовницей своего кузена, Николая Мелитинского, которому было тогда сорок пять лет. Ее отец, военный инженер, который женился на восемнадцатилетней матери Зинаиды, уже будучи пятидесятилетним, умер, когда Зинаиде было десять. Финансовое положение матери было трудным, она с трудом наскребла денег, чтобы отправить дочь учиться в Смольный институт благородных девиц. Во время учебы Зинаида и ее кузен встречались на квартире, специально снятой для любовных свиданий. Чувство вины, связанное с этими безрассудными годами, впоследствии мучило и терзало ее.

Наивная! Она и не подозревала, что Пастернака, будущего романиста, повесть о ее унижении не обескуражит и не отвратит, а, наоборот, привлечет. Вскоре после этого Борис описывал ее так: «Жена у Нейгауза красавица, какой, по-видимому, судя по свидетельствам и судьбе, была Мария Стюарт[111]». Подростковая история Зинаиды легла в основу «предыстории» Лары в «Докторе Живаго»: Лару соблазняет адвокат Виктор Ипполитович Комаровский, который гораздо старше ее. «Ее руки поражали,[112] как может удивлять высокий образ мыслей. Ее тень на обоях номера казалась силуэтом ее неиспорченности. Рубашка обтягивала ей грудь простодушно и туго, как кусок холста, натянутый на пяльцы… Шапка ее волос, в беспорядке разметанная по подушке, дымом своей красоты ела Комаровскому глаза и проникала в душу». Когда Лара говорит о том, как ее испортил роман с Комаровским, в ее словах почти слышен голос Зинаиды в поезде, пытающейся охладить пыл Бориса. «Я – надломленная,[113] я с трещиной на всю жизнь, – говорит Лара Юрию Живаго. – Меня преждевременно, преступно рано сделали женщиной, посвятив в жизнь с наихудшей стороны, в ложном, бульварном толковании самоуверенного пожилого тунеядца прежнего времени, всем пользовавшегося, все себе позволявшего».

Семена будущего образа Лары были посеяны встречей Пастернака с Зинаидой, но когда позднее Борис влюбился в Ольгу Ивинскую, именно она полностью воплотила живой прототип его Лары.

Вскоре по возвращении из Ирпеня Борис устроил семейный скандал. Эгоистично поставив свои желания на первое место, он признался Евгении в любви к Зинаиде, а потом пошел к Генриху и объявил ему, что питает страсть к его жене. Встреча прошла очень эмоционально и напряженно, в типичном для Бориса стиле. Оба рыдали. Борис говорил о своем глубоком восхищении Генрихом и привязанности к нему и с характерной для него бестактностью подарил пианисту копию стихотворения «Баллада». А потом принялся уверять, что не сможет жить без Зинаиды.

Наперсница и подруга Бориса, поэтесса Марина Цветаева, считала, что Пастернак сам провоцирует катастрофу. «Боюсь за Бориса,[114] – писала она. – В России мор на поэтов – за десять лет целый список! Катастрофа неизбежна: во-первых, муж, во-вторых, у Б. жена и сын, в-третьих – красива (Б. будет ревновать), в-четвертых и в главных – Б. на счастливую любовь неспособен. Для него любить – значит мучиться».

Но мучился не только Пастернак, но и женщины, которых он любил. Месяцами Зинаида терзалась всепоглощающим чувством вины из-за распада своего брака. Борис так же сильно страдал из-за того, как обошелся с Евгенией; он писал родителям в марте 1931 года, что причинил Евгении «пока неослабеваемое страдание».[115] Он пришел к выводу, что жена любила его потому, что не понимала, и обманывал себя иллюзией, что ей, мол, нужны покой и свобода – «полная свобода», чтобы реализоваться в творчестве. Похоже, это была проекция: именно ему нужна была свобода от несчастливого брака с Евгенией, в то время как мелодрама, которой он упивался, была именно тем творческим топливом, которого ему так недоставало.

С первого дня нового, 1931 года, когда Генрих уехал в концертное турне по Сибири, Борис принялся звонить Зинаиде как одержимый, бывало, что и по три раза на дню, и временно съехал из семейной квартиры. Неспособный больше терпеть колебания и метания Зинаиды, после пяти месяцев страстных ухаживаний он объявился в московском доме Нейгаузов. Генрих открыл Борису дверь, назвал его по-немецки Der spätkommende Gast (поздним гостем) и уехал играть концерт.

Борис снова стал умолять Зинаиду уйти от Генриха. Когда та отказалась, он схватил бутылочку йода из шкафчика в ванной и в жалкой попытке самоубийства осушил ее до дна. Когда Зинаида поняла, что́ он сделал, она силой влила Борису в горло молоко, чтобы вызвать рвоту – его тошнило двенадцать раз, – и, вероятно, тем самым спасла ему жизнь. Приехал врач и «промыл ему нутро»,[116] чтобы предотвратить внутренние ожоги. Врач решительно предписал обессиленному Пастернаку полный постельный режим на двое суток и сказал, что в первый вечер он не должен двигаться. Поэтому Борис остался ночевать у Нейгаузов «в состоянии блаженства», а Зинаида умело и бесшумно ухаживала за ним.

Самое поразительное, что уважение Генриха к склонному к мелодраме поэту было настолько велико, что, когда пианист вернулся домой в два часа ночи и узнал о случившемся, он повернулся к жене и сказал: «Ну, что, довольна?[117] Теперь он доказал свою любовь к тебе?» И после этого Генрих согласился уступить Зинаиду Борису.

«Я влюбился[118] в З[инаиду] Н[иколаевну], жену моего лучшего друга Н[ейгауза], – писал Пастернак родителям 8 марта 1931 года. – Он уехал первого января в концертное турне по Сибири. Я боялся этой поездки и отговаривал его от нее. В его отсутствие на то, что было неотвратимо и случилось бы и при нем, легла тень нечестности. Я показал себя недостойным Нейгауза, которого продолжаю любить и никогда не разлюблю; я причинил долгое, ужасное и пока неослабеваемое страдание Жене – и все же я чище и невиннее, чем до того как вошел в эту жизнь».

Хотя Генрих был потрясен и уязвлен романом Бориса и Зинаиды – ему даже пришлось прервать на середине один из концертов сибирских гастролей и в слезах уйти со сцены, – его никак не назовешь невинной жертвой. Случившийся в конечном итоге разрыв Зинаиды с ним был сглажен изменами самого Генриха. В 1929 году его бывшая невеста, Милица Бородкина, родила от него дочь, и в середине 1930-х годов Генрих женился на ней.

В ноябре 1932 года Борис писал родителям и сестрам из Москвы, что Генрих «очень противоречивый[119] человек, и хотя все утряслось прошлой осенью, у него по-прежнему бывают настроения, когда он говорит Зине, что однажды в приступе несчастья убьет ее и меня. И все же он продолжает встречаться с нами чуть ли не через день, не только потому, что не может забыть ее, но и потому, что не может расстаться со мной. Это порождает трогательные и курьезные ситуации». Сэр Исайя Берлин, близкий друг Бориса и Жозефины, вспоминал, что даже спустя годы после того, как Зинаида ушла от него, Генрих часто наведывался на супружескую дачу в Переделкино, где Борис и Зинаида жили с 1936 года. После одного типичного воскресного обеда Исайя Берлин и Генрих вместе возвращались в Москву на электричке. Исайя был ошарашен, когда Генрих повернулся к нему и сказал, как бы объясняя, почему он в свое время позволил жене уйти: «Знаете, Борис воистину святой».[120]

Однако, увы, Борису были свойственны вполне человеческие слабости. Одним из факторов, которые более всего омрачали его брак с Зинаидой, была его зацикленность на подростковом романе Зинаиды с Мелитинским. Поскольку психологические мучения по большей части иррациональны, Зинаида была бессильна умерить ревность и самоедство второго мужа. Когда им доводилось останавливаться в гостиницах, он впадал в параноидальное состояние, потому что эта «полуразвратная[121] обстановка» напоминала ему о свиданиях Зинаиды с Мелитинским. История подростковой связи Зинаиды стала для него предметом одержимости, которая в свою очередь спровоцировала бессонницу и психологическую подавленность. Однажды Борис порвал[122] фотографию Мелитинского, которую его дочь подарила Зинаиде после смерти отца.

5 мая 1931 года, когда стало ясно, что Борис не вернется к Евгении, она забрала сына и уехала из России. Они перебрались в Германию, где родные Бориса – Жозефина, Фредерик, Лидия, Розалия и Леонид – приняли их с распростертыми объятиями, намереваясь окружить родственной любовью и заботой. «Присмотрите за ней»,[123] – наставлял Борис родных. «И мы присматривали», – вспоминала Жозефина. Фредерик организовал и оплатил для Евгении, которая была больна туберкулезом, летнее лечение в санатории в Шварцвальде, в то время как ее сын жил вместе с семьей Пастернаков в пансионе на озере Штарнбергер-Зе под Мюнхеном.

Родственники Бориса, которые любили Евгению и обожали маленького Женю, вполне закономерно были ошарашены поведением Бориса. Они считали, что он выгнал вон первую жену с сыном и переложил ответственность на них. Неодобрение Леонида тяжким грузом легло на плечи Бориса, он не сомневался: родные возмущены тем, как он поступил с Евгенией и сыном. 18 декабря 1931 года, когда Борис уже открыто жил с Зинаидой, отец писал ему из Берлина:

«Дорогой Боря![124]

Как много я должен бы написать тебе по всевозможным предметам – ужасно то, что я заранее знаю, что это пустая трата времени, поскольку ты, как и все вы, действуешь, не думая заранее о последствиях; ты безответствен. И, конечно, тебя тоже жаль, особенно нам – как ты запутался, бедный мальчик! И вместо того чтобы делать все возможное, чтобы все распутать и, насколько возможно, уменьшить страдания обеих сторон, ты еще больше все запутываешь и усугубляешь!»

В начале февраля 1932 года Борис написал Жозефине письмо на двадцати страницах. Это письмо – отчасти эмоциональное признание вины за некрасивое обращение с Евгенией; отчасти оправдание любви к Зинаиде, которую он в какой-то момент описывает нелестно («всегда, возвращаясь от парикмахерши, выглядит ужасно, как только что начищенный сапог»); отчасти описание собственного невротического психического состояния, которое, кажется, приближается к безумию; отчасти же – дань уважения и благодарности сестре, которая, по словам Евгении, «сделала для нее больше всех на свете» за предыдущее лето в Германии.

Обстоятельства предстают в далеко не радужном свете. Борис признается Жозефине, что ему приходится трудно со старшим сыном Зинаиды, Адрианом, «вспыльчивым,[125] эгоистичным мальчиком и жестоким тираном в отношении матери». Жизнь под одной крышей с чужим маленьким мальчиком делает для Пастернака отсутствие рядом собственного сына, Евгения, еще более болезненным. Борис также объясняет, почему он не освободил комнаты на Волхонке для Евгении и сына, как того требовал отец. Они вернулись в Москву 22 декабря 1931 года, но были вынуждены на некоторое время уехать жить к брату Евгении, потому что Борису, очевидно, было трудно съехать на другую квартиру или найти новую из-за жилищных ограничений, наложенных властями, и необходимости предоставить требуемые документы. В довершение всего Пастернак уже столкнулся с притеснениями из-за содержания своих работ. «Все это происходит в то время, когда мою работу объявляют спонтанными излияниями классового врага, – признавался Борис, – и меня обвиняют в том, что я считаю искусство невообразимым в социалистическом обществе, то есть в отсутствии индивидуализма. Такие вердикты весьма опасны, когда мои книги изгоняют из библиотек».[126]

Пожалуй, счастливейшим временем для Бориса и Зинаиды был период, который они провели вместе в Грузии. Летом 1933 года Пастернаку заказали переводы грузинской поэзии, и с целью подобающим образом ознакомиться с местной культурой, наречием и его характерными оборотами он поехал в эту республику.

Для многих русских Грузия с ее «изобилием солнца,[127] сильными эмоциями, с ее любовью к красоте и прирожденной грацией, равно свойственной ее князьям и крестьянам», была местом чарующим и вдохновляющим. Грузин считали более земными и страстными людьми, чем их чопорные русские соседи. Пастернак крепко сдружился с прославленными грузинскими поэтами Паоло Яшвили и Тицианом Табидзе. О Яшвили он писал: «Одаренность сквозила[128] из него. Огнем души светились его глаза, огнем страстей были опалены его губы. Жаром испытанного было обожжено и вычернено его лицо, так что он казался старше своих лет, человеком потрепанным, пожившим». Любовь Пастернака к Кавказу длилась всю жизнь, и он называл Грузию своим вторым домом.

По словам Макса Хейуорда, оксфордского ученого, который позднее участвовал в переводе «Доктора Живаго» на английский, стихи Пастернака, описывающие его путешествие по Грузинской военной дороге в Тбилиси («пожалуй, самой захватывающей дух горной дороге на свете»), стали наиболее выдающимися с тех пор, как на ту же тему писали Пушкин и Лермонтов. Пастернаку в кавказских пиках, уходящих в бесконечную панораму несравненного величия, виделось подобие того, как может выглядеть социалистическое будущее. Но даже в этой возвышенной обстановке Пастернак благоволил образам домашним и интимным: например, изрезанные невысокие склоны напоминали ему «смятую постель».[129]

Пастернаковскими переводами грузинской поэзии восхищался Сталин – факт, который, вполне возможно, спас писателю жизнь. Десять лет спустя, в 1949 году, когда служба госбезопасности стала все отчетливее осознавать противоречивую, антисоветскую природу романа, который писал Пастернак, по утверждению одного из высокопоставленных следователей прокуратуры, появились планы на его арест. Однако когда об этом сообщили Сталину, генсек начал читать наизусть «Цвет небесный, синий цвет»[130] – одно из стихотворений, переведенных Пастернаком. Сталина, который родился в грузинском городке Гори, растрогали лирические переводы грузинской поэзии, сделанные Пастернаком. Вместо того чтобы позволить посадить поэта в тюрьму или убить, как случилось со многими его современниками, Сталин, по слухам, сказал: «Оставьте его в покое, он небожитель». И эти бессмертные слова штампом легли на дело Пастернака, заведенное МГБ: «Оставьте этого небожителя в покое».[131]

В первом порыве радости от новообретенной стабильности Борис видел в Зинаиде помощницу в своем ремесле, возможно, с самого начала предвкушая, что она сыграет эту роль. Он хотел, чтобы она стала незаменимой для него как художника – и нуждался в этом. «Ты сестра моего таланта, – говорил он ей. – Ты даришь мне чувство[132] уникальности моего существования… ты крыло, что защищает меня… ты то, что я любил и видел и что случится со мной».

Когда Евгения, наконец,[133] вывезла свои вещи из пастернаковской квартиры на Волхонке в сентябре 1932 года и Борис перебрался туда вместе с Зинаидой, они обнаружили дом в состоянии полной разрухи. Крыша протекала, крысы глодали и крошили плинтусы, оконные стекла потрескались, а многие и вовсе отсутствовали. Через месяц, когда Борис вернулся из трехдневной поездки в Ленинград, он увидел, что квартира благодаря Зинаиде чудесно преобразилась. Окна были починены. Она развесила занавески, заштопала комковатые матрасы и сшила новую обивку для дивана из одной запасной портьеры. Полы были отполированы, оконные стекла отмыты и заклеены на зиму. Зинаида даже добавила к убранству коврики, два шкафчика и пианино, которое, как ни удивительно, досталось ей от бывших свекра и свекрови, родителей Нейгауза, которые перебрались в Москву и теперь жили вместе с оставленным ею Генрихом.

В 1934 году Борис заключил с Зинаидой официальный брак. Он был настолько очарован своим романтическим фантазийным образом Зинаиды, что в упор не видел ее недостатков. Пусть Зинаида была умелой домохозяйкой, но для человека, настолько подверженного страстям, как Борис, она не могла стать той защитницей и родственной душой, которой он жаждал.

Зинаида не только не понимала его поэзию, но не могла оценить творческого мужества своего супруга. Хуже того, она все сильнее боялась, что его стихи могут нарушить равновесие ее налаженного домашнего мирка, спровоцировав неудовольствие властей.

Заметная напряженность в их отношениях возникла в связи с арестом друга Бориса, поэта Осипа Мандельштама. Однажды вечером в апреле 1934 года Борис столкнулся с ним на московском бульваре. К его ужасу – даже стены имеют уши,[134] любил говорить он, – Мандельштам, бесстрашный критик режима, начал декламировать едкое саркастическое стихотворение, которое написал о Сталине (в котором были, в том числе, такие строки: «Тараканьи смеются усища / И сияют его голенища»).

«Я этого не слышал; ты мне этого не читал, – взволнованно сказал Осипу Борис. – Потому что, знаешь ли, сейчас происходят очень опасные вещи. Людей начинают хватать». То время было зловещим началом набравшего впоследствии силу Большого террора, когда сотни тысяч людей, обвиненных в разнообразных политических преступлениях – шпионаже, антисоветской агитации, заговорах, подготовке восстаний и переворотов, – расстреливали на месте или ссылали в трудовые лагеря. Борис сказал Мандельштаму, что его стихотворение равносильно самоубийству, и умолял больше никому его не читать. Мандельштам не прислушался к совету и, неизбежно, был выдан стукачами. 17 мая его арестовал НКВД.

Узнав об этом, Пастернак отважно попытался вступиться за друга. Он обратился к политику и писателю Николаю Бухарину, недавно назначенному редактором газеты «Известия», который заказывал Пастернаку некоторые грузинские переводы. В июне Бухарин послал Сталину записку с постскриптумом: «О Мандельштаме пишу[135] еще раз (на обороте), потому что Борис Пастернак в полном умопомрачении от ареста Мандельштама, и никто ничего не знает…»

Старания Пастернака не прошли даром. Вместо отправки на почти верную смерть в трудовой лагерь Мандельштама приговорили к трем годам ссылки в городок Чердынь на северо-востоке Урала: Сталин отдал ограничительный приказ, который был передан по цепочке: «Изолировать, но сохранить».[136] Борис был поражен, когда его позвали к коммунальному телефону, стоявшему в коридоре квартиры на Волхонке, и сказали, что на проводе Сталин. Вот как рассказывала об этом жена Мандельштама, Надежда:

«Сталин сказал, что дело Мандельштама[137] пересмотрено и что все с ним будет в порядке. Последовал неожиданный упрек: почему Пастернак не обратился в писательскую организацию или «ко мне», чтобы просить за Мандельштама? Пастернак ответил, что «писательские организации этим не занимаются с 1927 года, и если бы я не просил, вы бы, возможно, об этом и не узнали».

Сталин перебил его вопросом:

– Но ведь он мастер, мастер, не так ли?

Пастернак ответил:

– Не в этом дело.

– Тогда в чем? – спросил Сталин.

Пастернак сказал, что хотел бы встретиться и поговорить с ним.

– О чем?

– О жизни и смерти.

Сталин повесил трубку.

Когда слух об этом телефонном разговоре со Сталиным пошел в народ, критики Пастернака утверждали, что ему следовало защищать талант своего друга более рьяно. Но другие, включая Надежду и Осипа Мандельштамов, были рады такой реакции Бориса. Они понимали его осторожность и считали, что он правильно поступил, не позволив завлечь себя в ловушку и признать, что он действительно слышал «сталинскую эпиграмму» Осипа. «Он был совершенно прав,[138] сказав, что смысл не в том, мастер я или нет, – заявлял Осип. – Почему Сталин так боится мастеров? У него это что-то вроде суеверия. Он считает, что мы можем наложить на него заклятье, как шаманы».

В 1934 году Пастернак был приглашен на первый съезд Союза советских писателей. Бориса лишали покоя официальные восхваления и старания превратить его в публичного литературного героя, который не был политически скомпрометирован. Его творчество получало все большее признание на Западе, и от этого внимания ему было неуютно. Ирония состоит в том, что в то же время ему становилось все труднее публиковаться, так что он сосредоточился на переводческой работе. В 1935 году он писал своему чешскому переводчику Й. Горе: «Все последнее время,[139] начиная со съезда писателей в Москве, у меня такое ощущенье, будто меня с какими-то неведомыми мне целями умышленно раздувают… и это все – чужими руками, не спрашивая на то моего согласья. А я ничего на свете так не чуждаюсь, как шума, сенсации и так называемой дешевой журнальной «славы».

Теперь Пастернак и его семья жили в многоквартирном доме Союза писателей в Лаврушинском переулке в Москве и на даче в Переделкине. Пастернак выкупил право собственности на одну из дач, стоявшую в тени высоких елей и сосен, за деньги, полученные за грузинские переводы. В 1936 году он все еще лелеял несбыточную надежду на то, что его родители вернутся в Россию и будут жить с ним. Этот писательский поселок, выстроенный на территории бывшего дворянского поместья в Подмосковье, был создан для того, чтобы вознаграждать наиболее видных писателей Советского Союза мирным уединением, обеспечивавшим «бегство в природу» из городских квартир. Говорят, когда Сталин услышал, что колонию собираются назвать Переделкиным (от глагола «переделать»), он заметил, что лучше подошло бы название Перепискино. Корней Чуковский, самый любимый в Советском Союзе детский писатель, так описал систему жизни литературного поселка: «Окутывали писателей[140] коконом удобств, окружая их при этом сетью шпионов».

Государственный контроль не прибавлял Пастернаку комфорта. Николай Бухарин как-то раз сказал, что Пастернак был «одним из замечательнейших[141] мастеров стиха в наше время, нанизавший на нити своего творчества не только целую вереницу лирических жемчужин, но и давший ряд глубокой искренности революционных вещей». Но Пастернак просил: «Не делайте героев[142] из моего поколения. Мы ими не были: были времена, когда мы боялись и совершали поступки из страха, времена, когда нас предавали».

На встрече писателей в Минске Пастернак говорил коллегам, что в основном согласен с их взглядом на литературу как нечто такое, что можно добывать, как воду насосом. И прежде чем объявить, что не будет вступать в их группу, высказался в пользу независимости художника. Это был почти что акт литературного самоубийства, и аудитория была потрясена. Никто не рисковал произносить публично подобных речей вплоть до самой смерти Сталина. После этого больше никаких попыток вовлечь Пастернака в литературный истеблишмент не предпринималось. По большей части Бориса оставили в покое, в то время как чистки в среде писателей продолжались с пугающей частотой и силой. В октябре 1937 года его друг Тициан Табидзе был исключен из Союза грузинских писателей и арестован. Паоло Яшвили, вместо того чтобы вынужденно отречься от Табидзе, застрелился в здании Союза писателей.

Когда в 1937 году Осипу Мандельштаму позволили вернуться из ссылки, Зинаида остерегалась как-либо контактировать с ним и его женой, чтобы не подвергнуть опасности свою семью. Борис был возмущен этим, расценивая подобное как нравственную трусость. Несколько раз Зинаида не давала ему принимать друзей и коллег в Переделкине, чтобы «не замараться». Однажды, когда Осип и Надежда приехали на переделкинскую дачу, Зинаида отказалась их впустить. Она вынудила мужа выйти на веранду и беспомощно, краснея, объявить друзьям: «Зинаида, кажется, затеяла пироги».[143] По словам Ольги Ивинской, Зинаида всегда «ненавидела» Мандельштамов, которые, как она считала, компрометируют ее «лояльного властям» мужа. Ольга утверждала, что Зинаида славилась своей бессмертной фразой:[144] «Больше всего мои сыновья любят Сталина – а потом свою маму».

Антипатия Зинаиды к Мандельштамам распаляла Бориса и стала причиной новых конфликтов между ними. Вера Бориса в свою судьбу в то время придавала ему бесстрашие, которое Зинаиде было недоступно. Она впоследствии признавала: «Никто не мог знать,[145] на чью голову упадет камень, и все же он не показывал и грана страха».

28 октября 1937 года друг и сосед Бориса по Переделкину, Борис Пильняк, был арестован НКВД. Его печатная машинка и рукопись нового романа были конфискованы, его жена также арестована. Отчет НКВД указывал и на Бориса: «Пастернак и Пильняк имели тайные встречи с [французским писателем [Андре] Жидом и снабжали его информацией о положении в СССР. Нет сомнений, что Жид использовал эти сведения в своей книге с нападками на СССР». В апреле, после судебного разбирательства, длившегося всего пятнадцать минут, Пильняк был приговорен к смертной казни; приговор был приведен в исполнение. Его последними словами, обращенными к суду после многих месяцев заключения, были: «Мне еще так много надо сделать.[146] Долгий период заключения сделал меня другим человеком; ныне я вижу мир новым взглядом. Я хочу жить, работать, видеть перед собой лист бумаги, писать труды, которые принесли бы пользу советскому народу».

Еще один из друзей Пастернака, драматург А. Н. Афиногенов, которого исключили из Коммунистической партии и Союза писателей за то, что он посмел в своих произведениях критиковать диктаторский режим, был оставлен всеми друзьями, кроме Бориса. 15 ноября он писал: «Пастернаку тяжело[147] – у него постоянные ссоры с женой. Жена гонит его на собрания, она говорит, что Пастернак не думает о детях, о том, что его замкнутое поведение вызывает подозрения, что его непременно арестуют, если он и дальше будет отсиживаться».

В 1939 году Пастернак доверительно говорил литературоведу и критику Анатолию Тарасенкову: «В эти страшные и кровавые годы[148] мог быть арестован каждый. Мы тасовались, как колода карт. И я не хочу по-обывательски радоваться, что я цел, а другой нет. Нужно, чтобы кто-нибудь гордо скорбел, носил траур, переживал жизнь трагически».

Несмотря на невообразимое давление, Пастернак оставался верен себе в своей профессиональной жизни. Его верность друзьям была непоколебимой. Осип Мандельштам был снова арестован в 1938 году и в конечном итоге погиб в ГУЛАГе. Единственным человеком, который пришел к вдове Мандельштама после его смерти, был Борис. «Кроме него[149] никто не осмелился прийти повидаться со мной», – говорила Надежда.

Почти чудо, что Пастернак не был сослан или убит в эти годы. Почему Сталин пощадил своего «небожителя»? Очередной причудой, которая, возможно, спасла писателю жизнь, была вера Сталина в то, что этот поэт обладает способностями к предвидению, своего рода вторым зрением.

Ранним утром 9 ноября 1932 года жена Сталина, Надежда Аллилуева, совершила самоубийство. На вечеринке накануне вечером пьяный Сталин открыто флиртовал на глазах у долготерпеливой Надежды и публично унижал ее. Тем же вечером она услышала от охранника, что ее муж сейчас с любовницей, и выстрелила себе в сердце.

В свидетельстве о смерти, подписанном «карманными» врачами, причиной смерти был назван аппендицит (поскольку самоубийство признать было никак нельзя). Советский ритуал требовал коллективных писем с соболезнованиями от представителей разных профессий. Почти весь литературный истеблишмент – 33 писателя – подписал официальное письмо сочувствия Сталину. Пастернак отказался писать под ним свою фамилию. Вместо этого он написал под общим письмом личную приписку вождю, намекая на некую мистическую общность со Сталиным и сочувствие его мотивам, эмоциям и предположительно возникшему чувству вины.

В приписке говорилось: «Присоединяюсь к чувству товарищей.[150] Накануне глубоко и упорно думал о Сталине; как художник – впервые. Утром прочел известье. Потрясен так, точно был рядом, жил и видел». Похоже, Сталин вполне мог уверовать, что Пастернак – «поэт-провидец», обладающий пророческими способностями. По словам ученого-эмигранта Михаила Корякова, который писал в американскую русскоязычную газету «Новый журнал»: «Отныне,[151] после 17 ноября 1932 года… Пастернак, сам того не сознавая, вторгся в личную жизнь Сталина и стал частью его внутреннего мира».

Поскольку ни Пастернак, ни все сильнее нервничавшая Зинаида не могли знать об этой непробиваемой защите «в верхах», то, что он в середине 30-х продолжал работать над «Доктором Живаго», набрасывая черновики структуры романа, воспринималось как еще один акт литературного самоубийства. Он объяснял чешскому поэту Вацлаву Незвалу: «Хочу написать книгу в прозе, как это было для меня тяжело,[152] – абсолютно простую, реалистическую книгу. Понимаете, иногда человеку приходится заставлять себя встать на голову».

Пастернак заставил себя в очередной раз встать на голову в 1937 году, когда Союз писателей потребовал от него подписать коллективное письмо в поддержку смертного приговора одному высокопоставленному чиновнику и нескольким видным военачальникам по обвинениям в шпионаже. Пастернак отказался. Он пылко ответил Союзу: «Чтобы подписать, надо этих лиц знать и знать, что они сделали. Мне же о них ничего не известно, я им жизни не давал и не имею права ее отнимать. Жизнью людей[153] должно распоряжаться государство, а не частные граждане. Товарищ, это не контрамарки в театр подписывать, и я ни за что не подпишу!» После этого Пастернак написал письмо Сталину. «Я писал,[154] что вырос в семье, где очень сильны были толстовские убеждения, всосал их с молоком матери, что он может располагать моей жизнью, но себя я считаю не вправе быть судьей в жизни и смерти других людей».

Наконец, Зинаида не выдержала: она стала спорить с Борисом и уговаривать подписать письмо Союза писателей, опасаясь последствий его отказа для своей семьи. Его приверженность убеждениям делала его эгоистом в ее глазах. Зинаида была беременна, что, как ни печально, не было в те времена поводом для особой радости. Их семейная жизнь складывалась трудно из-за крайних идеологических разногласий и политических проблем тех лет. Узнав о беременности Зинаиды, Борис написал родителям, что «нынешнее положение[155] совершенно неожиданно, и если бы аборты не были противозаконны, мы были бы встревожены ее недостаточно радостной реакцией на это событие, и она прервала бы беременность». Зинаида впоследствии писала,[156] что очень хотела «Бориного ребенка», но ее обостренный страх, что Бориса могут арестовать в любую минуту, затруднял вынашивание беременности. Зинаида была настолько убеждена, что Бориса арестуют, что даже собрала ему маленький чемоданчик на этот случай.

«Моя жена была беременна.[157] Она плакала и умоляла меня подписать, но я не смог, – писал Борис. – В тот день я взвесил «за» и «против» собственного выживания. Я был убежден, что меня арестуют – настал мой черед. Я был к этому готов. Я был в ужасе от всей этой крови и больше не мог это выносить. Но ничего не случилось. Позднее мне рассказали, что меня спасли мои коллеги – по крайней мере, косвенно. Попросту никто не осмелился доложить властям, что я не подписал».

Оптимистический склад ума Бориса очевиден из того факта, что, полностью осознавая, что его могут нынче же вечером схватить или застрелить, Пастернак писал: «В ту ночь мы ожидали ареста.[158] Но, представьте, я лег спать и сразу заснул блаженным сном. Давно я не спал так крепко и безмятежно. Это со мной всегда бывает, когда сделан бесповоротный шаг».

15 июня Пастернак увидел свою подпись на первой странице «Литературной газеты» наряду с подписями 43 других коллег-писателей. Он поспешил из Переделкина в Москву, чтобы подать протест в секретариат Союза писателей в связи с самовольным включением его фамилии в список подписавших, но к тому времени «поезд уже ушел», и никто не обратил на это никакого внимания. И вновь он был спасен – вопреки его собственным побуждениям.

А вот близкому другу Бориса, Тициану Табидзе, не повезло. После ареста, совершившегося ранним утром 11 октября 1937 года, он был обвинен в предательстве, сослан в лагерь и подвергался пыткам. Два месяца спустя он был казнен, хотя в то время об этом не объявили. Только после смерти Сталина в середине 1950-х годов правда выплыла наружу. Борис горько оплакивал друга, неизменно оставаясь верным жене Тициана Нине и их дочери Ните. Все 1940-е годы, когда они молились о том, чтобы Тициан – пусть в ссылке, где-то в Сибири – был жив, Борис помогал семье Табидзе деньгами, посылая им авторские гонорары за свои переводы грузинской поэзии и регулярно приглашая их погостить в Переделкине. Преступление Тициана было таким же, как и преступление Пастернака. Он честно писал о России и выказывал открытое неповиновение в то время, когда советское государство крушило литературный модернизм. После нападок на Тициана в прессе Борис уговаривал его в письме: «Полагайтесь только на себя.[159] Забирайте глубже земляным буравом без страха и пощады, но в себя, в себя. И если Вы там не найдете народа, земли и неба, то бросьте поиски, тогда негде и искать».

Второй сын Пастернака, Леонид, родился сразу после начала Нового, 1938 года. Борис писал родным в Берлин 1 января: «Мальчик родился[160] милый, здоровый и, кажется, славный. Он умудрился появиться на свет в новогоднюю ночь с последним, двенадцатым ударом часов, почему по статистике родильного дома и попал сразу в печать как «первый мальчик 1938 года, родившийся в 0 часов 1 января». Я назвал его в твою честь Леонидом. Зина очень страдала в родах, но она, похоже, создана для трудностей и сносит их легко и почти безмолвно. Если тебе захочется написать ей и ты сможешь сделать это без чувства обязанности, прошу, напиши».

О том, насколько расстроена была его семейная жизнь с Зинаидой, можно судить по следующему факту: полутора годами ранее, пока Зинаида занималась организацией семейного переезда в Переделкино из Москвы, причем совершенно одна – перевозя сыновей и всю семейную мебель, – Борис ушел к бывшей жене Евгении, в ее дом на Тверском бульваре. «Его очень тянуло[161] к маленькому Жене и ко мне. Он прожил с нами пару дней и вошел в нашу жизнь так естественно и легко, словно отсутствовал по чистой случайности, – писала впоследствии Евгения своей подруге Раисе Ломоносовой о том, как Борис жил с ней тем летом. – Но несмотря на тот факт, что ему, по его собственным словам, до смерти тошно от той жизни, он никогда не наберется храбрости расстаться с ней [Зинаидой]. И ему нет смысла мучить меня и возрождать прежние мысли и привычки».

Борису артистический темперамент Евгении внезапно стал казаться менее душным – по сравнению с обыденной домовитостью Зинаиды. В нем всколыхнулась ностальгия по первой семье, соперничающая с непреклонным чувством долга перед второй. Он находил личность Зинаиды «трудной» и «негибкой» и к этому моменту уже сознавал, что их характеры слишком различны, чтобы они могли сосуществовать в какой бы то ни было гармонии. Годы спустя невестка Зинаиды, Наташа (которая вышла замуж за сына Зинаиды и Бориса, Леонида), говорила о своей свекрови: «У нее был очень негибкий[162] характер. Она была практична и дисциплинирована. Она говорила «а теперь идем обедать», и все садились за стол. Она была во главе стола, точно капитан, правящий судном».

Подруга Пастернака, поэтесса Анна Ахматова, говорила, что поначалу слепо влюбленный Пастернак не видел того, что замечали другие, – что Зинаида была «грубой и вульгарной». Друзьям Бориса из мира литературы казалось, что она не разделяет его стремления к духовным и эстетическим свершениям, предпочитая играть в карты и курить одну сигарету за другой до поздней ночи. Но Ахматова верно предсказала, что Борис никогда не бросит Зинаиду, потому что «принадлежит к породе тех совестливых мужчин, которые не могут разводиться два раза». То, что его эмоциональный путь еще не завершен, было предопределено. Ему вскоре предстояло встретить Ольгу, родную душу, которая станет его Ларой – мечтой всей жизни.

IV

Провода под током

Через шесть месяцев после первой встречи в редакции «Нового мира», после того как Ольга познакомила Бориса с двумя своими детьми, стало ясно, что их любовь – неоспоримый факт. Оба были одержимы друг другом, снедаемые страстным влечением. После того как Борис познакомился с Ириной и Митей тем апрельским вечером 1947 года, его стало тянуть к Ольге сильнее прежнего. Однако положение еще больше усложняло растущее осознание той боли и мучений, которые он готовил им всем, предавая Зинаиду. «Борис безмерно страдал[163] от последствий своих романтических решений», – вспоминала Ирина.

Когда тем весенним вечером детей уложили спать, Борис просидел с Ольгой в ее крохотной спаленке до полуночи, и обоих бросало из крайности в крайность – от восторга, вызванного силой их страсти, к лихорадочному отчаянию при осознании реального положения вещей.

Борис говорил Ольге, что разрывается между чувствами к ней и своей семье в Переделкине. Что всякий раз как он возвращается к Зинаиде после прогулок с Ольгой по Москве, когда он видит «уже немолодую» жену, ждущую его, ему вспоминается Красная Шапочка, брошенная в лесу. Он просто не может выговорить слова, которые репетирует снова и снова – слова о том, что хочет покинуть ее. В тот вечер в квартире Ивинской Борис пытался освободиться от своего глубокого, эмоционального и пламенного влечения к Ольге, признаваясь в неослабном чувстве вины по отношению к Зинаиде. Он объяснял Ольге, что его безразличие к жене никак не связано с ее, Ольгиным, появлением. Он несчастливо жил с Зинаидой все предыдущие десять лет. Борис признался: в первый же год брака с Зинаидой он осознал, что совершил страшную ошибку. Самым же ошеломительным из его признаний явилось то, что любил он на самом деле не Зинаиду, а ее мужа Генриха, перед чьими талантами преклонялся. «Его игра очаровала меня,[164] – говорил Борис. – Ведь он хотел даже убить меня, чудак, когда Зина ушла от него! Но потом зато очень был благодарен!»

Борис с такой му́кой говорил Ольге о драме распада своего первого брака и об «аде» домашней жизни с Зинаидой, что Ольга ни на секунду не усомнилась в нем и в его благородных мотивах по отношению к ней. Разумеется, больше всего на свете Борису хотелось бы прекрасной любви, великолепного романа с ней, но он не мог себе представить, как станет выпутываться из второго брака. Стоя в дверях на фоне сгущавшейся ночи, собираясь уходить, он говорил Ольге, что, как ему кажется, он не имеет права на любовь. Радости жизни не для него. Он – человек долга, и она не должна отвлекать его от устоявшегося образа жизни и его работы. Он добавил, что будет заботиться об Ольге до конца своей жизни. Достойное обещание, учитывая, что их отношения еще не зашли дальше платонических.

После ухода Бориса Ольга не могла уснуть. Не находя покоя, она то и дело выходила на балкон, прислушиваясь к звукам занимавшегося дня, глядя, как тускнеет свет фонарей под молодыми липами Потаповского переулка. В шесть утра раздался звонок в дверь. На пороге стоял Борис. Он уехал на дачу в Переделкино (электричкой – в отличие от Юрия Живаго, который ездил к своей возлюбленной и от нее верхом, пуская коня галопом), но сразу же вернулся и до рассвета гулял по улицам Москвы. Ольга была одета в свой любимый японский халат, украшенный чайными домиками. Она притянула любимого к себе, и они молча обнялись. Оба понимали, что, несмотря на сложность ситуации и разрушения, которые способен сотворить их любовный пыл, им не жить друг без друга.

На следующий день мать Ольги забрала детей и уехала с ними на природу, в Покровское-Стрешнево под Москвой, где стоял дом XVIII века, окруженный просторным парком. Борис и Ольга остались в Москве и провели свой первый день вместе «как молодожены».[165] Ольга с огромным удовольствием погладила измятые брюки Бориса; пусть никакой особенной романтики в этом не было, но, верный себе, поэт был «воодушевлен победой», радуясь тому, что они могут прожить этот день как супруги. В память об этом счастливом дне он подписал для Ольги маленький красный томик своих стихов: «Жизнь моя, ангел мой,[166] я крепко люблю тебя. 4 апр. 1947 г.».

Став любовниками, Борис и Ольга сделались неразлучны. Он каждый день приходил в ее квартиру в шесть-семь часов утра. Весна в том году перешла в жаркое лето: липы стояли в цвету, бульвары благоухали растопленным медом. Они были влюблены без памяти, довольствовались парой часов сна, жили на адреналине желания, возбуждения и жажды. Борис написал об этом времени стихотворение под названием «Лето в городе». Оно как одно из стихотворений Юрия Живаго вошло в текст «Доктора Живаго».

Разговоры вполголоса,[167]

И с поспешностью пылкой

Кверху собраны волосы

Всей копною с затылка.

Из-под гребня тяжелого

Смотрит женщина в шлеме,

Запрокинувши голову

Вместе с косами всеми.

А на улице жаркая

Ночь сулит непогоду,

И расходятся, шаркая,

По домам пешеходы.

Гром отрывистый слышится,

Отдающийся резко,

И от ветра колышется

На окне занавеска.

Наступает безмолвие,

Но по-прежнему парит,

И по-прежнему молнии

В небе шарят и шарят.

А когда светозарное

Утро знойное снова

Сушит лужи бульварные

После ливня ночного,

Смотрят хмуро по случаю

Своего недосыпа

Вековые, пахучие

Неотцветшие липы.

По мере того как расцветал роман одержимого любовью писателя и Ольги, росло напряжение между Ольгой и ее матерью, Марией Костко, ибо в то время как Ольга и даже маленькая Ирина радовались тому, что поэт масштаба Бориса вошел в их жизнь, Мария была категорически против этого союза. Единственное, чего она хотела для дочери – чтобы та обрела эмоциональную и финансовую стабильность, найдя себе подходящего третьего мужа. «Невозможно, немыслимо[168], нет оправданий отношениям с женатым мужчиной, – не раз выговаривала Мария Ольге. – Да он же мой ровесник!» Должно быть, вдвойне тревожило Марию то, что дочь пустилась в отношения не просто с женатым мужчиной, но еще и с такой знаменитой и противоречивой фигурой. В ее глазах Ольга все равно что подписала свой смертный приговор, учитывая постоянные аресты и преследования. У Марии были все причины для страха, поскольку она испытала тяжесть сталинских репрессий на себе, проведя три года в ГУЛАГе во время войны. Что еще хуже, выдал ее один из близких: по слухам, именно ее второй зять, Александр Виноградов, донес властям, что Мария «поносит вождя»[169] в частных разговорах о Сталине в домашнем кругу. Полагают, что отчасти им руководило желание убрать тещу из перенаселенной квартиры. Адвокат рассказал Ольге, что, действительно, в деле Марии фигурировало обличительное письмо Виноградова, в сущности, донос на ее мать – открытие, которое не раз становилось причиной сопровождавшихся слезами скандалов между Виноградовым и Ольгой вплоть до самой его смерти в 1942 году. Впоследствии Ольга узнала, что лагерь, в котором содержалась ее мать, пострадал от вражеских бомбардировок; тюремный распорядок был нарушен, и заключенные умирали с голоду.

В начале 1944 года Ольга отважно отправилась на станцию Сухово-Безводное, что в 1500 км от Волги. Эта станция являлась частью комплекса исправительно-трудовых лагерей, известного под названием Унжлаг. Ольге, ехавшей «зайцем», приходилось лежать в шубе под лавками в теплушках,[170] и солдаты помогали ей прятаться, укрывая за своими вещмешками и сапогами. Как ни удивительно, Ольга добралась до цели и нашла мать, «почти полумертвую». Она отдала Марии спецпаек, который получала как донор крови, и сумела вызволить ее из Унжлага, убедив администрацию, что ее мать – обуза для лагерной системы, стареющий инвалид, что она не способна ни на какую полезную работу. Затем она тайком, нелегально привезла Марию обратно в Москву. Привезла она, кроме матери, «и рассказы о солдатской доброте – никто не тронул ее, молоденькую и красивую, одну; наоборот, помогали, вспоминая, может быть, своих сестер или невест. Но это не последнее путешествие матери в теплушке и не последние солдаты, – правда, вот доброта…» – писала Ирина.

Ольгино мужество резко контрастировало с осмотрительностью и осторожностью Зинаиды; Борис ею восхищался, к таким характерам его тянуло. Однако в то время как он сам был бесстрашен в профессиональной сфере (как писатель), его личное мужество, после того как роман с Ольгой получил развитие, подверглось жесткой проверке.

Прошло не так много времени – и моменты блаженства стали перемежаться ссорами и требованиями. Ольга вспоминала характерную схему их конфликтов: «Нет, нет, все кончено, Олюша[171], – твердил Б. Л. при одной из попыток разрыва, – конечно, я люблю тебя, но я должен уйти, потому что я не в силах вынести всех этих ужасов разрыва с семьей. (З. Н. тоже в это время, узнав обо мне, начала устраивать ему сцены.) Если ты не хочешь примириться с тем, что мы должны жить в каком-то высшем мире и ждать неведомой силы, могущей нас соединить, то лучше нам расстаться. Соединяться на обломках чьего-то крушения сейчас уже нельзя».

Потом Пастернак точно воспроизвел эту внутреннюю борьбу в «Докторе Живаго». Юрий разрывается между пламенным желанием быть с Ларой и виноватым отвращением к себе из-за того, что обманывает Тоню. В мыслях он хочет разорвать отношения с Ларой, но ему становится ясно, что фундамент их союза – не мимолетный роман, который можно попросту забыть, а некая мистическая духовная связь, которую его сердце не может перебороть:

«Он решил разрубить узел[172] силою. Он вез домой готовое решение. Он решил во всем признаться Тоне, вымолить у нее прощение и больше не встречаться с Ларою.

Правда, тут не все было гладко. Осталось, как ему теперь казалось, недостаточно ясным, что с Ларою он порывает навсегда, на веки вечные. Он объявил ей сегодня утром о желании во всем открыться Тоне и о невозможности их дальнейших встреч, но теперь у него было такое чувство, будто сказал он это ей слишком смягченно, недостаточно решительно.

Ларисе Федоровне не хотелось огорчать Юрия Андреевича тяжелыми сценами. Она понимала, как он мучится и без того. Она постаралась выслушать его новость как можно спокойнее. Их объяснение происходило в пустой, необжитой Ларисой Федоровной комнате прежних хозяев, выходившей на Купеческую. По Лариным щекам текли неощутимые, несознаваемые ею слезы, как вода шедшего в это время дождя по лицам каменных статуй напротив, на доме с фигурами. Она искренне, без напускного великодушия, тихо приговаривала: «Делай, как тебе лучше, не считайся со мною. Я всё переборю». И не знала, что плачет, и не утирала слез.

При мысли о том, что Лариса Федоровна поняла его превратно и что он оставил ее в заблуждении, с ложными надеждами, он готов был повернуть и скакать обратно в город, чтобы договорить оставшееся недосказанным, а главное распроститься с ней гораздо горячее и нежнее, в большем соответствии с тем, чем должно быть настоящее расставание на всю жизнь, навеки. Он едва пересилил себя и продолжал путь…

Вдруг вдали, где застрял закат, защелкал соловей.

«Очнись! Очнись!» – звал и убеждал он, и это звучало почти как перед Пасхой: «Душе моя, душе моя! Восстани, что спиши!»

Вдруг простейшая мысль осенила Юрия Андреевича. К чему торопиться? Он не отступит от слова, которое он дал себе самому. Разоблачение будет сделано. Однако где сказано, что оно должно произойти сегодня? Еще Тоне ничего не объявлено. Еще не поздно отложить объяснение до следующего раза. Тем временем он еще раз съездит в город. Разговор с Ларой будет доведен до конца, с глубиной и задушевностью, искупающей все страдания. О как хорошо! Как чудно! Как удивительно, что это раньше не пришло ему в голову!

При допущении, что он еще увидит Антипову, Юрий Андреевич обезумел от радости. Сердце часто забилось у него».

В то время, по словам Ольги, «разойтись было не в нашей власти». Сын Бориса Евгений видел, как «осознание греховности[173] и очевидно обреченной природы их отношений сообщало им в то время некое особенное сияние. С одной стороны, уколы совести, с другой – легкосердечный эгоизм часто ставили их перед необходимостью расстаться, но жалость и жажда эмоциональной теплоты снова притягивали его к ней». В своем стихотворении «Объяснение» Борис описывает муки и надрыв, причиняемые их любовью, уподобляя себя и Ольгу «проводам под током»:

…Я опять готовлю отговорки,[174]

И опять все безразлично мне.

И соседка, обогнув задворки,

Оставляет нас наедине.

Не плачь, не морщь опухших губ,

Не собирай их в складки.

Разбередишь присохший струп

Весенней лихорадки.

Сними ладонь с моей груди,

Мы провода под током.

Друг к другу вновь, того гляди,

Нас бросит ненароком.

…

Но как ни сковывает ночь

Меня кольцом тоскливым,

Сильней на свете тяга прочь

И манит страсть к разрывам.

Чувство давления, нараставшее в душе Бориса, усиливалось извне – все нарастающим угнетением и политическим давлением. Он находился под постоянным надзором властей по причине антисоветской природы произведений, в то время как его современники, которые отказывались обслуживать интересы новой советской системы, подвергались казням, пыткам и ссылке в тюрьмы и лагеря. Он уже знал о том, что его дорогой друг Осип Мандельштам погиб где-то в ГУЛАГе, а подруга и наперсница Марина Цветаева повесилась в 1941 году, вскоре после возвращения из эмиграции.

Личные разочарования тоже становились причиной неустойчивости, давления и разлада. По словам Ольги, «З. Н. тоже в это время, узнав обо мне, начала устраивать ему сцены[175]». Поскольку Зинаиде было не впервой разгонять юных поклонниц, угрожавших матримониальному и творческому равновесию ее мужа, вероятно, поначалу она не воспринимала слухи о его связи с Ольгой так уж серьезно. Рациональная и крепкая, она не позволила бы какой-то внезапно вспыхнувшей страсти пробить железную уверенность в себе.

Хотя Борис неоднократно предупреждал Ольгу, что не бросит ради нее Зинаиду, с развитием их романа Ольга начала предъявлять к нему больше требований. Мария только усугубляла ситуацию, постоянно донимая дочь: она говорила, что Борису следовало бы честно расстаться со своей семьей, и ставила вековечный вопрос: если он так тебя любит, то почему не бросит ради тебя жену? Мать Ольги стала назойливой, она звонила Борису и ругала его за то, что из-за него Ольга заболела или что он чувствует себя недостаточно обязанным ей.

Из-за ужасов политического климата Мария превратилась из бывшей зэчки в надсмотрщицу, которая взяла на себя заботу насаждать советское узколобое мещанство. Учитывая, что она однажды уже побывала в ГУЛАГе, вряд ли стоит удивляться ее опасениям, что роман Ольги с Борисом приведет семью к новому тюремному сроку. Следствием стали истерические скандалы между Ольгой и матерью, усугубляемые общей душной атмосферой секретности, типичной для советского общества того времени. Борис стоял на своем. «Я люблю вашу дочь[176] больше жизни, Мария Николаевна, – говорил он ей. – Но не рассчитывайте, что наша жизнь сразу изменится».

Дом «бурлил скрытыми страстями», которые до девятилетней Ирины «доходили глухими подземными толчками. Прошел год, бурный и странный», – вспоминала она об этом времени. Вспоминала, как Ольга плакала в спальне, а бывало, что «в деда, милого, бедного моего деда, которого мы с Митькой без памяти любили, летели ложки и чашки», когда тот, равнодушный к стихам Бориса, начинал подшучивать над ними. Ирине было его жаль.

Ольга и Борис продолжали бродить вместе по улицам, ссорясь в подъездах незнакомых домов, потом снова мирясь. Ирина присматривалась, какой возвращается мать после очередной встречи с Борисом, и, если у них случалась ссора, Ольга снимала со стены его фотографию. Но фотография вскоре неизбежно возвращалась на место. «Бессамолюбная ты, мама!» – как-то раз упрекнула ее Ирина. Далекая от того, чтобы винить Бориса в двусмысленности положения матери, в которое он ее ставил, не бросая Зинаиду, Ирина остро сочувствовала писателю и его домашним неурядицам. «Этот гений, эта чувствительная, мятущаяся душа, создавал со второй женой ту же самую сцену, что и с первой, – говорила она. – Он был не способен развестись дважды и от этого сильно страдал».

Как и Борис, Ольга ставила свои чувства на первое место. Дети были на втором, а родительские обязанности не так важны, как любовные отношения. Она была женщиной страстной, невротичной и, несомненно, эгоистичной в своей любви к Борису, а их отношения привлекли к ее семье ненужное внимание. Однако Ольга была благодарна за привязанность Бориса к ее детям и тронута его чувствами. «Я считала Борю[177] больше чем мужем, – признавалась она. – Он вошел в мою жизнь, захватив все стороны, не оставив без своего вмешательства ни единого ее закоулка. Так радовало меня его любовное, нежное отношение к моим детям, особенно к повзрослевшей Иринке».

Должно быть, это причиняло сильную боль сыновьям Бориса от первого и второго браков, Евгению и Леониду, поскольку у Бориса стали складываться близкие отношения с Ириной – она стала для него дочерью, которой у него никогда не было. Родителям и сестрам Пастернака определенно казалось, что Борис пренебрег первой семьей ради второй. Аналогичную несправедливость теперь чувствовали Зинаида и ее сын Леонид, ведь Борис проводил все больше времени с Ольгой, Ириной и Митей. Чарльз Пастернак, племянник Бориса, вспоминает слышанные в детстве семейные «долгие споры»[178] о том, что Борис больше любит своего второго сына Леонида, чем первенца Евгения. Наташа Пастернак, которая вышла замуж за Леонида, говорила, что у Бориса «не хватало времени на Евгения»[179] и что его сын гостил в Переделкине «нечасто, а если и приезжал, то как гость, а не член семьи».

Ирина полагает, что Борис не мог отказаться от своей любви к Ольге, несмотря на боль и беды, которым эти чувства стали причиной: «Хотя у Бориса случались безмерно тяжелые времена и он часто оказывался на грани, ему была свойственна способность очень быстро восстанавливаться. Моя мать, вечная оптимистка, всегда подбадривала его и успокаивала. Он очень ценил эти качества и поэтому нуждался в ней. Она стала незаменима для его работы, его жизни и его счастья».

Борис, верный себе, чрезвычайно усердно трудился в то время, перенаправляя энергию личных переживаний в работу. Президиум Союза писателей 9 сентября 1946 года принял резолюцию, объявив его «автором, не признающим нашей идеологии и далеким от советской реальности»; нападки на него продолжились и в 1947 году, и ручеек заказов на переводы стал пересыхать. «Новый мир» даже отверг некоторые его стихи. Пастернак выливал гнев и разочарование в «Живаго», хотя роман, как он знал, при существующих политических условиях не принес бы ему никакого дохода. «Я вернулся к работе[180] над романом, когда увидел, что не оправдываются наши радужные ожидания перемен, которые должна принести России война, – говорил он своему другу, драматургу Александру Гладкову. – Она промчалась как веянье ветра в запертом помещении. Ее беды и жертвы были лучше бесчеловечной лжи. Они расшатывали господство всего надуманного, искусственного, неорганичного природе человека и общества, что получило у нас такую власть, но все же пока победила инерция прошлого. Роман для меня – необходимейший внутренний выход».

День за днем он писал о страсти Юрия Живаго к Ларе, переплетенной с чувством вины, вызванным осознанием неверности жене Тоне. «Жизнь превратилась в искусство, а искусство рождалось из жизни и опыта», – говорил он в то время. Он жил все той же двойной жизнью, проводя половину времени в Переделкине с Зинаидой, в то время как Ольга ждала его в Москве. В «Докторе Живаго» он пишет:

«Чем ближе были[181] ему эта женщина и девочка, тем менее осмеливался он воспринимать их по-семейному, тем строже был запрет, наложенный на род его мыслей долгом перед своими и его болью о нарушенной верности им. В этом ограничении для Лары и Катеньки не было ничего обидного. Напротив, этот несемейный способ чувствования заключал целый мир почтительности, исключавший развязность и амикошонство.

Но это раздвоение всегда мучило и ранило, и Юрий Андреевич привык к нему, как можно привыкнуть к незажившей, часто вскрывающейся ране».

Учитывая слежку властей за Пастернаком, кажется глупой наивностью или бессмысленной наглостью, что он, создавая «Доктора Живаго», устраивал регулярные чтения глав из романа. Молва об этих чтениях все ширилась, и его поклонники стали гоняться за приглашениями. 6 февраля 1947 года[182] пианистка Мария Юдина устроила такое чтение у себя дома; она и ее друзья дожидались этого вечера с нетерпением, «как пиршества».

Накануне, провожая Ольгу домой из редакции «Нового мира», Борис пригласил ее присоединиться к нему: «Давайте я повезу вас[183] к одной своей знакомой пианистке, – уговаривал ее Борис. – Она будет играть на рояле, а я обещал прочитать там немного из новой прозы. Это не будет роман – так, как принято понимать этот жанр! Я буду перелистывать года, десятилетия и останавливаться, может быть, на незначительном. Пожалуй, я назову эту новую вещь «Мальчики и девочки» или «Картины полувекового обихода». Мне кажется, что вы впишете туда страницу!»

Народу было много, несмотря на бушевавшую на улице метель. Борис беспокоился, что может не попасть на чтение, поскольку из-за сугробов до квартиры Юдиной трудно было добраться. Один из друзей вез их с Ольгой на своей машине, и они заблудились. Ольга сидела на заднем сиденье, любуясь профилем Бориса, когда он поворачивался, разговаривая с водителем. Борис, обутый в «несусветно большие» валенки, то и дело выскакивал из машины, пытаясь понять, где они находятся. И вдруг среди домов, выбеленных снегом, они увидели мерцающий в окне огонек лампы в форме свечи. Это и была та квартира, где их ждали. Огоньку свечи суждено было стать привычным лейтмотивом в «Докторе Живаго»: «Они проезжали[184] по Камергерскому. Юра обратил внимание на черную протаявшую скважину в ледяном наросте одного из окон. Сквозь эту скважину просвечивал огонь свечи, проникавший на улицу почти с сознательностью взгляда, точно пламя подсматривало за едущими и кого-то поджидало».

Образ горящей свечи также стал центральным в стихотворении под названием «Зимняя ночь», которое затем было опубликовано как одно из стихотворений Юрия Живаго. Борис написал его на следующее утро и днем принес в редакцию к Ольге.

Тот вечер ознаменовался оглушительным успехом. Мария Юдина, одетая в свое лучшее бархатное платье, играла Шопена. По словам Ольги, «Б. Л. был особенно возбужден[185] музыкой, глаза его блестели. А я себя не помнила от счастья». Затем Борис прочел отрывок из третьей главы чернового варианта романа, порадовав многочисленную аудиторию рассказом о том, как юный студент Живаго танцует со своей невестой Тоней, а в доме Свентицких горят огоньки на елке:

«Юра стоял в рассеянности[186] посреди зала и смотрел на Тоню, танцевавшую с кем-то незнакомым, – читал вслух Борис. – Проплывая мимо Юры, Тоня движением ноги откидывала небольшой трен слишком длинного атласного платья и, плеснув им, как рыбка, скрывалась в толпе танцующих.

Она была очень разгорячена. В перерыве, когда они сидели в столовой, Тоня отказалась от чая и утоляла жажду мандаринами, которые она без счета очищала от пахучей легко отделявшейся кожуры. Она поминутно вынимала из-за кушака или из рукавчика батистовый платок, крошечный как цветы фруктового дерева, и утирала им струйки пота по краям губ и между липкими пальчиками. Смеясь и не прерывая оживленного разговора, она машинально совала платок назад за кушак или за оборку лифа.

Теперь, танцуя с неизвестным кавалером и при повороте задевая за сторонившегося и хмурившегося Юру, Тоня мимоходом шаловливо пожимала ему руку и выразительно улыбалась. При одном из таких пожатий платок, который она держала в руке, остался на Юриной ладони. Он прижал его к губам и закрыл глаза. Платок издавал смешанный запах мандариновой кожуры и разгоряченной Тониной ладони, одинаково чарующий. Это было что-то новое в Юриной жизни, никогда не испытанное и остро пронизывающее сверху донизу. Детски-наивный запах был задушевно-разумен, как какое-то слово, сказанное шепотом в темноте. Юра стоял, зарыв глаза и губы в ладонь с платком и дыша им. Вдруг в доме раздался выстрел.

Все повернули головы к занавеси, отделявшей гостиную от зала. Минуту длилось молчание. Потом начался переполох. Все засуетились и закричали. Часть бросилась за Кокой Корнаковым на место грянувшего выстрела. Оттуда уже шли навстречу, угрожали, плакали и, споря, перебивали друг друга.

– Что она наделала, что она наделала, – в отчаянии повторял Комаровский».

В жарко натопленной квартире Марии Юдиной, отирая пот с лица, Борис отвечал на бесчисленные вопросы своих восхищенных слушателей о том, как будет развиваться сюжет. Далее эта глава описывает осознание Юрой того, что это Лара выстрелила из пистолета в юриста Комаровского. Когда она падает в обморок, молодой врач ухаживает за ней; его сразу же привлекает и интригует ее характер и обстоятельства. Невинность Тони составляет контраст с нездешней загадочностью Лары.

Когда Жозефина Пастернак была совсем юной, у них с Борисом однажды состоялась страстная дискуссия о женской красоте. «Он говорил, что есть[187] два очень разных типа красоты. Одна – красота, которую может видеть каждый, более осязаемая, так сказать, которую легче охватить, понять, и другая – благородная, невызывающая и на самом деле более впечатляющая, хотя надо соответствовать стандарту такой красоты, чтобы оценить ее». Борис привел в качестве примера «благородного» типа красоты свою первую любовь, Иду Высоцкую, а ее сестру Лену Высоцкую – как тип более доступный и открытый для понимания. «Мне также кажется,[188] что Лара, девушка «из другого круга», тоже принадлежит к этому другому типу, хоть и совершенному на свой собственный лад, более доступному типу красоты», – писала Жозефина.

Тоню в «Докторе Живаго» определенно сочли бы красавицей первого, более благородного типа, однако Бориса очаровывал другой тип привлекательности: красота, которая отражала эмоциональное страдание. Как он пишет в «Живаго»: «Я не люблю[189] правых, не падавших, не оступавшихся. Их добродетель мертва и малоценна. Красота жизни не открывалась им».

Иринино описание «усталой красоты»[190] матери объясняет мгновенно возникшее влечение Бориса к Ольге. «Это не была красота блестящей победительницы, – говорила Ирина, – это была почти что красота побежденной жертвы. Это была красота страдания. Когда Б. Л. взглянул в ее прекрасные голубые глаза, он в них, наверное, смог многое прочитать…» Впервые увидев Лару, Юрий Живаго мгновенно очарован: «Это было то самое,[191] о чем они так горячо год продолдонили с Мишей и Тоней под ничего не значащим именем пошлости, то пугающее и притягивающее, с чем они так легко справлялись на безопасном расстоянии на словах, и вот эта сила находилась перед Юриными глазами, досконально вещественная и смутная и снящаяся, безжалостно разрушительная и жалующаяся и зовущая на помощь, и куда девалась их детская философия и что теперь Юре делать?»

После чтения в доме Марии Юдиной Борис, провожая Ольгу домой, сказал ей, что свеча, увиденная снаружи, с холода, оставившая след своего дыхания на заиндевевшем стекле, станет важным символом в его поэзии. И теперь было это окно, светящееся в ночи, как знамение грядущего. Борис, по собственному его признанию Ольге, чувствовал совершенно то же самое, что и юный Живаго; за этим окном с его свечой была жизнь, которая непременно свяжется в будущем с его собственной жизнью, хотя пока она лишь манит. Но у него возникло живейшее чувство, что Ольга станет его судьбой.

По мере продвижения работы над «Доктором Живаго» Пастернак продолжал читать отрывки из черновика небольшим компаниям слушателей на разных квартирах в Москве и в Переделкине, прислушиваясь к замечаниям гостей, которые не раз побуждали его вносить правки в текст. На чтении в мае 1947 года[192] среди слушателей был Генрих Нейгауз, с которым Борис снова сдружился. Прежде чем начать чтение перед группой избранных, в которую входила и внучка Льва Толстого, Борис обнял и крепко поцеловал Генриха. Протеже Пастернака, поэт Андрей Вознесенский, присутствовал на многих таких чтениях в Переделкине. «Чтения бывали в его полукруглом фонарном кабинете на втором этаже. Собирались. Приносили снизу стулья. Обычно гостей бывало около двадцати… Затихали. Пастернак садился за стол. На нем была легкая серебристая куртка типа френча… Читая, он всматривался во что-то над нашими головами, видное только ему. Лицо вытягивалось, худело… Чтения обычно длились около двух часов… Он щадил самолюбие аудитории. Потом по кругу спрашивал, кому какие стихи пришлись больше по душе. Большинство отвечало: «Все». Он досадовал на уклончивость ответа».

Затем гостей приглашали в столовую на первом этаже, бледно-розовые стены которой были увешаны картинами Леонида Пастернака и некоторыми его набросками к «Воскресению». На подоконниках рядами стояли горшки с геранью, вносимые в дом на зиму. Они делали столовую отдаленно похожей на зимний сад. «О эти переделкинские трапезы![193] – любовно вспоминал Вознесенский. – Стульев не хватало. Стаскивали табуреты. Застолье вел Пастернак в упоении грузинского ритуала. Хозяин он был радушный. Вгонял в смущение уходящего гостя, всем сам подавая пальто».

К сожалению, эти литературные вечера привлекали и нежеланное внимание. Заместитель главного редактора «Нового мира» описывал их как «подпольные чтения контрреволюционного романа». Спецслужбы тоже[194] следили за этими литературными сборищами, делая на будущее заметки о содержании книги и готовя удар.

Хотя Ольга могла бывать на некоторых московских чтениях, на переделкинских вечерах она не присутствовала, поскольку дача была вотчиной Зинаиды. Зинаида, которая не понимала произведений мужа, не особенно любила их и постоянно советовала ему не вызывать лишних кривотолков своей прозой, во время этих чтений не поднималась на второй этаж – как сделала бы на ее месте Ольга. Она оставалась внизу, куря сигареты одну за другой. Должно быть, Борису грело душу то, что Ольга, защитница его творчества, при любой возможности присутствовала среди преданных слушателей, лучась искренней поддержкой.

Поэт Евгений Евтушенко вспоминал, как в юности видел Ольгу на публичных чтениях пастернаковского перевода «Фауста»: «Среди слушателей,[195] накинув на плечи белый палантин, сидела красавица Ольга Ивинская». Историк литературы[196] Эмма Герштейн была не так великодушна. Она, побывав на организованном для Бориса вечере у Марии Юдиной, едко описывала Ольгу как «хорошенькую, но слегка увядшую блондинку», которая в перерыве «торопливо пудрила нос, прячась за буфетом», хотя вряд ли это можно счесть грехом, учитывая, как жарко было в битком набитой квартире Юдиной. Сразу после этого вечера Герштейн написала Анне Ахматовой, с которой Борис дружил, в довольно саркастичных, пожалуй, даже с налетом зависти, словах информируя ее о «новом романе Пастернака», одновременно имея в виду как его отношения с Ольгой, так и литературное произведение, которое он писал.

Если весь предыдущий год у Зинаиды были лишь подозрения насчет новой влюбленности мужа, то в апреле 1948 года они болезненно подтвердились.

Каждое утро, прежде чем Борис поднимался на второй этаж и начинался очередной рабочий день, Зинаида заходила в его кабинет, чтобы энергично прибраться и вытереть пыль. Хотя она редко читала произведения мужа, но прекрасно понимала, как важен для него ежедневный привычный писательский труд, и ревностно ограждала его от хлопот семейной жизни. Двоих своих сыновей от Генриха она вымуштровала так, что они жили на даче «почти бесшумно», чтобы не нарушать творческий процесс отчима. Зинаида не пускала никого наверх, в его кабинет, который, как Борис рассказывал родителям, она «лично полирует[197] половой тряпкой каждое утро». Рабочее пространство Пастернака было нетипичным для большинства писателей. «Лично я не держу[198] драгоценностей, архивов, собраний любого рода, в том числе книг и мебели. Я не храню письма и черновики рукописей. В моей комнате нет завалов; убирать ее легче, чем гостиничный номер. Моя жизнь напоминает студенческую».

В отличие от студенческого расписания, рабочий распорядок Бориса никогда не менялся. В этом отношении он был сторонником железной дисциплины. Его личный режим был столь же жестким. Он рано вставал и мылся на улице, у садовой колонки. В морозные зимние дни, раздевшись до пояса, разбивал лед и окунал голову в ледяную воду. Окончив работу, быстрым, энергичным шагом уходил на прогулку, набив карманы сластями для раздачи детям, которых мог встретить в деревне. Андрей Вознесенский говорил о нем: «Ничему не было позволено мешать[199] его ежедневному расписанию – работа, обед, отдых. По его вечерней прогулке, как по солнцу, переделкинские жители сверяли часы».

Было как раз такое раннее утро: он совершал свое утреннее омовение (умывальня располагалась в отдельном маленьком домике в переделкинском саду), а Зинаида наводила порядок на мужнином столе, готовя его к предстоящему рабочему дню, и обнаружила адресованное ему любовное письмо, написанное Ольгой. Учитывая привычку Бориса к минимализму и незахламленность его стола, а также его собственное признание, что писем он не хранил, кажется более чем необычным тот факт, что нежное послание от Ольги было найдено именно на столе. То ли Зинаида передвинула какую-то книгу, чтобы протереть пыль, и нашла его, то ли оно лежало на виду, беззаботно раскрытое, но она прочла его.

Несмотря на имевшиеся подозрения, истинное положение дел, должно быть, стало для Зинаиды страшным потрясением. Вести о нем неизбежно должны были просачиваться к ней из московских кругов, где свежие сплетни о Борисе и Ольге были у всех на устах. Однако по прочтении этого страстного письма Зинаида осознала раз и навсегда, что решительно недооценила крепость их союза. Ей вынужденно пришлось увидеть в нем то, чем он и был, – первую реальную угрозу ее семейной и домашней стабильности. Она «сразу поняла, что это была большая любовь».

Борис знал, как тщательно Зинаида проводит уборку, так что этот случай кажется хрестоматийным примером «преступника», хотевшего быть пойманным. Может быть, Пастернак подсознательно оставил это письмо на виду, чтобы его обнаружили, надеясь, что это вынудит его самого принять решение? Пусть в своем искусстве Борис проявлял истинное мужество, но в личной жизни он был удручающе слаб. Он отчаянно искал выход из своего положения, но понял, что не обладает достаточной силой, чтобы совершить необходимый разрыв – либо с Зинаидой, либо с Ольгой. Когда он был с Ольгой, его притягивали ее чувствительность, эмоциональный интеллект и женственность. Возвращаясь работать в Переделкино, он ценил безэмоциональность Зинаиды и ее трезвую практичность. Он писал родителям: у Зинаиды «слова и настроения[200] не играют почти никакой роли в ее натуре, их заменяют поступки и реальные ситуации». В «Докторе Живаго» есть такие строки:

«Дома в родном кругу[201] он чувствовал себя неуличенным преступником. Неведение домашних, их привычная приветливость убивали его. В разгаре общей беседы он вдруг вспоминал о своей вине, цепенел и переставал слышать что-либо кругом и понимать.

Если это случалось за столом, проглоченный кусок застревал в горле у него, он откладывал ложку в сторону, отодвигал тарелку. Слезы душили его. «Что с тобой? – недоумевала Тоня. – Ты, наверное, узнал в городе что-нибудь нехорошее? Кого-нибудь посадили? Или расстреляли? Скажи мне. Не бойся меня расстроить. Тебе будет легче».

Изменил ли он Тоне, кого-нибудь предпочтя ей? Нет, он никого не выбирал, не сравнивал. Идеи «свободной любви», слова вроде «прав и запросов чувства» были ему чужды. Говорить и думать о таких вещах казалось ему пошлостью. В жизни он не срывал «цветов удовольствия», не причислял себя к полубогам и сверхчеловекам, не требовал для себя особых льгот и преимуществ. Он изнемогал под тяжестью нечистой совести.

Что будет дальше? – иногда спрашивал он себя и, не находя ответа, надеялся на что-то несбыточное, на вмешательство каких-то непредвиденных, приносящих разрешение, обстоятельств».

К примеру, на письмо, оставленное так, чтобы его наверняка нашли?..

Душераздирающая нерешительность Бориса накладывала отпечаток и на Ольгу – вплоть до того дня, когда в семейной квартире «неожиданно крики и скандалы прекратились», как вспоминала Ирина. Ольгины нервы больше не могли выдержать бесконечных колебаний Бориса, и она, похоже, совершила что-то вроде неудачной попытки самоубийства. Подробности этого происшествия чрезвычайно туманны. Ирина утверждает, что вскоре после того ее бабушка договорилась о помещении Ольги в некое психиатрическое учреждение. «Бабушка ходила с виноватым видом и о чем-то шепталась с дедом на кухне», – вспоминает она.

Дни шли, а Ольга все не возвращалась. Дети подслушивали у дверей, как бабушка и дедушка приглушенно шепчутся, и узнали, что Ольга «в сумасшедшем доме». «Мы с Митькой играли в маминой комнате,[202] которая вдруг опустела», а бабушка и дедушка взяли на себя роль родителей. Ирина рано приучилась к независимости. Она не надеялась на эмоциональную поддержку со стороны матери. Совсем наоборот. Она слишком рано поняла, что любовь и личная жизнь являются для Ольги приоритетом. Неудивительно, что она ощущала гораздо большую близость с бабушкой и дедушкой, которых они с братом «без памяти любили».

Действительно ли Ольга пыталась покончить с собой или просто пережила нервный срыв, остается неясным. Вполне вероятно, Мария считала, что всем будет безопаснее и спокойнее, если Ольгу будут надежно удерживать вдали от дома. Спокойствия действительно прибавилось. «В доме стало тихо», – вспоминает Ирина.

Но как раз когда все домашние уже «привыкли жить без матери»,[203] Ольга внезапно снова вернулась, «просунув в дверь бледное личико, как-то по-новому, по-больничному, повязанное простым платком. Она вернулась тихой и какой-то маленькой и долго не выходила из дома. Но потом все пошло по-прежнему», – вспоминает Ирина.

Борис отреагировал на известие об этом «крике о помощи», послав к Ольге Зинаиду сообщить, что их интрижка с Пастернаком окончена. Этот поступок кажется необыкновенно бессердечным и трусливым. Борис, конечно, и сам предпринял столь же театральную «попытку самоубийства» перед Зинаидой восемнадцатью годами раньше. Учитывая его нарциссическую натуру, «звезда драмы» на этой сцене могла быть только одна – он сам.

Зинаида тут же начала действовать. Ей не давала расслабиться мысль о том, что их сын Леонид серьезно болен воспалением легких. Она уже пережила страшную утрату несколькими годами раньше, когда ее старший сын Адриан умер от туберкулезного менингита. Ему было всего двадцать лет. Из-за этого недуга он провел в больнице всю войну, и врачи, пытаясь спасти юношу, отняли ему ногу. «Такова жизнь,[204] – писал Борис сестрам о том времени. – Мать, которая обожала его, зная, что он на пороге смерти и что дорога каждая минута, разрывалась надвое между Сокольниками (больницей) и Переделкиным (нами и дачей), и накануне того дня, когда он испустил свой последний вздох, она приехала к нам копать грядки под картошку, чтобы не пропустить время сева». Практичная до мозга костей, Зинаида демонстрировала непреклонную рациональность и прагматизм, которые вызывали у Бориса восхищение, страх, а может быть, и тайное отвращение. Борис писал Ольге Фрейденберг: «Вчера мы с Зиной[205] привезли из Москвы прах ее старшего сына и похоронили его под кустом черной смородины, который он мальчиком посадил в нашем саду».

Зинаида всегда защищала своих сыновей со свирепостью, которая тревожила Бориса. «Когда вопрос о ее детях,[206] она скалит зубы, точно волчица, даже когда это не нужно», – однажды написал он родителям. Три года спустя, когда они с Борисом стояли у больничной койки Леонида, Зинаида вытребовала у мужа обещание больше никогда не видеться с Ольгой Ивинской. Полная решимости сохранить семью, непреклонная Зинаида отправилась к сопернице лично.

Зинаида нашла Ольгу в доме ее подруги Люси Поповой, бывшей актрисы, которая училась в ГИТИСе и с которой Ольгу познакомил Борис. Красивая и миниатюрная Люся впервые увидела Пастернака на одном из его поэтических вечеров, по окончании дождалась его у выхода и представилась. Впоследствии между ними завязалась дружба, и именно Люсе Борис впервые признался в своей любви к Ольге. Обе женщины были поражены, когда Зинаида явилась в дом на московской улице Фурманова. Предположительно о местонахождении своей любовницы ей сообщил Борис.

«Зинаида не стала закатывать сцену. Она держалась с большим достоинством и сдержанностью», – пишет Ирина. Зинаида встала на пороге и произнесла краткую речь. «Вы молоды, – говорила она Ольге. – Вам бы замуж выйти. Я старуха. Я приближаюсь к концу жизни. Вам есть, ради чего жить. А моей жизни конец». Зинаиде было 54 года. Однако перед Ольгой, которая была на двадцать лет ее моложе, она изобразила себя как развалину, с которой почти покончено. Ольга впоследствии описывала встречу с этой «грузного сложения,[207] сильного характера женщиной» своим близким. Говорила, что Зинаиде «было наплевать» на любовь Ольги и Бориса, и хотя она сама его уже не любила, но не позволяла разбить их семью.

Зинаида впоследствии описывала знакомство с Ольгой в столь же нелицеприятных выражениях. «Наружностью она мне понравилась,[208] а манерой разговаривать – наоборот, – вспоминала она. – Несмотря на кокетство, в ней было что-то истерическое».

Это столкновение было оборвано еще более глубокой драмой: Ольге внезапно сделалось «так дурно от потери крови»,[209] что Люсе и Зинаиде пришлось спешно везти ее в больницу; кровотечение, по всей видимости, было вызвано лекарством, прописанным Ольге в психиатрической лечебнице.

Когда Ольгу выписали из больницы, Борис пришел повидаться с ней «как ни в чем не бывало». Он помирился с Марией, и они с Ольгой продолжали свою связь, как и прежде. Похоже, визит Зинаиды оказал противоположное задуманному действие: он просто снова швырнул любовников в объятия друг друга.

Весна перешла в лето, и Борис снова стал частым гостем в доме Ольги; Ирина все больше привязывалась и проникалась любовью к нему. Она ласково называла его «классюшей» – от слова «классик», поскольку Пастернак считался одним из великих классиков русской литературы.

Однажды Борис решил сводить десятилетнюю Ирину «в центр» за покупками. «Я впервые наедине с этим совершенно непонятным для меня человеком, перевернувшим вверх дном нашу и без того незадачливую жизнь. Я безумно стесняюсь и не знаю, как себя вести», – вспоминала Ирина, которая побаивалась его. Поскольку Борису выплатили гонорар за переводы, он решил купить девочке подарок. Снег таял, по улицам бежали ручьи, и Ирина стеснялась своего пальтишка, перекроенного из бабушкиного подбитого мехом пальто. «Как мокро. Мы можем промочить ноги», – сказала она Борису.

«Тебе кажется, что нужно что-то говорить, – громко и взволнованно отозвался Борис. – Что нельзя молчать, что нужно развлекать меня. Я тебя так понимаю, мне это так знакомо!»

Ирина была поражена прямолинейностью его ответа. Он словно «выбил почву у нее из-под ног». Девочку тронуло то, что все ее поступки, сколь угодно несуразные, похоже, имеют для него значение. Они поехали на такси в книжный магазин – «Лавку писателей», – где Борис стал шумно здороваться с продавщицами и представлять им Ирину. Он «заполняет собой, своим голосом, движениями тесную магазинную верхотуру», – вспоминает она, словно видя это воочию. Но Ирина понимает, что Бориса здесь любят, что не воспринимают его как чудака, и это ее успокаивает. Они покупают множество книг других писателей-классиков: Гончарова, Островского, Тургенева и Чехова. По возвращении домой Ирина услышала, как Борис громко сказал Ольге: «Олюша, как хорошо, что она хочет Чехова!»

25 мая 1948 года Борис прислал Ирине томик произведений Чехова, адаптированных для детей. На титульном листе он своим размашистым почерком написал: «Дорогая Ирочка, золотая,[210] прости, что я не пришел вчера на твое рождение. Будь счастлива всю жизнь, хорошо учись и будь прилежной, это лучше всего. Твой Б. Л.».

Борис усердно трудился над своим романом. 12 декабря он пишет Фредерику, Жозефине и Лидии, начиная с обращения: «Мои дорогие Федя и девочки».[211] В этом письме он дает ясно понять, что делает все возможное, чтобы переправить им первую половину «Доктора Живаго», которая уже существует в форме готовой рукописи. Не знают ли они хорошей русской машинистки, спрашивает он. И, если ему должны в Англии какие-то деньги за переводы, не смогут ли они заплатить машинистке, чтобы та сделала три копии и вычитала их? Он хотел, чтобы рукопись послали Морису Боура (видному английскому историку литературы), Стефану Шимански (английскому литературному критику и переводчику произведений Пастернака с русского языка) и другу семьи, английскому историку и философу Исайе Берлину.

«О том, чтобы напечатать его[212] – я имею в виду, издать, – не может быть и речи, что в оригинале, что в переводе – вы должны абсолютно ясно донести это до литературных деятелей, которым я хотел бы его показать, – продолжал он, сообщая им новости о продолжавшейся работе. – Во-первых, он не окончен, это только половина, и нужно продолжение. Во-вторых, публикация за границей подвергла бы меня самым катастрофическим, если не сказать фатальным, опасностям. И дух самой книги, и мое положение, каким оно сложилось здесь, означают, что роман не может выйти в свет: а единственные русские книги, которым позволено хождение за границей, это переводы опубликованных здесь». Опасаясь критики со стороны сестер, он писал: «Роман вам не понравится,[213] потому что ему недостает связности и написан он в такой спешке. Одна причина – это что я не мог тянуть с ним, я уже немолод, и в любом случае что угодно может случиться со дня на день, и есть ряд вещей, которые я хочу написать. И я писал его в собственное свободное время, без платы и в спешке, чтобы не остаться без средств, а попытаться освобождать время, чтобы делать платную работу».

Несмотря на то что в письмах родным Пастернак пытался принизить достоинства романа, друзья из литературных кругов, которым он выслал первые печатные экземпляры, рассыпались в похвалах. 29 ноября 1948 года он получил от своей кузины Ольги Фрейденберг из Санкт-Петербурга, которая была видным ученым и впоследствии преподавала в университете, письмо следующего содержания:

«Твоя книга выше[214] сужденья. К ней применимо то, что ты говоришь об истории, как о второй вселенной… Это особый вариант Книги Бытия. Твоя гениальность в ней очень глубока. Меня мороз по коже продирал в ее философских местах, я просто пугалась, что вот-вот откроется конечная тайна, которую носишь внутри себя, всю жизнь хочешь выразить ее, ждешь ее выраженья в искусстве или науке – и боишься этого до смерти, т. к. она должна жить вечной загадкой».

Пастернак ощущал настоятельную потребность в том, чтобы его книгу прочли те, кого он уважал, и необыкновенно гордился своей работой. Сбылась мечта всей его жизни – создать большое прозаическое произведение о своем поколении и его исторической судьбе. Все писатели склонны к разочарованиям и опасениям, что их труды не будут опубликованы, не говоря уже о подозрениях, выдержат ли они испытание временем. Пастернак, который потратил на работу над романом тринадцать лет, знал, что идет на огромный риск, частным образом распространяя противоречивое с политической точки зрения произведение. Поначалу Борис с оптимизмом воспринял большевистскую революцию, веря, что она освободит массы, но, увидев реальность войны, последовавшей за революцией, стал яростным противником советского режима. Он винил коллективизацию в разрушении экономики села и уничтожении миллионов жизней. Вряд ли Пастернак мог выразить свое презрение к тогдашней политической элите более явно. Как говорит Юрий Живаго, «каждый озабочен[215] проверкою себя на опыте, а люди власти ради басни о собственной непогрешимости всеми силами отворачиваются от правды. Политика ничего не говорит мне. Я не люблю людей, безразличных к истине». Поскольку Пастернак не подозревал, что Сталин отдавал приказы, защищавшие его, в то время как обычных людей убивали или ссылали в ГУЛАГ за антисталинские высказывания даже в частных разговорах, изложение этих язвительных взглядов в романе было с его стороны в буквальном смысле заигрыванием со смертью.

Пастернак осознавал эти опасности, описывая их в письме к родственникам, которое стало последним чуть ли не на целое десятилетие (из-за наступления «эпохи подозрительности» он был вынужден прервать всю переписку с сестрами; контакт с ними был возобновлен летом 1956 года, во время хрущевской оттепели). «Даже если услышите[216] однажды, что я повешен, потрошен и четвертован, – писал он им, – знайте, что я прожил самую счастливую жизнь, лучше которой и представить себе не мог, и мое самое прочное и стабильное состояние счастья есть прямо сейчас и в недавнем прошлом, поскольку я наконец овладел искусством выражения своих мыслей – я обладаю этим навыком в той степени, в какой мне нужно, как никогда раньше». Борис писал это письмо в самом зените своего романа с Ольгой. Как пояснял его сын Евгений, «воздействие их счастливых[217] отношений в первые три года раскрыто в образе Лары, ее внешности и лирической теплоте посвященных ей глав. Мой отец всегда считал, что именно пробуждение «острого и счастливого личного впечатления» придало ему сил справляться с трудностями работы над романом».

Ольга и не догадывалась, что из-за распространившихся слухов о ее романе с Борисом и несгибаемой поддержки ею его книги «повешенным, потрошеным и четвертованным» окажется не Борис – она сама вскоре будет принимать у себя незваных гостей.

Вечером 6 октября 1949 года сотрудники НКВД пришли домой к Ольге с повесткой. Этот визит имел ужасающие последствия. Власти разработали план, которому предстояло поразить «небожителя» в самое сердце. Они сослали его любовницу и музу в лагерь-тюрьму и мучили ее вместо него…

V

Маргарита в темнице

В тот день, 6 октября, Борис с Ольгой встретились в редакции Гослитиздата, государственного издательства, где Борис должен был забрать причитавшиеся ему деньги. После этого он присел со своей возлюбленной на скамейку в соседнем парке. Любуясь красотой осени, Борис попросил Ольгу в тот вечер приехать в Переделкино: они смогут побыть там наедине, сказал он, и ему хотелось бы прочесть ей очередную главу своей книги. «К этому времени наши отношения[218] достигли какого-то удивительного периода – и нежности, и любви, и понимания, – писала Ольга. – Осуществление замысла «Доктора Живаго» как главного труда жизни, этот захватывающий его целиком наш роман – все это так глубоко он выразил одной фразой письма в Грузию: «Нужно писать вещи небывалые, совершать открытия и чтобы с тобой происходили неслыханности, вот это жизнь, остальное все вздор».

Когда они беззаботно болтали в парке, Ольга заметила, что какой-то мужчина в кожанке уселся неподалеку от них и, похоже, пристально следил за их разговором. Она наклонилась к Борису и прошептала, что этим утром слышала, будто арестовали чудесного старенького учителя английского, у которого училась Ирина, из-за каких-то темных денежных махинаций его жены. Направляясь к станции метро, Борис и Ольга заметили, что мужчина в кожанке неотступно следует за ними. У Ольги возникло предчувствие: ей не хотелось в тот день расставаться с Борисом. Однако она в это время переводила сборник корейской поэзии, и как раз вечером его автор собирался встретиться с ней, чтобы внести исправления. Она также обещала Борису, что напечатает для него одно из собственных стихотворений.

В начале 1948 года Ольга призналась Борису, что ей плохо в «Новом мире», где приходится выслушивать нелестные и непрошеные замечания о ее непрофессиональных отношениях со знаменитым писателем. Он начал уговаривать ее оставить работу, обещая, что будет содержать ее и помогать стать самостоятельным профессионалом в искусстве литературного перевода. Ольга, которая обожала поэзию и сама с детства писала стихи, с радостью согласилась. В Ольгиной маленькой комнатушке в Потаповском переулке[219] Борис учил ее принципам перевода. Поначалу Ольга, начинающий переводчик, превращала десяток строк оригинала по меньшей мере в двадцать, и Борис ласково посмеивался над такой ее «отсебятиной» и учил, «как сохранить смысл, отбрасывая слова; как оголить идею и, не гоняясь за красивостью, одеть ее в новые словесные одежды, кратко, как можно короче». Ольга и пожелать не могла лучшего наставника, чем Пастернак, преданный и терпеливый учитель, который показывал ей, как осторожно пройти по тонкой грани между переводом в строгом смысле этого слова и импровизацией на основе материала. Овладевая искусством перевода, Ольга постепенно вошла с Пастернаком в рабочие отношения. Он называл квартиру на Потаповском «наша лавочка». Часто он сам начинал перевод, а Ольга продолжала и заканчивала его, освобождая Борису время для работы над романом. Она не только любила это ощущение сотрудничества, но и «неплохо зарабатывала» на переводах. Как и Борис, Ивинская начала устраивать дома литературные вечера, на которых друзья-писатели читали стихи и обменивались мыслями.

«Не обошлось в работе «лавочки»[220] и без анекдотов, – писала Ольга. – Когда редакции начали признавать и принимать мои работы и я с гордостью получала свои первые гонорары, Боря подсунул к нескольким моим переводам один свой, приписав при этом авторство работы мне. До чего же он по-мальчишески веселился, когда редакция забраковала и вернула мне для переделки именно его перевод!» Борис не скупился на похвалы Ольгиным способностям. Она постоянно дивилась и умилялась тому, что гениальный поэт таких масштабов держит себя с ней – зеленым новичком в искусстве перевода – так, словно они равны в профессиональном отношении. «Казалось, все было так хорошо, прочно, я шла – и как-то особенно наслаждалась свободой, такой нашей душевной близостью, – вспоминала она. – Боря посвятил мне тогда перевод «Фауста». И я сказала, что отвечу в стихах».

Едва вернувшись в свою квартиру в Потаповском переулке, она села за печатную машинку. Когда Ольга набирала текст своего стихотворения для Бориса, ее вдруг охватило чувство глубокой тревоги, решительно противоречащее недавнему радостному настроению.

Около восьми вечера дверь распахнулась, и в квартиру вошли с десяток людей в форме. Это были служащие сталинской государственной тайной полиции – МГБ (позднее переименованной в КГБ). Они стали обыскивать квартиру. Ольга была парализована ужасом и поначалу не могла даже сглотнуть – перехватило горло. Ивинская никак не могла понять, что происходит. В растерянности она спросила, связан ли приход незваных гостей с преступлениями жены учителя английского ее дочери Ирины. А потом ей в голову пришла «дикая» мысль – может быть, это «за Борю»? «Они», непрерывно куря, стали рыться в ее книгах и личных бумагах, повсюду разбрасывая вещи, откладывая в сторону для прощупывания любую книгу, письмо, документ или клочок бумаги, на котором упоминалось имя Бориса Пастернака. Она не верила своим глазам. Ее сын Митя, мальчик с милыми кудряшками, прибежал домой из школы и принялся устраивать на балконе ручного ежа. Один из эмгэбэшников подошел к нему, потрепал Митю по волосам и сказал «хороший малый». Ольга обратила внимание, каким недетским жестом Митя «стащил со своей головенки эту руку».

Теперь у Ольги не осталось сомнений в том, что к ней пришли из-за ее связи с Пастернаком. «Все книги,[221] которые Боря за это время надарил мне, надписывая широко и щедро, исписывая подряд все пустые странички, – все попало в чужие лапы. И все мои записки, все мои письма – и ничего более». Она могла лишь беспомощно смотреть, как «они» забирают красный томик стихов, который Борис прислал ей после того, как их отношения стали плотскими, тот самый, на котором была надпись: «Жизнь моя, ангел мой, я крепко люблю тебя». Забрали тетрадь с ее признанием, в котором она излагала историю своей жизни для Бориса и которую он вернул ей с просьбой сохранить. Пока часть сотрудников МГБ занималась обыском, другие арестовали Ольгу. Ей было сказано, что у них есть ордер на ее арест по обвинению в том, что она «проявляла антисоветские настроения,[222] а также настроения террористического характера». В ордере также значилось: «Кроме того, отец в 1918 г. перешел на сторону белых, мать репрессирована в 1941 году». Она едва могла расслышать зачитываемые вслух слова, от ужаса у нее шумело в ушах. Ее, бессильную защитить себя, увезли.

«В восемь вечера оборвалась моя жизнь»,[223] – писала она потом. Ольга, уходя, обвела взглядом комнату, и последнее, что ей запомнилось – это неоконченное стихотворение для Бориса на листе, вставленном в печатную машинку.

Услышав об аресте Ольги, Борис сразу же связался с Люсей Поповой и назначил ей встречу на Гоголевском бульваре. Она нашла его на скамейке неподалеку от станции метро. Он заплакал: «Вот теперь все кончено,[224] у меня ее отняли, и я ее никогда не увижу, это как смерть, даже хуже».

Ирина была еще в школе, она училась во вторую смену (в послевоенные годы из-за переполненности советские школы работали в две смены), так что Ольга даже не смогла попрощаться с дочерью. Когда ее вывели на лестницу, отчим Ольги, который пережил в прошлом ужас ареста жены, рыдал на лестнице, говоря: «Ты скоро вернешься, ты никого не ограбила, не убила!»

Подходя к дому в тот темный октябрьский вечер, осторожно пробираясь по ледяным улицам, Ирина бросила взгляд вверх, на окна своей квартиры. Она поняла, что что-то не так: в материнской спальне горел верхний свет. Поскольку такое бывало редко, она с растущим страхом позвонила в дверной звонок. Ее худшие опасения подтвердились – дверь распахнул человек к военной форме. Ирина увидела за его спиной ряд элегантных шинелей с погонами и фуражек на вешалке в прихожей. Ирина осторожно пристроила туда же свое скромное пальтишко и заглянула в гостиную. Сквозь чад от папирос, которыми непрерывно дымили сотрудники МГБ, она увидела бабушку: та сидела, пепельно-бледная, с опухшим от слез лицом. Она увидела тетю Надю и убитого горем деда. В комнате было полно людей. Помимо домашних, присутствовали и другие люди, связанные с ее матерью, которых привлекли в качестве свидетелей. Они тоже были поражены происходящим до глубины души. Добродушный дворник с пышными усами так и сидел – в фартуке поверх ватника, повесив голову. Друг Ольги, Алексей Крученых, поэт-футурист, который бывал на ее литературных вечерах, примостился на диване, явно перепуганный. Двоюродный дед Ирины, «дядя Фоня», попросту зашел в гости и оказался вовлечен в эту драму. Он сидел, «в полном ужасе, ничего не понимая, таращил свои огромные голубые глаза».[225]

Ирина ушла к себе в спальню, где двоюродная бабушка Миля утешала Митю. Она объяснила Ирине, что час назад их мать забрали в тюрьму на Лубянке. В попытке приглушить страх или просто отвлечься от окружающего ужаса Ирина взяла книгу, легла на кровать и стала читать. На вопросительный взгляд Мили она лишь пожала в ответ плечами: мол, а что мне, по-твоему, делать? Потом разволновалась, подумав о том, как там ее золотые рыбки. Девочка боялась, что они погибнут, если ее не пустят в кухню, чтобы сменить им воду. Преследуемая навязчивой мыслью о рыбках, погибающих в аквариуме, Ирина вскочила и пошла упрашивать военных, но в кухню ее не пустили и отправили обратно в комнату.

Она снова легла на кровать, изо всех сил прислушиваясь к нараставшему в гостиной напряжению. Когда у «дяди Фони» потребовали «бумаги», он совершенно растерялся. В то время он работал ночным сторожем в коктейль-холле на улице Горького. В этом заведении часто бывали иностранцы и представители советской элиты, что делало его удобным местом подслушивания для «органов». Дядя Фоня приносил Ирине и Мите коктейльные соломинки и бумажные салфетки из бара. В слепом ужасе он вообразил, что его пришли арестовывать за кражу; когда у него стали требовать бумаги, он начал выгребать из карманов салфетки, чем немало насмешил сотрудников МГБ.

Столь же трагикомической фигурой оказался Алексей Крученых. Поскольку рабочий день поэта подчинялся строгому и неизменному расписанию, в чем, по воспоминаниям Ирины, он был «невероятным педантом», Крученых храбро объявил, что должен уйти домой и во что бы то ни стало принять снотворное. Для его работы, мол, необходимо, чтобы он проводил ночи дома, в собственной постели. Когда ему не разрешили уйти, он впал в беспокойство. Все остальные наблюдали за ним, опасаясь, что Крученых только усугубит ситуацию, и шепотом пытались его вразумить. В конце концов он принял снотворное и, к всеобщему облегчению, согласился лечь на диван, неловко свернувшись калачиком. Двери продолжали хлопать, и сердца замирали, кто-то приходил и уходил до поздней ночи.

Через пару часов стали просачиваться новости. Дед Ирины услышал, что Ольгу «плохо довезли» по Москве к Лубянке, что она проплакала всю дорогу. К четырем часам утра обыск закончился, и гостей, сидевших в гостиной, отпустили. Бабушка и дедушка, всячески стараясь утешить детей, уложили Ирину и Митю спать. Дети лежали в темноте молча, но объединенные одной мыслью: увидят ли они еще когда-нибудь мать?

Когда занимался рассвет, Ирина услышала, как бабушка и дедушка пытаются договориться с сотрудниками МГБ. По советскому законодательству, объясняли им, Ирину и Митю придется поместить в детский дом, потому что они остались круглыми сиротами – без отца и матери. Сотрудники убеждали их, что детям будет лучше в детском доме, потому что все семейство не сможет прожить на деньги, которые дед зарабатывал сапожным делом. Мария же не могла рассказать им о том, что Борис Пастернак уже оказывает их семье финансовую помощь. Она была совершенно уверена, что Пастернак придет к ним на выручку и не позволит отослать детей в сиротский приют. К облегчению Ирины, на следующее утро она узнала, что бабушка и дедушка подписали бумаги, согласно которым брали на себя опеку, и что детей у них не отберут.

На другой стороне Москвы, в сложенном из желтого кирпича здании штаб-квартиры МГБ на Лубянской площади, Ольга сидела в одиночной камере. Здание на Лубянке было пятиэтажным, но – как говорилось в русском анекдоте – самым высоким зданием в Москве, поскольку «из его подвала видна была Сибирь». Пока шло следствие, Ольга находилась в одиночном заключении. Сотрудницы тюрьмы провели личный обыск, подвергнув ее «унизительному осмотру».[226] У нее отобрали все ценное: кольцо, наручные часы, даже лифчик. Впоследствии объяснили, что бюстгальтер конфисковали, чтобы она не смогла на нем повеситься.

Ольга сидела в крохотной темной камере, снедаемая мыслями о Борисе: «Как же я не увижу[227] Борю, как же так? Боже мой, что же мне делать, как его предупредить? – переживала она. – Какая у него будет ужасная первая минута, когда он узнает, что меня нет. И потом вдруг пронзила мысль: наверное, его тоже арестовали; когда мы разошлись, он не успел доехать, как схватили и его». Поразительно, но в тот момент Ольга могла думать только о любимом. Не о детях. Ей даже в голову не пришло, что, если с ней что-то случится, они останутся сиротами.

Ольгу продержали в одиночке трое суток; за это время она «переступила какую-то роковую грань,[228] какой-то Рубикон, отделяющий человека от заключенного». Наконец, после того как она оторвала лямку от сорочки, обернула ею шею и начала «притягивать к ушам», ее перевели в другую камеру. Тот факт, что в камеру мгновенно ворвались двое охранников, схватили ее и проволокли по длинному коридору, втолкнув в камеру побольше, доказывает, что она была под постоянным наблюдением. Пока что она была нужна властям живой.

В новой камере – под номером семь – содержались еще четырнадцать женщин. Оглядевшись по сторонам, Ольга заметила, что койки привинчены к полу и на них «хорошие» матрасы. Лежавшие на них женщины прикрывали глаза кусками белой ткани, чтобы защититься от ослепительно яркого света ламп над головой. Вскоре Ольга поняла, что это было частью изощренной пытки лишением сна. Допросы всегда проходили по ночам. Днем спать заключенным не разрешалось, и яркий свет постоянно бил им в лицо. В результате депривации сна «людям начинало казаться,[229] что время остановилось, все рухнуло; они уже не отдавали себе отчета, в чем невиновны, в чем признавались, кого губили вместе с собой. И подписывали любой бред, называли имена, нужные их мучителям, чтобы выполнить некий бесовский план уничтожения «врагов народа».

После угнетающего опыта одиночного заключения в камере без света, свежего воздуха и дружеской поддержки казалось, что новая камера обладает своими преимуществами. Стол, чайник и шахматный набор показались Ольге роскошью. Другие женщины засуетились вокруг нее, осыпая вопросами. Ольга наивно отвечала им, что даже не представляет, за что ее арестовали, что это, должно быть, какая-то ошибка и что ее наверняка выпустят через день-два, когда власти это осознают. Увы, ее оптимизм был жестоко обманут. Потянулись долгие, монотонные дни ожидания. День за днем уходил прочь, а ее все не вызывали ни на беседы, ни на допросы. Ее начинало нервировать то, что, казалось, никому до нее нет никакого дела.

Одна из сокамерниц Ивинской, странноватая женщина по имени Лидочка, пыталась утешить ее, говоря: «Ну, Олечка, вас обязательно выпустят,[230] потому что, если не вызывают так долго, значит, нет состава преступления». Впоследствии Ольга выяснила, что не всем сокамерницам можно доверять. Лидочка на самом деле была «подсадной», работала на тюремную администрацию, докладывая обо всем, что говорили женщины в камере. (Спустя много лет Ольга узнала, что эта странная женщина, которая мечтала заработать прощение, шпионя в камере и получая в награду от следователей сигареты, была жестоко убита в колонии товарками-заключенными. Выяснив, что она «стучит», они сунули ее головой в сточную яму и держали, пока она не захлебнулась.)

К счастью, в камере были другие женщины, достойные доверия. Ольга быстро сдружилась с пожилой заключенной Верой Сергеевной Мезенцевой. Бывший врач Кремлевской больницы, она присутствовала на новогоднем вечере, когда группа докторов провозгласила тост за «бессмертного Сталина». Кто-то из врачей заметил вслух, что «бессмертный» очень болен, предположительно раком губы из-за курения трубки, и что дни его сочтены. Другой стал утверждать, что как-то раз лечил двойника Сталина. После доноса стукача, присутствовавшего на этом вечере (в те дни на любом сборище присутствовал по меньшей мере один стукач), всю группу врачей бросили в тюрьму. Вере Сергеевне, которая даже не участвовала в этом разговоре, грозили минимум десять лет заключения.

Еще среди сокамерниц, с которыми Ольга близко сошлась, была 26-летняя внучка Троцкого, Александра. Она только что завершила обучение в Геолого-разведочном институте. Ее арестовали за то, что она переписала в тетрадку несколько строф запрещенного стихотворения в поддержку еврейства. Однажды, когда Александру вызвали из камеры «с вещами», она, перепуганная, вцепилась в Ивинскую. Ольге еще долго мерещились рыдания Александры, когда тюремщики волокли ее прочь. Впоследствии было объявлено, что Александру «выслали вместе с мачехой, сидевшей где-то в соседней камере, на дальний север на пять лет как «социально-опасный элемент».

Ольга позднее писала: «Нигде так не сродняешься[231] [с людьми], как в камере. Никто так не слушает, и не говорит, и не сочувствует, как соседи, видящие в твоей судьбе свою».

В то время как Ольга жила в постоянном страхе и сердце ее колотилось быстрее всякий раз, как открывалась дверь камеры, Борис с волнением ждал новостей в Переделкине. Он все острее ощущал изоляцию и одиночество без своей родной души. Терзаясь из-за Ольгиного ареста, он был совершенно уверен, что его самого вот-вот возьмут под стражу, и понимал, что Ольгу арестовали из-за него. Это усиливало в нем чувство вины за то, что в начале года он пытался прервать с ней отношения. 7 августа, за два месяца до ареста Ольги, он писал своей кузине Ольге Фрейденберг о противоречивых чувствах к возлюбленной:

«Я мучаюсь потребностью[232] выговорить тебе все свои горести, потому что эту мысль нельзя убить. У меня была одна новая большая привязанность, но так как моя жизнь с Зиной настоящая, мне рано или поздно надо было первою пожертвовать, и, странное дело, пока все было полно терзаний, раздвоения, укорами больной совести и даже ужасами, я легко сносил, и даже мне казалось счастьем все то, что теперь, когда я целиком всею своею совестью безвыходно со своими, наводит на меня безутешное уныние: мое одиночество и хождение по острию ножа в литературе, конечная бесцельность моих писательских усилий, странная двойственность моей судьбы «здесь» и «там» и пр. и пр.».

Но когда Ольгу посадили, Борис тосковал по ней, и с каждым днем боль жажды становилась сильнее. Меньше чем через неделю после ареста Ольги он писал о своем отчаянии Нине Табидзе:

«Жизнь в полной буквальности[233] повторила последнюю сцену «Фауста», «Маргариту в темнице». Бедная моя О. последовала за дорогим нашим Т[ицианом]. Это случилось совсем недавно, девятого (неделю тому назад)… Наверное, соперничество человека никогда в жизни не могло мне казаться таким угрожающим и опасным, чтобы вызывать ревность в ее самой острой и сосущей форме. Но я часто, и в самой молодости, ревновал женщину к прошлому или к болезни, или к угрозе смерти или отъезда, к силам далеким и непреодолимым. Так я ревную ее сейчас к власти неволи и неизвестности, сменившей прикосновение моей руки или мой голос… А страдание только еще больше углубит мой труд, только проведет еще более резкие черты во всем моем существе и сознании. Но при чем она, бедная, не правда ли?»

Как Борис и предсказывал в письме к Нине Табидзе, его творчество действительно стало «глубже». Он перенаправил му́ку, чувство вины и боль, причиненные расставанием с Ольгой, в энергию своей прозы. Как у его героя, Юрия, поэтический и философский талант развивается лишь после того, как он оказывается в разлуке с женой, детьми и любовницей Ларой, так и творчество Бориса восходит на новую ступень, когда он живет на краю политической и эмоциональной бездны. Жгучая ревность – сильная тема в «Докторе Живаго». Герой пишет о своей страстной любви к Ларе и о «побочном эффекте» их близости – мучительном собственничестве: «Я ревную тебя[234] к предметам твоего туалета, к каплям пота на твоей коже, к носящимся в воздухе заразным болезням, которые могут пристать к тебе и отравить твою кровь, – говорит Юрий Ларе. – И как к такому заражению я ревную тебя к Комаровскому, который отымет тебя когда-нибудь, как когда-нибудь нас разлучит моя или твоя смерть. Я знаю, тебе это должно казаться нагромождением неясностей. Я не могу сказать это стройнее и понятнее. Я без ума, без памяти, без конца люблю тебя».

По мере того как проходила неделя за неделей, а Бориса по-прежнему не трогали, позволяя ему продолжать писать, он все глубже убеждался в том, что его не арестуют благодаря мужественному поведению Ольги на Лубянке. И он был прав. Через две недели после ареста Ивинскую наконец начали допрашивать.

Ольга только что поужинала (на ужин были картошка с селедкой) и легла на койку, готовясь ко сну, когда вошел дежурный охранник: «Ваши инициалы?[235] Одевайтесь на допрос!»

Взволнованная, она натянула переданное матерью из дома темно-синее крепдешиновое платье в крупный белый горох. Это было любимое платье Бориса. Одеваясь, Ольга ощущала фантастическую надежду на то, что вскоре ее выпустят на свободу. Она даже представила, как идет домой по московским улицам, представила восторг Бориса, когда он придет следующим утром к ней на квартиру и увидит ее.

Охранники вывели Ольгу из камеры и повели по длинным коридорам мимо закрытых, таинственного вида дверей, из-за которых временами доносились ужасающие крики и плач отчаяния. Они остановились перед дверью с номером 271. Ольгу привели не в кабинет, а в «шкаф». И вдруг этот шкаф «перевернулся», и она оказалась в большой комнате, полной переговаривающихся военных. Когда она проходила мимо, они умолкли. Ее проводили в просторный, красивый, ярко освещенный кабинет. За письменным столом сидел «красивый полный человек[236]… кареглазый, с разлетающимися бархатными бровями, в длинной гимнастерке кавказского образца с мелкими пуговками от горла».

Ольга тогда еще не знала, что это Виктор Абакумов, сталинский министр госбезопасности и один из самых свирепых прихвостней вождя. Во время войны Абакумов возглавлял военную контрразведку, СМЕРШ, название которой расшифровывалось как «смерть шпионам». Сотрудники СМЕРШа занимали на фронте позиции сразу за передовой и казнили красноармейцев, которые пытались отступать. Смершевцы также выслеживали дезертиров и жестоко пытали немецких военнопленных. По слухам, прежде чем пытать своих жертв[237], Абакумов разворачивал пропитанный кровью ковер, чтобы защитить натертый до блеска паркет своего кабинета.

Абакумов жестом велел Ольге сесть на стул на некотором расстоянии от себя. На его столе лежала гора книг и писем, взятых из ее квартиры во время обыска, в том числе и любимая книга «Избранной прозы» Пастернака, которую привез ей из заграничной поездки коллега Константин Симонов. На титульном листе было посвящение Ольге, написанное размашистым почерком Бориса, напоминавшим ей летящих в небе журавлей. Борис написал: «Тебе на память,[238] хотя она в опасности от такого обилия безобразных моих рож». На первой странице книги был воспроизведен набросок, сделанный отцом писателя, Леонидом: семилетний Борис сидит и пишет за столом, одна нога свисает со стула. За ним следовал автопортрет художника, «красивого седого человека[239] в мягкой шляпе».

Кроме того, Ольга заметила маленькую красную книжицу стихов, в которой «само счастье расписалось Бориной рукой»: «Жизнь моя, ангел мой, я крепко люблю тебя». И дата, 4 апреля 1947 года, когда их близость «казалась Боре[240] потрясающим подвигом и наградой».

Среди горы бумаг на столе Абакумова обнаружились и другие подписанные книги стихов и переводов Бориса, ее личный дневник, перевязанные стопки писем (общим счетом 157), разные фотографии Ольги, множество книг на английском языке и некоторые собственные стихи Ивинской. Она сидела на стуле, готовясь встретить свою судьбу. Повелев себе отбросить всякие надежды, она решила дождаться конца и не терять достоинства.

– Ну что, антисоветский человек Борис или нет, как по-вашему? – сурово спросил Абакумов и, не дожидаясь ее ответа, продолжал: – Почему вы так озлоблены? Вы же за него боялись почему-то! Сознайтесь, нам все известно. Ведь вы боялись?

Поскольку Ольга не знала, кто ее допрашивает, она отвечала бесстрашно, без всяких предосторожностей, которых в обычном случае требовал бы разговор с такой опасной фигурой, как Абакумов.

– За любимого человека[241] всегда боятся, – ответила она. – Выйдет на улицу, кирпич может упасть. Относительно того, антисоветский ли человек Б. Л., – на вашей палитре слишком мало красок, только черная и белая. Трагически недостает полутонов.

Абакумов поднял брови и жестом указал на стопку конфискованных у Ольги книг.

– Откуда к вам попали эти книги? – спросил он. – Вы, вероятно, понимаете, почему сейчас находитесь здесь?

– Нет, не понимаю, ничего за собой не чувствую.

– А почему вы собрались удирать за границу? У меня есть точные сведения.

Ольга возмущенно возразила, что никогда в жизни не собиралась уезжать из России.

Абакумов нетерпеливо отмахнулся:

– Вот что, советую вам подумать, что за роман Пастернак пускает по рукам сейчас, когда и так у нас столько злопыхателей и недоброжелателей. Вам известно антисоветское содержание романа?

Ольга стала пылко возражать, пытаясь сбивчиво описать содержание уже завершенной части романа. Абакумов оборвал ее:

– У вас еще будет время подумать и ответить на эти вопросы. Но лично я советую вам усвоить, что мы все знаем, и от того, насколько вы будете правдивы, зависит и ваша судьба, и судьба Пастернака. Надеюсь, когда мы еще раз встретимся, вы не будете ничего утаивать об антисоветском лице Пастернака. Он сам об этом достаточно ясно говорит. Уведите ее![242] – повелительно обратился он к конвоирам.

Когда Ольгу вели обратно по коридорам к камере, часы Лубянки показывали три часа ночи.

Ольга беспокойно ворочалась, пытаясь уснуть под ослепительным светом ламп. Она начинала понимать, как действует депривация сна, поскольку мысли у нее стали путаться и чувствовала она себя опустошенной. Как раз когда она решила лечь спать и накрыла лицо носовым платком в попытке спрятать глаза от света мощных ламп, дверь с лязгом отворилась.

И вновь ее повели по длинному коридору, на этот раз в кабинет попроще, занимаемый человеком в военной гимнастерке, которого она прежде не видела. Он назвался Анатолием Сергеевичем Семеновым (скромным следователем), а потом объяснил, что накануне ее допрашивал сам министр Абакумов.

Семенов уговаривал Ольгу признать, что они с Пастернаком планировали бежать за границу, и объявить роман Пастернака антисоветским. Когда Ольга снова запротестовала, говоря, что она не знает за собой никакой вины, Семенов иронично заметил:

– Ну через полгода, через восемь месяцев мы установим, есть у вас вина или нет.

Ольга похолодела: «Некая грань перейдена, дверь захлопнулась, и мне отсюда уже не выйти».

Семенов стал расспрашивать Ольгу о ее семье:

– Расскажите о своем отце.

– Насколько я знаю, мама разошлась с ним в 1913 году. От моего дяди Владимира мне известно, что он в 1914 году умер от тифа, – ответила Ольга.

– Не договариваете! – прикрикнул на нее Семенов. – У нас есть сведения, что в 1918 году он примкнул к белым. Ваша мать была репрессирована за свою антисоветскую деятельность?

– Никакой антисоветской деятельностью она не занималась.

– Расскажите о своем знакомстве с Б. Л. Пастернаком.

– Познакомились в декабре 1946 года в редакции «Нового мира», где я тогда работала.

– Когда вступили в интимную связь?

– Интимную связь установили в апреле 1947 года…[243]

Допросы у Семенова стали для Ольги еженощным мучением. Он не был с ней как-то особенно груб и, к счастью, никогда не прибегал к физическому насилию. Она ценила это, поскольку узнала от своих сокамерниц, что некоторые следователи проявляли агрессию, били их по лицу и оскорбляли. Семенов же вместо этого разговаривал насмешливо, бесконечно повторяя одну и ту же стереотипную фразу о том, что Пастернак «ест русский хлеб и сало и садится за английский стол».[244] Ольгу все сильнее раздражала эта фраза, которую она слышала снова и снова. Под конец Семенов объявил, что Пастернак – британский шпион. Тот факт, что у него были родственники[245] в Англии и он несколько раз встречался с британским дипломатом Исайей Берлиным, был для следователей доказательством его предательства.

Семенов допрашивал Ольгу несколько недель. Разговоры всегда крутились вокруг одних и тех же тем. «Так потянулись мои лубянские будни,[246] – позднее вспоминала она, – оказалось, что будни бывают и в аду». Типичный ее допрос выглядел примерно так:

Семенов: Охарактеризуйте политические настроения Пастернака, что вам известно о проводимой им вражеской работе, проанглийских настроениях и изменнических намерениях?

Ольга: Его нельзя отнести к категории антисоветски настроенных людей. Изменнических намерений у него не было. Он всегда любил свою родину.

Семенов: Однако у вас изъята книга на английском языке о творчестве Пастернака. Как она к вам попала?

Ольга: Эту книгу действительно принес мне Пастернак. Это монография о его отце, художнике, изданная в Лондоне.

Семенов: Как она попала к Пастернаку?

Ольга: Эту книгу привез ему из заграничной поездки Симонов [редактор «Нового мира»].

Семенов: Что вам еще известно о связях Пастернака с Англией?

Ольга: Кажется, он один раз получил посылку от сестры, живущей в Англии.

Семенов: Чем была вызвана ваша связь с Пастернаком? Ведь он намного старше вас.

Ольга: Любовью.

Семенов: Нет, вы были связаны общностью ваших политических взглядов и изменнических намерений.

Ольга: Таких намерений у нас не было. Я любила и люблю его как мужчину.

Семенов: Показаниями свидетелей установлено, что вы систематически восхваляли творчество Пастернака и противопоставляли его творчеству патриотически настроенных писателей, таких как Сурков, Симонов, в то время как художественные методы Пастернака в изображении советской действительности являются порочными.

Ольга: Я действительно превозносила его и ставила в пример всем советским писателям. Его творчество представляет большую ценность для советской литературы, и его художественные методы не являются порочными, а просто субъективными.

Семенов: Продолжайте давать показания по антисоветским настроениям Пастернака.

Ольга: Да, он проявлял недовольство условиями жизни в СССР. Я объясняю это тем, что он был незаслуженно изолирован от читателя. Но он никогда не допускал клеветы на советскую действительность и изменнических настроений не имел.

Семенов: Расскажите о его проанглийских настроениях.

Ольга: Да, у него были проанглийские настроения, он с удовольствием переводил английскую литературу.[247]

И далее в том же духе. После одного такого бесконечного допроса следователь попросил Ольгу письменно изложить краткое содержание «Доктора Живаго». Он выдал ей несколько листов бумаги, она склонилась над столом, разложив перед следователем листы, и начала писать. Она описывала рождающийся роман как историю интеллигента, врача, жизнь которого в годы между революциями 1905 и 1917 годов была трудна. Он был человеком творческого темперамента, поэтом. Самому Живаго не суждено дожить до наших дней, но некоторым его друзьям повезет больше. В романе, поясняла Ольга своим едва читаемым почерком, не будет ничего, дискредитирующего советскую систему. Будет только правда. Это рассказ о целой эпохе, написанный настоящим писателем, который, вместо того чтобы уйти в свой собственный личный мирок, решил свидетельствовать о своем времени.

Семенов небрежно взял исписанные ею листки, просмотрел их и недовольно фыркнул:

– Не то вы пишете, не то! Вам надо просто написать, что вы действительно читали это произведение, что оно представляет собой клевету на советскую действительность…

Потом Семенов сосредоточился на стихотворении Пастернака «Мария Магдалина»,[248] якобы посвященном Ольге. Это стихотворение начинается так:

Чуть ночь, мой демон тут как тут,

За прошлое моя расплата.

Придут и сердце мне сосут

Воспоминания разврата,

Когда, раба мужских причуд,

Была я дурой бесноватой

И улицей был мой приют.

– К какой это эпохе[249] относится? – спрашивал он Ольгу. – И потом, почему вы ни разу не сказали Пастернаку, что вы советская женщина, а не Магдалина и что просто неудобно посвящать любимой женщине стихи с таким названием?

– Почему вы решили, что они посвящены мне? – поинтересовалась Ольга.

– Но это ясно, ведь мы же знаем об этом, так что вам запираться нечего! И вам надо говорить правду, это единственное, что может как-то облегчить вашу участь и участь Пастернака.

В другой раз, перепутав Марию Магдалину с Мадонной, Семенов спросил Ольгу:

– Ну что вы Магдалиной[250] представляетесь? Уморили двух мужей, честных коммунистов, а теперь бледнеете, когда об этом подлеце разговор идет, а он ест русский хлеб и сало и садится за английский стол!

Как потом писала Ольга, «мне так надоело это пресловутое сало, что я с досадой пыталась объяснить, что это сало все же окуплено» пастернаковскими переводами Шекспира и Гете.

Семенов из раза в раз высмеивал саму их любовь.

– Ну что у вас общего? – раздраженно насмехался он. – Не поверю я, что вы, русская женщина, могли любить по-настоящему этого старого еврея; вероятно, какой-то расчет тут был! Я же видел его, не могли вы его любить. Просто гипноз какой-то! Кости гремят, чудовище. Ясно – у вас расчет.

Во время одного допроса, когда раздался громкий стук в железные ворота Лубянки, Семенов с издевательской улыбочкой сказал:

– Слышите?[251] Вот это Пастернак ломится сюда! Ну ничего, скоро он сюда достучится…

И действительно, вскоре Бориса вызвали на Лубянку – но по причинам, о которых Ольга никак не могла бы догадаться.

Ирония судьбы: пока Ольга деятельно защищала своего любимого и его роман во время еженощных допросов в штаб-квартире госбезопасности, Борис жил в покое в Переделкине и продолжал свободно писать. К осени 1949 года он закончил работу над пятью главами. В работе над романом бывали длительные перерывы, когда он занимался стихами и переводами, чтобы прокормить себя и семью. Число нападок в советских литературных кругах росло, и он начал осознавать, насколько серьезно и шатко его положение. Если ему не позволено писать, то как он сможет заработать на жизнь? И как скоро за ним придут? Борис, отказывавшийся проводить партийную линию и создавать просоветские литературные произведения, и представить себе не мог, что его не арестуют. Этот период был для него невероятно трудным и нестабильным, и он постоянно чувствовал, что проживает время словно взаймы.

В марте 1947 года[252] в газете «Культура и жизнь» была опубликована критическая статья поэта А. Суркова, «яростно поносившая» творчество Бориса. Стихи Пастернака, писал Сурков, «ясно показывают, что скудные духовные ресурсы… не способны породить большую поэзию», что «реакционное отсталое мировоззрение» не может позволить голосу этого поэта «стать голосом эпохи!.. Советская литература не может мириться с его поэзией». Вскоре Суркову предстояло стать первым секретарем Союза советских писателей. Ольга впоследствии описывала это как выступление «временщика и ремесленника[253] против большого поэта в постыдной кампании». Сурков, который, как добавляет Ольга, «ненавидел Бориса»[254] из-за горькой зависти к его таланту, голословно обвинил Пастернака в том, что он желает подорвать существующую политическую систему. В следующем апреле 25 000 экземпляров «Избранного» Пастернака, отпечатанные и готовые к отправке в магазины, накануне выхода в свет были уничтожены «по распоряжению сверху».

Пастернак знал, что его публичные выступления рассматриваются как нежелательные и что в силу наложенных на него ограничений он мог восприниматься только как переводчик. Весь конец 1948 года он, отложив в сторону «Доктора Живаго», переводил первую и вторую части «Фауста» Иоганна Вольфганга фон Гете и завершил свой труд в феврале 1949 года. Работа над переводом «Фауста» подарила ему такое же чувство духовной свободы, какое прежде дарил «Гамлет»; он говорил скульптору Зое Масленниковой, что этот труд помог ему «стать храбрее,[255] свободнее, разорвать некие путы не только политических и нравственных предубеждений, но и в смысле формы».

Очевидно, что работа над гетевским «Фаустом», трагической пьесой о продаже души дьяволу, не могла не привлекать измученного Бориса, не в последнюю очередь потому, что здесь он хотя бы мог творчески самовыражаться, не беспокоясь о том, что перечит властям. В первой части Фауст не стремится к власти путем знания, а ищет доступа к трансцендентному знанию, отвергаемому рациональным разумом. Мистическая тематика Гете должна была вызывать отклик в душе Пастернака, так же как и сплав психологии, истории и политики во второй части: именно с этими темами он и сам сражался в «Докторе Живаго».

Пастернак видел в Ольге свою Маргариту – очаровательную, невинную девушку. В одном из писем Жозефине он говорит, что, если она хочет знать, как выглядит Ольга, ей следует взглянуть на иллюстрацию, на которой изображена Маргарита в его переводе «Фауста». «Это почти ее копия»,[256] – писал он. Борис, переписываясь с сестрами, даже употреблял имя Маргарита, имея в виду Ольгу, чтобы утаить от Зинаиды, о ком идет речь. Гетевская Маргарита была воплощением мягкой женственности и чистоты, как и Ольга для Бориса. Впоследствии он посвятил перевод «Фауста» своей возлюбленной, написав на титульном листе: «Олюша, выйди на минуту из книжки,[257] сядь в стороне и прочти ее».

Если Пастернак думал, что, занимаясь переводом «Фауста», находится в сравнительной безопасности от обвинений в антипатии к государству, то он ошибался. В августе 1950 года – почти предсказуемо – на его перевод первой части «Фауста» набросился «Новый мир». «Переводчик явно искажает идеи Гете… для того, чтобы защитить реакционную теорию «чистого искусства»… он вводит эстетический и индивидуалистический вкус в текст… приписывает реакционную мысль Гете, искажает социальный и философский смысл».

Пастернак писал Ариадне Эфрон, гонимой дочери своего дорогого покойного друга, поэта Марины Цветаевой: «Была тревога,[258] когда в «Новом мире» выругали моего «Фауста» на том основании, что будто бы боги, ангелы, ведьмы, духи, безумье бедной девочки Гретхен и все «иррациональное» передано слишком хорошо, а передовые идеи Гете (какие?) оставлены в тени и без внимания. А у меня договор на вторую часть! Я не знаю, как все это закончится. К счастью, мне кажется, что эта статья не будет иметь никакого практического эффекта». Эта работа принесла хотя бы деньги: он писал сестрам в Англию, что «Зина может баловать Леню,[259] и мы не бедствуем».

Как только позволили обстоятельства, Пастернак вернулся к «Живаго». Безмерное чувство вины, которое он ощущал в связи с тюремным заключением Ольги, и осознание, что советские власти стремятся манипулировать им и наказывать его путем ее страданий, казалось, оживили его, порождая в нем гигантские прорывы творческой энергии. Он мог писать бесстрашно, убежденный, что его роман никогда не будет опубликован в России. Так что в то время как Ольга защищала его книгу, отрицая ее антисоветизм, Пастернак перенаправлял свою ярость против политических махинаторов и текущих лишений в смелое и решительно антисоветское произведение. В письме к Зое Масленниковой[260] он защищал свою позицию, объясняя, что его роман можно рассматривать как «антисоветский», только если «под советским следует понимать нежелание видеть жизнь как она есть». В «Докторе Живаго» он пишет:

«Таким новым была[261] революция, не по-университетски идеализированная под девятьсот пятый год, а эта, нынешняя, из войны родившаяся, кровавая, ни с чем не считающаяся солдатская революция, направляемая знатоками этой стихии, большевиками.

Таким новым была сестра Антипова, войной заброшенная бог знает куда, с совершенно ему неведомой жизнью, никого ни в чем не укоряющая и почти жалующаяся своей безгласностью, загадочно немногословная и такая сильная своим молчанием. Таким новым было честное старание Юрия Андреевича изо всех сил не любить ее, так же как всю жизнь он старался относиться с любовью ко всем людям, не говоря уже о семье и близких».

Чего Пастернак не знал, когда писал о Ларе, так это что реальность превосходит даже его способности к вымыслу. Сидя в Лубянской тюрьме, Ольга обнаружила, что беременна. Она носила ребенка Бориса.

Это открытие Ольгу обрадовало, не в последнюю очередь потому, что, стоило беременности подтвердиться, условия содержания смягчили. Ей было позволено получать белый хлеб, салаты и картофельное пюре вместо перловой каши, составлявшей ежедневный паек арестантов. Дополнительный паек просовывали ей сквозь окошко в двери камеры. Ей также разрешили покупать вдвое больше продуктов в тюремной лавке. Она могла ежедневно гулять по двадцать минут. Однако главным и наиболее осязаемым послаблением было то, что Ольге позволили спать днем после ночных допросов. В то время как ее сокамерницам после бессонных ночей не позволяли никакого отдыха и они были вынуждены расхаживать по камере или сидеть, предаваясь мрачным раздумьям, Ольга могла лечь поспать. Дежурный надзиратель заходил в камеру, тыкал ее пальцем и уважительным тоном говорил: «Вам положено спать, ложитесь».

«И я падала в сон[262] как в бездну, без сновидений, – вспоминала Ольга, – обрывая на полуслове рассказ об очередном допросе. Милые мои соседки по камере шептались, чтобы меня не разбудить, и я просыпалась только к обеду».

После обеда арестанты коротали вторую половину дня – свой «досуг» («И он есть в аду»,[263] – с мрачной иронией отмечала Ольга), – что-то мастеря с помощью иголки, сделанной из рыбьей кости с проделанным в ней ушком для нитки, или «гладили» платья, готовясь на допросы. Это делали так: смачивали ткань водой и садились сверху. Все оставшееся время они проводили в разговорах и чтении вслух стихов.

Ольга понимала, что с ее матерью, Марией, есть какой-то контакт, поскольку получила от нее передачу (в которой было синее крепдешиновое платье и деньги на продукты). А вот чего она не знала, так это что ее следователь Семенов периодически звонил Марии, чтобы сообщить новости о положении дочери. Ирина так описывала звонки Семенова: «Он был чрезвычайно вежлив[264] – чему бабушка была очень рада, поскольку мы теперь были социальные изгои, и такая вежливость казалась подарком или одолжением. Из-за нее мы продолжали надеяться…» Он также позволил Ольге оставить себе редкую книгу из тюремной библиотеки – однотомник стихов Пастернака.

Однажды вечером, через пару месяцев после ареста Ольги, Марии позвонила женщина, назвавшаяся Лидией Петровной, которую только что выпустили из Лубянской тюрьмы. Она сказала, что сидела в одной камере с Ольгой и располагает сведениями о ней. Женщина попросила о встрече с Марией и рассказала ей, что положение Ольги на Лубянке «очень скверное»: ее дочь беременна и больна.

Ольга была примерно на седьмом месяце беременности, когда во время одного из допросов у Семенова в кабинет внезапно вошел другой следователь. Она заметила, что в его присутствии Семенов разговаривает с ней резче обычного. «Ну вот, – сказал незнакомый следователь, – вы так часто просили о свидании, и мы сейчас вам его даем; приготовьтесь к свиданию с Пастернаком!»

Ольгу «охватила необычайная радость»[265] при мысли, что она сможет обнять любимого, «сказать ему какие-то нежные, ободряющие слова». Оба следователя подписали какую-то «бумажку», выписали пропуск и передали его конвоиру. Ольга, «прямо шатаясь от счастья», вышла вместе с ними из здания на Лубянке. Ее усадили в «воронок» с темными стеклами и повезли по городу в какое-то другое здание. Там ее провели по бесконечно длинным коридорам, где было много лестниц, ведущих вверх, однако ее всякий раз направляли вниз. Они спускались все глубже и глубже, пока не добрались до плохо освещенного подвала. У Ольги, дрожащей, измученной и дезориентированной, больше не было сил идти. И вдруг ее втолкнули за металлическую дверь, которая с лязгом захлопнулась за ней. Она в ужасе огляделась, но в помещении никого не было.

Трудно было что-то разглядеть в полумраке, и помещение наполнял странный запах. Когда глаза Ольги приспособились к тусклому освещению, она рассмотрела только известковый пол с лужицами воды, оцинкованные столы и, похоже, трупы, частично укрытые кусками серого брезента. Она внезапно осознала, что этот запах был «специфическим, сладким запахом морга». Семенов обещал ей, что она увидит Бориса. Все дни своего долгого заключения она тревожилась, что над ним издеваются в какой-то другой камере, убежденная, что он тоже арестован. «Один из них, значит,[266] и есть мой любимый?» – со страхом гадала она.

Через некоторое время у запертой в морге Ольги подкосились ноги, и она осела на пол, прямо в ледяные лужи. Как ни странно, ощущение ужаса в тот же миг исчезло.[267] «Почему-то, как будто Бог мне внушил, я поняла, что все это – страшная инсценировка, что Бори здесь не может быть».

В конце концов металлическая дверь лязгнула снова, Ольгу рывком подняли на ноги и повели обратно по коридорам и лестницам. У нее разболелся живот, и она никак не могла избавиться от непрерывного внутреннего озноба и тошнотворно-сладкого запаха. Пусть попытки следователей привести ее в полное отчаяние провалились, но вскоре Ольга обнаружила, что они добились своей цели, только иной – и гораздо более низменной.

* * *

Дальше была комната, в которой обнаружился Семенов.

– Простите, пожалуйста,[268] – сказал он с неприятной улыбочкой, – мы перепутали, и вас повели совсем не в то помещение. Это вина конвоиров. А сейчас приготовьтесь, вас ждут.

К величайшему изумлению Ольги, когда дверь открылась, вошел не Борис, как она по наивности ожидала, а пожилой мужчина, которого она узнала лишь спустя несколько секунд: это был Сергей Николаевич Никифоров, Иринин учитель английского. Ольгу объял ужас: значит, вот что это – очередная тошнотворная шутка. Вот, значит, каким будет ее «свидание» с любимым человеком.

Никифорова допрашивал другой следователь, развязный и наглый молодой человек с прыщавым лицом. Ольге предстоял[269] любимый ритуал допроса в советской системе: очная ставка со свидетелем, которого заставили, почти наверняка путем пыток, дать показания о ее предательстве. Внешность Никифорова поразила Ольгу. Обычно аккуратный и ухоженный, он предстал перед ней запущенным, со спутанной отросшей бородой, в брюках с расстегнутой ширинкой и ботинках без шнурков.

– Скажите, – обратился к нему Семенов, – вы подтверждаете[270] вчерашние показания о том, что были свидетелем антисоветских разговоров между Пастернаком и Ивинской?

Ольга ошеломленно вскрикнула – Никифоров никогда не видел ее вместе с Борисом – и немедленно получила выговор за то, что заговорила без спросу.

– А вот вы рассказывали, что Ивинская делилась с вами планами побега за границу вместе с Пастернаком и они подговаривали летчика, чтобы он их перевез на самолете, вы подтверждаете это?

– Да, это было, – подтвердил Никифоров.

Ольга не смогла сдержаться, настолько возмутила ее эта подтасовка:

– Как же вам не стыдно, Сергей Николаевич?

Семенов приложил палец к губам, знаком велев ей замолчать.

– Но вы же сами все подтвердили, Ольга Всеволодовна, – пробормотал Никифоров.

И тогда Ольга поняла: его убедили дать ложные показания, сказав, что Ольга уже созналась в преступлениях, которые она даже не замышляла, не то что не совершала на самом деле.

– Расскажите, как вы слушали антисоветские передачи у приятеля Ивинской Николая Степановича Румянцева, – продолжал напористый молодой следователь.

Никифоров смутился и стал сдавать позиции.

– Да все это, наверное, не так… – Он начал мяться и путаться в словах.

– Так что же, вы нам лгали? – набросился на него следователь.

Бедный Никифоров стал «хныкать и увиливать». Ольге невыносимо было видеть его в таком униженном состоянии; вся ее семья его очень любила. Ольга пыталась защитить их обоих, заявив, что он видел Пастернака во плоти лишь дважды и только на публичных поэтических вечерах, куда Ольга помогала ему пройти.

Следователь вывел Никифорова из допросной. Семенов повернулся к Ольге и самодовольно сказал:

– Вот видите, не все такие, как ваш следователь. Поедем-ка домой. В гостях хорошо, а дома лучше…

Много лет спустя Никифоров, бывший школьный учитель, напишет Ольге покаянное письмо: «Я долго обдумывал[271] – написать ли Вам? В конечном раздумье – совесть честного человека… подсказала мне, что я должен оправдать то положение, в которое я когда-то поставил Вас, и поверьте – вынужденно, при тех обстоятельствах, которые тогда существовали.

Я знаю, что эти обстоятельства в то время Вам тоже были известны и испытаны до некоторой степени и Вами. Но к нам, мужчинам, они применялись, конечно, выразительнее и круче, нежели к женщинам. До моего свидания с Вами тогда, я отклонил, – хотя и подписанные мною два документа. Но много ли таких, которые смело, но справедливо, идут на эшафот? К сожалению, я не принадлежу к таковым; потому что я не один. Я должен был думать и пожалеть свою жену.

Говоря яснее, тогда, то время было такое, что по положению как бы один тянул другого в одну и ту же пропасть. Отклоняя и отрицая эти подписанные мною два документа, я твердо знал, что они были ложно, не мною, средактированы; но я вынужден был, как я сказал, хоть на время, но избавить себя от обещаемых эшафотов».

Тронутая честностью этого признания, Ольга вспоминала: «Сопоставляя свою растерянность[272] первых дней ареста и ужас морга с поведением Епишкина (и многих тысяч подобных ему), я особенно остро понимаю: единственное, в чем можно обвинить заключенного – это в даче ложных показаний в угоду начальству и для спасения своей шкуры, но не в растерянности и страхе. Епишкин был не один. Слишком многих первые же дни заключения превращали в доносчиков, обвинителей и вообще рабов инквизиции».

На фоне столь многих узников, поддававшихся огромному давлению, мужество Ольги, к тому же беременной от любимого, перед лицом неотступных допросов впечатляет еще сильнее. Она не стала топить никого, чтобы спастись самой, и меньше всех – Пастернака. Ирина с гордостью соглашалась: «На этих допросах мама,[273] конечно, победила – ни одно ее слово не могло лечь в «дело Пастернака», использоваться против него».

Через считаные часы после возвращения «домой», в лубянскую камеру, Ольга ощутила режущие боли в нижней части живота. Ее поместили в тюремную больницу. Запись врача[274] в официальном документе свидетельствует, что Ольга попала в лазарет «из-за маточного кровотечения». Она потеряла ребенка. «Там и погиб, едва успев появиться на свет, наш с Борей ребенок»,[275] – с сожалением вспоминала она.

«Я не убеждена,[276] что это был естественный выкидыш, – говорила потом Ирина. – Моя мать была на шести месяцах беременности. Я думаю, что ее нарочно послали в морг и оставили в леденящем холоде, чтобы спровоцировать выкидыш… Борис Пастернак был известен во всем мире. Они не хотели, чтобы стали известны обстоятельства рождения или смерти этого ребенка… Таким образом власти хотели закрыть всю эту историю. Если бы весть о ребенке выплыла наружу, люди снова начали бы спрашивать о Пастернаке. Это был их способ заглушить разговоры о Пастернаке и избавиться от потенциальной неловкости. Это был поистине чудовищный, омерзительный режим».

Дело Ольги за номером 3038, заведенное 12 октября 1949 года, было закрыто 5 июля 1950 года. Тройка – трибунал, состоявший из трех членов, – вынесла ей «мягкий» приговор. По статье 58 советского Уголовного кодекса, посвященной политическим преступлениям, Ольга должна была провести пять лет в исправительно-трудовом лагере «за близкие контакты с людьми, подозреваемыми в шпионаже». Обвинительное заключение[277] звучало так: «Показаниями свидетелей вы изобличаетесь в том, что систематически охаивали советский общественный и государственный строй, слушали передачи «Голоса Америки», клеветали на советских патриотически настроенных писателей и превозносили творчество враждебно настроенного писателя Пастернака».

Это знаменовало начало новой и ужасной драмы для Ольги, которая была обречена на пребывание в трудовом лагере Потьма в более чем 450 км от Москвы, в Автономной Советской Социалистической Республике Мордовии. Поскольку Бориса «они» коснуться не смели, вместо него пострадала его любимая женщина.

VI

Журавли над Потьмой

Когда Ольга сидела на Лубянке, Мария сообщила Борису, что его возлюбленная беременна. Борис стал метаться по Москве, сообщая всем друзьям и даже едва знакомым людям, что Ольга скоро родит ребенка в тюрьме, вызывая их сочувствие и только и думая о том, что скоро вновь станет отцом. Он никак не мог узнать о смерти нерожденного малыша.

Когда кто-то из следователей вызвал его на Лубянку, он уверовал, что ему лично передадут ребенка. Он собирается в «страшное место»,[278] признался Борис в разговоре Люсе Поповой, и ему, как было сказано, «что-то дадут». Он огорошил новостью об Ольгиной беременности Зинаиду, которая устроила «ужасный скандал». Однако Борис для разнообразия стоял на своем, объявив разъяренной жене, что они должны взять ребенка и заботиться о нем, пока Ольгу не освободят. Когда Люся спросила, как Зинаида восприняла новость о беременности Ольги, он смиренно ответил: «Я должен был вытерпеть,[279] я тоже должен как-то страдать… Какая же там жизнь у этого ребенка, и, конечно же, меня вызывают, чтобы забрать его. И вообще, если я там останусь, я хочу, чтобы вы знали, что я вот туда пошел».

На Лубянке Бориса встретил Семенов, следователь по делу Ольги. Семенов отвел его в боковую комнату и, вместо того чтобы передать ему ребенка, вручил большой сверток писем и книг: любовных писем, которые он писал Ольге, и книг с их драгоценными надписями.

Совершенно растерянный и озадаченный, Борис пришел в волнение. Он стал спорить с Семеновым, несколько раз потребовав, чтобы ему объяснили, что происходит. Во время этого разговора дверь то и дело распахивалась и захлопывалась, и в комнату кто-то заглядывал; служащие Лубянки прознали, что в здании находится знаменитый поэт, и хотели увидеть Пастернака собственными глазами. Когда Борису так и не дали ответов, которых он искал, он потребовал карандаш и бумагу и сел писать письмо министру госбезопасности Абакумову.

Впоследствии Семенов использовал[280] это письмо во время допросов Ольги. Закрыв бо́льшую часть страницы рукой, он говорил ей: «Вот видите, и сам Пастернак признает, что вы могли быть виновны перед нашей властью». Когда Ольга увидела пастернаковских «летящих журавлей», ее душа возликовала: это было доказательство того, что его не убили, первое твердое свидетельство о том, что он жив, которое она получила за десять с лишним мучительных месяцев.

В своем письме к Абакумову Пастернак писал, что, если власти полагают, что Ольга в чем-то провинилась, он готов согласиться с этим. Но если это так, то он тоже виновен в тех же преступлениях. И если его положение писателя чего-то стоит, то они должны поймать его на слове и посадить в тюрьму вместо Ольги. «В этом вполне искреннем письме[281] министру, – вспоминала Ольга, – была, конечно, некоторая свойственная Б. Л. игра в наивность, но все, что он ни делал, – все было мило и дорого мне и все казалось доказательством его любви».

Борис ушел с Лубянки в полном отчаянии. «Мне ребенка не отдали,[282] а предложили забрать мои письма, – рассказал он Люсе Поповой. – Я сказал, что они ей адресованы и чтобы отдали их ей. Но мне все же пришлось взять целую пачку писем и книг с моими надписями». – «Не привезете домой ребенка, так привезете какие-нибудь нежные письма или что-то еще, что будет не лучше ребенка», – прагматично ответила Люся. Она посоветовала ему не забирать весь сверток с собой в Переделкино, рискуя вызвать гнев Зинаиды, а вместо этого предварительно перечитать и отсортировать его содержимое.

Борис последовал совету и поехал домой к Ольге. Привез с собой, по словам Ирины, «кипы его книг,[283] отобранные у матери при обыске, – его подарки ей во время их романа, с нежными надписями, которые он, вернувшись к себе, почему-то вырывает. Может быть, потому, что их изучали на Лубянке?» – гадает она. Или, может быть, из чувства вины?

Пастернак остро осознавал, что тянущееся заключение Ольги – удар, направленный против него. Из-за приказов Сталина и растущего осознания, что арест писателя его масштаба – он был международной знаменитостью и кандидатом на Нобелевскую премию – имел бы нежелательные последствия за границей, его не трогают. Пастернак также беспокоился об остальных друзьях, которых никто не защищал. Он все еще ждал новостей о Тициане Табидзе, в то время как брат другого его хорошего друга, Александра Гладкова, отбывал срок в лагере на Колыме. Александр послал брату «драгоценный дар» – том стихов Бориса. Вернувшись после нескольких лет в ГУЛАГе, брат Гладкова рассказал Борису, что каждое утро в бараке просыпался пораньше, чтобы почитать его стихи. «Если что-нибудь мешало мне это сделать, у меня всегда было ощущение, словно я не умылся». Борис отвечал: «О, если бы только я тогда это знал,[284] в те черные годы, жизнь была бы гораздо более сносной при мысли, что я есть и там».

В тот месяц Ольгу перевели в пересыльную Бутырскую тюрьму, которую она описывает как «истинный рай[285] после Лубянки». Она тоже понимала, что прошедшие месяцы допросов были нацелены лишь на одного человека – Бориса. «Подобно тому как на Пушкина велось досье[286] в Третьем отделении при Николае Первом, – позднее замечала Ольга, – так и на Пастернака всю его творческую жизнь велось дело на Лубянке, куда заносилось каждое не только написанное, но и произнесенное им в присутствии бесчисленных стукачей слово. Отсюда и «прогресс»: Пастернак попал не просто в число крамольных поэтов – но попросту в английские шпионы. В этом была своя логика: в Англии жил и умер его отец, остались сестры. Значит, шпион. Значит, если не его самого, то хоть меня нужно отправить в лагерь».

Много позднее Борис писал немецкой поэтессе Ренате Швейцер: «[Ольгу] посадили[287] из-за меня, как самого близкого мне человека, чтобы на мучительных допросах под угрозами добиться от нее достаточных оснований для моего судебного преследования. Ее геройству и выдержке я обязан своею жизнью и тому, что меня в те годы не трогали».

Родным Ольги вскоре сообщили сокрушительную новость: она переведена из Лубянки по этапу в лагерь. Об этих временах, полных неуверенности и горя, Ирина писала: «1949, 1950, 1951-й…[288] Тянутся эти ужасные годы, как похоронные дроги, и каждый хуже предыдущего». Ирине было тринадцать лет, когда она «лишилась» матери из-за приговора. К счастью, эмоциональную стабильность и чувство защищенности обеспечивали дедушка с бабушкой, хотя детям без матери пришлось трудно. Однако «настоящим опекуном» для них стал Пастернак. После ареста Ольги Мария решила благословить их «нереспектабельный роман» и с этого момента с радостью принимала Пастернака в своем доме. Борис уже помогал платить за школьное образование детей, но когда в 1950 году муж Марии умер, Пастернак взял на себя полную финансовую ответственность за семью. «Ему мы обязаны[289] бедным, трудным, но все-таки человеческим детством, – писала Ирина, – в котором можно вспомнить не только сто раз перешитые платья, гороховые каши, но и елки, подарки, новые книги, театр. Он приносил нам деньги».

Борис регулярно бывал у родных Ольги, стараясь как можно чаще снабжать их деньгами. «Как всегда, он очень торопится – и действительно, ему некогда, – вспоминала Ирина, – но, кроме того, он хочет уйти от зрелища нашего неблагополучия, от своей безумной жалости к нам… можно подыскать объяснение безоглядному чувству вины, всегда владевшему Б. Л… наша трагическая судьба, наше сиротство, по советской логике, имело в нем свою причину – из-за него арестовали маму, умер от горя дед». ««Ирочка, ты, конечно, не хочешь, чтобы я ушел, но мне действительно надо спешить…» Ритуальный шумный поцелуй на прощанье, хлопает дверь, Б. Л. быстро… спускается по лестнице. А теперь бабка положит деньги в сумку, пойдет платить за квартиру и накупит нам всяких вкусных вещей».

В это время у близких не было никакой конкретной информации о судьбе Ольги. Лишь позднее они узнали, что после короткого «курорта» в менее страшной пересыльной тюрьме ее вместе с другими «вредными элементами» выслали в исправительный лагерь в Потьме.

После Бутырки Ольгу и других заключенных, «как сельдей в бочку», запихивают в пульмановский вагон. «Духота и смрад». Ольге повезло попасть на третьи багажные нары в верхней части купе, откуда видно было небо. «Я сочиняла стихи о разлуке и тосковала, глядя на месяц[290]». Последней частью пути был пеший переход под открытым небом. Ольга шла рядом с заключенным стариком-генералом, который пытался утешить ее словами: «Скоро все кончится».[291]

Ольга оказалась совершенно не подготовлена к тому, какой тяжелой будет жизнь в Потьме. Тамошнее знойное лето давалось ей еще тяжелее, чем арктические зимы. По тринадцать часов в день приходилось трудиться на иссушенных солнцем мордовских полях, распахивая пекшуюся неподатливую почву. Ее главной мучительницей была бригадирша с садистскими наклонностями по фамилии Буйная. Заключенная-агрономша была «сухонькой, маленькой, остроносой женщиной»,[292] похожей на хищную птицу. Буйная отбывала десятилетний срок за какие-то прегрешения в колхозе. Два ее сына тоже «тянули срок» в уголовных лагерях на Севере. Она гордилась доверием лагерного начальства и поддерживала свое привилегированное положение, демонстрируя конвойным умение запугивать женщин, подобных Ольге.

Пятилетний срок Ольги считался коротким; большинство тогдашних приговоров отличались от него в бо́льшую сторону на десятилетие, а то и не на одно. Более мягкие приговоры порождали у других заключенных возмущение и озлобленность. Одна из Ольгиных знакомых лагерниц, пожилая крестьянка с Западной Украины, получила 25-летний срок просто за то, что напоила молоком незнакомого мужика, который оказался бандеровцем. Но самую сильную ненависть Буйная приберегала для московских «барынь», которых считала неженками, не годными для тяжелой работы. Она предпочитала крепких крестьянок-украинок, которые всю жизнь трудились на полях и были намного выносливее. Крестьянки тоже ненавидели москвичек с вызывавшими недоумение «короткими приговорами», считая их едва ли лучше своих тюремщиц, поскольку в их глазах «барыням» давали сравнительные поблажки.

Единственной эмоциональной поддержкой для тоскующих по родным и одиноких заключенных, которые никогда не знали точно, какая судьба их ждет, были письма из дома, которых, как они с болью осознавали, они могли больше никогда не увидеть. Москвички были готовы на что угодно, только бы получить письмо – они соглашались работать по воскресеньям ради возможности заслужить малейшую привилегию; и за это крестьянки ненавидели их еще сильнее.

Но для самых вопиющих издевательств тюремщики особо выделяли группу осужденных монахинь. Монахини отказывались работать в полях, предпочитая отправку в штрафные бараки с душными карцерами, полными клопов. Их выволакивали из бараков, как мешки, и швыряли в пыль рядом с вахтой, где они лежали под палящим солнцем в тех же позах, в каких падали. Солдаты бесстрастно пинали и отпихивали их к стенам вахты; красивые молодые женщины, немощные старухи – со всеми ними обращались с одним и тем же грубым презрением. Монахини, в свою очередь, «своих палачей открыто презирают, поют себе свои молитвы – и в бараке, и в поле, если их туда вытащат силком», – вспоминала Ольга. В отличие от остальных заключенных, они могли обходиться без писем, что делало их еще более несгибаемыми. «Администрация их ненавидит.[293] Твердость духа истязаемых ими [охранниками] женщин их самих ставит в тупик», – писала Ивинская. Они не брали «например, даже своей нищенской нормы сахара. Чем они живут – начальники не понимают. А они – верой».

Лето 1952 года Ольга вспоминала как худшее за все время своего срока. «Просто ад! Так оно и есть, наверное, в аду». День начинался в семь часов утра, и «государственным рабам» предстояло обработать несколько кубометров спекшейся, как камень, земли. Чтобы заработать дневной паек, Ольга должна была «поднимать» почву, мотыжить неприученными к этому руками, которые и удержать-то тяжеленное кайло не могли. Буйная весь день кричала на женщин. Она то и дело грубо хватала Ольгу за руку, совала ей кайло обратно в руки, когда Ольга его роняла. «Дострадать бы день до конца,[294] проклиная солнце, этот раскаленный шар, работающий во всю июньскую мощь и долго-долго не желающий садиться… Хоть бы ветерок! Но если дует, то горячий, не облегчающий…» Несмотря на то что у зэчек не было и шанса выполнить нереально высокую норму или даже половину ее, их часто наказывали за недоработки, придерживая почту – письма и посылки.

Мордовское лето казалось нескончаемым и немилосердным. Ольга изнывала от крайней безнадежности: «Хоть бы осенняя слякоть,[295] топать по месиву мордовских дорог и то лучше. Хоть бы отсыревший ватник, только бы не зной в чертовой коже!» Серые робы заключенных с номерами на спине и подолах, выжженными хлорной известью, шили из дешевой блестящей ткани, известной под названием «чертова кожа», которая не пропускала воздух. С заключенных градом катился пот, по ним ползали мухи. Тени нигде не было. Ни секунды отдыха. Кроме того, Ольгины башмаки из искусственной кожи были велики для ее миниатюрной ступни на десять размеров. Ей приходилось привязывать их к ноге. Они, казалось, так и приклеивались к земле, и часто она буквально не могла сдвинуться с места.

Некоторые женщины, включая Ольгу, надевали странные на вид головные уборы, которые сами делали из марли, накрученной на проволоку, чтобы не получить на жаре солнечный удар или ожог. Буйная «презирала» их за попытки защититься от солнечных лучей, насмешливо обзывая неженками. Она сама никогда не закрывалась от солнца, и кожа ее была «одубевшей, съежившейся» и состарившейся, хотя этой женщине не было еще и сорока лет.

Душа Ольги во время работы была полна Борисом. Вот уже больше двух лет она не получала от него ни слова и не представляла, жив он или мертв. Она была совершенно поглощена мыслями о нем – словно он был втравлен в ее нервную систему, «как краска». Чтобы не терять гибкости ума и не докатиться до безумия или полного нервного срыва, она твердила наизусть его стихи, так же как и свои, которые дни напролет сочиняла в уме. Не было смысла пытаться их записывать, поскольку заключенных каждый вечер обыскивали. Даже самый невинный клочок бумаги отбирали и уничтожали.

Наконец, непрерывный рабочий день завершался, и заключенные строем медленно ковыляли «домой», вздымая пыль шаркающими ногами. Ольга вспоминала силуэт деревянных лагерных ворот, вырисовывавшийся на фоне бордового заката. И закат этот не был знаком красоты и надежды, а лишь грозил очередным обжигающе жарким днем. Охранницы спешили обыскать заключенных, чтобы удостовериться, что они ничего не пронесут внутрь лагеря. Каждый вечер Ольга лежала без сна, пытаясь придумать способ уклониться на следующий день от работы. Первое время по прибытии в лагерь ее продолжали мучить боли в животе и кровотечения после потери ребенка. Состояние ее здоровья и слабость лишь усугубились на жаре, и она с ужасом думала о тяжком труде в полях.

Однажды вечером Ольга наконец решила, что назавтра не выйдет из барака. Она мечтала о возможности отдохнуть в тени. Собрав весь свой бунтарский дух, она положила платье из «чертовой кожи» отмокать в таз с водой возле койки. Мать прислала ей халат из светло-голубой легкой ткани. Ольга жаждала надеть его, ощутить мягкое прикосновение прохладного материала к обожженной коже. Но когда ужесточение режима привело к конфискации всей личной собственности заключенных, ее заставили отдать платье охране.

Рассвет уже занялся, а она продолжала лежать в рубашке, но внезапно ее охватил страх за то, что она сделала. Снаружи шла перекличка, и у нее сдали нервы: она осознала, что ей нечего надеть, поскольку сменное платье было в починке у монахинь. Когда ее бригаду вызвали на перекличку и Ольги хватились, торжествующая Буйная донесла на нее. Охранники ворвались в Ольгин барак и выволокли ее наружу, оставляя синяки на руках и грозя всеми мыслимыми наказаниями.

Она торопливо выкрутила платье и теперь стояла в нем, насквозь мокром и липнущем к телу, перед всем населением лагеря. Платье мгновенно покрыла мелкая серая пыль, и оно задубело на утреннем солнце. Затем Ольгу заставили пройти мимо лагерного начальства, стоявшего на крыльце вахты, пропуская полевые бригады. Под их насмешливыми взглядами она ощущала безмерное унижение.

В тот вечер, когда Ольга под конец очередного жаркого дня подошла к воротам периметра, она едва могла дождаться благословенных слов команды: «Кончай работу! Становись в строй!» Овчарки охраны вывалили языки: псы тоже были изнурены обезвоживанием и зноем. Тучи пыли клубились в воздухе. «Еще одна[296] мучительная операция – проверка; просто рвешься к рукам, ощупывающим тебя, – скорее в зону, сполоснуть лицо, упасть на нары, а на ужин можно и не идти».

Ольга рухнула на матрац, слишком обессиленная, чтобы разуться и сбросить платье. Ноги ныли, пульс набатом отдавался во всем теле. У нее осталось лишь одно желание: поспать. Все заключенные мечтали о сне, несущем спасение от ужасов дня. И еще о том, чтобы приснились птицы. Это считалось приметой скорого освобождения. И вдруг Ольга ощутила на плече тяжелую руку. Это была дневальная: Ольгу вызывали к «куму». Она чувствовала на себе жгучие ехидные взгляды крестьянок-«спидниц». Вызов к начальству означал, что ее будут считать «стукачкой». Она поднялась с койки, старательно не глядя в глаза своим соседкам. В отличие от Лубянки, здесь никакого товарищества между заключенными не было, и дружба была явлением редким. Если даже и попадалась родственная душа, женщины, как правило, слишком уставали за день, чтобы тащиться на другой конец тюремного двора ради подруги. Каждая зэчка замыкалась в собственном персональном аду.

Снаружи царила прекрасная мордовская ночь. Большая луна низко висела в небе, воздух был напоен ароматами, когда Ольга шла мимо политых на вечерней зорьке, таких неуместных здесь цветочных клумб, которыми были окружены бараки. Сторонний наблюдатель, видя снаружи беленые здания и ухоженные цветочные бордюры, не смог бы вообразить ужасы, творившиеся внутри: смрад, духоту, стоны несчастных, одиноких и больных, втиснутых в грязные бараки.

Ольгу привели в уютный домик с окном, освещенным лампой с зеленым абажуром. Разумеется, теплый домашний вид оказался иллюзией. Это было логово лагерного «кума» – офицера охраны, в чьи обязанности входили организация надзора за заключенными и вербовка среди них информаторов. Входя внутрь, Ольга не могла знать, какая судьба ее ждет: будут ли ее допрашивать, пытать или попросту застрелят? Наверняка ее неудавшаяся попытка избежать дневной работы в поле не останется без сурового наказания.

Ее встретил приземистый толстяк с бугристым лицом. Меньше всего Ольга, охваченная паникой, ожидала, что он вручит ей пакет. «Вам тут письмо[297] пришло и тетрадь. Стихи какие-то, – буркнул он. – Давать на руки не положено, а здесь садитесь читайте. Распишитесь потом, что прочитано». Он занялся чтением какого-то документа, а Ольга села и развернула сверток. Когда она увидела вольный почерк своего возлюбленного – «Бориных журавлей», летящих по страницам, – на глазах ее выступили слезы. Он написал ей стихотворение – о чуде их воссоединения:

Засыплет снег дороги,[298]

Завалит скаты крыш…

Пойду размять я ноги —

За дверью ты стоишь…

К этому стихотворению были приложены письмо на двенадцати страницах[299] и маленький зеленый блокнот, полный других стихов.

Деревья и ограды

Уходят вдаль, во мглу.

Одна средь снегопада

Стоишь ты на углу…

Ольга жадно вчитывалась в каждое драгоценное слово, «все двенадцать страниц любви, тоски, ожиданий, обещаний», и чувства переполняли ее сердце. Все страхи предыдущих двух лет – любит ли он ее? станет ли за нее бороться? останется ли на ее стороне? – растаяли в одночасье: «Он тоскует по мне, он любит меня, вот такую, в платье с номером, в башмаках сорок четвертого размера, с обожженным носом».

Борис писал ей: «Хлопочем и будем хлопотать[300]… Я прошу их, если есть у нас вина, то она моя, а не твоя. Пусть они отпустят тебя и возьмут меня. Есть же у меня какие-то литературные заслуги…» Она умоляла «кума» позволить ей оставить у себя письмо и стихи. «На руки нет распоряжения отдавать, – бормотал он в ответ. – Здесь сидите читайте».

Пока Ольга чуть ли не до самого развода читала и перечитывала письмо и стихотворения под присмотром «кума», ее посетила мысль о том, что всесильный министр госбезопасности Абакумов, должно быть, делает для нее какое-то исключение. Пусть «не было распоряжений» передать ей письмо и стихи, зато был приказ позволить ей их прочесть: засвидетельствовать, что она их видела. Кто-то интересовался ее делом. Иначе зачем она должна была подписывать бумаги? В качестве доказательства для кого-то – кого? Бориса? Московских властей? Что она еще жива?..

Забрезжил первый слабый рассветный луч. Вернувшись в барак, вместо того чтобы хоть ненадолго прилечь, она «как одержимая» стала рассматривать свое лицо в осколке стертого зеркала. Ее глаза, пришла она к выводу, не утратили своей васильковой яркости, но кожа загрубела, а нос не раз облезал от солнца. Один из боковых зубов сломался. Пока она изучала свое лицо в полумраке, ей пришло в голову, что любимый Борис писал другой ей – такой, какой он знал ее больше двух лет назад, «нежной и прежней». Еще год в трудовом лагере, беспокоилась Ольга, и она станет для него неузнаваемой: немощной, изнуренной старухой.

Она цеплялась за его слова – «Тебе, моя прелесть, в ожидании пишет твой Боря…», – бесконечно повторяя их в мыслях. Очередная каторга в полях после бессонной ночи не имела никакого значения: «Летят Борины журавли над Потьмой!» Несмотря на испепеляющие взгляды украинок, которые считали ее «стукачкой», она перетерпит предстоящий день и будет молиться о том, чтобы увидеть во сне в эту ночь парящих журавлей.

В действительности за те истекшие два года Пастернак написал Ольге немало писем, но их конфисковала администрация лагеря, поскольку было «не положено писать не ближним родственникам». Как только Борис понял это, он начал посылать открытки от имени ее матери.

После того как Ольга в тот вечер неожиданно получила посылку, ей стали давать читать открытки. Ольга «очаровывалась» их юмором и страстью. Они «смешили» ее: «Трудно было даже вообразить, что моя мама, при ее складе характера, могла писать такие поэтические и такие сложные письма». Все письма отсылались с Потаповского переулка, и на обороте была подпись Ольгиной матери – Марии Николаевны Костко.

«С осени 1950 года в нашу жизнь прочно входит маленькая поволжская республика[301] со своими ЖШ и ПЯ – Мордовия. Б. Л. тоже пишет в эту «веселую» страну письма, но больше открытки и – из соображений трогательной конспирации – от имени бабушки… Кого могли они обмануть? Кто мог предположить, что наша трезвая и рассудительная бабушка способна писать такие фантастические поэтические туманности, вдохновенные обороты на полстраницы, испытывать такие подъемы чувств и падать в такие бездны?»

31 мая 1951 года Борис написал открытку следующего содержания:

«Дорогая моя Олюша,[302] прелесть моя! Ты совершенно права, что недовольна нами. Наши письма к тебе должны были прямо из души изливаться потоками нежности и печали. Но не всегда можно себе позволить это естественнейшее движение. Во все это замешивается оглядка и забота. Б. на днях видел тебя во сне всю в длинном и белом. Он куда-то все попадал и оказывался в разных положениях, и ты каждый раз возникала рядом справа, легкая и обнадеживающая. Он решил, что это к выздоровлению, – шея все его мучит. Он послал тебе однажды большое письмо и стихи, кроме того, я послала как-то несколько книжек. Видимо, все это пропало. Бог с тобой, родная моя. Все это как сон. Целую тебя без конца. Твоя мама».

7 июля:

«Родная моя! Я вчера, шестого, написала тебе открытку, и она где-то на улице выпала у меня из кармана. Я загадала: если она не пропадет и каким-нибудь чудом дойдет до тебя, значит, ты скоро вернешься и все будет хорошо. В этой открытке я тебе писала, что никогда не понимаю Б. Л. и против вашей дружбы. Он говорит, что, если бы он смел так утверждать, он сказал бы, что ты самое высшее выражение его существа, о каком он мог мечтать. Вся его судьба, все его будущее – это нечто несуществующее. Он живет в этом фантастическом мире и говорит, что все это – ты, не разумея под этим ни семейной, ни какой-либо другой ломки. Тогда что же он под этим понимает? Крепко тебя обнимаю, чистота и гордость моя, желанная моя. Твоя мама».

Тем временем Борис, живший, как и прежде, в Переделкине, был всецело поглощен созданием заключительной части «Доктора Живаго», который считал своеобразным памятником Ольге – своей Ларе. Сцены отъезда Лары и расставания героев в конце книги непосредственно отражают душевную рану Бориса. Стихотворение «Разлука», написанное Пастернаком сразу после ареста Ольги, стало одним из стихотворений Юрия Живаго:

С порога смотрит человек,[303]

Не узнавая дома.

Ее отъезд был как побег,

Везде следы разгрома.

Повсюду в комнатах хаос.

Он меры разоренья

Не замечает из-за слез

И приступа мигрени.

В ушах с утра какой-то шум.

Он в памяти иль грезит?

И почему ему на ум

Все мысль о море лезет?

Когда сквозь иней на окне

Не видно света Божья,

Безвыходность тоски вдвойне

С пустыней моря схожа.

Она была так дорога

Ему чертой любою,

Как морю близки берега

Всей линией прибоя.

Как затопляет камыши

Волненье после шторма,

Ушли на дно его души

Ее черты и формы.

В года мытарств, во времена

Немыслимого быта

Она волной судьбы со дна

Была к нему прибита.

Среди препятствий без числа,

Опасности минуя,

Волна несла ее, несла

И пригнала вплотную.

И вот теперь ее отъезд,

Насильственный, быть может.

Разлука их обоих съест,

Тоска с костями сгложет.

И человек глядит кругом:

Она в момент ухода

Все выворотила вверх дном

Из ящиков комода.

Он бродит и до темноты

Укладывает в ящик

Раскиданные лоскуты

И выкройки образчик.

И наколовшись об шитье

С невынутой иголкой,

Внезапно видит все ее

И плачет втихомолку.

Сидя в своем кабинете, Борис уходил в горестное одиночество. Бессонница, донимавшая его периодами на протяжении всей жизни, усугублялась; он все острее ощущал изоляцию и двусмысленность своего места в литературе. В лице Ольги он лишился главной защитницы и сторонницы. Она играла решающую роль в его писательской жизни, не только обеспечивая творческое топливо для любовной интриги, на которой держался замысел романа, но и, будучи на поколение моложе Бориса, помогая придать ему современный – более «советский» – оттенок. В романе Борис пишет о му́ках, которые доставляет ему разлука с Ольгой-Ларой:

«Хотя был еще день и совсем светло, у доктора было такое чувство, точно он поздним вечером стоит в темном дремучем лесу своей жизни. Такой мрак[304] был у него на душе, так ему было печально. И молодой месяц предвестием разлуки, образом одиночества почти на уровне его лица горел перед ним.

Усталость валила с ног Юрия Андреевича. Швыряя дрова через порог сарая в сани, он забирал меньше поленьев за один раз, чем обыкновенно. Браться на холоде за обледенелые плахи с приставшим снегом даже сквозь рукавицы было больно. Ускоренная подвижность не разогревала его. Что-то остановилось внутри его и порвалось. Он клял на чем свет стоит бесталанную свою судьбу и молил Бога сохранить и уберечь жизнь красоты этой писаной, грустной, покорной, простодушной. А месяц всё стоял над сараем и горел и не грел, светился и не освещал».

Напряжение – личное и профессиональное, в котором пребывал Пастернак, не прошло даром. Ирина вспоминала о случившемся в 1950 году: «Еще через несколько месяцев взбежавшая без остановки на шестой этаж задыхающаяся бабушка сообщила нам, что все… Все кончено. У Б. Л. – инфаркт».

Нелады с сердцем впервые дали о себе знать после ареста Ольги и поездки Бориса на Лубянку. Хотя он был сравнительно крепким и бодрым шестидесятилетним мужчиной, инфаркт, вызванный тромбом, прозвучал предупреждением. Борис в характерной для себя манере выразил тревогу о своем здоровье в романе, приписав Юрию Живаго сходные проблемы с сердцем: «Это болезнь новейшего времени.[305] Я думаю, ее причины нравственного порядка, – писал он. – От огромного большинства из нас требуют постоянного, в систему возведенного криводушия. Нельзя без последствий для здоровья изо дня в день проявлять себя противно тому, что чувствуешь; распинаться перед тем, чего не любишь, радоваться тому, что приносит тебе несчастие… Наша душа занимает место в пространстве и помещается в нас, как зубы во рту. Ее нельзя без конца насиловать безнаказанно».

Борис постепенно выздоравливал в Переделкине, окруженный внимательностью и заботой Зинаиды. Следующие два года он продолжал работать над романом и переводами «Фауста», поскольку ни одна его оригинальная работа не удостаивалась публикации. Он отчаянно желал закончить «Фауста», чтобы снова вернуться к «Живаго» – «начинание совершенно бескорыстное[306] и убыточное, потому что он для текущей современной печати не предназначен». Более того, писал он, «я совсем его не пишу,[307] как произведение искусства, хотя это в большем смысле беллетристика, чем то, что я делал раньше. Но я не знаю, осталось ли на свете искусство, и что оно значит еще. Есть люди, которые очень любят меня (их очень немного), и мое сердце перед ними в долгу. Для них я пишу этот роман, пишу как длинное большое свое письмо им, в двух книгах».

Сцены сердечной тоски Юрия по Ларе передают невыносимую тоску Бориса по Ольге: «Не сам он,[308] а что-то более общее, чем он сам, рыдало и плакало в нем нежными и светлыми, светящимися в темноте, как фосфор, словами. И вместе со своей плакавшей душой плакал он сам. Ему было жаль себя». Об их духовном союзе он писал: «Нас точно научили целоваться[309] на небе и потом детьми послали жить в одно время, чтобы друг на друге проверить эту способность. Какой-то венец совместности, ни сторон, ни степеней, ни высокого, ни низкого, равноценность всего существа, всё доставляет радость, всё стало душою. Но в этой дикой, ежеминутно подстерегающей нежности есть что-то по-детски неукрощенное, недозволенное. Это своевольная, – разрушительная стихия, враждебная покою в доме. Мой долг бояться и не доверять ей».

В октябре 1952 года, после того как Ольга пережила худшее лето в своей лагерной жизни, Борис перенес второй, гораздо более серьезный инфаркт. Предшествующие месяцы его донимали зубная боль и воспаление десен. Болезнь сердца подтвердилась, когда он потерял сознание, придя домой от зубного врача. Его отвезли на «Скорой» в Боткинскую больницу, где главный врач отделения, профессор Б. Е. Вотчал, осмотрел его и был всерьез обеспокоен шансами Пастернака на жизнь. Борис провел свою первую ночь там, по его собственным словам, «с разнообразными смертными на пороге смерти».[310] Остаток недели он лежал в общей палате, поскольку больница была переполнена. Когда Борису стало немного лучше, Зинаида развила бурную деятельность с целью перевести его в Кремлевскую больницу, где главврачом был один из лучших московских кардиологов, профессор еврейского происхождения Мирон Вовси. (Всего через несколько месяцев,[311] уже после того как Пастернака выписали из больницы, Вовси, который в годы войны был главным военврачом Советской армии, был арестован как предполагаемый член сионистской террористической группы, известной как «врачи-вредители».)

В ту первую ночь, то проваливаясь в беспамятство, то снова приходя в сознание, Пастернак размышлял о своей близости к смерти и страхе перед ней. 6 января 1953 года он вернулся в Переделкино. «Ниночка! Я жив, я дома… – писал он Нине Табидзе. – Когда это случилось,[312] и меня отвезли, и я пять вечерних часов пролежал сначала в приемном покое, а потом ночь в коридоре обыкновенной громадной и переполненной городской больницы, то в промежутках между потерею сознания и приступами тошноты и рвоты меня охватывало такое спокойствие и блаженство!..

А рядом все шло таким знакомым ходом, так выпукло группировались вещи, так резко ложились тени! Длинный верстовой коридор[313] с телами спящих, погруженный во мрак и тишину, кончался окном в сад с чернильной мутью дождливой ночи и отблеском городского зарева, зарева Москвы, за верхушками деревьев. И этот коридор, и зеленый жар лампового абажура на столе у дежурной сестры у окна, и тишина, и тени нянек, и соседство смерти за окном и за спиной – все это по сосредоточенности своей было таким бездонным, таким сверхчеловеческим стихотворением!

В минуту, которая казалась последнею в жизни, больше, чем когда-либо до нее, хотелось говорить с Богом, славословить видимое, ловить и запечатлевать его. «Господи, – шептал я, – благодарю Тебя за то, что Ты кладешь краски так густо и сделал жизнь и смерть такими, что Твой язык – величественность и музыка, что Ты сделал меня художником, что творчество – Твоя школа, что всю жизнь Ты готовил меня к этой ночи». И я ликовал и плакал от счастья».

Как это было по-пастернаковски – оставаться эрудитом и лириком перед лицом смерти! Однако Борис был еще и практиком. «Наверное, он не думал, что виноват перед нами,[314] когда, привезенный в Боткинскую больницу, лежа в коридоре, писал, вернее, царапал карандашом записку М. К. Баранович, первой читательнице и переписчице многих его произведений, чтобы таким-то и таким-то путем была добыта тысяча рублей (по-старому, до реформы) и отнесена по такому-то адресу. По нашему адресу, – писала Ирина. – Деньги были принесены. И мы не пропали. Б. Л. выздоровел».

В те два с половиной месяца, что Борис провел в Кремлевской больнице, он также перенес стоматологическую хирургическую операцию. Его длинноватые «лошадиные зубы» были заменены сияющим набором американских протезов, и он стал выглядеть более респектабельно.

В Переделкине Зинаида снова выходила и вынянчила Бориса до полного выздоровления, что лишь усилило в нем чувства вины и отчаяния. Теперь он был обязан жизнью обеим этим женщинам.

2 января, как только Борис физически смог держать в руках карандаш, он написал Ольгиной матери длинное подробное письмо. Он договорился о том, чтобы гонорары за его переводную работу в Гослитиздате направляли напрямую ей. Заботливо, хоть и сознавая свою двуличность, он просил Марию позвонить редактору, «чтобы он эту выплату устроил[315] и ускорил, у второй узнаете, сколько Вам будет получить и когда. Того и другую предупреждайте, чтобы «по этому» заработку они «не звонили мне на дом», что у меня был друг (мужчина), попал в беду, 4 года отсутствует, дети учатся, одни. Вы – бабушка, и эти деньги предназначены им особо от других моих дел». Ближе к концу письма он довольно бестактно добавил: «З. Н. спасла меня. Я ей обязан жизнью. И все это, и все остальное, и все, что я испытал и видел, – так хорошо и просто! Как велики жизнь и смерть и как ничтожен человек, когда он этого не понимает!»

Однако его письмо к Марии было полно любви и благодарности: «Дорогая Мария Николаевна![316] Я взял на себя смелость попросить Марину Казимировну вскрыть и прочитать мне Ваше письмо по телефону. Как я узнал и почувствовал Вас в нем! Сколько в него вложено горячей Вашей души, как полно оно сердца и жизни! Крепко, крепко, крепко целую Вас за него. Я должен был сдержаться, чтобы тут же не позвонить Вам, и я сейчас сдерживаюсь, чтобы не разволноваться. Спасибо, спасибо! Ирочка, дорогая моя девочка, спасибо тебе, и тебе, Митечка, за ваши волнения и слезы. Я и вам, милые дети, и твоим мечтаниям и молитвам, Ируся, обязан частью выздоровления».

5 марта 1953 года Иосиф Сталин умер от кровоизлияния в мозг. Узнав о смерти вождя, Борис сказал Зинаиде: «Умер жуткий человек,[317] человек, который залил Россию кровью».

«В день смерти Сталина[318] мы с Борей были еще в разлуке, – писала Ольга, – я в лагере, он – в Москве. Здесь, в Потьме, и там, в столице, и по всей стране шли волны паники. Огромное большинство, миллионы людей, оплакивали Сталина и в рыданиях спрашивали друг друга: что же теперь будет? И лишь немногие рисковали выражать свою радость открыто. Прав был Б. Л., когда писал: «Несвободный человек всегда идеализирует свою неволю».

Отчет, основанный на свидетельствах двух заключенных-полячек, которых освободили после смерти Сталина, описывает поведение Ольги в Потьме. Они считали Ольгу женой Бориса Пастернака. В отчете говорится: «Ивинская произвела на них впечатление[319] своим несгибаемым патриотизмом и удивила импровизированными литературными чтениями для интеллектуалов в лагере в нерабочие часы, во время которых обычно читала стихи Пастернака».

Когда распространилась новость о том, что некоторым узникам ГУЛАГа после смерти Сталина дадут амнистию, Борис надеялся, что Ольгу освободят. Он сразу послал ей очередную открытку от «мамы»:

«Олюша, доченька моя, родная моя! Как близко, после обнародованного указа, окончание этого долгого, страшного периода! Какое счастье, что мы дожили до часа, когда он остался за плечами! Ты будешь здесь с детьми и с нами, и жизнь широкою дорогою опять будет лежать перед тобой. Вот главное, о чем хочется говорить, чему радоваться. Остальное так несущественно! Твой бедный Б. Л. был очень болен, – я тебе уже об этом писала. Осенью в октябре у него был инфаркт сердца, и он около 3-х месяцев пролежал в больнице. Потом 2 месяца прожил в санатории. Сейчас более, чем когда-либо, полон он единственною мыслью: дописать до конца свой роман, чтобы, в случае непредвиденности, не оставлять ничего недоделанного. Сейчас мы виделись с ним на Чистых прудах. Он в первый раз после долгого перерыва видел Ирочку. Она очень выросла и похорошела».

«10 апреля 1953 г.[320] Ангел мой Олюша, дочурка моя! Доканчиваю открытку, которую начала тебе позавчера. Вчера сидели мы с Ирой и Б. Л. на бульваре, читали твое закрытое письмо, прикидывали, когда тебя можно ждать тут и перебирали воспоминания. Как чудно, по своему обыкновению, ты пишешь, и какое грустное-грустное у тебя письмо! Но ведь когда ты его писала, не было еще указа об амнистии и ты не знала, какая радость нам вскоре всем готовится. Теперь единственная забота, чтобы это ожидаемое счастье не истомило нетерпением, чтобы предстоящее избавление не заразило своей близостью и громадностью. Итак, зарядись терпением и не теряй спокойствия. Наконец-то мы почти у цели. Все впереди будет так хорошо. Я чувствую себя хорошо и довольна видом Б. Л. Он нашел, что глаза у Ирочки, уголками расходившиеся кверху, выровнялись. Она очень похорошела. Прости, что пишу тебе глупости».

Накануне Борис договорился встретиться с Ириной и Марией на одном из московских бульваров, поскольку после болезни не мог подняться на пятый этаж, в их квартиру. Это была эмоциональная встреча, заряженная радостной новостью о том, что на Ольгу действительно распространяется амнистия для заключенных. Ирина, кроме того, все это время боялась, что больше никогда не увидит Бориса, что он не переживет инфаркта. «И вот опять весенний день. Весь тающий, расплывающийся – и в памяти, и в черных проталинах бульвара, через отяжелевшие сугробы которого я бегу к темнеющей на скамейке фигуре[321] в знакомом пирожке, бегу, охваченная в первый раз живым и горячим чувством близости, связанности, мучительного беспокойства и радости… И все это так и останется навсегда, наверное, для меня «водяным знаком»: чернеющие проталины бульвара, его совсем новое лицо (похудел после болезни и вставил зубы), звон проходящего трамвая, наши поцелуи и восклицание (потом) видевшей все нашей соседки: «Марья Николаевна, с кем это вы таким страшным целовались!»

Довольно неожиданно их разговор принял неприятный и почти фарсовый оборот. С характерной для него бестактностью Борис объявил Ирине, что, хотя он никогда не покинет ее мать, их отношения с Ольгой не могут продолжаться в том же ключе. Совершенно неподобающим образом он попросил шестнадцатилетнюю девушку передать Ольге, что они больше не могут быть вместе. Он убеждал Ирину, что ей нужно уговорить свою мать понять и принять эту новую реальность. Что прошло много времени, что в это время они оба много страдали, что она, несомненно, поймет: возвращение к тому, на чем они расстались, было бы «ненужной натянутостью». С невероятной бесчувственностью Борис объяснил Ирине, что Ольга должна освободиться от него и рассчитывать лишь на его преданность и верную дружбу. Он просто не видел для себя никакой возможности оставить Зинаиду, которая так хлопотала, выхаживая его после двух инфарктов. Следовательно, он должен пожертвовать ради нее своими личными чувствами, возложив их на «алтарь преданности и благодарности».

Ирина могла бы обоснованно спросить: где, в таком случае, его преданность и благодарность ее матери, которая ради него пожертвовала тремя драгоценными годами своей жизни, проведя их в аду? Но Ирина привыкла видеть в репертуаре Бориса «театральные представления» и не стала принимать это «странное поручение» слишком близко к сердцу. Она услышала в его просьбе «непосредственность,[322] наивную прелесть и вместе с тем несомненную жестокость» и проницательно решила пропустить ее мимо ушей. Знаком ее лояльности как Борису, так и матери было то, что она рассказала Ольге об этом разговоре на скамейке лишь спустя много лет после смерти Пастернака. Насчет будущего их отношений Ирина прагматично пожала плечами: «Сами разберутся! И они разобрались сами».

Столь же уступчивая по отношению к Борису и интуитивно чувствовавшая его тревоги, Ольга продолжала беспокоиться, что покажется ему изменившейся, другой. Она знала, что он боится перемен в людях, которые ему дороги. Борис даже отказывался повидаться с сестрой Лидией, которая хотела приехать к нему в гости в Россию, поскольку предпочитал сохранить ее в памяти как красивую молодую девушку, которую он знал в детстве и юности. «Какой будет ужас,[323] – как-то сказал он Ольге, – когда перед нами окажется страшная старуха и совершенно чужой нам человек».

Ольга предчувствовала, что Борис опасается увидеть «страшной старухой» и ее по возвращении из лагеря. «И вдруг он увидел[324] – я такая же. Ну похудевшая, может быть. Моя любовь и близость к Б. Л. всегда меня как-то удивительно воскрешали. Словом, разорванная разлукой, наша жизнь вдруг преподнесла ему неожиданный подарок – и вот вновь превыше всего «живое чернокнижье» горячих рук и торжество двоих в мировой вакханалии». Как и предчувствовала Ирина, когда тем апрелем Ольга вернулась в Москву, страсть, одиночество и чувство вины снова бросили Бориса в распростертые объятия ее матери.

VII

Сказка

Воссоединившись после трех с половиной лет разлуки, Ольга и Борис были охвачены «отчаянной нежностью»[325] и решимостью оставаться вместе до конца жизни.

«Невозможно восстановить,[326] что и как говорил мне Б. Л. в эти удивительные минуты, – вспоминала Ольга. – Он готов был «перевернуть мир», «целоваться мирами».

Борис едва успел набраться сил, чтобы медленно подняться по ступеням в Ольгину квартиру, и в ее спальне они наконец смогли остаться наедине, чтобы снова обрести друг друга. Оказавшись в безопасности его объятий, Ольга прижалась головой к груди возлюбленного и, не говоря ни слова, слушала, как бьется его сердце. И потом всякий раз, как они встречались, она исполняла этот любовный ритуал. «Состариться ему, видно, было не дано». Их возобновившаяся после столь долгой разлуки привязанность стала более сильной и глубокой. Они просто не могли и не желали существовать друг без друга.

Доклад, составленный будущими издателями Пастернака Collins Harvill в 1961 году, позволяет оценить положение, в котором оказалась Ольга по освобождении:

«Положения людей,[327] которые при этих условиях вернулись к нормальной жизни после опыта тюремных лагерей, как правило, на Западе не понимают. Те самые власти, которые пытали их и разрушали их семьи, мгновенно сделались их неутомимыми благодетелями. Они обеспечивают бывшим заключенным реабилитацию в санаториях; они при необходимости дают им жилье, даже в центре Москвы; они заботятся о том, чтобы освобожденные устроились на адекватно оплачиваемую работу, а иногда – как в случае Ивинской – обеспечивают им помощь по дому. Взамен они ожидают от бывшего заключенного определенной доли сотрудничества: с одной стороны, воздержания от рецидива, жалоб и опубликования своего опыта, а с другой – жизнерадостного, позитивного и творческого отношения к советской реальности и, временами, маленькой помощи органам госбезопасности в исполнении их деликатных задач.

Ивинская согласилась с таким положением, как и многие другие, ради воссоединения с детьми и Пастернаком. Ее возвращение к жизни означало для Пастернака возвращение к творческой работе, и, наконец, великая сага, над которой он работал бо́льшую часть жизни, начала обретать определенную форму».

Возвращение Ольги в жизнь Бориса вдохновляло и одухотворяло его. Он вернулся к работе над «Живаго» со страстью и удовольствием, равных которым не знал со времен ужасных первых месяцев Ольгиного заключения. Потратив почти восемь лет[328] на создание первой половины романа, он «собрал» черновик целиком уже через два года. О воссоединении Юрия Живаго с Ларой он писал:

«Еще более, чем общность душ,[329] их объединяла пропасть, отделявшая их от остального мира. Им обоим было одинаково немило все фатально типическое в современном человеке, его заученная восторженность, крикливая приподнятость и та смертная бескрылость, которую так старательно распространяют неисчислимые работники наук и искусств для того, чтобы гениальность продолжала оставаться большою редкостью.

Их любовь была велика. Но любят все, не замечая небывалости чувства.

Для них же, – и в этом была их исключительность, – мгновения, когда подобно веянью вечности, в их обреченное человеческое существование залетало веяние страсти, были минутами откровения и узнавания все нового и нового о себе и жизни».

Далее он описывает сильнейшие эмоции, которые подарило Ларе и Юрию воссоединение в Варыкине: «Разумеется, забираться в эту одичалую глушь суровой зимой без запасов, без сил, без надежд – безумие из безумий. Но давай и безумствовать, сердце мое, если ничего, кроме безумства, нам не осталось». И вот они «врываются, как грабители», в пустой промерзший дом. Сознавая, что их совместные дни сочтены, что «смерть нависла», они готовятся в последний раз побыть наедине. «Скажем еще раз друг другу наши ночные тайные слова, великие и тихие, как название азиатского океана», – говорит Юрий Ларе. Ощущение ими обретенной страсти в ту ночь усиливается. Когда снаружи воют волки, Юрий встает до рассвета и сидит посреди безмолвия у голого стола, ощущая вдохновение писать стихи. «В такие минуты[330] Юрий Андреевич чувствовал, что главную работу совершает не он сам, но то, что выше его, что находится над ним и управляет им».

Борису всегда нравилось видеть себя в героическом свете; в конце концов, его архетип, Юрий Живаго, человек благородный – поэт и врач. Он полагал, что Ольгу досрочно – на два года раньше – выпустили из лагеря в некоторой степени благодаря влиятельности его имени. «Хотя я тебя в это[331] вовлек поневоле, Лелюша, но ты же сама говоришь, что «они» все-таки не посмели меня добить. Ведь по ихним понятиям пять лет – ничто, «они» отмеряют десятилетиями! И вот – наказали тобой…» Ольге, далекой от мысли винить его за все, что ей пришлось выстрадать, было «радостно» ощущать, что теперь Борис думал о ней как о части своей семьи.

Чтобы увековечить освобождение возлюбленной, Пастернак создал аллегорическое стихотворение «Сказка» и включил его в заключительную часть романа как одно из стихотворений Юрия. В романе Пастернак описывает, как Юрий берет за основу для этого стихотворения легенду о Св. Георгии и драконе: ужасный дракон, правящий в темном лесу, символизирует Сталина и его трудовые лагеря: «Во вчерашних набросках[332] ему хотелось средствами, простотою доходящими до лепета и граничащими с задушевностью колыбельной песни, выразить свое смешанное настроение любви и страха и тоски и мужества, так чтобы оно вылилось как бы помимо слов, само собою». Далее Борис-Юрий описывает сложности самого сочинительского процесса: «Работа пошла живее, но все же излишняя болтливость проникала в нее. Он заставил себя укоротить строчки еще больше. Словам стало тесно в трехстопнике, последние следы сонливости слетели с пишущего, он пробудился, загорелся, узость строчных промежутков сама подсказывала, чем их наполнить. Предметы, едва названные на словах, стали не шутя вырисовываться в раме упоминания. Он услышал ход лошади, ступающей по поверхности стихотворения, как слышно спотыкание конской иноходи в одной из баллад Шопена. Георгий Победоносец скакал на коне по необозримому пространству степи».

Пламенем из зева[333]

Рассевал он свет,

В три кольца вкруг девы

Обмотав хребет.

Туловище змея,

Как концом бича,

Поводило шеей

У ее плеча.

Той страны обычай

Пленницу-красу

Отдавал в добычу

Чудищу в лесу.

Пастернак явно видел себя рыцарем, скачущим на помощь деве через «броды, реки и века». Он сражает дракона, но ранен в битве. В конце стихотворения рыцарь и его дева соединяются навеки:

То в избытке счастья[334]

Слезы в три ручья,

То душа во власти

Сна и забытья.

То возврат здоровья,

То недвижность жил

От потери крови

И упадка сил.

Но сердца их бьются.

То она, то он

Силятся очнуться

И впадают в сон.

Сомкнутые веки.

Выси. Облака.

Воды. Броды. Реки.

Годы и века.

Неразлучный с Ольгой, Борис теперь уходил от нее только для того, чтобы работать. Бо́льшую часть времени он курсировал между своим кабинетом в Переделкине и ее тесной московской квартирой. Зимой 1953 года его дача была расширена и «превращена в дворец», к ней подвели газ, водопровод, были пристроены ванная и три новые комнаты. Перед освобождением Ольги из Потьмы Борис по настоянию врачей, которые советовали ему более спокойную обстановку, чем могла предложить Москва, стал жить на даче круглогодично. Он с удовольствием занимался садом; обильно зеленеющий огород всегда был для него источником удовольствия и умиротворения, как он однажды писал отцу: «В прошлом году мы[335] со своего обширного огорода собрали плоды собственных, главным образом Зининых трудов – полпогреба картошки, две бочки квашеной капусты, 4000 помидор, массу бобов, фасоли, моркови и других овощей, которых не съесть и за год». Однако как только Ольга вернулась в Москву, Борис, если у него выдавался особенно продуктивный рабочий день, спешил к ней вечером, «как к заслуженному празднику».[336]

Что до Ольги, она, хоть и знала теперь, что является «избранницей» Бориса, все же не стала официальной избранницей – его женой. Но разве после преданности, которую она ему доказала в полной мере, он не был обязан заключить с ней брак? Мгновения благодарного единения вскоре стали прерываться ее «бабьими бреднями»:[337] «Хотелось, наверное, сочувствия и признания»,[338] – писала она. Борис, верный себе, осыпал ее пламенными декларациями своей неподражаемой мистической любви, однако отказывался оставить Зинаиду. Он утверждал, что жалеет супругу, и пытался уверить Ольгу, что ей достается намного бо́льшая его, Бориса, часть, что она понимает самую его сущность. Ольга колебалась между удовлетворением и разочарованиями, жаждая публичного признания ее роли и положения в его жизни. Почему он не может совершить решительный поступок, уйти от Зинаиды и публично предъявить на нее, Ольгу, свои права? Она вспоминала их типичный спор – или, скорее, монолог Бориса – на эту тему:

«Ты мой подарок[339] весенний, душа моя, как хорошо сделал Бог, что создал тебя девочкой… Олюшенька, пускай будет так всю жизнь – мы летим друг к другу, и нет ничего более необходимого, чем встретиться нам с тобой… и не нужно нам больше ничего – не надо ничего подсказывать, усложнять, кого-то обижать… Разве ты хотела бы быть на месте этой женщины? Мы годами уже не слышим друг друга… И конечно, ее только можно пожалеть – она всю жизнь была глухою – голубь напрасно постучался к ней в окно… И теперь она злобится на то, что ко мне пришло настоящее – но так поздно!»

Борис категорически возражал против того, чтобы торопить развитие их отношений. Он продолжал – вот проявление слабости – рассчитывать, что их жизнь сформируют некие внешние обстоятельства.

Несмотря на это, лето 1954 года стало для любовников одним из самых счастливых периодов. Проведя почти четыре года в тюрьме, Ольга «с трудом и радостью осознавала чудо возвращения в жизнь[340]». Поскольку Борис не желал сам разрешать свою сложную семейную ситуацию, он был в восторге, когда судьба стасовала ему новую карту. Ольга обнаружила, что снова беременна. «Вот так и должно быть,[341] – говорил он, – это поставит все на свое место, столкнет всех лбом, и как-то сам по себе подскажется выход из положения; но как бы то ни было, неужели для нашего с тобой ребенка не найдется места на земле?»

Беременность развивалась, и Ольга беспокоилась, что Ирина негативно воспримет новость о ней, что она не одобрит мать. Когда стало уже невозможно скрывать факт беременности, Ольга отослала Марию вместе с Ириной и Митей к тетке в Сухиничи, к западу от Москвы. А Зинаида в это время повезла своего с Борисом сына, Леонида, на каникулы в Ялту.

Это позволило Ольге безраздельно наслаждаться обществом Бориса в Переделкине, обеспечивая ему эмоциональную поддержку, в то время как он стремительно продвигался в работе над романом. Экземпляры почти законченной рукописи ходили по рукам; многие ждали ее выхода в форме книги и в литературных журналах – в виде серии публикаций «с продолжением». Нередко упоминали даже имя редактора,[342] поскольку одновременно к печати готовился большой сборник стихов Пастернака.

Борис всей душой стремился к тому, чтобы труд его жизни прочло как можно большее число людей: отчасти потому, что боялся, что роман никогда не опубликуют, отчасти потому, что, как и все художники, как бы ярко они ни сияли, жаждал еще большего признания. Его подруга Ариадна Эфрон[343] как-то раз заметила, что Борис «обладал тщеславием любого истинно талантливого человека, который, зная, что не доживет до признания его современниками и грозя им пальцем за то, что они его не понимают, тем не менее, жаждет их признания больше, чем любого другого – он прекрасно понимает, что посмертная слава, в которой он уверен, пригодится ему не больше, чем зарплата, выплаченная рабочему после его смерти». Когда Борису показали экземпляр британской газеты, в которой целый разворот занимала статья «Пастернак хранит мужественное молчание», он окончательно потерял покой. В ней говорилось, что, если бы Шекспир писал по-русски, он писал бы так же, как его перевел Пастернак, чье имя пользовалось большим уважением в Англии, где до самой своей смерти жил его отец. Какая жалость, продолжал автор статьи, что Пастернак не публикует ничего, кроме переводов, пишет оригинальные произведения только для себя и небольшого круга близких друзей. «Откуда они знают,[344] что я молчу мужественно? – сказал Б. Л. грустно, прочитав газету. – Я молчу, потому что меня не печатают».

Ирина вспоминает последний случай – в 1954 году, когда Пастернак устраивал поэтические чтения и отвечал на вопросы аудитории. Это происходило в большом зале одного из московских технических вузов, и темой вечера была венгерская поэзия. Аудитория состояла из венгерских поэтов, переводчиков и студентов. Ирина сидела рядом с матерью, «еще по-лагерному загорелой, худенькой».[345] Ольга надела то же платье, которое было на ней в день ареста, и выглядела особенно стройной. Однако они обе «безумно волновались» за Бориса, поскольку вечер был организован плохо, афиши отсутствовали. Ирине было «стыдно за полупустой зал, за жужжание, за равнодушие». Борис казался «беззащитным и случайным» в перешедшем ему от отца «парадном» костюме, «который берег для выхода до конца своих дней». И вот он стоит в «унылом зале», на полутемной сцене, и его единственные слушатели – горстка студентов. «Он похож на большую подбитую птицу с бессильно опущенными прекрасными своими руками». Это и близко не напоминало поэтические чтения Пастернака десять лет назад, когда огромные толпы слушателей ловили каждое его слово, а потом в один голос ревели строки стихов ему в ответ.

Когда Пастернак шел к сцене, сидевший рядом с Ириной Антал Гидаш, только что освободившийся из трудового лагеря, громко прошептал: «Господи, господи, всё правда,[346] гении не стареют!»

Пастернак прочел несколько переведенных им стихотворений. Затем стал читать собственные стихи – таким же печальным голосом. Большинство студентов его не знали. Раздались жидкие аплодисменты, но когда Пастернак понял, что его не просят почитать еще, он не смог скрыть огорчения. Он привык к громогласным требованиям «исполнить на бис» и явно ожидал их.

* * *

В апреле 1954 года, после восьми лет вынужденного молчания, в журнале «Знамя» были опубликованы десять стихотворений из «Доктора Живаго». Стихам предшествовало пояснительное примечание Бориса: «Роман предположительно[347] будет дописан летом. Он охватывает время от 1903 до 1929 года, с эпилогом, относящимся к Великой Отечественной войне. Герой – Юрий Андреевич Живаго, врач, мыслящий, с поисками, творческой и художественной складки, умирает в 1929 году. После него остаются записки и среди других бумаг написанные в молодые годы, отделанные стихи, часть которых здесь предлагается и которые в совокупности составят последнюю, заключительную главу романа».

Официальная реакция на эти стихи была в лучшем случае прохладной, однако Борис торжествовал оттого, что «слова «Доктор Живаго»[348] явились на современной странице – как чудовищное пятно!» Он писал своей кузине Ольге Фрейденберг: «Мне надо и хочется[349] кончить роман, а до его окончания я – человек фантастически, маниакально несвободный».

В начале года один из членов «небольшого круга близких людей» Пастернака, поэт и прозаик Варлам Шаламов, получил для прочтения экземпляр рукописи романа. Шаламов провел в ГУЛАГе семнадцать лет и впоследствии опубликовал рассказы о пользовавшихся самой дурной славой лагерях – Колымских, на дальнем северо-востоке Сибири. По прочтении романа он написал Пастернаку длинное письмо: «Я никогда не думал,[350] не мог себе даже в самых далеких и смелых мечтах последних пятнадцати лет представить, что я буду читать Ваш не напечатанный, не оконченный роман, да еще полученный в рукописи от Вас самих… Я давно уж не читал на русском языке что-либо русского, соответствующего литературе Толстого, Чехова и Достоевского. «Доктор Живаго» лежит, безусловно, в этом большом плане».

После замечаний и размышлений о начале книги, об описаниях Пастернаком веры и христианства Шаламов несколько страниц посвятил подробному обсуждению характера Лары:

«Так что же такое роман,[351] да еще доктор Живаго, которого долго-долго, до половины романа, нет. Нет еще и тогда, когда во весь рост и во весь роман встала подлинная героиня первой половины картин во всем своем пастернаковском обаянии, выросшая девочка из «Детства Люверс» чистая, как хрусталь, сверкающая, как камни ее свадебного ожерелья, – Лара Гишар. Очень Вам удался портрет ее, портрет чистоты, которую никакая грязь никаких Комаровских не очернит и не запачкает.

Она знает что-то более высокое, чем все другие герои романа, включая Живаго, что-то более настоящее и важное, чем она ни с кем не умеет поделиться. Имя Вы ей дали очень хорошее. Это лучшее русское женское имя. Для меня оно звучит особенно и не только потому, что я очень люблю «Бесприданницу» – героиню этой удивительной пьесы, необычной для Островского. А еще и потому, что это имя женщины, в которую я романтически, издали, видев раза два в жизни на улице, не будучи знакомым, был влюблен в юности моей, сотни раз перечитывал книги, которые она написала, и все, что писалось о ней…

Но я не о ней, а о Ларисе Гишар. Все, все правдиво в ней, в ее портрете. И труднейшая сцена падения Лары не вызывает ничего, кроме ощущения чистоты и нежности… Женщины Вам удаются лучше мужчин – это, кажется, присуще самым большим нашим писателям…

Очень хорошо о второй революции – личной. И только Лариса, своей внутренней жизнью богаче доктора Живаго, не говоря уже о Паше. Лариса – магнит для всех, в том числе и для Живаго.

200 страниц романа прочитано – где же доктор Живаго? Это роман о Ларисе».

В том августе настоящая Лара автора пережила трагедию, достойную страниц романа. Ольга на грузовике поехала в Подмосковье, смотреть дачу для себя и Бориса. Ехать пришлось по ухабистым проселочным дорогам. Ольгу «растрясло», она остановилась у аптеки в Одинцове, чтобы попросить помощи. Для нее вызвали «Скорую», и по дороге в больницу у Ольги начались преждевременные роды, но ребенок родился мертвым. «Казалось бы,[352] это не должно было особо огорчить близких, – писала впоследствии Ольга. – Ира, суда которой я особенно боялась, могла успокоиться, Б. Л. не собирался менять уклад жизни, ему нравилось жить от встречи до встречи, а ребенок явно осложнил бы или даже сломал этот уклад».

Но она ошибалась: «Все на меня рассердились, все обиделись. Ира горевала, что я не сумела сохранить ребенка; Боря плакал в ногах моей постели и повторял свою горькую фразу о ребенке, которому не нашлось бы места на земле. «Как же мало ты в меня веришь!»

Следующей весной, после разочарований, вызванных долгой зимой и отсутствием своего угла (их поездки в Москву и из Москвы становились редкими, когда крепчали морозы и свирепствовали сильные снегопады), Ольга сделала «невероятную глупость». По совету подруги она сняла дачу по Казанской дороге, к востоку от Москвы, что затруднило их с Борисом встречи. Простого железнодорожного маршрута между ними не было, и всякий раз, когда Ольга приезжала на станцию Переделкино, Борис уже ждал ее, грустно расхаживая по платформе.

К лету Ольга решила взять дело в свои руки. Она смело сняла дачу для всей своей семьи на берегу пруда в Измалкове, соседней с Переделкином деревне, поначалу всего на пару месяцев. Это было идиллическое местечко, где склонялись над водой кроны берез и плакучих ив. Близость Ольги была желанным облегчением для Бориса, который теперь мог прийти к ней пешком – двадцать минут ходьбы от его дачи, через длинный дощатый деревянный мост, пересекавший пруд. Мария, Ирина и Митя поселились в двух комнатах основного дома, а Ольга – на застекленной веранде. Искривленные корни деревьев служили неровными, но очаровательно буколическими ступенями лестницы, ведущей к веранде.

В свой первый приход Борис растерялся: «Ведь я просил тебя[353] снять нам убежище, а ты сняла нам фонарь; сознайся, что это странно, Лелюша!» Ольга послушно поспешила в Москву за красно-синим ситцем, чтобы завесить им все стеклянные стены веранды. Возможность наконец обзавестись собственным домашним пространством – ее и Бориса первым «любовным гнездышком» – принесла Ольге новую радость. Но Борис был по-прежнему недоволен. Его раздражали отсутствие уединения и большие стеклянные окна, сквозь которые был слышен каждый звук.

Тем не менее лето в 1955 году выдалось роскошное: знойное, жаркое и солнечное, с частыми грозами. Буйно цвел шиповник. По мере того как лето близилось к концу, Борис стал волноваться, что Ольга вернется в Москву, а он, снова «в одиночестве», останется в Переделкине.

Так что, когда Мария с детьми вернулись в квартирку в Потаповском переулке, Ольга решила остаться в Измалкове, куда Борис приходил дважды в день, чтобы повидаться с ней. По срочным надобностям она просто ездила в Москву. Ивинская попыталась убедить свою квартирную хозяйку сдать ей часть дачи на зиму, но та сама посоветовала Ольге снять поблизости другое жилье, по-настоящему зимнее, теплое, с печью и плитой. Ее муж помог Ольге перебраться туда, перенеся на новое место выкрашенный голубой краской дачный столик, пишущую машинку и брезентовые стулья.

Хозяина ее нового обиталища звали Сергеем Кузьмичом. Ольга впоследствии говорила, что лучшие годы своей жизни она провела на даче Кузьмича, в маленьком домике, окруженном высокими тополями. Ей нравилась комнатка, выходящая на террасу, которая служила летом столовой, а зимой сенями. Заново отремонтированная, с тахтой, застеленной любимым Ольгиным красно-синим ситцем, с такими же занавесками и толстым красным ковром, эта дача стала уютным домом, где в печурке весело потрескивал огонь. «Если и было[354] в моей жизни то, что называют «подлинным счастьем», то оно пришло ко мне в пятьдесят шестом, седьмом, пятьдесят восьмом, пятьдесят девятом, даже шестидесятом годах, – вспоминала она. – Это было счастье ежедневного общения с любимым, наших утренних свиданий, зимних вечеров, чтений, приемов милых для нас гостей – длился какой-то, как казалось мне, непреходящий праздник».

К этому времени Борис перестал регулярно ездить в Москву, а все свои литературные дела доверил вести Ольге. Она редактировала его рукописи, дважды перепечатывала всю рукопись «Доктора Живаго», выступала в роли его секретаря и вычитывала для него правку.

Недолгие расставания – например, когда Ольге нужно было в Москву, начали тревожить писателя. Он договорился, чтобы в квартире в Потаповском установили телефон, и звонил Ольге в девять вечера, дотошно расспрашивая о том, как прошел ее день, и рассказывая о своем. Детям в это время не разрешалось пользоваться телефоном, чтобы освободить линию для звонков Бориса. Он всегда начинал разговор словами «Олюша, я тебя люблю»,[355] а заканчивал фразой «не задерживайся завтра».

Каждое воскресенье приезжали в гости из Москвы Ирина, Митя и Ольгины друзья. Ольга и Борис устраивали неформальные воскресные обеды, которые вскоре превратились в регулярные литературные сборища.

Дни, проведенные в «избушке» в Измалкове, были в числе самых блаженных и для Ирины, став источником наиболее любовно хранимых воспоминаний. «Мои девичьи горести забывались, я как бы на минуту приходила в себя, стоило мне встретить его, например, у нашего измалковского колодца в осеннюю слякоть, в резиновых высоких сапогах, кепке и аккуратном плаще (все по погоде) весело спешащего к матери в избушку Кузьмича, – вспоминала она. – Пойди зажарь себе немедленно яичницу! – горячо убеждал он меня, и действительно это начинало казаться очень важным. – Тебе надо хорошенько питаться! Что мама приготовила?» Он всегда считал меня слишком худой, и сколько раз слышала я его озабоченное гудение: «Олюша, ее надо подкормить!»…[356]

«Внешнее осуществление Пастернака прекрасно», – писала Цветаева. Это так. И так же было и в старости, и это было еще одним чудом. Седые волосы, продуманно растрепанные, освещали смуглое, казавшееся в любое время года загорелым лицо. Я-то знала его, когда он постоянно жил в Переделкине, и свежесть ранних подмосковных прогулок в любую погоду, работа на огороде, купанье в Сетуни, когда она еще была чистой, – все это делало его этаким бодрым сельским жителем, не выносящим праздности, всегда деловым, подтянутым, оживленным».

Лето 1955 года было временем великого счастья.[357] Каждый вечер в шесть часов приходил Борис, в то время как Ольга деловито распечатывала принесенные им накануне страницы «Живаго». «Вообще-то она никогда всерьез не занималась этой работой – машинка у нас была нестандартная, и печатала мама непрофессионально. Только иногда, когда либо машинистка была в отъезде, либо требовалось быстро подготовить какой-нибудь кусок для последующей правки, Б. Л. доверял ей эту работу. Как-то раз даже я была допущена к этому святому делу – перепечатывала фрагмент из главы «Лесное воинство» – мама не успевала, кто-то приехал, а Б. Л. должен был вот-вот прийти. Но я, помню, наделала столько ошибок, особенно в сибирских фамилиях, что была навеки отстранена».

Об этих радостных семейных днях, проведенных вместе на даче Кузьмича, на заросшем камышами берегу реки Сетуни, Ольга писала: «Была комната,[358] был дом, был брошен якорь. Я часто корила себя – столько времени не догадаться так устроить нашу жизнь, наше совместное существование, совместную работу, независимо от всех и от всего… На Рождество у нас была елка, занявшая почти весь мой рабочий стол. Мы хохотали, наблюдая, как [кошка] Динка воровала блестящие шарики и тащила в свое гнездо. Было приятно сознавать: наша елка, наш стол, наш уклад, наше хозяйство».

Увы, Борис по-прежнему разрывался между непринужденной атмосферой «избушки» и напряжением на собственной даче, в «большом доме». Хотя Ольга никогда не вторгалась непосредственно на территорию Зинаиды, бывая на переделкинской даче, только когда Зинаида куда-то уезжала, та сразу же узнавала о ее присутствии в Переделкине. (Однако потом Борис в письме Жозефине с удовольствием заявлял: «З. не знает, что О.[359] снимает комнатку в крестьянском доме в соседней деревне».) Когда Ольгу выпустили из Потьмы, друзья Зинаиды сплотили ряды, безуспешно пытаясь отразить любые поползновения «этой соблазнительницы». Зинаида, прекрасно знавшая о присутствии соперницы на противоположном берегу пруда, стала еще враждебнее относиться к Борису, предъявляя ему «множество требований» и постоянно тыча в глаза его «двуличием».

Ночами Борис лежал в одиночестве на своей узкой койке в кабинете, жаждая мягкого утешения Ольги. Во время одной из таких ночей, одолеваемый старой врагиней-бессонницей, он поднялся с постели и сел писать. На следующее утро принес Ольге новое стихотворение – написанное карандашом любовное письмо, чтобы она его перепечатала:

Который час? Темно. Наверно, третий.[360]

Опять мне, видно, глаз сомкнуть не суждено.

Пастух в поселке щелкнет плетью на рассвете.

Потянет холодом в окно,

Которое во двор обращено.

А я один.

Неправда, ты

Всей белизны своей сквозной волной

Со мной.

Друг Бориса и Ольги, Николай Любимов, переводчик с испанского и французского языков, приехал к писателю в гости в Переделкино. Потом он рассказывал Ольге, что Пастернак показался ему «душераздирающе одиноким», когда спустился по лестнице из кабинета, чтобы встретить Любимова в гостиной, где Зинаида и ее подруги играли в бридж. «Все они бросали на него неодобрительные взгляды».

Козырем Зинаиды, по словам Ольги, было то, что она «сумела организовать[361] для Пастернака на «Большой даче» «Олимп» и создать там для работы и жизни максимум удобств».

Однако Борису не были нужны материальные роскошества. Единственная роскошь, которая ему требовалась, – это мир и покой, чтобы писать. Рабочий стол и кабинет – вот без чего он не мог обходиться. Да и они были нужны ему не просто для удобства, а ради творчества, которое требовало упорядоченного образа жизни.

«З. Н., думаю,[362] понимала, что, охраняя дом и быт Пастернака, тем самым укрепляла и свое собственное положение законной хозяйки «Большой дачи». И потому мирилась с открытым существованием «Малой», то есть моей дачи, ибо понимала, что неосторожный нажим на Б. Л. привел бы саму ее к катастрофе».

Хотя Борис выполнял львиную долю своей работы в кабинете, он когда один, когда пару раз в день, а уж ранним вечером – обязательно приходил к Ольге с написанными страницами. Или сидел за столом, разложив перед собой страницы, бывшие в данный момент в работе, а Ольга с книгой устраивалась на диване. Эта уютная домашность составляла разительный контраст его одиночеству в кабинете на втором этаже «Большой дачи», в который Зинаида заходила, только чтобы прибраться. Однако, к Ольгиному возмущению, Борис отказывался уйти от Зинаиды или как-то иначе поменять сложившееся положение вещей.

Б. Л. мучится[363] состраданием и угрызениями совести, поскольку больше не может любить Зинаиду Николаевну, уверяла Ольгу Ариадна Эфрон: «[он] видел [ее] все-таки Красной Шапочкой, заблудившейся в лесу, и жалел до слез». Когда заходила речь о Зинаиде, Борис говорил Ольге: «Я тебя не жалею.[364] Дай Бог, чтоб у нас с тобой все всегда так было. Будем жалеть других. Увидел я стареющую женщину у забора и подумал – ведь ты бы с ней не поменялась? Так пусть все вокруг нас будет благословенно нашим милосердием». Впоследствии Ольга писала о двойной жизни Бориса, разрывавшегося между двумя женщинами и двумя домами:

«Думать, что в башне[365] из слоновой кости он охранял свое олимпийское спокойствие – это абсурд. Его безумства всегда останавливала жалость, особенно к тем, кого, как ему казалось, он несправедливо разлюблял. Жалость перевешивала. А когда мы, схваченные за горло недоброжелательностью во время особенно тяжелое, когда невмоготу стал чуждый нам дух «Большой дачи», решили все-таки бежать в Тарусу – Боря не смог; и не спокойствие свое оберегая, а опять-таки из-за душащей жалости к «не понимающим, а страдающим».

Вполне может быть, что он не хотел ставить свои интересы на первое место, принимая во внимание чувства Зинаиды. Однако, вероятнее всего, на первом месте стоял роман. Сломать свой домашний распорядок означало поставить под угрозу размеренный образ писательской жизни. Пусть Борис был лишен идеальных рабочих условий из-за натянутости, существовавшей между двумя домами, но наличие обоих шло на пользу его творческим и эмоциональным потребностям. Он мог спокойно творить днем, а каждый вечер относить рукопись своей самой пламенной поклоннице.

Казалось, каждый разговор с Борисом крутился вокруг «Доктора Живаго». Ирина рисует милую любовную картину, когда они с матерью поддразнивали его в связи с одержимостью романом, задорно переглядываясь:

«Уже давно,[366] о чем бы ни говорили, Б. Л. все сводит к роману. Мания эта стала у нас дома предметом шуток. Причем переходы бывают самые странные – как сейчас, например. Словно он все время думает лишь о романе, воспринимая происходящее лишь применительно к нему.

«Ох, Боря, опять, – вздыхает мать. – Ну при чем же здесь роман? Ох уж этот мне роман!»

Если бы она только знала, сидя в этот вечер над безмятежным прудом, где весело плескались утки, что пройдет совсем немного времени – и «этот роман» заживет самостоятельной жизнью».

Несмотря на добродушные насмешки, Ольга отдавала всю себя, поддерживая, любя и ободряя измученного писателя. От огромного количества усилий, которые Ольга вкладывала в создание «Доктора Живаго», она получала почти такое же удовлетворение, как если бы сама писала этот роман. Она с невероятным великодушием помогала своему возлюбленному воплощать его литературную мечту. Близкий друг Бориса, Александр Гладков, характеризовал отношение Ольги к книге как к сборнику «рассказов обо всем,[367] что она пережила, как сокрушительному удару, нанесенному ненавистному врагу… апофеозу ее жизни, ее любимому детищу, рожденному в боли и слезах».

Однажды вечером Ольга была в Москве, у себя дома, занимаясь делами. Ей позвонил Борис, «потрясенный, со сдавленными слезами в голосе». «Что с тобой?»[368] – испугалась Ольга. «Понимаешь, он умер! Умер!» – вздыхая, повторял Пастернак.

Как оказалось, речь шла о смерти Юрия Живаго. «Была окончена мучительная глава»,[369] – говорила Ольга.

К лету 1955 года экземпляры первой части романа получили красивый коричневый переплет. По словам Ольги, «Б. Л. радовался ему как ребенок». Вскоре после этого переплели и второй том. Разговоры за обеденным столом в «избушке» между Ольгой, Ириной и Борисом сосредоточились на вопросе о том, где роман будет опубликован. В 1948 году Борис подписал контракт на публикацию с литературным журналом «Новый мир». Однако по мере того как продвигалась работа над романом, Пастернак, в силу «антиреволюционного» содержания своего труда, начал сомневаться, что журнал когда-либо сможет его опубликовать. Он расторг контракт и вернул выплаченный аванс. Теперь Ольга стала действовать как литературный агент Бориса, возя три представительные на вид коричневые книги по московским издательствам. Полностью отредактированные и поправленные части романа были готовы к публикации.

Однажды теплым октябрьским вечером 1955 года, после очередной поездки Ольги в Москву, Борис встретил ее на станции Переделкино, чтобы проводить к «избушке». Когда они шли по длинному мосту через пруд, Борис сказал ей: «Ты мне верь,[370] ни за что они роман этот не напечатают. Не верю я, чтобы они его напечатали! Я пришел к убеждению, что надо давать его читать на все стороны, вот кто ни попросит – всем надо давать, пускай читают, потому что не верю я, что он появится когда-нибудь в печати». Слова Бориса объяснялись тем, что, перечитав красиво переплетенные в кожу тома романа, он понял, что «революция там изображена[371] вовсе не как торт с кремом, а именно так до сих пор было принято ее изображать». В своем длинном письме Пастернаку в январе 1954 года Варлам Шаламов писал:

«Ваш роман поднимает[372] много вопросов – слишком много, чтобы перечислить и развить их в одном письме. И первый вопрос – о природе русской литературы. У писателей учатся жить, вольно или невольно. Они показывают нам, что хорошо, что плохо, пугают нас, не дают нашей душе завязнуть в темных углах жизни. Нравственная содержательность есть отличительная черта русской литературы…

Не знаю, как будет роман встречен официальной критикой. Да и не в этом дело. Читатель, не отученный еще от настоящей литературы, ждет именно такого романа. И для меня, рядового читателя, стосковавшегося по настоящим книгам, роман этот надолго, надолго будет большим событием. Здесь с силой поставлены вопросы, мимо которых не может пройти никакой уважающий себя человек… Здесь со всем лирическим обаянием встали живые герои нашего страшного времени, которое ведь и мое время. Здесь удивительный глаз художника увидел так много нового в природе».

В заключении к «Автобиографическому очерку», который Пастернак готовился опубликовать в Гослитиздате, он писал: «Совсем недавно я закончил[373] главный и самый важный свой труд, единственный, которого я не стыжусь и за который смело отвечаю, – роман в прозе со стихотворными добавлениями «Доктор Живаго». Разбросанные по всем годам моей жизни и собранные в этой книге стихотворения являются подготовительными ступенями к роману. Как на подготовку к нему я и смотрю на их переиздание».

Вскоре после завершения рукописи Борис пошел на прогулку по переделкинской роще вместе со своим соседом Константином Фединым. Советский писатель-ветеран, Федин впоследствии сменил Алексея Суркова на посту секретаря Союза писателей. В укрытии берез, вдали от любопытных глаз и ушей, Борис читал другу роман, главу за главой. Федин слушал жадно, даже плакал в определенных местах. Однако потом, когда редколлегия «Нового мира» проголосовала против публикации «Доктора Живаго», ознакомившись с завершенным вариантом, Федин проголосовал так же, как его коллеги.

Гослитиздат так и не опубликовал ни выдержки из романа, ни стихи. Журнал «Знамя» тоже отверг рукопись. К маю 1956 года роман, отвергнутый тремя советскими издательствами, в которые были отосланы переплетенные тома, так и оставался неопубликованным. Борис, Ольга и Ирина даже не представляли, что вскоре роман заживет собственной жизнью.

«Он [роман] вовлечет[374] в свой водоворот и наши судьбы, – писала Ирина. – Он принесет мировую славу, поставит к позорному столбу, станет и триумфом, и Голгофой. За него будет заплачено и унижением, и величайшим напряжением душевных сил, и годами нашей с ней [матерью] тюрьмы, и даже жизнью [Бориса Леонидовича]».

VIII

Итальянский ангел

В начале мая 1956 года итальянский отдел радиостанции «Москва» сообщил в эфире следующую новость: «Скоро выйдет в свет[375] «Доктор Живаго» Бориса Пастернака. Речь идет о романе в форме дневника, который охватывает три четверти столетия и завершается Великой Отечественной войной».

Молодой итальянец Серджо (Серджио) Д’Анджело, который двумя месяцами ранее уехал из родного Рима работать на московской радиостанции, переводил культурные новости с чрезвычайным интересом. Коммунистическая партия Италии предложила ему войти в состав команды радио «Москва», занятой вещанием на итальянском языке. Д’Анджело также согласился в свободное время играть роль литературного агента миланского издателя Джанджакомо Фельтринелли. Отпрыск одной из богатейших деловых семей Италии, совладелец предприятий в строительной, лесной и банковской отраслях, Фельтринелли в юности придерживался социалистических и коммунистических взглядов. Незадолго до этих событий он основал издательский дом и был особенно заинтересован в новинках современной литературы из Советского Союза. Он стремился обеспечить мировую известность своему издательству, издав значимый литературный бестселлер.

Д’Анджело спросил советского коллегу на радио, Владлена Владимирского, не сможет ли тот созвониться с Пастернаком и договориться о встрече. Владимирский, который не только жаждал познакомиться со знаменитым поэтом, но и был не прочь отточить свои навыки владения итальянским в общении с Д’Анджело, с радостью согласился сопровождать красавца-эмиссара во время его визита в Переделкино.

20 мая Владимирский и Д’Анджело сели в электричку, отходившую с Киевского вокзала в сторону юго-запада, где в 50 км от Москвы располагался писательский поселок Переделкино. Выйдя на станции, они шли по узким проселочным дорогам, любуясь красотами деревенской весны. Минуя одну за другой отдельные дачи, они наконец нашли ту, которую искали: дачу Пастернака, дом номер три по улице Павленко.

Борис был в огороде – одетый в рабочую одежду, он обрезал кусты. Увидев нежданных гостей, он «подошел с широкой улыбкой, распахнул калитку и протянул руку для приветствия»; по словам Д’Анджело, рукопожатие его было крепким.[376] Он пригласил гостей присесть вместе с ним на солнышке и указал на две деревянные скамейки. Борис задал вопрос о происхождении фамилии Серджо, которая буквально переводится как «ангельский». Д’Анджело объяснил, что его фамилия имеет византийское происхождение и встречается в Италии не так уж редко. Это послужило поводом для разговора – или, точнее, монолога Бориса – о родине гостя. Борис пояснил, что был в Италии в 1912 году, когда учился в Марбургском университете. Тогда он побывал в Венеции и Флоренции и хотел ехать дальше, в Рим, но у него вышли все деньги, так что ему пришлось вернуться в Германию. В характерной для него манере[377] он затем прервал сам себя и спросил молодых людей, ради чего они хотели с ним встретиться.

Д’Анджело начал заготовленную заранее речь. Он отлично говорил по-русски, лишь изредка обращаясь за помощью к Владимирскому, чтобы тот перевел отдельное слово или фразу. Объяснил, что выступает как агент нового предприятия Джанджакомо Фельтринелли, Feltrinelli Editore, и что это издательство заинтересовано в публикации романа Бориса. Пастернак жестом прервал его. «В СССР,[378] – сказал он, – роман не выйдет. Он не вписывается в рамки официальной культуры». Д’Анджело выразил уверенность, что это предсказание «грешит пессимизмом». Он возразил, что о публикации книги уже объявлено на советском радио и что после смерти Сталина идет смягчение цензурных ограничений и растет восприимчивость к новым идеям. Он объяснил Борису, что теперь, когда Сталин мертв, а генеральным секретарем партии стал Никита Хрущев, все на Западе говорят об оттепели, об ослаблении репрессий и контроля. (Этот термин «пошел в народ» из новеллы Ильи Эренбурга «Оттепель», опубликованной в 1954 году в «Новом мире».)

Д’Анджело сделал Пастернаку «разумное» предложение: «Вы передадите мне копию[379] «Доктора Живаго», дабы Фельтринелли, не мешкая, занялся переводом его на итальянский язык, опередив тем самым других западных издателей, – говорил он. – При этом, естественно, издатель обязуется не публиковать итальянский перевод до выхода романа в свет в СССР».

Снедаемый желанием получить рукопись и оправдать жалованье, получаемое от богатого итальянца, Д’Анджело явно не представлял, на какой риск пойдет Пастернак, отдав рукопись в руки иностранцев. Зато Борис прекрасно знал,[380] что несанкционированная публикация романа на Западе до того, как он выйдет в Советском Союзе, может привести к обвинениям в нелояльности, подставив под удар его самого и его семью. И, разумеется, Ольгу.

Борис умолк. «В какой-то момент я понимаю,[381] что писатель слушает меня вполуха, погруженный в свои раздумья, – вспоминал Д’Анджело, – я возвращаюсь к своему предложению, стараясь говорить еще яснее и убедительнее».

После паузы, во время которой все затаили дыхание, Борис сказал: «Оставим в покое вопрос,[382] выйдет или нет советское издание. Я готов отдать Вам роман при условии, что Фельтринелли пообещает мне передать его, скажем, через несколько месяцев крупным издателям других стран, прежде всего Франции и Англии. Что Вы об этом думаете? Можете связаться с Миланом?» Д’Анджело заверил его, что это не только возможно, но и неизбежно, поскольку Фельтринелли непременно захочет продавать права на книгу за границу.

Борис попросил позволения отлучиться на минуту и направился в дом. Вскоре вернулся, неся в руках объемистый сверток в газетной бумаге. В рукописи было 433 страницы[383] текста, напечатанного через один интервал, и она состояла из пяти частей. Каждая часть, переплетенная в бумажную или картонную обложку, была сшита двойной нитью, завязанной узлами. Первая часть была датирована 1948 годом, и страницы пестрели авторскими поправками, сделанными от руки.

«Это «Доктор Живаго»,[384] – сказал Пастернак, отдавая сверток. – Пусть он увидит мир». Д’Анджело взял сверток,[385] объясняя, как удачно вышло, что он сможет лично доставить рукопись Фельтринелли, поскольку через пару дней планирует поехать в Европу.

Незадолго до полудня,[386] через два часа после знакомства, Пастернак стоял у садовой калитки, прощаясь с молодыми людьми. Когда они собирались уходить, Борис взглянул на Владимирского и Д’Анджело с выражением «дружелюбной иронии» и сказал: «Отныне вы приглашены на мой расстрел».

Ранним вечером того же дня Ольга возвращалась после продуктивной поездки в Москву: она снова обходила издательства в городе. Борис поспешил встретить ее с поезда. Она была полна воодушевления: «Новый мир» подтвердил намерение опубликовать выдержки из романа. Не успела она сообщить эту ободряющую новость, как Борис уже взволнованно говорил ей:

– А ко мне, Лелюша, сегодня приходили[387] на дачу, как раз когда я работал, двое молодых людей. Один из них такой приятный юноша, стройный, молодой, милый… ты бы в восхищении от него была! И знаешь, у него такая фамилия экстравагантная – Серджио Д’Анджело. Понимаешь, этот самый Д’Анджело пришел ко мне с человеком, который как будто представитель нашего советского посольства в Италии; фамилия его, кажется, Владимиров. Они сказали, что слышали сообщение Московского радио о моем романе, и Фельтринелли, один из крупнейших издателей Италии, заинтересовался им. А Д’Анджело этот по совместительству работает эмиссарио у Фельтринелли. Конечно, это его частная нагрузка… Вообще-то он член компартии и официальный работник итальянского радиовещания у нас в Москве.

«Б. Л. явно чувствовал,[388] что совершил что-то не то, – вспоминала Ольга, – и побаивался, как буду реагировать я. По его даже несколько заискивающему тону я поняла: он и доволен, и не по себе ему, и очень ему хочется, чтобы я одобрила этот странный поступок».

Но, вместо того чтобы поздравить его с передачей рукописи, Ольга вознегодовала.

– Ну что ты наделал?[389] – с упреком сказала она, не поддаваясь на его заискивающий тон. – Ты подумай, ведь сейчас на тебя начнут всех собак вешать! Ты вспомни – я уже сидела, и уже тогда, на Лубянке, меня без конца допрашивали о содержании романа! Кривицкий [член редсовета «Нового мира»] неслучайно говорил, что журнал только главами подымет роман. Это потому, что они все принять, конечно, не могут; просто они хотят избежать острых углов и напечатать то, что можно напечатать без боязни. Знаешь, какие они перестраховщики, я просто удивляюсь, как ты мог это сделать!

– Да что ты, Лелюша, раздуваешь, все это чепуха, – слабо оправдывался Борис. – Ну почитают; я сказал, что я не против, если он им понравится – пожалуйста, пусть используют его как хотят!

– Ну, Боря, ведь это же разрешение печатать, как ты этого не понимаешь? Ведь они обязательно ухватятся за твое разрешение! Обязательно будет скандал, вот посмотришь!

Ольга, у которой в памяти были еще свежи болезненные лагерные переживания, вовсе не желала пророчествовать. Она знала, какой громадный интерес к еще не опубликованному роману питал Семенов, ее следователь на Лубянке, и как он подозревал, что текст романа станет выражением литературной оппозиции. Она сознавала, что обещание Гослитиздата опубликовать книгу было дано в атмосфере растущей общественной либерализации, но восстание в Венгрии осенью 1956 года побудило Москву снова закрутить гайки, в результате чего Пастернак и его роман остались «за бортом».

Борис был расстроен и обескуражен реакцией Ольги.

– Ну, Лелюша, делай как знаешь, конечно, – проговорил он, – ты можешь даже позвонить этому итальянцу, потому что я ничего без тебя не собираюсь предпринимать. Так вот, ты можешь позвонить этому итальянцу и сказать, чтобы он вернул роман, раз тебя так волнует это. Но давай тогда хоть дурака сваляем, скажем: вот знаете, какой Пастернак, мол, вот отдал роман – как вы к этому относитесь? Даже будет интересно, если ты заранее прощупаешь почву, какой этому известию будет резонанс?

Но Ольга прекрасно понимала, что Борис уже все для себя решил. Потратив двадцать лет на создание произведения, столь близкого его сердцу, он хотел, чтобы оно было опубликовано. И если этого нельзя было сделать на родине, пусть это сделают на Западе.

Экземпляр, который он отдал Серджио Д’Анджело, был не единственным, нелегально вывезенным из Советского Союза. Борис также отдал экземпляры книги[390] Земовиту Федецкому (польскому переводчику и своему другу), оксфордским ученым Исайе Берлину и профессору Георгию Каткову, чтобы те пустили его по рукам в Англии, а также Элен Пелтье и Жаклин де Пруайяр (обе француженки были учеными-славистами и впоследствии принимали участие в переводе романа на французский язык). Однако публикацию за границей раньше издания в СССР он не рассматривал и не обдумывал. Если бы не итальянский «ангел», маловероятно, что «Доктор Живаго» получил бы такой международный резонанс.

Как ни иронично, эти события стали причиной единственного случая, когда Зинаида и Ольга сошлись во мнениях. Обе жили в страхе, что роман опубликуют, и считали Бориса «блаженным» – так его однажды назвал Сталин.

На следующий день после приезда Д’Анджело Пастернак отдал экземпляр романа Федецкому, с которым был знаком с 1945 года, когда Федецкий приехал в Москву в качестве пресс-атташе польского посольства. Свидетелем их встречи был польский поэт Виктор Ворошильский. Они вдвоем шли пешком со станции по очаровательной сельской местности, мимо березовых рощиц к даче Пастернака, повторяя путь, который накануне проделали Д’Анджело и Владимирский. Борис пригласил их в дом и за чаем отдал рукопись. «Это важнее,[391] чем стихи. Я долго работал над этим, – сказал он гостям, вручая Федецкому «два толстых переплетенных тома».

Ворошильский вспоминал: «Мы обернулись[392] к двери – на пороге стояла Зинаида Николаевна, массивная, слегка ссутулившаяся. Мы не слышали, как она вошла, но ощутили ее присутствие. Она посмотрела на Зимовита Федецкого с неудовольствием: «Вы должны знать, что я против этого! Борис Леонидович страдает недомыслием: вчера он отдал экземпляр итальянцам, сегодня вам. Он не сознает опасности, и я должна о нем позаботиться».

«Но, Зинаида Николаевна, – возразил поэт, – все изменилось. Пора уже забыть прежние страхи и начать жить нормальной жизнью».

Один из друзей Бориса, Константин Богатырев, рассказал Ольге, что был свидетелем похожего разговора на «Большой даче» между Пастернаком и итальянским ученым Этторе Ло-Гатто. Ло-Гатто был автором монографий по истории русской литературы и русского театра. Во время разговора с ним Борис сказал, что готов к любым неприятностям, лишь бы роман был опубликован. Когда Зинаида резко возразила:[393] «Хватит с меня этих неприятностей!», Борис холодно ответил: «Я писатель. Я пишу, чтобы меня печатали».

Серджо Д’Анджело увез на самолете свое литературное сокровище в Германию, в Восточный Берлин, и снял номер в гостинице на западе города, откуда позвонил Фельтринелли в Милан, прося указаний. Его не обыскали, когда он уезжал из Москвы, и непотревоженная рукопись по-прежнему лежала в его чемодане. Фельтринелли, вероятно, лучше Серджо ощущавший потенциально взрывоопасную природу этого драгоценного груза, решил на следующий день лететь в Германию, чтобы лично забрать рукопись. На следующее утро в маленьком отеле на Иоахимшталерштрассе, рядом с элегантными торговыми улицами, рукопись «Живаго» была передана, как контрабанда, из одного чемодана в другой за закрытой дверью номера Д’Анджело.

Затем двое итальянцев с удовольствием провели еще два дня в Берлине, заходя в магазины и уличные ресторанчики и обсуждая первые впечатления Д’Анджело о жизни в СССР. «Среди прочего Фельтринелли[394] осведомляется, есть ли в Москве проститутки, – вспоминал Д’Анджело, – и когда я отвечаю, что видел их вокруг крупных гостиниц (вполне возможно, они используются также и для слежки за иностранцами), он выглядит глубоко потрясенным и разочарованным». На следующее утро издатель-коммунист, прежде чем вылететь обратно в Милан, быстро пробежался по магазинам в поисках бинокля для прогулок на своей яхте.

Фельтринелли, который не знал русского, сразу по возвращении из Берлина отослал рукопись переводчику. Пьетро Цветеремич, итальянский славист, получил предложение составить отзыв о романе для потенциальной публикации. Его вердикт был таков: «Не опубликовать[395] такой роман значило бы совершить преступление против культуры».

На следующий день после визита Д’Анджело Ольга срочно отправилась на такси в Москву, чтобы встретиться с Николаем Банниковым, другом Бориса и редактором готовившейся к выходу поэтической антологии, которую планировал опубликовать Гослитиздат, сопроводив ее вступительной частью из автобиографических заметок. Ольга, узнав о том, что Борис отдал рукопись, расстроилась отчасти и потому, что понимала: Банников придет в ярость, поскольку это может сорвать работу над однотомником.

Она оказалась права. Банников действительно рассердился и встревожился: «Да что он наделал!» Ольга обсудила с ним единственное решение: они должны найти способ опубликовать роман в России раньше, чем за границей. Затем она поехала на встречу с другим редактором, Виташевской, которая занимала более высокое положение в Гослитиздате; встреча состоялась у нее дома. Ольге казалось странным, что Виташевской, которая была некогда комендантом исправительно-трудового лагеря, поручили теперь работу редактора. Ивинская рассказала ей о случившемся. «Вы знаете, Оленька, – мягким кошачьим голоском говорила эта огромная, заплывшая жиром женщина, – разрешите мне показать этот роман вышестоящему лицу. Вполне возможно, все встанет на свое место».[396]

Когда обессиленная Ольга вернулась на Потаповский, лифтерша вручила ей запечатанный конверт. Это была записка от Банникова, примерно следующего содержания: «Как можно настолько[397] не любить свою страну; можно ссориться с ней, но, во всяком случае, то, что он сделал, – это предательство, как он не понимает, к чему он подводит себя и нас».

С точки зрения друзей и редакторов Бориса его поступок был предательством только в той мере, в какой мог свести на нет их старания опубликовать его труд в Советском Союзе. Узнав, что роман был отослан за границу, правление Союза писателей встревожилось, поскольку планы советского издания еще не сформировались окончательно. Высшие советские чиновники, такие как Дмитрий Поликарпов, заведующий отделом культуры ЦК КПСС – «цепной пес идеологии» – опасались, что, если какой-нибудь советский журнал согласится напечатать цензурированную версию «Доктора Живаго», в то время как итальянцы опубликуют полный текст, может возникнуть сложная политическая ситуация.

Наутро Ольга вернулась в Переделкино, чтобы показать Борису эту записку. Он сказал, что, если ее так волнует передача романа и так резко реагируют на этот факт их близкие знакомые, Ольга должна попробовать забрать роман у Д’Анджело, и дал ей московский адрес итальянца.

Д’Анджело жил в большом здании неподалеку от Киевского вокзала. Ольга растерялась, когда дверь открыла его жена Джульетта, ошеломительная красавица с внешностью кинозвезды. Она была «длинноногая,[398] смуглая, растрепанная, с точеным личиком, с глазами удивительной синевы». Поскольку Джульетта не говорила по-русски, а Ольга по-итальянски, между ними произошла полукомическая сцена, во время которой женщины объяснялись жестами. Однако обе интуитивно поняли, что случилось: Ольга догадалась, что Джульетта пытается сказать ей – ее муж никогда не имел намерения причинять Борису неприятности.

Больше часа длилась эта «беседа», в которой «шума и движений было много, а смысла мало», и, наконец, явился энергичный и харизматичный Д’Анджело. «Действительно, он был молодой,[399] высокий, стройный, с прямыми черными волосами, с тонкими иконописными чертами лица». Он произвел на Ольгу еще большее впечатление тем, что «великолепно, с очень небольшим акцентом, говорил по-русски». Он сочувственно кивал головой, когда Ольга объясняла, насколько серьезными могут быть последствия для Пастернака, если роман опубликуют в Италии, и умоляла его вернуть рукопись.

«Знаете, теперь уже говорить поздно, – ответил он, – я в тот же день передал роман издателю. Фельтринелли уже успел его прочитать и сказал, что чего бы это ему ни стоило, но роман он обязательно будет печатать».

Видя, как расстроил Ольгу его ответ, Д’Анджело продолжал: «Вы успокойтесь, я напишу и, может быть, даже по телефону переговорю с Джанджакомо. Он мой близкий друг, я обязательно расскажу, что вас это так тревожит, и, возможно, мы найдем какой-нибудь выход. Но вы сами понимаете, что издатель, получивший такой роман, неохотно с ним расстанется! Я не верю, чтобы он отдал его просто так».

Ольга стала уговаривать его, чтобы он попросил Фельтринелли отсрочить публикацию за границей до тех пор, пока не выйдет русское издание. Если даже Д’Анджело и поговорил с Фельтринелли, похоже, это лишь подстегнуло стремление издателя получить роман и зарегистрировать права на него. В середине июня Фельтринелли написал Борису письмо, в котором благодарил его за возможность опубликовать «Доктора Живаго». Посыльный передал из рук в руки это письмо, договор об авторских отчислениях и правах на публикацию за границей, а также две копии контракта. Если бы у Бориса было искреннее желание остановить публикацию, лучшего момента было бы не найти. Однако, полностью осознавая потенциальные опасности, Пастернак не колебался ни секунды. Он подписал контракт. По словам Д’Анджело,[400] который снова ездил к писателю в Переделкино, Пастернак счет этот контракт «наименее важной» из своих забот.

Что характерно, искусство для Бориса стояло на первом месте, опережая коммерческие соображения. Он нуждался в деньгах, однако понимал, что в России ему наверняка не позволят получать иностранную валюту – авторские отчисления. Хотя Борис писал Фельтринелли,[401] что не вполне равнодушен к денежному вопросу, он сознавал, что география и политика воспрепятствуют получению отчислений. Тем не менее он избрал дерзкий, буквально угрожавший жизни подход «опубликовать, и будь оно все проклято» и писал своему издателю 30 июня: «Если публикация его здесь,[402] обещанная несколькими журналами, отложится, и ваше издание получится первым, я окажусь в трагически трудной ситуации. Но это не ваша забота. Бога ради, занимайтесь переводом и печатью книги, и удачи вам! Идеи рождаются не для того, чтобы их душили при рождении, а чтобы рассказывать о них другим».

Фельтринелли наткнулся на литературную золотую жилу, обеспечив себе издательский триумф, который принесет ему миллионы. (Впоследствии он продал права на фильм по мотивам «Доктора Живаго» студии MGM за 450 000 долларов.) Как ни парадоксально, именно как капиталист-издатель этот марксист-миллионер добился своего величайшего успеха, издав «Доктора Живаго», а годом позже – «Леопарда» Джузеппе Лампедузы. Ранее от «Леопарда» последовательно отказались все более-менее значимые итальянские издательства.

Племянник Бориса, Чарльз Пастернак, встретился с Джанджакомо Фельтринелли и его третьей женой Инге Шенталь, немкой, фотографом по профессии, в 1963 году. Инге была матерью сына и наследника Фельтринелли, Карло. Чета Фельтринелли приехала в Оксфорд к матери Чарльза, Жозефине Пастернак, на званый обед. «Я никогда не забуду Фельтринелли,[403] – говорил потом Чарльз. – Он, несомненно, был самым элегантным и очаровательным человеком, какого я только встречал. Он был превосходно одет в том характерном небрежном, изысканном итальянском стиле». Фельтринелли, который четырежды был женат, производил впечатление проницательного плейбоя. Ловкий игрок во всех смыслах слова, он был не просто дилетантом.

Когда в Кремле услышали о контракте с Фельтринелли, кольцо надзора КГБ вокруг Пастернака сжалось. 24 августа председатель КГБ Иван Серов написал длинную докладную, информируя вышестоящее коммунистическое руководство о том, что рукопись доставлена Фельтринелли. Он отметил, что Пастернак дал согласие на передачу прав издателям в Англии и Франции.

КГБ перехватил пакет, который Пастернак послал французскому журналисту Даниилу Резникову в Париж. В письме Борис писал, что разрешение на публикацию в Советском Союзе не дано: «Я прекрасно сознаю,[404] что [роман] не может быть опубликован сейчас, и что так будет некоторое время, возможно, всегда». Отмечая вероятность заграничной публикации, он продолжал: «Теперь они порвут меня на части; у меня мрачные предчувствия, и вы будете печальным свидетелем этого события».

Спустя неделю отдел культуры ЦК подготовил подробную многостраничную справку по роману. Книга была названа враждебной атакой на Октябрьскую революцию и злобной клеветой на большевиков-революционеров, в то время как самого Бориса заклеймили «буржуазным индивидуалистом».[405] После развернутой и подробной критики «Доктора Живаго» в отчете следовал вывод: «Роман Б. Пастернака[406] является злостной клеветой на нашу революцию и на всю нашу жизнь. Это не только идейно порочное, но и антисоветское произведение, которое безусловно не может быть допущено к печати. В связи с тем, что Б. Пастернак передал свое произведение в итальянское издательство, отдел культуры ЦК КПСС по связям с зарубежными компартиями принимает через друзей меры к тому, чтобы предотвратить издание за рубежом этой клеветнической книги».

Все еще пытаясь добиться публикации романа в России, Ольга металась по Москве,[407] как безумная. Ее положению не позавидуешь. Как эмиссар Пастернака, оставаясь верной возлюбленному Борису и его книге, она была послана разбираться с московскими чиновниками, враждебно настроенными по отношению к ней и ее целям. Она отправилась к Вадиму Кожевникову, главному редактору «Знамени», журнала, который уже опубликовал некоторые стихи из «Доктора Живаго». Журнал также получил экземпляр романа, который Кожевников должен был прочесть. Когда она явилась к редактору, тот вздохнул: «Ох, как это на тебя похоже![408] Конечно, связалась с последним оставшимся в России романтиком». Дмитрий Поликарпов – его добрый друг, добавил Кожевников. Он договорится о встрече Ольги с Поликарповым, а она должна потом рассказать, чем кончилось дело. Вскоре Ольге позвонили из ЦК и сообщили, что на ее фамилию заказан пропуск для встречи с главой отдела культуры.

Поликарпов, «изможденный и какой-то испуганный, преждевременно старый человек с водяными глазами», встретил Ольгу в московском угрюмом официальном здании. Он стал настаивать, чтобы Ольга забрала рукопись у итальянцев. Ольга возразила, что итальянцы наверняка не вернут ее и что единственное решение – первыми опубликовать роман в Советском Союзе, причем как можно скорее. «Нет, – отвечал Поликарпов, – нам обязательно нужно получить рукопись назад, потому что если мы некоторые главы не напечатаем, а они напечатают, то будет неудобно. Роман должен быть возвращен любыми средствами».

После нескольких повторных бесед с Д’Анджело она снова поехала к Поликарпову. Объяснила ему, что, насколько ей известно, Фельтринелли забрал рукопись только для того, чтобы прочесть, но заверил, что не расстанется с нею. Он был готов принять за это ответственность и взять «преступление» на себя. Ольга отважно сообщила[409] Поликарпову, что Фельтринелли не верит, что русские когда-либо опубликуют рукопись, и ему кажется, что еще бо́льшим преступлением было бы скрывать этот шедевр от мира.

Поликарпов прямо при Ольге снял телефонную трубку и позвонил Анатолию Котову, директору Гослитиздата. Он приказал Котову подписать договор с Пастернаком и назначить редактора: «Пусть редактор подумает, какие места менять, какие выпустить, что оставить как есть».

Когда Ольга передала этот разговор Борису, его реакция была недвусмысленной: «Я совсем не стремлюсь к тому, чтобы роман был издан сейчас, когда его нельзя выпустить в его подлинном виде».

Ольге дали инструкции продолжать общаться с Д’Анджело и обеспечить возвращение рукописи, предложив Фельтринелли преимущественное право на издание отредактированного текста, который будет опубликован в России. Фельтринелли оставался непреклонен; он сомневался в вероятности советского издания. «Казалось очевидным[410]: роман надо издать в СССР, – писала Ольга. – Но страх сковывал тех, кто должен был принять радикальное решение».

Борис явно испытывал те же чувства. Несмотря на то что сеть КГБ смыкалась вокруг него – с ноября 1956 по февраль 1957 года почти вся его исходящая и входящая почта перехватывалась, – он продолжал раздавать экземпляры рукописи разным иностранным гостям, бывавшим в Переделкине. Это нельзя было назвать иначе как крайним безрассудством. Вручая француженке-ученому Элен Пелтье один из экземпляров, он доверил ей передать Фельтринелли послание. Напечатанная на клочке бумаги, эта записка не была датирована: «Если вы получите письмо[411] на любом языке, кроме французского, ни в коем случае не делайте того, о чем вас там просят, – единственные письма, имеющие силу, должны быть по-французски».

В августе в Переделкино приехали Исайя Берлин и первый муж Зинаиды, Генрих Нейгауз; для них устроили воскресный обед. По дороге из Москвы Нейгауз молил Берлина открыть Борису глаза и убедить, что он должен остановить зарубежную публикацию. Музыкант говорил: «Это важно[412] – и более чем важно – это вопрос жизни и смерти». Берлин согласился, что «Пастернака, возможно, понадобится физически защищать от него самого».

Но Пастернак, вместо того чтобы отказаться от публикаций на Западе, едва ли не силой сунул рукопись в руки Берлину и попросил прочесть ее, а потом отвезти в Англию его сестрам, Жозефине и Лидии. На следующий день Берлин прочел роман: «В отличие от некоторых[413] читателей романа в Советском Союзе и на Западе, мне показалось, что это гениальное произведение. Мне казалось – и теперь кажется, – что оно передает весь спектр человеческого опыта и создает целый мир, хотя содержит только одного подлинного обитателя, языком беспримерной изобразительной силы».

Во время обеда Зинаида отвела Берлина в сторону и, рыдая, умоляла его убедить Бориса не публиковаться за границей. Мать семейства, стремящаяся защитить своих близких, она не хотела, чтобы их дети и дальше страдали. Она была убеждена, что Леонида нарочно срезали на вступительном экзамене в Высшее техническое училище, потому что он был сыном Бориса Пастернака. Она также рассказала Берлину, что в мае 1950 года старшему сыну Бориса, Евгению, не позволили окончить аспирантуру в Военной академии и послали на Украину проходить обязательную военную службу во время сталинской антисемитской кампании.

Берлин в разговоре с Пастернаком деликатно поднял вопрос о последствиях для семьи писателя, которые несомненно будут, если Борис продолжит бросать вызов властям. Он заверил Бориса, что, даже если роман не опубликуют в ближайшем будущем, эта книга выдержит проверку временем. Сказал, что сделает копии рукописи на микропленке и спрячет их во всех частях света, так что роман переживет даже ядерную войну. Борис вспылил, возразив, что разговаривал с сыновьями и что они «готовы страдать». Берлин пришел к выводу, что Борис[414] принял решение о публикации «с открытыми глазами». Несмотря на всю его аффектацию и наивность, писатель, похоже, сознательно решил сыграть в американскую рулетку.

14 августа Борис написал Лидии, Жозефине и Фредерику письмо – первое за почти десять лет, поскольку ограничения на переписку в период оттепели были отчасти сняты. Он рассказал родным о том, что Исайя Берлин был у него в гостях и привезет им в Оксфорд один экземпляр рукописи. Попросил отдать рукопись на перевод и сделать не менее двенадцати копий, которые по его просьбе следовало разослать «тамошним главным русским» и, «очень важно, [Морису] Боура» («моему дорогому и более чем дорогому, трижды дорогому Боура»,[415] как назвал его Борис. Этот классический ученый, профессор поэзии и ректор оксфордского Уолдхэм-колледжа, был влиятельным защитником творчества Пастернака и неоднократно номинировал поэта на Нобелевскую премию в области литературы).

Пастернак рассказал близким о романе. Повторив свои опасения, что многое в книге им не понравится, он завершал письмо такими словами: «Это важный труд,[416] книга огромной, вселенской важности, чья судьба неотделима от моей собственной судьбы и от всех вопросов моего благополучия. Вот почему доводы, основанные на осторожности и здравом смысле, который выдвигал Берлин, прослеживая определенные вещи, которые уже случились в книге и о которых он вам расскажет, не имеют для меня никакого веса».

* * *

В начале сентября Серджо Д’Анджело был вызван «на ковер» к генеральному директору радио «Москва». Он нервничал и предвкушал головомойку. Его «самый высокий начальник» сидел за «громадным письменным столом,[417] уставленным различными увесистыми безделушками из мрамора и бронзы». С деланой небрежностью он спросил Д’Анджело,[418] нет ли у того случайно неопубликованного романа Пастернака. Д’Анджело ответил, что у него действительно несколько дней был в руках экземпляр «Доктора Живаго», а потом – «поскольку речь идет о готовящемся к выходу в СССР произведении, как об этом сообщалось по радио – уважаемый редактор, несомненно, помнит об этом» – он отдал его одному другу, итальянскому издателю, который заинтересован в том, чтобы издать роман и в Италии. Д’Анджело был удивлен реакцией директора. Вместо того чтобы отчитать его, начальник просто по-дружески попрощался с ним.

Д’Анджело нанес краткий визит в Переделкино, где нашел Пастернака «в форме, радушным». Борис подтвердил, что подписал договор с Фельтринелли, а потом упомянул о своей встрече с Анатолием Котовым, директором Гослитиздата, который предложил ему «пробить публикацию «Доктора Живаго» при условии внесения в него всех необходимых исправлений». Такой компромисс – это «абсурд»,[419] пожал плечами писатель. Затем они с гостем обсудили вопрос о том, зачем вообще Гослитиздату понадобилось делать такое предложение. Пастернак все еще был убежден, что редакторы прекрасно знают, что никогда не уговорят его выхолостить свое произведение. Они лишь тянут время в надежде, что Фельтринелли поддастся давлению и оставит идею опубликовать роман.

Д’Анджело уверил Пастернака, что надежды Гослитиздата ни на чем не основаны. «Фельтринелли хочет дать серьезный старт своему юному издательству, для чего ищет громкие имена, – объяснил Д’Анджело Борису, – и даже если его одолеют сомнения, рядом с ним работают люди, способные ему объяснить, что «Доктор Живаго» – самое что ни на есть громкое имя». Д’Анджело также напомнил Пастернаку, что Фельтринелли, несмотря на его безусловную приверженность коммунистической партии, никогда не потерпит такую бесцеремонную цензуру. Напротив, он будет с гордостью выступать в защиту права на творческую свободу. Пастернак, сдаваясь, развел руками.[420] «Будем надеяться, что так и будет», – был его единственный ответ.

В середине сентября редколлегия «Нового мира» официально отвергла роман в длинном и ядовитом выговоре-письме: «Нас взволновало[421] в Вашем романе… то, что ни редакция, ни автор не в состоянии переменить при помощи частных изъятий или исправлений: речь идет о самом духе романа, о его пафосе, об авторском взгляде на жизнь… Дух Вашего романа – дух неприятия социалистической революции. Пафос Вашего романа – пафос утверждения, что Октябрьская революция, Гражданская война и связанные с ними последующие социальные перемены не принесли народу ничего, кроме страданий, а русскую интеллигенцию уничтожили или физически, или морально».

Этот грязный пасквиль в основном досталось писать бывшему коллеге Ольги, Константину Симонову. Четыре других члена редколлегии, включая соседа Бориса, Константина Федина, подписали документ. Они осуждали «злобность» выводов Юрия Живаго о революции: «Есть в романе немало[422] первоклассно написанных страниц, прежде всего там, где Вами поразительно точно и поэтично увидена и запечатлена русская природа. Есть в нем и много откровенно слабых страниц, лишенных жизни, иссушенных дидактикой. Особенно много их во второй половине романа».

Письмо вместе с рукописью было доставлено курьером на дачу к Пастернаку. И Борис, которому критика была как с гуся вода, совершает типичный для себя поступок: через неделю после получения этого ядовитого письма великодушно приглашает Федина на воскресный обед. Пришедшим в гости друзьям он объявил: «Я еще пригласил Константина Александровича [Федина] – так же чистосердечно и открыто, как и в прежние годы, – так что не удивляйтесь». Когда сосед пришел, Борис попросил его не упоминать о том, что роман отвергнут, и они сердечно обнялись.

К началу нового, 1957 года советские чиновники все больше стали переживать из-за того, что Фельтринелли отверг все требования и приказы вернуть рукопись. В попытке надавить на итальянского издателя Гослитиздат послал Фельтринелли письмо, ставя в известность, что роман будет опубликован в Советском Союзе в сентябре, и прося отложить итальянскую публикацию до этого времени. Фельтринелли примирительно ответил, что ему не трудно удовлетворить эту просьбу. Однако, как заметила Ольга, то, что письмо из Гослитиздата[423] было попросту маневром для получения передышки, очевидно следует из указанной в нем даты.

7 января Пастернак подписал с Гослитиздатом договор. Ни он сам, ни Ольга не поверили редактору Анатолию Старостину, когда тот сказал о романе: «Я сделаю из этой вещи[424] апофеоз русскому народу». Старостин был пешкой в игре, а договор – лишь уловкой, попыткой заставить Фельтринелли вернуть рукопись. Ясно одно: советские власти не хотели публикации романа – ни в России, ни за границей.

Под конец того года, 16 декабря, Борис писал другу: «Я не знаю, известно ли Вам, что около года тому назад Гослитиздат[425] заключил договор со мной на издание книги, и если бы ее действительно выпустили в сокращенном и цензурованном виде, половины неудобств и неловкостей не существовало бы… Так в двух резко отличных видах выходило Толстовское «Воскресение» и множество других книг у нас и за границей до революции, и никто ничего не стыдился, и все спали спокойно, и стояли и не падали дома».

В середине февраля из-за напряжения, нараставшего вокруг попыток предотвратить публикацию, Борис заболел. Он страдал от мучительного недуга, который считали артритом колена правой ноги – той самой, которую он раздробил, упав в детстве с лошади. Вначале его лечили в московской больнице, а потом перевели в филиал Кремлевской больницы в Узком – там лечили видных советских функционеров, – и он не возвращался в Переделкино более четырех месяцев.

Той зимой Московский Художественный академический театр начал работать над новой постановкой «Марии Стюарт» Фридриха Шиллера – пьесой в стихах о последних днях Марии, королевы Шотландской. По заказу театра Пастернак сделал перевод этого произведения. До болезни он с удовольствием присутствовал на репетициях. Главную роль исполняла одна из ведущих московских актрис того времени, Алла Тарасова. 7 мая он писал Тарасовой из Кремлевской больницы: «12 марта[426] я направлялся в город на одну из последних репетиций перед генеральной. Я уже видел Вас в нескольких отрывках, я довольно ясно представлял себе, каким откровением будет Ваша Стюарт в целом… И вдруг, сделав шаг с дачного крыльца, я вскрикнул от нестерпимой боли в том самом колене, которое в близком будущем я собирался преклонить перед Вами, и следующего шага я уже не был в состоянии сделать».

По словам Ольги, «боли были страшные, и ему казалось, что он умирает». (Тем не менее это не помешало ему продолжать работу над однотомником стихов в перерывах, когда боль утихала достаточно, чтобы он мог держать карандаш.) Опасаясь за свою жизнь и боясь, что никогда больше не увидит Ольгу, он написал ей из больницы девять писем:

Ночь с 1 на 2 апр.

«Я тебя непременно вызову, мне это надо… Я вызову тебя.[427] Мне надо будет посмотреть на тебя в последний раз, благословить тебя на эту долгую жизнь во мне и без меня, на примирение со всеми, на заботу о них. Целую тебя. Но спасибо тебе за все бесконечное! Спасибо. Спасибо. Спасибо».

6 апреля 1957 г.

«Лялюша, дорогая… Ночь была кошмарная. Я не сомкнул глаз ни на минуту, извивался червем и не мог найти положения хоть сколько-нибудь терпимого. Нельзя, конечно, так. Мы вели себя как испорченные дети, я – идиот и негодяй, каким нет равного. Вот и заслуженная расплата. Прости меня, но что сказать мне. Боль в ноге, слабость, тошнота. Ты все-таки не представляешь, как мне плохо (не в смысле опасности, а страданья). Если мне во вторник будет лучше, я вызову тебя, но в таком сегодняшнем состоянии мне жизнь не мила, свет не мил и это немыслимо. Целую тебя. Не сердись на меня. Спасибо Ирочке за письмо».

[Без даты]

«Лялюша… Объясни маме и всем: я не боюсь умереть, а страшно этого хочу, и поскорее. Все более и более ухудшается и осложняется все: мертвеют все жизненные отправления, кроме двух: способности мучиться и способности не спать. И не нахожу себе места, где бы отдышаться. Этих мук не представляешь себе даже и ты».

Тотальная поглощенность Бориса собой поражает и приводит в возмущение. Как мог он подвергать сомнению способность Ольги представить себе муки, страдания и боль после того, как ее лишали сна на Лубянке, после всех мучительных лет в лагере?

Он завершает свое письмо так: «Успокойся. Не ходи сюда. Я опять вызову тебя неожиданно. Когда, не знаю. Целую. Ты ведь вчера видела! Без сил от мук».

Зинаида, которая ездила к Борису каждый день, расстроилась, когда во время одного из ее приездов в больницу кто-то из персонала спросил, кем она доводится писателю. Когда она предъявила свой паспорт, ей объяснили, что часом раньше приходила какая-то блондинка, которая тоже сказала, что она жена Пастернака.

К июлю Пастернак достаточно оправился, чтобы его перевели в санаторий «Узкое» в юго-западной части Подмосковья, где он проходил курс восстановительного лечения. До революции Узкое было поместьем братьев Трубецких, прославленных философов. Борис был знаком с их сыновьями еще по учебе в московской школе. Евгений Пастернак писал о визите его сводного брата Леонида:

«Мы встретились с отцом в Узком,[428] куда его отослали после больницы. Вид его лица с черными кругами под глазами, его слабость и худоба потрясли нас. Но он постарался успокоить нас, говоря, что это просто реакция на пенициллин, и что теперь он чувствует себя намного лучше. Мы гуляли с ним по парку, и он рассказывал нам о Владимире Соловьеве, который жил здесь у Трубецких, и показывал комнату, в которой он умер. Узкое расположено среди полей; огромный город, такой знакомый с детства, виднелся в отдалении. В 1928 году отец привозил сюда мать, он очень любил этот дом и парк».

Борис вернулся в Переделкино в начале августа. Его друг Александр Гладков навестил его, и они отправились в долгую неспешную прогулку по лесу: «Помню все, как будто это было вчера», – писал Гладков об этой встрече:

«…и светло-серый пруд с лилово-розовым налетом, и насыпь с раскидистыми ветлами, огороженную низкими белыми с черной каемкой столбиками, и прекрасные старые липы, кедры и лиственницы в сохранившейся части парка, куда привел меня Б. Л., и его милое, так хорошо знакомое гудение.

И говорит он совсем по-прежнему, то есть стремительно набрасывает кучи фраз, сам себя перебивает, уклоняется в отступления, возвращается к прерванному со всей той кажущейся сбивчивостью речи, к которой нужно привыкнуть, чтобы понимать ее неуклонную последовательность. Он кажется взволнованным и желающим выговориться».[429]

Они вдвоем гуляли и беседовали два часа. Точнее, в характерной для него манере ведения беседы, Пастернак говорил, а его спутник слушал. Поначалу Гладкову казалось, что Борис, должно быть, преувеличивает опасность своего положения: «Предчувствия ожидаемых гонений[430] и бед в это прекрасное воскресное летнее утро в тихом Подмосковье представились мне чрезмерностью воображения. Через год и два месяца я понял, что не он был слишком насторожен, а я чрезмерно благодушен… По словам Б. Л., над ним нависла грозовая туча. Роман вскоре должен выйти в Италии».

Борис рассказывал, что в предшествующую пятницу он был вызван на встречу секретариата Союза писателей. Встреча должна была проходить за закрытыми дверями, рассказал он Гладкову, но поскольку Пастернак отказался приехать, они «обиделись» и «провели страшную резолюцию, обвиняющую» его. «Выяснилось вдруг, что у меня множество недругов, – признался Пастернак. – На этот раз мне будет плохо[431]. Пришел мой черед. Вы же ничего не знаете. Тут все очень сложно: запутано много разных самолюбий, престижей, идет дуэль авторитетов. До самого романа им очень мало дела. Большинство занимающихся этим вопросом его и не читали. Кое-кто и рад бы замять – о нет, не из сочувствия ко мне, а из мещанской боязни уличного скандала, но это уже невозможно. Говорят, что меня на секретариате называли рекламистом, любящим шум и раздувающим скандал. О, если бы они знали, как это все чуждо и враждебно мне! Я всегда просыпаюсь в ужасе и тоске от самого себя, от несчастного своего характера, требующего полной свободы духовных поисков, и от этого неожиданного поворота в моей судьбе, доставляющего столько неприятностей близким».

Борис привел членов Союза писателей в ярость не только отказом присутствовать на этой встрече, но и тем, что вместо себя прислал Ольгу с запиской. Верная Борису, она преданно отвезла его довольно вызывающее послание Поликарпову и Суркову. В нем говорилось:

«Люди, нравственно разборчивые,[432] никогда не бывают довольны собой, о многом сожалеют, во многом раскаиваются. Единственный повод, по которому мне не в чем раскаиваться в жизни, это роман. Я написал то, что думаю, и по сей день остаюсь при этих мыслях. Может быть, ошибка, что я не утаил его от других. Уверяю Вас, я бы его скрыл, если бы он был написан слабее. Но он-то оказался сильнее моих мечтаний, сила же дается свыше, и таким образом, дальнейшая судьба его не в моей воле».

Неудивительно, что разъяренный Поликарпов приказал, чтобы Ольга у него на глазах разорвала эту записку. Затем он потребовал, чтобы Пастернак и Ольга на следующий день приехали на встречу с ним и Сурковым. Эта встреча состоялась через два дня. Пастернаку было недвусмысленно объявлено, что он должен послать телеграмму Фельтринелли с требованием вернуть рукопись. Отказ сделать это мог привести к «очень неприятным последствиям».

Телеграмма была составлена Поликарповым и Сурковым, а Борис должен был ее подписать. Вот ее текст:

«Я начал переписывать[433] рукопись своего романа «Доктор Живаго» и теперь убежден, что существующий вариант никоим образом нельзя считать законченной работой. Экземпляр рукописи, принадлежащий вам, – это предварительный черновик, требующий тщательного пересмотра. На мой взгляд, книгу в ее нынешней форме публиковать невозможно. Это было бы против моих правил, согласно которым можно публиковать чистовой вариант моей работы. Будьте добры вернуть на мой московский адрес рукопись моего романа «Доктор Живаго», незаменимую для моей работы».

Пастернаку дали два дня на подписание телеграммы, пригрозив, что иначе его ждет арест. Несмотря на значительное давление со стороны Ольги, которая обоснованно опасалась, что Борис подпишет себе смертный приговор, если не отошлет телеграмму, для болезненно гордого Пастернака это было бы равнозначно гибели его творческой честности.

Ольге снова пришлось опасаться за свою жизнь. Она отправилась повидаться с Д’Анджело, горя желанием заручиться его поддержкой и обещанием убедить Бориса, что он во что бы то ни стало должен подписать телеграмму на следующий день. «Это было нелегкое поручение,[434] – вспоминал Д’Анджело. – Каждый, кто ближе знакомился с Пастернаком, знает, каким он был сердечным, отзывчивым, душевно тонким и широко мыслящим, но в то же время он вспомнит и о его гордом темпераменте, о его вспышках гнева и негодования». Пастернак отмел их уговоры, гневно крича Д’Анджело и Ольге, что ничто не дает им права требовать от него так поступить. Они явно не уважают его, бушевал он, и «обращаются с ним как с человеком без достоинства». И что должен думать Фельтринелли, которому он недавно писал, что публикация «Доктора Живаго» есть главная цель его жизни? Не сочтет ли тот его глупцом или трусом?

В конечном итоге Д’Анджело удалось успокоить и убедить Бориса, что отсылка телеграммы не будет означать для него потери лица в глазах Фельтринелли. В конце концов, Фельтринелли не поверит в подлинность телеграммы, поскольку она будет написана по-русски, в то время как Борис просил его принимать во внимание только послания, написанные по-французски. Кроме того, уже слишком поздно останавливать публикацию, поскольку у многих западных издателей есть фотокопии оригинальной рукописи и подписаны договоры на права издания за границей.

21 августа телеграмма была подписана и отослана. Поликарпов немедленно проинформировал об этом ЦК и предложил послать копию телеграммы руководству итальянской коммунистической партии, чтобы усилить давление на Фельтринелли с целью не допустить публикации. Но даже после того как один из высших функционеров итальянской компартии гневно размахивал этой телеграммой в миланском кабинете издателя, Фельтринелли отказался дать задний ход.

Во второй половине того дня Борис писал Ирине, которая была на отдыхе в Сухуми:

«Ирочка, золотая,[435] ты написала остроумное, чудесное письмо маме, она сейчас его читала вслух, и мы восхищались. Здесь разразилась страшная гроза по моему поводу, но пока, слава создателю, мы неубиты молнией. Ввиду отсутствия тебя и твоей поддержки пришлось отказаться от неуступчивой позиции, которую я до сих пор занимал, и согласиться послать Ф. телеграмму с разными тормозящими просьбами. Громы были оглушительные, мама тебе все это расскажет по твоем приезде. Она высылает тебе некоторую толику денег, если у нее будет возможность, дошлет еще, а пока не расставайся с настроением твоего письма, не отказывай себе ни в чем и позволь поцеловать тебя на прощанье».

Ольга тоже приложила к письму Бориса свое, написанное, по словам Ирины, «в легкомысленном стиле». Ольга описывала встречу с Сурковым и Поликарповым, добавив, что только благодаря ее дипломатичности удалось удержать всю эту ситуацию под контролем: «Был и Боря[436] и произнес речуги, какие хотел. Я ходила за ним с валерьянкой и камфарой, а он произносил… Сейчас у нас передых, а в самые трудные дни Боря трогательно говорил: «Вот Ирочки нет, а она бы меня поддержала», и причем серьезно».

Итальянская газета L’Unità сообщила, что на пресс-конференции в Милане 19 октября Сурков сказал: «Пастернак писал[437] своему итальянскому издателю и просил его вернуть ему рукопись, чтобы он мог ее переработать. Как я прочитал вчера в «Курьере», а сегодня в «Эспресо», «Доктор Живаго», несмотря на это, будет опубликован против воли автора. Холодная война вмешивается в литературу. Если это есть свобода искусства в понимании Запада, то я должен сказать, что у нас на этот счет другое мнение».

Спустя несколько недель Борис написал своей сестре Лидии письмо по-английски, отослав его через Рим вместе с Серджо Д’Анджело. Странная ходульная форма письма была избрана намеренно. Пастернак предпочел писать по-английски, поскольку его русские письма нередко «терялись» на почте. Он нарочно сделал письмо путаным из-за «необходимости в анонимности содержания».[438] Этот «ломаный язык», писал он позднее Лидии, был вынужденным. Несмотря на то что далее он просил ее «писать в обычной русской манере», она поняла, что его почту перехватывают и отслеживают.

«1 ноября 1957.[439] Переделкино.

Моя дорогая, началась пропажа моих писем, причем особенно важных. Это письмо придет к тебе непрямыми, иностранными путями. Вот почему я пишу его по-английски.

Я надеюсь, что приближается исполнение моей тайной мечты – публикация романа за границей; сначала, к сожалению, в переводах, но когда-нибудь и в оригинале.

На меня здесь было недавно оказано давление с угрозами и запугиванием с тем, чтобы остановить появление романа в Европе. Меня вынудили подписать нелепые, ложные, выдуманные телеграммы и письма к своим издателям. Я их подписал в надежде, – которая не обманула меня, – что эти люди, в силу прозрачности столь неслыханно-низкой подделки, оставят без внимания лицемерные требования, – к счастью, они так именно и поступили. Мой успех будет либо трагическим, либо ничем не омраченным. В обоих случаях это радость и победа, и я не смог бы добиться этого в одиночку.

Здесь надо сказать о том участии и той роли, которую последние десять лет играет в моей жизни Ольга Всеволодовна Ивинская, Лара моего романа, перенесшая четыре года заключения (с 1949 года) только за то преступление, что была моим ближайшим другом. Она невообразимо много делает для меня. Она избавляет меня от досадной торговли с властями, принимая на себя все удары в этих столкновениях. Это единственная душа, с кем я обсуждаю, что такое бремя века, и то, что надо сделать, подумать, написать и т. д. Ее перевод из Рабиндраната Тагора ошибочно был приписан мне: это единственный случай, когда я не стал возражать против ошибки.

Зина – кроткая, запуганная, постоянно взывающая к сочувствию, по-детски тираническая и всегда готовая заплакать, создательница и хозяйка дома и сада, четырех времен года, наших воскресных приемов, семейной жизни и домашнего уклада – это не та женщина, которая способна страдать за другого или даже предать самое себя, чтобы что-то предупредить и терпеть.

Так идет жизнь, омрачаемая опасностью, жалостью и притворством, – неистощимая, непроницаемая и прекрасная.

Ты настолько понятлива, что догадаешься сама, чего касаться и чего не касаться в своем русском ответе по почте.

Со всей нежностью обнимаю тебя.

Твой Б».

На следующий день, 2 ноября, Пастернак написал Фельтринелли, благодаря его за приближающуюся итальянскую публикацию. Он выразил желание, чтобы это привело к серии переводов: «Но у нас вскоре будут[440] итальянский «Живаго», французский, английский и немецкий «Живаго» – и, вероятно, однажды и географически далекий, но русский «Живаго»!»

10 ноября газета L’Espresso опубликовала первую серию выдержек из романа. То, что газета выбрала почти исключительно антисоветские фрагменты, отнюдь не случайно. 22 ноября вышло[441] первое издание романа на итальянском языке под заглавием Il Dottor Zivago. Фельтринелли устроил великолепный банкет в миланском Hotel Continental. На гламурном торжестве в честь выхода книги присутствовал «весь Милан». Первый тираж – 6000 экземпляров – был распродан мгновенно. За ним последовали в течение одиннадцати дней еще две допечатки. Фельтринелли достиг своей цели. «Доктор Живаго» оказался скандальным бестселлером. Его победное шествие по миру началось.

IX

Масло в огонь

В первые шесть месяцев после своего ноябрьского дебюта «Доктор Живаго» одиннадцать раз переиздавался на итальянском языке. В следующие два года роман вышел на двадцати двух языках: английском, французском, немецком, испанском, португальском, датском, шведском, норвежском, чешском, польском, сербохорватском, голландском, финском, иврите, персидском, арабском, японском, китайском, вьетнамском, хинди, гуджарати и орье, на котором говорят в индийском штате Орисса. Но только не на русском, родном языке автора.

22 декабря 1957 года Борис писал Нине Табидзе: «Можете меня поздравить.[442] Ж[иваго] опубликован в Италии в начале декабря. В январе выйдет в Англии, потом в Париже, в Швеции, в Норвегии и Западной Германии. Все издания выходят до весны. Мое отношение было двойственное, поскольку я не могу быть вполне искренен в своих попытках остановить осуществление моего самого сокровенного желания и помешать ему. Слепая возможность представилась сама, и моя мечта воплотилась, хотя я был вынужден многое делать, чтобы предотвратить это».

В письме сестрам от 14 августа 1956 года Борис был озабочен поиском подходящего переводчика романа на английский. Нелегкое это было дело, учитывая его придирчивые требования:

«Надо найти очень хорошего переводчика[443] (англичанина, который и сам одаренный писатель, с превосходным знанием русского), потому что эта вещь не может быть переведена как попало, любительски, с тем, что под рукой. Но даже тогда, даже если такой идеальный переводчик, превосходно владеющий литературным языком, существует, ему все равно понадобятся советы по русскому фольклору и по ряду духовных нюансов и текстов, потому что такого в романе много, и не только в форме мимолетных упоминаний и заимствований, которые может объяснить словарь или справочник, но и новых образований, возникающих живо и творчески на реальном и неподдельном фоне, иными словами, все, что было бы ясно знающему человеку, в новой перспективе, отличающейся от того, что было прежде».

Борис прежде уже просил Жозефину и Лидию послать рукопись русскому эмигранту еврейского происхождения, другу Боура и Берлина, Георгию Каткову. Когда в следующем месяце Катков побывал у Пастернака в Переделкине, Борис просил его позаботиться о переводе и публикации книги в Англии. Катков упомянул, что стихи из «Живаго» представляют собой значительную трудность для переводчика, и предложил для решения этой задачи Владимира Набокова. «Ничего не получится,[444] – возразил Борис. – Он слишком ревниво относится к моему положению в нашей стране, чтобы сделать все как следует». Набокова явно злило то, что на Западе его сравнивают с Пастернаком. Оба они одновременно создали в высшей степени успешные и скандальные книги. «Лолита» была опубликована в 1955 году, «Доктор Живаго» вышел на два года позднее – и оттеснил ее с вершины американского списка бестселлеров. В 1958 году Набоков отказался[445] дать критический отзыв на «Доктора Живаго», утверждая, что отзыв вышел бы «сокрушительным», а в 1960 году назвал роман «скверно написанным». «Доктор Живаго» – жалкая вещь,[446] – язвительно говорил Набоков, – неуклюжая, банальная и мелодраматическая, с избитыми положениями, сладострастными адвокатами, неправдоподобными девушками, романтическими разбойниками и банальными совпадениями…» Мало того, он использовал еще один «запрещенный прием», утверждая, что роман, должно быть, написала возлюбленная Пастернака.

Катков обратился к протеже Исайи Берлина, Максу Хейуорду, одаренному лингвисту и оксфордскому исследователю, который работал переводчиком в британском посольстве в Москве. Он владел языком настолько хорошо, что знакомившиеся с ним русские думали, что это его родной язык, хотя его семья была родом из Йоркшира. Чтобы ускорить процесс, Хейуорду помогала с переводом Маня Харари, соосновательница издательства Harvill Press, подразделения лондонского издательского дома Collins. Представительница богатого санкт-петербургского рода, Харари эмигрировала в Англию вместе с семьей во время Первой мировой войны. Впоследствии, после смерти Бориса, она стала стойкой защитницей и союзницей Ольги.

8 июля 1957 года[447] Харари писала Марку Бонэм-Картеру, издателю Collins: «Я написала Максу Хейуорду, чтобы попытаться выяснить, в каком состоянии придет к нам перевод, и подробнее расспросить о нем. Я определенно не думаю, что он выдаст просто черновик. Но полагаю, что кому-то придется просматривать то, что он будет сдавать, и на данном этапе трудно судить, насколько это будет нуждаться в шлифовке». Харари написала Хейуорду, что Collins готов подписать с ним контракт на перевод, поскольку издательство уже почти завершило переговоры с Фельтринелли. После озвучивания гонорара, который издательство ему предлагало – две гинеи за тысячу слов «как минимум», – Харари углублялась в технические трудности перевода книги: собрание стихотворений Живаго представляло собой настоящую головную боль для переводчика:

«Что касается стихов[448] – я еще не подобралась ни к одному и не представляю, как это сделать, пока не будут готовы транскрипции. Однажды попыталась сама транскрибировать одно стихотворение и поняла, насколько это ужасно трудно. Полагаю, идеальным решением было бы, чтобы вы транскрибировали стихи и привлекли поэтов, например, Одена и некоторых других, чтобы те внесли завершающие штрихи (за исключением некоторых, которые лучше полностью предоставить Боура). Но нам меньше всего нужно задерживать вас в переводе прозы: чем раньше будет готова книга, тем лучше.

Так что мы должны найти другое решение. Может быть, что-то переведет Катков? Это, кстати, стало бы способом что-то заплатить ему за его долю работы над книгой – которую в ином случае было бы трудно определить».

Харари и Хейуорд поочередно переводили главы романа, состоящего из 160 000 слов, затем проверяли работу друг друга. «Макс прочитывал страницу[449] по-русски, а потом писал ее по-английски, больше не глядя в текст… затем оба переводчика устраивали перекрестную проверку и сверяли объединенную версию с оригиналом».

23 июля 1957 года Харари писала Бонэм-Картеру: «Что касается стихов[450] в конце книги, Макс предлагает выпустить их, и я, должна сказать, склонна с ним согласиться. Проблема – найти подходящих переводчиков, да так, чтобы не оскорбить Боура, и завершить все это за разумное время, – кажется гигантской, а роман способен прекрасно стоять на собственных ногах и без стихов, которые всегда можно опубликовать отдельно, если успех романа породит такую потребность. Но самое неотложное – это опубликовать роман как можно скорее».

«Доктор Живаго» был опубликован в Англии в сентябре следующего года вместе с собранием стихов Живаго. Оксфордские мастера воздали Пастернаку должное, впечатляюще выдержав непростое испытание – перевод стихов «Юрия Живаго» на английский.

В то время как официальное издание романа шествовало по странам и континентам, Пастернак даже не представлял, что его книга также ведет полную драматизма тайную жизнь, достойную сюжета шпионского триллера. В начале января русскоязычная рукопись «Доктора Живаго» прибыла в штаб-квартиру ЦРУ в Вашингтоне в виде двух бобин микропленки. Британская разведка снабдила американских коллег копией романа. В докладной записке Фрэнку Уизнеру,[451] который руководил секретными операциями ЦРУ, глава «советского» подразделения управления аттестовал книгу как «самое еретическое литературное произведение советского автора, написанное после смерти Сталина».

ЦРУ загорелось идеей выпустить русское издание романа в рамках своей международной кампании по распространению произведений, способных противодействовать коммунистической идеологии. «Доктор Живаго» подходил для этой цели идеально; отчасти из-за запрета, наложенного на «Живаго» в Советском Союзе, отчасти потому, что слухи о номинации поэта на Нобелевскую премию, давно циркулировавшие на Западе, усилились после итальянской публикации романа.

В рамках одной из инициатив холодной войны американские и британские спецслужбы договорились, что «Доктора Живаго» следует опубликовать по-русски, но британцы потребовали, чтобы это было сделано в США. ЦРУ предположило, что от русскоязычного издания, выпущенного в Соединенных Штатах, в Советском Союзе с большей легкостью отмахнутся как от пропаганды. И тогда было решено, что публикация в маленькой европейской стране будет выглядеть более правдоподобно.

Участие ЦРУ в выпуске русскоязычного издания должно было привлечь к книге внимание всей мировой общественности. Но во внутренней служебной записке, написанной вскоре после выхода романа в Италии, сотрудники ЦРУ рекомендовали рассматривать его как претендента на мировую славу и почести, такие, например, как Нобелевская премия. Роль ЦРУ в операциях с участием «Доктора Живаго» была поддержана на высшем правительственном уровне. Эйзенхауэровская администрация Белого дома[452] передала ЦРУ эксклюзивный контроль над «эксплуатацией» романа. Американцы опасались, что, если русские узнают руку «кукловода», это может иметь катастрофические последствия для Пастернака и его семьи. В ЦРУ поступил приказ «сверху»: продвигать книгу «как литературу, а не пропаганду «холодной войны». Однако книги становятся оружием. Если литературное произведение было запрещено в СССР за вызов, брошенный «советской реальности», то агентство хотело гарантировать, что это произведение окажется в руках советских граждан.

В 1956 году ЦРУ профинансировало создание в Нью-Йорке издательского дома Bedford Publishing Company. Его заявленной целью были переводы западных литературных произведений и публикация их на русском языке. Айзек Пэтч, первый глава Bedford Publishing, говорил о своей тайной работе: «Советская публика,[453] которая подвергалась воздействию пресной пропаганды, изголодалась по западным книгам. Мы надеялись с помощью своей книжной программы заполнить вакуум и открыть дверь свежему воздуху свободы и либерализма». Среди книг,[454] которые издательство переводило и распространяло, были «Портрет художника в юности» Джеймса Джойса, «Пнин» Набокова и «Скотный двор» Оруэлла. ЦРУ даже планировало набрать русский текст в Соединенных Штатах, используя необычный кириллический шрифт, американское происхождение которого было бы невозможно отследить. На титульной странице было предложение поставить штамп Гослитиздата. Главой этого издательского проекта был назначен американский издатель Феликс Морроу.[455] Он работал с нью-йоркскими печатниками Rausen Brothers, специализировавшимися на русскоязычных текстах.

ЦРУ выбрало в качестве места распространения Всемирную выставку в Брюсселе «Экспо-58», которая проходила с 17 апреля по 19 октября 1958 года и должна была привлечь свыше 18 миллионов посетителей. 42 государства, включая – впервые в истории – Ватикан, представили свои экспозиции на выставочном пространстве площадью 500 акров на северо-западе Брюсселя, и 16 000 виз Бельгия выдала советским посетителям. «Эта книга имеет огромную пропагандистскую ценность,[456] не только в силу своей внутренней идеи и заставляющей задуматься природы, но и из-за обстоятельств ее публикации, – декларировала служебная записка, распространенная среди всех глав отделов подразделения ЦРУ по Советской России. – У нас есть возможность заставить советских граждан задуматься, что происходит в их правительстве, если прекрасную литературную работу человека, признанного величайшим из ныне живущих русских писателей, невозможно даже приобрести и прочесть в его собственной стране на его родном языке».

Летом 1958 года ЦРУ торопилось с изданием романа, чтобы успеть к Всемирной выставке. В конечном итоге удалось договориться о сотрудничестве с разведывательным управлением Голландии, BVD (Binnenlandse Veiligheidsdienst). Копию «Доктора Живаго», изданного Феликсом Морроу, передали Руду ван дер Беку, лидеру голландского отделения антикоммунистической группы Paix et Liberté. В июле ван дер Бек приехал в издательство Mouton Press в Гааге с текстом, готовым для фотопринтирования, и запросил изготовление тысячи экземпляров. Переговоры он вел с Петером де Риддером, одним из представителей Mouton Press. Де Риддер попытался связаться с Фельтринелли, чтобы получить разрешение, но издатель оказался недоступен – он как раз уехал в отпуск в Скандинавию. Де Риддер решил[457] все равно отпечатать тираж заранее. Он попытался защитить эксклюзивные права Фельтринелли, напечатав на титульной странице кириллицей слова «Фельтринелли-Милан 1958», но забыл поставить копирайт Фельтринелли. Использование полного имени Пастернака, включая отчество «Леонидович» на титульной странице, тоже подсказывало, что книга напечатана издателем, для которого русский язык не является родным, поскольку русские никогда не ставят отчество автора на титульном листе.

В первую неделю сентября[458] первое русскоязычное издание «Доктора Живаго» было напечатано в Гааге. Эти книги, датированные 6 сентября 1958 года, переплетенные в бледно-голубую тканевую обложку и обернутые в коричневую бумагу, отвезли домой к Уолтеру Чини, сотруднику ЦРУ в Гааге. Затем двести экземпляров были отосланы в штаб-квартиру в Вашингтоне. Остальные были распределены по отделениям ЦРУ в Западной Европе: 200 во Франкфурт, 100 в Берлин, 100 в Мюнхен, 25 в Лондон и 10 в Париж. Самая большая партия ушла в Брюссель на Всемирную выставку.

Поскольку было ясно, что нельзя просто раздавать «Доктора Живаго» в американском павильоне, ЦРУ привлекло на свою сторону изобретательного союзника. Сотрудники расположенного поблизости ватиканского павильона согласились распространять роман. Русскоязычные священники и светские волонтеры – «дамы с остренькими носиками и блаженной улыбкой» – раздавали религиозную литературу, в том числе Библии, молитвенники и книги на русском языке. За три с лишним месяца выставки ватиканский павильон посетили три тысячи советских туристов. Присутствие роденовской скульптуры «Мыслитель», одолженной Лувром, тоже служило хорошей приманкой для русских гостей, привлекая ключевые фигуры из среды интеллигенции, ученых, деятелей образования, писателей, инженеров, директоров колхозов и глав городских Советов.

ЦРУ триумфально осуществило свои планы. «Спонсированное» управлением издание романа нашло дорогу к советскому читателю. Под конец каждого дня приметные голубые обложки валялись по всей территории выставки: роман выдирали из них и запихивали в карманы – так было легче спрятать литературную контрабанду. Вскоре экземпляры книги уже переходили на черном рынке из рук в руки по цене в 300 рублей, что составляло почти недельный заработок среднего советского труженика.

Позднее репортажи в прессе[459] сообщали, что русские моряки контрабандой провезли книгу в Советский Союз на борту корабля «Грузия» и что в результате событий на Всемирной выставке в Брюсселе советский посол в Бельгии лишился своего поста. В служебной записке ЦРУ от 9 сентября[460] 1958 года был сделан вывод: «Эту фазу можно считать завершенной успешно».

19 сентября Пастернак писал сестрам в Оксфорд: «Правда ли, что вышло и оригинальное[461] русское издание? Ходят слухи, что оно продается на выставке в Брюсселе».

В Советском Союзе в месяцы, последовавшие за итальянской публикацией, никаких официальных комментариев дано не было. Партийные деятели, включая Хрущева, были полностью в курсе международной реакции на роман и подготовки переводов на разные языки. Отдел Поликарпова держал руку на пульсе благодаря газетным вырезкам из западной прессы, освещавшей события. Ирония состоит в том, что в России доход Пастернака из-за официального замалчивания и непростого отношения к нему зависел от его переводных работ, в то время как у Фельтринелли был в руках прибыльный бестселлер.

В тот год были опубликованы несколько переводов Пастернака: шиллеровская «Мария Стюарт» стала образцовым переводом для советских постановок этой пьесы. Но из-за мрачных перспектив публикации его романа в России он, встревоженный неуклонным таянием денежных средств, весной предложил Гослитиздату заново издать его шекспировские переводы.

Огромное напряжение, в котором пребывал Борис, спровоцировало рецидив его прежней болезни, с новыми урологическими осложнениями, острой болью и высокой температурой. В какой-то момент анализ крови даже показал рак, но диагноз не подтвердился. В конце концов диагностировали защемление позвоночного нерва. Требовалось стационарное лечение, но подходящих мест не было. За год до этого кто-то в Союзе писателей постановил, что Пастернак «недостоин» лечиться в Кремлевской больнице. И поэтому в первую неделю обострения он был вынужден оставаться в Переделкине, между приступами мучительной боли читая Генри Джеймса и слушая радио. Ушла целая неделя лихорадочной деятельности родственников, друзей и медицинских специалистов, прежде чем для него «выбили» койку в Кремлевской клинике. 8 февраля 1958 года[462] Бориса, посылавшего воздушные поцелуи Зинаиде, сыновьям и друзьям, вынесли из переделкинского дачного дома на носилках.

По замечанию Ирины, к концу 1958 и в начале 1959 года казалось, что «молодость уходила из него».[463] Его прежняя энергия иссякала, и он «вдруг однажды стал неузнаваемый,[464] серый, потухший. Старый. И даже руки, такие тонкие, нервные, невероятно живые, вдруг падали бессильно на колени, когда он, внезапно замолчав посреди своего монолога, не моргая, долго смотрел в одну точку, как бы в оцепенении».

По мере того как международный успех «Доктора Живаго» набирал обороты, Пастернака засыпали почтовыми отправлениями из-за границы, содержавшими восторженные отзывы, поздравления и газетные вырезки. Это его до некоторой степени оживило. К осени переделкинская почтальонша доставляла по тропинке, ведущей к даче, до пятидесяти конвертов и свертков в день. Ольгу и Ирину раздражало, что Борис тратит много времени и сил, пытаясь ответить на все эти письма. Но после многих лет вынужденной изоляции он был воодушевлен и тронут всеми этими посланиями поддержки и доброй воли.

С момента возвращения из больницы Борис страшился рецидива. Ему необходимо было упражнять ногу, и он порой пешком за день обходил все Переделкино по два-три раза подряд. Он также начал работать в своем кабинете, стоя за конторкой, чтобы избежать долгих периодов сидения. Той весной и летом он принимал многих гостей, как званых, так и нежданных, из России и заграницы. В сентябре оксфордский лектор[465] Рональд Хингли ужинал в Переделкине с Борисом и Зинаидой. Он потом рассказывал, как Зинаида, «старуха, одетая в черное», была безмолвно вежлива, но косвенно проявляла недовольство этими иностранными контактами, которые одновременно и защищали, и компрометировали ее мужа. Хингли также обратил внимание на то, что Пастернак, казалось, относился к постоянному правительственному надзору с безразличием. Однако гость заметил, как хозяин напрягся, когда черный лимузин из тех, которыми пользовались службы госбезопасности, медленно проехал по узкому переулку, притормозив и почти остановившись у ворот дачи № 3.

12 мая 1958 года Борис писал Жозефине:

«Когда Д[октор] Ж[иваго] выйдет[466] в Англии, если прочтешь что-нибудь интересное и достойное о нем, пожалуйста, пришли мне вырезки и напиши пару слов обо всем, что узнаешь или услышишь (даже плохое). Не бойся никаких последствий для меня, разве только возможности, что твоя посылка может до меня не добраться.

Тепло целую тебя и Федю и всю твою семью. После этих последних двух болезней и с продолжающейся болью в ноге и постоянной возможностью острого рецидива я лишился уверенности в том времени, что мне осталось; я просто не знаю, сколько у меня его есть – не говоря уже о постоянной (лишь временно смягчившейся) политической угрозе моему положению, из-за чего невозможно представить себе твердую почву под ногами».

Александр Гладков писал о Пастернаке в тот период: «Мне почудился за всем этим какой-то вызов кому-то, вызов очень одинокого, отчаявшегося и уставшего от одиночества и отчаяния художника». В декабре, сразу после публикации «Доктора Живаго» в Италии, Гладков видел Бориса в Москве на гастрольной постановке Гамбургского театра – давали гетевского «Фауста». «За ним в антрактах[467] толпой ходили иностранные корреспонденты, – вспоминал Гладков. – Кто-то из них сунул ему в руку томик «Фауста» в его собственном переводе, и его стали фотографировать. Прежний Б. Л. счел бы это нескромной комедией, а этот, новый, покорно стоял в фойе театра с книжкой в руках и позировал журналистам при вспышках магния. Видимо, он считал это нужным для чего-то, потому что представить себе, что ему это было приятно, я все равно не могу. Мировая слава нагнала его, но он не казался счастливым. И в искусственности позы и в его лице чувствовалась напряженность. Он выглядел не победителем, а жертвой».

Летом 1958 года усилились слухи, что Пастернак станет лауреатом Нобелевской премии по литературе. Ларс Гилленстен, секретарь Нобелевского комитета, утверждал, что Пастернака выдвигали на Нобелевскую премию каждый год с 1946-го по 1950-й, в 1953 и 1957 годах. Альбер Камю уделил внимание[468] Пастернаку в своей нобелевской речи в 1957 году, а годом позже номинировал его на премию. Это была уже восьмая номинация Бориса.

В мае Пастернак писал[469] Курту Вольфу, своему американскому редактору в издательстве Pantheon Books, с которым завязал переписку: «То, что вы пишете о Стокгольме, никогда не случится, потому что мое правительство никогда не даст согласия на какое-либо вознаграждение для меня. Это и многое другое прискорбно и печально. Но вы и не представляете, как незначительно то место, которое эти черты эпохи занимают в моем существовании. А с другой стороны, именно эти непреодолимые фатальности придают жизни движение, глубину и честность и делают ее весьма выдающейся – беспредельно радостной, волшебной и настоящей».

6 октября Борис писал Жозефине, опять-таки на корявом английском: «Если Н[обелевская] премия[470] этого года (как порой говорят слухи) будет присуждена мне и возникнет необходимость выехать за границу (весь этот вопрос по-прежнему темен для меня), я не вижу причин не попытаться взять с собой в эту поездку О[льгу], если только дадут разрешение, не говоря уже о вероятности моей собственной поездки. Но видя трудности, связанные с Н[обелевской] пр[емией], надеюсь, что ее присудят другому претенденту, полагаю, А. Моравиа».[471]

23 октября Шведская академия словесности и языковедения объявила, что Нобелевская премия по литературе будет присуждена Борису Пастернаку «за его важный вклад в современную лирическую поэзию, а также в великую традицию русских прозаиков». Несмотря на неослабевающий ливень, к воротам дачи Бориса слетелись иностранные корреспонденты с камерами наготове. Когда журналисты стали спрашивать, как он отреагировал на эту новость, он ответил под щелчки фотоаппаратов: «Получение этой премии наполняет меня великой радостью, а также оказывает мне большую моральную поддержку. Но моя радость сегодня – одинокая радость».

«Вот улыбающийся Б. Л.[472] читает телеграмму о присуждении ему премии, – описывала Ольга сделанные в тот день фотографии, – вот он смущенно стоит с поднятым бокалом, отвечая на поздравления К. И. Чуковского,[473] его внучки, Нины Табидзе… А на следующем снимке, через каких-нибудь двадцать минут, Б. Л. сидит за тем же столом в окружении тех же людей, но боже мой, до чего же у него подавленный вид, грустные глаза, опущенные уголки губ!»

Что же произошло за эти двадцать минут? Зинаида, которая в то утро, когда Борис впервые услышал, что ему присудили премию, отказывалась вставать с постели, заявляя, что «ничего хорошего из этого не выйдет», пекла на первом этаже пироги: у нее были именины. Она пыталась не обращать внимания на гомон иностранных корреспондентов во дворе. Внезапно пришел Федин, новый секретарь Союза советских писателей. Не поздоровавшись с Зинаидой, он решительно прошел мимо нее и поднялся наверх, в святая святых Пастернака. Когда четверть часа спустя он ушел, в доме воцарилась тишина. Зинаида поспешила наверх и обнаружила Бориса в обмороке на кровати в кабинете.

Федин пришел, чтобы сообщить: если Пастернак не откажется от премии, против него немедленно будет развязана общественная кампания. У Федина, в доме по соседству, сидел и ждал Поликарпов. Центральный комитет решил, что, поскольку Федин имеет какое-то влияние на Бориса, он и должен быть тем, кто сообщит Пастернаку о решении партии.

– Я не собираюсь поздравлять вас,[474] поскольку дома у меня сидит Поликарпов и требует, чтобы вы отказались от премии, – сказал Федин Борису.

– Ни за что на свете, – ответил Борис. Он попросил Федина дать ему немного времени. А потом лишился чувств.

Придя в сознание, он поспешил за советом к другому соседу, Всеволоду Иванову, автору популярных приключенческих рассказов, жившему через переулок. «Делайте то, что кажется вам правильным[475]; не слушайте никого, – сказал ему Иванов. – Я говорил это вам вчера и скажу снова сегодня: вы – лучший поэт этой эпохи. Вы заслуживаете любых премий».

Тем временем разъяренный Поликарпов возвращался в Москву.

Борис решил послать академии благодарственную телеграмму. «Он был счастлив, в восторге[476] от своей победы, – вспоминал Корней Чуковский, который, прослышав, что Пастернака наградили премией, поехал вместе с внучкой в Переделкино, чтобы поздравить писателя лично. – Я обнял его и задушил поцелуями». Чуковский провозгласил тост, и этот момент был запечатлен западными фотографами на одном из снимков, которые описывает Ольга. Впоследствии, опасаясь, что объятия с Пастернаком[477] могут поставить под угрозу его самого и его близких, Чуковский, который еще раньше стал жертвой клеветнической кампании, написал торопливую записку властям, отрицая свою осведомленность о том, «что «Доктор Живаго» содержит нападки на советскую систему».

Борис извинился перед гостями и поднялся на второй этаж, чтобы составить телеграмму академии. В тексте говорилось: «Бесконечно благодарен, тронут, горд, удивлен, смущен. Пастернак». Когда он закончил писать, Чуковский с внучкой пошли проводить Бориса, собравшегося к Ольге. Поскольку отношение Зинаиды к премии было исключительно критическим, объяснил Борис Чуковскому по дороге, он не собирался брать ее в Стокгольм на официальную церемонию вручения премии.

Ольга вспоминала, что Борис пришел к ней «возбужденный, удивленный». Он рассказал о неожиданном визите Федина и объяснил: «в верхах» настаивают, что он должен «отказаться от премии и романа». Сказал Ольге, что уже послал телеграмму с благодарностями в Стокгольм и не понимает, как можно отказаться от своего романа. Затем он позвонил Ирине в Москву с рассказом о событиях дня.

«Ах, ты уже знаешь, – сказал он разочарованно. – Я сейчас звонил бабушке, подошел Сергей Степанович [новый муж Марии] и даже не поздравил меня почему-то. Да, уже началось, началось!.. Да, приходил Федин, предлагал отказаться. Пришел, словно меня уличили в преступлении, и это вдруг стало всем известно. Только Ивановы, Тамара Владимировна, ах, какая умница! Расцеловала меня. Нет, с Фединым я не стал говорить».

Впоследствии Ирина писала: «Я… была, по-видимому, одной из первых,[478] кому он сообщал о своем решении принять премию, о взятом «курсе», что мама, наверное, находилась в полной растерянности, а паническое настроение окружающих действовало на него болезненно. За секунду все это пронеслось у меня в мозгу. Я отозвалась преувеличенно радостно и ни слова не сказала о своих страхах. Б. Л. был благодарен: «Да? Правда, ты так думаешь? Ах, умница, умница…»

Уйдя от Бориса в тот день, Чуковский заглянул к Федину, который предупредил его: «Пастернак всем нам сильно навредит.[479] Теперь против интеллигенции запустят яростную кампанию». Чуковскому доставили уведомление, требовавшее его присутствия на внеочередном заседании секретариата Союза писателей на следующий день. Курьер сновал из одного переделкинского дома в другой, разнося приглашения писателям, жившим в поселке. Всеволод Иванов, получив свое уведомление, лишился чувств. Домработница обнаружила его лежащим на полу. С диагнозом «предположительно, инсульт» он оказался на месяц прикован к постели.

Когда курьер прибыл на дачу Пастернака, лицо Бориса «потемнело; он схватился за сердце и едва сумел подняться по лестнице в свою комнату». У него начались боли в руке, ощущение было такое, будто ее «ампутировали». Чуковский писал: «Что милосердия не будет[480], это было ясно. Они собирались приковать его к позорному столбу. Они затоптали бы его до смерти, так же как сделали с Зощенко, Мандельштамом, Заболоцким, Мирским и Бенедиктом Лившицем».

Когда Курт Вольф[481] в Америке услышал о присуждении Пастернаку Нобелевской премии, он сразу же написал Борису: «В данном случае (гений) признан как таковой. Вашу книгу читают и любят за ее замечательные лирико-эпико-этические качества. (За шесть недель 70 000 экземпляров – это фантастика – и к концу года их будет еще 100 000.)» Вольф добавил, что забронирует для Пастернака номер в Стокгольме на декабрь, период вручения Нобелевских премий.

«А в субботу, двадцать пятого октября, началось»,[482] – писала Ольга. Московское радио сразу же заявило, что «присуждение Нобелевской премии за весьма посредственную работу», такую как «Доктор Живаго», есть «враждебный политический акт, направленный против советского государства». Целых две страницы субботнего номера «Литературной газеты»[483] были посвящены обличению Пастернака. Эта газета полностью опубликовала обвинительное письмо 1956 года, извещающее об отказе в публикации и написанное редакторами «Нового мира», наряду с передовицей и открытым письмом от редакции самой газеты. В числе обвинений были следующие: «…Житие злобного обывателя… откровенно ненавидит русский народ… мелкое, никчемное, подленькое рукоделие, злобствующий литературный сноб…» Многие москвичи впервые узнали из газеты и о «Докторе Живаго», и о Нобелевской премии. Тираж газеты, 880 000 экземпляров, разошелся за пару часов. Воздействие премии на общественное мнение москвичей, особенно в среде интеллигенции, было громадным. Премия стала «единственной темой» разговоров в столице. Избрание кардинала Анджело Ронкалли папой римским, смерть в Ленинграде видного физиолога Леона Орбели, даже присуждение Нобелевской премии в области физики трем советским ученым – ни одна из этих новостей не была избалована таким вниманием.

«Спонтанные» протесты против Пастернака устраивались в Литературном институте имени Горького, напротив здания Союза писателей на улице Воровского – тщательно срежиссированные спектакли, с обязательным для студентов посещением по распоряжению ректора. Позиция, которую молодые люди займут по отношению к Пастернаку, говорил он, станет для них лакмусовой бумажкой. Студентам было приказано прийти на митинг и подписать письмо в «Литературную газету» с обличениями писателя. По словам Ирины, которая училась в этом институте, «по комнатам общежития ходили с подписным листом, причем выбирали самые поздние часы, когда все должны быть дома». Но даже при таких мерах только чуть больше трети из трехсот студентов подписали подметное письмо. «Не желавшие участвовать в этой гнусной акции[484] запирались, отсиживались на кухне, в уборной. Моя подруга Алька попросту выгнала их [агитаторов] из комнаты. Но не все могли себе это позволить». Тем временем в Ленинграде трое отважных студентов вывесили транспарант «Да здравствует Пастернак!» на набережной Невы.

Сама демонстрация являла собой «жалкое зрелище». На нее пришло всего чуть больше двух десятков человек. Они принесли с собой плакаты и прислонили их к стене здания Союза писателей. Один из плакатов представлял собой антисемитскую карикатуру: на нем был изображен Пастернак, тянущийся к мешку с долларами искривленными, жадными пальцами. На другом была надпись: «Иуда, вон из СССР!»

В воскресенье, 26 октября, все газеты полностью перепечатали материалы, которые накануне вошли в номер «Литературной газеты». «Правда», официальный печатный орган КПСС, опубликовала статью со злобными личными нападками на Пастернака, написанную главным «мясником» газеты, Давидом Заславским. 78-летнего пенсионера Заславского вновь привлекли к работе – надо было устроить разнос Борису. Заголовок статьи был броским: «Шумиха реакционной пропаганды вокруг литературного сорняка». Заславский объявлял: «Смешно сказать,[485] а ведь этого своего доктора Живаго, морального урода, отупевшего от злобы, Пастернак выдает за «лучшего» представителя старой русской интеллигенции. Это поклеп на передовую интеллигенцию, столь же нелепый, как и бездарный… Роман Пастернака – это реакционная публицистика низкого пошиба».

«Роман, – продолжал он, – был сенсационной находкой для буржуазной реакционной печати. Его подняли на щит самые отъявленные враги Советского Союза, мракобесы разного толка, поджигатели новой мировой войны, провокаторы. Из явления как будто бы литературного они пытаются устроить политический скандал с явной целью обострить международные отношения, подлить масла в огонь «холодной войны», посеять вражду к Советскому Союзу, очернить советскую общественность. Захлебываясь от восторга, антисоветская печать провозгласила роман «лучшим» произведением текущего года, а услужливые холопы крупной буржуазии увенчали Пастернака Нобелевской премией». Статью Заславский завершил такими словами: «Раздутое самомнение обиженного и обозленного обывателя не оставило в душе Пастернака никаких следов советского достоинства и патриотизма. Всей своей деятельностью Пастернак подтверждает, что в нашей социалистической стране, охваченной пафосом строительства светлого коммунистического общества, он – сорняк».

Александр Гладков в тот день сидел в московской парикмахерской на Арбатской площади и услышал, как статью Заславского зачитывают по радио. «Все слушали молча,[486] я бы сказал, с каким-то мрачным молчанием, только один развязный мастер стал вслух рассуждать о том, какую сумму получит Пастернак, но к нему никто не присоединился, и он тоже замолчал. С утра на душе лежала какая-то тяжесть, но молчание это меня ободрило. Я знал, что для Б. Л. тяжелее всего не суровость любых репрессий, а пошлость обывательских кривотолков».

Когда Ирина прочла эти ядовитые нападки, она подумала: как хорошо, что Борис нечасто читает газеты:

«Вся эта чудовищная дешевка[487] уязвляла и ранила его до глубины души – он не мог относиться к ней свысока, презрительно, как мы. Вполне возможно, он принимал всю эту жуткую грязь к сердцу и пытался в отчаянной (и комической) манере оправдать свои поступки перед собой и всеми остальными.

Я часто замечала – и это было особенно очевидно в то время, что он был неспособен воспринимать иронический взгляд на вещи, которые казались другим почти что абсурдными. Например, кто-то попытался развеселить его в те дни, рассказав об услышанном разговоре между двумя бабами в метро: «Что ты на меня кричишь, – говорила одна другой, – что я тебе, живага какая-нибудь, что ли?»

Потом, пересказывая эту историю нам, БЛ изо всех сил делал вид, что находит ее ужасно смешной, но лично я чувствовала – а у меня в те дни прорезалась необыкновенно сильная способность проникать в его чувства, – что на самом деле все это было очень болезненно для него».

Ирина сразу же отправилась в Переделкино с двумя молодыми друзьями-писателями из Литературного института, Юрой и Ваней. Было ясно, что Пастернака станут преследовать, что против него развязана «охота на ведьм», и невозможно было предсказать, чем она может кончиться. Иринины друзья, «испуганные и негодующие», тем не менее горели желанием помочь.

Ольга встретила их на пороге «избушки». Она не ждала дочь в гости. Борис был рад видеть Ирину, но ее спутники не вызвали у него особого энтузиазма. Он хотел, чтобы его оставили в покое. Борис сказал гостям, что надеется, что «его минует чаша сия» и, несмотря на ужасную погоду, – дождь лил ливмя пятеро суток, – пытался казаться жизнерадостным. Ирина объяснила, что члены секретариата Союза писателей договорились встретиться на следующий день, в понедельник 27 октября, чтобы решить судьбу Бориса. «Б. Л. встревожен,[488] я чувствую, как ему хочется, чтобы его миновала чаша сия, чтобы ничего этого не было и чтобы все шло своим чередом – работа, прогулки, письма, посещения кузьмичевского домика».

Ирина и ее друзья пошли проводить Бориса до «Большой дачи». Его одиночество было буквально осязаемым. Прощаясь и благодаря студентов за то, что приехали, он вытащил из кармана клетчатый платок, утирая слезы. «Это было одиночество,[489] порожденное великим мужеством, – вспоминала Ирина. – Он был в обычном своем костюме, который мы очень любили – в кепке, резиновых сапогах и плаще «Дружба»… в этом плаще и кепке и снял его какой-то шведский корреспондент у мостика: руку он прижимает к груди, что обыграно подписью – цитатой из нашего «общего» письма Хрущеву: «Положа руку на сердце, я кое-что сделал для советской литературы»».

В тот вечер Борис признался Ольге, что двое друзей Ирины, Юра и Ваня, сказали ему, что, если они откажутся подписать письмо с требованием изгнать Пастернака из страны, их исключат из Литературного института. Они спросили у Бориса совета. Он посоветовал им подписать: в конце концов, это пустая формальность. Когда они уходили, проводив его до дачи, Борис, по его словам, видел, что они чуть ли не «подпрыгивали от радости», явно испытывая облегчение оттого, что получили личное разрешение Пастернака подписать это письмо. Ольга видела, как больно это ранило Бориса. «Какие странные нынче молодые люди.[490] В наше время такие вещи не делались», – сказал он ей, жалуясь на отсутствие у современной молодежи верности и морального стержня.

Марк Твен как-то сказал, что человека принимают в лоно церкви за то, что он верит, а изгоняют оттуда за то, что он знает. «Настал черед Бориса[491] быть изгнанным из церкви за то, что он знал, – писала Ольга. – Он нарушил основное правило эпохи, в которую мы живем: правило, которое требует игнорировать реальность. И он покусился на право, которое наши правители оставили для одних себя, – право иметь свое мнение, думать и высказывать собственные мысли».

Х

Дело Пастернака

В полдень понедельника, 27 октября 1958 года, секретариат Союза писателей собрался для рассмотрения «дела Пастернака». Борис в тот день рано утром поехал в Москву, одетый в любимый костюм-тройку, доставшийся в наследство от отца. Вместе с Вячеславом Ивановым – Комой – он отправился прямо на квартиру к Ольге, в Потаповский. Кома был сыном соседа Бориса по Переделкину Всеволода Иванова, который не вставал с постели после потрясения, вызванного требованием явиться в Союз писателей.

Их встретили Ольга, Ирина и Митя. За крепким черным кофе они обсудили вопрос о том, следует ли Борису присутствовать на «расправе» или нет. Кома был твердо убежден, что не следует. Они договорились, что вместо личного присутствия Борис пошлет секретариату объяснительное письмо. Борис ушел в спальню Ирины и карандашом набросал текст. «Это было своеобразное письмо-тезисы,[492] написанное без дипломатии, без каких бы то ни было уверток или уступок – на едином дыхании».

Борис встал перед ними и прочел письмо своим неторопливым, гулким голосом, делая большие паузы после каждого тезиса. Тезисы были, в том числе, такие:

1. Я получил Ваше приглашение,[493] собирался туда пойти, но, зная, что там будет чудовищная демонстрация, отказался от этой идеи…

2. Я и сейчас верю, что можно написать роман «Доктор Живаго», оставаясь советским писателем, тем более что он был закончен в период опубликования романа Дудинцева «Не хлебом единым», что создало впечатление «оттепели», другой обстановки…

3. Я передал рукопись романа «Доктор Живаго» итальянскому коммунистическому издательству и ждал цензурованного перевода. Я согласен был выправить все места…

4. Дармоедом себя не считаю…

5. Самомнения у меня нет. Я просил Сталина позволить мне писать как умею…

6. Я думал, что «Доктора Живаго» коснется дружеская рука критика…

7. Ничто меня не заставит отказаться от чести быть лауреатом Нобелевской премии. Но деньги я готов отдать в фонд Совета мира…

8. Я не ожидаю от вас справедливости. Вы можете меня расстрелять, выслать, сделать все, что вам угодно. Но прошу вас – не торопитесь. Ни счастья, ни славы вам это не прибавит».

Заканчивалось письмо[494] словами: «Я вас заранее прощаю».

Бориса выслушали в ошеломленном молчании. Когда он закончил чтение, возникла неловкая пауза, а потом Кома, который обожал Бориса, ободряюще проговорил: «Ну что ж, это очень хорошо!» Ольга посоветовала исключить упоминание о Дудинцеве. В 1956 году роман Дудинцева спровоцировал неистовые споры своим откровенным портретом сталиниста-бюрократа. Но Борис остался Борисом – и отказался менять текст. Кома и Митя повезли это взрывоопасное послание в Союз писателей на такси, чтобы гарантированно доставить его в срок к началу заседания.

В Белом зале на улице Воровского собралась большая, вспыльчивая аудитория, которая судила и рядила о судьбе Бориса Пастернака. Все сидячие места были заняты, писатели толпились в проходах и выстраивались у стен. Письмо Пастернака было зачитано и встречено «гневом и негодованием». Отчет Поликарпова для ЦК об этом заседании описывал письмо Бориса как «скандальное в своем бесстыдстве и цинизме».[495]

Заседание длилось не один час, однако под конец его за исключение Бориса из Союза писателей единодушно проголосовали все. На следующий день в «Литературной газете» была опубликована длинная официальная резолюция,[496] предваряемая заголовком, набранным гигантскими буквами: «О действиях члена Союза писателей СССР Б. Л. Пастернака, не совместимых со званием советского писателя». Текст резолюции, поносившей Бориса, повторял обвинения в предательстве советского народа. Он включал «блистательные» строки, например, «Доктор Живаго» был назван «воплем перепуганного обывателя, обиженного и устрашенного тем, что история не пошла по кривым путям, которые он хотел бы ей предписать». В заключение в резолюции сообщалось, что секретариат «лишает Б. Пастернака звания советского писателя, исключает его из членов Союза писателей СССР».

КГБ все плотнее сжимал кольцо вокруг Бориса и Ольги. Куда бы они ни направились, за ними велась слежка. «Какие-то подозрительные личности шли по пятам, – говорила Ольга. – Работали они крайне грубо – даже переодевались в женское платье, разыгрывали «народное веселье» с танцами на нашей лестничной площадке на Потаповском». В «избушке» где-то был вставлен «жучок». «Добрый день, Микрофон!» – говорил Борис, вешая шляпу на гвоздь рядом с тем местом, где, как они обнаружили, было спрятано устройство.

«Тучи над головой сгущались,[497] – вспоминала Ольга, – говорили мы большей частью шепотом, опасаясь всего на свете, и косились на стены – и те казались враждебными нам. Многие тогда покинули нас».

Возвращаясь в свою квартиру поздно вечером 27 октября, Ольга заметила агентов КГБ (некоторых она уже знала в лицо), слонявшихся вокруг входа. Учитывая предшествующий опыт, когда КГБ обыскал ее квартиру, а потом арестовал, она решила, что пришло время попытаться спасти письма и рукописи, а кое-что и сжечь. Так что на следующий день они с Митей увезли, сколько смогли, бумажных документов в «избушку». Вскоре прибыл Борис, и, когда он заговорил, голос его дрожал.

– Лелюша, я должен тебе сказать[498] очень важную вещь, и пусть меня простит Митя. Мне эта история надоела. Я считаю, что надо уходить из этой жизни, хватит уже.

И затем он сделал шокирующее предложение: они с Ольгой напишут общее предсмертное письмо, а потом вместе покончат с собой.

– Давай сегодня посидим вечер, побудем вдвоем, и вот так нас вдвоем пусть и найдут. Ты когда-то говорила, что если принять одиннадцать таблеток нембутала, то это смертельно. Нужно достать двадцать две таблетки. Давай это сделаем… А «им» это очень дорого обойдется… Это будет пощечина.

Митя, естественно, расстроенный этим разговором, выбежал из комнаты. Борис последовал за ним:

– Митя, не вини меня,[499] прости меня, мальчик мой дорогой, что я тяну за собой твою маму, но нам жить нельзя, а вам будет лучше после нашей смерти… А нам уже довольно, хватит уже всего того, что произошло. Ни она не может жить без меня, ни я без нее. Поэтому ты уж прости нас. Ну скажи, прав я или нет?

Все трое теперь стояли на крыльце, не обращая никакого внимания на снег с дождем. Митя, естественно, пришедший в ужас, побелел. Но он так уважал Пастернака и любил мать, что стоически ответил:

– Вы правы, Борис Леонидович, мать должна делать как вы.

Ольга послала Митю за корзиной щепок, чтобы развести огонь в печке и сжечь кое-какие бумаги. Она увела Бориса в дом, усадила и стала мягко упрашивать его немного подождать, прежде чем решаться на необратимые шаги.

– Наше самоубийство их устроит,[500] – говорила она, обнимая его, плачущего, – они обвинят нас в слабости и неправоте и еще будут злорадствовать.

Она ласково убеждала Бориса вернуться домой, в свой кабинет, и попытаться немного поработать, чтобы успокоиться. Уверила его, что пойдет и точно узнает, чего хочет от него власть, и начнет с вопросов Федину:

– И если можно будет над ней посмеяться, то лучше посмеяться и выиграть время. А если нет, если я увижу, что действительно конец, – я тебе честно скажу… тогда давай кончать, тогда давай нембутал. Но только обожди до завтра, не смей ничего без меня!

– Хорошо, – согласился Борис, – ты там ходи сегодня где хочешь и ночуй в Москве. Завтра рано утром я приеду к тебе и будем решать – я уже ничего не могу противопоставить этим издевательствам.

Ольга и Митя провожали Бориса обратно по мосту к Переделкину, пока не показалась его дача. Было слякотно и грязно, однако Борис не мог заставить себя войти в дом. Он стоял на дороге, не отпуская Ольгу. Ее душа была переполнена отчаянным сочувствием. Наконец ей удалось убедить его уйти домой.

Ольга с Митей побрели по грязной дороге к дому Константина Федина. Они пришли туда, мокрые насквозь, ноги их были облеплены глиной. Дочь Федина Нина отказывалась пустить их дальше прихожей. Она сказала, что отец ее болен и просил не беспокоить. Когда Ольга пригрозила, что он пожалеет, если не примет ее немедленно, Федин вышел на площадку второго этажа и позвал ее в свой кабинет.

Ольга рассказала Федину, что Борис на грани самоубийства.

– Скажите мне,[501] – потребовала она, – чего от него сейчас хотят? Неужели и впрямь ждут, чтобы он покончил с собой?

Когда Федин отвернулся и подошел к окну, Ольге показалось, что она увидела в его глазах слезы. Но потом он обернулся к ней, и тон его голоса был суровым, партийно-официальным.

– Борис Леонидович вырыл такую пропасть между собой и нами, которую перейти нельзя, – сказал он. Федин в присутствии Ольги позвонил Поликарпову и договорился о встрече на следующий день. Провожая мать и сына вниз, он повернулся к Ольге и сказал: – Вы же сами понимаете, что должны его удержать, чтобы не было второго удара для его родины.

Наследив на фединском безупречном паркете, Ольга с сыном покинули его дом и направились прямиком в Москву.

«В один из этих дней мама вернулась из Переделкина[502] совершенно непохожая на себя, старая, страшная, зареванная, – вспоминала Ирина. – Она просто вползла в квартиру, цепляясь за стены, растрепанная, с криком, что никогда никому этого не простит и не забудет, что «классик» страшно плакал, не мог идти домой, что они с ним никак не могли расстаться там, на дороге, чуть ли не лежали в канаве и что решили умереть. Мы с братом бросились к ней – она была в грязи и так, прямо в пальто, упала на диван, не переставая рыдать».

На следующий день с самого утра Ольга с Борисом перессорились во время телефонного разговора. Ольга обвиняла его в эгоизме. Она понимала, как велика вероятность того, что власти не станут вредить знаменитому писателю, а ей «достанется больше». Позже в тот день Борис явился «по-прежнему в своем парадном костюме» в их московскую квартиру, чтобы «объявить нечто поразительное». Он собрал всех вместе – Ольгу, Ирину, Митю и Ариадну Эфрон, которая была у Ольги в гостях, – и сказал им, что этим утром послал телеграмму постоянному секретарю Шведской академии в Стокгольм, Андерсу Эстерлингу, в которой отказывался от премии. Брат Александр отвез его на Центральный телеграф рядом с Кремлем. Телеграмма была написана по-французски. Вот ее текст: «В связи со значением,[503] придаваемым Вашей награде тем обществом, к которому я принадлежу, я должен отказаться от присужденного мне незаслуженного отличия. Прошу Вас принять мой добровольный отказ без обиды…»

«Мы оторопели,[504] – писала впоследствии Ольга. – Это было в его манере – сперва сделать, а уже потом сообщать и советоваться. Кажется, только Ариадна сразу же подошла к нему, поцеловала и сказала: – Вот и молодец, Боря, вот и молодец. – Разумеется, не потому, что она действительно так думала, но просто дело было сделано, и оставалось только поддержать Б. Л.»

Но это были еще не все сюрпризы, которые он для них подготовил. После этого Борис объявил, что послал вторую телеграмму в ЦК, информируя Кремль о своем отказе от Нобелевской премии и прося взамен вновь позволить Ольге Ивинской работать. Он хотел, чтобы ограничения были сняты и она могла получать плату за свой переводческий труд, даже если у него самого теперь не будет средств к жизни.

В тот день Борис повез Ольгу на такси на встречу с Поликарповым. Он высадил ее у входа, а сам в одиночестве вернулся в Переделкино ждать от нее новостей и сообщений о следующем шаге Союза писателей.

– Если вы допустите[505] самоубийство Пастернака, то поможете второму ножу вонзиться в спину России, – говорил Поликарпов Ольге, повторяя слова Федина. – Весь этот скандал должен быть улажен, и мы его уладим с вашей помощью. Вы можете помочь ему повернуться к своему народу. Если только с ним что-нибудь случится, моральная ответственность падет на вас.

Отказа Пастернака от премии было явно недостаточно. «Они» хотели большего. Ольга усердно гадала, чего именно хотят власти, сидя в тот вечер в электричке, идущей в Измалково. Что им было нужно на самом деле, она поняла лишь позднее: «унижение поэта, его публичное покаяние и признание своих «ошибок» – и, следовательно, торжество грубой силы, торжество нетерпимости. Но Б. Л. для начала преподнес им сюрприз по-своему».

Шведская академия ответила на телеграмму Пастернака словами: «Получили ваш отказ с глубоким сожалением, сочувствием и уважением». Это был всего лишь четвертый случай[506] отказа от Нобелевской премии. В 1935 году Гитлер взбесился, когда Нобелевской премии мира был удостоен Карл фон Осецкий, видный антифашист, находившийся в застенках гестапо. После этого Гитлер издал закон, запрещавший гражданам Германии принимать Нобелевские премии, и таким образом не дал трем другим немцам (все они были учеными) получить свои награды.

Ольга встретилась с Борисом в «избушке». Рассказывая о своей встрече с Поликарповым, она заметила, что Борис пребывает в сравнительно хорошем расположении духа. По крайней мере, он, кажется, согласился с тем, что самоубийство – не выход, что в нем нет никакого благородства. После этого она сразу поехала в Москву, чтобы уверить детей, что все хорошо. «Я уже всей кожей ощутила близость нашей смерти,[507] и, когда поняла, что «они» ее не хотят, на сердце отлегло».

Ольга рано легла спать, попросив детей не беспокоить ее. Напряжение этих дней сказывалось на ней, и она была физически и эмоционально истощена. К Ольгиной досаде, ее вскоре разбудил Митя. Ариадна на проводе, сообщил он матери. Та потребовала, чтобы они срочно включили телевизор.

Владимир Семичастный, высокопоставленный партийный функционер (которому предстояло через пару лет стать главой КГБ), произносил речь перед 12 000 слушателей, собравшихся во Дворце спорта в Москве. Это событие транслировали по телевидению и радио, а на следующий день текст выступления напечатали газеты. Накануне вечером Семичастный был вызван в Кремль на встречу с Хрущевым, который приказал ему включить в предстоящую речь заявление о Пастернаке. Хрущев надиктовал несколько страниц заметок, густо сдобренных оскорблениями. Он уверил Семичастного, что его ждет овация, когда тот доберется в своем выступлении до пассажа о Пастернаке. «Это поймут все»,[508] – сказал ему Хрущев.

Семичастный произносил свою обличительную речь со смаком, делая многозначительные паузы, прежде чем уподобить Пастернака «паршивой овце»[509] и свинье: «Свинья – все люди, которые имеют дело с этими животными, знают особенности свиньи, – она никогда не гадит там, где кушает, никогда не гадит там, где спит. Поэтому если сравнить Пастернака со свиньей, то свинья не сделает того, что он сделал. А Пастернак – этот человек себя причисляет к лучшим представителям общества, – он это сделал. Он нагадил там, где ел, он нагадил тем, чьими трудами он живет и дышит…» Как и предвидел Хрущев, речь Семичастного неоднократно прерывали взрывы аплодисментов.

Пастернак прочел эти оскорбительные нападки на следующее утро в «Правде». И стало ясно, чего еще хотел Кремль. «А почему бы этому внутреннему эмигранту не изведать воздуха капиталистического, по которому он так соскучился и о котором он в своем произведении высказался, – гремел Семичастный. – Я уверен, что общественность приветствовала бы это! Пусть он стал бы действительным эмигрантом и пусть бы отправился в свой капиталистический рай!» Власти желали выгнать его из России.

Борис обсудил с Зинаидой возможность эмиграции всей семьей. Она сказала, что для того, чтобы жить в покое, он должен ехать. «А ты и Леня?» – удивленный, спросил он жену, Зинаида ответила, что она лично никуда не поедет, но хочет, чтобы он прожил остаток своих дней в чести и покое. «Нам с Леней[510] придется отказаться от тебя, но ты же понимаешь, это простая формальность».

Борис пошел в «избушку», чтобы обсудить ситуацию с Ольгой и ее дочерью. Ирина была шокирована тем, как он поседел и исхудал. «Атмосфера была ужасная,[511] – вспоминала Ирина. Переделкино перестало быть безопасным. – Потом как-то вечером [после речи Семичастного] кто-то забрасывал дачу камнями и выкрикивал антисемитские оскорбления». Тогда Пастернак заговорил с ними об отъезде из России. «А почему бы и не уехать?» – осторожно спросила Ирина. «Может быть, может быть, – покивал Борис. – А вас потом через [Джавахарлала] Неру». Борис сел и написал письмо в Кремль: мол, если теперь его расценивают как эмигранта, он хотел бы получить разрешение покинуть страну, но не хочет оставлять здесь «заложников», поэтому просит разрешения для Ольги и ее детей сопровождать его. Едва дописав письмо, он порвал его и сказал Ольге: «Нет, Лелюша, ехать за границу я не смог бы[512], даже если бы нас всех отпустили. Я мечтал поехать на Запад как на праздник, но на празднике этом повседневно существовать ни за что не смог бы. Пусть будут родные будни, родные березы, привычные неприятности и даже – привычные гонения. И – надежда… Буду испытывать свое горе».

В то время Борис часто плакал,[513] вспоминала Ирина, всем им было очень жаль его, поскольку он становился все более ранимым. По ее словам, «стыдно вспомнить, но тогда мне было досадно, что Б. Л. так уязвим, так беззащитен, что я не могу в нем найти того идеала «железной стойкости», который импонировал моим двадцати годам. Он был «всеми побежден», зависим от мелочей: от приветливости знакомой почтальонши, от выражения молчаливой преданности со стороны домработницы Татьяны Матвеевны, от того, что поселковый истопник здоровается с ним «так же, как раньше». Помню, с какой радостью, словно о чем-то важном, он рассказывал, что встретил по дороге переделкинского милиционера, которого знал много лет, и «сам» милиционер поздоровался, «словно ничего не произошло»».

На пике самых злобных нападок со стороны советских властей Пастернак черпал безмерное утешение в проявлениях уважения и поддержки, стекавшихся к нему со всего мира. Запрет на получение почты был наложен после того, как ему присудили Нобелевскую премию, и теперь Ирина действовала как его личная секретная «почтальонша». Она привозила ему письма без марок, а то и без конвертов, подсунутые под дверь[514] – «от тех, кто либо опасался попасть на заметку, либо боялся, что по почте письмо не дойдет». Ирина возила их из Москвы в Переделкино, «коробку за коробкой».

Новости из западной прессы[515] тоже поднимали Борису настроение. 30 октября международный ПЕН-клуб и группа видных британских писателей послали Союзу советских писателей телеграммы протеста. «Международный ПЕН-клуб, весьма расстроенный слухами, касающимися Пастернака, просит вас защитить поэта, поддержав право на творческую свободу. Писатели всего мира считают его своим братом» – таков был текст телеграммы от ПЕН-клуба. Телеграмма британских писателей – среди подписавших ее были Т. С. Элиот, Стивен Спендер, Бертран Рассел, Олдос Хаксли, Сомерсет Моэм, Ч. П. Сноу и Морис Боура – гласила: «Мы глубоко обеспокоены положением одного из великих поэтов и писателей мира, Бориса Пастернака. Мы считаем его роман «Доктор Живаго» трогательным личным свидетельством, а не политическим документом. Мы обращаемся к вам во имя великой русской литературной традиции: не позорьте ее, устраивая травлю писателя, которого почитают во всем цивилизованном мире». Британское общество писателей тоже послало телеграмму протеста: «Общество писателей глубоко осуждает исключение Бориса Пастернака из Союза советских писателей и горячо призывает к его восстановлению в правах».

В тот же день Ольга поехала на встречу с Григорием Хесиным, главой управления авторских прав, чтобы просить совета в связи с речью Семичастного. В прошлом он, казалось, был скорее доброжелателен к Пастернаку и всегда тепло и любезно приветствовал Ольгу. Теперь же он был холоден, официален и высокомерен. Хесин едва наклонил голову в ответ на приветствие и пристально уставился на нее. Когда она задала ему вопрос – мол, что нам делать, – он стал отвечать громко, артикулируя каждое слово. Его странное произношение не оставило у Ольги сомнений в том, что их разговор записывается. «Ольга Всеволодовна,[516] у нас больше нет для вас никаких советов, – ледяным тоном сказал Хесин. – Я считаю, что Пастернак совершил предательский поступок и стал инструментом холодной войны, внутренним эмигрантом. Есть определенные вещи, которые нельзя простить – ради нашей страны. Нет, боюсь, я не могу дать вам никакого совета».

Ольга встала и ушла, хлопнув дверью. В коридоре к ней подошел красивый молодой юрист, который представился как Исидор Грингольц. Он был другом одного из преподавателей Ирины. Грингольц сказал изумленной Ольге, что готов помочь всем, что потребуется, и добавил: «Для меня Борис Леонидович[517] – святой!» Благодарная за любую помощь после резкой отповеди Хесина, Ольга, повинуясь порыву, попросила его прийти к ней на квартиру в Потаповском через пару часов.

Там уже были Кома Иванов, Ариадна Эфрон, Ирина и Митя, собравшиеся обсудить дальнейшие действия. Первыми словами Грингольца были: «Вы должны понять, что я люблю Бориса Леонидовича и что его имя для меня свято». Все присутствующие согласились, что кампания против Бориса опасно набирает обороты. Он получал письма с угрозами, ходили слухи, что на дом в Переделкине будут совершены новые нападения, а после речи Семичастного пришлось вызвать в Переделкино милицейское усиление: там проходила демонстрация молодых коммунистов, и ситуация чуть было не вышла из-под контроля. Самые верные сторонники Бориса несколько часов обсуждали, что́ лучше сделать, пока наконец у Ольги не «зазвенело в ушах». Грингольц твердо стоял на том, что единственный возможный шаг для Пастернака – написать письмо лично Хрущеву, прося его не изгонять Бориса из страны. Ирина была убеждена, что Борис воспротивится этой идее. Ей казалось, что ему не следует выражать раскаяние ни в какой форме. Однако в конечном итоге Ольга, не на шутку опасавшаяся за жизнь Бориса, поняла, что Грингольц прав: пришло время «поддаться». Иного пути не было.

Грингольц набросал черновик письма, который Ольга и Ирина переработали, стараясь приблизить его к стилю Бориса. После этого Ирина и Кома повезли письмо прямо в Переделкино, на подпись Борису.

«Сейчас это выглядело дико,[518] – вспоминала потом Ольга, – мы составили такое письмо, а Б. Л. еще не догадывался о его существовании; но тогда мы торопились, нам все в этом бедламе казалось нормальным».

Борис встретил Ирину и Кому у ворот своей дачи, и они втроем пошли пешком на почту, откуда Борис позвонил Ольге. Он согласился с текстом письма, добавив лишь одну строчку в конце. Подписал и его, и даже пару чистых листов на случай, если им понадобится еще отредактировать текст. И добавил карандашом едкое замечание: «Лелюша, все оставляй как есть,[519] только, если можно, напиши, что я рожден не в Советском Союзе, а в России».

На следующий день Ирина с подругой семьи отнесли это письмо в здание ЦК партии, в дом номер 4 на Старой площади. Они передали его сквозь приемное окошко, откуда за ними с любопытством следили офицер и солдат.

Вот текст этого письма:

«Уважаемый Никита Сергеевич![520]

Я обращаюсь к Вам лично, ЦК КПСС и Советскому Правительству.

Из доклада Семичастного мне стало известно о том, что правительство «не чинило бы никаких препятствий моему выезду из СССР».

Для меня это невозможно. Я связан с Россией рождением, жизнью, работой. Я не мыслю своей судьбы отдельно и вне ее. Каковы бы ни были мои ошибки и заблуждения, я не мог себе представить, что окажусь в центре такой политической кампании, которую стали раздувать вокруг моего имени на Западе.

Осознав это, я поставил в известность Шведскую академию о своем добровольном отказе от Нобелевской премии.

Выезд за пределы моей Родины для меня равносилен смерти, и поэтому я прошу не принимать по отношению ко мне этой крайней меры».

Заканчивалось оно предложением, которое Пастернак написал сам:

«Положа руку на сердце, я кое-что сделал для советской литературы и могу еще быть ей полезен».

Ольга впоследствии корила себя, говоря, что это письмо было ужасной ошибкой, и беря полную ответственность и вину за него на себя. Однако совершенно ясно, что эмиграция из России стала бы для Бориса слишком тяжкой травмой. Он был уже во многих отношениях сломлен, заперт в Переделкине, и единственной его свободой было продолжение повседневной размеренной жизни. Без этого и без привычных любимых мест, которые его окружали, без его любимой матушки-России у него не осталось бы ничего. Изгнание было бы для него хуже самоубийства.

Ирина вспоминала, что в эти дни, когда «над мирным существованием – не только над жизнепорядком, но и над самой жизнью вообще – нависла столь страшная угроза,[521] Б. Л. продолжал поддерживать видимость стабильности, основу ее – режим дня, не позволяя хаосу ворваться в быт». Пастернак не прекращал работать: он решил перевести «Марию Стюарт». Это была не пьеса Шиллера, которую он уже перевел с немецкого, а драма под тем же названием польского поэта-романтика Юлиуша Словацкого. Он «старался сохранить послеобеденный сон, прогулки, «ритуальные» звонки. Но он был уже «вне закона», он был теперь обвиняемым, подследственным, приговор которому еще не произнесен, но ожидается с часу на час, и неизвестно еще, каков он будет». Каждый вечер в девять часов Борис шел в переделкинский писательский клуб, чтобы из тамошней телефонной будки сделать несколько звонков. Он тщательно готовил список людей, которым собирался звонить, и записывал цель каждого звонка – например, обсудить ответ на письмо, выдать распоряжения, касающиеся романа, или позвонить Ирине. «Мне чаще всего звонилось по такому поводу: «Во вторник я буду в Москве, купи, пожалуйста, к этому дню сто конвертов с действительной полоской клея и без картинок, а также разных марок, особенно тех – с бе́лками»», – вспоминала Ирина.

Иногда люди, которым он звонил, грубили ему, иногда его выбивала из колеи их доброта. «Поэтому эти вечерние звонки[522] стали для него мучением – он боялся услышать настороженный или холодный голос, просто грубость, ожидая ее даже от так называемых друзей, и, сознавая, что это мучительно для него, все-таки звонил».

Ирина вспоминала звонок Бориса Лиле Брик, вдове литературного критика Осипа Брика, в период, когда было написано письмо Хрущеву. Был холодный октябрьский вечер, ветер раскачивал сосны. «Мы ждали и о чем-то переговаривались[523] вполголоса, как вдруг услышали громкий плач, почти рыдания. Вбежали в контору, увидели, что Б. Л. не может из-за прорвавшихся рыданий продолжать разговор по телефону». Как только Лиля Брик поняла, что ей звонит Пастернак, она «отозвалась так взволнованно и внезапно, как будто все время ждала его звонка: «Боря, дорогой мой, что же это происходит?» И понятно, что он, выдерживавший грязные оскорбления, на это встревоженное сочувствие не мог не отозваться слезами».

На следующий день, в пятницу, 31 октября, Ольга вернулась в Москву и, обессиленная, поехала в Потаповский переулок, чтобы немного подремать. Но как только она забылась сном, ее разбудила мать. «Звонят,[524] говорят, что из ЦК, по очень важному делу», – объяснила Мария. За Ольгой явно проследили до самой квартиры. Правительственные чиновники знали о каждом ее движении и перемещении. Ольга взяла трубку и с удивлением услышала голос Григория Хесина. Он снова был необыкновенно дружелюбен, словно их последнего разговора, когда Ольга, уходя, хлопнула дверью, никогда не было.

«Ольга Всеволодовна, дорогая,[525] вы умница, – залебезил он. – Письмо Б. Л. получено, все в порядке, держитесь. Должен вам сказать, что сейчас нам надо немедленно с вами повидаться, мы сейчас к вам подъедем».

Ольга, разозленная тем, как Хесин «сменил пластинку», ответила, что не хочет иметь с ним ничего общего после того, как он отказался ей помочь. Возникла пауза, а потом Хесин сообщил Ольге, что на линии еще и Поликарпов. Они приехали забрать ее, сказал Поликарпов, а потом поедут в Переделкино забрать Пастернака, чтобы как можно скорее отвезти их в ЦК партии.

Ольга сразу же позвонила Ирине и велела ей немедленно отправляться в Переделкино и предупредить Бориса. Было ясно: если уж Поликарпов лично приехал, чтобы забрать Бориса, значит, с ним намерен встретиться Хрущев.

К тому времени как Ольга положила трубку, черный правительственный «ЗИЛ» уже припарковался у дома в ожидании ее, и шофер сигналил клаксоном. Внутри машины сидели Хесин и охваченный страхом Поликарпов. Ольга пыталась задержать их, чтобы дать Ирине время добраться до Переделкина первой, но в конце концов была вынуждена сесть в машину. Не было никаких шансов, что Ирина доберется до Бориса раньше них, поскольку лимузин помчался вперед по специальной трассе для правительственных машин и не задерживался ни на одном светофоре.

На заднем сиденье машины Хесин шепотом объяснил Ольге, что это он направил к ней Исидора Грингольца. Ольга ахнула, осознав, что ею попросту манипулировали, заставив уговорить Бориса подписать письмо Хрущеву. «Они знали, что Б. Л. упрям[526] и не способен слушаться приказов. Поэтому нашли способ через меня, воспользовавшись моими страхами и недомыслием. Зная, что никакому официальному лицу было меня не обвести, они подсунули мне этого «славного мальчика», «обожателя» Пастернака, и это сработало».

Пока Ольга терзалась чувством вины за то, что позволила кругом обмануть себя, Поликарпов повернулся к ней и сказал: «Теперь вся надежда на вас, вы его успокоите». Поликарпов был необыкновенно озабочен тем, что Пастернак может не согласиться поехать в Москву.

Когда они добрались до Переделкина, дача номер три была уже окружена другими чиновничьими машинами, в том числе принадлежавшими Союзу писателей. Пока все ждали приезда Ирины, Ольге велели пересесть в другую машину. Зинаида не желала пускать Ольгу на порог, но к ее дочери питала более добрые чувства. Ольге были даны инструкции отвезти Бориса в свою квартиру и ждать, пока для них будут выписаны официальные пропуска.

Уже смеркалось к тому времени, как Ирина приехала в Переделкино; чиновничьи машины зловеще темнели в переулке у дома Пастернака. «Испуганная Зинаида» вышла встретить ее. Она сообщила Ирине, что Борис уже одевается. Борис вышел на крыльцо в сером пальто и шляпе, в которых часто выезжал в город. Мгновенно оценив ситуацию на улице, он согласился сесть в машину. Он казался веселым, жаловался только, что Ирина не дала ему времени переодеть брюки. Борис тоже пришел к выводу, что предстоит встреча с Хрущевым. «Я, мама, Б. Л. сели в черную «Волгу» и покатили в сопровождении почетного эскорта в Москву, – описывала дальнейшие события Ирина. – С большим удовольствием вспоминаю[527] я эту нашу отчаянную поездку. Б. Л. был в ударе. Несмотря на мамины предостережения – она указывала на шофера и шипела: «Боря, тише, это же шпик!» – говорилось обо всем. У Б. Л. вообще было поразительно развито чувство игры, которое, может быть, и служило ему броней при страшной уязвимости. И сейчас, когда шла такая крупная, такая отчаянная игра, его просто «несло» на волнах актерского самозабвения; предстоящее объяснение в ЦК ожидалось им как одна из кульминаций разыгравшейся в те дни драмы, и он стал репетировать уже по дороге. «Прежде всего я им скажу, что меня застали на прогулке, поэтому такие наглаженные брюки, дачные, и куртка. Скажу, что не успел переодеться». И в ответ на протестующие наши вопли, что об этом никто спрашивать не будет: «Нет, а я все-таки скажу. Скажу, что не спал, поэтому такой плохой вид. А то ведь могут сказать: боже, это из-за такой рожи шум на весь мир!» Мы истерически хохотали, но знали, что он обязательно скажет все, что задумал».

В Москву их сопровождала кавалькада машин, в одной из которых ехал Поликарпов.

Поднявшись в квартиру, Борис, пока Ольга переодевалась, мерил шагами комнату и прихлебывал крепкий черный чай. Он через стенку кричал ей, чтоб не красилась и не надевала украшений. Это было частым предметом их стычек: Борис считал, что Ольга обладает настолько красивой от природы внешностью, что ее не нужно ни украшать, ни подчеркивать. Ирина взяла с собой «пузырь с валерьянкой, валокордин и даже бутылочку с водой» – походную аптечку на случай, если беседа станет слишком уж напряженной. Вся эта сцена была настолько сюрреалистической, вспоминает Ирина, что их троих то и дело разбирал «истерический хохот».

Когда машины подъехали к пятому подъезду здания ЦК на Старой площади, Борис подошел к дежурному охраннику и начал объяснять, что у него нет с собой документов, кроме писательского билета «вашего Союза, из которого вы меня только что вычистили». Затем принялся рассказывать о своих брюках – слово в слово так, как и собирался, репетируя в машине. Ошеломленный охранник пробормотал, что это ничего, можно и так, и пропустил Бориса с Ольгой. Ирина осталась ждать в холле первого этажа с лекарствами для Бориса – на случай, если ему станет плохо.

Поднимаясь по лестнице, Борис подмигнул Ольге: «Ты увидишь, сейчас будет интересно»,[528] – прошептал он, убежденный, что сейчас войдет в кабинет и встретится с Хрущевым. Но когда отворилась дверь в «святая святых», они, ошеломленные, снова увидели Поликарпова. Как ни странно, он был свежевыбрит и успел сменить одежду. Вся сцена, похоже, была выстроена так, чтобы сделать вид, будто никто никогда в Переделкино не ездил, а Поликарпов и вовсе просидел весь день за своим письменным столом.

Поликарпов откашлялся, торжественно поднялся из-за стола и «голосом, который подошел бы городскому глашатаю»[529] объявил, что ввиду его письма Хрущеву Пастернаку будет «позволено остаться на родине». Но, продолжил он, писателю придется найти способ примириться с советским народом.

– Но гнев народа своими силами нам сейчас унять трудно, – сказал он и добавил, что один из образчиков этого гнева будет представлен в завтрашнем номере «Литературной газеты».

Это была не та встреча, которую предвкушал Борис, и он взорвался от возмущения.

– Как вам не совестно,[530] Дмитрий Алексеевич? Какой там гнев? Ведь в вас даже что-то человеческое есть, так что же вы лепите такие трафаретные фразы? «Народ»! «Народ»! – как будто вы его у себя из штанов вынимаете. Вы знаете прекрасно, что вам вообще нельзя произносить это слово – народ.

Поликарпов был ошарашен, но ему нужно было добиться от Пастернака уступок. Втянув воздух сквозь зубы, собрав все терпение, он начал заново:

– Ну теперь все кончено, теперь будем мириться, потихонечку все наладится, Борис Леонидович… – а потом вдруг дружески похлопал его по плечу: – Эх, старик, старик, заварил ты кашу…

Борис взъярился из-за того, что его назвали «стариком» в присутствии Ольги. По словам Ольги, он по-прежнему «себя чувствовал молодым и здоровым, да к тому же еще героем дня». Он раздраженно оттолкнул руку Поликарпова в сторону:

– Пожалуйста, вы эту песню бросьте, так со мной разговаривать нельзя.

Но Поликарпов не сразу сменил неверно взятый им тон:[531]

– Эх, вонзил нож в спину России, вот теперь улаживай…

Борис вскочил.

– Извольте взять свои слова назад, я больше разговаривать с вами не буду, – и рывком пошел к двери.

Поликарпов послал Ольге отчаянный взгляд:

– Задержите, задержите его, Ольга Всеволодовна!

– Вы его будете травить, а я буду его держать? – ответила она не без злорадства. – Возьмите свои слова назад!

Явно взволнованный и опасающийся еще сильнее разъярить Пастернака, Поликарпов промямлил:

– Беру, беру.

Борис замешкался у двери. Ольга попросила его вернуться, и разговор продолжился в более цивилизованном тоне. Борису было сказано, что единственное, на чем настаивают власти, – это на прекращении его контактов с иностранной прессой. Когда они уходили, Поликарпов также предупредил Ольгу, что Пастернаку, возможно, придется подписать еще одно открытое письмо.

В коридоре, когда они возвращались к Ирине, Борис сказал Ольге:

– Вот им бы сейчас руки распахнуть[532] – и совсем было бы по-другому, но они не умеют, они все крохоборствуют, боятся передать, в этом их основная ошибка. Им бы сейчас поговорить со мной по-человечески. Но у них нет чувств. Они не люди, они машины. Видишь, какие это страшные стены, и все тут как заведенные автоматы…

Ирину, Ольгу и Бориса отвезли обратно в Переделкино в правительственной машине. Борис снова был бодр духом. Он разыграл для Ирины весь разговор в лицах, не обращая внимания на Ольгу, которая теребила его за рукав, пытаясь заставить молчать в присутствии шофера-осведомителя. Во время возникшей в разговоре паузы Ирина процитировала строки из эпического стихотворения Пастернака «Лейтенант Шмидт». Опубликованное в 1926 году, это стихотворение основано на словах, произнесенных лейтенантом Шмидтом, знаменитой фигурой революции 1905 года, накануне дня, когда его должны были казнить за бунт. Эти стихи так часто стали цитировать в Москве во время кампании травли, развязанной против Пастернака, что некоторые люди принимали их за новое стихотворение, написанное им в 1958 году. Пока Ирина читала этот отрывок на память, воодушевление Бориса иссякло.

– Подумай, как хорошо, как верно[533] написано! – печально проговорил он.

Напрасно в годы хаоса[534]

Искать конца благого.

Одним карать и каяться,

Другим – кончать Голгофой.

Наверно, вы не дрогнете,

Сметая человека.

Что ж, мученики догмата,

Вы тоже – жертвы века.

Я знаю, что столб, у которого

Я стану, будет гранью

Двух разных эпох истории,

И радуюсь избранью.

Ольга так и не простила себя за то, что написала черновик письма Хрущеву. Также она ругала себя и Бориса за «нашу нестойкость,[535] быть может, даже глупость, неумение уловить «великий миг», который обернулся позорным». Ивинская не переставала гадать, чем был отказ от Нобелевской премии – актом неповиновения со стороны Бориса или их общего малодушия. Однако она понимала, что только состояние «жалкой паники» помешало ей разглядеть в Грингольце агента и заставило поддаться на его провокацию. Впоследствии она писала: «Не надо было посылать это письмо.[536] Не надо было! Но – его послали. Моя вина».

XI

Зверь в загоне

На встрече с Поликарповым Пастернак попросил об отмене запрета на почту, который был установлен на три дня. Во время всей этой злобной кампании ничто не угнетало Бориса так, как отказ в доступе к корреспонденции. За полтора года после присуждения Нобелевской премии Пастернак получил примерно 25 000 писем. И теперь переделкинская почтальонша принесла две огромные сумки почты, которая скопилась за предыдущие несколько дней: запрет был снят.

Как и предсказывал Поликарпов, следующий выпуск «Литературной газеты» разбранил писателя, отражая «народный гнев». Однако эти удары смягчались письмами поддержки. Одна анонимная, но особенно памятная записка гласила: «Глубокоуважаемый Борис Леонидович![537] Миллионы русских людей радуются появлению в нашей литературе настоящего большого произведения. История не обидит Вас. Русский народ».

В этих переполненных сумках[538] были иностранные газеты и журналы с реакцией общественных деятелей и собратьев-литераторов на преследования Пастернака. «Я подарю ему дом, чтобы его жизнь на Западе была легче, – писал Эрнест Хемингуэй. – Я хочу создать для него необходимые условия, чтобы он продолжал писать. Я понимаю, какая, должно быть, раздвоенность сейчас имеет место в сознании Бориса. Я знаю, как глубоко, всем сердцем, он привязан к России. Для такого гения, как Пастернак, разлука с родиной была бы трагедией. Но если он приедет к нам, мы его не разочаруем. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы спасти для мира этого гения. Я думаю о Пастернаке каждый день». Джавахарлал Неру заверял: «Мы верим, что если известный писатель выражает взгляды, противоречащие общепринятым в его стране, его следует уважать, а не подвергать ограничениям». Французский журналист Жорж Альтман заключал: «Я возьму на себя смелость предположить, что Пастернак – гораздо лучший представитель великой России вчерашнего и сегодняшнего дня, чем г-н Хрущев».

«Весь мир знает,[539] что Союз советских писателей предпочел бы, чтобы Нобелевская премия досталась Шолохову,[540] а не Пастернаку, – писал Альбер Камю. – Но его мнение не могло повлиять на Шведскую академию, которая обязана была беспристрастно взглянуть на литературные достоинства обоих этих писателей». Выбор академии, продолжал он, «никоим образом не политический, является просто признанием достижений Пастернака как писателя. Прошло немало времени с тех пор, как Шолохов производил на свет что-то новое, в то время как «Доктор Живаго» издан во всем мире как несравненное произведение, далеко превосходящее основную массу мировой литературной продукции. Этот великий роман о любви – не антисоветский, как говорят некоторые; он не имеет ничего общего с какой-либо конкретной политической партией – он общечеловеческий».

По словам Пастернака, Альбер Камю стал для него «сердечным приобретением». Борис также завязал переписку[541] с Т. С. Элиотом, Джоном Стейнбеком, Томасом Мертоном, Олдосом Хаксли, Хемингуэем и Неру. Лидия Пастернак писала, что хотя в это время Борис сильно страдал, «в очень большой мере этот триумф[542] духовного счастья был обязан спонтанному выражению любви и благодарности, излившемуся на него в письмах от тысяч людей с разных концов света, ошеломительном, невероятном, не прошенном и совершенно неожиданном после десятилетий разочарований и фрустрации».

4 ноября 1958 года Борис находился в Ольгиной московской квартире вместе с Ириной и Митей, с удовольствием разбирая новую большую порцию писем и посылок. Зазвонил телефон. Ольга попросила Митю сказать, что ее нет дома. Они наслаждались редким моментом совместной беззаботности, краткой передышкой от враждебности, окружавшей их, и не хотели, чтобы им кто-то мешал. И тут они услышали, как Митя, прикрыв ладонью трубку, извиняющимся тоном говорит: «Мать, вождь на проводе!»

Это был Поликарпов. Он объявил Ольге, что пора Пастернаку написать открытое письмо «народу». Его письма Хрущеву оказалось недостаточно.

Борис тут же набросал черновик письма, который Ольга на следующий день отнесла в ЦК. Поликарпов – вполне предсказуемо – сказал, что им с Ольгой придется «немного поработать» над письмом. По словам Ольги, это «была работа завзятых фальсификаторов. Мы брали отдельные фразы Б. Л., написанные или сказанные им в разное время и по разному поводу, соединяли их вместе. Вырванные из контекста, они не отражали общего хода мысли Б. Л. Белое становилось черным».

Награда последовала немедленно: Поликарпов пообещал, что пастернаковский перевод «Фауста» выйдет вторым изданием и что он снимет запрет на работу Ольги и Бориса с Гослитиздатом. Они смогут возобновить свою переводческую деятельность.

Ольга показала Борису письмо, «в котором были почти все его слова, но совсем не было его мысли». Пастернак только отмахнулся. Слишком усталый, чтобы продолжать борьбу, он хотел, чтобы все это закончилось. Ему также были отчаянно нужны деньги, чтобы содержать две семьи – «Большую дачу» и «избушку» – и многих людей, которым он оказывал финансовую помощь. Ольга смотрела, как Борис, «совершив над собой непоправимое насилие», подписал это второе письмо. Оно было опубликовано в «Правде» в четверг, 6 ноября.

Любому вдумчивому читателю «Правды» было очевидно, что Пастернак писал это письмо под принуждением. Письмо объясняло, почему он отказался от Нобелевской премии по литературе, и постоянный упор на добровольность этого поступка наталкивал на совершенно обратный вывод. Там были такие строки: «Когда я увидел,[543] какие размеры приобретает политическая кампания вокруг моего романа, и убедился, что это присуждение – шаг политический, теперь приведший к чудовищным последствиям, я, по собственному побуждению, никем не принуждаемый, послал свой добровольный отказ». В заключение «Пастернак» писал: «В продолжение этой бурной недели[544] я не подвергался преследованию, я не рисковал ни жизнью, ни свободой, ничем решительно. Я хочу еще раз подчеркнуть, что все мои действия совершались добровольно. Люди, близко со мной знакомые, хорошо знают, что ничего на свете не может заставить меня покривить душой или поступить против своей совести. Так было и на этот раз. Излишне уверять, что никто ничего у меня не вынуждал и что это заявление я делаю со свободной душой, со светлой верой в общее и мое собственное будущее, с гордостью за время, в которое я живу, и за людей, которые меня окружают».

Когда шумиха стала утихать, Борис телеграфировал сестрам, которые, как он понимал, были расстроены кампанией, развязанной против него Кремлем: «Гроза еще не закончилась,[545] не горюйте, будьте тверды и спокойны. Устал, люблю, верю в будущее». 11 декабря Борис написал Лидии по-английски слегка закодированное послание о том, что он все еще под надзором: «Все письма, которые я получаю,[546] конечно, скрупулезно изучаются. Но если число заграничных писем достигает двадцати в день (был день, когда пришло 54 заграничных письма разом), ваше свободное и честно написанное послание не прибавит к этой стопке и не убавит ее. Я сказал шв[едскому] корреспонденту, что обязан спасением моей жизни вмешательству друзей со всего света. Нет, возразил он. Вы обязаны им Ларе [Ольге], ее мужественной деятельности».

Когда драматический 1958 год приближался к концу, по его итогам у «Доктора Живаго» появился целый ряд наград. Лондонская Sunday Times в своем обзоре «Книги года» без тени сомнения заявила, что «Доктор Живаго» – роман года». В Италии «Живаго» стал лауреатом премии «Банкарелла» за 1958 год – это одна из самых значимых итальянских литературных наград, присуждаемых бестселлерам.

После второго «покаянного» письма Борис и Ольга стали проводить в Москве меньше времени. Давление, оказываемое на них, ослабло, и «избушка» снова стала их убежищем. «Трагедию мы, казалось, пережили[547] и теперь делали все, чтобы жизнь не выходила из обычной колеи, – писала Ольга. – Никогда еще не было между нами такого сердечного единодушия». Когда Ирина увидела Ольгу и Бориса, вернувшихся в Измалково, она «поняла, что все хорошо и что буря уже миновала… гуляли по Переделкину, которое так хорошо знали, вплоть до последнего деревца, которое было нашим настоящим домом. Мы снова дышали».

Ольга с удовольствием наблюдала, как Борис порой пил самогон с хозяином дома, у которого она снимала комнату, – Сергеем Кузьмичом. Борис восхищался сочной речью «старого пройдохи». Ольга и Борис слышали сквозь стену разговоры Кузьмича с женой-инвалидом. Регулярно являвшийся домой навеселе Кузьмич любил раздразнить бедняжку-жену разглагольствованиями о том, каким он был в прежние времена «лютым до баб», и даже хвастался, что мог бы с легкостью увести у Бориса Ольгу. Веселье, которое вызывало самохвальство старика, приносило Ольге и Борису такое нужное обоим облегчение. Они навсегда остались благодарны Кузьмичу за то, что смогли найти приют в его доме.

Ольга и Борис возобновили нормальную жизнь. «Просто как щука, брошенная в реку,[548] нырнул он в свой боготворимый быт, в свой привычный обиход, – писала Ирина. – Б. Л. с радостью бросился в объятия, открывшиеся ему во всем мире. Так же как раньше, о чем бы ни заговорили, он все сводил к роману, теперь он большей частью говорил о письмах, о своих корреспондентах, о том, что будет писать в ответ, приносил всевозможные трогательные почтовые подарки – свечки, старинные открытки, горшочки».

Борис обещал Поликарпову не отвечать согласием на просьбы иностранных корреспондентов о встрече с ним: он вывесил на своей входной двери рукописную табличку, на которой на трех языках – английском, немецком и французском – было написано: «Прошу меня простить,[549] но я не принимаю». Хотя Ирина саркастически замечала: «Этот договор соблюдался не слишком строго. Пресс-корреспонденты больше не приходили к нему домой, но ничто не мешало им встречаться с ним, когда он уходил на свои многочисленные прогулки, расписание которых было точным, как часы».

Вечера, возобновившиеся в «избушке», дарили Борису возможность забыть о напряжении и тревогах, особенно когда Ирина привозила с собой молодых друзей из Москвы. «Ему так важно было знать:[550] его по-прежнему любят и уважают, им восхищаются, гордятся», – писала Ольга. Все усаживались на веранде, болтая и смеясь. Когда Борис собирался возвращаться на свою дачу, Ирина с друзьями провожали его по тропинке и длинному мосту через пруд. «Б. Л. был возбужден,[551] много говорил, по-детски неприкрыто радовался, что его любят».

По словам Ольги, в это время он особенно привязался к Ирине. «Она моя умница, – говорил Б. Л. про Иринку. – Как раз такая, о которой я мечтал всю жизнь. Сколько у меня или около меня детей выросло, а люблю я одну ее…» Когда Ольга упрекала его, что он балует Ирину, он отвечал: «Лелюша, не надо на нее нападать, ее устами всегда говорила правда. Ты же говоришь, что она больше моя, чем твоя, так вот делай, как она говорит!»

В новом, 1959 году Ольга и Борис стали близки, как никогда. Испытывая облегчение от того, что пережили «свою трагедию», они стремились вернуться к жизни, полной близости и любви. Но противостояние между «Большой дачей» и «избушкой» нарастало. Не сомневаясь, что здоровье Бориса пострадало из-за напряжения, вызванного бурей вокруг Нобелевской премии, – у него начались ужасные боли в плече и общее ослабление нервной системы – Зинаида все активнее старалась оградить и защитить мужа. И возлагала вину за его старение исключительно на Ольгу.

Невестка Зинаиды Наташа, которая через два года после смерти Бориса вышла замуж за их с Зинаидой сына, Леонида, говорила, что все в «Большом доме» считали Ольгу «причиной угасания Бориса». С их точки зрения, Ольга не только не спасала Пастернака от властей, но и психологически терзала его, заставляя быть с ней.

Ольга, напротив, была твердо убеждена, что причиной ослабления здоровья Бориса были травля властей и действия правительства. Она писала: «К тому времени Б. Л. оказался[552] вынужден пойти против всех своих наклонностей и желаний и постоянно перечить собственной природе, он с очевидностью перешел свой собственный предел. Насилие, творимое над ним, было неодолимым. Оно сломило, а потом и убило его. Медленно, но верно его силы подрывались, сердце и нервная система начали отказывать».

В январе Борис объявил Ольге, что наконец принял решение. Он расстанется с Зинаидой и женится на Ольге. Он договорился со своим другом Константином Паустовским, романистом и драматургом, который жил в Тарусе, что они с Ольгой проведут у него зиму. В советскую эпоху в Тарусе осели многие диссиденты. Этот небольшой городок, расположенный среди красот девственной природы, находится в 140 км к юго-западу от Москвы.

Как бы Ольга ни хотела верить, что Борис публично объявит ее своей женой и заберет в Тарусу, интуитивно она чувствовала, что в свои 69 лет он слишком стар и слаб, чтобы «выдержать бурю ухода». 20 января, в тот день, когда они планировали уехать, Борис пришел в избушку рано утром, в метель, «очень бледный, и сказал, что ему это не по плечу».

«Что тебе еще нужно, – говорил он, – когда ты знаешь, что ты моя правая рука, что я весь с тобой?» Но нельзя, продолжал он, обездолить людей, которые этого не заслужили и которые уже ничего не требовали, кроме видимости привычного уклада, – Зинаиду, его сына Леонида и других. Нужно примириться, сказал он, пусть будут два дома и две дачи.

Ольга «разозлилась не на шутку». Разве он не понимает, кричала она Борису, что ей как никому другому нужна защита его фамилии? В конце концов, она сделала все возможное, чтобы заслужить ее. Только его имя не дало ей погибнуть в лагере; без него ее почти наверняка убили бы. Почему он не понимает, что ей сейчас жизненно важно носить фамилию Пастернак – на случай, если с ним что-то случится? Она кричала, что он желает сохранить свой душевный покой за ее счет, что его заботит лишь неизменность существующего порядка. Чувствуя себя преданной, Ольга объявила, что немедленно уезжает в Москву. Он беспомощно повторял, что она сейчас, конечно, может его бросить, «потому что он отверженный».

Разозленная тем, что Борис пропустил все ее слова мимо ушей, Ольга обозвала его позером.

Он еще сильнее побледнел и вышел. Ольга, кипя возмущением и обидой, уехала в Москву.

В тот вечер, когда Борис позвонил со своими обычными словами «Олюша, я тебя люблю», она бросила трубку.

На следующее утро Ольге позвонили из ЦК.

– То, что сейчас выкинул Борис Леонидович, – возмущенным голосом говорил Поликарпов, – еще хуже истории с романом.

– Я ничего не знаю, – отвечала она. – Я с ним не виделась.

– Вы поссорились?[553] – раздраженно спросил Поликарпов, прекрасно зная, что так и есть. – Нашли время. Сейчас по всем заграничным волнам передается его стихотворение, которое он передал одному иностранцу. Все, что стихло, шумит вновь. Поезжайте миритесь с ним, всеми силами удержите его от новых безумств.

По словам Бориса, который позвонил Ольге в тот же день из писательского клуба в Переделкине, умоляя ее не бросать трубку, после ее отъезда он пошел домой и написал стихотворение о Нобелевской премии. Не поверив, что она действительно оставила его и вернулась в Москву, он снова пошел к ней на дачу. По дороге ему встретился журналист Энтони Браун, который работал на английскую газету Daily Mail. В итоге Пастернак прямо в лесу дал ему интервью. «Я – белая ворона,[554] – сказал он журналисту. – Как вы знаете, мистер Браун, вороны бывают только черные. Я – чужак, индивидуалист в обществе, которое предназначено не для единиц, а для масс».

Daily Mail опубликовала это стихотворение 12 февраля 1959 года под заголовком: «Пастернак преподносит сюрприз: откровение о его мучениях в «Нобелевской премии».

Я пропал, как зверь в загоне.

Где-то люди, воля, свет,

А за мною шум погони,

Мне наружу ходу нет.

Темный лес и берег пруда,

Ели сваленной бревно.

Путь отрезан отовсюду.

Будь что будет, все равно.

Что же сделал я за пакость,

Я убийца и злодей?

Я весь мир заставил плакать

Над красой земли моей.

Все тесней кольцо облавы.

И другому я виной —

Нет руки со мною правой:

Друга сердца нет со мной.

Я б хотел, с петлей у горла,

В час, когда так смерть близка,

Чтобы слезы мне утерла

Правая моя рука.

Когда Ольга услышала это стихотворение, в котором ясно читались му́ка и боль Бориса, она сразу поехала к нему в Переделкино. «Неужели ты думаешь, что я тебя и впрямь брошу, что бы ты ни натворил?» – сказала она ему при встрече. Пусть ей было больно оттого, что он нарушил свое обещание жениться на ней, но она ни за что не оставила бы его. «В нашей измалковской халупе снова восстановился мир», – писала она.

Гармония в личной жизни воцарилась снова, но в жизни политической опять сгущались тучи. Хотя Борис не раз утверждал, что стихотворение «Нобелевская премия» никогда не предназначалось для печати и что он просто просил журналиста Daily Mail передать текст его французской переводчице Жаклин де Пруайяр, он прекрасно понимал, что, показав такой спорный материал иностранному корреспонденту, он совершил акт чистого неповиновения. «Иногда падение крошечного камешка[555] является причиной горного обвала, – писала впоследствии Ольга. – Только в этом смысле наша ссора явилась причиной появления «Нобелевской премии». Главной же причиной была травля Б. Л., его «положение зверя в загоне»».

Публикация этого стихотворения породила мощную волну сочувствия Пастернаку в среде миллионов читателей мировой прессы. Кремль был разъярен его непреклонной дерзостью. В комментарии Daily Mail, сопровождавшем стихотворение, говорилось, что «отдельные группы в правительстве[556] и Союзе советских писателей оказывают давление с целью вышвырнуть Пастернака из его дома, конфисковать все права на его стихи и переводы в Советском Союзе – что оставило бы его без гроша – и, возможно, заключить в тюрьму за литературную девиацию». Статья завершалась выводом о том, что «Пастернак стал отверженным».

Знакомая угроза в лице Поликарпова снова нависла над ними. Он вызвал к себе Ольгу и сообщил ей, что британский премьер-министр Гарольд Макмиллан на последние две недели февраля приезжает в Москву. Желательно, сказал Поликарпов, чтобы Пастернак на это время уехал из Москвы. Власти хотели не дать иностранным журналистам возможности искать встречи с Пастернаком, понимая, что не могут гарантированно помешать писателю давать противоречивые и потенциально вредные для партии и правительства интервью. По словам Поликарпова, Борис мог навредить и самому себе. Кроме того, он настаивал, чтобы Ольга тоже отказалась от любых контактов с иностранной прессой.

Поначалу Борис возмутился и заявил, что не намерен никуда уезжать. А потом они с Зинаидой получили приглашение погостить у Нины Табидзе в Тбилиси. Зинаида с радостью ухватилась за эту возможность: она хотела увезти мужа подальше от Ольги, от иностранной прессы, от напряженности и скандала. Ольга была в ярости, снова чувствуя себя отодвинутой в сторону. У нее были сильные подозрения, что Нина, подруга Зинаиды, недолюбливает ее и не одобряет их с Пастернаком отношения. Когда Борис позвонил Ольге, чтобы попрощаться, случилась ужасная ссора. Она накинулась на него с упреками. Он только повторял: «Олюша, это не ты, не ты это говоришь. Это все уже из плохого романа. Это не мы с тобой».

Ольга, «холодная и чужая», уехала в Ленинград и отказывалась отвечать на его звонки. Борис попросил Ирину пересылать его письма матери. По словам Ирины, он «лукаво и вместе с тем очень верно писал ей», что не мог ничего сделать «не только из-за боязни причинить страдание окружающим, но и из-за боязни неестественности, которую принесла бы с собой эта ненужная и резкая перемена». Ирина решила, что, поскольку ее мать будет в Ленинграде недолго, она не станет пересылать ей письма, а даст прочесть их все сразу по возвращении: «По телефону я сообщала ей об их ежедневном поступлении, что она выслушивала довольно холодно: уж очень была обижена».

Впоследствии Ольга писала: «Горечь этой последней в нашей жизни ссоры[557] гложет меня и по сей день. Обычно, когда у него дрожали голос и руки, я бросалась к нему, покрывая поцелуями руки, глаза, щеки. Как он был беззащитен и как любим…»

За четырнадцать дней пребывания в Тбилиси, с 20 февраля по 6 марта, Борис написал Ольге одиннадцать писем, включая следующие:

«Олюша, жизнь будет продолжаться,[558] как она была раньше. По-другому я не смогу и не сумею. Никто не относится плохо к тебе. Только что дочь Н. А. обвиняла меня в том, что, беря на себя такой риск, я потом ухожу от ответственности, сваливая ее на твои плечи. Что это ниже меня и неблагородно.

Крепко обнимаю тебя. Как удивительна жизнь. Как надо любить и думать. Не надо думать ни о чем другом. Твой Б.»

«Попробую позвонить тебе сегодня[559] (в воскресенье 22) по телефону с почты. Мне начинает казаться, что, помимо романа, премии, статей, тревог и скандалов, по какой-то еще другой моей вине жизнь последнего времени превращена в бред и этого могло бы не быть. Наверное, действительно надо будет сжаться, успокоиться и писать впрок, как говорил тебе Д. А. Я вчера впервые ясно понял (меня упрекнули в этом), что, вмешивая тебя в эти страшные истории, я набрасываю на тебя большую тень и подвергаю ужасной опасности. Это не по-мужски и подло. Надо будет постараться, чтобы этого больше не было, чтобы постепенно к тебе отошло только одно легкое, радостное и хорошее. Я люблю тебя и крепко целую… Обнимаю тебя. Прости меня».

Борис проводил дни в Тбилиси, читая Пруста и гуляя по этому красивому городу, чтобы облегчить боль в ноге. Его письма к Ольге полны сожалений о той запутанной ситуации, которую он создал. Ее молчание и отъезд в Ленинград мучили его. Борис не знал, что с ней, где она, и это лишало его покоя. Опасения, что она может не вернуться к нему, изматывающая тоска, гложущий страх потерять ее усиливаются:

«[28 февраля] Олюша[560] золотая моя девочка, я крепко целую тебя. Я связан с тобою жизнью, солнышком, светящим в окно, чувством сожаления и грусти, сознанием своей вины (о, не перед тобою, конечно), а перед всеми, сознанием своей слабости и недостаточности сделанного мною до сих пор, уверенностью в том, что нужно напрячься и сдвинуть горы, чтобы не обмануть друзей и не оказаться самозванцем. И чем лучше нас с тобой все остальные вокруг меня, и чем бережнее я к ним, и чем они мне милее, тем больше и глубже я тебя люблю, тем виноватее и печальнее. Я тебя обнимаю страшно-страшно крепко, и почти падаю от нежности и почти плачу».

В письме от 2 марта Борис пишет о своей глубокой убежденности в том, что у них с Ольгой какая-то мистическая любовь, которая «побеждает все препятствия и несчастья». Он говорит, что их ссоры «произвели на него тяжелое впечатление», и подвергает сомнению ее уверенность в том, что, если бы они поженились, она была бы защищена. И оказывается совершенно не прав, когда пишет:

«Даже если опасения твои[561] насчет себя самой были бы основательны, – ну что же, это было бы ужасно, но никакая опасность, нависшая над тобой, не зависела бы от того, что так или иначе сложилась моя жизнь, и не мое постоянное присутствие могло бы эту опасность отвратить. Нити более тонкие, связи более высокие и могучие, чем тесное существование вдвоем на глазах у всех, соединяют нас, и это хорошо всем известно».

Почти невообразимо, что человек, который умел быть таким проницательным, таким стратегом, таким расчетливо дерзким, как Пастернак, мог воспринимать ситуацию так нереалистично и идеалистически. Пусть кажется благородным делать пламенные заявления о высшей любви, но за пределами страниц романа истинная любовь требует повседневного бытового самопожертвования. Вряд ли кто-то знал это лучше Ольги, и, поскольку она неизменно следовала этому принципу, ее разочарование из-за того, что Борис отказывался вести себя соответственно, вполне понятно. В то время как она всегда прикрывала его спину, нельзя сказать, чтобы он отвечал ей в этом взаимностью.

4 марта, вновь вернувшись в Переделкино, Борис писал ей:

«Когда-нибудь будет так,[562] как, быть может ошибочно и напрасно, ты этого хочешь. А пока именно потому, что ты так балуешь меня счастьем и что я все время озарен твоей ангельской прелестью, будем, во имя мягкости, которой ты, сама этого не зная, все время меня учишь, любимый обожаемый мой образ, будем великодушны к другим, будем, если это потребуется, еще великодушнее и предупредительнее к ним, чем прежде, во имя светлой неразрывности, так горячо, так постоянно и полно связывающей нас.

Обнимаю тебя, белая прелесть и нежность моя, ты благодарностью моею к тебе доводишь меня до безумия».

У Бориса были все причины быть благодарным. После его возвращения из Тбилиси Ольга снова приняла его в широко раскрытые, любящие объятия.

В то лето Борис подарил Ольге в день рождения экземпляр изданного в Америке «Доктора Живаго» с дарственной надписью внутри: «Олюше ко дню ее рождения[563] 27 июня 1959 г. со всей моею бедною жизнью. Б. П.».

Несмотря на то что на Западе Фельтринелли зарабатывал на Пастернаке миллионы, Борис по-прежнему добывал себе хлеб напряженным трудом. Его перевод «Марии Стюарт», дожидавшийся публикации, был отложен, а постановки пьес Шекспира и Шиллера в его переводе были приостановлены. Новых переводов не заказывали. Пастернак даже написал Хрущеву, указав, что не может зарабатывать на жизнь даже «безвредной профессией» переводчика. Ирония состояла в том, что на его счету в швейцарском банке скапливались огромные суммы, которые переводил Фельтринелли, – авторские отчисления, получаемые от издателей со всего мира. Несмотря на то что злые языки в России называли Пастернака миллионером, Борис понимал, что, если он попытается перевести хоть какую-то часть этих денег в Москву, ему придется столкнуться с «вечными обвинениями[564] в том, что он предательски живет на иностранные капиталы».

Он был вынужден брать взаймы – у друзей и даже у собственной домработницы. Знакомые Фельтринелли, например Серджо Д’Анджело и немецкий корреспондент Герд Руге, контрабандой привозили рубли в Москву и доставляли их Пастернаку, но все эти операции были крайне рискованными. Руге собрал сумму, эквивалентную примерно 8000 долларам в советских рублях, в западногерманском посольстве у этнических немцев, получивших разрешение эмигрировать, но без возможности вывести с собой деньги. Руге брал у них наличные в обмен на выплату таких же сумм в немецких марках по приезде в Германию. Однажды Борис попросил Ирину быть посредницей в такой сделке. Руге передал ей пачку денег, завернутую в коричневую бумагу, на станции метро «Октябрьская», по-дилетантски задев ее плечом и тем самым подав сигнал. Борис прекрасно осознавал опасности, которым Ольга и Ирина подвергались в своих «подпольных» усилиях добыть для него деньги. Однако эти сомнительные авантюры, напоминавшие низкопробный шпионский детектив, продолжались. Например, Борис сообщил своей французской переводчице[565] Жаклин де Пруайяр, что, если он напишет или скажет ей, что заболел «скарлатиной», это будет означать, что Ольгу арестовали, и в этом случае он хочет, чтобы Пруайяр подняла тревогу на Западе.

Фельтринелли также отослал семь или восемь свертков с деньгами, или «булочек», как они это называли, на общую сумму около 100 000 рублей с другим немецким журналистом, Гейнцем Шеве. Шеве, который работал в газете Die Welt, сдружился с Борисом и Ольгой. В конце 1959 года Борис также попросил Фельтринелли перевести 100 000 долларов Д’Анджело, который заверил его, что купит рубли на Западе и безопасно и тайно провезет их в Москву. Эта денежная контрабанда была результатом не алчности, но чистой необходимости. Однако она отдавала типичным для Бориса безрассудством. Естественно, КГБ отслеживал[566] эти махинации, наблюдая и выжидая.

Осенью 1959 года в перерывах между ответами на срочную корреспонденцию Пастернак начал работать над своим первым оригинальным произведением после «Доктора Живаго». «Разумеется, сами эти письма[567] сильно отвлекали его от второго источника счастья, – писала его сестра Лидия, – от новой работы, которую он начал писать, как только «Доктор Живаго» ушел из его рук, с таким же рвением и энтузиазмом». Это была «Слепая красавица» – пьеса в трех актах, действие которой происходит в особняке XIX века.

По словам Ольги, «в пьесе Б. Л. хотел дать свое понимание[568] свободы и преемственности культуры. Вначале это предреформенные разговоры о свободе, проблемы социальной свободы, взятые исторически и национально. Потом реформа осуществляется, и становится ясной призрачность общественных свобод вообще, и подтверждается, что человек свободен лишь в творчестве».

Той зимой Борис повез Ольгу в театр – это было одно из его страстных увлечений – как оказалось, в последний раз. «Он вообще очень любил устраивать походы[569] в театр, видимо, это осталось в нем со времен юности – любовь и трепет перед театральным занавесом, – вспоминала Ирина. – Заранее заказывал в кассе много билетов, организовывал их выкуп, «колбасился», как говорила мама».

На гастроли в Москву приехал Гамбургский театр. Ирина описывает, как Борис «трогательно поделил свои выходы – на «Фауста» он пошел с Зинаидой Николаевной и Леней, а на «Разбитый кувшин» – с матерью и мной». Ирине немецкая комедия Генриха фон Клейста показалась трудной для восприятия. Эта пьеса снисходительно высмеивает недостатки человеческой природы и судебной системы. Поскольку Ирина плохо понимала немецкий, ей было довольно скучно. Многие зрители явно разделяли это чувство, поскольку смех был неуверенным и слышался редко. Борис же, который прекрасно говорил по-немецки, был очарован спектаклем. (Одной из характерных черт Пастернака, учитывая его лингвистические способности и свободный французский, было то, что он предпочитал при любой возможности говорить со всеми иностранными корреспондентами по-немецки.)«Зато Б. Л. хохотал от души, так громко и заразительно, что было слышно даже в задних рядах, – вспоминала Ирина. – В антракте он светился от удовольствия, приглашая нас с матерью и попадавшихся знакомых разделить его восхищение остроумием пьесы и замечательной игрой». После окончания спектакля они втроем пошли за кулисы. Пастернака – «ведь это был год его всемирной славы – сейчас же облепили актеры, среди них Грюндгенс. Просили надписать книги, программы; окруженный плотным кольцом загримированных и еще не успевших переодеться актеров, ловивших каждое его слово, он с вдохновением ораторствовал по-немецки».

После этого Борис поймал такси. «Респектабельная семья: мать в новой, присланной уже «оттуда» нейлоновой шубе, я, провожаемая несколькими знакомыми корреспондентами, Б. Л., сияющий, раздарив автографы счастливым немцам, – и это всего спустя год после переделкинской канавы, унизительного похода к Федину, оскорбительных писем. Но ощущение какой-то ирреальности происходящего, мимолетности, чувства, что судьба ошиблась, одарив нас внезапным благополучием, что это миг, вдруг остро охватило меня тогда».

Ирина никак не могла избавиться от этого пророческого беспокойства. Она, теперь студентка четвертого курса московского Литературного института, состояла в отношениях со студентом-французом по имени Жорж Нива. Он приехал в Московский университет учиться в рамках программы обмена. Борис всячески одобрял избранника Ирины и желал, чтобы Жорж женился на ней. Он хотел, чтобы Ирина была финансово и эмоционально защищена, когда после окончания ими обоими учебы уедет к Жоржу во Францию.

Той зимой Ирина и Жорж подолгу готовились к экзаменам в «избушке». Вот как она вспоминала эти дни: «Часов в восемь придет Б. Л.[570] Он очень любил посещать нас, даже в отсутствие матери, в эти темные зимние вечера, любил сознавать, что где-то среди сугробов светится окошко, за которым его ждут. Мы бросались ему навстречу, помогая стащить и стряхнуть такую тяжелую шубу, он, слегка запыхавшись от подъема, оправдывался: «Сейчас, поднимаясь, задохнулся и подумал: Господи, да ведь восемьдесят уже! А потом вспомнил – да нет, еще только семьдесят!» И смеялся вместе с нами».

Ольга впоследствии писала: «По молчаливому соглашению держаться в те дни на юморе, извлекая его откуда возможно, мы таким, казалось бы, «легким» отношением к происходящему заразили и Б. Л.». Борис любил рассказывать забавные истории о незначительных, «лубочных» событиях: о персонажах из деревни, которые прорывались на дачу или предлагали зашифровать для него роман. Это были ребячливые, актерские истории, игра на публику, и Ольга видела его насквозь. Борис в значительной мере преувеличивал их веселость, тогда как в действительности в то время он все воспринимал очень болезненно. Ольга знала это; однако, чтобы поддержать в нем бодрость духа, все они «хохотали,[571] и со стороны можно было подумать, что все легко и ладно».

Самые любимые и драгоценные воспоминания Ирины о Борисе тоже относятся к их последнему совместному Новому году: «Елка с зажженными свечами,[572] и в их заметавшемся, плывущем пламени озаренное внезапным воспоминанием лицо Б. Л., красивое, прекрасное – но уже какое-то уходящее, прощальное, как сам этот колеблющийся свет». Ольга хлопотала у стола, насмешив всех щедростью порций (на каждого пришлось по полкурицы). «Мы выпили настоящего французского шампанского в честь наступающего года – год предстоял блистательный, головокружительный. Б. Л. ждала работа, пьеса, ее успех, меня – Франция, новая жизнь, счастливая любовь… Когда очередь дошла до хлопушек, все были уже порядочно пьяны – не столько от шампанского, сколько от возбуждения. Пели, передразнивая Шеве, «О Танненбаум,[573] Танненбаум…».

Но потом она отрезвляюще добавляет: «Как и всегда, Б. Л., наш двурушник, поделил свое пребывание – до одиннадцати он был с нами, а потом, спохватившись, заспешил к себе, где уже ждали гости и – семья. Мы проводили его до поворота, как обычно, – у нас ведь тоже были свои границы, переступать которые не полагалось».

Когда они возвращались сквозь снегопад к «избушке», Ирина размышляла об этом вечере. «Б. Л. был в добром здравии, но я чувствовала, как что-то уходит. Часто он устремлял взгляд поверх наших голов и вглядывался как будто в вечность. Он был в ударе в тот вечер; рассказывал блестящие, захватывающие истории, и никак нельзя было сказать, что что-то не так. Но у меня возникло предчувствие, что он вглядывается в будущее – в будущее, частью которого ему не быть».

XII

Правда их мучений

В первые месяцы 1960 года жизнь Ольги и Бориса, казалось, вернулась в прежнюю колею. Ольга часто ездила в Москву по литературным делам Бориса, а когда возвращалась в Измалково, он уже ждал ее, расхаживая взад-вперед перед «избушкой», не способный полностью успокоиться, пока его «правая рука» не окажется рядом. По воскресеньям Ольга часто ходила на лыжах с друзьями, а потом развлекала их в «избушке» за обедами, проходившими в живой непринужденной обстановке. «Иногда Б. Л. обедал[574] на «Большой даче», иногда со мной – никакого твердого правила на этот счет не было», – говорила Ольга.

В среду, 10 февраля Борис праздновал свое семидесятилетие. «Удивительно[575] – каким он был молодым, стройным в этом возрасте: всегда с блестящими глазами, всегда увлеченный, по-детски безрассудный».

Утром в свой день рождения Борис пришел в «избушку», и они с Ольгой выпили коньяку, а потом «жарко целовались» перед потрескивавшей печкой. Борис повернулся к своей возлюбленной и сказал со вздохом: «А все-таки поздно все пришло ко мне! И как мы вдвоем, Лелюша, вышли из всех неприятностей. И все счастливо! И так бы всегда жить». Они сидели и «с наслаждением» читали стопки юбилейных поздравлений, рассматривали подарки, присланные со всех концов света. Неру прислал будильник в кожаном чехле. Среди подарков были маленькая статуэтка, изображавшая Лару, декоративные свечи и тонко выписанные образки святых из Германии.

Зима переходила в весну, Борис самозабвенно трудился над «Слепой красавицей». Он регулярно переписывался с Фельтринелли, сообщая, как движется работа над пьесой: проницательный итальянский издатель настаивал на эксклюзивных всемирных правах на все его произведения – прошлые, настоящие и будущие. Частью ежедневного ритуала Бориса стало чтение каждый вечер в «избушке» новых отрывков из пьесы. «Вечерами, обманывая себя и меня, он был оживленнее,[576] – писала Ольга. – В течение декабря и января трижды подолгу читал мне свою пьесу. Возбужденный и вдохновленный посещением театра, он читал с выражением, с большим удовольствием передавая простонародные интонации, останавливаясь на местах, которые казались ему смешными, делал тут же карандашом ремарки, вставки».

Но Ольга начала замечать первые тревожные признаки ухудшения здоровья Бориса: «Только сядем править какой-нибудь перевод, он сразу уставал, и бо́льшую часть работы делала я одна… начал жаловаться на боль в груди; опять заболела нога».

В марте Ольга поскользнулась на лестнице в московском доме и сильно вывихнула ногу. Врач наложил гипс, и ей пришлось на месяц остаться в городе, что очень расстроило Бориса. «Распорядок наш изменился, ему пришлось вырываться в Москву». Однажды утром Борис, чувствуя себя достаточно бодрым, поднялся по лестнице в квартиру Ольги, чтобы ее проведать. Пока он был у нее, зазвонил телефон. Это оказалась Мирелла Гарритано, жена корреспондента, сменившего Серджо Д’Анджело в Москве. Мирелла попросила Ольгу встретиться с ней на почте и забрать книги, которые прислали Пастернаку. Поскольку Борис не мог пойти на почту сам, а Ольга была в гипсе, он попросил Ирину и Митю забрать посылку. По словам Ольги, «они не могли отказать, чего бы он ни попросил».

Мирелла вручила им небольшой чемоданчик, который Митя принес домой. Когда Ольга открыла его, все ахнули от удивления. Вместо книг внутри лежали свертки советских банкнот в банковских обертках, аккуратно сложенные стопками. Фельтринелли, который называл их «сэндвичами», прислал эти деньги окольным путем.[577] Борис отдал одну пачку Ольге на расходы, а остальную наличность отвез в Переделкино.

Ирина, уже помолвленная с Жоржем, в эти недели виделась с Борисом редко. В последний раз это случилось в Переделкине, прекрасным солнечным мартовским днем. «Я столкнулась с Б. Л.[578] на улице, он шел навестить мою бабушку, которая в ту зиму жила на даче, – вспоминала Ирина. – В этот весенний день солнце действительно «грело до седьмого пота» – на снег было больно смотреть. Б. Л. щурился и вытирал слезы – темных очков он никогда не носил. Мы зашли к бабушке, немного посидели там – Б. Л. заметно обрадовался, что старики – бабушка и ее муж – так хорошо выглядят, так бодры и жизнерадостны. Как не любил он всяких напоминаний о смерти (он не стал даже смотреть номер «Пари матч» о похоронах Камю, поспешно свернул в трубочку мрачную средневековую картинку), так радовал его вид крепкой, здоровой старости».

Ольге тоже казалось, что к апрелю все наладилось. «Апрель был радостным,[579] как радостен всякий апрель. Особенно хорош был наш маленький дворик с соснами, расцветающими кустиками, светло-зелеными березками, пятнистый, солнечный – он казался таким надежным, таким замечательным нашим приютом. Б. Л. как будто был весел и здоров, опять потекли размеренные дни».

4 апреля Борис написал Фельтринелли в Милан, приложив документ, который должен был доставить Гейнц Шеве. Он носил заглавие «Доверенность».

«Я доверяю[580] ОЛЬГЕ ВСЕВОЛОДОВНЕ ИВИНСКОЙ ставить свою подпись на всех распоряжениях, связанных с публикацией моих произведений в тех европейских странах, где они печатаются или будут напечатаны, равно как и на всех финансовых чеках и финансовых документах.

Я прошу верить подписи ОЛЬГИ ВСЕВОЛОДОВНЫ ИВИНСКОЙ как моей собственной и считать все распоряжения, исходящие от Ольги Всеволодовны, моими собственными.

Настоящая доверенность, выданная ОЛЬГЕ ВСЕВОЛОДОВНЕ ИВИНСКОЙ, действует бессрочно. Я доверяю ей потенциальный контроль над всеми публикациями, равно как и финансовыми операциями, в случае моей кончины. Я прошу все информационные запросы и чеки за мои литературные труды направлять ей.

Б. Пастернак».

В третью неделю апреля Ольга стала замечать «что-то тревожное в облике Б. Л.[581] Обычно он был по утрам розовый, свежий, а тут вдруг изменился: какая-то желтизна явно проступала в лице». В среду 20 апреля он почувствовал себя плохо. Вызвали врача, который сказал, что подозревает стенокардию. Борис, как обычно, пришел вечером к Ольге и сообщил, что ему придется некоторое время соблюдать постельный режим. Сказал, что принесет ей свою пьесу и что она не должна отдавать ее обратно, пока он не выздоровеет. Он уже скопировал первую половину пьесы и на чистой силе воли продолжал работу, несмотря на приступы аритмии и острой боли под лопатками. Несколько раз в день ему приходилось прерываться, ложиться и ждать, пока боль пройдет, прежде чем вернуться за письменный стол.

Ольга, смирившаяся с мыслью не видеться с ним в ближайшие дней десять, была удивлена, когда в субботу, 23 апреля, внезапно увидела Бориса, идущего по переулку к «избушке» со стареньким портфелем в руке. Она радостно выбежала ему навстречу. «Радость моя была преждевременной. Лицо Бори мне показалось побледневшим, осунувшимся, больным. Мы вошли в нашу прохладную и сумеречную комнату». Поначалу она решила, что Борис разволновался из-за своего финансового положения. Он рассчитывал на какие-то выплаты, а они все не приходили. Гейнц Шеве обещал помочь, но его в тот момент не было в СССР. Может быть, объявится Серджо Д’Анджело, гадал он вслух, или еще какой-нибудь итальянский курьер. Ольга, столь же озабоченная, засыпала его расспросами.

«Не отвечая на мои тревожные вопросы, он меня целовал, как будто хотел вернуть здоровье, вернуть прежнюю свою какую-то власть, мужество, жизнеспособность». Ольга поймала себя на том, что возвращается мыслями к апрелю 1947 года, когда Борис впервые поцеловал ее на рассвете в квартире в Потаповском переулке – так же пылко и страстно.

Когда он собрался уходить, Ольга прошла с ним часть пути к «Большой даче». Они остановились у канавы недалеко от дома, дальше которой Ольга обычно никогда не шла. Совсем уже было уходя, Борис повернулся к ней. «Лелюша, но я ведь принес тебе рукопись.[582] – Он вытащил из портфеля и передал мне завернутый с обычной его аккуратностью сверток. Это была рукопись пьесы «Слепая красавица». – Ты держи ее и не давай мне до моего выздоровления. А сейчас я займусь только своей болезнью. Я знаю, я верю, что ты меня любишь, и этим мы с тобой только и сильны. Не меняй нашей жизни, я тебя прошу…»

Это был последний разговор Ольги с Борисом.

Примерно в то же время у Ирины тоже состоялся последний разговор с Пастернаком – но по телефону. По ее словам, он говорил очень слабым и далеким голосом. После этого у него уже не хватало сил дойти до телефона в переделкинской конторе. Когда новости перестали поступать, Ирина поехала в Переделкино, «чтобы быть ближе к нему». «Три мучительных дождливых первомайских дня мы с мамой провели вдвоем, почти не разговаривая и не выходя из избы».

25 апреля врач диагностировал стенокардию, и Борису был предписан полный постельный режим. Его перенесли из кабинета на втором этаже в маленькую квадратную «музыкальную» комнатку на первом, с видом на веранду и сад. 27 апреля он написал Ольге, объясняя, что испытывает ужасную боль, что пишет лежа, ослушавшись приказа врача. Борис – как это для него характерно! – с нетерпением ждет ее реакции на пьесу, над которой еще предстоит работать и работать: «Там так много неестественной болтовни,[583] которая ждет устранения или переделки». Он описывал мучительные боли и что придется «вычеркнуть (мне кажется) самое меньшее две недели нашей жизни»; велел ей «не предпринимать ничего решительного для свидания». Зная Ольгу, Пастернак опасался, что она может попытаться прийти на «Большую дачу», и настоятельно предостерегал ее против этого: «Волны переполоха, которые бы это подняло, коснулись бы меня и сейчас, при моем состоянии сердца, это бы меня убило. 3. по своей глупости не догадалась бы пощадить меня».

Под конец он писал ей: «Если ты себя почувствуешь[584] в обстановке этого нового осложнения особо обойденной и несчастной, опомнись и вспомни: все, все главное, все, что составляет значение жизни – только в твоих руках. Будь же мужественна и терпелива… Без конца обнимаю и целую. Не огорчайся. Мы и не такое преодолевали. Твой Б.».

Ирина видела отчаяние матери. «Хотя страшное предчувствие, усугубленное тем, что при последнем посещении Б. Л. принес ей рукопись пьесы «Слепая красавица» – прощальный дар, все больше укреплялось в ней, она цеплялась за каждый проблеск надежды: какие-то сны, мнения медицинских сестер, неточные слова врачей – и так до самого конца. «Ирка, как же мы теперь будем жить?» – вырвалось у нее как-то однажды. Имелось в виду – жить, когда Б. Л. не станет».

5 мая в саду «избушки» появился взволнованный Кома Иванов. Он принес Ольге пакет от Бориса, в котором оказалось написанное карандашом письмо. Борис также прислал Ольге диплом Американской академии изящных искусств и литературы в Бостоне, которым чрезвычайно дорожил, гордясь полученным тремя месяцами ранее почетным званием. Он хотел, чтобы Ольга сохранила для него этот документ. Расстроенный Кома сообщил, что у Пастернака в лучшем случае небольшой инфаркт, но лечение затруднено из-за астматического дыхания, вызванного каким-то другим заболеванием.

«Пришли тяжелые дни, – писала впоследствии Ольга. – Я ожидала посланных от Б. Л., и они приходили: это были Костя Богатырев,[585] Кома Иванов – все, кто посещал Б. Л. и с кем он мне посылал свои записки».

В пятницу, 6 мая[586] Борис почувствовал себя немного лучше, он встал с постели и умылся. Затем он решил вымыть голову – и это имело разрушительные последствия. Ему сразу же стало плохо. Трясущейся рукой он сумел написать Ольге последнюю записку. Вечером 7 мая у него случился второй инфаркт.

Литфонд СССР прислал врача, Анну Голодец, и двух медсестер из Кремлевской больницы для круглосуточного ухода за Пастернаком. Голодец обнаружила у Бориса высокую температуру и острую закупорку легких, которая подавляла дыхательную деятельность. Однако он почти не жаловался, решившись скрыть полную картину своей болезни от любимых людей. Борис попросил оставить открытым окно в сад. Там вовсю цвела сирень, которую он очень любил.

Интуитивно Борис догадывался, как сильно Ольга стремится с ним увидеться. В начале его последней болезни она была готова «взять препятствие штурмом»:[587] пойти на «Большую дачу», встретиться с любимым и – вполне естественное желание – быть признанной там как женщина, которая столь много для него значила. Однажды вечером она обсуждала эту мысль с Ириной, Митей и поэтом Константином Богатыревым. Ольга была «вне себя», обвиняла своего друга Константина в трусости, потому что он отказался отнести ее письмо Нине Табидзе, гостившей в те дни у Зинаиды. В этом письме Ольга умоляла Нину сообщать ей новости о здоровье Бориса и быть посредницей между ними. Когда Константин отказался доставить письмо, вместо него это вызвался сделать Митя. Он вернулся почти сразу же и сообщил, что Нина прочла письмо и предупредила, что ответа не будет.

Ирина сострадала матери. «О, как ощутила бедная мать[588] в эти дни горечь своей «обочины», непреложность границы, отделявшей нас от мира «законных», свое бесправие! Сколько бы ни говорил ей Б. Л. по этому поводу и верных, и лукавых слов… отказано ей было слишком во многом».

Даже когда врач, которого Ольга привезла из Москвы, обследовал Бориса и ставил свой диагноз, ее в дом не пустили. «Сердце сжимается, когда вспоминаю ее, прячущуюся у забора дачи, куда пошел привезенный нами врач, – печально вспоминала Ирина, – и так все дни, до самого последнего, когда она, сжавшись, сидела около крыльца, у закрытой двери, за которой прощались «свои».

Старший сын Бориса Евгений, встревоженный тем, что Ольга договорилась со знаменитым кардиологом о лечении Пастернака, опасался скандала, который вызовет эта инициатива, и добровольно взял на себя обязанность каждый день звонить в «избушку» с новостями. Ольга и Ирина были глубоко тронуты его поступком. «Мы были очень благодарны ему», – говорила Ирина. Может быть, он проявил больше сочувствия, чем остальные, потому что Зинаида была его мачехой, и его собственная мать, Евгения, много лет назад оказалась на такой же «обочине».

Наташа Пастернак испытывала к Ольге такую же откровенную неприязнь, как и Зинаида. Поскольку Наташа жила на «Большой даче» в последние недели жизни Бориса, она стала свидетельницей раскола между двумя семьями. Легко понять, почему его вторая семья сплотила ряды против «посторонней». «Ольга была авантюристкой,[589] большой грешницей, – говорила Наташа. – Все близкие друзья Бориса и Зинаиды терпеть ее не могли. Они не подали бы ей руки. Это ставило Бориса в очень трудное положение. Но в конце своей жизни он был больным человеком, и у него была слабость – она».

Борис, разумеется, прекрасно видел, как закипает котел напряжения и ревности между его семьей и его возлюбленной. Пока не стало ясно, насколько он болен, Пастернак еще лелеял надежду, что сестра Лидия приедет к нему из Англии и выступит в роли посредницы. «Дежурившие у его постели медсестры[590] рассказывали, что он говорил: «Приедет Лида – она все устроит». Смысл этих слов был ясен – ему казалось, что Лида хорошо относится к нам, его второй семье, не должна иметь пристрастий к первой и сумеет «примирить» меня с Зинаидой Николаевной. А ему этого очень хотелось».

15 мая, когда Борис понял, что Ольге, в сущности, преградили доступ на «Большую дачу» и что напряжение вокруг нее растет, он, по словам Ирины, сам «установил связь». Ольгу и Ирину по телефону попросили приехать в кремлевскую клинику в Москве и найти там Марину Рассохину, одну из медсестер, которые круглосуточно дежурили у Бориса. Марина, которой было в то время всего шестнадцать лет, вышла поговорить с ними. Эта милая девушка сообщила Ольге, что, как только Борис снова смог разговаривать после последнего инфаркта, он рассказал ей «о всем трагизме» их близости и своей «двойной жизни». Он объяснил, что ему невероятно больно оттого, что его истинная любовь лишена возможности быть у его изголовья, и попросил Марину каждый день навещать Ольгу и сообщать ей о нем. Медсестра «все время улыбалась», вспоминала Ирина. «И с милой, широкой улыбкой сказала нам, что Б. Л. умирает, что все сестры его очень любят, что особенно хорошо он относится к ней, поэтому и попросил ее позвонить нам».

После окончания смены Марина отправлялась прямо в «избушку» и часто оставалась там ночевать. «Она рассказывала мне, что Б. Л. без конца просил устроить наше с ним свидание, хотя к нему никого не пускали», – вспоминала Ольга. Зинаида держала дом в состоянии мертвой изоляции.

В какой-то момент планировалось, что Марина приведет Ольгу к окну на первом этаже, рядом с постелью Бориса, но это свидание все откладывалось из-за его мнительности. После инфаркта ему сняли зубной протез, и он был ужасно расстроен тем, как это повлияло на его внешность. Ему невыносима была мысль, что придется увидеться с Ольгой в изуродованном состоянии. «Лелюша меня разлюбит,[591] – говорил он Марине. – Подумайте, ведь обязательно это случится – я сейчас такой урод». Борис был безмерно тщеславен. Он даже врачу не хотел показываться на глаза небритым и, когда уже не мог бриться сам, просил Леонида или брата Александра побрить его. Вполне вероятно, что Борис действительно не мог смириться с тем, что Ольга увидит его изуродованным, что ему хотелось, чтобы она запомнила его тем крепким и сияющим «богом», которого она встретила в 1946 году.

Зинаида впоследствии утверждала, что предлагала Ольге в последний раз увидеться с Борисом, но сам Борис отверг эту идею. Если даже Зинаида на самом деле приглашала Ольгу, а Борис отказался от встречи, то сделал он это в основном для того, чтобы не расстраивать семью и избежать «скандала». Вероятно, он, умирая, был слишком изнурен, чтобы продолжать бороться. Сил у него не осталось.

Новости о серьезности болезни Пастернака вскоре заполонили страницы европейской прессы. Иностранные корреспонденты дежурили у ворот его дачи. 17 мая Жозефина и Лидия послали Зинаиде в Переделкино телеграмму из Оксфорда. Вот ее текст: «ОЧЕНЬ ОБЕСПОКОЕНЫ БОЛЕЗНЬЮ БОРИСА[592] ТЕЛЕГРАФИРУЙ ПОДРОБНОСТИ И О СЕБЕ. ЛЮБИМ МОЛИМСЯ СЕСТРЫ ФРЕДЕРИК».

Невестка Бориса Ирина, жена Александра, ответила им: «19 мая 1960. Москва.[593] У БОРИСА ИНФАРКТ.[594] СЕГОДНЯ ОДИННАДЦАТЫЙ ДЕНЬ БОЛЕЗНИ ВСЕ МЕРЫ ПРИНЯТЫ ШУРА (Александр) ПОСТОЯННО С НИМ НЕ ПОТЕРЯНА НАДЕЖДА НА БЛАГОПРИЯТНЫЙ ИСХОД БУДЕМ ДЕРЖАТЬ ВАС КУРСЕ ПОДРОБНОСТИ ПИСЬМОМ ЦЕЛУЕМ – ИНА».

Увы, врачи ошиблись в прогнозах. Состояние Бориса ухудшалось, и у него диагностировали рак легких.

Ольга перестала получать от него записки: ему больше не разрешали брать в руки карандаш. «Он умолял Марину[595] подать ему маленький огрызочек, который лежал на столе, но Марина не решалась это сделать, а кроме нее, было некому, – печально вспоминала Ольга. – Я жила от одного посещения Марины до другого. Я знала, что, когда она от меня придет к нему, она передаст ему слова ободрения, ласки, моей нежности и моей любви – а это ему сейчас необходимо».

«Мы уже знали, что все, что конец,[596] – писала Ирина. – Мы провожали ее [Марину] до ворот, а сами дожидались выхода сменившейся сестры, уже предупрежденной Мариной о всех наших сложных взаимоотношениях, и та, лишь отойдя от дачи на почтительное расстояние, решалась заговорить и рассказать, как прошла ночь. Уже были кровавые рвоты, потери сознания, что уже доставлена на дачу кислородная палатка. Рентгеновскую установку привезли за несколько дней до смерти. Открылась картина полного ракового поражения легкого, всюду метастазы. От легкого была и эта боль в плече и лопатке».

25 мая Зинаида и ее сын Леонид послали сестрам Бориса в Оксфорд следующую телеграмму: «СОСТОЯНИЕ БЕЗ ИЗМЕНЕНИЙ[597] ЛЕЧАТ ЛУЧШИЕ МОСКОВСКИЕ ВРАЧИ ВСЕ НЕОБХОДИМЫЕ ЛЕКАРСТВА ЕСТЬ НАСТОЯТЕЛЬНО ПРОСИМ ВАС НЕ ОБРАЩАТЬ ВНИМАНИЯ НА ЛЖИВЫЕ РЕПОРТАЖИ BBC О НЕУДОВЛЕТВОРИТЕЛЬНОМ ЛЕЧЕНИИ БОРИСА ПОДРОБНОСТИ ПИСЬМОМ – ЗИНА ЛЕНЯ».

Ответная телеграмма пришла на следующий день: «26 мая 1960 ОКСФОРД ПАСТЕРНАКУ ПЕРЕДЕЛКИНО МОСКВА ОШЕЛОМЛЕНЫ ТЕЛЕГРАММОЙ BBC НИКАКИХ ПОДОБНЫХ РЕПОРТАЖЕЙ НЕ ДАВАЛА НАПРОТИВ ГАЗЕТЫ И РАДИО ПОДЧЕРКИВАЮТ ПЕРВОКЛАССНОЕ ЛЕЧЕНИЕ ОДНАКО НАПРАВИЛИ ВАШУ ТЕЛЕГРАММУ ПРЕССЕ ХРАНИ ВАС БОГ».

Помимо младшей медсестры Марины, за Борисом ухаживала и более опытная женщина, Марфа Кузьминична, которая во время Великой Отечественной войны служила медсестрой на фронте. Она тоже стала навещать Ольгу, окончив смену, и сообщать о состоянии Бориса. «Марфа Кузьминична, всего перевидавшая на фронте, сказала, что мало у кого встречалась такая выдержка, такое присутствие духа в последние часы, как у Б. Л. Она поражалась его терпению», – писала Ирина.

На следующий день одна из медсестер услышала невольный возглас Бориса: «Жоня [Жозефина], любимая сестра моя, больше уж не свидимся!» Когда он снова попросил о встрече со своей второй сестрой Лидией, Александр телеграфировал ей: «27 мая 1960, МОСКВА.[598] ПОЛОЖЕНИЕ БЕЗНАДЕЖНОЕ ПРИЕЗЖАЙ ЕСЛИ СМОЖЕШЬ – ШУРА». Лидия отчаянно пыталась получить визу, даже обращалась напрямую к Хрущеву. Она неделю провела в Лондоне, дожидаясь, пока советские власти примут решение.

29 мая количество сердечных сокращений у Бориса опасно снизилось, но врачи сумели стабилизировать его. В ту ночь он спал крепко. На следующее утро попросил позвать сына. Евгений сидел с ним, пока силы отца таяли. «Он жаловался мне,[599] как мучит его сознание незначительности им сделанного и двусмысленности мирового признания, которое в то же время – полная неизвестность на родине, испорченные отношения с друзьями. Он определял свою жизнь как единоборство с царствующей и торжествующей пошлостью за свободный и играющий человеческий талант. «На это ушла вся жизнь», – грустно закончил он свой разговор».

«В день его смерти,[600] когда врач сказал, что жить ему осталось всего несколько часов, Ольга весь день просидела на веранде дачи, – вспоминала Наташа Пастернак. – Она спрашивала родственников, дадут ли ей разрешение попрощаться с ним, но Зинаида, Александр и Леонид ей не отвечали. Она плакала на улице весь день, так что Зинаида спросила Бориса, можно ли ей прийти, но Борис не хотел, чтобы она пришла».

Эту историю рассказывали как доказательство того, что Ольга была не так уж важна для эмоциональной жизни писателя, что она вовсе не являлась его самой большой любовью. Однако в последнем письме Бориса к Ольге, написанном в четверг, 5 мая, перед тем как он понял, что умирает, было сказано: «Все, что у меня или во мне было лучшего,[601] я сообщаю или пересылаю тебе: рукопись пьесы, теперь диплом. Все нам помогают так охотно. Неужели нельзя перенести этой короткой разлуки и, если она даже заключает некоторую жертву, неужели этой жертвы нельзя принести? Я пишу тебе все время со страшными перебоями, которые начались с первых строк письма. Я верю, что от этого не умру, но требуется ли это. Если бы я был действительно при смерти, я бы настоял на том, чтобы тебя вызвали ко мне. Но какое счастье, что, оказывается, этого не надо. То обстоятельство, что все, по-видимому, может быть, восстановится, кажется мне таким незаслуженным, сказочным, невероятным!!!»

Вечером 30 мая Борису сделали последнее переливание крови. Врачи знали, что смерть неминуема, и Зинаида пришла побыть с ним. Александр, который провел рядом с братом весь последний месяц, сказал Борису, что Лидия может приехать с минуты на минуту. «Лидия – это хорошо»,[602] – отозвался Борис и попросил о встрече с Жозефиной.

Борис потребовал разговора с двумя сыновьями наедине. В 11 вечера они стояли у постели отца. Он велел им держаться подальше от запутанной части его заграничного наследства – романа, денег и связанных с ними сложностей. Он также попросил их взять на себя заботу об Ольге. Когда они вышли из комнаты, его дыхание стало затрудненным.

Марфа Кузьминична хлопотала над ним. Борис прошептал: «Не забудьте завтра открыть окно». Когда приближалась агония, она взяла его голову в ладони.

В 23:20 Борис Пастернак умер.

К шести утра Ольга пришла повидаться с Марфой, которая сдала смену. Медсестра быстрым шагом приближалась к перекрестку. Увидев Ольгу, Марфа низко опустила голову. Ольга сразу все поняла. Рыдая, женщины обнялись. «Он умер, – повторяла Марфа[603], – он умер».

Марфа рассказала Ольге, что в день смерти Борис сказал: «Кому будет плохо от моей смерти, кому? Только Лелюше будет плохо, я ничего не успел устроить; главное – ей будет плохо».

Охваченная слепящей, безнадежной скорбью, Ольга бросилась к «Большой даче», взбежала на крыльцо и распахнула дверь. Ее действия были неосознанными. «Не помню уж как, но я тут же оказалась на «Большой даче». Никто не задержал меня у входа». Домработница провела Ольгу к телу Пастернака, которое лежало в «музыкальной» комнате.

«Боря лежал еще теплый, руки у него были мягкие, и лежал он в маленькой комнате, в утреннем свете. Тени играли на полу, и лицо еще было живое и совсем не похожее на застывшее…»

Опустившись на колени у постели возлюбленного, Ольга слышала в мыслях его голос. Слова стихотворения «Август» из цикла «Живаго» звучали над ней. Ольга никак не могла знать, что последняя строфа этого стихотворения, которое слышалось ей так отчетливо, будет впоследствии выгравирована по-русски на оксфордском надгробии семьи Бориса – его матери Розалии, отца Леонида и сестер Жозефины и Лидии, чей прах захоронен там.

Прощай, размах крыла расправленный,[604]

Полета вольное упорство,

И образ мира, в слове явленный,

И творчество, и чудотворство.

В течение получаса Ольгу никто не беспокоил. Рыдая рядом с телом Бориса, Ольга вспоминала пророческие слова из «Доктора Живаго»: «Да, все сбылось.[605] Все самое худшее. Все шло по вехам этого рокового романа. Он действительно сыграл трагическую роль в нашей жизни и все в себя вобрал». Прощание Лары с Юрием Живаго после его смерти, кажется, звучит эхом последнего «прости» Ольги Борису:

«Вот и снова мы вместе,[606] Юрочка. Как опять Бог привел свидеться. Какой ужас, подумай! О я не могу! И Господи! Реву и реву! Подумай! Вот опять что-то в нашем роде, из нашего арсенала. Твой уход, мой конец. Опять что-то крупное, неотменимое…

Прощай, большой и родной мой, прощай моя гордость, прощай, моя быстрая глубокая реченька, как я любила целодневный плеск твой, как я любила бросаться в твои холодные волны».

И – ответом – его прощание с Ларой:

«Прощай, Лара, до свидания[607] на том свете, прощай, краса моя, прощай, радость моя, бездонная, неисчерпаемая, вечная… Больше я тебя никогда не увижу, никогда, никогда в жизни, больше никогда не увижу тебя».

Скорбь сужает поле зрения, стирая границы сознания. Ольга, смутно осознавая присутствие родственников Пастернака, столпившихся за дверью комнаты, спотыкаясь, вышла из дома к воротам, где ждали ее Митя и Марина. Они вместе помогли Ольге дойти до «избушки».

Надо было что-то делать, и Ольга с Митей на такси поехали в Москву, на квартиру к Ирине. «Мать была спокойней,[608] чем я ожидала. Она плакала (но истерики не было), все время только повторяла: «А говорили, что он изменился, постарел. Неправда! Неправда! Он такой же, молодой, теплый, красивый…»

Несмотря на то что смерть Пастернака стала главной международной новостью в любой крупной иностранной газете, в советской прессе о смерти писателя не сообщалось. Соболезнования стекались со всего мира. Но в Москве царило глухое молчание. Фельтринелли в своем заявлении сказал: «Смерть Пастернака[609] – удар, такой же тяжкий, как потеря лучшего друга. Он был воплощением моих нонконформистских идеалов, соединенных с мудростью и величайшей культурой».

Похороны были назначены на четыре часа дня в четверг, 2 июня. Наконец, накануне на обороте последней страницы «Литературной газеты» вышла маленькая заметка: «Правление Литературного фонда[610] СССР извещает о смерти писателя, члена Литфонда, Пастернака Бориса Леонидовича, последовавшей 30 мая с. г. на 71-м году жизни после тяжелой, продолжительной болезни, и выражает соболезнование семье покойного».

О времени и месте проведения панихиды не было сказано ни слова. Объявления, написанные от руки на больших листах бумаги или на страничках, вырванных из тетрадей, расклеивали в электричках, рядом с кассами московского Киевского вокзала, на платформе станции Переделкино. Трогательная дань памяти Бориса: когда милиция срывала развешанные объявления, на их месте сразу же появлялись новые с текстом: «Товарищи! В ночь с 30 на 31 мая 1960 г. скончался один из Великих поэтов современности Борис Леонидович ПАСТЕРНАК. Гражданская панихида состоится сегодня в 15 час. ст. Переделкино».

Второе июня выдалось жарким. В любимом саду Бориса пышно цвела розовая и белая сирень. Свежесрезанные сосновые ветви, защищая газон, укрывали лужайку. С раннего утра люди, одетые в черное и несущие охапки сирени, совершали паломничество со станции на переделкинское кладбище. Милиция уже расположилась на подходах к поселку, и всех, кто приезжал на машинах, заставляли припарковать их и идти пешком.

«С раннего утра[611] электрички, шедшие из города, привозили скорбящих в Переделкино – одна за другой шли волны друзей и незнакомцев, местных крестьян и рабочих, всех тех, для кого Пастернак значил или только начинал значить так много, молодых и стариков – в основном молодежь собиралась в его доме для последнего прощания, – писала Лидия, которая наконец получила визу[612] и приехала через три дня после похорон. – Откуда они узнали? Душный воздух, тучи, шепчущаяся листва, должно быть, сказали им. Из дома в дом, по телефонным проводам, из уст в уста трагическая новость распространилась по всей России. Само молчание кричало о ней».

Американский критик Ирвинг Хоу оказался прав, когда писал в 1959 году: «Каковы взгляды Пастернака[613] на будущее коммунистического мира, я не знаю. Но верю: если – и когда – свобода в России будет возрождена, люди станут считать его тем, кто, оставаясь в стороне от политических мнений, был верен правде их мучений. И за это они будут чтить его». И в тот день они почтили его.

Идя из Измалкова к «Большой даче», Ольга заметила, что в окрестностях полным-полно незнакомых людей. Дорога перед дачей была заполонена западными корреспондентами; некоторые ради лучшего обзора даже забрались на деревья или стояли на ящиках у изгороди. Внутри дома в главной гостиной был установлен открытый гроб, почти похороненный под охапками цветов. Бориса одели в любимый серый отцовский костюм. Художники сменяли друг друга, делая зарисовки. Ольга смотрела на них – так же как некогда Борис смотрел, как Леонид рисовал Толстого на смертном одре. Мария Юдина и Святослав Рихтер играли Шопена – медленная всепроникающая мелодия наполняла комнаты. Ольга протолкалась сквозь толпу, чтобы бросить взгляд на тело Бориса, затем, рыдая, вернулась туда, где провела последние дни его болезни – на крыльцо. «За окном шло прощанье. Уже совсем отчужденно ото всех, к нему входящих, лежал мой любимый. И я сидела у своей запертой двери, – писала она. – Туман, в котором я жила, отброшенная первыми словами Марфы Кузьминичны – «он умер», еще продолжался, бросая меня для передышки к будничной повседневности. Заняли же меня на какое-то время поиски платья для похорон… Ходила за Ариадной по магазинам и как в спасение погружалась в усталость, в сонную надежду, что проснешься – а этого не случилось. Боря снился живым, стучал в окно прутиком. И может быть, снится этот ветреный, страшный солнечный день».

Ольга смотрела, как вскоре после четырех часов дня гроб выносили из дома под «Похоронный марш» Шопена, и музыка летела вслед ему. Сыновья Бориса, Евгений и Леонид, были в числе несших гроб. «Из раскрытых окон передавали в сад цветы[614] – охапку за охапкой. Из дверей вынесли венки, крышку гроба… Закачался на крыльце открытый гроб…»

Когда Ирина взглянула на Бориса и увидела лицо человека, который заменил ей отца, он показался ей незнакомцем: пожилым, спокойным и отчужденным. Впоследствии она писала: «Если смерть иногда[615] гениально освобождает от чего-то лишнего, второстепенного лицо ушедшего в небытие, неожиданно, странно подчеркивая вдруг главное, доселе невидимое в нем окружающим, – то здесь этого не случилось. Смерть, сколько он ни размышлял о ней, сколько ни писал и ни готовился к ней, не стала ему сродни. Она была не из его обихода. У них не оказалось общего языка. Она не сумела к нему примениться – она его просто подменила».

«Смерти нет.[616] Смерть не по нашей части, – писал Борис в «Докторе Живаго». – Смерти не будет, потому что прежнее прошло. Это почти как: смерти не будет, потому что это уже видали, это старо и надоело, а теперь требуется новое, а новое есть жизнь вечная».

Ольга шла в процессии за гробом Пастернака. В какой-то момент ее затерла толпа. Друзья, в том числе Гейнц Шеве и Люся Попова, сумели провести ее к кладбищу коротким путем через вспаханное картофельное поле.

«Место для могилы Б. Л. выбрано[617] красивейшее, лучше невозможно – открытое со всех сторон, на пригорке под тремя соснами, в видимости от дома, где поэт прожил последнюю половину своей жизни». Гладков дивился количеству скорбящих – по его оценкам, людей пришло больше трех тысяч. «Для каждого здесь находящегося этот день – огромное личное событие и то, что это так, – еще одна победа поэта».

В толпе, собравшейся у могилы, было много репортеров, фотографов и съемочных групп с жужжавшими камерами, которые проталкивались в первые ряды. И, разумеется, информаторов КГБ. «Вот и процессия с гробом,[618] – вспоминал Гладков. – Перед тем как опустить его на землю рядом с могилой, его почему-то поднимают над толпой, и я в последний раз вижу исхудалое, прекрасное лицо Бориса Леонидовича».

Вперед выступил Валентин Асмус, профессор Московского университета и друг Бориса. Остро было заметно, что Пастернака не «удостоили» похоронными церемониями, как правило, сопровождавшими похороны членов Союза писателей. Но это были похороны, стихийно организованные русским народом, которым Пастернак восхищался намного более, чем официальными советскими ритуалами. Это была, по словам Ольги, «поистине народная» скорбь.

Асмус произнес надгробную речь:

«Мы пришли, чтобы попрощаться[619] с одним из величайших русских писателей и поэтов, с человеком, одаренным всеми талантами, включая даже музыкальный. Можно принимать его мнения или отвергать их, но, пока русская поэзия играет какую-то роль на этой земле, Борис Леонидович Пастернак будет в числе величайших.

Его несогласие с нашим сегодняшним днем не было несогласием с властью или государством. Он мечтал об обществе высшего порядка. Он никогда не верил в противление злу насилием, и это была его ошибка.

Я никогда не говорил с другим человеком, который был бы так же требователен, так же безжалостен к себе. Мало кто мог равняться с ним в честности своих убеждений. Он был демократом в истинном смысле слова, тем, кто знал, как критиковать своих собратьев по перу. Он навсегда останется примером, потому что защищал свои убеждения перед современниками, будучи твердо убежден в своей правоте. Он обладал способностью выражать человечность в самых высоких словах.

Он прожил долгую жизнь. Но она миновала так быстро, он все еще был так молод, ему еще столько оставалось написать… его имя навеки будет внесено в списки лучших из лучших».

Потом актер Московского Художественного театра прочел стихотворение Пастернака «Гамлет» из «живаговского» цикла. Хотя это стихотворение, как и весь роман, не было опубликовано в Советском Союзе, по словам американского корреспондента журнала Harper’s Bazaar, «тысячи губ начали безмолвно шевелиться в унисон».[620]

Гул затих. Я вышел на подмостки.[621]

Прислонясь к дверному косяку,

Я ловлю в далеком отголоске,

Что случится на моем веку.

На меня наставлен сумрак ночи

Тысячью биноклей на оси.

Если только можно, Авва Отче,

Чашу эту мимо пронеси.

Я люблю твой замысел упрямый

И играть согласен эту роль.

Но сейчас идет другая драма,

И на этот раз меня уволь.

Но продуман распорядок действий,

И неотвратим конец пути.

Я один, все тонет в фарисействе.

Жизнь прожить – не поле перейти.

Среди скорбящих распространялись списки пастернаковского стихотворения «Август». Когда один человек заканчивал читать какое-нибудь стихотворение, другой начинал следующее. В какой-то момент на возвышение забрался какой-то мужчина, якобы молодой рабочий, и принялся выкрикивать: «Спасибо вам от имени рабочего человека! Мы ждали вашу книгу. Увы, по хорошо известным причинам она не вышла. Но вы подняли имя рабочего класса выше, чем любой другой».

Чиновники из Литфонда, страшась легковозбудимой, неприручаемой природы толпы, поспешили объявить панихиду закрытой. Кто-то понес к гробу крышку. Ольга, стоявшая в нескольких шагах от Зинаиды, наклонилась, чтобы поцеловать Бориса в лоб. «И какая-то туманная прострация[622] этих страшных дней сменилась вдруг слезами. Я начала плакать, плакать, плакать. И плакала, уже не заботясь о том, как все это будет выглядеть, как мне надо держаться, «что скажут люди».

«Она замерла,[623] и несколько мгновений не говорила, не думала и не плакала, покрыв середину гроба, цветов и тела собою, головою, грудью, душою и своими руками, большими, как душа, – писал Пастернак о скорби Лары в «Докторе Живаго». – Ее всю сотрясали сдерживаемые рыдания. Пока она могла, она им сопротивлялась, но вдруг это становилось выше ее сил, слезы прорывались у нее и она обдавала ими щеки, платье, руки и гроб, к которому она прижималась».

Какой-то чиновник вышел вперед[624] и взволнованно сказал: «Довольно, нам эти митинги ни к чему: закрывайте!» Кто-то начал выкрикивать из толпы: «Убит Поэт!» И толпа ревела в ответ: «Позор! Позор им!» Домработница Пастернака положила ему в гроб заупокойную молитву. Потом, когда крышку приколачивали к гробу, раздались еще выкрики: «Слава Пастернаку!»

Почти все пришли с цветами, и, когда гроб стали опускать в землю, скорбящие передавали цветы друг другу над головами толпы. Это было одно волшебное, волнующееся море цветов, плывущих над собравшимися. Вдруг совершенно неожиданно начали звонить колокола расположенной поблизости церкви Преображения Господня. Гроб опускался в могилу, первые комья земли посыпались на крышку, и толпа начала скандировать: «Слава Пастернаку! Прощай! Слава!» Слова эхом неслись над окрестными полями.

Долгое время собравшиеся – студенты, в том числе оппозиционные, и другая молодежь – отказывались уходить с кладбища. Они оставались подле могилы, читали стихи и жгли свечи. Вечер ознаменовался громом и сильным ливнем. Люди прикрывали свечи ладонями, оберегая их от тяжелых дождевых капель, и не сдавались, не уходили, декламируя в дрожащем свете свечей одно стихотворение за другим.

Через пару дней после похорон[625] два старших офицера КГБ прибыли на квартиру в Потаповском и потребовали, чтобы Ольга передала им рукопись «Слепой красавицы». Когда она стала мужественно сопротивляться, говоря, что рукопись не ее собственность, не ей и отдавать, один из мужчин заметил: «Я бы не хотел сейчас приглашать Ольгу Всеволодовну в то учреждение, которое ее травмирует безусловно больше, чем разговор в частной квартире». А его коллега добавил: «И не забывайте, что нас в машине шестеро – мы и силой можем забрать рукопись».

Преследования только начинались. 16 августа, меньше чем через три месяца после того, как они отобрали «Слепую красавицу», агенты КГБ снова приехали к Ольге. Розовощекий полный мужчина в светлом плаще ворвался в ее гостиную и с самоуверенной улыбкой объявил: «Вы, конечно, ожидали, что мы придем? Вы же не думали, что ваша преступная деятельность останется безнаказанной?» Они обыскали «избушку» и конфисковали немногие оставшиеся у Ольги драгоценные документы. После этого Ольгу отвезли на Лубянку. Ее худшие опасения – что она, если не получит фамилию Пастернака, станет уязвима для преследований, если не смерти, – оправдались.

«Значит, [им нужно было] не очернить[626] Б. Л., – писала Ирина. – Значит, что-то другое. Иногда казалось, что это просто месть. Месть ему. Как же так? Жил свободно, не покривил душой, даже когда занесли над ним опричный топор, говорил, что думал и делал то, что считал своим долгом, «ни единой долькой не отступился от лица», и – умер в своей постели! Героем! Это уже ни на что не похоже. И вот, чтобы другим не повадно было, совершается и расправа – над самыми беззащитными, как им казалось. Ведь это механизм не только уничтожения, но и унижения, растаптывания – мало убить, надо вдоволь поиздеваться, ошельмовать перед всем светом, добиться жалких признаний, ползания на животе…»

«Пастернак – слишком известное имя,[627] чтобы на долгое время навесить на него ярлык врага, – отмечала впоследствии Ольга. – И потому после смерти Б. Л., когда можно было уже не опасаться, что он преподнесет новый сюрприз (вроде стихотворения «Нобелевская премия»), власти предпочли поместить его в пантеон советской литературы». Даже его заклятый враг Сурков «сделал поворот на 180 градусов: объявил, что Пастернак был лично им уважаемым, честным поэтом».[628] Ненависть Суркова теперь обратилась против Ольги: «Подруга поэта Ивинская – авантюристка, заставившая Пастернака писать «Доктора Живаго» и передать его за границу, чтобы лично обогатиться».

30 января 1961 года американский журнал Newsweek сообщил о заключении Ольги под стражу:

«Очевидно, месть важнее справедливости[629] – месть, которую кремлевские чиновники от культуры не осмеливались обрушить на самого́ всемирно известного Пастернака, так же как не смели наказать прославленного пианиста Святослава Рихтера за то, что он играл на похоронах Пастернака. Сверх того, большинство западных экспертов усматривают еще один мотив. Если бы госпожу Ивинскую удалось запятнать как «фам фаталь», которая «испортила» стареющего писателя, правительство смогло бы избежать позора «Доктора Живаго» и предъявить свои права на раннего Пастернака как на великого советского поэта. Уже создана официальная комиссия в Москве, чтобы заняться этим, но вряд ли мир согласится, чтобы истину Пастернака превращали в такой обман».

Ольга была официально арестована 18 августа 1960 года. Пару недель спустя, 5 сентября, КГБ пришел за Ириной.

На Лубянке Ольгу допрашивал заместитель главы КГБ Вадим Тикунов. Этот толстяк сидел за огромным письменным столом, размахивая экземпляром «Доктора Живаго»: «Ловко вы замаскировались, – произнес он угрюмо. – Но нам-то известно, что роман не Пастернак писал, а вы. Вот что сам Пастернак пишет…». И вдруг перед глазами Ольги «поплыли Борины журавли». Борис писал: «Это все ты, Лелюша! Никто не знает, что это все ты, ты водила моей рукой, стояла за моей спиной – всем, всем я обязан тебе».

Ольга «спросила толстую тушу, ехидно и уничижительно смотревшую… крохотными щелками глаз, спрятанных за пухлыми подушечками щек: «Вероятно, вы никогда не любили женщину[630] и не знаете, как любят, и что в это время думают, и что в это время пишут».

Не обратив никакого внимания на ее слова, Тикунов продолжал: «Это до дела не касается, Пастернак сам признаётся[631] – не он писал! Вы его во всем подстрекали, он до вас не был так озлоблен. Вы совершили преступление и с заграницей связались».

Спустя три месяца Ольга и Ирина предстали перед народным судом в Москве. Пять дней, с 13 по 18 декабря 1960 года, продолжался фарс «разбирательства». «Не только само дело – подделка,[632] но и процедуры были фальшивкой: все было основано на лжи от начала до конца», – говорила Ольга. Мать и дочь обвинили в преступлениях против государства, включающих контрабанду. Примечательно, что о ходе суда советская пресса не обмолвилась ни словом. Однако кое-какие подробности дела дважды просачивались в зарубежные репортажи. Ольге предъявили обвинение в получении денег в советской валюте, нелегально ввезенных в Советский Союз большими суммами в разное время, в то время как Ирину обвинили в помощи и соучастии в этих преступлениях. В качестве доказательства против нее была использована встреча с Миреллой Гарритано, когда Ирина забрала портфель для Бориса, думая, что в нем лежат книги.

Никто из тех, кто покупал советскую валюту за границей и провозил ее – предположительно незаконно – через границу в Советский Союз, чтобы передавать Пастернаку через Ольгу и Ирину, на допрос вызван не был.

Серджо Д’Анджело, горя желанием привлечь внимание общественности к бедственному положению Ольги и Ирины, в январе 1961 года опубликовал в английской газете Sunday Telegraph статью, в которой признавался, что был инициатором схемы доставки авторских вознаграждений Пастернаку, когда тот был жив, и получил согласие Пастернака на эти действия. Он также признавал, что продолжал переводить деньги Ольге после смерти Пастернака согласно распоряжениям самого Бориса.

В своей статье Д’Анджело указывал, что он как организатор операций, в которых Ольгу можно обоснованно назвать только соучастницей, сам в 1960 году побывал в Советском Союзе. Он задавал вопрос: как советские власти могли позволить ему провести в Москве неделю в последние дни августа и начале сентября, то есть после Ольгиного ареста, впустить в страну и выпустить из нее, и пальцем не тронув?

В заключение Д’Анджело писал:

«На самом деле за Пастернаком[633] и Ивинской велось слишком пристальное наблюдение, чтобы любая схема передачи денег из-за границы могла работать, оставаясь невыявленной. Советская милиция знала, что́ происходит. Но предпочла ничего не предпринимать, пока Пастернак не умер.

Из всего вышесказанного ясно, что советские власти были заинтересованы не в том, чтобы поймать и наказать истинных контрабандистов незаконно приобретенной советской валюты, ввозимой из-за границы, а в использовании этой возможности для того, чтобы наложить самое суровое из возможных наказание на Ольгу Ивинскую и ее дочь, вовлеченных в действия, о которых советские спецслужбы с самого начала имели полную информацию».

Незадолго до смерти Пастернак писал Жаклин де Пруайяр в Париж, что, если он пришлет телеграмму со словами, что кто-то подхватил скарлатину, это будет означать арест Ольги. Борис добавлял: «В этом случае надо бить во все колокола, как было бы сделано ради меня, ибо удар по ней – это на самом деле удар по мне». Литературные деятели Запада изо всех сил старались бить в колокола ради Ольги. Грэм Грин, Франсуа Мориак, Артур Шлезингер-младший – все они писали советским властям, а Бертран Рассел обратился лично к Хрущеву. Дэвид Карвер, генеральный секретарь ПЕН-клуба, пытался воздействовать на Алексея Суркова, который стал к тому времени главой Союза советских писателей. Серджо Д’Анджело писал Суркову в язвительном открытом письме: «Вы всегда ненавидели[634] Пастернака и, руководствуясь этим чувством, совершили на посту первого секретаря Союза писателей ряд необдуманных поступков, которые оказали медвежью услугу вашей стране». Далее он делал вывод: «Смерти Пастернака недостаточно для того, чтобы удовлетворить вашу злобу, и вы ныне обрушиваете ее вместе с бранью и клеветой на двух беззащитных женщин, которые, кроме прочего, серьезно больны. У меня нет никаких иллюзий, и я не думаю, что вы найдете возможным изменить свое поведение или продемонстрировать умеренность и человечность. Но и вы, со своей стороны, не должны иметь каких-либо иллюзий насчет того, что «закрыли бесполезную переписку об аферах Ивинской», как вы пишете в своем письме: совесть всех цивилизованных и честных людей не позволит ей стать «закрытой», пока не свершится справедливость».

Ольгу приговорили к максимальному, восьмилетнему сроку заключения, Ирину – к трем годам. Их обеих сослали[635] в исправительно-трудовой лагерь 385/14 в Тайшете, почти в 5000 км от Москвы. Там, в Иркутской области в Восточной Сибири, ветра настолько сильны, что приходится идти, повернувшись к ним спиной.

«Начинается длинное, страшное путешествие в Сибирь, с мучительными остановками и ночевками в камерах для транзитных заключенных. Стоят январские морозы. На Ирке синее демисезонное пальто, из василькового английского букле. У нее было глупое пристрастие все укорачивать по моде, а у меня ноет сердце. Руки ее выпирают из рукавов…»

Через месяц после начала отбывания срока Тайшетский лагерь был закрыт, и Ольгу и Ирину снова переводят за тысячи километров, через весь Советский Союз – в Потьму. В хрущевские годы, когда гигантские лагерные комплексы Сибири и Крайнего Севера сворачивались, мордовские колонии стали главным центром содержания «политических» заключенных. Ольга, конечно, уже была знакома с адом Потьмы; Ирина до некоторой степени тоже – по рассказам матери и открыткам Бориса – «с осени 1950 года», когда в их жизнь «прочно вошла маленькая поволжская республика» Мордовия. Неясно было, послали двух женщин в Сибирь из-за хаоса, царившего тогда в лагерной системе, или это была очередная садистская шутка режима.

«До сих пор без внутренней дрожи[636] не могу вспомнить, как ночью в Тайшете мы шли пешком при двадцатиградусном морозе в лагерь, – писала Ольга. – Стояла неподвижная, серебряная и лунная сибирская ночь, ночь с голубыми низкорослыми тенями от молодых сибирских сосен. По обочинам дороги нежились под призрачным светом разлапистые и под луной неправдоподобно огромные поседелые северные ели.

Саней на станцию не выслали, конвоиры не согласились ждать, и мы в сопровождении двух призрачных теней с винтовками пустились в неведомый путь, спотыкаясь и ежась – мороз, возможно незначительный для аборигенов, нас, непривычных москвичей, пробирал до косточек».

В «Докторе Живаго» Пастернак мрачно пророчил, как поступят с Ольгой советские власти: «Однажды Лариса Федоровна ушла[637] из дому и больше не возвращалась. Видимо, ее арестовали в те дни на улице, и она умерла или пропала неизвестно где, забытая под каким-нибудь безымянным номером из впоследствии запропастившихся списков, в одном из неисчислимых общих или женских концлагерей севера».

Эпилог

Подумай обо мне тогда

Ольга провела в лагере три с половиной года – половину своего срока по приговору. Ее освободили в 1964 году, в возрасте 52 лет. Ирину выпустили на два года раньше – она тоже отбыла половину срока. Ольга писала Хрущеву из лагеря, прося о досрочном освобождении дочери и говоря, что Ирина «медленно умирает на ее глазах».[638]

По воспоминаниям Ирины, условия в Потьме были невыносимыми, невообразимыми. «Мы работали в полях морозной зимой и обжигающим, знойным летом. В одном бараке живет по шестьдесят женщин, вечно включено радио, пропаганда орет с шести утра до полуночи». Летом 1960 года Ирина собиралась выйти замуж за Жоржа Нива. Через несколько недель после смерти Пастернака назначили дату бракосочетания – через десять дней после окончания срока действия визы Жоржа. В продлении визы ему отказали, и он был вынужден покинуть Россию.

Жорж Нива вел энергичную кампанию за освобождение Ольги и Ирины из лагеря. Через одного друга он просил королеву Бельгии Елизавету, первой из королевских особ посетившую Советский Союз в 1958 году, обратиться непосредственно к Хрущеву. «Если бы Борис Пастернак,[639] которого я любил как отца, был еще жив, этого [заключения] не случилось бы», – писал он.

Ирина так и не вышла замуж за Жоржа, но они остались друзьями. В Потьме она познакомилась с будущим мужем, Вадимом Козовым, политическим диссидентом. Они ни разу не разговаривали в лагере, поскольку мужчины и женщины содержались отдельно, но видели друг друга издалека и начали обмен письмами через налаженную заключенными сеть тайной переписки. После освобождения их любовь расцвела. Ирина последние тридцать лет живет в Париже, у нее двое детей. «Франция помогла зарастить[640] многие раны, нанесенные Россией тридцать лет назад», – говорит она. Сын Ольги Митя умер в 2005 году.

Леонид Пастернак, сын Бориса и Зинаиды, скончался в возрасте 38 лет. Он перенес фатальный инфаркт, сидя в своей машине в районе Пресни, в центре Москвы, – умер почти в том же возрасте и почти на том самом месте, что и Юрий Живаго в движущемся трамвае в романе «Доктор Живаго». Жена Леонида Наташа говорила о «мистике» творения Бориса Пастернака: он словно «описал на каком-то подсознательном уровне смерть своего сына. Очень многое из того, что он писал, содержало великие знамения».

Ольга Ивинская умерла в Москве в 1995 году в возрасте 83 лет. Перед смертью она написала российскому президенту Борису Ельцину умоляющее письмо, прося вернуть ей все любовные письма Бориса и другие драгоценные документы, которые КГБ забрал из «избушки» после смерти Пастернака. Ее просьба не была удовлетворена.

Хрущев, который, отойдя от дел, нашел время прочесть «Доктора Живаго», говорил, что сожалеет о том, как обошелся с Пастернаком. Он признал, что имел возможность разрешить публикацию романа, но не стал этого делать. Он сожалел об этих ошибках и признавал, что решение запретить роман в России и заставить Бориса отказаться от Нобелевской премии «оставило скверный привкус[641] на долгое время. Люди подняли бурю протестов против Советского Союза за то, что Пастернаку не было позволено поехать за границу и получить эту премию».

В 1987 году Союз советских писателей посмертно восстановил членство Бориса – шаг, который легитимировал его творчество в Советском Союзе. Это позволило в 1988 году впервые опубликовать в России «Доктора Живаго». Сотни людей выстраивались в очереди у московских книжных магазинов, дожидаясь прихода партий книг.

9 декабря 1989 года Шведская академия пригласила старшего сына Пастернака, Евгения, и его жену в Стокгольм для вручения золотой медали Нобелевской премии по литературе за 1958 год – через 31 год после того, как Борис был вынужден от нее отказаться. Евгения обуревали эмоции, когда он выступил вперед, чтобы принять эту награду от имени отца.

* * *

Работу над «Ларой» я начинала, опасаясь в глубине души прийти к выводу, что Борис использовал Ольгу. Однако, все глубже погружаясь в их историю, я с облегчением обнаружила, что это было далеко не так. Использовали Ольгу советские власти. Действительно, Борис не спас ее, публично объявив своей женой. Но он любил ее. Я верю, что глубина и сила его пламенного чувства к ней отличалась от всего, что Пастернак испытывал к любой из своих жен. Ольга рисковала жизнью, любя его и оставаясь рядом с ним, не только из благодарности. Она понимала его и была непоколебимо убеждена: для того, чтобы он смог прийти к внутренней удовлетворенности и душевному покою, ему необходимо было написать «Доктора Живаго».

Хотя Борис не сделал того, чего так отчаянно хотела Ольга, – не оставил ради нее жену, – с того момента как Пастернак взял на себя обязательства перед ней, в рамках ограничений, налагаемых своей семейной ситуацией, он делал все возможное, чтобы выполнять эти обязательства перед Ольгой и ее семьей. Он обеспечивал им финансовую поддержку, он любил Ирину как дочь, которой у него не было, он доверял Ольге свою самую драгоценную собственность – свое творчество. Он обращался к ней за советом и помощью в редактуре и перепечатке текстов. И что такое «Доктор Живаго», если не его длинное и сердечное любовное письмо к ней?

Работая над «Ларой», я, к собственному удивлению, заметила, что прониклась к Борису большей симпатией и терпимостью. Я чувствовала себя близкой подругой или родственницей, которая по причине естественной и растущей нежности глядит сквозь пальцы на раздражающие черты характера любимого человека – в случае Бориса это его эгоцентричные монологи, его ложная скромность, его тщеславие, его пристрастие к театральности. Когда Борис начал писать «Доктора Живаго», отказываясь прогибаться под давлением советского государства, стало расти и мое восхищение им. Я восхищаюсь его стальным непокорством, я аплодирую его бунтарскому духу, я склоняюсь перед его монументальным мужеством, особенно проявившимся в разрешении на публикацию романа, которое он дал Фельтринелли – «опубликовать, и будь оно все проклято».

Начав защищать Бориса, я в основном простила ему недостатки, как это делали Ольга и Ирина. Я осознала сложность этого человека и его положения и непоследовательность его характера. Он был одновременно героем и трусом, гением и наивным простаком, измученным невротиком и бесстрастным стратегом. Его верность России и ее народу ни разу не поколебалась. Притом его верность Ольге никогда не была незыблемой. Несмотря на все, что она делала ради Бориса – включая готовность умереть за него, – она никогда не могла всецело на него положиться.

Бывали моменты, когда меня безмерно разочаровывала его слабость; его письма к Ольге из Тбилиси, в которых он не признавал обоснованность ее стремления к браку, утверждая, что их мистическая связь важнее, чем такая приземленная и обыденная вещь, как узаконивание отношений, приводили меня в бешенство. Ольга была права, он был не прав. Если бы он женился на ней, советские власти не осмелились бы после его смерти с такой яростной жестокостью истязать ее.

Однако в другие моменты я болела за него всей душой. Когда я писала о травле, развязанной против него после присуждения Нобелевской премии, его боль была для меня почти физически осязаемой, его страдания терзали меня. Если бы не Ольга, Борис вполне мог покончить жизнь самоубийством. Она давала ему силы, когда его решимость наконец иссякла; она была его маяком, когда все вокруг казалось непроглядным мраком. По его письмам, написанным в разлуке с Ольгой, очевидно, как велики были его любовь, тоска и потребность в ней.

Но в конечном итоге, несмотря на все свои ослепительные достоинства, он не спас Ольгу. Я понимаю: под конец жизни у него не осталось энергии для борьбы. Его силы до последней капли ушли на сопротивление властям, на публикацию «Доктора Живаго». Тем самым он, по крайней мере, позаботился о том, чтобы Ольга – его Лара – никогда не была забыта. В то время как она страдала за него на Лубянке, он, по крайней мере, отдал ей должное на страницах своей книги. Она потеряла двух детей от него; и «Доктор Живаго» стал их единственным совместным детищем. И Лара, и Юрий обрели бессмертие благодаря стихам Юрия, истинному плоду их любви. Пастернак с самого начала был намерен оправдаться тем, что обессмертил Ольгу в образе Лары. Возможно, по-своему он был прав: их любовь будет жить вечно. Как писал Борис в «Докторе Живаго», «они любили друг друга не из неизбежности,[642] не «опаленные страстью», как это ложно изображают. Они любили друг друга потому, что так хотели все кругом: земля под ними, небо над их головами, облака и деревья. Их любовь нравилась окружающим еще, может быть, больше, чем им самим».

* * *

Пройдет много лет.[643] Много прекрасных лет. Меня уже не будет на свете. Не будет возврата к временам наших отцов и дедов. Да и было бы это и нежелательно, и не нужно. Но, наконец, возникнет снова то, что долго дремало: вещи благородные, творческие и великие. Это будет время подведения итогов. Твоя жизнь будет богатой и плодотворной, как никогда прежде.

Подумай обо мне тогда.

Борис Пастернак, 1958 г.

Избранная библиография

Barnes, Christopher. Boris Pasternak: A Literary Biography, Volume 2, 1928–1960, Cambridge University Press, 1998

Clowes, Edith W (ed.). Doctor Zhivago, A Critical Companion. Northwestern University Press, 1995

Cornwell, Neil. Pasternak’s Novel: Perspectives on Doctor Zhivago. Department of Russian Studies, Keele University, 1986

Emelianova, Irina. Légendes de la rue Potapov. Fayard, 1997 (Ирина Емельянова, «Легенды Потаповского переулка»).

Feltrinelli, Carlo. Senior Service: A Story of Riches, Revolution and Violent Death. Granta Books, 2013.

Finn, Peter, and Petra Couvée. The Zhivago Affair: The Kremlin, the CIA, and the Battle over a Forbidden Book. Harvill Secker, 2014 (Питер Финн и Петра Куве, «Дело Живаго, Кремль, ЦРУ и битва за запрещенную книгу»).

Gladkov, Alexander. Meetings with Pasternak. Collins and Harvill Press, 1977 (Александр Гладков, «Встречи с Пастернаком»).

Ivinskaya, Olga. A Captive of Time: My Years with Pasternak. Collins Harvill, 1978 (Ольга Ивинская, «В плену времени. Годы с Борисом Пастернаком»).

Mallac, Guy de. Boris Pasternak: His Life and Art. University of Oklahoma, 1981.

Mancosu, Paolo. Inside the Zhivago Storm: The Editorial Adventures of Pasternak’s Masterpiece. Milan, Fondazione Giangiacomo Feltrinelli, 2013.

Mancosu, Paolo. Smugglers, Rebels, Pirates: Itineraries in the Publishing History of Doctor Zhivago. Hoover Institution Press, 2015.

Montefiore, Simon Sebag. Stalin: The Court of the Red Tsar. Weidenfeld & Nicolson, 2003.

Museum Guidebook: Museum of Private Collections. Pushkin State Museum of Fine Arts, 2004.

Pasternak, Alexander. A Vanished Present, Oxford University Press, 1984.

Pasternak, Boris. Biographical Album, Moscow, Gamma Press, 2007 (Е. Пастернак, П. Пастернак, «Борис Пастернак. Биографический альбом»).

– Doctor Zhivago, translated by Max Hayward & Manya Harari. Harvill Press, 1996 (Борис Пастернак, «Доктор Живаго»).

– An Essay in Autobiography. Collins and Harvill Press, 1959 (Борис Пастернак «Люди и положения. Автобиографический очерк»).

– Family Correspondence 1921–1960, translated by Nicolas Pasternak Slater. Hoover Institution Press, 2010.

– Fifty Poems, translated and with an introduction by Lydia Pasternak Slater. George Allen & Unwin Ltd, 1963.

– The Last Summer. Penguin Books, 1959.

– Zhenia’s Childhood. Allison & Busby Ltd, 1982.

Pasternak, Evgeny. Boris Pasternak: The Tragic Years 1930–1960. Collins Harvill, 1990.

Pasternak, Josephine. Indefinability: An Essay in the Philosophy of Cognition, introduction by Michael Slater. Museum Tusculanum Press, 1999.

– Tightrope Walking: A Memoir. Slavica Publishers, 2005 (Жозефина Пастернак, «Хождение по канату»).

Pasternak, Leonid. Memoirs of Leonid Pasternak, translated by Jennifer Bradshaw, with an introduction by Josephine Pasternak. Quartet Books, 1982.

www.pasternakbydangelo.com

Slater, Maya (ed.). Boris Pasternak: Family Correspondence 1921–1960, translated by Nicolas Pasternak Slater, Hoover Institution Press, 2010.

Благодарности и примечания об источниках

Изначально мой интерес к истории любви Бориса и Ольги пробудили два события. Первое произошло в 1990 году, когда я хотела дать толчок своей нарождавшейся карьере в журналистике. В честь столетия со дня рождения Пастернака я вознамерилась написать статью для журнала Spectator, в которой собиралась раскрыть тайну истинной Лары. Постыдно мало зная о семейной истории, я поехала в Оксфорд навестить свою девяностолетнюю бабушку, Жозефину Пастернак. Через пятьдесят пять лет после того, как она в последний раз виделась со своим братом Борисом, Жозефина в ярких красках оживила передо мной эту их последнюю встречу. Три года спустя она умерла. Жозефина также познакомила меня со своим другом, сэром Исайей Берлиным. Он пригласил меня в Оксфорд на обед, и я почла за честь для себя послушать его увлекательные воспоминания о Борисе и эпопею, окружавшую публикацию «Доктора Живаго».

Когда в 1995 году в Москве скончалась Ольга Ивинская, лондонская газета Evening Standard попросила меня навести справки и написать ее некролог. После сданной статьи у меня осталось чувство глубокой печали, я была тронута историей Ольги и неотвязным ощущением, что слишком многое еще осталось недосказанным о ее романе с Борисом.

Еще пятнадцать лет спустя я поняла, что хочу – и готова – написать «Лару». В феврале 2010 года мы с отцом отправились в Москву, где нас принимали Евгений Пастернак, которому тогда было 87 лет, и его жена Елена. За рюмкой домашней лимонной наливки Евгений терпеливо отвечал на мои расспросы о его отце, несмотря на то что за свою жизнь немало написал по этой теме. Перед отъездом он подарил мне чудесный «Биографический альбом» – компиляцию жизни Бориса в текстах, письмах и фотографиях, которую составил и опубликовал за свой счет его сын Петр и к которой сам Евгений написал вступительное слово. Потом, в Переделкине, Наташа Пастернак, которая вышла замуж за младшего сына Бориса, Леонида, подробно рассказывала о своем свекре, его смерти и трудностях, с которыми столкнулась Ольга под конец жизни. Эти воспоминания для меня драгоценны, поскольку и Наташи, и Евгения уже нет в живых.

Через два месяца после поездки в Москву я отправилась в Стэнфордский университет в Калифорнии. Гуверовский институт, в котором хранятся все архивные документы, переданные туда моей бабушкой, Жозефиной Пастернак, принимал у себя международный симпозиум по теме «Семья Пастернак. Пережившие бури» (The Pasternak Family: Surviving the Storms). Меня пригласили выступить с докладом «Жозефина Пастернак и ее последняя встреча с Борисом в 1935 году в Берлине». Замечательно было встретиться там со столь многими родственниками, особенно с Петром Пастернаком, внуком Бориса. Кроме того, там была Жаклин де Пруайяр, которая часто встречалась с Борисом и перевела «Живаго» на французский. По времени эта конференция совпала с выходом книги «Борис Пастернак. Переписка с родителями и сестрами. 1921–1960» (Boris Pasternak, Family Correspondence 1921–1960) под редакцией Майи Слейтер – первого английского перевода переписки Бориса с родными, сделанного его племянником, Николасом Пастернаком-Слейтером. Я в долгу перед Николасом, поскольку многое почерпнула из этих писем для своей «Лары», и без них моя книга была бы намного беднее. Эти письма – прекрасно написанный и трогательный рассказ о жизни Пастернака в те сорок два года, что он прожил в разлуке с семьей.

Жаль, что мне не довелось познакомиться с Ольгой Ивинской, но я считаю, что мне необыкновенно повезло в другом – пообщаться с Ириной Козовой, урожденной Емельяновой, дочерью Ольги. Поначалу Ирина сдержанно отнеслась к идее встретиться со мной. Она уже изложила собственную версию событий в «Легендах Потаповского переулка», и мотивы, побудившие меня взяться за «Лару», вызывали у нее определенный скептицизм. Она не ожидала от меня, представительницы семейства Пастернаков, сочувственного отношения к ее матери. Мы дважды встречались в Париже, и время, проведенное в беседах с Ириной у нее дома, особенно много значит для меня. «Легенды Потаповского переулка» и воспоминания матери Ирины, «В плену времени», были моими главными источниками информации.

Еще одним восхитительным и ценным источником были пятнадцать папок с документами под пометкой «Переписка Пастернака», которые служащие архива издательского дома HarperCollins Publishers отыскали в своих хранилищах в Глазго. В числе этих никогда не публиковавшихся писем были копии всей корреспонденции, окружавшей публикацию «Доктора Живаго» в Соединенном Королевстве, между этим издательским домом, тогда носившим название Collins Publishers, и американскими издателями Pantheon Books. Там также хранится немало подробных служебных записок и отчетов о стараниях освободить Ольгу, когда она была во второй раз сослана в лагерь в 1960-х годах.

Поиски информации также привели меня в Милан, где Карло Фельтринелли устроил мне экскурсию по неповторимому Фонду Фельтринелли. Когда он вынул из сейфа оригинальную рукопись «Доктора Живаго» и позволил мне взглянуть на нее, это был эмоциональный и волнующий момент. Я была растрогана той заботой, с которой Фонд Фельтринелли хранит переписку между Джанджакомо Фельтринелли и Борисом Пастернаком. У двух этих мужественных людей было много общего, и, хотя они так и не познакомились лично, их симпатия друг к другу ярко проявилась в многочисленных письмах.

Наконец, я безмерно счастлива и благодарна за присутствие в моей жизни людей, которые дарили мне столько любви, времени, помощи, знаний, опыта и поддержки во время сбора материала и написания «Лары». Моя сердечная благодарность им всем:

Одри Пастернак, Чарльзу Пастернаку, Дейзи Пастернак, Жозефине Пастернак, Ирине Козовой, Евгению Пастернаку, Наташе Пастернак, Карло Фельтринелли, Эжени Фюрнисс, Арабелле Пайк, Кейт Джонсон, Лоре Брук, Лотти Файф, Дон Синклер, Лиз Трубридж, Майклу Энглеру, Бетси Бернардо, Линде Бернар, Марлин Бранд-Мейер, Рафаэлле де Анджелис, Ричарду Коэну, Россу Кларку, Тине Кэмпбелл, Джейн Стрэттон, Дженни Пэррот, Нилу Корнуэллу, Минне Фрай, Але Осмонд, Дейзи Файнер, Люси Клиленд, Марку Палмеру, Анне Дикинсон, Виктории Фуллер, Ларе Фэйрз, Ивонне Уильямс, Джудит Осборн, Ричарду Фергерсону, Монике Бартон, Кате Пилюцки и Линде Мэтьюз-Денэм.

Фотографии

Слева направо: Розалия, Борис, Леонид в столовой своей московской квартиры, 1905 г.

Слева направо: Борис, Леонид и Александр с Лидией и Жозефиной (в первом ряду), 1906 г.

Слева направо: Леонид, Лидия, Розалия, Жозефина, неизвестная подруга девушек и Борис в 1916 г. в усадьбе Молоди, где семейство проводило лето до революции

Борис с первой женой Евгенией и их сыном Евгением, Москва, 1924 г.

Портрет «Толстой на фоне грозового неба», созданный Леонидом Пастернаком. Ясная Поляна, 1901 г.

Фредерик, Евгений, Евгения и Жозефина на озере в окрестностях Мюнхена, 1931 г.

Леонид и Розалия с внуками (слева направо) – Чарльзом, Еленой и Евгением – на пикнике в немецкой провинции, 1931 г.

Рисунок Леонида, портрет его двухлетнего внука Чарльза, Мюнхен, 1932 г.

Ольга в 25 лет, Москва, 1937 г.

Ольга с маленькой дочерью Ириной, Москва, 1939 г.

Ольга в 30 лет, Москва, 1942 г.

Ирина с бабушкой Марией и дедушкой Дмитрием Костко в тот день, когда Марию сослали в лагерь, Москва, 1943 г.

Справка об освобождении Ольги из лагеря, 4 мая 1953 г.

Дача Бориса в Переделкино (фото сделано автором)

Борис и Ирина в Переделкино, 1957 г.

Ольгин «стеклянный дом»: первое снятое ею жилье на берегу Измалковского пруда, где она провела свое счастливейшее лето в 1955 г.

Мост к «избушке» через Измалковский пруд. На заднем плане – «избушка»

Ольга и Борис в «избушке», лето 1958 г.

Ольга, Борис и Ирина, Переделкино, 1958 г.

Борис читает телеграмму о присуждении ему Нобелевской премии; жена Зинаида сидит слева от него, подруга, Нина Табидзе, справа. Переделкино, 23 октября 1958 г.

Одно из последних писем Бориса Ольге, написанное 30 апреля 1960 г. Борис был болен, не вставал с постели и писал Ольге «вопреки приказам врача».

Борис стоит у окна в Переделкино после отказа от Нобелевской премии, 1958 г.

Сын Бориса, Леонид, Чарльз Пастернак и Роза, жена Феди, сына Александра Пастернака, на даче Александра Пастернака, Переделкино, 1961 г.

Похоронная процессия, Переделкино, 2 июня 1960 г.

Ольга на похоронах, 2 июня 1960 г.

Ольга перед вторым арестом и ссылкой, 1960 г.

Фотография из дела Ольги, сделанная на Лубянке во время ее второго тюремного заключения в 1960 г.

* * *

Примечания

1

В большинстве случаев источники цитат понятны из самого текста. Главными источниками повествования являются издания: A Captive of Time (Collins and Harvill, 1978) (Ольга Ивинская, «В плену времени»), Légendes de la rue Potapov (Fayard, 1997) (Ирина Емельянова, «Легенды Потаповского переулка») и беседы автора с членами семьи Пастернака (см. раздел «Благодарности»). С помощью раздела «Библиография» заинтересованные читатели смогут без лишних проблем найти любые иные источники ссылок.

2

«В России существовал…»: Boris Pasternak, Fifty Poems, перевод и предисловие Лидии Пастернак-Слейтер, Unwin Books, 1963, стр. 13.

3

«Ничего из того…»: там же, стр. 16.

4

«врасти в революцию…»: Christopher Barnes, Boris Pasternak: A Literary Biography, Volume 2, 1928–1960, Cambridge: Cambridge University Press, стр. 4.

5

«Пастернак писал…»: Edith Clowes (ed.), Doctor Zhivago: A Critical Companion, Northwestern University Press, 1995, стр. 12.

6

«Февральская революция…»: русская революция – общий термин для революций, свершившихся в феврале и октябре 1917 г., которые привели к свержению царской власти и в конечном счете к возникновению Советского Союза.

7

«самая прославленная…»: Boris Pasternak, Fifty Poems, стр. 13.

8

«Стихи Пастернака почитать…»: Peter Finn and Petra Couvée, The Zhivago Affair: The Kremlin, the CIA, and the Battle over a Forbidden Book, Harvill Secker, 2014, стр. 33 (Питер Финн и Петра Куве, «Дело Живаго, Кремль, ЦРУ и битва за запрещенную книгу»).

9

«Стихи моего брата…»: Lydia Pasternak Slater, New York Times Book Review, 29 Oct 1961.

10

«В стихотворении…»: Clowes (ed.), Critical Companion, p. 12; Evgeny Pasternak, Boris Pasternak: The Tragic Years 1930–1960, Collins and Harvill, 1990, стр. 298.

11

«Мы втаскиваем вседневность…»: Boris Pasternak, Safe Conduct: An Early Autobiography and Other Works, Elek Books, 1959, p. 181, quoted in Clowes (ed.), Critical Companion, стр. 10. (Борис Пастернак, «Охранная грамота»)

12

Жозефина вышла замуж за своего кузена, Фредерика Пастернака, отсюда и продолжение фамилии.

13

«Она волной судьбы со дна…»: Boris Pasternak, Doctor Zhivago, translated by Max Hayward and Manya Harari, Collins and Harvill, 1958 (henceforward Doctor Zhivago), стр. 489 (Борис Пастернак, «Доктор Живаго», стихотворение «Разлука»).

14

«И вот он…»: Olga Ivinskaya, A Captive of Time: My Years with Pasternak, Collins and Harvill, 1978, стр. 9. (Ольга Ивинская, «В плену времени», цит. по книге Ивана Толстого, «Отмытый роман Пастернака: «Доктор Живаго» между КГБ и ЦРУ»).

15

«жутким человеком…»: Guy de Mallac, Boris Pasternak: His Life and Art, University of Oklahoma Press, 1981, стр. 204.

16

«по приблизительным оценкам, 20 миллионов…»: Simon Sebag Montefi ore, Stalin: The Court of the Red Tsar, Weidenfeld & Nicolson, 2003, стр. 658.

17

«Огромный талант…»: Finn and Couvée, Zhivago Affair, стр. 42. (Финн и Куве, «Дело Живаго…»).

18

«Самоуправцы революции…»: Doctor Zhivago, стр. 268, 269. (Борис Пастернак, «Доктор Живаго»)

19

«своего рода автобиографией…»: Clowes (ed.), Critical Companion, стр. 20.

20

«Я никогда не делал ничего…»: Robert Bolt quoted in Daily Mail, 25 Nov 2002.

21

««Доктор Живаго» захватывает…»: Omar Sharif quoted in Daily Express, Jun 1993.

22

«журавлями во всю страницу…»: Ivinskaya, Captive, стр. 15 (Ивинская, «В плену времени»).

23

Крик души (фр.).

24

«О, как он любил ее…»: Doctor Zhivago, стр. 330 (Борис Пастернак, «Доктор Живаго»).

25

«Борис Леонидович, позвольте представить…»: Ivinskaya, Captive, стр. 15. (Ивинская, «В плену времени»).

26

«этот бог…»: там же.

27

«рассказывал одному другу…»: Barnes, Literary Biography, стр. 213.

28

«Знаете, задумал роман…»: Ivinskaya, Captive, стр. 10 (Ивинская, «В плену времени»).

29

«Он заговорил с середины…»: Б. Л. Пастернак, Стихотворения, сост. Евгений Пастернак, с предисловием Андрея Вознесенского, изд. «Радуга», Москва, 1990, стр. 22

30

«Я была просто потрясена…»: Ivinskaya, Captive, стр. 10 (Ивинская, «В плену времени»).

31

«Ей не хочется нравиться…»: Doctor Zhivago, стр. 264 (Б. Пастернак, «Доктор Живаго»).

32

«клокочущий огонь изнутри…»: Ivinskaya, Captive, стр. 7 (Ивинская, «В плену времени»).

33

«В 1933 году он жаловался…»: Clowes (ed.), Critical Companion, стр. 15.

34

«26 августа…»: Barnes, Literary Biography, стр. 18–19.

35

«неслыханно сурова…»: Evgeny Pasternak, Boris Pasternak, стр. 57.

36

«должен был стать…»: из беседы автора с Евгением Пастернаком, Москва, февраль 2010 г.

37

«я думаю, коллективизация…»: Doctor Zhivago, стр. 453 (Борис Пастернак, «Доктор Живаго»).

38

«Все производное, налаженное…»: там же, стр. 362.

39

«умственное пространство…»: Clowes (ed.), Critical Companion, стр. 16.

40

«Высшее, ни с чем не сравнимое…»: Борис Пастернак, «Биографический альбом», изд. «Гамма-Пресс», Москва, 2007, стр. 309

41

«стройным, удивительно моложавым…»: Ivinskaya, Captive, стр. 6 (Ивинская, «В плену времени»).

42

«чутьем поняла…»: там же, стр. 11.

43

«Но отгадка…»: там же, стр. 12.

44

«вот пришел живым и реальным волшебник…»: там же, стр. 10.

45

«Еще раз от души…»: там же, стр. 15.

46

«Не смотрите…»: там же, стр. 16.

47

«побродим по Москве»: там же.

48

«Это Иван Васильевич Емельянов…»: Irina Emelianova, Légendes de la rue Potapov, Fayard, 1997, p. 16 (Ирина Емельянова, «Легенды Потаповского переулка»).

49

«человеком другого склада…»: Emelianova, Légendes, стр. 18 (Емельянова, «Легенды Потаповского переулка»).

50

«болезни, пьянство… ярким, инициативным человеком»: из беседы автора с Ириной Емельяновой, Париж, сентябрь 2015 г.

51

«За спиной уже было…»: Ivinskaya, Captive, стр. 10 (Ивинская, «В плену времени»).

52

«Если Вы были…»: там же, стр. 17.

53

«Олюша, я люблю тебя…»: там же, стр. 18.

54

«послевоенной бедности…»: из беседы автора с Ириной Емельяновой.

55

«знакомые мне слова…»: Emelianova, Légendes, стр. 13.

56

«морить голодом… недостойными такого человека»: из беседы автора с Ириной Емельяновой.

57

«чего-то необычного…»: из беседы автора с Ириной Емельяновой.

58

«Наступил день…»: Ivinskaya, Captive, стр. 18 (Ивинская, «В плену времени»).

59

«девочка лет восьми…»: Doctor Zhivago, стр. 270 (Пастернак, «Доктор Живаго»).

60

«в нераздвоенной семье…»: Maya Slater (ed.), Boris Pasternak: Family Correspondence, 1921–1960, translated by Nicholas Pasternak Slater, Hoover Institution Press, 2010, стр. 321.

61

«что такое жизнь, если не любовь…»: Ivinskaya, Captive, стр. 15 (Ивинская, «В плену времени»).

62

«сияющего вечного примера художественности…»: из беседы автора с Жозефиной Пастернак, Оксфорд, октябрь 1990 г.

63

«Ты был настоящим человеком…»: там же.

64

«Я писал ему…»: Slater (ed.), Family Correspondence, стр. 366 (Из письма Бориса Пастернака Исайе Берлину, отправленного в конце 1945 года).

65

«Он был гением…»: из беседы автора с Евгением Пастернаком.

66

«дети Пастернака…»: «Музей личных коллекций. Путеводитель по залам музея», Москва, 2004, стр. 94.

67

«Он всегда носил… краски с холста»: из беседы автора с Чарльзом Пастернаком, Оксфорд, апрель 2015 г.

68

«Меня больше влекло…»: Leonid Pasternak and Josephine Pasternak, The Memoirs of Leonid Pasternak, translated by Jennifer Bradshaw, Quartet Books Ltd, 1982, стр. 44.

69

«Один нерешенный вопрос…»: там же.

70

«Теперь я понимаю… существованием Бориса»: из беседы автора с Жозефиной Пастернак.

71

«Когда я вспоминаю…»: Josephine Pasternak, Tightrope Walking: A Memoir, Slavica Publishers, 2005, Introduction, стр. 11 (Жозефина Пастернак, «Хождение по канату»).

72

«С детства…»: Peter Levi, Boris Pasternak, Century Hutchinson, 1990, стр. 23.

73

«У меня не было абсолютного слуха…»: Boris Pasternak, An Essay in Autobiography, Collins and Harvill, 1959, стр. 48 (Борис Пастернак, «Охранная грамота»).

74

«Вот что значит дали орехов белке…»: Leonid Pasternak, Josephine Pasternak, Memoirs, стр. 133.

75

«Некоторые из самых памятных…»: там же, стр. 151.

76

«Ах, вы выразили…»: из беседы автора с Чарльзом Пастернаком.

77

«Из той же кухни…»: Pasternak, Essay in Autobiography, стр. 37 (Пастернак, «Охранная грамота»).

78

«Я помню отцову спешку…»: там же.

79

«Детское воображение…»: там же, стр. 38.

80

«Внучка Толстого…»: Slater (ed.), Family Correspondence, стр. 337–8.

81

«Астапово. Утро…»: Leonid Pasternak, Josephine Pasternak, Memoirs, стр. 177.

82

«Когда в марте 1917 года…»; Boris Pasternak, Biographical Album, стр. 175 (Е. Пастернак, П. Пастернак, «Борис Пастернак. Биографический альбом»).

83

«Экстренный выпуск…»: Doctor Zhivago, стр. 175–176 (Пастернак, «Доктор Живаго»).

84

«Близилась зима…»: там же, стр. 168.

85

«Им выдавали лопаты…»: Josephine Pasternak, Tightrope Walking, стр. 127 (Жозефина Пастернак, «Хождение по канату»).

86

«А солнце зажигало…»: Doctor Zhivago, стр. 208 (Пастернак, «Доктор Живаго»).

87

«Таким новым была война…»: там же, стр. 148.

88

«Вдруг все переменилось…»: там же, стр. 121.

89

«горчайший осадок…»: Slater (ed.), Family Correspondence, стр. 289.

90

«А если бы была война…»: Barnes, Literary Biography, стр. 105.

91

«Я не помню…»: Josephine Pasternak, ‘Patior’, The London Magazine 6 (Sep 1964), стр. 42–57.

92

«Он сказал: «Знаешь…»»: там же.

93

«Я не могла поверить…»: там же.

94

«Ложись спать…»: там же.

95

«мог уснуть…»: там же.

96

«Я не способен…»: Slater (ed.), Family Correspondence, стр. 285.

97

«Это первое…»: там же, стр. 346.

98

«Когда умерла мама…»: из беседы автора с Жозефиной Пастернак.

99

«океан слез»: Slater (ed.), Family Correspondence, стр. 285.

100

«Я словно околдован…»: там же.

101

«Эта судьба не принадлежать…»: Boris Pasternak, Poems, стр. 309.

102

«Тогда в ее лице хотелось купаться…»: Evgeny Pasternak, Boris Pasternak, стр. 31.

103

«осыпал звонкой монетой…»: из беседы автора с Жозефиной Пастернак.

104

«Людей художественной складки…»: Boris Pasternak, Poems, стр. 314.

105

«Мы, родственники…»: из беседы автора с Жозефиной Пастернак.

106

«Ребенок! Рабство!..»: Josephine Pasternak, Tightrope Walking, стр. 168 (Ж. Пастернак, «Хождение по канату»).

107

«Германия голодала и холодала…»: Mallac, Boris Pasternak, стр. 105–106.

108

«Он был такой кроха…»: Josephine Pasternak, Tightrope Walking, стр. 190 (Ж. Пастернак, «Хождение по канату»).

109

«Во многих отношениях…»: Ivinskaya, Captive, стр. 455 (Ивинская, «В плену времени»).

110

«Единственное яркое пятно…»: Slater (ed.), Family Correspondence, стр. 165.

111

«была Мария Стюарт…»: Barnes, Literary Biography, стр. 41.

112

«Ее руки поражали…»: Doctor Zhivago, стр. 51 (Пастернак, «Доктор Живаго»).

113

«Я – надломленная…»: там же, стр. 358.

114

«Боюсь за Бориса…»: Mallac, Boris Pasternak, стр. 126 (М. И. Цветаева, письмо А. А. Тесковой от 20 марта 1931 г.).

115

«неослабеваемое страдание»: Slater (ed.), Family Correspondence, стр. 195–196.

116

«промыл ему нутро…»: там же, стр. 210.

117

«Ну, что, довольна?»: Barnes, Literary Biography, стр. 63.

118

«Я влюбился…»: там же, стр. 195.

119

«очень противоречивый…»: там же, стр. 231.

120

«воистину святой»: из беседы автора с Исайей Берлиным, Оксфорд, октябрь 1990 г.

121

«полуразвратная…»: из беседы автора с Жозефиной Пастернак.

122

«Однажды Борис порвал…»: Barnes, Literary Biography, стр. 101–102.

123

«Присмотрите за ней»: из беседы автора с Жозефиной Пастернак.

124

«Дорогой Боря!»: Slater (ed.), Family Correspondence, стр. 201.

125

«всегда, возвращаясь… сделала для нее… вспыльчивым…»: там же, стр. 203–216.

126

«Все это происходит… из библиотек»: там же.

127

«изобилием солнца…»: Mallac, Boris Pasternak, стр. 126.

128

«Одаренность сквозила…»: Pasternak, Essay in Autobiography, стр. 113 (Пастернак, «Сестра моя, жизнь»).

129

«смятую постель…»: из беседы автора с Жозефиной Пастернак.

130

«Цвет небесный, синий цвет…»: Finn and Couvée, Zhivago Affair, стр. 66–67 (стихотворение Николоза Бараташвили в переводе Б. Пастернака).

131

«Оставьте этого небожителя в покое»: там же, стр. 67.

132

«Ты даришь мне чувство…»: Mallac, Boris Pasternak, стр. 127.

133

«Когда Евгения, наконец…»: Barnes, Literary Biography, стр. 71.

134

«стены имеют уши… начинают хватать»: Barnes, Literary Biography, стр. 83.

135

«О Мандельштаме пишу…»: Boris Pasternak, Biographical Album, стр. 277 (Е. Пастернак, П. Пастернак, «Борис Пастернак. Биографический альбом»).

136

«Изолировать, но сохранить»: Finn and Couvée, Zhivago Affair, стр. 40.

137

«Сталин сказал, что дело Мандельштама…»: Boris Pasternak, Biographical Album, стр. 277 (Е. Пастернак, П. Пастернак, «Борис Пастернак. Биографический альбом»).

138

«Он был совершенно прав…»: Finn and Couvée, Zhivago Affair, стр. 41.

139

«Все последнее время…»: Olga R. Hughes, The Poetic World of Boris Pasternak, Princeton, 1972, стр. 136.

140

«окутывали писателей…»: Finn and Couvée, Zhivago Affair, стр. 4 (Финн и Куве, «Дело Живаго…»).

141

«одним из замечательнейших…»: Evgeny Pasternak, Boris Pasternak, стр. 74.

142

«Не делайте героев…»: Levi, Pasternak, стр. 174.

143

«Зинаида, кажется, затеяла пироги»; Barnes, Literary Biography, стр. 144.

144

«бессмертной фразой…»: там же, стр. 68.

145

«никто не мог знать…»: из беседы автора с Наташей Пастернак, Переделкино, февраль 2010 г.

146

«Пастернак и Пильняк… много надо сделать…»: Rosa Mora, ‘The History of Hell’, Independent, 8 Jan 1995.

147

«Пастернаку тяжело…»: Boris Pasternak, Biographical Album, стр. 293 (Е. Пастернак, П. Пастернак, «Борис Пастернак. Биографический альбом»).

148

«В эти страшные и кровавые годы…»: Evgeny Pasternak, Boris Pasternak, стр. 107.

149

«Кроме него…»: Finn and Couvée, Zhivago Affair, стр. 46 (Финн и Куве, «Дело Живаго…»).

150

«Присоединяюсь к чувству товарищей…»: Levi, Pasternak, стр. 180.

151

«Отныне…»: Finn and Couvée, Zhivago Affair, стр. 38 (Финн и Куве, «Дело Живаго…»).

152

«как это было для меня тяжело…»: Mallac, Boris Pasternak, стр. 141.

153

«Жизнью людей…»: там же, стр. 158–159.

154

«Я писал…»: Barnes, Literary Biography, стр. 148.

155

«нынешнее положение…»: Slater (ed.), Family Correspondence, стр. 322.

156

«Зинаида впоследствии писала…»: Finn and Couvée, Zhivago Affair, стр. 45 (Финн и Куве, «Дело Живаго…»).

157

«Моя жена была беременна…»: Mallac, Boris Pasternak, стр. 59.

158

«В ту ночь мы ожидали ареста…»: Ivinskaya, Captive, стр. 142 (Ивинская, «В плену времени»).

159

«Полагайтесь только на себя…»: Suny Ronald Grigo, The Making of the Georgian Nation, Indiana University Press, 1994, стр. 272.

160

«Мальчик родился…»: Boris Pasternak, Biographical Album, стр. 299 (Е. Пастернак, П. Пастернак, «Борис Пастернак. Биографический альбом»).

161

«Его очень тянуло…»: Barnes, Literary Biography, стр. 130.

162

«У нее был очень негибкий…»: из беседы автора с Наташей Пастернак.

163

«Борис безмерно страдал…»: из беседы автора с Ириной Емельяновой.

164

«Его игра очаровала меня…»: Ivinskaya, Captive, стр. 20 (Ивинская, «В плену времени»).

165

«как молодожены…»: там же, стр. 19.

166

«Жизнь моя, ангел мой…»: там же.

167

«Разговоры вполголоса…»: Doctor Zhivago, стр. 477 (Пастернак, «Доктор Живаго», стихотворение «Лето в городе»).

168

«Невозможно, немыслимо…»: из беседы автора с Ириной Емельяновой.

169

«поносит вождя…»: там же.

170

«под лавками в теплушках…»: там же.

171

«Нет, нет, все кончено, Олюша…»: Ivinskaya, Captive, стр. 25 (Ивинская, «В плену времени»).

172

«Он решил разрубить узел…»: Doctor Zhivago, стр. 274–275 (Пастернак, «Доктор Живаго»).

173

«осознание греховности…»: Barnes, Literary Biography, стр. 239.

174

«Я опять готовлю отговорки…»: Ivinskaya, Captive, стр. 24–25 (Ивинская, «В плену времени»; тж. Пастернак, «Доктор Живаго», стихотворение «Объяснение»).

175

«начала устраивать ему сцены…»: Ivinskaya, Captive, стр. 25 (Ивинская, «В плену времени»).

176

«Я люблю вашу дочь…»: там же, стр. 23.

177

«Я считала Борю…»: там же, стр. 24.

178

«долгие споры…»: из беседы автора с Чарльзом Пастернаком.

179

«не хватало времени на Евгения… нечасто»: из беседы автора с Наташей Пастернак.

180

«Я вернулся к работе…»: Alexander Gladkov, Meetings with Pasternak, Collins and Harvill Press, 1977, стр. 136–137 (Александр Гладков, «Встречи с Пастернаком»).

181

«Чем ближе были…»: Doctor Zhivago, стр. 365 (Пастернак, «Доктор Живаго»).

182

«6 февраля 1947 года…»: Finn and Couvée, Zhivago Affair, стр. 58 (Финн и Куве, «Дело Живаго…»).

183

«Давайте я повезу вас…»: Ivinskaya, Captive, стр. 195 (Ивинская, «В плену времени»).

184

«Они проезжали…»: Doctor Zhivago, стр. 81 (Пастернак, «Доктор Живаго»).

185

«Б. Л. был особенно возбужден…»: Ivinskaya, Captive, стр. 196 (Ивинская, «В плену времени»).

186

«Юра стоял в рассеянности…»: Doctor Zhivago, стр. 84 (Пастернак, «Доктор Живаго»).

187

«Он говорил, что есть…»: из беседы автора с Жозефиной Пастернак.

188

«Мне также кажется…»: Josephine Pasternak, Tightrope Walking, стр. 82 (Ж. Пастернак, «Хождение по канату»).

189

«Я не люблю…»: Doctor Zhivago, стр. 359 (Пастернак, «Доктор Живаго»).

190

«усталой красоты…»: из беседы автора с Ириной Емельяновой.

191

«Это было то самое…»: Doctor Zhivago, стр. 64 (Пастернак, «Доктор Живаго»).

192

«На чтении в мае 1947 года…»: Finn and Couvée, Zhivago Affair, стр. 57 (Финн и Куве, «Дело Живаго…»).

193

«О эти переделкинские трапезы!»: Boris Pasternak, Poems, стр. 21.

194

«Спецслужбы тоже…»: Finn and Couvée, Zhivago Affair, стр. 58 (Финн и Куве, «Дело Живаго…»).

195

«среди слушателей…»: György Dalos, Olga – Pasternaks Letzte Liebe: Fast ein Roman, Europäische Verlagsanstalt, 1999, sample translation by Patrick Corness, 2003, http://www.new-booksingerman.com/spr2000/book08c.htm.

196

«Историк литературы…»: там же.

197

«лично полирует…»: Slater (ed.), Family Correspondence, стр. 237.

198

«Лично я не держу…»: Finn and Couvée, Zhivago Affair, стр. 82–83 (Финн и Куве, «Дело Живаго…»).

199

«Ничему не было позволено мешать»: Boris Pasternak, Poems, стр. 18.

200

«слова и настроения…»: Slater (ed.), Family Correspondence, стр. 228.

201

«Дома в родном кругу…»: Doctor Zhivago, стр. 274 (Пастернак, «Доктор Живаго»).

202

«в маминой комнате…»: Emelianova, Légendes, стр. 21 (Емельянова, «Легенды Потаповского переулка»).

203

«привыкли жить без матери…»: из беседы автора с Ириной Емельяновой.

204

«Такова жизнь…»: Slater (ed.), Family Correspondence, стр. 367.

205

«Вчера мы с Зиной…»: Boris Pasternak, Biographical Album, стр. 327 (Е. Пастернак, П. Пастернак, «Борис Пастернак. Биографический альбом»).

206

«Когда вопрос о ее детях…»: Slater (ed.), Family Correspondence, стр. 309.

207

«грузного сложения…»: из беседы автора с Ириной Емельяновой.

208

«Наружностью она мне понравилась…»: из беседы автора с Ириной Емельяновой.

209

«дурно от потери крови…»: там же.

210

«Дорогая Ирочка, золотая…»: Emelianova, Légendes, стр. 24 (Емельянова, «Легенды Потаповского переулка»).

211

«Мои дорогие Федя и девочки…»: Slater (ed.), Family Correspondence, стр. 376.

212

«О том, чтобы напечатать его…»: там же.

213

«Роман вам не понравится…»: там же.

214

«Твоя книга выше…»: Boris Pasternak, Biographical Album, стр. 355 (Е. Пастернак, П. Пастернак, «Борис Пастернак. Биографический альбом»).

215

«каждый озабочен…»: Doctor Zhivago, стр. 235 (Пастернак, «Доктор Живаго»).

216

«Даже если услышите…»: Slater (ed.), Family Correspondence, стр. 376–377.

217

«воздействие их счастливых…»: из беседы автора с Евгением Пастернаком.

218

«К этому времени наши отношения…»: Ivinskaya, Captive, стр. 196 (Ивинская, «В плену времени»).

219

«В Ольгиной маленькой комнатушке в Потаповском переулке…»: там же, стр. 30.

220

«Не обошлось в работе «лавочки»…»: там же стр. 34.

221

«Все книги…»: там же, стр. 92.

222

«проявляла антисоветские настроения…»: Emelianova, Légendes, стр. 36 (Емельянова, «Легенды Потаповского переулка»).

223

«оборвалась моя жизнь…»: Ivinskaya, Captive, стр. 91 (Ивинская, «В плену времени»).

224

«Вот теперь все кончено…»: там же, стр. 92.

225

«огромные голубые глаза…»: там же, стр. 93.

226

«унизительному осмотру…»: там же, стр. 96.

227

«Как же я не увижу…»: там же, стр. 97.

228

«переступила какую-то роковую грань…»: там же.

229

«людям начинало казаться…»: там же, стр. 98.

230

«вас обязательно выпустят…»: там же, стр. 101.

231

«Нигде так не сродняешься…»: там же, стр. 99.

232

«Я мучаюсь потребностью…»: Boris Pasternak, Biographical Album, стр. 353 (Е. Пастернак, П. Пастернак, «Борис Пастернак. Биографический альбом»).

233

«Жизнь в полной буквальности…»: там же.

234

«Я ревную тебя…»: Doctor Zhivago, стр. 360 (Пастернак, «Доктор Живаго»).

235

«Ваши инициалы…»: Ivinskaya, Captive, стр. 102 (Ивинская, «В плену времени»).

236

«красивый полный человек…»: там же.

237

«прежде чем пытать своих жертв…»: Finn and Couvée, Zhivago Affair, стр. 68 (Финн и Куве, «Дело Живаго…»).

238

«Тебе на память…»: Ivinskaya, Captive, стр. 103 (Ивинская, «В плену времени»).

239

«красивого седого человека…»: там же.

240

«казалась Боре…»: там же.

241

«За любимого человека…»: там же.

242

«Откуда к вам… уведите ее»: там же, стр. 104.

243

«Ну через полгода… в апреле 1947 года…»: там же, стр. 105.

244

«садится за английский стол…»: там же, стр. 107.

245

«у него были родственники…»: Finn and Couvée, Zhivago Affair, стр. 69 (Финн и Куве, «Дело Живаго…»).

246

«мои лубянские будни…»: Ivinskaya, Captive, стр. 106 (Ивинская, «В плену времени»).

247

«Семенов: Охарактеризуйте… английскую литературу…»: Emelianova, Légendes, стр. 39–46 (Емельянова, «Легенды Потаповского переулка»).

248

«Мария Магдалина…»: Doctor Zhivago, стр. 360 (Пастернак, «Доктор Живаго», стихотворение «Магдалина»).

249

«К какой это эпохе…»: Ivinskaya, Captive, стр. 106 (Ивинская, «В плену времени»).

250

«Ну что вы Магдалиной…»: там же, стр. 107–108.

251

«Слышите…»: Emelianova, Légendes, стр. 46 (Емельянова, «Легенды Потаповского переулка»).

252

«В марте 1947 года…»: Boris Pasternak, Biographical Album, стр. 355 (Е. Пастернак, П. Пастернак, «Борис Пастернак. Биографический альбом»).

253

«временщика и ремесленника…»: Ivinskaya, Captive, стр. 221 (Ивинская, «В плену времени»).

254

«ненавидел Бориса…»: там же.

255

«стать храбрее…»: Зоя Масленникова, «Портрет Бориса Пастернака», «Советская Россия», Москва, 1990, цит. по книге Clowes (ed.), Critical Companion, стр. 18.

256

«Это почти ее копия…»: Slater (ed.), Family Correspondence, стр. 403.

257

«Олюша, выйди на минуту из книжки…»: Ivinskaya, Captive, стр. 221 (Ивинская, «В плену времени»).

258

«Была тревога…»: там же, стр. 84.

259

«Зина может баловать Леню…»: Slater (ed.), Family Correspondence, стр. 377.

260

«В письме к Зое Масленниковой…»: Clowes (ed.), Critical Companion, стр. 6.

261

«Таким новым была…»: Doctor Zhivago, стр. 148–149 (Пастернак, «Доктор Живаго»).

262

«И я падала в сон…»: Ivinskaya, Captive, стр. 101 (Ивинская, «В плену времени»).

263

«И он есть в аду…»: там же.

264

«Он был чрезвычайно вежлив…»: из беседы автора с Ириной Емельяновой.

265

«охватила необычайная радость…»: Ivinskaya, Captive, стр. 110 (Ивинская, «В плену времени»).

266

«Один из них, значит…»: там же.

267

«ощущение ужаса в тот же миг исчезло…»: там же.

268

«Простите, пожалуйста…»: там же.

269

«Ольге предстоял…»: Finn and Couvée, Zhivago Affair, стр. 72 (Финн и Куве, «Дело Живаго…»).

270

«вы подтверждаете…»: Ivinskaya, Captive, стр. 112–113 (Ивинская, «В плену времени»).

271

«Я долго обдумывал…»: там же, стр. 114.

272

«сопоставляя свою растерянность…»: там же.

273

«На этих допросах мама…»: из беседы автора с Ириной Емельяновой.

274

«Запись врача…»: Finn and Couvée, Zhivago Affair, стр. 73, 286 (Финн и Куве, «Дело Живаго…»).

275

«наш с Борей ребенок…»: Ivinskaya, Captive, стр. 113 (Ивинская, «В плену времени»).

276

«Я не убеждена…»: из беседы автора с Ириной Емельяновой.

277

«Обвинительное заключение…»: Emelianova, Légendes, стр. 46 (Емельянова, «Легенды Потаповского переулка»).

278

«страшное место…»: Ivinskaya, Captive, стр. 115 (Ивинская, «В плену времени»).

279

«Я должен был вытерпеть…»: там же.

280

«Впоследствии Семенов использовал…»: там же, стр. 116.

281

«В этом вполне искреннем письме…»: там же.

282

«Мне ребенка не отдали…»: там же, стр. 115–116.

283

«кипы его книг…»: из беседы автора с Ириной Емельяновой.

284

«только это знал…»: Ivinskaya, Captive, стр. 135 (Ивинская, «В плену времени»).

285

«истинный рай…»: там же, стр. 117.

286

«велось досье…»: там же.

287

«[Ольгу] посадили…»: письмо, датированное 7 мая 1958 г., цит. там же.

288

«1949, 1950, 1951-й…»: из беседы автора с Ириной Емельяновой.

289

«Ему мы обязаны…»: там же.

290

«глядя на месяц…»: Ivinskaya, Captive, стр. 118 (Ивинская, «В плену времени»).

291

«Скоро все кончится…»: там же.

292

«сухонькой, маленькой, остроносой женщиной…»: там же.

293

«Администрация их ненавидит…»: там же, стр. 121–122.

294

«Дострадать бы день до конца…»: там же, стр. 119.

295

«Хоть бы осенняя слякоть…»: там же, стр. 118.

296

«Еще одна…»: там же, стр. 123.

297

«Вам тут письмо…»: там же, стр. 124.

298

«Засыплет снег дороги…»: там же.

299

«на двенадцати страницах…»: там же, стр. 125.

300

«Хлопочем и будем хлопотать…»: там же.

301

«маленькая поволжская республика…»: из беседы автора с Ириной Емельяновой.

302

«Дорогая моя Олюша…»: там же, стр. 127–128.

303

«С порога смотрит человек…»: Doctor Zhivago, стр. 89–490 (Пастернак, «Доктор Живаго»).

304

«Такой мрак…»: там же, стр. 397–398.

305

«Это болезнь новейшего времени…»: там же, стр. 431–432.

306

«начинание совершенно бескорыстное…»: Clowes (ed.), Critical Companion, стр. 128, 129.

307

«Я совсем его не пишу…»: там же.

308

«Не сам он…»: Doctor Zhivago, стр. 354 (Пастернак, «Доктор Живаго»).

309

«Нас точно научили целоваться…»: там же, стр. 389.

310

«на пороге смерти…»: Boris Pasternak, Biographical Album, стр. 363 (Е. Пастернак, П. Пастернак, «Борис Пастернак. Биографический альбом»).

311

«Всего через несколько месяцев…»: там же.

312

«Когда это случилось…»: там же.

313

«Длинный верстовой коридор…»: верста – русская мера длины, равная 1,067 км.

314

«виноват перед нами…»: из беседы автора с Ириной Емельяновой.

315

«выплату устроил…»: Ivinskaya, Captive, стр. 129–130 (Ивинская, «В плену времени»).

316

«Дорогая Мария Николаевна…»: там же.

317

«умер жуткий человек…»: Mallac, Boris Pasternak, стр. 204.

318

«В день смерти Сталина…»: Ivinskaya, Captive, стр. 155 (Ивинская, «В плену времени»).

319

«Ивинская произвела на них впечатление…»: меморандум по делу г-жи Ивинской и ее дочери из архива HarperCollins Publishers.

320

«10 апреля 1953 г…»: Ivinskaya, Captive, стр. 127–128 (Ивинская, «В плену времени»).

321

«к темнеющей на скамейке фигуре…»: Emelianova, Légendes, стр. 48 (Емельянова, «Легенды Потаповского переулка»).

322

«непосредственность…»: из беседы автора с Ириной Емельяновой.

323

«Какой будет ужас…»: Ivinskaya, Captive, стр. 27 (Ивинская, «В плену времени»).

324

«И вдруг он увидел…»: там же.

325

«отчаянной нежностью…»: Ivinskaya, Captive, стр. 27 (Ивинская, «В плену времени»).

326

«Невозможно восстановить…»: там же.

327

«Положения людей…»: меморандум из архива HarperCollins Publishers.

328

«Потратив почти восемь лет…»: Clowes (ed.), Critical Companion, стр. 19.

329

«Еще более, чем общность душ…»: Doctor Zhivago, стр. 355 (Пастернак, «Доктор Живаго»).

330

«В такие минуты…»: там же, стр. 392.

331

«Хотя я тебя в это…»: Ivinskaya, Captive, стр. 27 (Ивинская, «В плену времени»).

332

«Во вчерашних набросках…»: Doctor Zhivago, стр. 394–395 (Пастернак, «Доктор Живаго»).

333

«Пламенем из зева…»: там же, стр. 484.

334

«То в избытке счастья…»: там же, стр. 485.

335

«В прошлом году мы…»: Barnes, Literary Biography, стр. 179.

336

«как к заслуженному празднику…»: из беседы автора с Ириной Емельяновой.

337

«бабьими бреднями…»: Ivinskaya, Captive, стр. 28 (Ивинская, «В плену времени»).

338

«Хотелось, наверное, сочувствия и признания…»: там же.

339

«Ты мой подарок…»: там же.

340

«чудо возвращения в жизнь…»: там же, стр. 39.

341

«Вот так и должно быть…»: там же.

342

«упоминалось имя редактора…»: Mallac, Boris Pasternak, стр. 207.

343

«Его друг Ариадна Эфрон…»: Ivinskaya, Captive, стр. 133 (Ивинская, «В плену времени»).

344

«Откуда они знают…»: там же, стр. 38.

345

«по-лагерному загорелой, худенькой…»: Emelianova, Légendes, стр. 68 (Емельянова, «Легенды Потаповского переулка»).

346

«Господи, господи, всё правда…»: там же, стр. 67.

347

«Роман предположительно…»: Mallac, Boris Pasternak, стр. 206.

348

«слова «Доктор Живаго»…»: Finn and Couvée, Zhivago Affair, стр. 82 (Финн и Куве, «Дело Живаго…»).

349

«Мне надо и хочется…»: там же.

350

«Я никогда не думал…»: Clowes (ed.), Critical Companion, стр. 136.

351

«Так что же такое роман…»: там же, стр. 141.

352

«Казалось бы…»: Ivinskaya, Captive, стр. 39–40 (Ивинская, «В плену времени»).

353

«Ведь я просил тебя…»: там же, стр. 40.

354

«Если и было…»: там же, стр. 41–42.

355

«Олюша, я тебя люблю…»: там же, стр. 42.

356

«ее надо подкормить…»: Emelianova, Légendes, стр. 57 (Емельянова, «Легенды Потаповского переулка»).

357

«временем великого счастья…»: Ivinskaya, Captive, стр. 41 (Ивинская, «В плену времени»).

358

«Была комната…»: там же, стр. 43–44.

359

«З. не знает, что О…»: Slater (ed.), Family Correspondence, стр. 405.

360

«Который час? Темно. Наверно, третий…»: Ivinskaya, Captive, стр. 47 (Ивинская, «В плену времени»).

361

«сумела организовать…»: там же, стр. 186.

362

«З. Н., думаю…»: там же, стр. 186–187.

363

«Б. Л. мучится…»: там же, стр. 187.

364

«Я тебя не жалею…»: там же.

365

«Думать, что в башне…»: там же, стр. 187–188.

366

«Уже давно…»: Emelianova, Légendes, стр. 86 (Емельянова, «Легенды Потаповского переулка»).

367

«рассказов обо всем…»: Mallac, Boris Pasternak, стр. 195.

368

«Что с тобой…»: Ivinskaya, Captive, стр. 208 (Ивинская, «В плену времени»).

369

«мучительная глава…»: там же.

370

«Ты мне верь…»: там же, стр. 210.

371

«революция там изображена…»: там же.

372

«Ваш роман поднимает…»: Clowes (ed.), Critical Companion, стр. 36, 140.

373

«Совсем недавно я закончил…»: Boris Pasternak, Essay in Autobiography, стр. 119.

374

«Он [роман] вовлечет…»: Emelianova, Légendes, стр. 87 (Емельянова, «Легенды Потаповского переулка»).

375

«Скоро выйдет в свет…»: рассказ Серджо Д’Анджело о знакомстве с Борисом Пастернаком, www.pasternakbydangelo.com.

376

«рукопожатие его было крепким…»: там же.

377

«В характерной для него манере…»: там же.

378

«В СССР…»: там же.

379

«Вы передадите мне копию…»: там же.

380

Стр. 239 «Зато Борис прекрасно знал…»: Finn and Couvée, Zhivago Affair, стр. 8 (Финн и Куве, «Дело Живаго…»).

381

«В какой-то момент я понимаю…»: www.paster nakbydangelo.com.

382

«Оставим в покое вопрос…»: там же.

383

«В рукописи было 433 страницы…»: Finn and Couvée, Zhivago Affair, стр. 12 (Финн и Куве, «Дело Живаго…»).

384

«Это «Доктор Живаго»…»: www.pasternakbydan-gelo.com.

385

«Д’Анджело взял сверток…»: там же.

386

«Незадолго до полудня…»: там же.

387

«А ко мне, Лелюша, сегодня приходили…»: Ivinskaya, Captive, стр. 212 (Ивинская, «В плену времени»).

388

«Б. Л. явно чувствовал…»: там же.

389

«Ну что ты наделал?..»: там же.

390

«отдал экземпляры книги…»: Paolo Mancosu, Smugglers, Rebels, Pirates: Itineraries in the Publishing History of Doctor Zhivago, Hoover Institution Press, 2015, стр. 2.

391

«Это важнее…»: Mallac, Boris Pasternak, стр. 210.

392

«Мы обернулись…»: Mancosu, Smugglers, стр. 27.

393

«Когда Зинаида резко возразила…»: Mallac, Boris Pasternak, стр. 210.

394

«Среди прочего Фельтринелли…»: www.pasternakbydangelo.com.

395

«Не опубликовать…»: Finn and Couvée, Zhivago Affair, стр. 89 (Финн и Куве, «Дело Живаго…»).

396

«Да что он наделал!.. встанет на свое место…»: Ivinskaya, Captive, стр. 215–216 (Ивинская, «В плену времени»).

397

«Как можно настолько…»: там же, стр. 216.

398

«длинноногая…»: там же.

399

«Действительно, он был молодой…»: там же, стр. 217.

400

«По словам Д’Анджело…»: www.pasternakbydangelo.com.

401

«Хотя Борис писал Фельтринелли…»: Finn and Couvée, Zhivago Affair, стр. 91 (Финн и Куве, «Дело Живаго…»).

402

«Если публикация его здесь…»: Boris Pasternak, Biographical Album, стр. 373 (Е. Пастернак, П. Пастернак, «Борис Пастернак. Биографический альбом»).

403

«Я никогда не забуду Фельтринелли…»: из беседы автора с Чарльзом Пастернаком.

404

«Я прекрасно сознаю…»: Finn and Couvée, Zhivago Affair, стр. 92 (Финн и Куве, «Дело Живаго…»).

405

«обозвали «буржуазным индивидуалистом»…»: там же.

406

«Роман Б. Пастернака…»: www.pasternakbydangelo.com.

407

«металась по Москве…»: Ivinskaya, Captive, стр. 219 (Ивинская, «В плену времени»).

408

«Ох, как это на тебя похоже!..»: там же, стр. 218.

409

«Ольга отважно сообщила…»: там же, стр. 219.

410

«Казалось очевидным…»: там же, стр. 220.

411

«Если вы получите письмо…»: Finn and Couvée, Zhivago Affair, стр. 95 (Финн и Куве, «Дело Живаго…»).

412

«Это важно…»: из беседы автора с Исайей Берлиным.

413

«В отличие от некоторых…»: Frances Stonor Saunders, ‘The Writer and the Valet’, London Review of Books, 25 Sep 2014.

414

«Берлин пришел к выводу, что Борис…»: Finn and Couvée, Zhivago Affair, стр. 96 (Финн и Куве, «Дело Живаго…»).

415

«главным русским… дорогому Боура…»: Slater (ed.), Family Correspondence, стр. 380–381.

416

«Это важный труд…»: там же.

417

«самый высокий начальник… за громадным письменным столом…»: www.pasternakbydangelo.com.

418

«Он спросил Д’Анджело…»: там же.

419

«в форме… абсурд…»: там же.

420

«Пастернак, сдаваясь, развел руками…»: там же.

421

«Нас взволновало…»: Boris Pasternak, Biographical Album, стр. 373 (Е. Пастернак, П. Пастернак, «Борис Пастернак. Биографический альбом»).

422

«Есть в романе немало…»: Finn and Couvée, Zhivago Affair, стр. 102 (Финн и Куве, «Дело Живаго…»).

423

«письмо из Гослитиздата…»: Ivinskaya, Captive, стр. 223 (Ивинская, «В плену времени»).

424

«Я сделаю из этой вещи…»: Finn and Couvée, Zhivago Affair, стр. 103 (Финн и Куве, «Дело Живаго…»).

425

«около года тому назад Гослитиздат…»: Boris Pasternak, Biographical Album, стр. 373 (Е. Пастернак, П. Пастернак, «Борис Пастернак. Биографический альбом»).

426

«12 марта…»: там же, стр. 375.

427

«Я вызову тебя…»: Ivinskaya, Captive, стр. 399–400 (Ивинская, «В плену времени»).

428

«Мы встретились с отцом в Узком…»: Boris Pasternak, Biographical Album, стр. 377 (Е. Пастернак, П. Пастернак, «Борис Пастернак. Биографический альбом»).

429

«Помню все… желающим выговориться»: Gladkov, Meetings with Pasternak, стр. 149 (Александр Гладков, «Встречи с Пастернаком»).

430

«Предчувствия ожидаемых гонений…»: там же.

431

«На этот раз мне будет плохо…»: там же, стр. 148–149.

432

«Люди, нравственно разборчивые…»: Finn and Couvée, Zhivago Affair, стр. 108 (Финн и Куве, «Дело Живаго…»).

433

«Я начал переписывать…»: там же.

434

«Это было нелегкое поручение…»: Ivinskaya, Captive, стр. 226 (Ивинская, «В плену времени»).

435

«Ирочка, золотая…»: Emelianova, Légendes, стр. 89 (Емельянова, «Легенды Потаповского переулка»).

436

«Был и Боря…»: там же.

437

«Пастернак писал…»: Finn and Couvée, Zhivago Affair, стр. 112 (Финн и Куве, «Дело Живаго…»).

438

«анонимности содержания…»: Slater (ed.), Family Correspondence, pp. 388–389.

439

«1 ноября 1957…»: там же.

440

«Но у нас вскоре будут…»: Mancosu, Smugglers, стр. 1.

441

«22 ноября вышло…»: Mallac, Boris Pasternak, стр. 271.

442

«Можете меня поздравить…»: Boris Pasternak, Biographical Album, стр. 381 (Е. Пастернак, П. Пастернак, «Борис Пастернак. Биографический альбом»).

443

«очень хорошего переводчика…»: Slater (ed.), Family Correspondence, стр. 381.

444

«Ничего не получится…»: Finn and Couvée, Zhivago Affair, стр. 97 (Финн и Куве, «Дело Живаго…»).

445

«В 1958 году Набоков отказался…»: Neil Cornwell, Pasternak’s Novel: Perspectives on ‘Doctor Zhivago’, Keele, 1986, стр. 12.

446

««Доктор Живаго» – жалкая вещь…»: Finn and Couvée, Zhivago Affair, стр. 97 (Финн и Куве, «Дело Живаго…»).

447

«8 июля 1957 года…»: из архива HarperCollins Publishers.

448

«Что касается стихов…»: из архива HarperCollins Publishers.

449

«Макс прочитывал страницу…»: Ann Pasternak Slater, ‘Rereading: Dr Zhivago’, Guardian, 6 Nov 2010.

450

«Что касается стихов…»: из архива HarperCollins Publishers.

451

«В докладной записке Фрэнку Уизнеру…»: Finn and Couvée, Zhivago Affair, стр. 115 (Финн и Куве, «Дело Живаго…»).

452

«Белого дома…»: там же, стр. 117.

453

«Советская публика…»: Finn and Couvée, Zhivago Affair, стр. 125 (Финн и Куве, «Дело Живаго…»).

454

«Среди книг…»: там же, стр. 125.

455

«издатель Феликс Морроу…»: Mancosu, Smugglers, стр. 9.

456

«пропагандистскую ценность…»: Finn and Couvée, Zhivago Affair, стр. 131 (Финн и Куве, «Дело Живаго…»).

457

«Де Риддер решил…»: Mancosu, Smugglers, стр. 10

458

«В первую неделю сентября…»: Finn and Couvée, Zhivago Affair, стр. 138 (Финн и Куве, «Дело Живаго…»).

459

«репортажи в прессе…»: Mancosu, Smugglers, стр. 10.

460

«В служебной записке ЦРУ от 9 сентября…»: Finn and Couvée, Zhivago Affair, стр. 142 (Финн и Куве, «Дело Живаго…»).

461

«вышло и оригинальное…»: Slater (ed.), Family Correspondence, стр. 405.

462

«8 февраля 1958 года…»: Barnes, Literary Biography, стр. 333–334.

463

«молодость уходила из него…»: из беседы автора с Ириной Емельяновой.

464

«стал неузнаваемый…»: там же.

465

«В сентябре оксфордский лектор…»: Barnes, Literary Biography, стр. 337.

466

«Когда Д[октор] Ж[иваго] выйдет…»: Slater (ed.), Family Correspondence, стр. 397.

467

«За ним в антрактах…»: Gladkov, Meetings with Pasternak, стр. 152–153 (Александр Гладков, «Встречи с Пастернаком»).

468

«Альбер Камю уделил внимание…»: Evgeny Pasternak, Boris Pasternak, стр. 235.

469

«В мае Пастернак писал…»: Mallac, Boris Pasternak, стр. 220.

470

«Если Н[обелевская] премия…»: Slater (ed.), Family Correspondence, стр. 405–406.

471

«А. Моравиа…»: итальянский писатель Альберто Моравиа.

472

«Вот улыбающийся Б. Л…»: Ivinskaya, Captive, стр. 239 (Ивинская, «В плену времени»).

473

«поздравления К. И. Чуковского…»: Корней Чуковский был критиком и литературоведом, автором и переводчиком книг для детей. Он переводил Редьярда Киплинга, Артура Конан Дойла, Марка Твена и Г. К. Честертона.

474

«Я не собираюсь поздравлять вас…»: Finn and Couvée, Zhivago Affair, стр. 162 (Финн и Куве, «Дело Живаго…»).

475

«что кажется вам правильным…»: там же, стр. 163.

476

«Он был счастлив, в восторге…»: там же.

477

«опасаясь, что объятия с Пастернаком…»: там же, стр. 163.

478

«одной из первых…»: Emelianova, Légendes, стр. 94 (Емельянова, «Легенды Потаповского переулка»).

479

«Пастернак всем нам сильно навредит…»: Finn and Couvée, Zhivago Affair, стр. 164 (Финн и Куве, «Дело Жива-го…»).

480

«Что милосердия не будет…»: там же.

481

«Когда Курт Вольф…»: Mallac, Boris Pasternak, стр. 229–230.

482

«А в субботу, двадцать пятого октября, началось…»: там же, стр. 232.

483

«субботнего номера «Литературной газеты»…»: там же.

484

«в этой гнусной акции…»: (источником указала Ивинская, но этого быть никак не может; частично текст взят из книги Емельяновой).

485

«Смешно сказать…»: Finn and Couvée, Zhivago Affair, стр. 169 (Финн и Куве, «Дело Живаго…»).

486

«Все слушали молча…»: Gladkov, Meetings with Pasternak, стр. 166–167 (Александр Гладков, «Встречи с Пастернаком»).

487

«Вся эта чудовищная дешевка…».

488

«Б. Л. встревожен…»: Emelianova, Légendes, стр. 96–97 (Емельянова, «Легенды Потаповского переулка»).

489

«Это было одиночество…»: там же.

490

«Какие странные нынче молодые люди…»: Ivinskaya, Captive, стр. 243 (Ивинская, «В плену времени»).

491

«Настал черед Бориса…»: там же (ничего похожего не нашла).

492

«Это было своеобразное письмо-тезисы…»: Ivinskaya, Captive, стр. 245 (Ивинская, «В плену времени»).

493

«Я получил Ваше приглашение…»: там же, стр. 245–246.

494

«Заканчивалось письмо…»: Evgeny Pasternak, Boris Pasternak, стр. 236.

495

«скандальное в своем бесстыдстве и цинизме…»: Finn and Couvee, Zhivago Affair, стр. 172 (Финн и Куве, «Дело Живаго…»).

496

«длинная официальная резолюция…»: Ivinskaya, Captive, стр. 247 (Ивинская, «В плену времени»).

497

«Тучи над головой сгущались…»: там же, стр. 251.

498

«Лелюша, я должен тебе сказать…»: там же, стр. 251–253.

499

«Митя, не вини меня…»: там же, стр. 252.

500

«Наше самоубийство их устроит…»: там же.

501

«Скажите мне…»: там же, стр. 253.

502

«мама вернулась из Переделкина…»: Emelianova, Légendes, стр. 116 (Емельянова, «Легенды Потаповского переулка»).

503

«В связи со значением…»: Barnes, Literary Biography, стр. 346.

504

«Мы оторопели…»: Ivinskaya, Captive, стр. 250 (Ивинская, «В плену времени»).

505

«Если вы допустите…»: там же, стр. 255.

506

«всего лишь четвертый случай…»: Finn and Couvee, Zhivago Affair, стр. 177 (Финн и Куве, «Дело Живаго…»). Из 821 нобелевского лауреата, которым была присуждена эта премия с момента ее учреждения в 1901 году, лишь шестеро отказались от нее: Борис Пастернак, три гражданина Германии, вьетнамский политик Ле Дык Тхо (1973) и Жан-Поль Сартр (1964).

507

«близость нашей смерти…»: Ivinskaya, Captive, стр. 255 (Ивинская, «В плену времени»).

508

«Это поймут все»: Finn and Couvee, Zhivago Affair, стр. 179 (Финн и Куве, «Дело Живаго…»).

509

«паршивой овце…»: Ivinskaya, Captive, стр. 256 (Ивинская, «В плену времени»).

510

«Нам с Леней…»: Finn and Couvee, Zhivago Affair, стр.180 (Финн и Куве, «Дело Живаго…»).

511

«Атмосфера была ужасная…»: из беседы автора с Ириной Емельяновой.

512

«ехать за границу я не смог бы…»: Ivinskaya, Captive, стр. 256 (Ивинская, «В плену времени»).

513

«В то время Борис часто плакал…»: Emelianova, Légendes, стр. 95 (Емельянова, «Легенды Потаповского переулка»).

514

«подсунутые под дверь…»: там же, стр. 100.

515

«Новости из западной прессы…»: Mallac, Boris Pasternak, стр. 235–236.

516

«Ольга Всеволодовна…»: Ivinskaya, Captive, стр. 257 (Ивинская, «В плену времени»).

517

«Для меня Борис Леонидович…»: там же.

518

«Сейчас это выглядело дико…»: Ivinskaya, Captive, стр. 259 (Ивинская, «В плену времени»).

519

«Лелюша, все оставляй как есть…»: там же, стр. 259.

520

«Уважаемый Никита Сергеевич…»: там же.

521

«нависла столь страшная угроза…»: из беседы автора с Ириной Емельяновой.

522

«Поэтому эти вечерние звонки…»: там же.

523

«Мы ждали и о чем-то переговаривались…»: Emelianova, Légendes, стр. 109 (Емельянова, «Легенды Потаповского переулка»).

524

«Звонят…»: Ivinskaya, Captive, стр. 282 (Ивинская, «В плену времени»).

525

«Ольга Всеволодовна, дорогая…»: там же.

526

«Они знали, что Б. Л. упрям…»: там же, стр. 283–285.

527

«С большим удовольствием вспоминаю…»: Emelianova, Légendes, стр. 129 (Емельянова, «Легенды Потаповского переулка»).

528

«сейчас будет интересно…»: Ivinskaya, Captive, стр. 286 (Ивинская, «В плену времени»).

529

«голосом, который подошел бы городскому глашатаю…»: там же, стр. 287.

530

«Как вам не совестно…»: там же.

531

«с неверно взятого им тона…»: Ivinskaya, Captive, стр. 284–288 (Ивинская, «В плену времени»).

532

«Вот им бы сейчас руки распахнуть…»: там же, стр. 288.

533

«Подумай, как хорошо, как верно…»: там же, стр. 289.

534

«Напрасно в годы хаоса…»: там же.

535

«нашу нестойкость…»: там же, стр. 260.

536

«Не надо было посылать это письмо…»: там же.

537

«Глубокоуважаемый Борис Леонидович…»: Ivinskaya, Captive, стр. 296 (Ивинская, «В плену времени»).

538

«В этих переполненных сумках…»: там же, стр. 298–299.

539

«Весь мир знает…»: там же.

540

«Шолохову…»: Михаила Шолохова, автора «Тихого Дона», считали в Советском Союзе классиком. Этот эпический роман в четырех томах был опубликован в период с 1925 по 1940 г. В первых частях романа автор сравнительно объективно подходил к гражданской войне: и красные, и белые творят чудовищные жестокости. Нобелевская премия по литературе была присуждена Шолохову в 1965 году.

541

«Борис также завязал переписку…»: Evgeny Pasternak, Boris Pasternak, стр. 238.

542

«этот триумф…»: Boris Pasternak, Fifty Poems, стр. 22.

543

«Когда я увидел…»: Ivinskaya, Captive, стр. 300–310 (Ивинская, «В плену времени»).

544

«В продолжение этой бурной недели…»: там же.

545

«Гроза еще не закончилась…»: Slater (ed.), Family Correspondence, стр. 407.

546

«Все письма, которые я получаю…»: там же, стр. 407–408.

547

«Трагедию мы, казалось, пережили…»: Ivinskaya, Captive, стр. 313 (Ивинская, «В плену времени»).

548

«как щука, брошенная в реку…»: Emelianova, Légendes, стр. 135 (Емельянова, «Легенды Потаповского переулка»).

549

«Пастернак не принимает…»: там же, стр. 133.

550

«Ему так важно было знать…»: Ivinskaya, Captive, стр. 307 (Ивинская, «В плену времени»).

551

«Б. Л. был возбужден…»: там же, стр. 308.

552

«К тому времени Б. Л. оказался…»: там же, стр. 309.

553

«Вы поссорились?»: там же, стр. 320.

554

«Я – белая ворона…»: Finn and Couvee, Zhivago Affair, стр. 208 (Финн и Куве, «Дело Живаго…»).

555

«падение крошечного камешка…»: Ivinskaya, Captive, стр. 322 (Ивинская, «В плену времени»).

556

«отдельные группы в правительстве…»: Mallac, Boris Pasternak, стр. 244.

557

«последней в нашей жизни ссоры…»: Ivinskaya, Captive, стр. 323 (Ивинская, «В плену времени»).

558

«Олюша, жизнь будет продолжаться…»: там же, стр. 404–412.

559

«Попробую позвонить тебе сегодня…»: там же.

560

«[28 февраля] Олюша…»: там же.

561

«Даже если опасения твои…»: там же.

562

«Когда-нибудь будет так…»: там же.

563

«Олюше ко дню ее рождения…»: там же, стр. 332.

564

«вечными обвинениями…»: Finn and Couvee, Zhivago Affair, стр. 202 (Финн и Куве, «Дело Живаго…»).

565

«сообщил своей французской переводчице…»: там же, стр. 203.

566

«Естественно, КГБ отслеживал…»: там же, стр. 204.

567

«Разумеется, сами эти письма…»: Boris Pasternak, Fifty Poems, стр. 22.

568

«Б. Л. хотел дать свое понимание…»: Ivinskaya, Captive, стр. 333 (Ивинская, «В плену времени»).

569

«Он вообще очень любил устраивать походы…»: Emelianova, Légendes, стр. 138 (Емельянова, «Легенды Потаповского переулка»).

570

«Часов в восемь придет Б. Л…»: там же, стр. 149.

571

«мы все хохотали…»: там же, стр. 307

572

«Елка с зажженными свечами…»: Emelianova, Légendes, стр. 155 (Емельянова, «Легенды Потаповского переулка»).

573

«О Танненбаум…»: немецкая народная рождественская песня, обращенная к елке, вечная зелень которой символизирует постоянство и верность.

574

«Иногда Б. Л. обедал…»: Ivinskaya, Captive, стр. 336 (Ивинская, «В плену времени»).

575

«Удивительно…»: там же.

576

«он был оживленнее…»: там же, стр. 339.

577

«окольным путем…»: Carlo Feltrinelli, Senior Service: A Story of Riches, Revolution and Violent Death, Granta Books, 2013, стр. 217.

578

«Я столкнулась с Б. Л…»: Emelianova, Légendes, стр. 157 (Емельянова, «Легенды Потаповского переулка»).

579

«Апрель был радостным…»: Ivinskaya, Captive, стр. 339 (Ивинская, «В плену времени»).

580

«Я доверяю…»: Paolo Mancosu, Inside the Zhivago Storm: The Editorial Adventures of Pasternak’s Masterpiece, Fondazione Giangiacomo Feltrinelli, Milan, 2013, стр. 366.

581

«что-то тревожное в облике Б. Л…»: Ivinskaya, Captive, стр. 341 (Ивинская, «В плену времени»).

582

«принес тебе рукопись…»: там же, стр. 343.

583

«Там так много неестественной болтовни…»: там же, стр. 413.

584

«Если ты себя почувствуешь…»: там же, стр. 413.

585

«это были Костя Богатырев…»: по словам Ирины, Константин Богатырев был замечательным переводчиком, впоследствии зверски убитым КГБ.

586

«В пятницу 6 мая…»: Barnes, Literary Biography, стр. 371.

587

«взять препятствие штурмом…»: из беседы автора с Ириной Емельяновой.

588

«бедная мать…»: Emelianova, Légendes, стр. 162 (Емельянова, «Легенды Потаповского переулка»).

589

«Ольга была авантюристкой…»: из беседы автора с Наташей Пастернак.

590

«Дежурившие у его постели медсестры…»: Ivinskaya, Captive, стр. 58 (Ивинская, «В плену времени»).

591

«Лелюша меня разлюбит…»: там же, стр. 344.

592

«ОЧЕНЬ ОБЕСПОКОЕНЫ БОЛЕЗНЬЮ БОРИСА…»: Slater (ed.), Family Correspondence, стр. 417.

593

«19 мая 1960. Москва…»: там же.

594

«У БОРИСА ИНФАРКТ…»: врачи считали, что в сердце у Бориса образовался инфаркт – локализованная область мертвой ткани, являющаяся результатом прекращения снабжения этой области кровью.

595

«Он умолял Марину…»: Ivinskaya, Captive, стр. 344 (Ивинская, «В плену времени»).

596

«знали, что все, что конец…»: из беседы автора с Ириной Емельяновой.

597

«СОСТОЯНИЕ БЕЗ ИЗМЕНЕНИЙ…»: Slater (ed.), Family Correspondence, стр. 417–18.

598

«27 мая 1960, МОСКВА…»: там же, стр. 418.

599

«Он жаловался мне…»: Boris Pasternak, Biographical Album, стр. 395 (Е. Пастернак, П. Пастернак, «Борис Пастернак. Биографический альбом»).

600

«В день его смерти…»: из беседы автора с Наташей Пастернак.

601

«Все, что у меня или во мне было лучшего…»: Ivinskaya, Captive, стр. 415 (Ивинская, «В плену времени»).

602

«Лидия – это хорошо…»: Josephine Pasternak, Indefinability: An Essay in the Philosophy of Cognition, Museum Tusculanum Press, 1999, стр. 9.

603

«Он умер, – повторяла Марфа…»: Ivinskaya, Captive, стр. 348 (Ивинская, «В плену времени»).

604

«Прощай, размах крыла расправленный…»: отрывок из стихотворения Пастернака «Август» выгравирован на семейном надгробии Пастернаков на кладбище Вулверкот, Оксфорд.

605

«Да, все сбылось…»: Ivinskaya, Captive, стр. 348 (Ивинская, «В плену времени»).

606

«Вот и снова мы вместе…»: Doctor Zhivago, стр. 448 (Борис Пастернак, «Доктор Живаго»).

607

«Прощай, Лара, до свидания…»: там же, стр. 404.

608

«Мать была спокойней…»: Emelianova, Légendes, стр. 169 (Емельянова, «Легенды Потаповского переулка»).

609

«Смерть Пастернака…»: Finn and Couvee, Zhivago Affair, стр. 234 (Финн и Куве, «Дело Живаго…»).

610

«Правление Литературного фонда…»: Ivinskaya, Captive, стр. 350 (Ивинская, «В плену времени»).

611

«С раннего утра…»: Boris Pasternak, Fifty Poems, стр. 23.

612

«Лидия, которая, наконец, получила визу…»: визу Лидии выдали через два дня после смерти Бориса. Сорок лет спустя она снова приехала в Россию и спала в ту ночь на кровати, на которой умер ее любимый брат.

613

«Каковы взгляды Пастернака…»: Clowes (ed.), Critical Companion, стр. 43.

614

«передавали в сад цветы…»: Ivinskaya, Captive, стр. 354 (Ивинская, «В плену времени»).

615

«Если смерть иногда…»: Emelianova, Légendes, стр. 174 (Емельянова, «Легенды Потаповского переулка»).

616

«Смерти нет…»: Boris Pasternak, Biographical Album, стр. 397 (Е. Пастернак, П. Пастернак, «Борис Пастернак. Биографический альбом»).

617

«Место для могилы Б. Л. выбрано…»: Gladkov, Meetings with Pasternak, стр. 179–181 (Александр Гладков, «Встречи с Пастернаком»).

618

«Вот и процессия с гробом…»: там же.

619

«Мы пришли, чтобы попрощаться…»: Mallac, Boris Pasternak, стр. 271.

620

«безмолвно шевелиться в унисон…»: Finn and Couvee, Zhivago Affair, стр. 241 (Финн и Куве, «Дело Живаго…»).

621

«Гул затих. Я вышел на подмостки…»: Doctor Zhivago, стр. 467 (Борис Пастернак, «Доктор Живаго»).

622

«И какая-то туманная прострация…»: Ivinskaya, Captive, стр. 356 (Ивинская, «В плену времени»).

623

«Она замерла…»: Doctor Zhivago, стр. 446–447 (Борис Пастернак, «Доктор Живаго»).

624

«Какой-то чиновник вышел вперед…»: Ivinskaya, Captive, стр. 357 (Ивинская, «В плену времени»).

625

«Через пару дней после похорон…»: там же, стр. 359–360.

626

«Значит, [им нужно было] не очернить…»: Emelianova, Légendes, стр. 174 (Емельянова, «Легенды Потаповского переулка»).

627

«Пастернак – слишком известное имя…»: Ivinskaya, Captive, стр. 366 (Ивинская, «В плену времени»).

628

«честным поэтом…»: там же, стр. 366.

629

«Очевидно, месть важнее справедливости…»: Newsweek, 30 Jan 1961.

630

«никогда не любили женщину…»: Ivinskaya, Captive, стр. 366 (Ивинская, «В плену времени»).

631

«Пастернак сам признаётся…»: там же, стр. 370.

632

«Не только само дело – подделка…»: там же, стр. 376

633

«На самом деле за Пастернаком…»: из архива HarperCollins Publishers

634

«Вы всегда ненавидели…»: там же.

635

«Их обеих сослали…»: Feltrinelli, Senior Service, стр. 246.

636

«До сих пор без внутренней дрожи…»: Ivinskaya, Captive, стр. 382–383 (Ивинская, «В плену времени»).

637

«Однажды Лариса Федоровна ушла…»: Doctor Zhivago, стр. 449 (Борис Пастернак, «Доктор Живаго»).

638

«медленно умирает на ее глазах…»: Finn and Couvee, Zhivago Affair, стр. 257 (Финн и Куве, «Дело Живаго…»).

639

«Если бы Борис Пастернак…»: там же, стр. 253.

640

«Франция помогла зарастить…»: из беседы автора с Ириной Емельяновой.

641

«оставило скверный привкус…»: Mallac, Boris Pasternak, стр. 235.

642

«не из неизбежности…»: Doctor Zhivago, стр. 447 (Борис Пастернак, «Доктор Живаго»).

643

«Пройдет много лет…»: перевод с немецкого оригинала, воспроизведенного в виде факсимиле в книге Gerd Ruge, Pasternak, Munich, 1958, стр. 125.

Content

Анна Пастернак
Лара. Нерассказанная история любви, которая вдохновила на создание «Доктора Живаго»

Фамильное древо

Пролог Распутывая паутину

I Девочка из другого круга

II Родина-мать и чудо-папа

III Небожитель

IV Провода под током

V Маргарита в темнице

VI Журавли над Потьмой

VII Сказка

VIII Итальянский ангел

IX Масло в огонь

Х Дело Пастернака

XI Зверь в загоне

XII Правда их мучений

Эпилог Подумай обо мне тогда

Избранная библиография

Благодарности и примечания об источниках

Фотографии

Примечания