Санна Турома

Бродский за границей: Империя, туризм, ностальгия

В НЕПАЛЕ ЕСТЬ СТОЛИЦА КАТМАНДУ

Когда в начале 2000-х годов Санна Турома, в то время докторант Колумбийского университета, начинала работу над диссертацией о Бродском, уже по ранним вариантам ее глав было очевидно, что это будет интересное и оригинальное исследование. Тем не менее сам выбор предмета, признаюсь, не вызывал у меня энтузиазма: еще одна работа о Бродском, пусть и превосходная? Дело было в то время, когда рост валового объема (по словам Бродского) этой отрасли литературно-критического хозяйства грозил ей кризисом перепроизводства. Ее суммарным продуктом, говоря обобщенно, стал неоромантический образ поэта – вечного изгнанника, у которого в современном мире нет ни клочка земли под ногами и который в своих бесконечных скитаниях по свету повсюду находит только руины давно погибшего (а может быть, никогда и не бывшего) мира, чьим последним духовным гражданином он себя ощущает и распадающиеся обрывки памяти о котором тщетно пытается удержать. В переводе в менее возвышенную плоскость этот нерукотворный памятник поэту послушно следовал канве той биографии, которую ему «сделали», как сказала Ахматова, советские духовно-полицейские власти, сначала устроив прогремевший на весь мир процесс о его тунеядстве, а затем лишив его гражданства и выслав из страны. Сделаю еще одно признание: я и сам поэзию Бродского воспринимал в этом ключе.

И это несмотря на то, что его поздние стихи требовали все больше усилий, чтобы адаптировать их к этой схеме; а также и на то, что некоторые прозаические эссе Бродского смущали своими воззрениями, в которых узнавался хорошо обустроенный духовный мир советского нонконформистского интеллигента 1960–1970-х годов.

Турома предлагает действенное средство против этого недуга ностальгического мифотворчества. Делает она это с удивительной смелостью, спокойствием, а главное, точностью. С первых же страниц книга предлагает нам задаться простым, в сущности, вопросом: не является ли поза антагонистической непринадлежности, типичная для высокого модернизма, анахронистичной в наш неромантический постмодернистский век, сумевший трезво разглядеть в ней черты наивного эгоцентризма? И не мешает ли элегический образ поэта, опоздавшего на символистско-акмеистический прадник начала минувшего столетия, понять его в качестве художника нового времени – времени после модерна, времени, которому элегическое отношение к миру модернизма вовсе не свойственно? Поставить вопросы такого масштаба – значит уже проложить путь к тому, чтобы на них ответить. Автор этой книги предлагает радикальное переосмысление характера поэтического субъекта Бродского, которое, отнюдь не покидая категории его поэтического мира, позволяет посмотреть на них в новой, и притом отчетливо современной перспективе.

Одной из определяющих черт поэзии Бродского является ее философская направленность. Пространство и время, эти ультимативные категории бытия, заявляют о себе в его стихах постоянно и в бесчисленных репрезентациях. В сложившемся образе поэзии Бродского, о котором я говорил выше, его субъект оказывается начисто лишен пространства – нет ни пяди, на которую он мог бы и хотел бы опереться, – но зато всецело поглощен движением времени, делающим всякую телесность «всегда уже» преходящей. Турома обратила внимание на то, что представляется очевидным, но лишь после того, как она на это указала, а именно на огромный вес пространства в поэтическом мире Бродского.

Время больше пространства. Пространство – вещь,

Время же, в сущности, мысль о вещи.

Эти слова, «пропетые» Треской, легко прочитать как знак предпочтения мыслительного мира материальному. Но ведь сама Треска озабочена именно кардинальной сменой пространства, совершенной ее отдаленными предками, – из океана на берег, название которого как будто призвано увековечить память об этом событии; равно как и лирический герой стихотворения озабочен только что совершенной им столь же всеобъемлющей переменой одной пространственной стихии – одной империи – на другую. Обоих мучает «духота» – состояние, в котором воздух заставляет вспомнить о своей материальности, – как плата за этот шаг; оба стоически принимают ее неизбежность. Ощущение вещной тяжести пространства пронизывает мир поэтических образов Бродского. Он вбирает в себя всю пестроту современного глобального мира, чтобы обнаружить в нем непреложное свойство всякой вещи – покрываться пылью.

Бродский – поэт последней трети двадцатого века, времени «после» не только полосы войн и террора, но и сменившего их кратковременного взрыва авангардной эйфории. Это время трезвого переосмысления модернисткой готовности покорить и пересоздать мир материального силой творческой «мысли» о нем. С большой точностью этот принцип сформулирован в книге С. Туромы: «Идея географии, которая всегда правит историей, является центральной в поэтике Бродского. «Героическая фигура одинокого изгнанника, самим фактом своего существования отрицающего релевантность пространства, сменяется фигурой путешественника, туриста; он так же одержим страстью к перемещению – но к перемещению в пространстве, а не вне его и не вопреки ему. Сами скитания по заграницам из сугубо индивидуального занятия уникальных личностей (от Байрона и Шелли до героя «Смерти в Венеции») преображаются в массовое движение, больше напоминающее рыбий нерест (вспомним еще раз Треску, поэтическое альтер эго героя «Трескового мыса»).

Тут уместно сделать следующее замечание. Постмодернистская ирония, отвергнувшая ораторский пьедестал, отнюдь не чуждается того, чтобы поместить свой автопортрет в изящную рамку. Глобализация, поиски Другого, постколониальная критика – все эти идеологические драпировки антиутопии духовного туризма скрадывают то обстоятельство, что сам факт передвижения по постколониальному пространству указывает на то, что его субъект – гражданин метрополии. Сила Бродского в том, что он не облекается в защитный костюм постколониальной критики, позволяющий современному туристу чувствовать себя комфортно в чуждой стихии. В его поэтическом мире внешняя победа над пространством, обещаемая туризмом, только делает явной тщетность попыток индивидуальной эмансипации. Всесильный шах, числящийся обладателем гарема, даже если этот гарем давно разбежался, или сам он хотел бы от него бежать без оглядки, может ему изменить – «только с другим гаремом». То, что легко можно принять за ностальгию по воображенной империи духа, оборачивается позицией глубокого скептицизма и в то же время стоического принятия.

Читателю книги предстоит путешествие по различным маршрутам этой миграции-бегства-изгнанничества, оборачивающихся туризмом, – путешествие, которое, я не сомневаюсь, доставит ему множество увлекательных и неожиданных впечатлений. Мне хотелось бы только заметить в заключение, что транспозиция книги из одной культурно-языковой стихии в другую напомнило мне о приключении Трески и ее собеседника. Было интересно наблюдать, как сам факт перечитывания книги по-русски (в переводе, который мне кажется превосходным) по-другому расставляет в ней смысловые акценты, изменяет, можно сказать, ее режим дыхания. Это достойная награда автору за тот урок географии, который ее книга предлагает всем любящим поэзию Бродского.

Борис Гаспаров

БЛАГОДАРНОСТИ

В 1995 году Бродский посетил Финляндию и читал стихи на фестивале в Хельсинки. Его большое эссе о Венеции, вышедшее отдельной книгой, было только что переведено на финский. На пресс-конференции я видела Бродского с неизменной сигаретой, которую он нервно мял в пальцах, и с его своеобразным английским – и то и другое к этому времени стало его фирменным знаком.

Прошли годы, и я написала диссертацию о поэзии Бродского. Книга – результат этой работы. Первые шаги я делала под руководством профессоров Пекки Песонена и Наталии Башмакофф. Я благодарна обоим за их помощь и поддержку. Фундамент для моих научных исследований был заложен на кафедре славянских и балтийских языков и литератур Университета Хельсинки, во время обсуждений с участием начинающих и опытных исследователей и их совместной работы. Главная часть книги была написана в Колумбийском университете в Нью-Йорке, где у меня была возможность работать в коллективе аспирантов на отделении славистики в 2000–2003 годах. Я многим обязана дружеской и творческой атмосфере научного сообщества, которую нашла в аспирантуре – многие из тех, с кем я работала, стали моими коллегами и добрыми друзьями. Особенно я хочу поблагодарить моего научного руководителя – профессора Бориса Гаспарова – за его научную щедрость и наставничество. Оппоненты моей диссертации – профессор Дэвид Бетеа и доктор Александра Смит – делились со мной своими блестящими идеями о Бродском и ценными комментариями. Я особенно благодарна профессору Бетеа за его великодушную поддержку и помощь при переработке диссертации в книгу.

Профессор Божена Шеллкросс, один из рецензентов рукописи, внесла ценные предложения, так же как и доктор Кирсти Симонсуури, оказавшая неоценимую помощь в ходе написания книги. Несколько коллег читали главы монографии на разных стадиях ее создания и делились со мной своими наблюдениями и идеями. Хочу сказать спасибо Йосту ван Бааку, Арье Розенхольм, Лизе Бюклинг, Бену Хеллману, Йопи Нюман, Ирине Сандомирской, Евгению Берштейну, Пекке Куусисто, Кэрол Уланд, Йону Кюсту, Джонатану Платту, Кирстен Лодж, Тенчу Коксу, Ребекке Пяткевич, Марго Розен, Сергею Завьялову, Ольге Тимофеевой и Полу Грейвсу.

От Гвен Уокер из издательства Висконсинского университета я получила важный содержательный совет на завершающем этапе работы. Я также хочу поблагодарить двух моих молодых финских коллег, с которыми я делила один офис в период работы над книгой. Мари Раами и Улла Хаканен проявили удивительное терпение к художественному беспорядку, который я создавала в нашем общем рабочем пространстве. Столь же удивительной была готовность доктора Кирсти Эконен к коллегиальной поддержке. Я приношу самую признательную благодарность им и всем остальным членам неофициального женского обеденного клуба хельсинкских слависток.

Исследовательский проект был поддержан Финской национальной высшей школой литературных исследований, Финской академией и Фондом Вихури. Я благодарна им за финансовую поддержку. Я также благодарна журналам Russian Literature, Ulbandus, The Slavic Review of Columbia University и альманаху Slavic Almanach: The South African Year Book for Slavic, Central and East European Studies за разрешение использовать прежде напечатанные там мои статьи. Часть из глав я публиковала по-русски в «Новом литературном обозрении» и по-фински в Nostalgia: Kirjotuksia kaipuusta ja ikävästä, редакторы Рикка Росси и Катя Сейту (Helsinki, SKS, 2007). Я бы хотела поблагодарить ныне, увы, покойного Алана Майерса, поделившегося со мной очень ценной информацией о работе над переводами текстов Бродского, которую он делал вместе с поэтом. И наконец, было очень приятно вновь почувствовать себя как дома, готовя книгу к печати в Институте Гарримана Колумбийского университета.

ПРЕДИСЛОВИЕ

В документальном фильме 1989 года «Иосиф Бродский: пространство, сводящее с ума» («Joseph Brodsky: A Maddening Space») есть сцена, в которой авторы фильма показывают поэту фотографии, сделанные семнадцать лет назад в Ленинграде в день его отъезда из СССР. Видно, как поэт волнуется и испытывает дискомфорт, когда его просят прокомментировать его фотографии, сделанные в момент отъезда, или фотографии родных и друзей, сделанные сразу после проводов. Снимки возвращают Бродского назад к моменту отъезда, заставляя его реагировать, обозначая одновременно личную потерю и культурную значимость принятого решения эмигрировать. Ведущий переводит беседу на тему восприятия Бродского в России (фильм снят после того, как в 1987 году поэт получил Нобелевскую премию и некоторые его произведения были впервые напечатаны в советских журналах и газетах). На вопрос, как он видит себя по отношению к русским читателям, Бродский отвечает, что внимание государственных издательств и молодых читателей «может щекотать мое эго», но «в действительности мне нет дела до того, что думает новое поколение». Далее он поясняет: «Близость, чувства ты ощущаешь к тому поколению, к которому принадлежишь»[1].

Из этого и других интервью, а также из многих посвящений, аллюзий и отсылок в произведениях Бродского можно заключить, что его воображаемыми читателями, помимо общества мертвых поэтов, которое он любовно создает в своих эссе, была группа ленинградских друзей и знакомых, некоторых из которых он увидел на фотографиях. Но, несмотря на декларируемую приверженность именно этому узкому кругу читателей, Бродский приобрел огромное значение для многих русских за его пределами. Он был одной из главных публичных фигур советской эмиграции в эпоху холодной войны, и его роль как образца для конструирования русской культурной идентичности в последние годы существования Советского Союза была исключительно важной (и продолжает таковой оставаться). Светлана Бойм, писавшая о Бродском и Венеции в посвященном ему эссе, вошедшем в книгу «Будущее ностальгии», пишет о Бродском как о фигуре, значимой не только для нее самой, но для многих образованных русских, для которых могила поэта на венецианском острове Сан-Микеле стала местом культурного паломничества:

В день похорон Бродского в Венеции его вдова и друзья обнаружили, что выбранное для погребения поэта место находится по соседству с могилой Эзры Паунда. Они немедленно возмутились, отказываясь хоронить Бродского рядом с тем, кого он презирал по художественным и политическим причинам. Теперь Бродский лежит неподалеку от Стравинского, другого модерниста-космополита. И все же есть некоторая поэтическая справедливость в том, что поэт похоронен не в Петербурге, а в Венеции. В конце концов «Пенелопа среди городов» обрела своего заблудшего героя[2].

Раздраженная реакция на предложенное место захоронения, искусно вплетаемая Бойм в узор русских культурных мифов, вызывает вопрос о месте Бродского как последователя «модернистов-космополитов», часть из которых, как того же Эзру Паунда, он яростно критиковал, тогда как о других отзывался с исключительной любовью, когда формировал собственный образ в поэзии и прозе[3], – У.Х. Оден первый, кто приходит на ум[4].

Вопрос, который рассматривается в этой книге, связан с некоторой архаичностью позиции Бродского. Что значит быть последователем модернистского космополитизма в последние десятилетия XX века, когда идеологические основы этой позиции поставлены под сомнение постиндустриальной глобализацией и мировой миграцией, с одной стороны, и постмодернистской концепцией субъективности, с другой? Вместо того чтобы следовать общепринятой концепции рассмотрения Бродского как наследника главных поэтов русского и англоязычного модернизма, я пытаюсь критически рассмотреть это мнение через призму его путевой прозы и стихов. Еще одно общее место, которое подвергается сомнению в этой работе, – это понятие изгнания, которое до сих пор было отправной точкой (как биографической, так и концептуальной) для большинства научных работ о произведениях Бродского. Не фокусируясь на проблеме изгнания, книга исследует стихи и прозу Бродского в жанре путешествия не столько вопреки модернистскому дискурсу изгнания, сколько вне его. Анализ перемещается в область современного изучения путешествий как объекта литературоведения и культурологии, возникшую в последние годы вокруг исследований путешествий и травелогов. Здесь не ставится цель подорвать культурный статус Бродского как писателя в изгнании или поставить под сомнение трагические основания его отъезда. Независимо от того, смотрим ли мы на его жизнь как на трагическую судьбу личности в условиях тоталитарного режима или как на один из примеров успеха, достигнутого в изгнании, произведения Бродского остаются несомненным доказательством мучительности персонального выбора и сложности внешних обстоятельств, определяющих этот выбор. В книге сделана попытка включить Бродского в диалог с ведущими представителями постколониальных и постмодернистских исследований, чтобы создать новый контекст для изучения его путевой прозы и поэзии. Такой диалог позволяет увидеть новую перспективу для анализа геополитических, философских и лингвистических оснований поэтического воображения Бродского. Это позволяет взглянуть на главные темы его творчества с земной, а не с метафизической или трансцендентальной точки зрения. Жанр путешествия дает Бродскому дискурсивное пространство для рассмотрения его собственной транскультурности и для веских суждений о перемещении, культуре, истории, географии, времени и пространстве – обо всех главных темах его поэзии.

Идея географического пространства возникает как мощный творческий импульс в ранних стихотворениях Бродского, вдохновленных опытом геологических экспедиций. В его последующем творчестве она представлена через все нарастающее осознание имперской темы, причем история империй явным образом связана с креативностью и маскулинностью. В конечном счете история и география, время и пространство были понятиями, с помощью которых Бродский представлял противоречия между Востоком и Западом, метрополией и третьим миром, культурной значимостью и незначительностью. Бродский с помощью географического воображения помещал лирического героя и путешествующего автора в европейские и неевропейские пейзажи, но, кроме того, включал их в исторический нарратив путешествий и колонизации. Путевая поэзия и проза Бродского, созданная в эмиграции, обращена к послевоенной ситуации, когда необратимый эффект влияния массового туризма на жанр литературного путешествия начал широко осознаваться авторами травелогов и культурологами на Западе. Образ Путешественника, ставший сложной автобиографической метафорой в путевых текстах Бродского, написанных после 1972 года, передает ностальгию автора по мифическому путешествующему джентльмену и по утраченной в постколониальную эру возможности аутентичных путешествий, приключений и открытий. Эта фигура обозначает ностальгическое отношение Бродского к эстетической и экзистенциальной изоляции модернистской субъективности. Таким образом, литературные путешествия Бродского были ответом не только на состояние изгнания, но и на феномен туризма и прежде всего на постмодернистский и постколониальный пейзаж, который сформировал его путевую поэзию и прозу[5].

Существенным вкладом Бродского в развитие русской литературы второй половины XX века можно считать широкий географический охват его поэзии и прозы. Бродский был не автором путешествий, но путешествующим автором, написавшим значительное количество поэтических текстов, которые соотносятся с его путешествиями по Советскому Союзу и за его пределами. После эмиграции Бродский много путешествовал по Западу, в то время как большинство советских граждан, включая писателей, не могли выезжать за границу или описывать страны и территории вне советского пространства. Опыт путешествий, полученный Бродским в этот период жизни, отражен в стихотворениях о европейских странах и городах, эссе, посвященном Венеции, и трех произведениях, относящихся к его поездкам за пределы Европы и Северной Америки, – поэтическом цикле «Мексиканский дивертисмент» и двух эссе, «После путешествия, или Посвящается позвоночнику» и «Путешествие в Стамбул», отражающих соответственно его визиты в Рио-де-Жанейро и Стамбул. Два последних текста, первый из которых включен в сборник «О скорби и разуме», второй – в «Меньше единицы», представляют литературу путешествий в том смысле, в котором о ней обычно говорят: рассказ автора о поездке в некоторое место с описанием иностранных обычаев и встреченных людей, но, кроме того, они дают представление о чрезвычайно субъективном историческом и географическом воображении автора. Венецианское эссе «Набережная неисцелимых» («Fondamenta degli incurabiliп», другое название «Watermark»)[6] подчеркивает другой важный аспект литературных путешествий, а именно что путешествие всегда является автобиографией.

Хотя в данной книге пойдет речь и о некотором количестве стихотворных путешествий, написанных Бродским в Советском Союзе, основное внимание будет уделено прозаическим и стихотворным текстам, созданным им после эмиграции в 1972 году. Кроме эссе о Бразилии, Турции и Венеции будет обсуждаться также ретроспективный путеводитель по Ленинграду, озаглавленный «Путеводитель по переименованному городу» (включен в сборник «Меньше единицы») и «Место не хуже любого» (вошло в сборник «О скорби и разуме», отражает обобщенный туристический опыт автора)[7]. Из многочисленных поэтических текстов Бродского, написанных после 1972 года, в данной работе подробно рассматриваются «Мексиканский дивертисмент» (1975) и стихотворения о Венеции, созданные между 1973 и 1995 годами. Это «Лагуна», «Сан-Пьетро», «Венецианские строфы» (1 и 2), «В Италии», «Лидо», «Посвящается Джироламо Марчелло» и «С натуры». Мексиканский цикл и венецианские стихи создают контраст между европейскими и неевропейскими образами Бродского, а параллельное прочтение поэтических текстов о Венеции на русском и эссе на английском дают хорошую отправную точку для дискуссии о нелегкой, но успешной транскультурации Бродского из советского эмигранта и русскоязычного поэта в автора эссе на английском и нобелевского лауреата, выдвигая на первый план вопрос о перемещении, важный для всей литературы путешествий[8].

Определить литературные путешествия в жанровой терминологии – задача сложная, что видно на примере редакторов-составителей «Кембриджского справочника по литературе путешествий» («Cambridge Companion of Travel Writing»), которые включили в свой обзор литературы путешествий, входящих в канон западной культуры, целый ряд дискурсивных практик – от поэтических до теоретических: библейские сюжеты (Исход, наказание Каина), путешествия Античности («Одиссея», «Энеида»), средневековую путевую литературу (Марко Поло, паломничества пилигримов и крестовые походы), записки моряков, торговцев и ученых (от исследователей XVI века до Чарлза Дарвина и Александра фон Гумбольдта), фальсификации и пародии («Путешествия Гулливера»), романтическую литературу, фланеров модерна (Бодлер), путеводители Томаса Кука и журналистику путешествий, путевую литературу писателей конца XIX века и модернистов (Флобер, Д. Лоуренс, Грэм Грин, У.Х. Оден), политические путешествия (Дж. Оруэлл), современные бестселлеры о путешествиях (Брюс Чатвин, Пол Теру) и, наконец, теоретические исследования путешествий (постколониальные и гендерные исследования)[9]. Этот обзор англоцентричен, по собственному признанию редакторов, но он может быть полезен для обсуждения путевой прозы и поэзии Бродского по двум причинам. Во-первых, он указывает на некоторую социально-историческую динамику, так же как на развитие литературных конвенций, которые вдохновляли Бродского на создание его образов путешествий: нарратив Улисса, «стернианство», поэзия романтиков, массовый туризм и англо-американская литература модернизма. Во-вторых, это позволяет читателю подходить к литературе путешествий с общим представлением о различных дискурсивных практиках, а не со строгим определением литературного жанра.

Рассматриваемая в этой перспективе, литература путешествий включает в себя не только эссе, посвященные путешествиям, но и впечатления от других городов и стран, представленные в лирической поэзии. Таким образом, литература путешествий как термин характеризует в этой книге стихи и прозу Бродского, либо относящиеся к его конкретным поездкам, либо отражающие его опыт путешествий на более общем уровне. Кроме того, я периодически использую выражение «текст-путешествие», чтобы усилить теоретическое обоснование выбранной научной позиции. Эта позиция опирается на допущение, что литературные тексты – это «события» и они являются «обмирщенными», так как тексты – это «часть социального мира, человеческой жизни и, конечно, исторических моментов, в которые они существуют и интерпретируются», как пишет Эдвард Саид, отмечая верность такой характеристики, «даже когда тексты явным образом отвергают это»[10]. Помимо значений, которое слово «письмо» (перевод французского écriture) приобрело в теоретических работах последних десятилетий, у него есть обыденное значение, связанное скорее с процессом, чем с завершенным действием, что соотносится с саидовским представлением о тексте как о том, что имеет бытие-в-мире, обмирщено. Такое представление объединяет подходы, используемые в этой книге по отношению к произведениям Бродского.

Короткий обзор истории русской литературы путешествий дает представление о том, что она столь же гетерогенна, сколь и англоязычная традиция, о которой было сказано выше. Первой русской путевой прозой были средневековые описания паломничеств (хождения). Самым известным секулярным средневековым путевым текстом было созданное купцом XV века Афанасием Никитиным описание его путешествия в Персию и Индию. Отчеты послов XVI века (так называемые статейные списки) касались в основном дипломатических вопросов, позже они стали затрагивать другие темы, интересные двору, – сады, театры и больницы. Некоторые из молодых людей, которые были посланы получить европейское образование, – практика, начатая Борисом Годуновым, но более успешно продолженная Петром I и Екатериной II, – описали свои впечатления. Самым известным из такого рода текстов является дневник путешествия стольника П.А. Толстого. Важное для развития практики путешествий изменение произошло в царствование Петра III, когда дворяне были освобождены от необходимости службы и представители высших кругов общества получили полную свободу путешествовать. Дневники княгини Е.Р. Дашковой и письма Д.И. Фонвизина отражают эти изменения. «Письма русского путешественника» Н.М. Карамзина (1791) и «Путешествие из Петербурга в Москву» А.Н. Радищева, как недавно заметил Андреас Шёнле, создали, с опорой на успешные европейские примеры «Сентиментального путешествия» Л. Стерна и «Писем об Италии» Шарля Дюпати, «моду и жанр» – с личными наблюдениями и эмоциональным откликом на увиденное в пути, а в случае Карамзина – за границей[11]. В начале XIX века путешествия становятся популярным и «рентабельным» жанром. В расширяющейся Российской империи новые пространства привлекают воображение писателей. Кавказ становится центральной темой русской романтической литературы до такой степени, что Пушкин (в 20-е годы бывший одним из лидеров этого направления), работая в 1835 году над «Путешествием в Арзрум», пародирует эту ветвь романтической прозы – русские путешествия на Восток[12]. В XIX веке развивается еще один поджанр воображаемого путешествия – беллетристическая прогулка по улицам Петербурга[13]. Позже авторы, составившие элиту русского модернизма, пишут очень много произведений о путешествиях: Александр Блок, Андрей Белый, Николай Гумилев, Борис Пастернак, Осип Мандельштам и Владимир Маяковский отражают опыт своих путешествий как в поэзии, так и в прозе[14]. Центром притяжения для творчества русских модернистов была Италия, но, например, Гумилев и Белый также писали о своих путешествиях в Африку, а Маяковский – об американских впечатлениях[15]. Тема путешествий расцветает в ранней советской литературе 20–30-х годов – в диапазоне от размышлений Пильняка о его путешествии в Соединенные Штаты («ОК. Американский роман») до репортажей и прозы менее известных советских писателей об индустриальных и сельскохозяйственных успехах Страны Советов[16]. Такие глубоко личные и художественно амбициозные произведения, как, например, «Путешествие в Армению» Мандельштама, не могли быть опубликованы в последующую жесткую сталинскую эпоху, но нельзя сказать, что путешествия совсем не писались и не печатались. Один из примеров – «Одноэтажная Америка» Ильфа и Петрова (1936)[17]. В годы правления Сталина путешествия строго контролировались государством, но при запертых внешних границах внутренний туризм поощрялся. Советский туризм был патриотическим и вносил вклад в конструирование советской идентичности[18]. В послесталинское время путешествия внутри страны стали контролироваться гораздо меньше[19]. Именно в этот исторический момент появляется путешествующий герой Бродского. До и после вынужденного путешествия в северную деревню Норенская, где он провел восемнадцать месяцев в ссылке, Бродский опробовал самые разные формы неофициальных путешествий послесталинской эпохи, которые повлияли на представление темы путешествий в советской литературе, кино и песнях шестидесятых годов и которые отразились в его стихах о геологических экспедициях, балтийском побережье советской Литвы и южных черноморских курортах[20].

Как видно из приведенных исторических обзоров русской и англоязычной литературы путешествий, развитие русских литературных путешествий, в отличие от англоязычных, определялось ограничениями и запретами сначала со стороны царского, затем советского режима. Из этого следует, что любое исследование русской литературы путешествий должно учитывать различие нарративов, связанных с принудительным и свободным перемещением. Не менее важно не просто различать эти два типа нарративов, но обращать внимание на своеобразную полемику между ними в русском культурном контексте. Ссылка Пушкина на Черное море оказалась продуктивной для формирования его литературной идентичности в противостоянии авторитарным механизмам русской культуры, а его южные поэмы и строфы путешествия Онегина возникли благодаря возможности путешествовать на Кавказ и в другие южные регионы Российской империи. Это повлияло и на эволюцию русской литературы путешествий в целом. В случае Пушкина идентичность изгнанника неотделима от идентичности лирического героя в нерусском окружении – и оба этих типа идентичности важны для русской культурной мифологии. Проза и поэзия Бродского манифестируют эту своеобразную русскую диалектику перемещения, перенесенную в декорации холодной войны. Хотя сложно отделить стихи Бродского, написанные в северной ссылке, от общей трактовки темы изгнания в русских интеллектуальных кругах, его путевые произведения, созданные в эмиграции, за пределами Советского Союза, раскрывают тему перемещения одновременно принудительного и добровольного. Свобода путешествовать и проводить литературное освоение чужих территорий была дарована Бродскому ценой вынужденного отъезда. Опыт изгнания и туризма – двух главных форм перемещения, часто воспринимающихся как противоположные условия существования человека, – главная проблема большинства текстов Бродского после 1972 года.

На протяжении десятилетий жизни в эмиграции, когда Бродский написал значительное количество текстов-путешествий, тема путешествия привлекала все большее внимание западного академического сообщества и стала, если использовать выражение редакторов кембриджского справочника, «ключевой темой социальных и гуманитарных наук»[21]. Наряду с исследовательским интересом к самому понятию путешествия и метафорам, связанным с ним, появилось значительное количество научных работ, посвященных литературе путешествий, произведениям конкретных авторов, а также теме путешествия в литературе в целом[22]. Теоретический подход к изучению путешествий во многом опирался на опыт исследований в области постколониальной и феминистской критики, ключевой вклад в развитие которых внесли Эдвард Саид, Гаятри Спивак и Хоми Баба. Отметим, что теоретические основы предлагаемых этими учеными подходов, связанные в основном с критикой евро– и англоцентрических взглядов на литературу путешествий и в ней самой, кажутся не особенно применимыми к изучению русских поэтических путешествий, особенно написанных таким автором, как Бродский, чья маргинальная позиция в советской империи не попадает в парадигму евроцентрического имперского могущества и противостояния ему, подразумеваемую в указанных исследованиях[23]. Применение этих подходов к произведениям Бродского, написанным после 1972 года, показывает связь его репрезентативных стратегий с доминирующим дискурсом, разделяемым обеими метрополиями – русской и евро-американской. Авторитарная точка зрения в путевых нарративах Бродского, особенно неевропейских, обусловлена русским, советским и европейским имперским знанием[24]. По той же причине можно задаваться вопросом, как это делает Деннис Поттер в своем исследовании европейской литературы путешествий, представляет ли эта литература «попытку преодолеть культурную дистанцию с помощью длительного акта понимания» или же «средство для выражения европоцентристского тщеславия или расовой нетолерантности». Этот вопрос небезынтересен и для исследования русской литературы путешествий в целом и путевой прозы и поэзии Бродского в частности, несмотря на идиосинкразический характер подобного тщеславия в России[25].

Помимо «понимания» и «нетолерантности», которые Поттер вводит для обозначения двух базовых отношений к «другим», с неизбежностью порождаемых в литературе путешествий, Патрик Холланд и Грэм Хагган предложили парадигму другого рода. В своем исследовании современной литературы путешествий на английском языке они задаются вопросом: «что происходит с литературой путешествий в эпоху, которую Хоми Баба назвал „транснациональной диссеминацией“, когда идея национальной культуры или даже культуры вообще находится под угрозой?» Исследователи дают два основных ответа:

Возможны по крайней мере два более или менее диаметрально противоположных набора ответов. Во-первых, литература путешествий может распознавать конфликт культурных истоков, фокусируясь не столько на отношениях между путешественником и целевой культурой (или культурами), сколько на процессе транскультурации – или на взаимном обмене и модификации, – который возникает при столкновении или пересечении различных форм культуры… Второй набор ответов связан с осознанием анахронизма. Невозможно больше навязывать, скажем, образ «английского джентльмена за границей», делая вид, что этот джентльмен – белый, разумеется, – существует где-либо кроме мифа. Но миф определенно продолжает жить и неразрывно связан с возмездием, даже если его эффект по большей части комичен, а сила очевидным образом идет на убыль… Эти два ответа симптоматичны для «постимперской» эры, которой еще предстоит избавиться от рецидивов собственных убеждений[26].

Путешествия Бродского часто обнажают процесс его собственной транскультурации[27], хотя он часто фокусируется на «конфликте культурных истоков». «Набережная неисцелимых» выразительно демонстрирует первое. «Путешествие в Стамбул» – мощная манифестация второго. В то же время большинство текстов Бродского, относящихся к путевой прозе и поэзии, связаны с категориями анахронизма и его осознания, упоминаемыми Холландом и Хагганом. Более того, анахронизм Бродского, в отличие от британских и североамериканских авторов, чувствуется вдвойне. Транскультурация Бродского в английский язык и североамериканскую академическую среду была переходом на Запад из стагнирующего имперского государства с монолитной культурной гегемонией на всей территории. В западном мире имперское доминирование Европы над ее прежними колониями подходило к концу и модернистский канон, тесно связанный с европейским империализмом, испытывал сильное давление со стороны новых эстетических практик.

Бродский вышел из русской советской субкультуры, где понятие «постимперского» было связано с целым рядом ностальгических значений, из которых возникало представление о современном Западе, а модернистские ценности значительно отличались от господствующей имперской реальности и официальных эстетических практик. Он столкнулся с современностью, которая не соответствовала его опыту отношений между империей и эстетическим нонконформизмом. Реакция Бродского на западные путешествия ярко это демонстрирует. Он постоянно перемещается между аутентично-имперским европейским прошлым и современными имперскими реалиями двух супердержав, СССР и США, между эстетическими нормами неоклассического прошлого и современным отсутствием нормы, между модернистской цельностью и постмодернистской разъятостью субъекта. Присутствие отсутствующего – европейского имперского прошлого, неоклассической эстетической нормы, модернистского субъекта – создает ироническое, но в то же время ностальгическое отношение, характерное для путевой прозы и поэзии Бродского, в которой преломляется множество мужских идентичностей, характерных для канонических литературных путешествий: джентльмен-путешественник, введенный в русскую литературу Фонвизиным, Карамзиным и Радищевым, лирический образ русского романтического поэта на фоне Кавказа и Черного моря, русский писатель-турист в Европе, особенно в Италии, от Вяземского до Ходасевича, и, наконец, странствующий англоязычный писатель-модернист – Дос Пассос, Эрнест Хемингуэй и У.Х. Оден. Лирический герой путевых стихов Бродского и странствующий автор-мужчина его прозы определены этими литературными характерами.

Темы империи, туризма и ностальгии так или иначе выходят на первый план в текстах о путешествиях, написанных Бродским после эмиграции. Я рассматриваю, как эти понятия в его путевой прозе и поэзии преломляются в системе тропов, стратегиях конструирования идентичности и политике репрезентации. Я использую и концептуализирую понятие империи, исходя прежде всего из понимания его в контексте представления о дискурсивной практике. Я фокусируюсь не на экономических, военных или политических аспектах этого понятия, а на том, как империи представлены и выражены в литературных и культурных практиках[28]. Ностальгия возникает в путевых текстах Бродского как ответ на многие недостающие вещи, которые он отмечает в постколониальном/постмодернистском мире за пределами Советского Союза, и ей часто сопутствует ирония. Линда Хатчин отмечает в своем эссе об иронии и ностальгии в эстетике постмодерна, что они часто идут рука об руку – не как «характеристики объекта», но как «отклик субъекта – активного, эмоционально и интеллектуально вовлеченного»[29]. В случае Бродского ностальгия является первичным откликом, тогда как ирония часто появляется как реакция на ностальгию. Его ирония – интеллектуальная стратегия и средство репрезентации того, что Сьюзен Стюарт назвала «ненасытными требованиями ностальгии»[30]. Иронизирование над ностальгией в литературных путешествиях Бродского – это его способ реакции на анахронизм собственной позиции как субъекта. Это результат осознания того, что позиция литературного изгнанника и странствующего писателя, занимавшая центральное место в высокой культуре модернизма, поставлена под сомнение в эпоху постмодернистского туризма и глобальной массовой миграции.

Тема ностальгии ставит вопрос о месте Бродского в модернистской/постмодернистской парадигме, которое ряд исследователей рассматривал с позиции русских культурных практик. Многие из этих ученых отвергали постмодернизм как методологическую рамку для обсуждения творчества Бродского, тогда как другие объявляли Бродского «предшественником» русского постмодернизма[31]. Мой подход к проблеме постмодерна/постмодернизма связан с помещением Бродского скорее в контекст постмодерна, а не в постмодернистский контекст; как отмечал Томас Эпштейн, «постмодернизм как таковой – это часть большей культурной парадигмы, Постмодерна, отмеченного чувством фрагментации и исторического распада или перехода, на которые художники разных направлений (Иосиф Бродский – всего лишь один говорящий пример) реагировали каждый на свой лад»[32]. Другими словами, когда встает вопрос о постмодерне/постмодернизме, данная книга обращается главным образом к тому, как Бродский реагировал на «состояние постмодерна», с которым он столкнулся на Западе, и как это отразилось в текстах его путешествий[33].

Основываясь на этих теоретических и методологических предпосылках, в главе 1 я прослеживаю развитие модернистского и постмодернистского дискурса перемещения и исследую, как модернистская метафорика путешествий влияет на поэтическое воображение Бродского и на позицию лирического субъекта начиная с ранних поэтических произведений. В стихах, написанных Бродским в Советском Союзе, его лирическая идентичность конструируется с помощью образов, почерпнутых в романтической и модернистской традиции индивидуализма и отчуждения, тогда как в произведениях, созданных после 1972 года, индивидуализм и цельность авторской идентичности сталкиваются с вызовами современного туристического мира. Риторика амнезии, к которой он прибегает в своем бразильском травелоге «После путешествия, или Посвящается позвоночнику» («After a Journey, or Homage to Vertebrae»), – лишь один из примеров того, как Бродский развертывает идею, что развитие туризма угрожает литературе и творческому началу писателя, – мысль, завершающая стихотворение «К Евгению», предпоследнее в «Мексиканском дивертисменте».

Отношение между понятиями империи и туризма, ключевое для современного литературного туризма, манифестировано в путевой прозе и поэзии Бродского, особенно когда он сталкивается с неевропейскими территориями, рождающими напряжение между дискурсами метрополии и периферийного по отношению к ней мира. Эстетические идеалы и культурные мифы, которые Бродский реконструирует в «Путеводителе по переименованному городу» и которые анализируются во второй главе, вырастают из русского имперского дискурса XVIII века и базируются на вере в превосходство достижений европейской культуры и в способность России перенять эти достижения. Эти идеологические предпосылки, связанные с политикой имперской ностальгии, на которую опирается Бродский, предстают с другой стороны, когда он переносит их на территории за пределами Европы и США в мексиканском поэтическом травелоге и прозе о Бразилии. В этих латиноамериканских впечатлениях, подробно обсуждаемых в главах 3 и 4, Бродский постоянно движется между двумя представлениями об империи – ностальгической тягой к имперскому наследию России и Европы и отталкиванием от советского наследия. Именно напряжение между этими двумя полюсами является главной проблемой его столкновения с постколониальной реальностью. В «Гуернаваке», первом стихотворении мексиканского цикла, Бродский переносит русскую элегическую идентичность XIX века в постколониальные декорации. Его постколониальная элегия историзирует элегический жанр, и через ностальгическое отношение к жанру в стихотворении создается ностальгическое отношение к имперской и колониальной эпохе, более того, к представлению об империи, которое создавала русская и европейская элегия этой эпохи. В «После путешествия…» сожаление о европейском колониальном прошлом выражено с помощью стратегий репрезентации, которые очень похожи на то, что Мэри Луиза Пратт описала как «раздражительный дискурс метрополии», «тоску по третьему миру», характерные для западной литературы путешествий в 1960–1970-е и связанные с деколонизацией стран Африки и освободительными движениями в обеих Америках[34]. Что отличает, однако, Бродского от его европейских и североамериканских современников – это историческая перспектива, которую дает ему опыт постутопического общества в СССР, удваивающий авторитарность его взгляда на третий мир. Именно такую точку зрения он выбирает, создавая собственную авторскую субъективность, связанную с метрополией. Это, однако, ставит его в неоднозначную ситуацию, поскольку он понимает, что для некоторой части западного общества его легитимность как писателя метрополии сомнительна.

Тема «отсутствия истории» – одна из центральных в дискурсе путешествий в постколониальную эру, и Бродский обращается к ней в шутливой строчке из стихотворения на случай «Рио Самба», в которой Бразилия представлена как место без исторического значения[35]. Эта метафора является центральной в «Путешествии в Стамбул», одном из самых противоречивых эссе поэта. Мое прочтение восточного путешествия Бродского в главе 5 опирается прежде всего на «Ориентализм» Эдварда Саида, который был, как я показываю, отправной точкой для полемического эссе Бродского. Когда Бродский направляет свой художественный талант на описание Стамбула, его ироническое отстранение от того, что он видит и с чем сталкивается, накладывается на участие в полемической дискуссии о русском и западном восприятии Востока, а также связано со спором о месте России на оси Восток – Запад. Несмотря на самоироничную игру с литературными конвенциями и постоянные дискурсивные осложнения, характерные для письма Бродского, уверенный голос автора и его авторитарная точка зрения создают целостную воображаемую географию и историю «Востока» и «Запада», в метафизической иерархии которых Запад равняется времени, а Восток – пространству, и это регулярно встречающаяся тема в мифе ориентализма. В конечном счете пренебрежительное присвоение Бродским европоцентристской заносчивости порождает его собственное конструирование идентичности в воображаемой «контактной зоне» двух центральных культур – восточной и западной[36]. Зная, что Россия бросает вызов дихотомии Запад – Восток, повествователь эссе Бродского использует лиминальность своей русской идентичности для утверждения собственных мнений о Востоке и Западе и для опровержения критики этой дихотомии, высказанной Саидом и другими авторами.

Если конструирование собственной идентичности Бродским было обсуждено в основном на примере его путешествия в Стамбул, его письменная встреча с Венецией дала ему дискурсивное пространство, в котором можно было реализовать себя как иммигранта, используя положительные культурные модели. Стихотворения Бродского о Венеции, написанные по-русски, реконструируют русский венециофильский дискурс, если использовать термин, введенный в работах Джона Пэмбла, английского историка, писавшего о британском восприятии Венеции. Призыв Бродского к сохранению города в «Набережной неисцелимых» звучит как задача сохранения наследия, вложенного в Венецию поколениями русской, европейской и американской имперской культуры. Но прежде всего Бродский исследует в своем эссе не столько смыслы, относящиеся к «мировому наследию», сколько значение Венеции лично для него. Нарратив тоски, который создает Бродский, начиная с подробных воспоминаний первого знакомства с Венецией еще в Советском Союзе, демонстрирует, как акмеистическая формула «тоска по мировой культуре» превратилась в «тоску по ленинградской культуре». Рефлексивное стремление из периферийной России к центрам западной культуры совершило полный круг и превратилось из тоски по постколониальному, популяризованному, деканонизированному и деконструированному Западу в тоску по идеальной России с (западными) канонами, иерархиями и неизменными идентичностями. Стихотворения о Венеции, которые Бродский написал по-русски между 1973 и 1995 годами, говорят о его превращении из советского эмигранта и ленинградского поэта в русско-американского автора и интеллектуала метрополии. Частичная автобиография в «Набережной неисцелимых», написанная по-английски, показывает тот же процесс. Отталкиваясь от теоретических размышлений Хоми Бабы, в главе 6 я анализирую отдельные стихотворения венецианского цикла, фокусируясь прежде всего на многочисленных интертекстуальных отсылках, демонстрирующих культурный уровень автора. Если прочесть эти стихотворения перед «Набережной неисцелимых», видно, что эссе представляет собой своего рода затрудненный для понимания перевод стихотворений на английский язык, при котором культурные различия скорее создаются, чем преодолеваются. В геополитическом пейзаже эпохи постколониального постмодерна Венеция стала местом, где лирический герой Бродского смог заново создать себя. Венеция «Набережной неисцелимых» становится промежуточным пространством, или, используя термин, который ввел Хоми Баба, «третьим пространством» – местом повторного открытия и создания, где неизменная идентичность превращается в гибридную и более текучую субъективность[37].

1. ИЗГНАННИК, ТУРИСТ, ПУТЕШЕСТВЕННИК

Первые критические подходы к текстам-путешествиям Бродского после 1972 года несли на себе печать модернистской мистификации изгнания[38]. Опираясь на поэтические сравнения, сделанные самим Бродским, исследователи неоднократно повторяли те же литературные параллели и культурные отсылки: Улисс, Овидий, Данте, Пушкин, Мандельштам – канонизированные прототипы русских и западных литературных изгнанников. Петр Вайль в обзоре того, что он называет жанром путешествия у Бродского, подчеркивает такой подход: «Все дело в том, что Иосиф Бродский – не только путешественник, но и изгнанник (литературный ориентир тут – опять-таки житель Вечного города, Овидий»[39]. Джордж Клайн рассматривает поэтические травелоги Бродского, посвященные различным европейским городам, с той же точки зрения и замечает, цитируя Льва Лосева, как в этих «стихах изгнания»[40] «то здесь, то там появляется локальный колорит всех этих мест – прежде всего их архитектуры. Но, – как отмечает Лосев, – путешественник или турист существенно отличаются от изгнанника по своей роли и статусу, несмотря на то что все они находятся вдали от дома. Путешественник смотрит вокруг жадными глазами, взгляд изгнанника направлен скорее внутрь себя, на удаляющийся образ родины. Путешественник видит разные страны, изгнанник только одну – не-родину. Несмотря на глобальные перемещения Бродского после июня 1972 года, – заключает Лосев, – он не путешествовал, а просто жил в изгнании»[41]. В коротком обзоре поэтического цикла «В Англии» Джеральд Смит не говорит о мироощущении Бродского как изгнанника, но и туристом его назвать не готов: «мы слышим скорее не голос туриста, а голос человека, знакомого с размеренной английской жизнью»[42]. Рассуждая об эссе «Путешествие в Стамбул», Дэвид Бетеа замечает, что «Бродский прибывает в Стамбул не как западный турист или журналист, а как запоздалый представитель мандельштамовской Эллады»[43]. Это замечание представляется верным с точки зрения создания Бродским собственной идентичности и корней этой идентичности; кроме того, сопоставление Бродского и Мандельштама подчеркивает статус Бродского как писателя в изгнании и его принадлежность к традиции русского модернизма. Однако это высказывание игнорирует значение эссе Бродского о путешествии в Стамбул как примера современного литературного туризма.

Кроме биографического факта изгнания Бродского, приведенные трактовки отталкиваются от модернистского понимания литературы, в котором изгнание, литература и авторская субъективность неразделимо связаны. В модернистском понимании литература предстает метафизической страной, населенной перемещенными писателями, которые становятся ее гражданами, и сам факт их перемещения становится идеологической предпосылкой творчества, а творчество проливает свет на их изгнание. Другими словами, изгнание стимулирует творчество. Малкольм Брэдбери обобщает эту метафизическую связь модернизма и изгнания в эссе «Города модернизма», включенном в антологию «Модернизм 1890–1930»:

Установка значительной части искусства модернизма связана с некоторого рода перспективой, обусловленной позой изгнанника, – удаление от родной почвы, специфические обязательства, налагаемые ролью в другой культуре <…> Часто в результате эмиграции или изгнания возникает своего рода модернистская страна искусств, изъезженная многими замечательными писателями, среди которых Джойс, Лоуренс, Манн, Брехт, Оден, Набоков. У этой страны свой язык, география, общество, местоположение – Цюрих во время Первой мировой войны, Нью-Йорк во время Второй. Писатель становится членом странствующей в поисках культуры группы либо после насильственного изгнания (как Набоков после русской революции), либо по стечению обстоятельств или собственному желанию. Место, где возникает искусство, может стать идеальным далеким городом, где творца уважают, хаос плодотворен, Weltgeist чувствуется во всем[44].

Бродский и сам неоднократно использует схожую географическую метафору для разговора о модернизме. Один из примеров – открытое письмо, опубликованное в «New York Times Magazine» в октябре 1972 года, через несколько месяцев после того, как Бродский переехал в США и начал преподавать в Мичиганском университете. Письмо стало одной из первых попыток Бродского осмыслить собственную эмиграцию и статус изгнанника в письменной форме. Оно было опубликовано как часть восьмистраничной статьи, представлявшей Бродского американской аудитории, в которую также входил отрывок из записей Фриды Вигдоровой, сделанных во время суда в 1964 году, и три фотографии поэта. Все вместе было озаглавлено фразой из письма Бродского: «Писатель – одинокий путешественник». Текст под двумя фотографиями Бродского, помещенными рядом с этим заголовком, гласил: «Путешественник: Бродский в 1964 году (вверху) во время ссылки в Архангельскую область и в Мичиганском университете, где он занял позицию состоящего при университете поэта». Вторая фотография изображала Бродского, бросающего фрисби на кампусе университета. Само письмо – трогательное свидетельство недавней эмиграции автора с неизбежными трагическими нотами, характеризующими позицию, которая впоследствии стала отличительной для текстов Бродского об изгнании. В нем возникает поза «иностранца» или «диссидента», как Юлия Кристева характеризовала перемещенных интеллектуалов в своей работе 1984 года «Новый тип интеллектуала: Диссидент». Держась в стороне, безразличный и высокомерный в собственном стремлении скрыть «тайные раны», «иностранец», как пишет Кристева, «держится за то, чего ему не хватает, за отсутствие»[45]. Бродский в своем письме провокативно использует модернистские образы перемещения и словарь литературы путешествий:

Я приехал в Америку и буду здесь жить. Надеюсь, что смогу заниматься своим делом, то есть сочинительством, как и прежде. Я увидел новую землю, но не новое небо. Разумеется, будущее внушает бóльшие опасения, чем когда бы то ни было. Ибо если прежде я не мог писать, это объяснялось обстоятельствами скорее внутренними, чем внешними. Сомнения, которые овладевали мною и приводили время от времени к молчанию, я думаю, знакомы каждому сколько-нибудь серьезному литератору. Это скверное время, когда кажется, что все, что ты мог сделать, сделано, что больше нечего сказать, что ты исчерпал себя, что хорошо знаешь цену своим приемам; что твоя литература лучше, чем ты сам. В результате наступает некоторый паралич. От сомнений такого рода я не буду избавлен и в будущем, я это знаю. И более или менее к этому готов, ибо, мне кажется, знаю, как с этим бороться. Но я предвижу и другие поводы для паралича: наличие иной языковой среды. Я не думаю, что это может разрушить сознание, но мешать его работе – может. Даже не наличие новой, но отсутствие старой. Для того чтобы писать на языке хорошо, надо слышать его – в пивных, в трамваях, в гастрономе. Как с этим бороться, я еще не придумал. Но надеюсь, что язык путешествует вместе с человеком. И надеюсь, что доставлю русский язык в то место, куда прибуду сам. На все, в конце концов, воля Божья. Перефразируя одного немецкого писателя, оказавшегося тридцать пять лет назад в похожей ситуации: «Die Russische Dichtung ist da wo ich bin» (СИБ2, 7, 70–71)[46].

Отсылка к Томасу Манну («немецкому писателю», которого перефразирует Бродский) связывает текст с европейской литературной традицией «писателей в изгнании», добровольном или принудительном, которая, наряду с модернистской метафорикой путешествия, открывает предпосылки авторской позиции поэта – его представление о себе как об изгнаннике опирается на модернистский дискурс перемещения, объединяющий творчество, путешествия и изгнание[47]. Публикация в «Нью-Йорк таймс» обозначила вхождение Бродского в высокий культурный канон изгнания. И текст Бродского, и вводная статья работали на создание модернистской метафоры изгнания.

В «Состоянии, которое мы называем изгнанием», речи, написанной для конференции писателей-эмигрантов через пятнадцать лет после письма в «Нью-Йорк таймс» и вошедшей в сборник «О скорби и разуме», Бродский пытается сместить фокус с того значения, которое изгнание имело в канонической литературе, направив внимание на глобальные процессы миграции и перемещения народов. Писатель-изгнанник теперь не путешественник, а привилегированный иммигрант. Как кажется, Бродский в этом тексте бросает вызов другому американскому иммигранту-интеллектуалу, своему современнику Эдварду Саиду, который несколькими годами раньше опубликовал свои «Мысли об изгнании» (они впервые были напечатаны в журнале «Гранта» и с тех пор многократно переиздавались). Эссе Саида – одна из самых влиятельных попыток переоценить взгляды на изгнание предшествующих десятилетий. Оно начинается с критики гуманистических представлений об изгнании, высказывавшихся, к примеру, Джорджем Стайнером, который рассматривал изгнание как эстетическую выгоду и ключевой толчок к развитию западной литературы XX века. Саид подвергает сомнению представление Стайнера об «экстерриториальности» западной литературы и суммирует те культурные и социальные изменения, которые требуют переосмысления позиции писателя-изгнанника в современном мире:

Правда, изгнанники всех времен смотрели на мир с межкультурных, наднациональных позиций, терзались одной и той же тоской и отчаянием, брали на себя одни и те же просветительские и критические функции (кстати, блестяще и убедительно проанализированные Э.Х. Карром в его классической работе «Романтические изгнанники» о Герцене и других русских интеллигентах его круга). Но – и это непременно нужно учесть – у изгнанников нашего времени есть одно важное отличие. Изменился сам масштаб явления: наш век – время империализма и высокотехнологичных вооружений, время метящих в боги тоталитарных вождей – воистину век беженцев, перемещенных лиц, массовой иммиграции[48].

Основная идея эссе Саида – рассмотреть изгнание вне канонического литературного дискурса: «Чтобы постичь специфику изгнания как карательной меры, принятой в современной политике, придется нанести на карту те „территории изгнания“, которые не упомянуты даже в самой литературе изгнания. Для начала вам придется отвлечься от Джойса с Набоковым и задуматься о бессчетных полчищах людей, ради которых созданы специальные органы ООН» (там же).

«Состояние, которое мы называем изгнанием» Бродского начинается с весьма сходной констатации изменившихся социальных и историко-политических обстоятельств. Бродский подвергает сомнению миф о страдающем писателе-изгнаннике, привлекая внимание к другим формам современной глобальной миграции, отсылая к тем, кого «никто никогда не считал <…> и никто, даже при поддержке ООН, не сочтет: они исчисляются миллионами, ускользая от статистики, и образуют то, что называется – за неимением лучшего термина или большего сочувствия – миграцией» (СИБ2, 6, 27)[49]. Но после этого радикального высказывания Бродский возвращается к более общепринятым взглядам. Несмотря на попытку рассмотреть феномен изгнания в современном глобальном контексте и в отвлечении от литературной традиции, он ограничен рамками арнольдианского понимания этической иерархии литературы и общества[50]: «мы вынуждены настаивать на том, что литература – единственная форма нравственного страхования, которая есть у общества» (СИБ2, 6, 28). Чтобы согласиться с Бродским, читатель должен принять его определение «литературы» и разделить его твердое убеждение в превосходстве литературного канона: Китс, Милош, Музиль, Овидий, Данте, Джойс – это имена, которые определяют для Бродского литературу в этом эссе и за его пределами[51]. Главным предметом интереса и беспокойства Бродского являются высокая литературная культура и ее служители, включая его самого, а не «„территории изгнания“, которые не упомянуты даже в самой литературе изгнания», о которых пишет Саид. Отправной точкой Бродского является критика Саидом модернистского представления об изгнании, но в отличие от Саида он не рассматривает это представление как дискурсивную практику или идеологическую установку. Вместо реполитизации и реисторизации модернистского изгнания Бродский деполитизирует и деисторизирует его, утверждая: «истина состоит в том, что изгнание – состояние метафизическое» (СИБ2, 6, 30). Бродский переутверждает идею Стайнера об изгнании как эстетической выгоде, тогда как Саид активно его критикует[52]. Осознавая исторические изменения позиции писателя-изгнанника, Бродский откликается на них иронической жалобой: «Нравится это изгнанному писателю или нет, но Gastarbeiters’ы и беженцы любого типа лишают его ореола исключительности» (СИБ2, 6, 28). В конечном счете эссе Бродского отражает ностальгию по времени, когда писатели, а особенно писатели в изгнании, составляли элиту европейского общества, а также ностальгию по эпохе, когда литература в западном мире занимала привилегированную позицию, до того как приняла «размеры явления демографического» (СИБ2, 6, 31). Другими словами, ностальгия Бродского обращена ко времени, когда модернизм доминировал на западной литературной сцене, что продолжалось, с точки зрения Фредрика Джеймисона, до 60-х годов, когда он стал предметом академического изучения и был поставлен под сомнение новыми эстетическими практиками постмодернистского искусства и литературы[53]. Более того, ностальгия Бродского охватывает эпоху романтического изгнания, послужившую моделью для модернистской литературы.

Модернистское представление о литературе и изгнании, определившее и критическое восприятие текстов Бродского, и его собственное понимание литературы и авторской субъективности, тесно связано с литературной иерархией XX века[54]. В этой литературной иерархии изгнание занимает верхнюю позицию, а путешественник – отличный кандидат на попадание в канон, тогда как позиция туриста – за его пределами. Голоса «беженцев любого типа» также еще не слышны. Антитуристический дискурс, опирающийся на литературную практику романтиков, важен для этой иерархии. Один из первых примеров негативного отношения к «туристам» в европейской литературе – стихотворение Уильяма Вордсворта «Братья» (1799), касающееся популярности Озерного края у английских путешественников: «Туристам этим, Господи прости, / Должно быть, хорошо живется: бродят / Без дела день-деньской – и горя мало, / Как будто и земли под ними нет, / А только воздух, и они порхают, / Как мотыльки, все лето»[55]. Жорж Санд в «Письмах путешественника» (1834) обращает едкую иронию на английских «пневматических туристов»[56]. Князь Вяземский отражает известную непопулярность английских туристов в Италии, когда пишет в венецианском дневнике о том, что из картины в одной из церквей Тревизо была вырезана голова: «неизвестно кем и как, но подозревают в том Англичанина туриста»[57]. Примерно через полвека Николай Гумилев в дневниковой заметке о своем пребывании в Константинополе в 1913 году проводит различие между подлинным путешествием, вызванным стремлением к приключениям, и поведением «туриста», связанным с коммерцией и осмотром достопримечательностей: «Я не турист. К чему мне после Айя-Софии гудящий базар с его шелковыми и бисерными искушениями, кокетливые пери, даже несравненные кипарисы кладбища Сулемания. Я еду в Африку»[58]. Самоопределение через отрицание – «я не турист» – подчеркивает момент в развитии модернизма, который пишущая об англоязычной литературе Хелен Карр относит к первому десятилетию XX века, когда в текстах путешествий стало общим местом «обозначать дистанцию между автором как путешественником и буржуазными стадами туристов»[59].

Негативные коннотации туризма в модернистском дискурсе приобрели особое значение в России, где само понятие туризма определялось по-другому, чем на Западе, и приобрело специфическое советское значение. В конце 20-х туризм становится советским проектом, а к 60-м – массовым движением. В сталинскую эпоху путешествия призваны «создать правильное отношение к социалистическому отечеству, вкладывая в исторические места и экзотические природные объекты советское значение», отмечает Энн Горсач, описывая патриотическую составляющую советского туризма и его вклад в конструирование советской идентичности[60]. «По тропинкам по гористым, / По болотам и кустам / Пробираются туристы / К неизведанным местам», – поется в «Песне туристов» В.И. Лебедева-Кумача[61]. В послесталинский период полуофициальная практика путешествий была общей для советской интеллигенции. Миллионы советских граждан отправлялись в поездки и на экскурсии, организованные туристическими бюро. Слово турист было зарезервировано именно для них, оно работало как модель для активного и спортивного советского гражданина, и эту модель распространяла популярная культура бардовских песен, так описанная в молодежном журнале «Юность»: «Это были молодые, ясные, свежие голоса. И пели не артисты, а студенты, инженеры, учителя, которые в свободное время были туристами, аквалангистами, путешественниками»[62].

Хотя социально-экономическая структура и идеологическая составляющая советского туризма отличались от западного послевоенного туризма, они имели и нечто общее: туризм затрагивал огромные массы людей. На Западе это привело к тому, что в начале 70-х он стал объектом антропологических исследований. Дин Макканел в своей ставшей классической книге «Турист. Новая теория праздного класса» намечает семиотический подход к феномену туризма и описывает исторический нарратив туризма, который во многих случаях пересекается с историей литературных путешествий:

Открытие себя через сложный и иногда трудный поиск Абсолютного Другого – основная тема нашей цивилизации, тема, на которой держится огромный пласт литературы: Одиссей, Эней, диаспора, Чосер, Христофор Колумб, «Путь паломника», Гулливер, Жюль Верн, западная этнография, «Великий марш» Мао <…> Тема эта растет и развивается, достигая наибольшего расцвета в современности. То, что начиналось как деятельность, которая пристала герою (Александр Македонский), постепенно становится целью социально организованной группы (крестоносцы), признаком статуса целого общественного класса (гранд-туры английских джентльменов) и, наконец, перерастает в универсальный опыт (туристы)[63].

Семиотический подход Макканела отчасти является откликом на вызванный бурным развитием туризма после Второй мировой войны антитуристический дискурс, в котором само слово «турист» приобретает негативные коннотации, подобные тем, которые оно имело в литературе путешествий XIX века. Одна из характеристик этого дискурса – это презрительное отношение к туристу по сравнению с путешественником. Книга Дэниела Бурстина «Имидж, или Что произошло с американской мечтой» (1961), фундаментальное исследование американского послевоенного общества, включает главу о туризме, названную «От путешественника до туриста: потерянный век путешествий»[64]. Туристическое поведение, пишет Бурстин, характеризуется восхищением неподлинным и поверхностным, так называемыми «псевдособытиями». После Бурстина западный туризм регулярно ассоциируется с неаутентичностью, как, например, в американском травелоге Умберто Эко «Путешествия в гиперреальности», в котором встреча с «подделками» и «имитациями» начинается, как только вы «выходите из Музея современного искусства или художественной галереи и попадаете в другую вселенную, заповедник усредненной семьи, туристов, политиков»[65]. В такого рода критике туризма часто проскальзывает ностальгия по веку «настоящих» путешествий, которые туризм сделал невозможными.

На такой ностальгии (подпитанной травелогом Ивлина Во 1946 года «Когда ездить было не грех») строится популярное исследование англо-американских литературных путешествий в период между двумя войнами, написанное американским литературным критиком Полом Фасселом, который лаконично формулирует свою основную мысль: «Я полагаю, что путешествия теперь невозможны и все, что нам осталось, – это туризм»[66]. Под «теперь» имеется в виду конец семидесятых годов, а «мы» – американцы (и, возможно, западноевропейцы), близкие автору по образованию и социальному статусу. Для Фассела «золотым веком путешествий» были 1920-е и 1930-е, когда британские и американские писатели, такие как Грэм Грин, Олдос Хаксли, Джордж Оруэлл, Джон Дос Пассос, Эрнест Хемингуэй и оденовское поколение поэтов, путешествовали много и плодотворно, имея в виду написанные ими травелоги. Джонатан Каллер в своей статье 1981 года «Семиотика туризма» критикует Бурстина и Фассела и следует семиотическому подходу Макканела. Каллер атакует антитуристический дискурс, заявляя, что «повторяющееся противопоставление туриста и путешественника подразумевает, что это не столько исторические категории, сколько термины, неотъемлемые от туризма. Исторические объяснения оправдывают путешественников за то, что они всегда делают: чувствуют превосходство по отношению к другим путешественникам»[67]. Несмотря на подобные критические ноты, семиотический подход к туризму не освободился от распространенной иерархии, в которой турист всегда ниже путешественника. Не свободен он и от наследия модернистского дискурса, где эта дихотомия выступает как мощная идеологическая метафора. Бродский относится к тем авторам, чьи литературные путешествия это доказывают.

Подход к его произведениям не только в контексте изгнания, но и в контексте туризма нарушает названную выше иерархию и может даже показаться неприемлемым. Исследуя модернистский и постмодернистский дискурсы, Карен Каплан делает замечание, которое объясняет причины такой реакции:

Из определений изгнания и туризма в обыденном смысле следует, что эти понятия находятся на противоположных полюсах современного опыта перемещений: изгнание подразумевает насилие; туризм – свободу выбора. Изгнание предполагает отлучение человека от изначального окружения; туризм расширяет понятие «окружение» до глобального. Изгнание играет особую роль в западных нарративах о политических формациях и культурной самоидентификации – и может быть ретроспективно прослежено именно в этой роли вплоть до эпохи эллинизма. Туризм же возвещает наступление постмодернизма – это продукт расцвета культуры потребления, досуга, технологических инноваций. С точки зрения культуры изгнание относится к модернистским формациям высокого искусства, а туризм занимает диаметрально противоположную позицию как знак всего коммерческого и поверхностного[68].

С точки зрения Каплан, туризм и индустрия путешествий являются характерным продуктом постмодернистского потребительского общества, которое описывал в своем эссе Фредрик Джеймисон[69]. Коллективизм и конформизм масс, ассоциирующиеся с туризмом, бросают вызов модернистскому пониманию индивидуальности и уникальности субъекта, как пишет Каплан:

Европейский и американский модернизм ставит во главу угла оригинальность, одиночество, остранение, отчуждение и эстетизированный отказ от места проживания во имя места действия – художник «в изгнании» никогда не бывает «дома», всегда испытывает экзистенциальное одиночество, усугубленное тем, что чувство перемещения проникает во все его замыслы и озарения[70].

Рассмотренное на фоне модернистской ситуации явление туризма, как видно из работ Каплан и Макканела, знаменует собой «конец индивидуализма», о котором писал Джеймисон[71].

В силу долгой истории репрессивных режимов и ограничений, связанных с путешествиями, понятия изгнания и ссылки играют чрезвычайно важную роль в русских нарративах культурной идентичности[72]. Ключевая фигура здесь – Пушкин. Сравнение Бродского и Пушкина, возникающее в критике, вписывает Бродского в эти нарративы и устанавливает его место в русском литературном каноне – Бродский и сам провоцирует это своей поэтикой интертекстуальности[73]. Подобный подход, примененный к травелогам Бродского, ведет к тому, что эти тексты оказываются отрезаны от времени и места создания, целиком определяясь через метафизический дискурс изгнания. Но произведения Бродского в жанре путешествия, написанные после 1972 года, с их откликом на современность, одинаково связаны и с изгнанием, и с туризмом. Для того чтобы анализировать отклик Бродского на западную практику путешествий и показать, как положение туриста отражено в его представлении о собственной идентичности как путешественника, необходимо читать его тексты с учетом того понимания путешествий, изгнания и авторской субъективности, которое отражено еще в доотъездных стихах.

Путешествия по Советскому Союзу: экспедиции, аутсайдерство и поза изгнанника

В послесталинскую эпоху поздних 1950-х и 1960-х, когда Бродский входил в литературу, территория советской империи предоставляла мультиэтническое и мультикультурное пространство для советских туристов и путешественников. Надежды на либерализацию путешествий подпитывали массовую и популярную культуру самыми разными способами, а возможность встретиться с западными путешественниками в Россию расширяла культурные представления советской интеллигенции. Путешествия были популярной темой советского кино и литературы, а также бардовской песни в «эпоху движения», как ее назвали Петр Вайль и Александр Генис в своих воспоминаниях[74].

Геологические экспедиции, популярные среди советской молодежи, были формой путешествия, хотя и предусматривавшей некоторые бюрократические формальности, но относительно свободной от ограничений туристических баз и домов отдыха. Один из популярных фильмов эпохи оттепели, «Неотправленное письмо» Михаила Калатозова (1959), показывавший группу молодых советских геологов в сибирской тундре и их трагическую борьбу с природой, был объявлен консервативными критиками «чуждым советскому гуманизму»[75]. Дикие путешественники отправлялись в дорогу без путевки санатория или турбазы, а художественная интеллигенция предпочитала творческие командировки, позволявшие с разрешения и при поддержке государства отправиться в места, недоступные большинству советских граждан[76]. Анатолий Найман описывает эту форму путешествий в воспоминаниях о своей поездке в 1967 году на Черное море по заданию московского журнала «Пионер», во время которой к нему на некоторое время присоединился Бродский, который, согласно Найману, был командирован ленинградским журналом «Костер»:

У всех газет и журналов были специальные фонды, которые использовались для командировок писателей в различные части Советского Союза для подготовки очерков. Как правило, редакторы указывали, что именно они хотят получить. Но иногда, как в моем случае, выбор темы оставался за автором. Многие мои друзья и коллеги пользовались этой, хоть и ограниченной, возможностью ездить по стране вдоль и поперек. По возвращении нужно было отчитаться о расходах и положить на стол редактора готовый текст. Это, конечно, не значило, что его обязательно опубликуют[77].

Этот тип литературного путешествия предлагал советской интеллигенции дискурсивное пространство для описания Советского Союза и его реалий в границах официально приемлемого[78]. Опыт, приобретенный в геологических экспедициях, творческих командировках и самостоятельных поездках на юг и Балтийское побережье, отражен в стихах Бродского шестидесятых годов[79]. Карта поездок и путешествий, которую можно составить по упоминаниям в стихах 60-х, представляет собой воображаемое пространство, охватывающее большую часть советской территории, в центре которого – Ленинград, а на периферии – Якутск, Казахстан, Эстония, Москва, Карельский перешеек, Иркутск, Таруса, Балтийск (Пиллау), Калининград (Кенигсберг), Псков и, наконец, Норенская, место ссылки поэта в Архангельской области[80]. Некоторые стихотворения отсылают к месту, где находится автор, только посредством подписи. «Памяти Е.А. Баратынского» и «Витезслав Незвал» датированы «19 июня 1961, Якутск» и «29 июня 1961, Якутия» соответственно – как будто для того, чтобы подчеркнуть отрыв автора от обычного окружения, отличие от европейского и русского литературного пространства, к которому эти стихи, независимо от путешествия, отсылают. В то же время «Уезжай, уезжай, уезжай…», стихотворение, подписанное той же датой и местом, что и текст, посвященный чешскому писателю Витезславу Незвалу, обращается к теме путешествия и помещает лирического героя в Казахстан. В таких ранних стихах, как «Песенка о Феде Добровольском» и «Воспоминания», герой находится в экспедиции на Белом море[81]. В недатированной «Книге» экспедиционный опыт служит толчком к ироническому сравнению жизни с книгой со счастливым концом. Бросающийся в глаза оптимизм первой строки, «Путешественник, наконец, обретает ночлег», разоблачается в следующей: «Честняга-блондин расправляется с подлецом». Это задает тон для сардонических заключений о жизненных событиях в оставшейся части стихотворения:

Экономика стабилизируется,

социолог отбрасывает сомнения.

У элегантных баров

блестят скромные машины.

Войны окончены. Подрастает поколение.

КАЖДАЯ ЖЕНЩИНА МОЖЕТ РАССЧИТЫВАТЬ

НА МУЖЧИНУ.

Блондины излагают разницу

между добром и злом.

Все деревья – в полдень – укрывают крестьянина

тенью.

Все самолеты благополучно

возвращаются на аэродром.

Все капитаны

отчетливо видят землю.

Глупцы умнеют. Лгуны перестают врать.

У подлеца, естественно, ничего не вышло. (СИБ1, 1, 36)[82]

Помимо реального опыта путешествий, который Бродский приобрел в геологических экспедициях и командировках, репрезентация путешествий в его поэзии связана также с послесталинскими советскими культурными практиками, равно как и с чтением русской и западной классической литературы. Стихотворение 1959 года «Пилигримы» предвосхищает неконвенциональный с советской точки зрения набор отсылок, который будет свойственен поэзии Бродского: эпиграф к поэме – это цитата из Шекспира, две строчки из 27-го сонета: «Мои мечты и чувства в сотый раз / идут к тебе дорогой пилигримов»[83]. Между тем сам текст отражает чувство движения, эмблематичное для советской культуры этого периода[84]:

Мимо ристалищ, капищ,

мимо храмов и баров,

мимо шикарных кладбищ,

мимо больших базаров,

мира и горя мимо,

мимо Мекки и Рима,

синим солнцем палимы,

идут по земле пилигримы.

(СИБ1, 1, 24)

Этот ранний панегирик движению и представление об энтузиазме «пилигримов» тем не менее имеют двойное значение. Пилигримы движутся, и «глаза их полны заката», а «сердца их полны рассвета», тогда как пейзаж, который остается позади, создает впечатление, противоречащее очевидному оптимизму их стремления вперед. «За ними поют пустыни», «хрипло кричат им птицы» о том, «что мир останется прежним», «лживым», «вечным», «может быть, постижимым, / но все-таки бесконечным», что ведет к заключительной идее стихотворения:

…И, значит, остались только

иллюзия и дорога.

И быть над землей закатам,

и быть над землей рассветам.

Удобрить ее солдатам.

Одобрить ее поэтам.

(СИБ1, 1, 24)

Эта ранняя поэтическая репрезентация реальности, советской реальности как иллюзии вырастает в более отчетливо выраженное чувство лирического героя, связанное с потерей иллюзии и перемещением, в таких стихах начала 60-х, как «Люби проездом родину друзей…», «Я как Улисс» и «Инструкция опечаленным». Начальная и третья строфы первого стихотворения даны в элегическом тоне скуки от путешествия и монотонности советской провинции:

Люби проездом родину друзей.

На станциях батоны покупая,

о прожитом бездумно пожалей,

к вагонному окошку прилипая.

Отходят поезда от городов,

приходит моментальное забвенье,

десятилетья искренних трудов,

но вечного, увы, неоткровенья.

(СИБ2, 1, 70)

Отношение героя к родине дано через необычное сочетание слов «родина друзей». Это отделяет его от патриотического дискурса, который предполагает «любовь к родине». В четвертой строфе утомление путешествием вырастает в понимание того, что путешествие не открывает новое, но скрывает разочарование жизнью:

Да что там жизнь! Под перестук колес

взбредет на ум печальная догадка,

что новый недоверчивый вопрос

когда-нибудь их вызовет обратно.

(СИБ2, 1, 70)

В заключительной строфе этот скепсис превращается, однако, во что-то новое, что герой целиком принимает как жизненную позицию, и желание путешествовать воспринимается как постоянное нахождение героя в ситуации перемещения:

Так, поезжай. Куда? Куда-нибудь,

скажи себе: с несчастьями дружу я.

Гляди в окно и о себе забудь.

Жалей проездом родину чужую.

(СИБ1, 1, 70)

«Родина» больше не принадлежит «друзьям» – она «чужая». Таким образом герой отделяет себя от советской провинции. Романтическое «куда?» и элегическое чувство перемещения обнаруживают его отчуждение от родной земли. Схожие чувства мы видим в стихотворении «Я как Улисс»:

Зима, зима, я еду по зиме,

куда-нибудь по видимой отчизне,

гони меня, ненастье, по земле,

хотя бы вспять, гони меня по жизни.

Ну вот Москва и утренний уют

в арбатских переулках парусинных,

и чужаки по-прежнему снуют

в январских освещенных магазинах.

(СИБ1, 1, 136)

Это одно из первых стихотворений Бродского о Москве, и наблюдения за московской уличной жизнью, более космополитичной, чем в родном Ленинграде, скоро превращаются в жалобы лирического героя на чувство собственной неприкаянности:

И желтизна разрозненных монет,

и цвет лица криптоновый все чаще,

гони меня, как новый Ганимед

хлебну зимой изгнаннической чаши

и не пойму, откуда и куда

я двигаюсь, как много я теряю

во времени, в дороге повторяя:

ох, Боже мой, какая ерунда.

(СИБ1, 1, 136)

Образ чаши отсылает к мифу о Ганимеде, троянском юноше, знаменитом своей необычайной красотой, похищенном Зевсом из Фригии. На Олимпе он стал виночерпием богов. В отличие, скажем, от Овидия, который в «Метаморфозах» обращается к гомоэротическим коннотациям мифа, в стихотворении Бродского фокус смещен на насильственное перемещение Ганимеда на Олимп. В шестой строфе поэт отсылает к романтическому канону английской поэзии:

Мелькай, мелькай по сторонам, народ,

я двигаюсь, и, кажется отрадно,

что, как Улисс, гоню себя вперед,

но двигаюсь по-прежнему обратно.

(СИБ2, 1, 136)

«Улисс», скорее всего, отсылает к одноименному стихотворению Альфреда Теннисона[85]. Стихотворение Бродского как бы отвечает на следующие строки из поэтического монолога Теннисона, в котором Одиссей высказывает свое решение покинуть Итаку:

Мне отдых от скитаний, нет, не отдых,

Я жизнь мою хочу испить до дна.

Я наслаждался, я страдал – безмерно,

Всегда, – и с теми, кем я был любим,

И сам с собой, один. На берегу ли,

Или когда дождливые Гиады

Сквозь дымный ток ветров терзали море, —

Стал именем я славным, потому что,

Всегда с голодным сердцем путь держа,

Я знал и видел многое, – разведал

Людские города, правленья, нравы,

И разность стран, и самого себя

Среди племен, являвших мне почтенье,

Я радость боя пил средь равных мне,

На издававших звон равнинах Трои.

Я часть всего, что повстречал в пути.

Но пережитый опыт – только арка,

Через нее непройденное светит,

И край того нетронутого мира,

Чем дальше путь держу, тем дальше тает.

Как тупо-тускло медлить, знать конец,

В закале ржаветь, не сверкать в свершенье[86].

Позднеромантическая тяга Теннисона к путешествиям почти дословно отражена в образах движения Бродского. «Я жизнь мою хочу испить до дна» и «равнины Трои»[87] английского поэта отражаются в троянце Ганимеде, которого изображает Бродский: «хлебну зимой изгнаннической чаши». Стремление Теннисона двигаться вперед, «Как тупо-тускло медлить, знать конец», трансформировано в стихотворении Бродского в ощущение бесцельности странствий, которое показывает разочарование в путешествиях лирического героя, который понимает, что движется «по-прежнему обратно».

В «Инструкции опечаленным» (1962) столичный герой оказывается в сибирской провинции с ее затхлой водой и заплесневелыми закусками в кафе аэропорта, осознавая свое «бездонное одиночество» и мечтая о побеге:

Я ждал автобус в городе Иркутске,

пил воду, замурованную в кране,

глотал позеленевшие закуски

в ночи в аэродромном ресторане.

Я пробуждался от авиагрома

и танцевал под гул радиовальса,

потом катил я по аэродрому

и от земли печально отрывался.

И вот летел над облаком атласным,

себя, как прежде, чувствуя бездомным,

твердил, вися над бездною прекрасной:

все дело в одиночестве бездонном.

(СИБ1, 1, 172)

В четырех финальных строках стихотворения опыт геологических экспедиций и чувство географии позволяют лирическому герою сформулировать главный парадокс, согласно которому бескрайние советские просторы становятся тупиком для тех, кто в них обитает:

Не следует настаивать на жизни

страдальческой из горького упрямства.

Чужбина так же сродственна отчизне,

как тупику соседствует пространство.

(СИБ1, 1, 172)

Во всех этих стихотворениях мечта о путешествиях и свободе, чувство географии и романтика советских путешествий, как определяют Вайль и Генис эту советскую версию байроновского романтизма, соседствуют с советским постутопическим разочарованием и модернистским чувством перемещения жителей городов. В них отражено экзистенциальное аутсайдерство – слово, которое Бродский использует в письме к Ирине Томашевской, написанном из ссылки, чтобы описать свое положение в советском обществе к моменту ареста: «Я живал по-разному и поэтому всем происшедшим не очень обескуражен. О причинах я и вовсе не думаю. По-моему, никто ни в чем не виноват. Видимо, слишком велико было мое аутсайдерство»[88]. В стихах начала 60-х это чувство перемещения и элегического разочарования, пробивающееся через размышления о путешествиях вне рамок советского туризма, явно противоречит официальному литературному мейнстриму. Чувство городского одиночества и бездомности в ранней поэзии Бродского находит соответствие в произведениях англо-американских писателей, таких как Эрнест Хемингуэй и Джон Дос Пассос, которые были популярны у поколения Бродского и которые представили в ранних текстах героя-мужчину, чье стремление к путешествиям было продиктовано ощущением экзистенциального сдвига и стремлением к экзотике, сопровождающимся сексуальным влечением и/или скукой[89]. Т.С. Элиот, стихи которого Бродский открыл для себя в начале 60-х, очевидно, также был источником этого модернистского ощущения. «Путешествия и перемещения» были повторяющимся мотивом в поэзии Элиота, как пишет Мэри Карр, и легко видеть, как элиотовские «грязные столицы, раздробленность, безвкусица настоящего, второсортная культура, обломки угасающей цивилизации, ностальгия по прежнему прекрасному миру», отраженные в «Бесплодной земле», влияют как на раннее, так и на зрелое поэтическое воображение Бродского[90].

Стихотворение 1962 года «От окраины к центру» – это не травелог, тем не менее оно показательно для раннего поэтического самоопределения Бродского, смоделированного на основе типичного для мужской модернистской субъективности ощущения экзистенциального сдвига. В стихотворении Ленинград описывается как параллель изображению Москвы в таких фильмах, как «Мне двадцать лет» и «Я шагаю по Москве», с артикуляцией зрелости героя, как интеллектуальной, так и эротической, и характерным для оттепели восхищением западной культурой[91]. Бродский описывает район Малой Охты, полуиндустриальное захолустье фабрик и советских блочных домов в современном поэту Ленинграде. Первая строка, «Вот я вновь посетил», отсылает к пушкинскому «…Вновь я посетил…», элегии, отражающей впечатления поэта от посещения в 1835 году Михайловского, его родового поместья и места его ссылки. Пушкин жаловался тогда в письмах родным и друзьям на неспособность писать, и этот упадок творческих сил или его предчувствие – основа элегического настроения в стихотворении[92]. Лирический герой Пушкина размышляет о своем прошлом с позиции уходящего старого поэта, а в стихотворении Бродского отправной точкой лирического героя становятся воспоминания о первой любви, подростковых надеждах и ожиданиях. Он вступает в новый период жизни с уверенностью и самоощущением молодого поэта:

Вот я вновь пробежал Малой Охтой сквозь

тысячу арок.

Предо мною река

распласталась под каменно-угольным дымом,

за спиною трамвай

прогремел на мосту невредимом,

и кирпичных оград

просветлела внезапно угрюмость.

Добрый день, вот мы встретились, бедная юность.

Джаз предместий приветствует нас,

слышишь трубы предместий,

золотой диксиленд

в черных кепках прекрасный, прелестный,

не душа и не плоть —

чья-то тень над родным патефоном,

словно платье твое вдруг подброшено вверх саксофоном.

(СиП, 1, 120–121)[93]

Реконструируя лирический сюжет стихотворения с опорой на одно из англоязычных эссе Бродского, можно заключить, что двадцатидвухлетний герой вспоминает время, когда ему было пятнадцать или шестнадцать и он работал или проводил время на Малой Охте, где у него была подруга, чье платье упомянуто в тексте[94]. Однако «От окраины к центру» не только передает ощущение взросления героя, но и провозглашает его художественный индивидуализм и творческое преображение, которое на символическом уровне изображено как пересечение моста. Стихотворение провозглашает новую поэтическую позицию: «Поздравляю себя / с этой ранней находкой, с тобою, / поздравляю себя / с удивительно горькой судьбою»[95]. Раннее открытие окраин и индивидуализм, связанный с этим открытием, уводили Бродского от советского дискурса коллективного оптимизма: «То, куда мы спешим, / этот ад или райское место, / или попросту мрак, / темнота, это все неизвестно, / дорогая страна, / постоянный предмет воспеванья» (СиП, 1, 123). Отказ от патриотических чувств обнажает ощущение отчуждения: «Слава Богу, что я на земле без отчизны остался» (СиП, 1, 124).

Необходимость в омоложении канонического образа русского лирического героя подчеркнута выбором пушкинского подтекста. Сельское окружение стихотворения Пушкина заменено на индустриальный пейзаж советского предместья. Дикий «холм лесистый» заменен на «полуостров заводов, / парадиз мастерских и аркадию фабрик», где лирического героя встречают не пушкинские «три сосны», но три фонаря: «Неужели не я, / освещенный тремя фонарями <…> Неужели не я? Что-то здесь навсегда изменилось» (СиП, 1, 122–123). Открытие Бродским окраинного Ленинграда вторит символистскому восхищению окраинным Петербургом, но вместо декадентского кабака у заставы Бродский видит целый район. Перемещающиеся скитальцы-визионеры русского модернизма – «Петербургские строфы» Мандельштама и «Заблудившийся трамвай» Гумилева первыми приходят на ум – становятся моделью для лирического героя Бродского. В то же время этот герой – «не жилец», «не мертвец», «а какой-то посредник», который «совершенно один», – также напоминает городских героев экзистенциально ориентированной литературы западного модернизма:

Слава Богу, чужой.

Никого я здесь не обвиняю.

Ничего не узнать.

Я иду, тороплюсь, обгоняю.

Как легко мне теперь,

оттого, что ни с кем не расстался.

Слава Богу, что я на земле без отчизны остался.

(СиП, 1, 124)

Городское аутсайдерство создается с помощью образов джазовой музыки и моста – это Большеохтинский мост, соединяющий Смольнинскую сторону города с районом Малой Охты. Построенный в начале XX века, этот мост – единственный в Петербурге с двойными арочными фермами, рассчитанный на движение и автомобилей, и трамваев, – напоминает некоторые модернистские железные мосты, характерные для Северной Америки. Мост и «джазовые» фабричные трубы – а джазовое настроение передано и через ритм стихотворения, который имитирует импровизацию, – создают систему отсылок к американскому городскому пейзажу, как он описывался в англоязычном модернистском каноне – романах Дос Пассоса и других писателей, популярных в начале шестидесятых в ленинградском литературном кругу, к которому принадлежал Бродский[96].

Конструирование Бродским ленинградской идентичности в 1960-е, отраженное в «От окраины к центру», опирается и на американскую популярную культуру, и на англоязычную литературу модернизма. Оно демонстрирует, как Бродский «воспевает собственную маргинализацию», по словам Дэвида Бетеа, который заметил это в связи с обсуждением влияния Евгения Рейна на раннюю поэзию Бродского; еще точнее будет сказать, что Бродский создает эту маргинализацию[97]. Конструирование городского аутсайдерства, переплетенное с артикуляцией становящейся взрослой мужской идентичности, напоминает об одном из замечаний Дэвида Макфадьена, отметившего связь между тем, как Бродский восхищается «бравадой некоторых советских поэтов, таких как Борис Слуцкий или романтик Эдуард Багрицкий», и «всеохватывающим интересом к западной экзистенциально обусловленной маскулинности» таких писателей, как «Хемингуэй, Дос Пассос, Джойс, Сэлинджер и другие»[98]. Валентина Полухина цитирует эти строки, чтобы показать, как «образ человека в изгнании появляется в ранней поэзии Бродского задолго до ссылки», что она относит в духе пушкинского дискурса поэта-пророка к «предсказанию». Но это скорее характеризует не «поэта-пророка», а «модернистское конструирование авторства через отчуждение», пользуясь фразой, которую по другому поводу приводит Карен Каплан. Этот модернистский прием был центральным для ранней самоидентификации Бродского, что видно из упомянутых выше текстов[99].

В феврале 1964 года Бродский был арестован, осужден за тунеядство и сослан в Архангельскую область. В стихах, написанных во время ссылки – в собрании сочинений Бродского это тексты с марта 1964 по сентябрь 1965 года, – Бродский рисует свое непосредственное сельское окружение, но также пишет о путешествиях, совершенных до ареста. Два стихотворения о Калининграде – «Отрывок» и «Einem Alten Architekten in Rom», а также «псковский реестр» были написаны в это время.

После вынужденного пребывания в Норенской Бродский возвращается к поэтическим исследованиям советской территории с возрастающим интересом, описывая эту территорию как имперское пространство[100]. Римская имперская культура и эпоха русского романтизма с ее имперскими образами сформировала рамку, в которую Бродский поместил советское пространство и себя в нем. Поэзия Бродского после ссылки упоминает такие города, как Севастополь, Паланга, Москва, Ялта, Калининград, Коктебель и Одесса. «Литовские» стихотворения «В Паланге», «Anno Domini», «Элегия», посвященная М.Б., и семь текстов, вошедших в «Литовский дивертисмент» (1971), сформировали «литовский цикл», как его назвал Томас Венцлова[101]. Стихотворения, относящиеся к поездкам Бродского на Черное море, могут быть сгруппированы в сходный цикл, объединяющий десять текстов, созданных между 1967 и 1971 годами. В него входят «Морские маневры», «Элегия» (1968?), посвященная А.Г. Найману, «Зимним вечером в Ялте», «Посвящается Ялте», «В альбом Натальи Скавронской», «С видом на море», «Перед памятником А.С. Пушкину в Одессе», «Science Fiction», «Сонет» (1970) и «Второе Рождество на берегу…»[102]. Эти стихи, с их южным колоритом, ассоциируются с туризмом, эротическими приключениями и литературным изгнанием, предвосхищая стихи Бродского о Венеции, которые он напишет в эмиграции. Эта параллель будет более детально обсуждена в шестой главе.

В поэзии Бродского конца 60-х путешествующий герой претерпевает трансформацию – из теннисоновского Одиссея и столичного путешественника в пережившего изгнание, знаменитого и скандального поэта, которого мы видим в «Anno Domini», датированном «Январь 1968, Паланга»:

И я, писатель, повидавший свет,

пересекавший на осле экватор,

смотрю в окно на спящие холмы

и думаю о сходстве наших бед:

его не хочет видеть Император,

меня – мой сын и Цинтия. И мы,

мы здесь и сгинем.

(СиП, 1, 169)

Теперь лирический герой, «повидавший свет» и «пересекавший на осле экватор», изгнан из «Метрополии» в «провинцию», чтобы в духе Проперция размышлять о своих отношениях с властями и любимой (которую он называет Цинтией – имя адресата любовных элегий Проперция), утвердительно называет себя «писателем» и проводит ироническую параллель между собой и «наместником» провинции.

Иронически-элегичная идентичность изгнанника, представленная в «Anno Domini», утверждается в поэзии Бродского конца 60-х – начала 70-х годов. Шестое стихотворение «Литовского дивертисмента», «Palangen» (немецкий вариант названия Паланга), рисует унылую сцену, где лирический герой-«путник», один на пляже литовского курорта, жалуется на личные утраты. Лишенный дома и семьи, отделенный от сына, он иронически проецирует свой образ на образ библейского царя-изгнанника:

Только море способно взглянуть в лицо

небу; и путник, сидящий в дюнах,

опускает глаза и сосет винцо,

как изгнанник-царь без орудий струнных.

Дом разграблен. Стада у него – свели.

Сына прячет пастух в глубине пещеры.

И теперь перед ним – только край земли,

и ступать по водам не хватит веры.

(СиП, 1, 359)

Стихи, действие которых происходит на Черном море, используют литературную конвенцию ссыльного поэта, путешествующего к морю, явным образом связанную с южной ссылкой Пушкина. Стихотворение «Перед памятником А.С. Пушкину в Одессе» тематизирует биографическую параллель между двумя поэтами, а посвященные Найману и Рейну соответственно «Элегия» (1968) и «Сонет» (1970), написанные в Ялте, перерабатывают пушкинский топос, перенося элегическую идентичность, характерную для русской романтической поэзии, на популярный советский туристический курорт. В «Элегии» Бродский вводит пушкинскую позу, используя конвенциональное «вот я снова», а в сонете герой проецирует топос в будущее, предвосхищая другое стихотворение на южном берегу, где «в матовом чаду полуподвальной / кофейни»

– не раз

еще, во всяком случае, я буду

сидеть в своем углу и без тоски

прикидывать, чем кончится все это.

(СИБ2, 2, 392)

В этих стихах, как и в написанных до Норенской текстах, связанных с Карельским перешейком, литературный топос наполнен автобиографическими смыслами. В случае Финляндии культурные означающие взяты у Баратынского, Мандельштама и Ахматовой – ср., например, пейзаж в духе Баратынского в «Утренней почте для А.А. Ахматовой из города Сестрорецка» (1962) с первыми двумя строками: «В кустах Финляндии бессмертной, / где сосны царствуют сурово» (СиП, 2, 292). В случае же Черного моря это еще и Пушкин с его «южной ссылкой», в свою очередь отсылающий к Овидию.

Овидиевские мотивы появляются у Бродского уже в 1963 году в «Полевой эклоге», написанной в ожидании результатов, к которым приведет официальная травля, обрушившаяся на поэта. Он отрицает овидиевскую ссылку: «Нет, не тот изгнанник <…> кто, виденьями полн, / начинает тонуть в половодьях, / как Назон возле сумрачных волн» (СИБ2, 1, 278–279). Но, несмотря на то что герой отрицает овидиевскую модель изгнания, Овидий остается архетипическим изгнанником, на фоне которого определяются и оцениваются другие модусы ссылки. В 1965 году Бродский полностью отождествляется с позицией Овидия в поэтической адаптации, озаглавленной «Ex Ponto (Последнее письмо Овидия в Рим)». После этого овидиевские топосы регулярно возникают в его черноморских текстах и, наконец, в «Письмах римскому другу» (1972). Это стихотворение предвосхищает эмиграцию и вдохновлено посланиями Овидия и их пушкинским эхом. Первые же строки задают овидиевский топос имперской провинции у моря: «Нынче ветрено и волны с перехлестом», усиленный обращением героя к столичному другу: «Посылаю тебе, Постум, эти книги. / Что в столице? Мягко стелют? Спать не жестко? / Как там Цезарь? Чем он занят? Все интриги?» (СиП, 1, 373).

Как показывает это обсуждение путевой поэзии Бродского, написанной в Советском Союзе, система образов, связанных с путешествиями, входит в его поэзию одновременно с созданием собственной поэтической идентичности. В стихах конца 60-х – начала 70-х романтические и модернистские культурные модели литературного изгнания постепенно заменяют советскую романтику путешествий. Но, несмотря на то что Бродский использует очевидные русские лирические конвенции и модели от Пушкина и Баратынского до Мандельштама, кажется, что термин лирический герой, традиционно используемый критикой для описания романтической и модернистской поэзии, плохо подходит для намеренно антигероической лирической позы автора «Писем римскому другу». Используя слово «антигероический», здесь я говорю не об антагонистической позиции по отношению к социалистическому герою, а о конструировании самоуничижающей поэтической идентичности, не склонной к образцовому поведению, что становится все более и более явным к концу 60-х годов. Один из примеров этого – голос подпольного человека Достоевского, звучащий в «Речи о пролитом молоке»[103]. В то же время субъект поэзии Бродского – это «лирический герой» в том смысле, в котором Лидия Гинзбург определила этот термин в своем исследовании лирической поэзии, опубликованном в 1964 году, анализируя русскую романтическую поэзию: биографический материал, относящийся к лирическому «я», создает поэтический сюжет, который в случае Бродского структурирован темами путешествия и перемещения[104]. Более того, «лирический герой», термин, позаимствованный из романтического и модернистского критического дискурса, – важное понятие для описания субъекта лирики Бродского в том смысле, в каком Бродский конструирует свою поэтическую идентичность, привязывая ее к каноническим течениям русской и западной литературы через греческую мифологию, латинскую поэзию и поэтов романтической эпохи. И наконец, его лирический герой, особенно в литовских и черноморских текстах, написанных до реальной ссылки, вписывается в определение, которое Карен Каплан дала литературной фигуре «модернистского изгнанника», который «никогда не дома, всегда экзистенциально одинок», и, как подчеркивает Каплан, «что более важно, модернистский изгнанник испытывает меланхолию и ностальгию, связанные с невозместимой потерей и разлукой с привычным или любимым»[105]. Взглянем на отстраненное, безразличное и надменное отношение повествователя к его окружению, советскому курорту, в «Элегии», посвященной М.Б. и датированной «1968, Паланга»:

Подруга милая, кабак все тот же.

Все та же дрянь красуется на стенах,

все те же цены. Лучше ли вино?

Не думаю; не лучше и не хуже.

Прогресса нет, и хорошо, что нет.

(СиП, 1, 172)

Пренебрежительное безразличие, впрочем, сменяется выражением меланхолии и чувством утраты, выраженным через эксплицитные автобиографические детали в последней строфе, в которой речь идет об обмане со стороны любимой, приведшем к расставанию:

Зачем лгала ты? И зачем мой слух

уже не отличает лжи от правды,

а требует каких-то новых слов,

неведомых тебе – глухих, чужих,

но быть произнесенными могущих,

как прежде, только голосом твоим.

(СиП, 1, 172)

Желание услышать «новые, глухие, чужие слова» скоро было реализовано в результате эмиграции.

Но что случилось с элегическим лирическим героем Бродского и его позой изгнанника, установившейся и поэтически зрелой, после того как он покинул Советский Союз? Что случилось с этой модернистской маскулинностью, которая «ставит во главу угла оригинальность, одиночество, остранение, отчуждение и эстетизированный отказ от места проживания во имя места действия», цитируя описание писателя-мужчины эпохи модернизма, которое дает Каплан? Что случилось с модернистской субъективностью Бродского, сконструированной посредством образов перемещения, после того как поэт на самом деле был изгнан из Советского Союза и столкнулся с западной практикой путешествий и постмодернистским состоянием туризма?

Изгнанник как турист: ностальгия по модернистскому путешественнику

Итак, мой шанс ничтожен:

Попробуй столько строчек одолей!

Увы, я не Д. Лоуренс, кто может,

Вернувшись, сдать свой текст за пару дней.

Я даже не Эрнест Хемингуэй.

У.Х. Оден, «Письмо лорду Байрону» [106]

Отношение Бродского к путешествиям в его послеотъездном творчестве лучше всего описать как двойственное. Предпоследнее стихотворение его мексиканского цикла, «К Евгению», написанное через пять лет после эмиграции, показательно в этом смысле. Первая строка стихотворения похожа на начало открытки из путешествия («Я был в Мексике, взбирался на пирамиды»), к концу этот тон сменяется на выражение скуки от всего, что автор видел и делал:

Скушно жить, мой Евгений. Куда ни странствуй,

всюду жестокость и тупость воскликнут: «Здравствуй,

вот и мы!» Лень загонять в стихи их.

Как сказано у поэта, «на всех стихиях…»

Далеко же видел, сидя в родных болотах!

От себя добавлю: на всех широтах.

(СиП, 1, 417)

Использование глагола «странствовать» вместе с аллюзией на Пушкина и Державина, вызванной именем «Евгений», указывает на романтическое представление о путешествии. Бродский использует «странствие» и «странствовать», отсылая к стихам Пушкина, написанным на Черном море. В «Элегии» (1968), посвященной Анатолию Найману, строки «Мой друг на суше захлебнулся мелкой, / но горькой ложью собственной; а я / пустился в странствия» (СиП, 2, 305) отсылают к пушкинскому «И начал странствия без цели» из «Евгения Онегина» и «один пустился странствовать» из «Анджело». «Перед памятником А.С. Пушкину в Одессе» начинается с иронической отсылки к романтическому Wanderlust («страсть к путешествиям»):

Не по торговым странствуя делам,

разбрасывая по чужим углам

свой жалкий хлам,

однажды поутру

с тяжелым привкусом во рту

я на берег сошел в чужом порту.

(СИБ2, 2, 238)

Отклик на пушкинское «К морю», это стихотворение также представляет собой ироническое повествование о прогулке лирического героя по улицам Одессы после вечеринки. Находясь в плену советского быта, чувствуя несвободу, как Пушкин в южной ссылке, герой оказывается с похмелья перед памятником Пушкину, то есть перед советской репрезентацией поэта: «И я там был, и я там в снег блевал» (СИБ2, 2, 239).

В этом стихотворении использование деепричастия «странствуя» в первой строке является ключом к дискурсу пушкинских путешествий с его неизбежными вопросами о свободе и изгнании. В мексиканском же стихотворении функция глагола «странствовать» отличается от его функции в стихах, написанных до эмиграции. Здесь отсылка к романтической сублимации путешествия не ведет к размышлениям об эмиграции и свободе, а скорее создает иронический контраст между позицией Пушкина и современной туристической ситуацией, в которой находится герой[107]. Он выходит за рамки пушкинской ситуации, так как больше не находится в плену советской жизни, но сталкивается с проблемами западных путешествий, которые, и это даже хуже, угрожают самому состоянию литературы. Карен Каплан так перефразирует жалобу, характерную для модернистского дискурса путешествий: «туризм вызывает исчезновение „настоящих“ путешествий и (имплицитно) конец „настоящего“ письма»[108]. Поза изгнанника, ироническим образом спроецированная на советский курорт, оказывается устаревшей и ненужной в настоящем изгнании.

В стихотворении 1977 года «Квинтет», которое Бродский переработал по-английски в «Секстет», добавив шестую строфу, накопленный опыт путешествий позволяет выразить общее недовольство ими, перемещением, современным миром и жизнью в целом:

Веко подергивается. Изо рта

вырывается тишина. Европейские города

настигают друг друга на станциях. Запах мыла

выдает обитателю джунглей приближающегося врага.

Там, где ступила твоя нога,

возникают белые пятна на карте мира.

В горле першит. Путешественник просит пить.

Дети, которых надо бить,

оглашают воздух пронзительным криком. Веко

подергивается. Что до колонн, из-за

них всегда появляется кто-нибудь. Даже прикрыв глаза,

даже во сне вы видите человека.

(СиП, 2, 62)

В стихотворении содержится лирический сюжет, в котором полусонный, нервный (веко подергивается) повествователь едет в поезде по Европе, раздраженный громкими детскими голосами. Испытывающий жажду путешественник второй строфы появляется как метафора одновременно повествователя и путешественника в целом, любого путешественника, тогда как само путешествие воспринимается как метафора человеческой жизни, способ существования в пространстве.

Пространство, представленное в стихотворении, одновременно абстрактное и географическое. Поэтическая мысль, заключенная в строчках «Там, где ступила твоя нога, / возникают белые пятна на карте мира», показывает увлечение Бродского онтологическим парадоксом присутствия субъекта в пространстве, которое одновременно предусматривает отсутствие чего-то, что это присутствие замещает. Джон Гивенс возводит интерес Бродского к этому парадоксу в данном стихотворении к влиянию американского поэта Марка Стрэнда – английская версия текста посвящена Стрэнду, название первого сборника стихов которого, «Я сплю, приоткрыв один глаз», откликается в открывающем стихотворение Бродского образе: «веко подергивается»[109]. Интертекстуальная связь с поэзией Стрэнда подчеркивает идею абстрактного пространства, центральную для творческого воображения обоих поэтов и особенно релевантную для сборника Бродского «Урания» (1987), в который входит «Квинтет». Дилемма двустишия Стрэнда «где бы я ни был, / я то, что отсутствует» парафразой входит в заглавное стихотворение сборника Бродского: «да и что вообще есть пространство, если / не отсутствие в каждой точке тела» (СиП, 2, 113). В следующей строке этого стихотворения, «К Урании», повествователь расширяет эту мысль, включая в текст понятия географии и истории, представленные средствами античной мифологии: «Оттого-то Урания старше Клио». Пространство подчиняет себе время, историю и людей.

Эта идея безграничности пространства как чего-то, что время не может завоевать, идея географии, которая всегда правит историей, является центральной в поэтике Бродского. Единственное средство для человека как-то контролировать пространство – язык и письмо. Сам акт письма, таким образом, – это вторжение в географическое пространство. Здесь Бродский приравнивает пространственное и текстовое вторжение, что является ключевым моментом современных исследований по литературе путешествий[110]. Но его установка не критическая, а утвердительная. «Стрэндовские» строчки в первой строфе «Квинтета», кроме тематизации отношения человека и абстрактного пространства, актуализируют пространство как географическое понятие. Образ «белых пятен на карте мира» там, «где ступила твоя нога», – это инверсия европейского имперского стремления заполнить «белые пятна» на других континентах. Для современного путешественника таких мест не осталось, и «белые пятна» передают идею того, что присутствие путешественника никак не влияет на место, где он находится, – как если бы он никогда там не был. Таким образом инверсия империалистических побуждений взаимодействует с сожалением по поводу отсутствия этих побуждений или, точнее, с тем, что они невозможны в постимпериалистическом мире. Стихотворение Бродского опирается на Марка Стрэнда в рассуждении об абстрактном пространстве, но что касается географического пространства, истории и путешествий, это больше напоминает то, о чем писала Элизабет Бишоп. В отличие от Бродского она напрямую задавалась вопросами этики путешествий и империалистических побуждений: «Должны ли мы оставаться дома и думать о доме» и никогда не вторгаться «в воображаемые места»?[111]

В третьей части «Квинтета/Секстета» фигура путешественника приобретает некоторые автобиографические черты:

Тридцать семь лет я смотрю в огонь.

Веко подергивается. Ладонь

покрывается потом. Полицейский, взяв документы,

выходит в другую комнату.

(СиП, 2, 63)

Здесь обозначен возраст Бродского на момент написания стихотворения, упомянуты его отношения с властями, предположительно советскими, хотя могут иметься в виду и европейские пограничные формальности. Следующая строфа этой части упоминает о холостом положении поэта: «Ночь; дожив до седин, ужинаешь один, / сам себе быдло, сам себе господин». И наконец, последняя строфа части напоминает о его прошлом «на восточных базарах» с помощью образа путешественника, который «ловит воздух раскрытым ртом», намекая также на плохое здоровье и болезнь сердца:

Я понимаю только жужжанье мух

на восточных базарах! На тротуаре в двух

шагах от гостиницы, рыбой, попавшей в сети,

путешественник ловит воздух раскрытым ртом:

сильная боль, на этом убив, на том

продолжается свете.

(СиП, 2, 63)

Вообще в этой части изначально анонимный путешественник приобретает сходство с повествователем, это автопортрет лирического героя. В пятой части его усталость от жизни, путешествий и изгнания толкает его на то, чтобы представить себя в чистом пространстве без времени:

Теперь представим себе абсолютную пустоту.

Место без времени. Собственно воздух. В ту

и в другую, и в третью сторону. Просто Мекка

воздуха. Кислород, водород. И в нем

мелко подергивается день за днем

одинокое веко.

(СиП, 2, 64)

В «Квинтете/Секстете» все движется к небытию и пустоте и онтологическая инверсия сопровождается обратной эволюцией. Все движутся вниз по эволюционной лестнице – путешественник превращается в рыбу, обезьянка из второй части не успевает стать человеком (подобный воображаемый принцип действует и в стихотворении «Новый Жюль Верн», написанном примерно в то же время). Сведение к нулю эволюции, как биологической, так и культурной, а также самого себя достигает кульминации в финальной строфе стихотворения на русском языке[112]:

Это – записки натуралиста. За-

писки натуралиста. Капающая слеза

падает в вакууме без всякого ускоренья.

Вечнозеленое неврастение, слыша жжу

цеце будущего, я дрожу,

вцепившись ногтями в свои коренья.

(СиП, 2, 64–65)

Общее чувство усталости от путешествия и от жизни в целом, выраженное в стихотворении, и осознание того факта, что больше нет пространства, которое может быть покорено, тем не менее не подрывают окончательно стремление к путешествиям и приключениям – «участие в географии», как говорится в «Квинтете/Секстете», лучше участия в истории:

Лучше плыть пароходом, качающимся на волне,

участвуя в географии, в голубизне, а не

только в истории – этой коросте суши.

Лучше Гренландию пересекать, скрипя

лыжами, оставляя после себя

айсберги и тюленьи туши.

(СиП, 2, 63)

Привлекательность географии для Бродского, как он говорит об этом здесь и в других текстах, связана с несколькими моментами. Помимо метафизических или онтологических причин, указанных выше, стихотворение также связано с более универсальными значениями, которыми пространство и география наделены в поэзии Бродского. Автобиографический источник интереса к географии, как он указывает сам, это его отец, у которого было «два диплома: географа <…> и журналиста» (СИБ2, 5, 326)[113]. То, что для Бродского географическое пространство ассоциируется со смелостью и приключениями, традиционными характеристиками маскулинности, становится очевидным из характерного пассажа в «Путеводителе по переименованному городу», где он переосмысливает имперский миф Петра Великого. В его представлении царь напоминает стереотипного мужественного героя приключенческих романов: «Человек трезвого ума, хотя и склонный к устрашающим запоям, он рассматривал любую страну, на чью почву ему случалось ступать (не исключая и свою собственную), всего лишь как продолжение пространства. В некотором роде для него география была реальнее истории, и его любимыми сторонами света были север и запад. В общем, он был влюблен в пространство, и особенно в морское» (СИБ2, 5, 56, пер. Л. Лосева). Есть все основания предположить, что в данном случае портрет Петра Великого оказывается близок к автопортрету, особенно в той части, которая касается любви к географии и морю. Чуть дальше в эссе география связывается с литературным творчеством, когда, обсуждая возникновение петербургской литературы, Бродский утверждает: «Причина столь неожиданного творческого взрыва опять-таки была, главным образом, географическая. В контексте тогдашней русской жизни возникновение Санкт-Петербурга было равносильно открытию Нового Света: мыслящие люди того времени получили возможность взглянуть на самих себя и на народ как бы со стороны» (СИБ2, 5, 60).

Поэтическая география Бродского, таким образом, связана с идеализированной героической мужественностью, открытиями, путешествиями, движением и литературным творчеством. Значение, которое поэт вкладывает в понятие географии, ведет к представлению о пространстве как о чем-то, что должно быть завоевано, а параллель между пространственным и текстуальным вторжением на другую территорию всегда была важна в литературе путешествий. Многочисленные путешествия Бродского после 1972 года, так же как проза и поэзия, с ними связанные, говорят о сильном желании «принять участие в географии». Его стихи 70-х и 80-х показывают растущее увлечение идеей абстрактного пространства и отсутствия человека в этом пространстве. Иногда это доходит даже до утверждения о том, что только через пространство можно определить само существование субъекта. Как сказал поэт, принимая Нобелевскую премию, «с точки зрения пространства, любое присутствие в нем случайно» (СИБ2, 6, 55). Отсюда желание представить себя или лирического героя в географическом пространстве, притязая на это пространство и завоевывая его средствами репрезентации.

Помимо того что путевые тексты Бродского после 1972 года демонстрируют желание «принять участие в географии», они помещают лирического героя не только в географическое пространство, но и в историческое время. Как бы повествователь «Квинтета» ни хотел быть отделенным от истории и времени, травелоги Бродского демонстрируют его стремление занять место не только в географии, но также во времени и истории, а если быть точнее – в хронологии литературных путешествий. Прозаические травелоги Бродского, написанные в эмиграции, очень показательны в этом смысле. Первый текст такого рода, «После путешествия, или Посвящается позвоночнику», был написан в 1978 году, через шесть лет после того, как поэт покинул Советский Союз, и явился отражением впечатлений от поездки в Рио-де-Жанейро на конференцию ПЕН-клуба. Это отражение туристических тревог, проникнутое риторикой амнезии. Автор не хочет запоминать места, события или людей. Его нежелание помнить о поездке достигает кульминации в надежде стереть ее из памяти:

Суть в том, что я не видел этого места. Сомневаюсь даже, видел ли то, на что, как я помню, смотрел <…> Но кто устоит перед билетом в оба конца – особенно в экзотический пункт назначения. С другой стороны, это ужасная психологическая западня – обратный билет отнимает у вас любую возможность психологического вклада в это место. Лучший итог подобного путешествия – моментальный снимок себя любимого на каком-нибудь пошловатом фоне – действительно, мы со Стеллой Полярис сделали несколько снимков друг друга в ботаническом саду. Ее камерой. Что избавляет меня от лишнего, пусть маленького, унижения – устраняя, возможно, последнее свидетельство того, что я вообще был в Бразилии (СИБ2, 6, 420–421, пер. В. Куллэ)[114].

Эссе представляет собой антитравелог, а его название отражает двойственное отношение автора к путешествиям. Главное наблюдение, которое он делает, это то, что он попал в ситуацию туриста. Осознание этого ведет к сожалению об упущенной возможности «настоящего» путешествия:

Есть нечто отвратительное в этом скольжении по поверхности с фотоаппаратом в руках, без особенной цели. В девятнадцатом веке еще можно было быть Жюль Верном и Гумбольдтом, в двадцатом следует оставить флору и фауну на их собственное усмотрение (СИБ2, 6, 61).

Географическое пространство больше не предоставляет возможности для приключений. Положение туриста кладет конец героической мужественности и ее деяниям. Заглавие носит метанарративный характер: кроме скуки и досады, отраженных в ироническом «посвящается позвоночнику», оно передает понимание того, что эпоха, в которую путешествует автор, – это эпоха «после путешествия». Великий нарратив путешествия закончен – если использовать терминологию Лиотара[115]. Быстрое путешествие с билетом в оба конца в эпоху реактивных самолетов нарушает ход времени, обычный для традиционного транспорта (поезд, корабль) и вводит категорию скорости, противоположную понятиям трудности и приключений, как замечают Патрик Холланд и Грэм Хагган[116].

Сожаления Бродского перекликаются с замечанием, которое делает Клод Леви-Стросс в первой главе «Печальных тропиков», показательно названной «Конец путешествиям»:

Однако иллюзия начинает коварно расставлять свои сети. Я хотел бы жить в эпоху «настоящих» путешествий, когда видение представало во всем своем величии, еще не испорченное, не искаженное, не проклятое. Я уже не самостоятельно преодолеваю этот барьер, а лишь вслед за Бернье, Тавернье, Мануччи <…> В результате я обречен на альтернативу: быть путешественником в далеком прошлом, перед которым открывалась невиданная картина, однако почти все, что он видел, было для него непостижимым и, что печальнее всего, вызывало у него насмешку или отвращение, – или же быть современным путешественником, разыскивающим следы исчезнувшей реальности[117].

Эти размышления Леви-Стросса предвосхищают ироническое (и все же ностальгическое) сожаление о потерянных возможностях исследования тропиков для европейца, которое Бродский выражает в своем бразильском травелоге и которое отражает осознание европейцами периода заката колониальной эры, конца эпохи путешествий и приключений. «Быть Жюль Верном», желание, о недоступности которого для современного путешественника жалеет автор, реализуемо только через поэтическое воображение современного писателя, как это происходит в «Новом Жюль Верне», стихотворении, которое Бродский написал за два года до поездки в Бразилию. В нем Бродский увлекает читателя в исследование морей и их глубин, исследование, которое, как кажется, вдохновлено приключенческими романами, которые он читал в юности, и успехами советской океанологии.

«Путешествие в Стамбул», написанное в 1985 году эссе о Турции, начинается с обозначения того же чувства антипутешествия, которое мы видели в «После путешествия…»: «Мое желание попасть в Стамбул никогда не было желанием подлинным. Не уверен даже, следует ли вообще употреблять здесь это понятие» (СИБ2, 5, 281). Затем Бродский объясняет свое решение поехать в Турцию, вспоминая обещание, данное себе в Ленинграде, объехать земной шар по широте и долготе родного города. Также он приводит целый список других причин. Одна из них – желание почувствовать историческую атмосферу Стамбула: «мне почему-то казалось, что здесь, в домах и в кофейнях, должен был сохраниться исчезающий повсюду дух и интерьер» (СИБ2, 5, 282). Стамбул для него олицетворяет прошлое, а не настоящее или будущее. Эта проекция прошлого на образ Востока – одно из ориенталистских клише, которые Бродский использует в «Путешествии в Стамбул» (см. подробнее в главе 5). В то же самое время желание найти «исчезающий повсюду дух и интерьер» отражает сожаление о гомогенизации современного мира и ностальгию по исторической подлинности и настоящим путешествиям.

Нарратив путешествия, который создает историческое воображение Бродского, таким образом, следует за нарративом, описанным Полом Фасселом в его книге «За границей». Согласно Фасселу, травелоги, созданные ведущими англо-американскими писателями-модернистами между двумя войнами, все еще несут печать духа приключений и исследования, что для него является исторической моделью литературы путешествий: «До прихода туризма были путешествия, а до путешествий были исследования неизвестных территорий. Каждый этап принадлежит своему периоду истории. Исследования – Возрождению, путешествия – буржуазной эпохе, туризм – нашему пролетарскому настоящему»[118]. В этом нарративе исследования связаны с периодом, когда европейцы открывали другие континенты, путешествия совпадают с пиком колонизации, а туризм – с послевоенным коллапсом, связанным с потерей европейцами контроля над колониями. Другими словами, тоска Фасселла по «настоящим» путешествиям – это тоска по колониальному прошлому Запада, чувство, присутствующее и в рассуждениях Бродского о Латинской Америке.

Как показывают все эти примеры, травелоги Бродского раскрывают не только ностальгию изгнанника, но и ностальгию по имперскому прошлому Европы, о чем будет больше сказано в последующих главах, а также ностальгию туриста по настоящим путешествиям. Эра байроновских побегов, героических исследований и приключений завершилась, и все, что осталось, как показывает бразильский травелог Бродского, это пародировать себя самого как туриста, что он и делает, когда описывает, как «путешественник» (так он называет «перволичного» повествователя в эссе) лишается бумажника, украденного на пляже Копакабана, и поэтому отменяет запланированную поездку вверх по Амазонке. С другой стороны, как он замечает, «было бы даже занятно для русского автора – дать дуба в джунглях» (СИБ2, 6, 61). Другими словами, типичные обстоятельства, в которых находится турист постимперской эпохи, лишают его даже шанса имитировать исследования и приключения, а самое главное и огорчительное, лишают возможности исторически значимой и осмысленной авторской судьбы, позволяющей войти в историю литературы.

Кульминацию туристической темы, представленной в травелогах Бродского, мы находим в англоязычном эссе 1986 года «Место не хуже любого», представляющем торжество современного туристического опыта над исчезающим чувством изгнаннической ностальгии. Написанное спустя десять лет после бразильского травелога и включенное в сборник «О скорби и разуме», это эссе представляет собой описание опыта путешествия, представленное в форме ночного кошмара. В тексте представлен «путешественник», который находится в ситуации преследования («либо нас преследуют, либо мы преследуем кого-то») в городе, чьи черты принадлежат «одновременно нескольким местам», напоминающим те, где «мы побывали в прошлом или позапрошлом году». Топография этого гибридного города составлена из мест на пути туриста: аэропорт, вокзал, стоянка такси, рестораны, музеи, магазины. На этом пути «путешественник» сталкивается с обыденными проблемами – оставить правильную сумму чаевых, найти туалет, получить скидку, понимать местный язык, не зная его, выбрать развлечения и следовать путеводителю. Периодически нарратив сбивается на перечисление туристических достопримечательностей, которые автор с удовольствием называет, как, например, целый перечень европейских вокзалов. Что постепенно проявляется из этого кошмара – это идеальный город-гибрид с чертами, извлеченными из других произведений Бродского, в частности с чертами Венеции. Представленный как кошмар, текст разворачивается как критика туристических практик, но затем деконструирует эту критику, и туристический опыт торжествует. «Путешественник», сопротивляющийся этому опыту, оказывается неспособным сравнить себя или идентифицировать с кем-то другим, кроме собственного двойника: «Так что, если вы и обнаружите кого-нибудь в баре гостиницы, весьма вероятно, это будет такой же, как вы, путешественник. „Слушайте, – скажет он, обернувшись к вам. – Почему здесь так пусто? Нейтронная бомба или что?“» (СИБ2, 6, 43).

Наконец, описание туристического опыта перерастает в критику современной культуры и общества. Кульминацией кошмара становится осознание того, что образ города – это образ не самого города, а его репродукции, открытки: «Мы знаем эти вертикальные штуки [знаменитые памятники архитектуры] до того, как увидим их. Но даже после того, как мы их увидели, мы сохраняем не трехмерный образ, а типографский вариант. Строго говоря, мы помним не место, а открытку» (СИБ2, 6, 39). Другими словами, бесчисленные репродукции туристических достопримечательностей, или маркеров, как назвал их Дин Макканел, то есть открытки, постеры, миниатюры и другие сувениры, заслоняют оригинальный вид. Гибридные образы, которые производит наше подсознание, как Бродский, похоже, считает, – это образы репродукций, знаки знаков с ускользающим референтом. Переоценка иерархии оригинала и копии, о которой говорит Бродский, выраженная в «снижении или подмене» (СИБ2, 6, 39), тем не менее не размывает различия, как может показаться с первого взгляда. Это становится очевидным, когда Бродский расширяет свою критику на современность в целом. На фоне концепции истории, которую развивает текст, позиция Бродского напоминает платонические жалобы Жана Бодрийяра на утрату референта, исторически легитимного и этически более высокого оригинала: «И неудивительно, что путешественник чтит древние руины много больше современных, оставленных в центре отцами города с поучительной целью: путешественник, по определению, – продукт иерархического мышления» (СИБ2, 6, 40)[119]. Иерархия прошлого и настоящего, «древних» руин и «современных» руин, основана не на эстетическом, но на этическом выборе. Историческое – значит, оригинальное и подлинное, современное – неоригинальное и неаутентичное. Отсюда открытая неприязнь Бродского к современному искусству, обычная в его травелогах. Ритм нашего восприятия реальности ускорен технологическим прогрессом, и это, по Бродскому, притупляет восприятие исторических деталей: для наблюдателя из быстро едущего автомобиля статуя «местного военного или гражданского гения восемнадцатого столетия» выглядит как «некое подобие одетого в кожу Вильгельма Телля или кого-нибудь в том же роде» (СИБ2, 6, 40). Суммируя это ощущение, Бродский инвертирует одну из своих любимых бинарных оппозиций – истории и географии: «история давно покинула ваш город, оставив сцену более стихийным силам географии и коммерции» (СИБ2, 6, 41).

Слово «путешественник», часто повторяющееся в эссе, вновь появляется в начале «Набережной неисцелимых», где воспоминания о прибытии на венецианский вокзал, ночной поездке в пансион в компании местной жительницы и пробуждении от солнечного света следующим утром вызывают в памяти «Охранную грамоту» Пастернака. Повторяющееся слово «путешественник» и хронотоп зимнего вечера на вокзале также напоминают о романе Итало Кальвино «Если однажды зимней ночью путник». В первом мемуарном отрывке фрагментарного нарратива «Набережной неисцелимых» Бродский детально описывает «путешественника», наделяя его конкретными чертами и обликом, близким к автопортрету:

В том маловероятном случае, если чьи-то глаза следили за моим белым лондонским дождевиком и темно-коричневым борсалино, то суммарный силуэт этих глаз бы не резал. Самой ночи поглотить его точно не составило бы труда. Мимикрия – на мой взгляд, обязательное свойство путешественника, а сложившаяся к тому времени в моем сознании Италия состояла из черно-белых фильмов пятидесятых и имеющих ту же окраску принадлежностей моего ремесла (СИБ2, 7, 7–8).

Ностальгия, которой проникнут этот автобиографический пассаж, двунаправленна. С одной стороны, это тоска по идеалу молодого человека, по тому, как должен выглядеть путешественник в Италии. С другой – это ностальгия зрелого автора по этой юношеской ностальгии. Упоминание «черно-белых фильмов» отсылает к увлечению советских шестидесятников итальянским неореализмом, а «лондонский дождевик» и «борсалино» – к эстетике путешествий прошлого. Но этот отрывок включает и еще один уровень ностальгии – он представляет автора во время, когда его идеалистическое представление подлинного и индивидуального путешествия еще не подорвано возникающим из последующего туристического опыта чувством «мимикрии» как «обязательного свойства путешественника». Другими словами, этот фрагмент отражает сожаления автора о потерянной невинности путешественника. Это сожаление связано с понятиями оригинального и подлинного, что в свою очередь указывает на утопический характер ностальгии. Подлинность путешествия – утраченный идеал, который фигура «путешественника» в «Набережной…» и означает. Это сознательная, ироническая ностальгия. Ретроспективная стилизация показывает отделение автора от себя и своего прошлого: «зима была правильным сезоном; единственное, чего, по-моему, мне не хватало, чтобы сойти за местного шалопая или carbonaro, был шарф» (СИБ2, 7, 8. Курсив мой. – С.Т.). Ироническая репрезентация собственной ностальгии дает автору эстетическое средство, соответствующее его неразрешимому состоянию меланхолии[120]. Наконец, на фоне описаний повторяющихся поездок в Венецию, хронологии отъездов и возвращений фигура «путешественника» в отрывочных фрагментах «Набережной…» демонстрирует авторскую ностальгию по античному мифу о возвращении, нарративу Одиссея. Это сближает эссе с многочисленными поэтическими текстами Бродского, в которых образ Одиссея использован для описания жизненных событий. Два самых показательных из них – «Одиссей Телемаку» (1972) и «Итака» (1993).

Кроме личных ассоциаций, с «путешественником» в травелогах Бродского связаны многочисленные культурные аллюзии. Ностальгия, которой проникнуты его тексты, направлена на фигуру путешественника – писателя модернизма, мифического модернистского «путешественника», намеченного романтиками и возрожденного авторами на поколение старше Бродского, писателями поколения, о котором ностальгически вспоминает Пол Фассел в своем исследовании англоязычной литературы путешествий. В этой литературе «путешественник» появляется очень часто – это та мифическая фигура джентльмена, которую Мэри Луиза Пратт выделила как одну из движущих сил в создании евроимперского колониального мифа XX века. Фигура эта продолжала влиять на образ мужчины-путешественника в прозе модернизма, как показывает Карен Каплан. Она определяет «путешественника» как

мифическую фигуру, воспроизводимую во множестве противоречивых практик и дискурсов. В модернизме «путешественник» <…> возникает как в популярной культуре, так и в высокой. Идеальная фигура «джентльмена-путешественника», действующего во множестве воображаемых обстоятельств, послужила моделью для Индианы Джонса и вдохновением для Пола Теру[121].

Сюда же можно добавить и «путешественника» Бродского, вырастающего из русских литературных путешествий и принадлежащего к канону, начало которого было заложено Карамзиным и Радищевым и который был продолжен травелогами рубежа XVIII–XIX веков, элегической идентичностью Пушкина и других романтических поэтов, сконструированной на фоне Кавказа, а затем русскими и англо-американскими «джентльменами-путешественниками» и их советскими и западными реинкарнациями в массовой культуре.

Для этого типа идентичности важна байроническая модель. Как заметила Сьюзен Лейтон, в романтический период Байрон «приобрел в России репутацию прежде всего путешествующего автора»[122]. Фигура Байрона была важна и для модернистов, и здесь приходит на память «Письмо лорду Байрону» Одена. Изначально этот текст был опубликован в «Письмах из Исландии», травелоге, составленном из писем в прозе и стихах; самые известные из них – оденовские «Письмо лорду Байрону» и «Путешествие в Исландию»[123]. Среди глав книги есть одна, названная «Туристам». Она написана прозой в бюрократическом стиле и содержит практические советы, касающиеся паспортов, транспорта, размещения и т.д. «Туристы» противопоставлены «путешественникам», под которыми подразумеваются сами авторы книги (см. начальные строки «Путешествия в Исландию»), а также другие литературные путешественники (см. «Письмо лорду Байрону»). «Путешественник» – это репрезентация лирического героя, индивидуальная и литературная субъективность, отличная от репрезентации туриста. Обратимся к первой строфе «Путешествия в Исландию» Одена, с тоской автора/путешественника по месту, достойному его чувства художественного изгнанничества:

Путешественник молится: «Избавь меня от любых

Врачей», а порты получают названья по морю,

захолустье, ржавчина и печаль,

а Север значит для всех – «Отбрось!»

«Письма из Исландии» основаны на впечатлениях от путешествия Одена и Мак-Ниса в Исландию в 1934 году. Согласно летописи, составленной Валентиной Полухиной, Бродский предпринял путешествие в Исландию по стопам Одена в июле 1978 года. В беседе с Соломоном Волковым Бродский так объяснил роль, которую оденовское «Письмо лорду Байрону» сыграло в его жизни:

К концу моего существования в Советском Союзе – поздние шестидесятые, начало семидесятых – я Одена знал более или менее прилично. То есть для русского человека я знал его, полагаю, лучше всех. Особенно одно из сочинений Одена, его «Письмо лорду Байрону», над которым я изрядно потрудился, переводя. «Письмо лорду Байрону» для меня стало противоядием от всякого рода демагогии. Когда меня доводили или доводило, я читал эти стихи Одена[124].

Оденовский Байрон, модернистская модель путешественника/поэта, коренящаяся в романтических нарративах перемещения и несогласия, повлияла на формирование идентичности Бродского в Советском Союзе 60-х.

В заключение необходимо сказать, что романтическая и модернистская модели путешествия и изгнания, фигура «путешественника» входят как ностальгически автобиографический образ в творчество Бродского после 1972 года. В «Путешествии в Стамбул» он пишет: «Я не историк, не журналист, не этнограф. Я, в лучшем случае, путешественник, жертва географии. Не истории, заметьте себе, географии» (СИБ2, 5, 313). С помощью этого он пытается ослабить эффект своих высказываний о Турции и культуре ислама, но также использует слово «путешественник», чтобы снять драму изгнания, почти таким же образом, как он это делал в письме 1972 года в «Нью-Йорк таймс». С одной стороны, фигура «путешественника» к этому моменту становится автобиографической – «путешественник» оказывается лирическим героем путевых текстов Бродского, героем его жизненного нарратива, автобиографического сюжета, который конструируется в его травелогах после 1972 года. Это указывает на модернистскую индивидуальность и оригинальность опыта поэта, на его уникальную субъективность как автора. Ирония по поводу ностальгии в текстах Бродского – это его попытка ответа на те изменения, которые эпоха глобального туризма и миграции внесла в представления высокой культуры модернизма о литературном изгнании и путешествующем мужчине-писателе. Воспринятые в более широком культурном контексте, травелоги Бродского иллюстрируют кризис модернистского субъекта, обозначая дрейф поэта от советской логоцентрической культуры, взлелеявшей его идентичность как автора, в сторону радикально изменившихся западной эстетики и литературы, практик, которые были обозначены как постмодернистские. Ироническая ностальгия, представленная в путевых текстах Бродского, представляет собой, таким образом, его отклик на то, что Фредрик Джеймисон обозначил как «конец индивидуализма» – того индивидуализма, который являлся плодом «великого модернизма». Для модернистского мышления, как замечает Джеймисон, неотъемлемой частью была идея того, что «модернистская эстетика некоторым изначальным образом связана с концепцией уникальной самости и приватной идентичности, уникальной персоны и индивидуальности, которые, как ожидается, должны генерировать свое собственное уникальное видение мира и выковывать свой собственный уникальный, опознаваемый стиль»[125]. Это то, чему бросает вызов само явление туризма, и этот вызов Бродский учитывает в своих текстах.

Помимо отклика на ситуацию постмодерна, травелоги Бродского также отвечают на геополитическую ситуацию постколониального мира. Его путевая поэзия и проза о Мексике и Бразилии помещают путешествующего автора за пределы Европы, и там становится понятен анахронизм его модернистской позиции, ее окончательно продемонстрированная связь с эпохой европейского империализма. Эти путешествия также подчеркивают ключевую роль, которую понятие империи играет в художественном мире Бродского. Перед тем как перейти к анализу имперской темы и особенностей отношения к ней Бродского, которые становятся очевидными в его латиноамериканских травелогах, обратимся к тому, как он дает новую жизнь русским имперским мифам и имперской эстетике в своем ретроспективном путеводителе по Ленинграду.

2. ПУТЕВОДИТЕЛЬ ПО ИМПЕРСКИМ МИФОЛОГИЯМ. ЛЕНИНГРАД

Понятие империи возникает в произведениях Бродского как основа, структурирующая его историческое и географическое изображение, а также понимание культурных смыслов. Опыт жизни в Советском Союзе стал ключевым для его восприятия империи одновременно как исторического факта и метафизического понятия. В творческом воображении поэта империя воспринималась как культурная данность, предоставляющая условия, необходимые цивилизации для развития искусств, философии, моральных норм, но также способная выявить «человеческий негативный потенциал», как это было, с точки зрения Бродского, с Византийской империей, представленной в «Путешествии в Стамбул» в качестве предшественницы советской империи (V, 300)[126]. Притягательность имперской истории для Бродского чувствуется в его текстах: имперский Рим, Британская империя и Венецианская республика в разной степени были отправными точками его творчества. В стихах, написанных до отъезда из Советского Союза, он часто обращается к историческим реалиям имперского Рима, создавая сатирические описания советской жизни, как, например, в «Post Aetatem Nostram» (1970). Часть «Башня» этого текста предвосхитила сюжет пьесы «Мрамор», написанной в эмиграции. Но, несмотря на то что Бродский пользуется отсылками к римским реалиям, чтобы изобразить абсурд или моральное разложение авторитарной советской империи, он никогда не ставит под сомнение историческую легитимность империи Римской, значение культуры, рожденной этой империей, и авторитет этого культурного наследия. Показательно в этом смысле, как Бродский раскрывает римскую тему в «Мраморе» (1981). В пьесе ви2дение империи как идеального общественного устройства и утопического общества представлено наравне с антиутопией, рисующей граждан как заключенных[127]. Описание нездоровых условий, в которых живут Туллий и Публий, два главных героя пьесы, опирается на собственный опыт Бродского и знание советской тюремной системы. В конце пьесы интеллектуал Туллий погружается в сон, приняв таблетки, бесплатно предоставляемые империей. Наделенные угрожающими чертами тоталитарного общества империя и ее метафорическое отражение – башня-тюрьма, где заключены Публий и Туллий и происходит действие, – остаются единственным миром, изображенным в пьесе. Как отмечает Валентина Полухина, невозможно сбежать из этой тюрьмы, «поскольку империя повсюду»[128]. В то же время империя – это единственная точка отсчета в пьесе. Она представлена как единственный значимый мир, пространство за ее границами безымянно и безгласно, не способно производить значения. В пьесе содержатся прямые отсылки к Древней Греции и Риму, что позволяет обозначить семиотическую границу между империей/башней и ее окружением с помощью классического и культурно устойчивого противопоставления «цивилизации» и «варваров»[129].

Страстно защищая римских авторов и их поэтические формы и насыщая свои произведения интертекстуальными отсылками к имперскому Риму, Бродский создает фундамент для своего поэтического выражения, основывая его на знании, определившем не только европейские имперские дискурсы, но и русский. Взгляд на империю в воображаемой реконструкции Античности, проведенной Бродским еще до отъезда, – это взгляд из провинции, не повинующийся имперскому центру[130]. Овидий и Проперций, две ключевые фигуры для поэтического самоопределения Бродского, дали ему модель, представляющую политическую (а в случае Проперция и любовную) маргинализацию поэта[131]. И вновь провинциальный взгляд отражает судьбу русских столиц, с осознанием Ленинградом культурного значения имперского прошлого Петербурга. Чтобы подчеркнуть сторонний взгляд, Бродский помещает своего героя в Литву или на побережье Черного моря, на реальные границы Советского Союза и исторической Российской империи.

В эмиграции темы провинции и маргинальности уходят на второй план, уступая образам Рима. В стихах и прозе на римские темы, написанных в 80–90-е годы, взгляд из провинции трансформируется в настойчивое желание автора поместить себя в центр имперского пространства и истории классического Рима. Эта новая позиция появляется в «Римских элегиях» (1981). Хотя лирический герой выражает чувство отчужденности и маргинальности, которое передается через образ «ломаного „р“ еврея» во второй элегии, в ней также есть ощущение, что он нашел свое место посреди римских руин:

Для бездомного торса и праздных граблей

ничего нет ближе, чем вид развалин.

Да и они в ломаном «р» еврея

узнают себя тоже…

(СИБ2, 3, 227)

Самоидентификация с римскими руинами не только иронически отражает физическое состояние лирического героя, но и дает точку культурного отсчета для его перемещения, географического и экзистенциального. Развалины Рима подчеркивают перемещение во времени, герой Бродского – во времени и пространстве. Это сопровождается связью стихотворного субъекта с культурным и литературным наследием Рима, переданной в первой строке IX элегии. Список женских имен – адресатов римской любовной лирики представляет собой своего рода поэтическое самоопределение Бродского по отношению к традиции: «Лесбия, Юлия, Цинтия, Ливия, Микелина. Бюст, причинное место, бедра, колечки ворса» (СИБ2, 3, 232). Строка, содержащая упоминания о Катулловой Лесбии, Юлии Овидия, Цинтии Проперция и Ливии, второй жене императора Августа, расширена Бродским, который добавляет своего любовного адресата – римскую подругу Микелину[132]. Конечно, метрически четырехсложная Микелина контрастирует с рифмующимися дактилическими именами «Лесбия, Юлия, Цинтия, Ливия», что иронически отстраняет ее от канонических римских возлюбленных, а, соответственно, автора от его литературных предшественников. Тем не менее поэт внедряет собственную биографию в римское историческое пространство, что указывает на принципиально другое представление об Античности и ставит лирического героя в другие отношения с ней, отличающиеся от представленных в поэзии Бродского до эмиграции. Стихотворение «Бюст Тиберия» и два больших эссе об Античности, написанных по-английски, «Дань Марку Аврелию» и «Письмо Горацию», продолжают двигаться в этом направлении.

«Письмо Горацию» – это воображаемое путешествие во времени и пространстве, в котором автор помещает себя и русскую поэзию на карту классического наследия. Стихотворение Горация, служащее отправной точкой для Бродского, – это ода 9 второй книги, посвященная Гаю Валгию Руфу, в которой Гораций рисует пространство современного ему имперского Рима[133]. В эссе Бродский откликается на упоминание Горацием скифов, поскольку «мой народ – ну скажем так – не слишком часто упоминается великими поэтами римской Античности» (СИБ2, 6, 362; здесь и далее авториз. пер. Е. Касаткиной). Он описывает свое географическое, историческое и культурное положение с воображаемой точки зрения римского поэта. Mare Caspium, упомянутое Горацием, служит отправной точкой для частичной автобиографии, которую Бродский раскрывает через любовь к римской поэзии, фиксируя поворотные точки собственной судьбы на карте Римской империи. Первая встреча с этой поэзией связана с Каспийским морем, где молодой Бродский был в геологической экспедиции, тогда как последняя по времени, происходящая в момент, когда Бродский пишет эссе, географически располагается в «этом невообразимом для тебя [Горация] месте», то есть в Соединенных Штатах, куда он попал «из Гипербореи двадцать два года тому назад», то есть из СССР или России («северная Скифия»)[134]. Очевидно, что «окраиной Pax Romana» поэт называет здесь и США, и СССР, и историческую Россию.

Вид из провинций, «с окраин», продолжает определять специфику точки зрения Бродского. Но в то же время точкой схождения с Римом оказываются не Овидий или Проперций, маргинальные элегические поэты, но одический Гораций с его поэтикой империи, с помощью которой историческое и географическое воображение Бродского помещает его в имперское пространство, охватывающее Римскую империю, Российскую империю, равно как и империи, современные поэту, – советскую и американскую. Более того, рассуждая об экзотическом звучании названия mare Caspium для римских поэтов, Бродский заключает: «главное в Caspium то, что слово это дактилическое» (СИБ2, 6, 372). В конце письма Бродский порицает Вергилия и Горация за их приверженность Цезарю, но воздерживается от дальнейших упреков: «Если я не упрекаю тебя более язвительно, то потому, что я не твой современник: я не он, потому что я почти что ты. Ибо я писал твоими размерами, и в частности этим. Именно это, как я сказал, заставляет меня ценить Caspium, Niphaten и Gelonos, что стоят в конце твоих строк, расширяя империю» (СИБ2, 6, 378–379)[135]. Используя выражение «расширяя империю», Бродский отсылает к актуальному описанию имперского пространства с помощью дактилических названий – что и делает Гораций, но в то же время на метафорическом уровне «империя поэзии» расширяется последующими культурами, адаптировавшими оригинальные метрические схемы римлян. Тем не менее метафорическое значение этого выражения, идея того, что стихотворный метр «расширяет империю», отсылает к общему для современных исследований культуры представлению о языке как о фундаментальном факторе строительства, поддержания и выражения империй. В постколониальной критике после «Ориентализма» Эдварда Саида это представление используется на манер Фуко как отправная точка для теоретического осмысления дискурсивной власти языка, который производит знание, поддерживающее имперское и колониальное господство. Но Бродский подходит к этому с идеологически противоположного конца. Он утверждает культурные достижения античной древности, прежде всего стихотворные метры, как метафизические основания вечных ценностей культуры: «Тетраметры есть тетраметры, не важно когда и не важно где. Будь то в греческом, латыни, русском, английском. Также и дактили и анапесты. И так далее» (СИБ2, 6, 372). В этом смысле Бродский подчеркивает роль имперского Рима и его культуры как источника западного, так же как и русского, имперского дискурса. Для него стихотворные размеры представляют вечное единство всех имперских дискурсов и культурное значение этих размеров остается неизменным вне зависимости от исторического контекста.

Несмотря на сдвиг в поэтическом самоосознании Бродского от окраины к имперскому центру – воображаемому Риму, чувство периферии продолжает формировать его понимание имперской культуры и собственной позиции в англоязычном литературном мире. Это положение не отличается от положения ряда постколониальных авторов, отраженного в эссе Бродского о творчестве англо-карибского поэта Дерека Уолкотта, написанном в 1983 году:

Поскольку цивилизации конечны, в жизни каждой из них наступает момент, когда центр больше не держит. В такие времена не войско, а язык спасает их от распада. Так было с Римом, а до того с эллинистической Грецией. Скрепляющую работу в подобные эпохи выполняют провинциалы, люди окраин. Вопреки распространенному мнению, мир не кончается на окраине – как раз там он раскрывается (СИБ2, 5, 120; пер. В. Голышева).

Хотя Бродский говорит здесь об Уолкотте, чье вхождение в англоязычную литературу было принципиально другим и чье владение английским языком никогда не подвергалось сомнению, в отличие от самого Бродского, поздно выучившего этот чужой для него язык и многократно подвергавшегося обвинениям в его незнании, этот отрывок относится не только к Уолкотту, но и к самому автору эссе и его личному опыту имперской культуры[136]. В 1983 году, когда Бродский писал эссе о Уолкотте, он находился в положении русского поэта, пытающегося обрести авторскую идентичность на «окраинах» языка, который, несмотря на то что Британская империя перестала диктовать языковые нормы, оставался глобальным языком, увеличивающим свой ареал по всему постиндустриальному миру, с пост– или неоимперским центром в Северной Америке. Более того, то культурное значение, которое Бродский придает окраинам, коренится в его опыте советского литератора и жителя города, который, став столицей государства, основанной на его краю, затем потерял свое центральное значение и в советской империи снова стал окраиной. Это также видно из того, как Бродский возвращается к созданной поэтами Серебряного века параллели Петербурга и эллинистической Александрии. Но, несмотря на чувствительность к имперским окраинам, которая видна в цитате, Бродский утверждает в своих текстах четкое отношение к имперской культуре: окраины не угрожают существованию имперской власти, напротив, динамические процессы взаимодействия центра и окраин поддерживают власть, вдыхая новую жизнь в ее культурные механизмы. Имперские центры могут приходить в упадок, как показывает Бродский, но имперская культура продолжает жить, по крайней мере в поэзии: «Англия в этом смысле / до сих пор империя и в состояньи <…> править морями», – как замечает поэт в стихотворении «Йорк» (1976) с отсылкой к английскому гимну «Правь, Британия!». Английский язык и лучшие достижения поэзии на этом языке связаны для Бродского прежде всего с адресатом «Йорка» – У.Х. Оденом. В одном из двух написанных Бродским эссе об Одене, которое называется «„1 сентября 1939 года“ У.Х. Одена», поэт объясняет свое ностальгическое отношение к языкам, которые он воспринимает как имперские, и к английскому в частности:

Поскольку с самого начала своей поэтической биографии Оден был одержим чувством, что язык, на котором он пишет, – трансатлантический, или, лучше сказать, имперский: не в смысле британского господства, а в том смысле, что именно язык создал империю. Ибо империи удерживаются не политическими и не военными силами, а языками. Возьмите, к примеру, Рим, или империю Александра Великого, которая после его смерти сразу же стала распадаться. Что удерживало их на протяжении веков, после того как рухнули политические центры, – это magna lingua Graeca и латынь. Империи – прежде всего культурные образования; и связующую функцию выполняет именно язык, а не легионы (СИБ2, 5, 218; пер. Е. Касаткиной).

Бродский вновь подчеркивает, что язык является фундаментальной основой для строительства, поддержания и самовыражения империи, и вновь он делает это, не принимая во внимание то, что в современной ему исследовательской традиции рассматривалось как неизбежное переплетение дискурсивной власти языка и имперского/колониального господства. В эссе Бродского о культуре Петербурга/Ленинграда идеологические предпосылки его неожиданной имперской ностальгии подчеркнуты с помощью адаптации российской имперской мифологии. В эссе «Полторы комнаты», трогательной дани его родителям и семейной жизни в ленинградской коммунальной квартире, Бродский показывает, как притягательная сила имперской истории действовала на него еще на русской почве, в родном городе, благодаря профессии отца. Воспоминания о годах службы отца на флоте, затем о его работе в Военно-морском музее в Ленинграде и о впечатлении, которое его морская форма производила на юного автора, превращаются в гимн Петру Великому, русскому флоту и истории Российской империи:

По глубокому моему убеждению, за вычетом литературы двух последних столетий и, возможно, архитектуры своей бывшей столицы, единственное, чем может гордиться Россия, это историей собственного флота. Не из-за эффектных его побед, коих было не так уж много, но ввиду благородства духа, оживлявшего сие предприятие. Вы скажете – причуда, а то и вычура; однако порождение ума единственного мечтателя среди русских императоров, Петра Великого, воистину представляется мне гибридом вышеупомянутой литературы с архитектурой. Создававшийся по образцу британского флота, менее функциональный, скорее декоративный, проникнутый духом открытий, а не завоеваний, склонный скорее к героическому жесту и самопожертвованию, чем к выживанию любой ценой, этот флот действительно был мечтой о безупречном, почти отвлеченном порядке, державшемся на водах мировых морей, поскольку не мог быть достигнут нигде на российской почве (СИБ2, 5, 328–329; пер. Д. Чекалова)[137].

Тут присутствуют две мысленные операции. Во-первых, благородный характер, который Бродский придает военным операциям Российской империи, сводя их к действиям военно-морских сил, позволяет отделить исторические и политические реалии империи от ее эстетического идеала. Во-вторых, подход к русскому флоту как к создававшемуся «по образцу британского флота» отсылает к русскому представлению о России Петра как империи, устроенной по подобию европейских держав. В петровский и послепетровский периоды эта идея развивалась через ряд идеологически утвердительных образов, она легла в основание мифа о разрыве империи Петра с Древней Русью и установила европейскую ориентацию реформ, инициированных основателем Санкт-Петербурга[138]. Позже в кругах интеллигенции сопоставление России и европейских держав приняло другую форму, наиболее хорошо это видно в «Философических письмах» Чаадаева, который развивал сформировавшееся под влиянием романтизма представление о русской нации как о «младенце», не прошедшем еще стадию «взросления», не говоря уже о «зрелости» – в отличие от европейских наций[139]. В стихотворении 1969 года «Конец прекрасной эпохи» Бродский обобщает эти взгляды, ключевые для российского самоопределения, называя Российскую империю «второсортной» в строках, где лирический герой определяет свое маргинальное положение в СССР:

Потому что искусство поэзии требует слов,

я – один из глухих, облысевших, угрюмых послов

второсортной державы, связавшейся с этой, —

не желая насиловать собственный мозг,

сам себе подавая одежду, спускаюсь в киоск

за вечерней газетой.

(СиП, 1, 326)

«Второсортная держава» имеет здесь двойное значение, отсылая одновременно к имперской России, которая в исторической перспективе была создана по модели европейских держав (не первосортная нация «взрослого возраста», но чаадаевский «младенец»), и к Советскому Союзу, отражая осведомленность автора о кафкианском абсурде и хаосе советской реальности[140]. Рядом с фальшивой и лживой советской властью историческая Российская империя смотрелась хоть и «второсортной» по отношению к Европе, но настоящей. В авторизованном переводе Дэвида Ригсби, который вошел в собрание стихотворений Бродского на английском, «второсортная» передана как «a more or less insignificant nation» («более-менее незначительная страна»), тогда как русское местоимение «этой» заменено на более прозрачное «super power» («супердержавой»), слово, заимствованное из языка холодной войны. Перевод, таким образом, подчеркивает восприятие Бродским России как страны, отделенной от советской «власти». Страна воспринимается как жертва советского режима – представление, которое Бродский впоследствии развил в «Путешествии в Стамбул». Это различение достигается и использованием слова «посол», которое указывает на Российскую империю как первичное означаемое неоднозначной «державы», что демонстрирует ностальгию героя по этой имперской власти и ее культурным продуктам, прежде всего литературе. Эта ностальгия передает сходный с приведенной выше цитатой из «Полутора комнат» взгляд на историю Российской империи – взгляд советской метрополии, направленный на эстетическое восприятие культурного прошлого империи.

Эта неожиданная ностальгия по империи – часть ностальгии по русскому языку, каким он был до советского времени, что проскальзывает в бразильском травелоге Бродского, когда автор комментирует выступления делегатов из Болгарии и ГДР: «Она говорила по-английски, он по-немецки и по-французски, и ощущение от этого было (у меня во всяком случае) фантастическое: загрязнение цивилизации». Слушая двух представителей социалистических стран, автор замечает: «Особенно мучительно было выслушивать всю эту отечественного производства ахинею по-английски: ибо инглиш как-то совершенно уже никак для этого не подходит. Кто знает, сто лет назад, наверно, то же самое испытывал и русский слушатель» (СИБ2, 6, 64). Это указывает на то, какое значение для Бродского имел английский как язык, свободный от советского жаргона, который, как следует из приведенной цитаты, коверкает его родной русский. Этот фрагмент показывает ностальгию по тому русскому языку, который еще не потерял свою первозданность «сто лет назад», по языку, который еще не заражен советским идиолектом.

В «Путеводителе по переименованному городу», ретроспективном спутнике путешественника в Ленинград, который Бродский написал и опубликовал в 1979 году в журнале «Вог», антагонистическая позиция автора по отношению к советскому режиму выливается в идеализированную эстетизацию истории Российской империи. Отталкиваясь от советского настоящего, Бродский прославляет и легитимизирует имперское прошлое города на Неве. Он подчеркивает имперские корни классической русской литературы, опираясь в своем изложении истории русской литературной культуры на общепринятую точку зрения, согласно которой высокая словесность на русской почве возникает в то же самое время, когда на этой почве начинает возводиться здание империи. Бродский считает, что русский литературный язык возник в Петербурге и связан с именами Ломоносова и Державина, поэтов, чьи оды артикулировали русские имперские амбиции. В одном из самых цитируемых фрагментов эссе Бродский излагает русскую (и свою собственную) поэтическую генеалогию, объединяя два культурных феномена, на которые русский имперский дискурс повлиял в петровскую и послепетровскую эпохи, – литературу и архитектуру[141]:

Любая критика человеческого существования предполагает осведомленность критикующего о высшей точке отсчета, лучшем порядке. Так сложилась история русской эстетики, что архитектурные ансамбли Санкт-Петербурга воспринимались и воспринимаются как предельно возможное воплощение такого порядка (включая церкви). Во всяком случае, человек, проживший в этом городе достаточно долго, склонен связывать добродетель с пропорциональностью. Это старая греческая идея, но, будучи перенесена под северные небеса, она обретает несколько воинствующий характер и заставляет художника, мягко говоря, чрезвычайно заботиться о форме. Такое влияние особенно очевидно в отношении русской или, по месту рождения, петербургской поэзии. Ибо в течение двух с половиной столетий эта школа, от Ломоносова и Державина до Пушкина и его плеяды (Баратынский, Вяземский, Дельвиг) и далее до акмеистов в этом столетии (Ахматова, Мандельштам) существовала под тем же знаком, под которым и была зачата: под знаком классицизма (СИБ2, 5, 63–64; авториз. пер. Л. Лосева. Курсив мой. – С.Т.).

Здесь Бродский воспроизводит фрагмент русской культурной мифологии, коренящийся в имперском дискурсе XVIII века. Основным источником поэта тем не менее становится осознание этого дискурса в эпоху Серебряного века: прославление архитектуры и петербургского городского пространства, значение Петербурга для русской словесности, восприятие России как Севера и ее связь с Античностью. Кроме этих культурных мифов эссе Бродского опирается на хорошо разработанную традицию литературных путеводителей по Петербургу, литературных прогулок, которая также частично связана с теми же мифами и которую Джулия Баклер не так давно охарактеризовала следующим образом:

Петербургские литературные путеводители в широком смысле слова возникают как традиция, начавшаяся с элегантной «Прогулки в Академию Художеств» Константина Батюшкова, продолженная сатирическими городскими заметками деклассированных дворян-писателей, печатавшихся ради гонораров в 1840-е годы, таких как Достоевский и Некрасов, а потом уж подхваченная и остальными – популярными журналистами позднеимперского периода вроде Николая Житова, ностальгирующими постимперскими мемуаристами, подобными Анатолию Кони, а затем и современными литературными путешественниками во времени, описывающими задворки петербургской культурной истории[142].

Баклер включает в число этих литературных путеводителей и тех, кто принадлежал к движению за сохранение культурного наследия, особенно Николая Анциферова, чей авторитет, как она отмечает, влиял на советские интерпретации Петербурга/Ленинграда, несмотря на то что его работы были исключены из официального культурного оборота. Он также в значительной мере повлиял на образы Петербурга, создаваемые диссидентами и эмигрантами[143]. Работы таких исследователей, как Юрий Лотман и Владимир Топоров, о феноменологии Петербурга и его литературы демонстрируют теоретическое развитие идей Анциферова, тогда как «Путеводитель» Бродского представляет один из ярких примеров влияния Анциферова на русскую эссеистику[144].

Одна из ключевых идей русской имперской и эстетической мысли, которую Бродский вводит в свое эссе и которую много раз использовали в литературных путеводителях по Петербургу до него, – это идея уникальности города в сравнении с европейскими столицами, служившими для него моделями. Она возникает из ощущения исключительного единства классической архитектуры города. В петровскую и послепетровскую эпохи классическая иконография и ее использование в скульптурных и архитектурных ансамблях призваны были отразить европейские связи империи Петра[145]. На петровское барокко влияли голландские, датские и шведские образцы, с примесью позднего итальянского барокко и французского ампира. Впоследствии этот стиль стал сосуществовать с тем, что называют (часто пренебрежительно) архитектурной эклектикой конца XIX века. Но, несмотря на разнообразие стилей, возникает идея об исключительном архитектурном единстве Петербурга, которая оказалась чрезвычайно устойчивой в русском представлении о городе на Неве[146]. Один из персонажей «Прогулки в Академию Художеств» (1814) Константина Батюшкова, молодой художник, говорит о необходимости видеть европейские столицы – Париж, Лондон – для того, «чтобы почувствовать цену Петербурга. Смотрите – какое единство! как все части отвечают целому!»[147] Это показывает, что идеал классического единства продолжал существовать в начале столетия, пока в петербургском городском пространстве не появился эклектический стиль. Что касается принадлежащей уже XX веку идеи о «воображаемом классическом единстве Петербурга» (термин Дж. Баклер) как отражении культурных мифов и идеологем, то на нее повлияли позднейшие исторические события и развитие русской мысли[148]. Идея эта была популярна среди петербургской интеллигенции на рубеже веков и наиболее ярко выразилась в движении за сохранение памятников культуры, возглавленном Александром Бенуа. Движение было связано с возросшим интересом как к неоклассической архитектуре, так и к архитектуре вообще, его отражение можно найти, например, в поэтической практике акмеистов: архитектурные метафоры в стихах Осипа Мандельштама – это один из самых известных примеров. Выступавшие за сохранение наследия вели образовательную пропаганду на страницах роскошных ежемесячных журналов «Мир искусства» и «Аполлон». Бенуа и его единомышленники противостояли как эклектическому движению, наметившемуся в конце XIX века, так и национальному романтизму, и стилю модерн.

Основная идея движения, заключавшаяся в том, чтобы спасти «старый Петербург», под которым подразумевались здания, построенные в царствование императора Александра I или ранее, была противопоставлена распространенному в литературе второй половины XIX века взгляду на Петербург как «город казарм»[149]. В статье «Живописный Петербург», объясняющей суть движения читателям «Мира искусства», Бенуа декларировал в качестве цели «возрождение художественного отношения к заброшенному Петербургу», призывая читателей вдохновляться пейзажистами и одическими поэтами XVIII века, представляя удивительную красоту города[150]. Тексты Бродского о Петербурге многим обязаны этому периоду в истории культуры, забытому в сталинские годы, но вновь осознанному в период оттепели и послеоттепельных 60-х[151].

При воссоздании петербургского мифа Бродский следует интерпретации этого мифа Н.П. Анциферовым в его «Душе Петербурга», переизданной в Париже издательством ИМКА-Пресс в 1978-м, за год до создания «Путеводителя»[152]. В позднесоветский период литературные экскурсии Анциферова по Петербургу, написанные в двадцатые годы, были недоступны большинству читателей в СССР, но их переиздание в одном из крупнейших эмигрантских издательств означало, что анциферовские идеи, сформулированные в годы, когда культ Петербурга интенсивно развивался, продолжают жить вне официального советского мейнстрима. «Путеводитель» Бродского – метанарратив мифа, которому посвятил свою работу Анциферов. Бродский развивает основные мотивы этого мифа, используя его дуалистический потенциал для создания позитивных и прославляющих Петербург образов точно так же, как это делал Анциферов. Географическое положение города и его архитектура, противостояние природе, человеческие жертвы, легшие в основу будущего процветания, демонические свойства, приписываемые Петербургу в фольклоре, фигура Петра Первого, «умышленность» (как ее описывал Достоевский), оппозиция Москве – все это Бродский интерпретирует положительно.

Анциферовский метод чтения городского текста с помощью литературных отсылок, его способ описания пространства Петербурга с помощью не только исторических фактов, но и художественного воображения схвачены и переделаны на новый манер посредством типичной для Бродского максимы, в которой характерная для русской и советской интеллигенции точка зрения подается как абсолютная истина: «К середине девятнадцатого столетия <…> русская литература сравнялась с действительностью до такой степени, что когда теперь думаешь о Санкт-Петербурге, невозможно отличить выдуманное от доподлинно существовавшего» (СИБ2, 5, 63–64). Другими словами, Бродский подразумевает, что литературный миф предопределил восприятие и представление Петербурга в обыденном и художественном сознании, и то, как Бродский создает свой метанарратив, используя общие места культурной мифологии, подтверждает эту точку зрения. Поэт обновляет знаменитую формулу Анциферова «Медный всадник – это Genius Loci Петербурга», начиная эссе с иронического противопоставления памятника Петру и памятника Ленину у Финляндского вокзала. Так же как Медный всадник – genius loci Петербурга, статуя Ленина – genius loci советского Ленинграда. Два памятника представлены как символы двух периодов в истории города, русского и советского, и это противопоставление задает тон всему эссе с его противоречивой ностальгией.

Бродский подчеркивает значимость географического пространства для основания Петербурга, вторя и Бенуа, и Анциферову. Автор «Души Петербурга» замечал, цитируя Бенуа, что власть города подчинила себе иностранных архитекторов, и это отразилось в его уникальном облике: «Только намерение было сделать из Петербурга что-то голландское, а вышло свое, особенное <…> Там [в Амстердаме] узенькие особнячки, аккуратненькие, узенькие набережные, кривые улицы, кирпичные фасады, огромные окна – здесь широко расплывшиеся, невысокие хоромы, огромная река с широкими берегами, прямые по линейке перспективы, штукатурка и небольшие оконца»[153]. Бродский продолжает идею Анциферова, замечая: размах российских пространств гарантировал, что результат имитации «европейских архитектурных стилей» будет «безошибочно российским». «Переизбыток пространства, – пишет Бродский, – подсказывал архитекторам, где и какое еще крыло прибавить», создавая в итоге ощущение при взгляде на невскую панораму, что «это не Россия, пытающаяся дотянуться до европейской цивилизации, а увеличенная волшебным фонарем проекция последней на грандиозный экран пространства и воды» (СИБ2, 5, 59). Апофеоз петербургского пространства у Бродского напоминает наблюдение Бенуа в «Живописном Петербурге», что классические формы, «взятые напрокат» из Франции, Италии и Германии, «сгруппировались», создав нечто «великолепное и совершенно своеобразное <…> Кажется, как будто далекие наши равнины, неумеренно широкая Нева – вдохновляли иностранцев на создание совершенно особенных произведений <…> здесь же было пустопорожнее место, на котором можно было выстроить, что угодно и как угодно»[154]. В эссе «Сын цивилизации», посвященном Мандельштаму, Бродский перефразировал это так: «Классицизм никогда не осваивал таких пространств» (СИБ2, 5, 97; пер. Д. Чекалова).

Текст Бродского показывает, как историческое воображение автора опирается одновременно на культурную мифологию эпохи Российской империи и на общие места советской культуры. «Путеводитель» открывает, насколько мышление Бродского пронизано советским мифологическим представлением о пространстве. Готовя читателя к объяснению того, почему решение Петра I основать столицу «на самом краю земли» так шокировало современников, он замечает: «Россия – страна весьма континентальная, ее поверхность распространяется на одну шестую земной суши» (СИБ2, 5, 55). Тогда как для России конца XVII – начала XVIII века замечание о «весьма континентальной» стране исторически справедливо, заявление о том, что она «распространяется на одну шестую земной суши» – анахронистическая проекция мифа из советского учебника на историю России[155]. Такое же сосуществование российской и советской мифологии видно в отношении Бродского к культу Петра Великого. Бродский награждает его сомнительной честью создателя системы подчинения, которое «породило русский тоталитаризм», но уже следующая его мысль о Петре обосновывает авторитаризм основателя Петербурга: «С людьми он поступал точно так же, как с землей под свою будущую столицу. Плотник и навигатор, этот правитель обходился одним инструментом, планируя свой город: линейкой. Пространство разворачивалось перед ним предельно плоское, горизонтальное, и у него были все основания относиться к этому пространству как к карте, где прямые линии наиболее выгодные» (СИБ2, 5, 73–74). Другими словами, действия Петра Великого, которые были представлены как рождение русского тоталитаризма, теперь объясняются не особенностями его личности и мышления, но спецификой пространства, окружавшего императора. Натурализация автократических устремлений Петра подрывает критику его действий, и в конце концов царь становится образцом идеальной героической мужественности, которая в произведениях Бродского часто сводится к любви к морю и восхищению географией: «В общем, он был влюблен в пространство, и особенно в морское. Он хотел, чтобы у России был флот, и своими руками этот „царь-плотник“, как называли его современники, построил первый корабль» (СИБ2, 5, 56). Здесь Бродский продолжает сплетать индивидуальную мифологию (увлечение географией благодаря отцу), мифологию Серебряного века (стихотворение «Адмиралтейство», написанное Мандельштамом в 1913 году), легенды и рассказы об истории отечества из советских учебников. Петр Первый стал царем, заключает Бродский, который «впервые объединил нацию»[156]. Бродский приписывает ту же заслугу объединения нации петербургской литературе, фрагменты из которой советские школьники заучивали наизусть, и это «заучивание», как он замечает, «обеспечивает статус города и его место в будущем, – пока существует русский язык, – и оно же превращает советских школьников в русских людей». Одним движением советского столичного воображения Бродского граждане многонационального Советского Союза превращаются в «русских людей».

Наконец, возвращаясь к восприятию Бродским неоклассицистических идей Анциферова и Бенуа, можно заметить: восхищение поэта петербургским пространством инвертирует идею вторичности, связанную с представлением об имитации и подразумеваемую в стихотворении «Конец прекрасной эпохи». Петербург является в историко-эстетических построениях Бродского не просто копией европейской модели, но ее расширенной, улучшенной и идеализированной адаптацией – уникальной и исключительной. В «Полутора комнатах» подобное восприятие определяет взгляд Бродского на одно из самых известных классических зданий, Биржу, в которой располагался Военно-морской музей, где работал его отец: «То было здание бывшей фондовой биржи: сооружение несравненно более греческое, чем любой Парфенон, и к тому же куда удачней расположенное – на стрелке Васильевского острова, врéзавшейся в Неву в самом ее широком месте» (СИБ2, 5, 328). Бродский превозносит петербургскую архитектуру в такого рода пассажах, чтобы представить западному читателю эпохи холодной войны свой взгляд на европейское прошлое России и культуру, с которой он связан. В то же время он декларирует превосходство петербургских зданий над их европейскими образцами, демонстрируя имперское отношение, этими же образцами определенное. Катерина Кларк отмечает, обсуждая возрождение ампира в России рубежа веков и роль в нем Александра Бенуа, что такое возрождение показывает не только предрасположенность к старинным стилям – у эстетической ориентации на исторический утопизм есть специфические политические и идеологические предпосылки, речь идет не только о «вкусе», но и о «национальном подъеме». «Неоклассицизм – это основа историзма, направленного на установление норм и определение ценностей», – пишет Кларк[157]. Ценности, которые задает неоклассицистическая эстетика начала XX века и к которым обращается Бродский в своем эссе, изначально были артикулированы в имперском дискурсе, связанном с культурными практиками европейских империй. Защитники культурного наследия обращались к классической эстетике Древней Греции и Рима с оглядкой на Версаль Людовика XIV, символ имперской роскоши и славы, созданный абсолютистским государством. Более того, многие читатели «Мира искусства» и «Аполлона», ценящие культурное наследство и желающие изменить отношение к нему, видели путь модернизации России в обращении к фигуре Петра. Преобладавший в XIX веке взгляд на Петербург как на ошибку Петра ушел на второй план, уступив представлению о Великой Европеизации, в которой Петербург и Петр стали «символическими героями-близнецами». С учетом этого замечание Дэвида Макфадьена о диалоге между Петербургом и Венецией в творчестве Бродского, особенно в «Набережной неисцелимых», кажется уместным – в основе этого диалога «связь обоих мест [Петербурга и Венеции] с темой империи, темой самодержавия и темой неоклассической эстетики, которую культивируют и империя, и самодержавие»[158].

Хотя образы прошлого Венеции и Петербурга, которые создает Бродский, сами по себе не показывают симпатии к автократической форме правления, в них видна тяга поэта к историческим, подлинным, в отличие от советской, империям. «Национальный подъем», присущий исходным историческим моделям, в случае Бродского мог быть артикулирован только с внешней позиции советского интеллектуала-эмигранта. Его ретроспективный взгляд выделяет эстетические практики, но не политические или колониальные действия имперской России. И все же точка зрения на советскую метрополию, с ностальгическим конструированием ленинградского европоцентризма, не так далека от одобрения империалистической политики советской русификации, особенно когда Бродский говорит о преимуществах заучивания наизусть петербургской литературы в процессе превращения советских школьников (очевидно, не только русских по национальности) в «русских людей».

Среди русских имперских мифологем, которые Бродский использует в «Путеводителе», есть и историческая идентификация России как Севера – я имею в виду идею о специфически петербургской ассоциации, связывающей «добродетель с пропорциональностью», когда «старая греческая идея <…> перенесена под северные небеса». Связь России с Севером была декларирована и развита в поэтике русской торжественной оды, где она была связана с рядом метафор, поддерживающих связь России с Европой. Несмотря на юный возраст, Российская империя с ее столицей – Северной Пальмирой – выступала на равных с европейскими державами[159]. Романтики XIX века создали популярный топос сурового Севера, трансформировав его идеологическое содержание, заданное предшествующей эпохой. Север больше не был знаком связи России с Европой, он стал символом уникальности русского характера[160]. В поздний советский период, согласно воображаемой географии, описанной Петром Вайлем и Александром Генисом в книге «60-е. Мир советского человека», эта романтическая идея продолжала работать в нарративах русской интеллигенции, определяющих национальную и имперскую идентичность. В 60-е каждый россиянин, как отмечают Вайль и Генис, «ощущает значительность державы», площадь которой «одна шестая суши» и которой «отведена целая сторона света – Север». Вайль и Генис связывают Север не просто с Россией, но с Сибирью, которая важна как пространство, где проявляется «русская удаль», традиционно связывавшаяся с русским характером. Авторы книги связывают Север – вполне в духе романтической традиции – с суровостью русского национального характера, особенно в его мужском проявлении, когда исторические события, описываемые историками как колонизаторский процесс вооруженного завоевания Сибири, систематические научные исследования (геология и картография), коммерческая эксплуатация и экстенсивная русификация туземных народов романтизируются как строительство империи, основанное на «отчаянной храбрости» героев[161]. Предположение Вайля и Гениса подтверждается наблюдением Йоста ван Баака, что в советскую эпоху понятие «Север» определяло конструирование русской мужественности как в официальных советских нарративах о героях социализма, так и в противопоставленных им нарративах ГУЛАГа, равно как и в неподцензурных и диссидентских нарративах в целом, что видно и по эссе Бродского[162].

Значение, которое автор «Путеводителя» вкладывает в понятие «Север», подобно тому, которое описывают Вайль и Генис. Бродский создает мифопоэтический нарратив, знакомый читателям его поэзии, в которой Север выступает как место, где проявляются творческие способности и создается коллективная мужская идентичность[163]. В стихах Бродского качества, связанные с Севером, не всегда представляются привлекательными – см. в шутливых строках «Эклоги 4-й (Зимней)»: «Я не способен к жизни в других широтах. / Я нанизан на холод, как гусь на вертел» (СиП, 2: 91), – но неизменно даются как что-то необходимое для морального очищения лирического героя и утверждения его мужественности и самого существования. Семантическое поле, связанное с Севером, ассоциируется в его поэзии с Норенской, местом его архангельской ссылки – см., например, «К северному краю» – и с балтийским регионом, в котором находится Ленинград/Петербург – см. часто включающееся в сборники «Я родился и вырос в балтийских болотах…» (в английском переводе оно открывает цикл «Часть речи») с его образом «серых цинковых волн» и утверждением мужественности лирического голоса, которое эти балтийские болота обеспечивают.

В «Путеводителе» Бродский сочетает мифологию Севера с поисками культурной ценности и аутентичности, помещая истоки петербургской культуры в Древнюю Грецию, что можно считать причудливым и запоздалым ростком русской культурной грекофилии, также коренящейся в восемнадцатом столетии. Мысль о том, что петербургское искусство и литература вырастают из греческого классицизма, уже становилась предметом культурно-семиотических рассуждений Бродского в его эссе о Мандельштаме «Сын цивилизации». Там он определяет цивилизацию как «суммарный итог различных культур, оживляемых общим духовным числителем», а «основным ее проводником – выражаясь одновременно метафорически и буквально – служит перевод. Перенос греческого портика на ширину тундры – это перевод» (СИБ2, 5, 103; пер. Д. Чекалова). Эта воображаемая культурная история очевидным образом перекликается с идеей, высказанной Георгием Федотовым в его статье 1926 года «Три столицы»: «Петербург воплотил мечты Палладио у полярного круга, замостил болота гранитом, разбросал греческие портики на тысячи верст среди северных берез и елей»[164]. В восприятии Бродского тем не менее эта идея звучит с моральными обертонами и русский классицизм, особенно его поэзия, выступает как эстетическая норма, превосходящая все остальные национальные нормы классицизма: «Помимо метафор русская поэзия дала пример нравственной чистоты и моральной стойкости, что выразилось более всего в ее приверженности к так называемым классическим формам без всякого ущерба для содержания» (СИБ2, 5, 105; пер. Д. Чекалова). Воскрешение петербургского классицизма, предпринятое Бродским, определяется его пониманием мандельштамовского эллинизма, который в свою очередь был модернистской интерпретацией русской грекофилии. Особенно сильное впечатление на творческое воображение Бродского, как кажется, произвел возврат Мандельштама к романтической идее греческой гармонии. «Гармоническая архитектоника» Скрябина представляет для Мандельштама «закономерное раскрытие эллинистической природы русского духа»[165]. В исторических предположениях Бродского идеализация греческой гармонии вновь воскресает и проецируется на акклиматизировавшийся облик петербургской архитектуры, выраженный в «гигантском воплощении совершенного порядка вещей», где «ямбический размер так же естественен, как булыжная мостовая» (СИБ2, 5, 98; пер. Д. Чекалова).

В целом тем не менее, как показывают римские образы поэзии Бродского, поиск культурной подлинности приводил его чаще в Рим, чем в Афины. Он помещал исконную и настоящую Античность в Грецию, но выбрал культурную традицию Римской империи. Римская древность представила ему образец того, как писать стихи и как быть поэтом. Языковой опыт русского поэта, живущего и пишущего в англоязычном окружении, вдохновил Бродского на создание концепции, согласно которой русский язык в значительной степени сходен с латинским, языком Древнего Рима. «Чрезвычайно флективный» русский язык с его «гуттаперчевым синтаксисом», пишет он в «Письме Горацию», особенно подходит «для перевода тебе подобных» (СИБ2, 6, 363; пер. Е. Касаткиной), потому что «этот язык справляется с твоим асклепиадовым стихом гораздо убедительней, чем язык, на котором я это пишу [английский], несмотря на то, что алфавит последнего тебе привычней. Последний просто не может управиться с дактилями» (там же, 366). Источником Бродского здесь может быть предисловие М.Л. Гаспарова к советскому изданию поэзии Горация (1970) – возможно, об этом издании автор эссе и пишет, когда упоминает, что держит книгу в руках. Гаспаров отмечает некоторые синтаксические особенности, которые, по его мнению, делают русский язык более подходящим для перевода на него Горация: «К счастью, есть по крайней мере некоторые средства, которыми русский язык позволяет переводу достичь большей близости к оригиналу, чем другие языки»[166]. Хотя предисловие Гаспарова могло быть непосредственным источником Бродского и хотя он пишет не о греческом, а о латыни, лингвистический комментарий в «Письме к Горацию» звучит как эхо одной из самых известных манифестаций русской грекофилии, утверждения Ломоносова о греческом влиянии на русский язык, которое использовал и Пушкин, чтобы доказать, что «как материал словесности, язык славяно-русский имеет неоспоримое превосходство пред всеми европейскими»[167]. Идеологическая позиция остается той же: Бродский, так же парадоксально, как Ломоносов и Пушкин, кончает утверждением превосходства России над Европой в попытке связать Россию с европейским классическим наследством.

Возвращаясь к «Путеводителю», необходимо отметить, что это фрагментарный текст, насыщенный иногда ироничным и всегда сознательным использованием русской культурной мифологии и интеллектуальных стереотипов. Из фрагментов, пропитанных ностальгией по личным и общим потерям, складывается последовательный авторский нарратив. Это история об истоках, коренящаяся в дискуссиях о русской национальной идентичности и культурном самоопределении. Она восходит к XVIII веку, но рассказана с новым энтузиазмом и с философской ориентацией на период романтизма, сливающейся с мифотворчеством наступившего через сто лет Серебряного века. Создавая текст с позиции, внеположной по отношению к СССР, хотя и не без влияния советской мифологии, Бродский возвращается к русской имперской культуре и взглядам, характерным для периода строительства империи, тесно связанного с созданием реального и воображаемого городского пространства Петербурга. Он отказывается от традиции восприятия города в литературе XIX века, связанной с негативным потенциалом дуалистического мифа, отраженного в городском фольклоре. Вместо этого он возвращается к культу города рубежа веков, возникшему как реакция на эту традицию. Идеализируя неоклассическую эстетику Петербурга и оглядываясь на идею города, отраженную в искусстве и литературе Серебряного века, «Душе Петербурга» Анциферова и работах Бенуа, Бродский основывается на мифе, созданном в панегирической литературе и архитектуре XVIII века, – вот два периода развития русского имперского дискурса. Значения, которыми Бродский наполняет Ленинград/Петербург и его монументальные здания в советской постутопической или послесталинской перспективе, вызывают ностальгическое и позитивное отношение к имперскому прошлому. А оно, в свою очередь, воссоздает Петербург как центр и главное достижение имперской мощи, сливаясь с авторской ностальгией. Противоречивая политика имперской ностальгии позволяет Бродскому воспринимать Российскую империю как подлинную и легитимную, в отличие от абсурдной советской империи, которую он покинул. Поэзия в таком представлении возникает как продукт имперской культуры и одновременно средство ее поддержания.

Русский имперский дискурс XVIII века, на котором основывается Бродский, в свою очередь вдохновлен верой Европы в превосходство своих культурных достижений. Это убеждение подкрепляет ленинградский евроцентризм, который определяет авторскую позицию Бродского в «Путеводителе» и в других его эссе о родном городе. Когда подобные имперские образы переносятся на неевропейские территории постколониальной эры, идеологическая ориентация ностальгии Бродского меняется и приводит к совершенно иной перспективе.

3. ПОСТКОЛОНИАЛЬНАЯ ЭЛЕГИЯ. МЕКСИКА

Если бы кто-то захотел найти сходные впечатления от поездок русских писателей в Латинскую Америку, путешествия в Мексику Маяковского (1925) и Бродского (1975) прекрасно бы для этого подошли. Оба приехали в Мексику как знаменитые поэты, пишущие по-русски, и оба были приняты ведущими мексиканскими интеллектуалами и людьми искусства своего времени. Маяковского встретил Диего Ривера, а Бродского принимал Октавио Пас. Оба были к тому времени опытными путешественниками, и оба отразили свои впечатления от Мексики в стихах – Маяковский в цикле «Стихи об Америке», Бродский в «Мексиканском дивертисменте»[168].

Но, несмотря на это внешнее сходство, сравнение показывает ряд расхождений между двумя поэтами и их творческими биографиями. Маяковский приехал в Мексику как знаменитый представитель молодого советского государства. До поездки он получил широкую известность как автор рекламных плакатов со стихами, сделанными в том числе по заказу Госиздата. Его привилегированная позиция в советской культуре отражалась также в возможности беспрепятственно и часто путешествовать за границу. Литературная слава Бродского, напротив, упрочилась за пределами СССР, в эмиграции, и его успех у русских читателей частично был связан с деконструкцией официальной риторики стагнирующей советской империи. Он на личном опыте был знаком с советской репрессивной системой и даже за границей продолжал чувствовать брежневское давление на интеллигенцию[169]. Иными словами, два поэта приехали в Мексику в разные исторические моменты и с разными политическими убеждениями – что прекрасно видно по их мексиканским стихам.

Ораторский пафос Маяковского, направленный против империализма и колониализма, окрашивает прежде всего такие его американские стихи, как «Сифилис», «Блек энд уайт» и «Христофор Коломб», отражающие политические убеждения и революционный энтузиазм автора, с одной стороны, и социально-политические условия современной ему Латинской Америки, с другой. Тем не менее в стихотворении, озаглавленном «Мексика», репрезентативные стратегии, которые Маяковский использует для политической агитации, строятся на приемах лирической поэзии. Поэт изображает социальное неравенство в мексиканском обществе сквозь призму собственного детского чтения. Маяковский прибыл в Мексику морем из Кубы и описал свои ожидания прибытия так:

Сколько миль воды

винтом накрыто, —

и встаёт

живьём

страна Фениамора

Купера

и Майн Рида[170].

Но вместо диких и отважных индейцев, романтизированных в литературе XIX века, их бледнолицый брат (как называет поэт своего лирического героя) встречает нищету и угнетение коренного народа, занятого тяжелым трудом в порту Веракрус:

И берёт

набитый «Лефом»

чемодан

Монтигомо

Ястребиный Коготь[171].

Первое комическое знакомство с мексиканской реальностью, не соответствующей юношеским ожиданиям, вдохновленным приключенческими романами, перерастает в сардоническое замечание об именах вождей ацтеков, ставших марками пива:

Героика

нынче не тема.

Пивною маркой стал Моктецума,

пивною маркой —

Гватемок[172].

Высказав собственное разочарование, прославив доколумбову Мексику и прокляв потомков колонизаторов, остающихся у власти, Маяковский переходит к прямым политическим высказыванием. Он проводит параллель между Мексикой и Латвией, «родственными жанрами», как он их называет, подразумевая, что обе страны олицетворяют для него буржуазное общество: Мексика – это «Латвия тропического леса»[173]. Ближе к концу текста политическое послание становится прямой пропагандой с перечислением имен мексиканских коммунистов и финальным восклицанием:

Скорей

над мексиканским арбузом,

багровое знамя, взметись![174]

Взятое в контексте советской идеологии 20-х годов, стихотворение Маяковского иллюстрирует преобладающий в это время ленинский подход к Латинской Америке, которая помещается на карту капиталистического империализма и отношения которой с мировым капиталом рассматриваются в сравнении с дореволюционной Россией – соответственно, в будущем латиноамериканские страны должны пойти по пути молодой Страны Советов[175].

Ко времени приезда в Мексику Бродского империалистические устремления самого Советского Союза стали очевидны для критически настроенной интеллигенции, и основанием сравнения становится для Бродского не место двух стран в дореволюционном капиталистическом миропорядке, а агрессивная авторитарная власть в обоих государствах. В Мексике середины семидесятых, которой правят Луис Эчеверриа и основанная в 1929 году Институционно-революционная партия (ИРП), Бродский узнает черты советского режима:

Я ожидал увидеть что-то вроде нашей среднеазиатской республики. И точно – было очень похоже. Когда самолет пошел на посадку, на склоне холма я увидал выложенную камнем или чем еще огромную надпись: «Viva Eccevaria!» Это тогдашний президент – Эччеварриа. Ну, это понятно, это узнаваемо. Когда мы приезжали на телевидение, то проходили несколько ступеней контроля. Три или четыре раза, пока добрались до студии, вооруженные солдаты проверяли наши документы. Тогда в Латинской Америке было довольно опасное время, в Мексике, в частности. И мне пришло в голову, что непонятно: то ли эти войска охраняют телевидение, то ли только что его захватили. Что примерно одно и то же[176].

С советской точки зрения Мексика напоминает Бродскому не Латвию, но одну из среднеазиатских республик, экзотическую и полностью поставленную под военный контроль.

Параллели между СССР и Мексикой прослеживаются сквозь весь цикл Бродского и видны, например, в значениях, которыми Бродский наделяет реалии Мехико в «Мексиканском романсеро»:

Вечерний Мехико-Сити.

Пляска горячих литер

«Кока-колы». В зените

реет Ангел-Хранитель.

Здесь это связано с риском

быть подстреленным с ходу,

сделаться обелиском

и представлять Свободу.

(СиП, 1, 414–415)

Помимо набора общих мест и политических стереотипов, связанных с Мексикой и латиноамериканскими странами – немотивированное насилие, роль североамериканского культурного империализма (реклама кока-колы), – на восприятие Бродского очевидным образом влияют события русской истории: религиозные символы замещаются символами социалистическими или коммунистическими, часто неотличимыми от религиозных с индивидуальной точки зрения[177]. Образы нищеты и социального неравенства встречаются в «Мексиканском дивертисменте» в изобилии, но автор не проводит той причинно-следственной связи между нищетой и колониальным прошлым, которую подчеркивал Маяковский. Бродский скорее выключает социальное неравенство из конкретного контекста, представляя его как что-то неотъемлемое от условий человеческого существования. Всегда есть те, кто у власти, и те, кого угнетают:

На Авениде Реформы

масса бронзовых статуй.

Подле каждой, на кромке

тротуара, с рукою

протянутой – по мексиканке

с грудным младенцем. Такою

фигурой – присохшим плачем —

и увенчать бы на деле

Памятник Мексике! Впрочем,

и под ним бы сидели.

(СиП, 1, 413–414)

И под монументами, посвященными событиям мексиканской истории, революционерам и колонизаторам на проспекте Пасео-де-ла-Реформа, и под символами неравенства и упадка, которые сардонически предлагает воздвигнуть повествователь, всегда будут нищие, ищущие прибежища. Смена статуй (власти) никак не влияет на социальное неравенство[178]. Последнее стихотворение цикла, «Заметка для энциклопедии», заканчивается той же фаталистической нотой – герой Бродского не видит надежды для Мексики:

…В грядущем населенье,

бесспорно, увеличится. Пеон

как прежде будет взмахивать мотыгой

под жарким солнцем. Человек в очках

листать в кофейне будет с грустью Маркса.

И ящерица на валуне, задрав

головку в небо, будет наблюдать

полет космического аппарата.

(СиП, 1, 418)

И вновь советский опыт Бродского спроецирован на Мексику, на этот раз на будущее страны, демонстрируя принципиально противоположную идеологическую функцию по сравнению с Маяковским. Вместо революционных грез Бродский видит пространство, отражающее послереволюционное разочарование. Несмотря на то что интеллектуалы штудируют Маркса, бедность не побеждена, и ирония Бродского усилена контрастом между космическим аппаратом, символом технического прогресса, и ящерицей, доисторической рептилией, свидетельствующей о нисходящем движении по лестнице эволюции.

Бродский видит в этом, как и европейские колониалисты, против которых резко выступал Маяковский, меньшее зло, чем в человеческих жертвах, приносимых исконными обитателями Мексики, речь о которых идет в предпоследнем стихотворении цикла – «К Евгению». Осматривая древние глиняные статуи, открытые на Тегуантепекском перешейке, повествователь любопытствует, о чем они могли бы рассказать нам, если бы заговорили, и в качестве ответа представляет их рассказывающими о древних обрядах, среди которых упомянута «вечерняя жертва восьми молодых и сильных», что позволяет ему дать следующий комментарий по поводу колонизации Мексики:

Все-таки лучше сифилис, лучше жерла

единорогов Кортеса, чем эта жертва.

Ежели вам глаза скормить суждено воронам,

Лучше, если убийца – убийца, а не астроном.

Вообще без испанцев вряд ли бы им случилось

толком узнать, что вообще случилось.

(СиП, 1, 417)

Как бы отвечая Маяковскому, который в «Сифилисе», написанном по пути из Гаваны в Веракрус, обвиняет европейцев, распространивших болезнь среди колонизированного народа, Бродский замечает, что, несмотря на то что колонизация была жестокой (фраза «единороги Кортеса» отсылает к пушкам), европейцы дали покоренному народу возможность иметь представления о прошлом. По извращенной логике цивилизующей миссии империализма, разделяемой здесь Бродским, колонизаторы сначала разрушают культуры и лишь затем дают колонизируемым народам доступ к историческому знанию о том, как их культура была разрушена[179].

Название последнего стихотворения, «Заметка для энциклопедии», подчеркивает авторитарную позицию, занимаемую лирическим героем цикла по отношению к прошлому и настоящему Мексики, ее истории и географии. Заглавие предвосхищает использование энциклопедического тона и стиля, который, несмотря на значительную долю иронии, ставит вопрос об отношениях между героем и колониальной или имперской моделью знания, для которой энциклопедии имеют принципиальное значение. Эти отношения, в свою очередь, показывают знакомство Бродского с двумя такими моделями знания – русской (дореволюционной) и советской. Его отношение к первой из них, как было показано в предыдущей главе, основано на эстетической идеализации и ностальгии по культурным достижениям империи, тогда как вторая, с которой он познакомился на собственном опыте, повлияла на его антитоталитарные взгляды. В «Заметке» две эти парадигмы знания позволяют ввести историческую аналогию, развернутую в третьей строфе:

История страны грустна; однако,

нельзя сказать, чтоб уникальна. Главным

злом признано вторжение испанцев

и варварское разрушенье древней

цивилизации ацтеков. Это

есть местный комплекс Золотой Орды.

С той разницею, впрочем, что испанцы

действительно разжились золотишком.

(СиП, 1, 418)

Истребление коренных народов испанскими конкистадорами и, неявным образом, его историко-политические последствия для постколониального мексиканского общества неожиданно переосмысляются в российско-советско-имперском воображении Бродского как «местный комплекс Золотой Орды». Эта параллель между испанским владычеством и монгольским игом игнорирует тот исторический факт, что с распадом Монгольского государства в пятнадцатом столетии начались исторические процессы, приведшие к возникновению Российской империи и ее колониальных владений в XVIII веке. К тому времени, когда последняя колониальная война сотрясала Мексику – и Бродский упоминает о ряде событий, связанных с этой войной, во втором и третьем стихотворениях цикла, – Россия уже контролировала огромные исконно не принадлежавшие ей территории, которые завоевала в попытке стать имперской державой европейского образца. Мексика же и после ухода колонизаторов не превратилась в империю.

Вернемся к сопоставлению Бродского и Маяковского. Несмотря на огромную разницу в исторических обстоятельствах и политической ангажированности, которую отражают их отклики на посещение Мексики, не говоря уже о стиле и особенностях стихосложения, «Мексика» Маяковского некоторым образом похожа на «Мексиканский дивертисмент» Бродского. Стихотворение Маяковского, как и цикл Бродского, вызывает вопрос о «текстуальном подходе» и чувствах исторического опоздания и ностальгии, которые этот подход вызывает[180]. Стратегия Маяковского заключалась в том, чтобы вскрыть источники собственного текстуального подхода. Он обнажает механизм европейского имперского знания, называя его создателей – Джеймса-Фенимора Купера и Майна Рида. Но Маяковский делает это для того, чтобы отвергнуть это знание и показать развитие социального сознания лирического героя. Стихотворение повествует о пути лирического героя от чтения буржуазных приключенческих романов к пониманию исторического процесса колонизации и его последствий, которые он видит, столкнувшись в реальной жизни с «индейцами», своими «товарищами далекого детства»[181]. Другими словами, Маяковский осознает собственное чувство исторического опоздания и использует его, чтобы сделать политическое заявление, преодолевая свои воспоминания о детских играх, которые безусловно важны для него. Диссонируя с футуристическим пафосом концовки стихотворения, эти воспоминания показывают ностальгию по утраченной детской невинности и, соответственно, идеализированному колониальному прошлому, в котором «стрелами / отравленными / в Кутаисе / били / мы по кораблям Колумба»[182]. Но повествование, в котором идет речь о крайней социальной несправедливости как результате колонизации, преодолевает эту ностальгию. Очевидно также, что если в «Мексике» и есть ностальгический подтекст, он отсылает не к колониальной эпохе, а к доколониальному прошлому страны, которое утопично, так же как потерянный рай детства. Более того, у Маяковского ностальгия – это что-то, от чего лирический герой пытается избавиться, даже если она и влияет на его позицию больше, чем поэт хотел бы признаться. В цикле же Бродского ностальгическое отношение обусловливает позицию, с которой лирический герой оценивает прошлое и настоящее Мексики. За пятьдесят лет, которые разделяют путешествия Маяковского и Бродского, возникло неприятие советской идеологии русской интеллигенцией, а представления о европейском имперском знании приобрели ностальгический статус у некоторых ее представителей, включая Бродского, что отражается в «Мексиканском дивертисменте». Стратегия репрезентации, которую использует Бродский, заключается в возвращении к имперскому (европейскому и русскому) знанию для поэтического выражения столкновения с неевропейской территорией. В 70-е, эпоху деколонизации, это выдает устаревшую позицию поэта. Первое стихотворение цикла, «Гуернавака» (в таком виде название города Куернавака появлялось в ряде европейских источников), подчеркивает эту позицию за счет весьма иронического, при этом довольно ностальгического описания завершающего эпизода колонизации Мексики.

«Гуернавака» до сих пор оставалась вне поле зрения пишущих об элегиях Бродского, хотя стихотворение пропитано элегическим отношением, усиленным ситуацией изгнания, в которой находится лирический герой, и историческим воображением. Элегичным это стихотворение делает тоска поэта по потерянному дому, языку, империи, европейскому колониальному прошлому, которое сама элегия, как исторический жанр, символизирует[183].

В своем обзоре русской элегии, сделанном в 1973 году, советский исследователь Л.Г. Фризман задается вопросом: «Существует ли сейчас элегический жанр?» Он отвечает на этот вопрос утвердительно, отсылая к авторам советских учебников и энциклопедий, которые обосновывают свою точку зрения на процветание жанра примерами из таких поэтов начала XX века, как Брюсов, Маяковский и Блок, а также более поздних Симонова и Твардовского[184]. Разумеется, Фризман не мог назвать ни одного послесталинского ленинградского поэта, связанного с Бродским, но одной элегической лирики Бродского, написанной до 1973 года, хватило бы для доказательства того, что русская элегия живет и здравствует. Элегичность характерна для его поэзии – постоянное сожаление об ушедших эпохах, цивилизациях и поэтах свойственно его если не антисоветскому, то несоветскому лирическому голосу. Но Бродский не только был исключительно элегичным поэтом – как отмечает Дэвид Бетеа, говоря о «Стихах на смерть Т.С. Элиота», он «переизобрел» жанр, влив в него свежую кровь за счет нового и неожиданного культурного импорта – англоязычной поэзии[185]. Написанная в 1975 году «Гуернавака» показывает, как Бродский продолжает обновлять русскую элегию в эмиграции не столько за счет привлечения иностранных традиций, сколько за счет переноса русской традиции на иностранную почву, доселе ей не изведанную[186].

Лирический сюжет стихотворения развивается в Саду Борда в Куернаваке. Ботанический сад, разбитый в конце XVIII века в андалузском стиле, стал хорошо известной туристической достопримечательностью к тому времени, как Бродский приехал в Мексику. Текст разделен на три части. Первая описывает сад:

В саду, где М., французский протеже,

имел красавицу густой индейской крови,

сидит певец, прибывший издаля.

Сад густ, как тесно набранное «Ж».

Летает дрозд, как сросшиеся брови.

Вечерний воздух звонче хрусталя.

Хрусталь, заметим походя, разбит.

М. был здесь императором три года.

Он ввел хрусталь, шампанское, балы.

Такие вещи скрашивают быт.

Затем республиканская пехота

М. расстреляла. Грустное курлы

доносится из плотной синевы.

Селяне околачивают груши.

Три белых утки плавают в пруду.

Слух различает в ропоте листвы

жаргон, которым пользуются души,

общаясь в переполненном Аду.

(СиП, 1, 409)

Исторические события, к которым отсылает Бродский, связаны с французской интервенцией в Мексику (1861–1867). В истории Франции эти события – эпизод колониальной политики Наполеона III с его усилиями упрочить владычество Франции над территориями за пределами Европы. Предпосылками для интервенции стали растущие экономические проблемы в Мексике середины XIX века и ее неспособность выполнить обязательства перед европейскими кредиторами. В результате Англия, Испания и Франция послали в Мексику войска для взыскания долгов. Вскоре после этого английские и испанские были выведены, а французские по приказу Наполеона III остались, что положило начало французской оккупации Мексики. Фердинанд Максимилиан фон Габсбург, М. в стихотворении Бродского, австрийский аристократ, связанный кровными узами с несколькими европейскими монархическими династиями, получил титул императора Мексики и вместе со своей женой, бельгийской принцессой Шарлоттой, отплыл из Триеста в Веракрус. По прибытии он обнаружил, что, несмотря на уверения мексиканских эмигрантов-монархистов и их европейских союзников, народ Мексики не поддерживает его. Максимилиан пытался утвердить монархию, лавируя между мексиканскими либералами и консерваторами, но через несколько лет его власть пала под натиском войск Бенито Хуареса[187].

Появившись в первой части стихотворения, император Максимилиан становится центральной фигурой всех трех частей. Бродский использует биографические факты и легенды о его жизни, которые мог почерпнуть из путеводителей и книг по истории, таких как классический учебник Паркера, но также из живописи и кино – например, это картина Эдуарда Мане «Расстрел императора Максимилиана» и голливудский фильм Уильяма Дитерле «Хуарес» с Бетт Дейвис в роли Шарлотты. Сад Борда был местом летней резиденции Максимилиана, красавица «густой индейской крови» намекает на мексиканскую любовницу Максимилиана, а «хрусталь, шампанское, балы» – на его известное пристрастие к роскоши европейской придворной жизни[188]. Под «республиканской пехотой» имеются в виду люди Бенито Хуареса – окруженный его войсками в Керетаро, Максимилиан сдался, и Хуарес приказал его расстрелять.

В историческом процессе деколонизации Мексики Максимилиан был последним колониальным правителем, присланным из Европы и защищавшим европейские интересы. Однако Бродский, создавая его образ, отталкивается от традиционного европейского представления о Максимилиане как обманутом идеалисте, жертве колониальных амбиций Наполеона III: «сентиментального венского принца сделали императором пылких мексиканцев», пишет Генри Паркс[189]. Несмотря на пренебрежительное «французский протеже», как Бродский называет Максимилиана, повествователь сочувствует императору. «Грустное курлы», выделенное стиховым переносом между второй и третьей строфами, следует сразу за лаконичным упоминанием о казни, отражая отношение к ней повествователя: журавлиный крик – метафора одиночества и трагической судьбы Максимилиана. В стихотворении Максимилиан символизирует европейское прошлое, представленное знаками аристократического быта, который император «ввел» для местного населения, «селян», которые в современном мире «околачивают груши», тогда как хрусталь «разбит». Воспоминания о европейском комфорте и придворных манерах контрастируют с нынешним запущенным состоянием сада: «дрозд», «журавлиное курлы», «селяне околачивают груши». Первая часть завершается образом заброшенного сада, в котором падение листьев напоминает звуки в «переполненном Аду». Когда историческое воображение повествователя переключается с колониального прошлого на постколониальное настоящее, стихотворение из ноктюрнового превращается в инфернальное.

Бродский вводит историческую фигуру Максимилиана, чтобы представить последний колониальный период в мексиканской истории, но еще в большей мере он нужен автору «Гуернаваки» для поэтического самовыражения. Схожесть повествователя с Максимилианом заявлена в первых трех строках, в которых М., «французский протеже», и «певец, прибывший издаля» оказываются похожи, находясь в ситуации вытеснения. Максимилиан – европеец, вытесненный в Новый Свет, и это вкупе с тем фактом, что он не только европейский император Мексики, но и немецкоязычный лирический поэт, создает почву для идентификации его с лирическим героем. Биографическая параллель из первой части стихотворения усиливается во второй, предлагающей читателю представить себе Максимилиана, который пишет письмо своему брату, австрийскому императору Францу-Иосифу I:

Отбросим пальмы. Выделив платан,

представим М., когда, перо отбросив,

он скидывает шелковый шлафрок

и думает, что делает братан

(и тоже император) Франц-Иосиф,

насвистывая с грустью «Мой сурок».

«С приветом к вам из Мексики. Жена

сошла с ума в Париже. За стеною

дворца стрельба, пылают петухи.

Столица, милый брат, окружена

повстанцами. И мой сурок со мною.

И гочкис популярнее сохи.

И то сказать, третичный известняк

известен как отчаянная почва.

Плюс экваториальная жара.

Здесь пуля есть естественный сквозняк.

Так чувствуют и легкие, и почка.

Потею, и слезает кожура.

Опричь того, мне хочется домой.

Скучаю по отеческим трущобам.

Пошлите альманахов и поэм.

Меня убьют здесь, видимо. И мой

сурок со мною, стало быть. Еще вам

моя мулатка кланяется. М.».

В этой части Бродский продолжает использовать некоторые детали биографии Максимилиана, такие как его эмоциональная переписка с братьями и матерью[190]. «Жена сошла с ума в Париже» отражает отъезд Шарлотты в Европу, где, несмотря на ухудшающееся психическое здоровье, она пыталась умолить Наполеона III и папу помочь Максимилиану, которому угрожал Хуарес. Отсылка к песне Бетховена «Мой сурок» (фр. «Marmotte», нем. «Ich komme schon»), написанной на стихи Гете из пьесы «Ярмарка в Плундерсвейлерне», напоминает о другой истории, связанной с Максимилианом, а именно о его увлечении фортепианной музыкой[191]. Сложно не увидеть в строках, где Максимилиан тоскует по Европе, тоску «певца» по родине: «Опричь того, мне хочется домой. / Скучаю по отеческим трущобам. / Пошлите альманахов и поэм». Несмотря на шутливую иронию письма, которое больше похоже не на образец эпистолярного стиля XIX века, а на скоропись открыток и телеграмм, отсылка к бродячему музыканту Гете, путешествующему со своим сурком, создает картину абсолютного одиночества и Максимилиана, и «певца» в изгнании. Одна из задач этой иронии – гуманизировать историческую фигуру Максимилиана и представить его как человека скорее не с политическими амбициями, а с музыкальными и любовными интересами, не колонизатора, а северного туриста, страдающего от жары («потею»), но пользующегося эротическими возможностями путешествия по экзотическим местам («моя мулатка»)[192].

Таким образом, исторический персонаж сливается с лирическим героем. Письмо написано неоднозначным языком, так что его образы и культурные отсылки могут быть связаны с биографией как Максимилиана, так и самого Бродского. Песня Бетховена на стихи Гете указывает на пристрастие Максимилиана к его родной европейской культуре, особенно к фортепианной музыке, но не является чужой и для повествователя. «И мой сурок со мною», широко известный в России, в советское время был популярной детской песней. Кроме того, сюжет стихотворения Гете и песни также ассоциируется с ленинградским Эрмитажем, в коллекции которого есть картина Антуана Ватто, изображающая маленького музыканта-савояра с сурком, – характерная для эпохи Гете сцена, подобная той, что вдохновила его на стихи[193].

Максимилиан не только послан в экзотическое место и его, как он пишет в воображаемом письме, «убьют здесь, видимо», – создается впечатление, что поэт-Максимилиан находится там в заключении. Погруженный в фортепианную музыку и книги вместо военной стратегии, Максимилиан представляется заложником имперских амбиций Наполеона и жестокости восставших против этих амбиций мексиканцев, точно так же, как поэт – заложник своей эмиграции: «издаля» он может прибыть в Мексику, но не домой. В контексте русской поэзии обращение Бродского к изгнаннику XIX века в окружении экзотического пейзажа, где «пуля есть естественный сквозняк», вызывает в памяти другое экзотическое место, Кавказ, и один из самых известных мифов России эпохи империи – миф о пленнике, начало которому положил «Кавказский пленник» Пушкина[194]. Бродский переносит этот миф в латиноамериканские декорации – поэт-Максимилиан предстает не кавказским, а мексиканским пленником. И это провоцирует сравнение между Максимилианом, сосланным в Мексику, и русскими поэтами, сосланными на Кавказ. Стихотворение написано пятистопным ямбом, что еще более утверждает значение русской романтической поэзии как одного из культурных источников стихотворения. Выбор метра указывает на влияние русской элегической традиции, ключевой для романтической поэзии, как точки отсчета для поэтического самоопределения Бродского.

Помимо элегических тем (тоска по дому, языку, Европе и колониальному прошлому) и места действия (вечерний сад), метр играет важную роль в соотнесенности стихотворения с русской элегической традицией. Согласно М.Л. Гаспарову, пятистопный ямб – «самый «нейтральный» из русских классических размеров», не подсказывающий «стилистические или тематические ассоциации»[195]. Тем не менее с точки зрения исторической эволюции метра эти ассоциации не так уж нейтральны. Как отмечает тот же Гаспаров в другой работе, пятистопный ямб осваивался в русской поэзии поэтами романтизма, в поэтической практике которых был связан с немецкой и английской поэзией и ростом популярности элегического жанра[196]. Другими словами, развитие пятистопного ямба в русской метрике было решающим для русской элегии и русской элегической идентичности. Этот размер использован, например, в «Сне» Лермонтова, каноническом стихотворении о поэте-воине, видящем в грезах свою возлюбленную и дом, тогда как той снится его смерть «в полдневный жар, в долине Дагестана» (в противоположность «экваториальной жаре», в которой поэт-император Бродского мечтает о доме). Таким образом, имперское знание, на основе которого Бродский создает свое представление об изгнаннической и элегической идентичности во внеположном России и Европе экзотическом локусе, базируется на русской романтической идентичности, сконструированной на фоне пейзажей Кавказа и Крыма.

Превращая императора-поэта XIX века Максимилиана в объект лирической идентификации, Бродский выводит на передний план вопрос об отношениях поэта с имперской властью. В «1867», стихотворении, следующем в цикле за «Гуернавакой», Бродский еще раз иллюстрирует это, изображая поэта, превратившегося в императора на грани поражения, танцующего танго, пока войска Хуареса готовят революцию. В следующих строчках попугай поет: «Презренье к ближнему у нюхающих розы, / пускай не лучше, но честней гражданской позы» (СиП, 1, 411). Другими словами, презрение к другим не красит поэта, но оно более приемлемо с точки зрения морали, чем коррумпированность поэта властью[197]. Эта зависимость от власти усиливается посредством карнавализированного образа попугая. В «Гуернаваке» эти отношения выражены более сложным образом. Для первого стихотворения цикла важно, что отношения между поэтом и имперской властью не только представлены посредством реконструкции исторического нарратива о Максимилиане в Мексике, но также даны через элегическую позу лирического героя и ностальгическое отношение повествователя к тому, о чем он повествует. Говоря о связи между имперской властью и элегией в эпоху романтизма, Моника Гринлиф отмечает:

Тем не менее вполне объяснима склонность выдавать элегический стих нового времени за элемент Золотого века, переживаемого нацией или полисом, за составную часть формирования нации и создания империи. Подобно тому как римские элегические поэты подвергались осуждению за то, что преследовали банальные личные интересы, а не воспевали гражданскую и историческую миссию Рима, элегия Нового времени пережила свой подъем на волне политической централизации – то ли как результат обеспечения ею цивилизованного досуга и образования, то ли в качестве крамольного ответа на официальные дискурсы общественной жизни[198].

Развитие элегической идентичности у Бродского подкреплено свойством элегии сопротивляться политической централизации; оно также связано с ностальгическим отношением к имперской эпохе, с которой эта идентичность изначально была связана. Расцвет элегии приходится на кульминационный период русской и европейской империалистической эпохи, и эти империалистические корни элегической традиции причудливым образом обнажаются, будучи пересаженными на неевропейскую постколониальную территорию. Неважно, насколько сильно было сопротивление европейских элегических поэтов власти: с точки зрения Бродского, элегия – одно из культурных достижений эпохи империализма в России и Европе. Таким образом, у Бродского элегия одновременно – это жест сопротивления имперской реальности (советской) и ностальгия по подлинному имперскому прошлому (российскому). Посредством ностальгического отношения к элегии стихотворение создает также ностальгическое отношение к колониальной эпохе и, что важнее, – к имперскому знанию, с которым элегия и связана.

В трактовке Бродского элегия историзируется и сама выступает в качестве объекта элегической ностальгии. Поэт сокрушается об элегии как эстетической практике эпохи империализма. «Гуернавака» подкрепляет с постимперских позиций наблюдение Джахана Рамазани о том, что для современных элегиков «каждая элегия – это элегия об элегии – стихотворение, которое оплакивает уменьшающуюся силу и легитимность поэтического оплакивания»[199]. Оторванная от своих исторических корней, элегия Бродского может относиться к своему историческому референту только как пастиш[200]. Это заставляет вспомнить недавнее замечание Харши Рама о жанровой игре, типичной для русской романтической поэзии, в которой «ярко выражена элегическая тенденция, но при этом она не может преодолеть искушение одического восторга». Это, в свою очередь, соотносится с «парадоксальным сосуществованием» в русской романтической поэзии «империалистического чувства» и «более диссонирующих течений разочарования, отчуждения и даже открытого сопротивления государству»[201]. Бродский переносит эту своеобразную диалектику русской романтической поэзии в новую эру с ее новыми империалистическими страхами.

В третьей части Бродский возвращается к лирической ситуации первой и описывает сад под дождем и руины европейской неоклассической архитектуры:

Конец июля прячется в дожди,

как собеседник в собственные мысли.

Что, впрочем, вас не трогает в стране,

где меньше впереди, чем позади.

Бренчит гитара. Улицы раскисли.

Прохожий тонет в желтой пелене.

Включая пруд, все сильно заросло.

Кишат ужи и ящерицы. В кронах

клубятся птицы с яйцами и без.

Что губит все династии – число

наследников при недостатке в тронах.

И наступают выборы и лес.

М. не узнал бы местности. Из ниш

исчезли бюсты, портики пожухли,

стена осела деснами в овраг.

Насытишь взгляд, но мысль не удлинишь.

Сады и парки переходят в джунгли.

И с губ срывается невольно: рак.

(СиП, 1, 410)

Здесь Бродский отходит от изображения колониальных событий изнутри исторического момента, но не покидает Максимилиана. Вместо этого он представляет себя на его месте и озирает постколониальное окружение взглядом императора-колонизатора: «М. не узнал бы местности». То, что мы видим его глазами, – это руины европейского колониального присутствия, которые удовлетворяют его эстетический аппетит, но не дают мысли развиваться. Сад превратился в «джунгли», эмблематичную метафору нецивилизованного пространства в европейском колониальном дискурсе. Заросший сад становится метафорой печального отсутствия европейского имперского прошлого. Это желание вообразить империалистическое прошлое Европы через точку зрения аристократа в постколониальном окружении выдает Бродского как опоздавшего, заставшего лишь эру деколонизации. Также это выдает чувство ностальгии повествователя по евроимперскому прошлому России, обусловленной опытом жизни в советской империи[202].

Ностальгическое использование русского имперского знания у Бродского, как я показала выше, вырастает из моделей, предоставленных русской романтической поэзией. Но в «Мексиканском дивертисменте» поэт использует также традиции испаноязычной поэзии, вероятно для того, чтобы сделать свою встречу со страной, где говорят по-испански, более аутентичной. Он заключает мексиканский цикл в поэтические формы, восходящие к имперской культуре испанских колонизаторов. Сам поэт замечает по поводу этих форм в примечаниях к переводной версии цикла, опубликованной по-английски в сборнике «A Part of Speech» («Часть речи»): «Эти стихи [имеется в виду весь цикл] используют традиционные размеры испанской поэзии». «Мерида», третье стихотворение цикла, названное по имени мексиканского города, написано, согласно комментарию Бродского, «размером, использованным испанским поэтом пятнадцатого века Хорхе Манрике», тогда как в «Мексиканском романсеро» использована «традиционная поэтическая форма испанской баллады». Такую же репрезентативную стратегию он выбирает в «1867»: «1867» создан в ритме «El Choclo», аргентинского танго», объясняет автор[203]. Помимо подражания ритму «Эль-Чокло», или «Поцелую огня», как это танго называли по-английски, изображение Максимилиана в тот исторический момент, который фиксирует стихотворение, основывается на евроамериканской и русской перелицовке латиноамериканской истории и культуры. Бродский использует фильм Дитерле, картину Эдуарда Мане и собственные лирические стихи Максимилиана. В целом образы танго, эротики, экзотики и революционной деятельности принадлежат к набору клише, изображающих Латинскую Америку в европейском и русском искусстве, как массовом, так и высоком[204]. Название «1867» – год казни Максимилиана – подчеркивает значимость его смерти как символа эпохи и ее конца. Это эпоха, создавшая европейское имперское знание, на котором базируется репрезентация Мексики, представленная в стихотворении. Текст Бродского антагонистичен по отношению к имперской власти, как говорилось выше, но отдельные его элементы, а именно культурные отсылки, на которых поэт строит этот антагонизм, показывают другое отношение к ней, отношение, наполненное ностальгией. Воссоздавая ключевые события мексиканской истории XIX века с помощью ностальгического воспоминания о европейских, американских и русских репрезентациях Латинской Америки, Бродский также выражает свою ностальгию по историческим корням этих репрезентаций, ностальгию по истокам европейского имперского знания.

4. ЧЕЛОВЕК МЕТРОПОЛИИ И ТРЕТИЙ МИР

Миф о джентльмене-путешественнике и его запоздалом желании воскресить имперское прошлое многие критики считают доминантой большей части современной литературы путешествий[205]. Говоря о поколении советских интеллигентов шестидесятых, Петр Вайль и Александр Генис отмечали, что эта тенденция мало затронула Советский Союз. Они описывают парадигму имперского опыта, где, с одной стороны, стоит «джентльмен-колонизатор», который, как замечают авторы, «принадлежит англосаксонскому кругу народов», не имеющему ничего общего с Россией, где «Киплингово „бремя белого человека“ становилось бременем варварства, которое империя несла Европе»[206]. С другой – Австро-Венгерская империя и продукты ее культуры, такие как Франц Кафка и Ярослав Гашек, мастера абсурда и сюрреального. Именно эту модель, утверждают Вайль и Генис, послесталинское поколение советской интеллигенции, к которой принадлежали и они сами, усваивают в попытке придать хоть какой-то смысл советской реальности.

Поэтическая реакция Бродского на его опыт жизни в советском обществе поддерживает это утверждение о значимости австро-венгерской модели для советской культуры 60-х: сумасшедший дом в «Горбунове и Горчакове» как метафора советского государства – это всего лишь один из примеров восприятия Бродским кафкианского абсурда советской (сюр)реальности. Тем не менее, суммируя опыт путешествий в своих произведениях, написанных после 1972 года, Бродский выбирает в качестве авторской позиции то, что Вайль и Генис отнесли к англосаксонской модели, – позицию джентльмена-колонизатора. Это обусловлено тем, что англосаксонский, или британский, с одной стороны, и австро-венгерский опыт, с другой, имеют большее сходство, чем предполагали Вайль и Генис. Джентльмен-колонизатор был порождением Европы, и эта модель была широко распространена в XIX веке в немецко-, англо-, франко– и (что совершенно упускают из виду Вайль и Генис) русскоязычном выражении имперского опыта. Взять хотя бы обширную литературу о Кавказе, вдохновленную примером пушкинского «Кавказского пленника», где русские поэты-офицеры многократно колонизируют не только земли, но и женщин[207]. Этот миф продолжает влиять на эстетические практики в советскую эпоху, что видно из его преломления в мексиканском цикле Бродского, особенно в «Гуернаваке»[208]. Другой пример устойчивости данной модели дает путевая проза Андрея Битова, связанная с поездками в Армению и Грузию в 60–70-х годах, где имперский взгляд автора обрамлен отсылками к Пушкину и Лермонтову[209].

Лирический герой мексиканского цикла зажат между двумя полюсами имперской парадигмы, как ее показывают Вайль и Генис. Его ностальгия по эпохе европейских империй (и одному из ее ключевых мифов – «джентльмену-колонизатору» в экзотическом окружении) обусловлена опытом советской (сюр)реальности. Основу для отношения Бродского к постколониальной реальности задает напряжение между этими полюсами и отношением к ним лирического героя – ностальгическое притяжение к русскому и европейскому имперскому прошлому и отталкивание от советского. Это подчеркивает сложность позиции Бродского по отношению к евроцентрическим основаниям имперских мифов. Дэвид Бетеа писал по этому поводу:

Произведения, которые Бродский и его поколение читали в возрасте, определяющем развитие (Мандельштам, Цветаева, Достоевский, Библия), были именно теми, которые государство гневно пыталось обличить как «анархические», «иррациональные», «неполноценные» и «аморальные» и вычеркнуть из культуры. Кроме того, это были тексты, восстанавливающие связь с величественным прошлым (русская литература до 1917 года) и с западной культурой. Анонимный и монолитный дискурс советского государства обладал колоссальной властью, но его попытки вытеснить таких, как Бродский, на задворки культуры только усиливали язык этих авторов – уникальный, эксцентричный, привлекающий внимание своим отличием от официального. В перевернутом мире советско-русской культуры запрещенные тексты, которые мы с нашей позиции евро– и логоцентрических интеллектуалов конца XX века склонны видеть как стражей могущественного канона, помогли Бродскому и ему подобным стать свободными личностями[210].

Постколониальная встреча Бродского с Мексикой и Бразилией (о последней пойдет речь в этой главе) позволяет по-другому взглянуть на то, что с западной точки зрения представляется «перевернутым» советским контекстом. Она иллюстрирует несовместимость западного и советского опыта отношений между имперским и эстетически нонконформистским. В ленинградской культуре, к которой принадлежал Бродский, европейское имперское прошлое было объектом эстетической ностальгии, тогда как в западных культурных практиках 70-х оно становилось объектом яростной критики. Опираясь на этот западный критический настрой, Мэри Луиза Пратт обнаружила в значительной части современных западных травелогов отражение принципа XIX века «я-владыка-всего-что-вижу», коренящегося в записках путешественников о европейских колониях. Согласно Пратт, мысль об имперском превосходстве и риторика чудес природы и географических открытий продолжают быть моделью для современных авторов травелогов и их представления о неевропейских территориях. Риторические приемы «эстетизации, глубины значения и доминирования», как пишет Пратт, «переносятся в очень разные исторические моменты и эстетические системы». Эстетизация пейзажа, красоты и совершенства неевропейских территорий, характерная для XIX века, превращается в отношение к городским ландшафтам третьего мира с их «уродством, гротеском и упадком». Что остается постоянным, показывает Пратт, так это претензия постколониальных авторов метрополии на «авторитетность их собственного видения», что предполагает «полное отсутствие ограничения для их интерпретативной энергии». Точно так же, как путешественники XIX века, эти авторы «все еще там, указывая, куда смотреть и что видеть». Анализируя путевые очерки Альберто Моравиа «Какого ты племени?» (1972), действие которых происходит в Гане, и заметки о Гватемале в «Старом патагонском экспрессе» Пола Теру (1978), Пратт утверждает, что взгляд «я-владыка-всего-что-вижу» вновь брошен «с балконов отелей крупных городов третьего мира» в этих произведениях «широко читаемых канонических писателей», которые «пишут в семидесятые, постколониальную эру „слаборазвитых стран“ и деколонизации», когда для европейцев практически не осталось новых неизведанных мест на земном шаре, а миф о «цивилизаторской миссии» не имеет никакого культурного значения в уже открытых местах[211].

Некоторые из репрезентативных стратегий, которые Бродский использует в мексиканском цикле, и особенно в прозаическом описании своей поездки в Бразилию, обнаруживают удивительное сходство с охарактеризованным Пратт дискурсом описания третьего мира. Название четвертого стихотворения цикла, «В отеле „Континенталь“», резюмирует «балконную традицию», обнаруживая позицию имперского превосходства лирического субъекта: взгляд из окна гостиницы[212]. Облик Мехико показан посредством геометрических образов: «Победа Мондриана. За стеклом – / пир кубатуры. Воздух или выпит / под девяносто градусов углом, / иль щедро залит в параллелепипед» (СиП, 1, 412). Вид, представленный как абстракция, характеризует ландшафт, свободный от исторических связей и неспособный, таким образом, производить исторически значимые смыслы. Вместо этого геометрические формы обрамляют вуайеристический каприз героя, который, не обращая внимания на город, наблюдает за раздевающейся женщиной[213].

Но ближе к стратегиям Моравиа и Теру, которые описывает Пратт, оказывается не «Мексиканский дивертисмент», а путевые заметки Бродского о Бразилии. Взгляд на Бразилию с точки зрения метрополии декларируется с самого начала, когда автор сообщает читателю: «прилетел [в Бразилию] из Англии»[214], а затем «мне уже на второй день хотелось назад, в Нью-Йорк». В середине эссе он пишет: «сущность всех моих путешествий (их, так сказать, побочный эффект, переходящий в их сущность) состоит в возвращении сюда, на Мортон-стрит: во все более детальной разработке этого нового смысла, вкладываемого мною в слово „домой“», и чуть дальше: «Видимо, я никогда уже не вернусь на Пестеля и Мортон ст. – просто попытка избежать этого ощущения мира как улицы с односторонним движением» (СИБ2, 6, 62). Это не только подводит итог географическому нарративу изгнания, но и обозначает автора как субъекта метрополии – из Ленинграда, исторической столицы Российской империи и второго по значению советского города, он переезжает в Нью-Йорк, и не просто в Нью-Йорк, а в Гринвич-Вилледж, космополитический литературный центр. Именно оттуда он смотрит на свое «никакое не путешествие» в Бразилию. И в русской оригинальной версии эссе, и в английском переводе[215] ясно, хоть и не без самоиронии, объявлен статус автора: столичный литератор, изгнанник из СССР на международной конференции сражается «как лев за создание отделения ПЕН-Клуба для вьетнамских писателей в изгнании» (СИБ-2, 6, 60).

Опыт путешествия описан в бразильском антитравелоге Бродского как что-то, о чем автор рассказывает неохотно и что он не прочь был бы забыть. Эта риторика амнезии (см. главу 1) раскрыта в авторском импульсе отвергнуть то, что он видит, и отделить себя от этой картины. Обыгрывая в начале эссе его заголовок «Посвящается позвоночнику», Бродский высказывает мысль о психологической особенности, с которой сталкиваются авторы «путевых заметок и воспоминаний»: «сознание в них как бы опрокидывается навзничь и отказывается бороться, готовясь скорее ко сну, чем к сведению счетов с реальностью» (СИБ2, 6, 57). Эта скептическая характеристика литературы путешествий как своего рода антиинтеллектуального упражнения возникает, однако, лишь в качестве риторического жеста, так как далее Бродский обращается к реальному опыту собственного путешествия, описанию страны и ее народа с уверенностью, которая не оставляет ни малейшего сомнения в его способности восприятия и властном тоне, в котором это восприятие передано. Если его письмо и безóбразно, вина за это лежит на том, что он описывает, а не на его писательском мастерстве:

Рио – вернее, та часть его, к-рую мне довелось увидеть, – весьма однообразный город, как в смысле застройки, так и планировки; и в смысле богатства, и в смысле нищеты. Двух-трехкилометровая полоса земли между океаном и скальным нагромождением вся заросла сооружениями, а-ля этот идиот Корбюзье. Девятнадцатый и восемнадцатый век уничтожены совершенно. В лучшем случае вы можете наткнуться на останки купеческого модерна конца века с его типичным сюрреализмом аркад, балконов, извивающихся лестниц, башенок, решеток и еще черт знает чем. Но это – редкость. И редкость же маленькие четырех-трехэтажные гостиницы на задах в узких улицах за спиной этих оштукатуренных громад; улочки, карабкающиеся под углом минимум в 75 градусов на склоны холмов и кончающиеся вечнозеленым лесом, подлинными джунглями. В них, в этих улицах, в маленьких виллах, в полудоходных домах живет местное – главным образом обслуживающее приезжих – население: нищее, немного отчаянное, но в общем не слишком возражающее против своей судьбы. Здесь вечером вас через каждые десять метров приглашают по.баться, и, согласно утверждению зап. германского консула, проститутки в Рио денег не берут – или, во всяком случае, не рассчитывают на получение и бывают чрезвычайно удивлены, если клиент пожелает расплатиться (СИБ2, 6, 58).

Риторическая сила авторского неодобрения, та уверенность, с которой он оценивает, наделяет значением и проявляет снисходительность, присущи дискурсу метрополии при описании третьего мира, регулярно использующему, как отмечает Пратт, средства «отрицания, доминирования, обесценивания и страха», производящие в свою очередь «сильный «эффект реальности»»[216]. Тривиализация городского пейзажа («весьма однообразный город»), дегуманизация жилищных условий местного населения («подлинные джунгли») и угроз, которые легендарная проституция и промискуитет несут столичному автору (который, разумеется, рассказывает об этом читателю через вторые руки), прекрасно иллюстрируют описание риторики, которую Пратт раскрывает в описаниях Ганы и Гватемалы, сделанных Моравиа и Теру, – «риторики тривиальности, дегуманизации и неприятия», лежащей в основе «нового эстетического подхода» к репрезентациям постколониальности с точки зрения метрополии.

Среди того, что порицает Бродский в приведенном отрывке, – отсутствие имперской архитектуры: «Девятнадцатый и восемнадцатый век уничтожены совершенно». Иными словами, исчезли означающие европейской колонизации. Это замечание созвучно замечаниям Бродского о потерянных возможностях европейских географических открытий и приключений в тропиках, ироническим и ностальгическим одновременно (см. главу 1). Пейзаж, как жалуется он, весь зарос сооружениями «а-ля этот идиот Корбюзье». Дальше этим наблюдениям подводится итог в виде короткой максимы: «Рио есть наиболее абстрактное <…> место» (СИБ2, 6, 59), напоминающей абстрактный взгляд на Мехико из окна гостиницы «Континенталь». В английском переводе добавлено: «Как если бы вид отрицал человеческое воображение». Точно так же, как сад, превратившийся в джунгли в «Гуернаваке», не дает развить мысль («мысль не удлинишь»), пейзаж в Бразилии препятствует творческому мышлению (см. главу 3).

Основной критический заряд Пратт направлен против евроцентрической позиции Теру и Моравиа. В ее критике есть и этическая составляющая: она считает, что эти писатели закрывают глаза на динамические отношения между постколониальным миром, который они отвергают, и культурой метрополии, которую они принимают, игнорируя колониальные отношения подчинения между культурами, к которым они принадлежат, и культурами, которые они описывают[217]. Не имея исторических связей с Бразилией (а, как считает Пратт, Моравиа и Теру должны были установить такую связь с Ганой и Гватемалой), Бродский все же создает ее – не для того, чтобы подвергнуть критике постколониальные отношения подчинения, но, напротив, чтобы заявить позицию представителя метрополии. Бродский устанавливает европейскую идентичность путем отрицания. Из-за своеобразия местной растительности и отсутствия колониальной архитектуры, утверждает повествователь травелога Бродского, Рио-де-Жанейро не может вызывать воспоминаний, даже «проживи вы в нем всю жизнь» (сам он прожил неделю). «Для выходца из Европы, – продолжает он, – Рио есть воплощение биологической нейтральности». Местная растительность совершенно не соответствует «всему тому, к чему европеец привык». Что касается архитектуры: «Ни один фасад, ни одна улочка, подворотня не вызовут у вас никаких аллюзий. Этот город – город двадцатого века, ничего викторианского, ничего даже колониального» (СИБ2, 6, 59). Только здание, напоминающее ему одновременно Исаакиевский собор в Петербурге и Капитолий в Вашингтоне (оба – подражания греко-римским классическим образцам и выражения имперской власти), удостоено похвалы автора, «выходца из Европы» (СИБ2, 6, 59).

Полезно сравнить латиноамериканские образы Бродского с его стихами о европейских городах, чтобы увидеть, как конструируется европейская идентичность в его травелогах после 1972 года. Городские зарисовки в стихах 1970–1980-х складываются в поэтический путеводитель по Европе, в котором автор движим туристической тягой «побывать там-то, сделать то-то»: «дождь в Роттердаме», «ночь на Сан-Марко», «декабрь во Флоренции». В Лондоне он утверждает, что «город Лондон прекрасен», Париж описывает в пренебрежительной манере, «заявившись в Люксембургский сад», Риму выражает нескрываемую благодарность: «Я был в Риме. Был залит светом». Во всех этих текстах, написанных как отчет для читателей, оставшихся в СССР, о местах в Европе, где он побывал, автор, как кажется, создает подтверждения своего присутствия в культурно и исторически значимых местах, рядом с топографическими ориентирами и историческими памятниками, формирующими канонический культурный ландшафт столь желанной ему Западной Европы. Такое усиление собственного присутствия среди означающих европейских культурных ценностей подспудно усиливает его смещение относительно их означаемых. Лирический герой, путешествуя по западной части Европы времен холодной войны, пишет, говорит и оставляет знаки своего присутствия по-русски. Он – один из европейских других:

Я пишу эти строки, сидя на белом стуле

под открытым небом, зимой, в одном

пиджаке, поддав, раздвигая скулы

фразами на родном.

Стынет кофе. Плещет лагуна, сотней

мелких бликов тусклый зрачок казня

за стремленье запомнить пейзаж, способный

обойтись без меня.

(СиП, 2, 79. Курсив мой. – С.Т.)

Это – последняя строфа «Венецианских строф (2)», где контраст между «фразами на родном» и венецианским окружением подчеркивает чувство вытеснения и осознание лирическим героем своей инаковости. В «Венецианских строфах (1)» его посторонняя позиция по отношению к Европе передана через идентификацию с шекспировским «Мавром», о чем будет сказано подробнее в главе 6.

Но, несмотря на ощущение себя посторонним в Европе, отношение героя к ее городским ландшафтам всегда позитивно. Он никогда не ставит под сомнение их культурное или историческое значение. Это отношение к городскому окружению совершенно меняется в текстах, отражающих впечатления Бродского от Мексики и Бразилии. В текстах о путешествиях за пределами Европы он воспроизводит позицию представителя европейской метрополии, принижая и обесценивая городские картины этих стран.

Стихотворение по случаю, которое Бродский включил в английскую версию эссе («After Journey»), показывает целый ряд особенностей восприятия Латинской Америки поэтом, представляя собой стилизованную песню, которую он озаглавил «Рио Самба». Написанное в легком лирическом ключе, стихотворение появляется в конце текста как единственный поэтический результат путешествия, значение которого автор последовательно обесценивает на протяжении всего эссе. Несмотря на «дрянное» качество строк (эпитет, который использует сам автор), стихотворение представляет точку зрения, побуждающую к более серьезным размышлениям, чем автор готов признать:

Поедем в Рио, поедем в Рио.

Усы отрастить и пожить красиво.

Здесь богатый богаче, а бедный плоше,

здесь каждый старик – штурмбанфюрер в прошлом.

Поедем в Рио, поедем в Рио.

В других городах не настолько живо.

Здесь все телефоны – «Сименс» и резво

гоняют в фольксвагенах даже евреи.

Поедем в Рио, поедем в Рио.

Здесь правит Урания, а не Клио.

Дома – Корбюзье пчелиные вафли,

Но этого не свалить на Люфтваффе.

Поедем в Рио, поедем в Рио.

Здесь птички щебечут «О sole mio».

Им вторят рыбы зимой и гагачут

белые гуси по-португальски.

Поедем в Рио, поедем в Рио.

В Третий Мир, где вещает Лео

Троцкий, Гевара и проч. сирены;

без ядерных шахт бедняки блаженны.

Поедем в Рио, поедем в Рио.

Приедешь дуэтом – вернешься трио.

А для одиночки зеро – лазейкой

мыслям ценою в один крузейро.

(6, 422; пер. В. Куллэ)

Бродский сравнивает творческий импульс, который дает Рио-де-Жанейро, с бразильской неконвертируемой валютой («Приедешь дуэтом – вернешься трио. / А для одиночки зеро – лазейкой / мыслям ценою в один крузейро»), выражая таким образом один из стереотипов метрополии по отношению к третьему миру, который он изображает. Отсылка к тому факту, что многие немцы, среди которых и гитлеровские офицеры, осели в Бразилии после Второй мировой войны, соединена с европейским стереотипом восприятия третьего мира как места с хаотическим дорожным движением и тропическим климатом. Как иронически замечает автор: «Это, конечно, можно было написать и не покидая Манхэттена. Подобно гораздо лучшим вещам, написанным хотя бы и мной. Вина, повторяю, лучший стимул. Все-таки я окунулся в Южную Атлантику и вообще проник своим телом в то, что до сих пор было лишь уроком географии из средней школы. Ergo sum» (СИБ2, 6, 422[218]). Легко можно дополнить усеченную автором цитату: «Я путешествую, следовательно, я существую» – даже если точка назначения (в данном случае Бразилия), как явствует из эссе, не стоила затраченных усилий.

Однако помимо обрамленной апологетическими дискурсивными жестами игры слов и забавных каламбуров, которыми насыщена «Рио Самба», в ней есть поэтическое утверждение, суммирующее проекцию исторического и географического воображения Бродского на Бразилию. Это основная мысль, связанная с принижением значимости Рио-де-Жанейро как места, не имеющего истории: «Здесь правит Урания, а не Клио». В этой строчке, отсылающей к древнегреческой мифологии, Бродский обобщает одну из главных идей, питающих колониальный дискурс, идею «нехватки истории»[219]. В поэтическом словаре Бродского Урания олицетворяет пространство и географию, Клио – время и историю. Другими словами, в Рио-де-Жанейро правят пространство и география, тогда как время и история не играют значительной роли[220]. Это основная претензия Бродского к Бразилии, перекликающаяся с процитированным ранее фрагментом, в котором он сокрушается об отсутствии «даже колониального». В евроимперской иерархии, которую устанавливает Бродский, Европа тождественна историческому значению, а территории за ее пределами – пространству; идея, которую Бродский позже сделает одной из центральных в «Путешествии в Стамбул». «Рио Самба» вновь показывает стратегию репрезентации, совпадающую с описанным Пратт дискурсом третьего мира, теперь уже на английском языке. Представление территорий за пределами метрополии как не имеющих истории – одна из главных стратегий западной дегуманизации бывших колоний и доминирования над ними в современной литературе путешествий, как показывает Пратт[221].

Но есть в «Самбе» строчка, выдающая бóльшую сложность советско-русской позиции Бродского по сравнению с путешествиями, которые анализирует Пратт, принадлежащими авторам западной метрополии постимперской эпохи. В предпоследней строфе читаем: «В Третий Мир, где вещает Лео[222] / Троцкий, Гевара и проч. сирены; / без ядерных шахт бедняки блаженны». Бродский высказывает здесь свои соображения о третьем мире в прямой и безапелляционной форме. Однако идеологическая составляющая этого высказывания сложнее, чем кажется на первый взгляд. Ключевые слова здесь – «все еще», и они о многом говорят. Первое «все еще» характеризует историческую позицию, с точки зрения которой отсталость третьего мира контрастирует с прогрессом развитых стран, с позиции которых выступает автор. Но сразу после этих слов автор, как кажется, бросает вызов самой идее прогресса. Говоря, что «без ядерных шахт бедняки блаженны», он отсылает к гонке вооружений между СССР и западными державами, ставящей под сомнение их прогрессивность. И все же на фоне евроимперской иерархии времени и пространства, которую Бродский подчеркивает в стихотворении, «отсталость», приписываемая третьему миру, скорее отражает искреннее чувство автора, связанное с контрастом технологически современного и «доисторического» – как в последних строках «Мексиканского дивертисмента», где «ящерица» наблюдает полет «космического аппарата» (см. главу 3, с. ##). Это, в свою очередь, перекликается с жалобами на «своего рода эстетическую и семантическую недоразвитость», о которых пишет Пратт, характеризуя особенности дискурса метрополии[223].

Вернемся, однако, к отличию Бродского от авторов западных путешествий, которые анализирует Пратт, и к его использованию «все еще», отражающему опыт жизни в постреволюционной стране – СССР. Посредством этого опыта Бродский легитимизирует свою позицию. Советский опыт дает поэту историческую перспективу, позволяющую увидеть, чтó происходит, когда книги «сирен» воплощаются в жизнь: ничего хорошего. Это напоминает лишенный иллюзий авторский голос «Мексиканского романсеро», «К Евгению» и «Заметки для энциклопедии» и контрастирует с революционным пафосом Маяковского (см. главу 3). Другими словами, в стихотворении «Рио Самба» Бродский встает на позицию русского советского писателя и вслед за этим оказывается вдвойне превосходящим третий мир. Он осуждает третий мир как западный писатель метрополии (текст написан на английском – мировом пост– или неоимперском языке), но также и как бывший советский гражданин, превосходство которого базируется на непосредственном знакомстве с плодами трудов марксистских «сирен» – соблазнительных и разрушительных одновременно. Этот образ автора базируется на его осознании своего статуса эмигранта из СССР, политического аутсайдера миропорядка холодной войны и потенциального объекта изучения для западных исследователей[224]. Таким образом, осуждение третьего мира служит для Бродского своего рода средством собственной легитимизации как западного автора, образ которого он и создает в своем травелоге.

В стихотворении обозначено печальное отсутствие трех составляющих в Латинской Америке – исторического значения (Клио), колониальной архитектуры (вместо которой – «ульи» Корбюзье) и политического здравого смысла («все еще» читают Троцкого и т.д.), так что эта самба скорее меланхолична. Если придерживаться музыкальной метафоры, это скорее «блюз третьего мира», как Пратт описывает жанр, который считает характерным для большей части западной путевой прозы, посвященной путешествиям за пределы Европы и Северной Америки. Жалобы этих путешественников, отмечает Пратт, «оказываются на удивление схожи в описаниях разных мест представителями разных европейских стран. Они монолитны, как и конструкт третьего мира, который они кодируют»[225]. Основываясь на мексиканском и бразильском травелогах Бродского, можно сказать, что подобные репрезентативные стратегии характерны не просто для представителей «разных европейских стран», но и для обеих сторон железного занавеса. Неважно, насколько маргинальной была позиция Бродского в советском литературном мире, – живя в Ленинграде, он тем самым занимал позицию столичного автора, для которого Иркутск и Литва равным образом были советскими провинциями, а Мексика – «что-то вроде нашей среднеазиатской республики».

Бродский формулирует эту столичную позицию в пассаже из «После путешествия», когда, упомянув о своих тщетных усилиях говорить о русской культуре для иностранной аудитории, он проводит довольно неожиданную параллель между собой и «официальными посланцами русской культуры», под которыми он, видимо, подразумевает членов союза советских писателей, отправляющихся с официальными зарубежными визитами: «Не то же ли чувствуют, особенно напиваясь, официальные посланцы русской культуры, волоча свои кости по разным там Могадишо и берегам слоновой кости. Потому что везде – пыль, ржавая земля, куски неприбранного железа, недостроенные коробки и смуглые мордочки местного населения, для которого ты ничего не значишь, так же, как и для своего» (СИБ2, 6, 67). Здесь Бродский выражает вполне советский столичный взгляд на (недо)развивающиеся страны, в данном случае – африканские. В то же время жалобы представителя метрополии на упадок городов и перенаселенность третьего мира представляют собой «жалобы интеллектуала и писателя» (выражение Пратт) в эпоху массового туризма и массовой культуры, неважно, советской или западной. Ни изгнанников, ни привилегированных писателей, в данном случае советских, не устраивает их статус, с точки зрения обеих категорий, они заслуживают большего. Что до отношения между этой столичной советской позицией и европоцентрическим подходом, который критикует Пратт и роль которого в перевернутом советском мире отмечает Бетеа, то в случае Бродского положение человека метрополии за ее пределами связано с ностальгией по европейской идентичности и мифами, которые с ней соотносятся. Как замечают Патрик Холланд и Грэм Хагган, исследуя произведения таких авторов, как Брюс Четвин и В.С. Найпол, «британская литература путешествий в номинально постимперскую эру ухитряется иронически протаскивать утилизированные имперские мифы»[226]. В таком случае Бродский – американизированный советско-русский нобелевский лауреат – показывает, что эти утилизированные имперские мифы можно протащить не только в британские травелоги. Но чтобы ответить на вопрос, как Бродский пришел к такому противоречивому использованию европейских/имперских мифов, нужно понять тот монолитный советский дискурс, на который этот евроцентризм накладывался. Ленинградский евроцентризм Бродского был ностальгическим конструктом, возникшим в культурном окружении, где связь с европейским имперским каноном и культурными ценностями была знаком отторжения от официальной советской культуры.

5. ВРЕМЯ, ПРОСТРАНСТВО И ОРИЕНТАЛИЗМ. СТАМБУЛ

Почему Ницше-генеалогист отказывается, по крайней мере в определенных случаях, от поиска происхождения (Ursprüng)? Потому что раньше усилия направлялись на то, чтобы вытянуть из него точную суть вещи, ее полную, чистую возможность, ее идентичность, тщательно замкнутую на себя, ее неподвижную форму, предшествующую всему внешнему, случайному и последующему. Искать такое происхождение – значит пытаться обнаружить то, «что уже было», «то самое» образа, в точности адекватного самому себе; считать случайными все те перипетии, которые могут иметь место, предпринимать срывание всех масок, чтобы раскрыть, в конце концов, изначальную идентичность. Но если генеалогист стремится скорее к тому, чтобы слушать историю, нежели к тому, чтобы верить в метафизику, что он узнает? Что за вещами находится «что-то совершенно другое», не столько их сущностная и вневременная тайна, но тайна, заключающаяся в том, что у них нет сути или что суть их была бы выстроена по частицам из чуждых им образов?

Мишель Фуко «Ницше, генеалогия и история». 1971 [227]

В системе знаний о Востоке сам Восток в большей степени оказывается местом (place), нежели топосом (topos), набором референций, скоплением характеристик, имеющим своим истоком, скорее, выдержки и текстовые фрагменты, цитаты из работ предшественников, прежние плоды работы воображения или же амальгаму всего этого вместе.

Эдвард Саид «Ориентализм». 1978 [228]

Существует две версии эссе Бродского о Стамбуле: написанное на русском «Путешествие в Стамбул» было переведено на английский Аланом Майерсом под заглавием «Flight from Bizantium»[229]. Обе версии были опубликованы в 1985 году, русская в парижском эмигрантском журнале «Континент», английская в престижном «Нью-Йоркере». Эту первую публикацию на английском продолжили значимые переиздания. Текст был включен в сборник «Меньше единицы», первое собрание эссе Бродского на английском, вышедшее в издательстве «Фаррар, Страус и Жиру». Также он был перепечатан в томе «Лучшие американские эссе 1986 года», который стал первым сборником эссе в известной серии «Лучшие американские…», выпускаемой издательством «Хаутон Миффлин». Русский текст также многократно переиздавался на волне славы, пришедшей к Бродскому в России после перестройки. Английский вариант заглавия фигурирует в названиях сборников эссе Бродского, переведенных на итальянский и немецкий, – соответственно Fuga da Bisanzio и Flucht aus Byzanc; оба вышли вскоре после присуждения Бродскому Нобелевской премии в 1987 году. С учетом всего этого вряд ли будет преувеличением сказать, что это эссе – один из самых влиятельных образцов русской путевой прозы недавнего прошлого[230].

От первых читательских откликов до последовавших академических и критических рецензий «нескончаемая иеремиада» Бродского провоцировала бурные эмоции как у русских, так и у английских читателей. В академической критике эти эмоции показывали четкий культурный водораздел – американская аудитория реагировала на неприемлемое использование культурных и этнических стереотипов, тогда как русскую в основном задевало то, что обозначалось как несовместимость различных стилистических регистров в эссе[231]. Но эти реакции отнюдь не являются несовместимыми, представляя собой две стороны одной монеты. Авторский голос в «Путешествии…» в высокой степени стилизован, уклончив, ироничен, порой даже пародиен. Бродский опирается на общие места истории культуры, демонстрируя умение использовать одновременно русские и западные культурные мифы. В то же время текст поднимает вопрос об этих мифах и предвзятости Бродского, а также его отношении к собственной предвзятости. Но вместо того чтобы рассматривать неразрешимый вопрос, насколько собственные взгляды Бродского совпадают с взглядами повествователя, можно попробовать взглянуть на его текст как на пример литературного туризма, то есть определенного типа дискурса, связанного в западной традиции с литературой путешествий. Русская и английская версии эссе принадлежат двум различным литературным традициям, которые вызывают два различных набора культурных ассоциаций, как отмечает Томас Венцлова в своем «Путешествии из Петербурга в Стамбул». Тем не менее у этих разных дискурсов есть общее пространство, где они не только встречаются, но и взаимно усиливаются, и это пространство – ориентализм, с которым неизбежно связано любое литературное путешествие на «Восток»[232].

Восточное путешествие как полемика

Словно предвидя критику как с русской, так и с американской стороны, Бродский начинает текст с предуведомления:

Принимая во внимание, что всякое наблюдение страдает от личных качеств наблюдателя, то есть что оно зачастую отражает скорее его психическое состояние, нежели состояние созерцаемой им реальности, ко всему нижеследующему следует, я полагаю, отнестись с долей сарказма – если не с полным недоверием. Единственное, что наблюдатель может, тем не менее, заявить в свое оправдание, это что и он, в свою очередь, обладает определенной степенью реальности, уступающей разве что в объеме, но никак не в качестве наблюдаемому им предмету. Подобие объективности, вероятно, достижимо только в случае полного самоотчета, отдаваемого себе наблюдателем в момент наблюдения. Не думаю, что я на это способен; во всяком случае, я к этому не стремился; надеюсь, однако, что все-таки без этого не обошлось (СИБ2, 5, 281).

Это вступление маркирует авторский голос как отмеченный высокой степенью самосознания и самоиронии. Оно поднимает вопрос, характерный для литературы путешествий, а именно отношение субъекта к его окружению и способность субъекта это окружение объективно описать. Однако, не углубляясь в кантианскую суть вопроса, Бродский использует его для иронического отказа от ответственности за свои путевые заметки. Он подрывает основания аутентичности нарратива и доверия к повествователю, после чего ставит под вопрос само первоначальное желание отправиться в описываемое путешествие:

Мое желание попасть в Стамбул никогда не было желанием подлинным. Не уверен даже, следует ли вообще употреблять здесь это понятие. Впрочем, ни капризом, ни подсознательным стремлением этого тоже не назовешь. Так что оставим «желание» и заметим, что частично оно объясняется обещанием, данным мной себе самому по отъезде из родного города навсегда, объехать обитаемый мир по широте и по долготе (т.е. по Пулковскому меридиану), на которых он расположен. С широтой на сегодняшний день все уже более или менее в порядке. Что до долготы, тут далеко не все так благополучно. Стамбул же находится всего лишь на пару градусов к западу от названного меридиана (СИБ2, 5, 281).

Обозначив эту биографическую причину, автор тут же уменьшает ее значение, намекая на другую, более важную, а также на целый ряд менее значительных. Список «второ-третьестепенных» причин, обозначенных буквами от а до д, наконец завершается переходом к той самой важной, послужившей толчком к путешествию, – разговору с «американским византинистом»:

«Главная» эта причина представляет собой верх надуманности. Состоит она в том, что несколько лет назад в разговоре с одним моим приятелем, американским византинистом, мне пришло в голову, что крест, привидевшийся Императору Константину во сне, накануне его победы над Максентием, – крест, на котором было начертано «Сим победиши», был крестом не христианским, но градостроительским, т.е. основным элементом всякого римского поселения. Согласно Эвсебию и прочим, вдохновленный видением этим, Константин немедленно снялся с места и отправился на Восток, где, сначала в Трое, а потом, внезапно Трою покинув, в Византии он учредил новую столицу Римской Империи – т.е. Второй Рим. Последствия это перемещение имело столь значительные, что, независимо – прав я был или неправ, мне хотелось взглянуть на это место. В конце концов, я прожил 32 года в Третьем Риме, примерно с год – в Первом. Следовало – для коллекции – добрать Второй.

Но – займемся всем этим по порядку, буде таковой нам по силам (СИБ2, 5, 282).

Автор вновь иронически подрывает собственный авторитет, характеризуя мысль, которую хочет сообщить, как «верх надуманности». Осознанный метатекстовый комментарий, подводящий к следующей части («займемся всем этим по порядку, буде таковой нам по силам»), вновь понижает статус автора, ставя под сомнение способность обсуждать вопрос, который им самим поставлен. В поисках русского подтекста для чрезвычайно ироничного и стилизованного голоса повествователя в тексте Бродского Томас Венцлова замечает, что «приемы», которые использует Бродский, «невозможно подвести под понятие сказа – уже хотя бы потому, что расстояние между нарратором и автором определяется с трудом. Скорее следовало бы говорить о специфическом модусе повествования. Этот модус включает, среди прочего, постоянную оглядку на читателя или собеседника, постоянное его провоцирование, стремление к диалогу, который кончается, не успев начаться»[233]. Венцлова анализирует текст Бродского как состоящий из двух частей. «Повествовательная часть», имеющая «признаки научно-философского трактата», «насыщена именами, датами и фактами», а в «лирической части преобладают метафора и метонимия, горькая шутка и попросту крик». Помимо этих двух частей есть «метатекстовая главка 23, в которой автор выражает недовольство тем, что его заметка разрослась»[234]. Другой пример метатекстуальности в том смысле, в каком о ней говорит Венцлова, это глава 35, где автор полемизирует с воображаемыми оппонентами, спровоцировавшими его на создание эссе, и, предвидя возражения, которые оно вызовет у «искусствоведа или этнолога», замечает: «не предвидь я этих возражений, я бы за перо не брался» (СИБ2, 5, 308). Нарративный модус, напоминающий Венцлове сказ, вызывает вопросы о достоверности и авторской ответственности. Эти вопросы, ключевые для литературы путешествий, сформулированы в «Сентиментальном путешествии» Лоренса Стерна, которое, несмотря на то что в раннем восприятии этого текста в России, как отмечает Андреас Шёнле, недооценивался потенциал его игровой неоднозначности, имело огромное влияние на русские литературные путешествия, не говоря уже об английском каноне путевой литературы[235]. Стернианство Бродского проявляется в самом начале эссе, когда он размышляет о причинах своего путешествия, которые называет «вздорными соображениями», вторя стерновской игривой классификации «причин путешествий»[236].

Приемы, которые описывает Венцлова и которые обусловливают особенности повествования в эссе Бродского, являются общими для литературы путешествий: обыгрывание самой идеи путешествия, использование игры слов, элементы литературной пародии, композиционно слабо связанные отдельные части, ироническая неуверенность автора и постоянные обращения к читателю наряду с гибридностью формы и размыванием границ между фактом и вымыслом, объективным и субъективным образуют то, что Патрик Холланд и Грэм Хагган обозначают как «дискурсивные конфликты», характерные для этого жанра. Литературные путешествия, замечают они, используя термин Хейдена Уайта, функционируют как «фиктивная репрезентация реальности». Нарративы путешествий «декларируют обоснованность (или делают вид), отсылая к реальным событиям и местам, но затем трансформируют эти события и места в чрезвычайно субъективные наблюдения»[237]. Эссе Бродского – это отображение дискурсивных конфликтов, типичных для современных литературных путешествий. Автор представлен как энтузиаст и дилетант в научной области (византийской истории), из которой он широко заимствует материал, иногда демонстрируя эрудицию, а иногда ее отсутствие. Его непринужденные интервенции в историю, географию, этнографию и антропологию уравновешиваются искренней субъективностью выводов, которые он делает. Редкие попытки объективного анализа часто дезавуируются эмоциональными вставками и дискурсивными жестами – такими, как «займемся всем этим по порядку, буде таковой нам по силам», или «Что воспоследовало – хорошо известно: невесть откуда возникли турки», или «Я не очень хорошо представляю себе, что творилось об ту пору в Иудее», или «Здесь я хотел бы заметить, что мои представления об античности мне и самому кажутся немножко диковатыми». Эти дискурсивные жесты подрывают серьезность академического дискурса, особенно исторического, к которому автор временами стремится, и вызывают у читателя вопрос – не пародирует ли Бродский этот дискурс? Переключение между «полуэтнографическим, дистанцированным, аналитическим тоном» и «автобиографическим, эмоционально нагруженным тоном» (так Роб Никсон характеризует особенности путевой прозы Найпола) указывает на сознательную и ироническую игру Бродского с авторской субъективностью[238]. Ускользающий голос повествователя, который, по Томасу Венцлове, мог бы звучать «на ленинградских и московских кухнях, в разговорах тамошних интеллигентов, а точнее – полуинтеллигентов», колеблется в широком диапазоне – это может быть тон профессора, читающего лекцию об александрийских элегиках, мемуариста, вспоминающего своих родителей, писателя, сознательно пародирующего условности жанра, изнуренного туриста, жалующегося на других туристов, публичного мыслителя, осуждающего современную культуру, или одного из участников сугубо мужской беседы, прослоенной анекдотами, шутками и двусмысленностями. Периодически Бродский прибегает к риторическим вопросам в конце части, оставляя у читателя ощущение, что, несмотря на свой полемический запал, автор сам не знает ответов.

Несмотря на все эти фигуры речи и риторические ухищрения, которые затрудняют понимание авторской позиции и напоминают приемы, к которым Бродский прибегал в «После путешествия», автор решается на высказывание резких суждений, связанных с воображаемой географией Востока и Запада, которую он создает в своем эссе. Он выстраивает исторический нарратив и развивает концепцию истории, которая, несмотря на очевидную иронию и обыгрывание культурных мифов, довольно четко формулируется в повторяющихся высказываниях и темах, которые он развивал в своем творчестве и до этого[239]. «Путешествие в Стамбул», прочитанное с учетом того значения, которое Бродский придает в своей поэзии и прозе таким понятиям, как империя, время и пространство, история и география, позволяет взглянуть на его утверждения не просто как на игру с литературными конвенциями и культурными стереотипами, как это могло бы показаться неискушенному читателю.

Одна из литературных конвенций, с которыми играет Бродский, – это встреча с Востоком. Восточные путешествия с начала девятнадцатого столетия стали устойчивым поджанром русских литературных путешествий до такой степени, что Пушкин уже мог пародировать их в своем «Путешествии в Арзрум»[240]. Но если Пушкин с помощью пародии пытался «освободиться от условности ориенталистского дискурса, как профессионального, так и поэтического, и расчистить место для собственного путешествия в перенаселенном пространстве литературного травелога», как пишет Моника Гринлиф, Бродский осознает, что такое отделение невозможно и единственный способ встретиться с Востоком – это встретиться с дискурсом о нем. Что он и делает, яростно полемизируя с этим дискурсом как в русской, так и в английской версии эссе.

Английское название «Flight from Byzantium» переиначивает традицию, к которой отсылает, разворачивая в другую сторону название стихотворения У.Б. Йейтса «Sailing to Byzantium» («Плавание в Византию»), одного из главных текстов о Востоке в канонической англоязычной поэзии. Развернутое движение заголовка предвосхищает противоположный подход. Бродского не устраивает романтизированное представление Йейтса об утонченности и мудрости византийского Востока. Он заменяет его воображаемой историей и географией, в которой византийское наследие наполняется всем, что ему кажется культурно и морально неприемлемым. Если исторический Константинополь многие века был «городом мечты», как гласит название недавней книги, то Бродскому в современном Стамбуле почти не о чем мечтать[241]. Провокативная установка писать наперекор тому, что он считает западным восприятием Византии и Востока, иронически обозначена в начале эссе, когда Бродский замечает, что идея путешествия родилась после разговора с «приятелем, американским византинистом». Эта провокация не ускользнула от внимания англоязычных читателей. Литературный критик «Нью-Йорк таймс» Джон Гросс заметил в рецензии на сборник «Меньше единицы», что некоторые читатели, без сомнения, «сочтут мистера Бродского виновным в ориентализме в худшем смысле этого слова»[242]. Гросс отсылает к пренебрежительным высказываниям о турецкой и исламской культуре, которые, будучи написаны по-английски, отсылают к целой гамме подобных ошибочных суждений, предрассудков и отрицательных характеристик Востока, описанной Эдвардом Саидом в книге «Ориентализм», опубликованной за несколько лет до того, как эссе Бродского было написано. Приведу один из характерных пассажей «Путешествия в Стамбул», в котором Бродский атакует Восток:

Благоприятность почвы для Ислама, которую я имел в виду, объяснялась в Византии скорее всего ее этническим составом, т.е. смешением рас и национальностей, ни врозь, ни тем более совместно не обладавших памятью о какой-либо внятной традиции индивидуализма. Не хочется обобщать, но Восток есть прежде всего традиция подчинения, иерархии, выгоды, торговли, приспособления – т.е. традиция, в значительной степени чуждая принципам нравственного абсолюта, чью роль – я имею в виду интенсивность ощущения – выполняет здесь идея рода, семьи. Я предвижу возражения и даже согласен принять их и в деталях и в целом. Но в какую бы крайность мы при этом ни впали с идеализацией Востока, мы не в состоянии будем приписать ему хоть какого-то подобия демократической традиции (СИБ2, 5, 297).

Эссе Бродского, с его сознательным и провокативным усилением самых распространенных предрассудков, касающихся восточных культур (прежде всего мусульманской и арабской), отважно включилось в споры об ориентализме. Эти предрассудки рисуют общество Востока как антииндивидуалистическое, антидемократическое, нацеленное только на извлечение прибыли и торговлю. Похоже, целью эссе было разрушить фундамент аргументации Саида за счет критики его с противоположной стороны, с позиции изгнанного из СССР писателя[243]. Запад представляет Россию Востоком, но Бродский перехватывает подачу и претендует на большее моральное право судить о Востоке, заявляя о восточных корнях русского деспотизма, более коварного, чем Запад в своей наивности может представить. В работе Саида Восток оказывается жертвой дискурсивной власти и колониального доминирования западных стран, но в понимании Бродского Запад должен рассматриваться как жертва – жертва собственной метафизической наивности, для которой свойственно «невольное ограничение представлений о Зле». Он пишет: «Разводясь с Византией, Западное Христианство тем самым приравняло Восток к несуществующему и этим сильно и, до известной степени, губительно для самого же себя занизило свои представления о человеческом негативном потенциале»[244] (СИБ2, 5, 300). Бродский проецирует это в прямом смысле слова демонизированное представление о Востоке на Советский Союз, который является средоточием всех бед и разрушений, связанных с «Востоком». Как культурное свидетельство позднего периода холодной войны, английская версия эссе предостерегает Запад от Востока, который в обличье СССР уже «у стен Вены». Эта специфическая отсылка к миропорядку эпохи холодной войны присутствует только в английской версии. В перспективе этой версии полемика, которую развивает Бродский, двояка. Она направлена, с одной стороны, против традиционной йейтсовской идеализации Востока, с другой – против более современной позиции Саида, когда западные интеллектуалы усваивают восточную точку зрения, позволяющую им критиковать колониальное отношение к Востоку и его дискурсивное подчинение. Вдобавок, спускаясь на бытовой уровень, Бродский добавляет к своей критике, что дешевизна Стамбула для западного туриста и «составляет знаменитое „очарование“ Востока для северного скряги». После самоироничного описания «северного скряги» в английской версии следует пассаж, сатирически направленный уже не на автора, а на прочих (западных) туристов. «Вульгарность и грубость» туристических запросов, продолжает он, «вполне невинны и более выгодны для местных, чем какой-нибудь хитрожопый парижанин или утомленный йогой, буддизмом и Мао духовный люмпен, пытающийся теперь постичь глубины суфизма, суннизма или шиитские секреты ислама»[245]. Эта критика тех, кого он называет западными «духовными буржуа», направлена против многих, но прежде всего против западных левых интеллектуалов, обозначенных через упоминание «парижанина» и «Мао». В подобных фрагментах иеремиада Бродского обнажает шпенглеровский пафос, пронизывающий эссе. Автор идеализирует древнюю культуру Запада, но проклинает современную западную цивилизацию, чьи представители если не морально ущербны, то по крайней мере политически несостоятельны.

Русское заглавие лишено такого провоцирующего эффекта, как английское, но сам текст остается провокативным[246]. Помимо критики советского строя полемический пафос Бродского направлен против всех тех черт, которые объединяют Россию с тем, что он понимает как Восток. Более того, он подвергает сомнению саму идею Святой Руси и связанный с ней мессианизм, отрицая значение Константинополя как отправной точки русской религиозной мысли и «pium desideratum[247] русских славянофилов»[248]. Таким же образом Бродский обходится и с идеей третьего Рима, атакуя одновременно политические и религиозные основания этой доктрины, усвоенной славянофилами XIX века и русской националистической мыслью[249]. Осознавая мессианский заряд этих построений XIX века, Бродский заменяет московскую патриархию советским Кремлем и пытается показать одновременно и русский, и советский экспансионизм. Представление о последнем в связи с идеей третьего Рима, как показывают Петр Вайль и Александр Генис, было вполне распространено в 60-е в кругу диссидентов. Оно отражено в стихотворении Бродского 1973 года «На смерть друга», в котором сравнение Москвы с Римом перевернуто и Москва становится инфернальным местом, чем-то вроде Чистилища. На фоне тех положительных культурных значений, которые в поэзии Бродского связываются с Римом, это стихотворение может быть прочитано только как описание «анти-Рима»[250]:

да лежится тебе, как в большом оренбургском платке,

в нашей бурой земле, местных труб проходимцу и дыма,

понимавшему жизнь, как пчела на горячем цветке,

и замерзшему насмерть в параднике Третьего Рима.

Может, лучшей и нету на свете калитки в Ничто.

(СиП, 1, 388)

Это перевернутое представление Москвы как анти-Рима является ключевой идеей для «Путешествия в Стамбул». Автор видит источники «абсолютной власти» в историческом Риме, но также, без сомнения, высоко оценивает римское право и то, что впоследствии стало римской церковью. Они формируют в его представлении основания «этико-политической системы» и представление о «так называемой западной концепции государственного и индивидуального бытия». Иными словами, они формируют антипод «Востока» и его последней инкарнации, советской Москвы, «третьего Рима»[251]. Отвергая исторические связи между «первым» и «третьим» Римом, Бродский фокусируется на идеологическом сходстве «второго» (Византия/Оттоманская империя) и «третьего». Его полемическое переосмысление мифа о третьем Риме и русского византинизма в эссе демонстрирует, что основное идеологическое наследие Советский Союз получил от Византии, более того, оно связано с исламом. Эту связь Бродский впервые отметил в стихах 60-х годов «Время года – зима…» и «Речь о пролитом молоке», где строчка «календарь Москвы заражен Кораном» вызывает в памяти мандельштамовскую «буддийскую Москву» начала 30-х, к чему я еще вернусь ниже[252]. Автор «Путешествия в Стамбул» сравнивает Генерального секретаря с падишахом, а Политбюро – с Великим Диваном. «Покойный Суслов» похож на великого муфтия, равно как и «покойный Милюков» и Константин Леонтьев, – все они персонифицируют «дух места», «византийскую почву» и Восток в целом. В исторической перспективе Бродского Византия неотличима от Оттоманской империи, «второй Рим» равен «византийской почве»[253]. В итоге византийское христианство, ислам и советская идеология становятся частями одного гипотетического целого, которое можно определить как «восточную систему ценностей», где для Бродского отсутствуют любые положительные коннотации. Идеологическая связь между ними символизируется советским флагом – полумесяц превращается в серп, а крест – в молот:

И не оправданием, и не пророчеством ли одновременно звучат слова одного из них, опять-таки Селима, сказанные им при завоевании Египта, что он, как властитель Константинополя, наследует Восточную Римскую Империю и, следовательно, имеет право на земли, когда-либо ей принадлежавшие? Не та же ли нота зазвучит четыреста лет спустя в устах Устрялова и третьеримских славянофилов, чей алый, цвета янычарского плаща, флаг благополучно вобрал в себя звезду и полумесяц Ислама? И молот – не модифицированный ли он крест? (СИБ2, 5, 304)

Оттоманские султаны (обозначенные через имя Селима) и советские идеологи показаны в эссе как взаимозаменяемые, благодаря их деспотичной и жестокой воле к самодержавной власти и воинственному «отождествлению армии и государства» (СИБ2, 5, 304). Отсылка к Устрялову как к одному из «третьеримских славянофилов» устанавливает историческую связь между русской патриотической и националистической мыслью девятнадцатого года и более поздними идеями национал-большевизма[254]. Эссе Бродского заканчивается картиной, которую наблюдает автор: «авианосцы Третьего Рима [СССР] медленно плывут сквозь ворота Второго [Стамбул], направляясь в Первый [Рим/Запад]» (СИБ2, 5, 315). Таким образом идея СССР как третьего Рима становится кульминационной и завершающей в тексте.

Выводя то, что он понимает под русским тоталитаризмом и антииндивидуализмом, из исторической Византии, автор эссе следует модели, созданной среди прочих одним из мыслителей и историков, принадлежавших к русской эмиграции, Георгием Федотовым, который в конце Второй мировой в Нью-Йорке сформулировал свой взгляд на историческую роль Византии в становлении русской идеологии:

Христианство пришло к нам из Византии и, казалось бы, византинизм во всех смыслах, в том числе и политическом, был уготован как естественная форма молодой русской нации. Но византинизм есть тоталитарная культура, с сакральным характером государственной власти, крепко держащей Церковь в своей не слишком мягкой опеке. Византинизм исключает всякую возможность зарождения свободы в своих недрах[255].

Сходство идей Бродского с идеями Федотова более очевидно, когда последний пишет о современности. Осмысляя историческое положение России между Востоком и Западом, Федотов обращается к традиционному противопоставлению Москвы и Петербурга, где Москва выступает как деспотический Восток, чьи корни философ видит, с одной стороны, в «восточном христианстве», полученном от Византии, с другой – в татарском иге, заразившем Россию «восточными понятиями и степным бытом». Рост интеллигенции в XIX веке, с ее стремлением к свободе, теоретическим и практическим, обозначен как «остров петербургской России среди московского моря»[256]. Но современные правители советского государства и советский народ, с точки зрения Федотова, представляют собой реинкарнацию «московского типа» XVI века, восточный характер которого выражается в готовности «отдать свою жизнь за коллектив»:

Он [советский человек] ближе к москвичу своим гордым национальным сознанием, его страна единственно православная, единственно социалистическая – первая в мире: третий Рим. Он с презрением смотрит на остальной, то есть западный мир; не знает его, не любит и боится его. И, как встарь, душа его открыта Востоку. Многочисленные «орды», впервые приобщающиеся к цивилизации, вливаются в ряды русского культурного слоя, вторично ориентализируя его[257].

Та же идея у Бродского: советская власть ориентализировала современную Россию, и эта ориентализация схожа с историческим влиянием Византии (в этом предложении, конечно, слово «ориентализация» отличается по смыслу от его использования Саидом). И точно так же, как Федотов, Бродский проецирует миф о «третьем Риме» на советское государство, ставя в один ряд византийский тоталитаризм и московское самодержавие[258]. Но в отличие от Федотова Бродский не принадлежит к парадигме русской религиозной мысли, и тогда как византийское наследие оба понимают как наследие агрессивного общественного строя, для Федотова в то же время Византия выступает в роли хранителя связей России с христианскими традициями и греко-романской культурой. Центральная идея поэтического нарратива русской истории, который создает Бродский, – это потеря ориентализованным христианством связей с римскими представлениями о законе и уважении к личности. В этом смысле нарратив Бродского перекликается с идеями, высказанными Петром Чаадаевым в «Философических письмах», вызывавших скандалы в московском и петербургском интеллектуальном обществе в 1830-е годы. Исторический нарратив, который предлагает в «Письмах» Чаадаев, – это нарратив отделения. В романтическом мировидении Чаадаева народы растут от детства к зрелости и в отличие от повзрослевших европейских народов Россия продолжает оставаться в состоянии детства, оторванная от европейского исторического развития и христианского единства, а следовательно, и не входит в европейское братство, к которому так стремится: «По воле роковой судьбы мы обратились за нравственным учением, которое должно было нас воспитать, к растленной Византии»[259]. Не будучи частью Востока или Запада, лишенный способности объединить эти две великие традиции, русский народ являл собой, как писал Чаадаев в «Апологии сумасшедшего», «просто северный народ»[260], чей исторический путь определен географическим фактом, fait géographique:

Есть один факт, который властно господствует над нашим Историческим движением, который красною нитью проходит чрез всю нашу историю, который содержит в себе, так сказать, всю ее философию, который проявляется во все эпохи нашей общественной жизни и определяет их характер, который является в одно и то же время и существенным элементом нашего политического величия, и истинной причиной нашего умственного бессилия: это – факт географический[261].

Та же тревога пронизывает пророческое восклицание Пушкина: «История древняя есть история Египта, Персии, Греции, Рима. История новейшая есть история христианства. Горе стране, находящейся вне европейской системы!» А изгнанный из страны Александр Герцен переформулировал идеи Чаадаева в своем утверждении, что славяне «более принадлежат географии, чем истории»[262].

Эссе Бродского воскрешает это беспокойство XIX века, но без христианских обертонов Чаадаева и данное в историческом контексте второй половины XX века: Россия, теперь в виде Советского Союза, оказывается вне европейской системы ценностей. В варианте Бродского чаадаевский нарратив отделения принимает следующий вид:

Комбинация Римского Права, принимаемого в Риме более всерьез, нежели в Византии, и собственной логики внутреннего развития Римской Церкви действительно определилась в этико-политическую систему, лежащую в основе так называемой западной концепции государственного и индивидуального бытия. Как почти всякий развод, и этот, между Византией и Римом, был далеко не полным: масса имущества оставалась общей. Но, в общем, можно утверждать, что названная концепция очертила вокруг себя некий круг, который именно в концептуальном смысле Восток не переступал и в пределах которого – весьма обширных – и выработалось то, что мы называем или подразумеваем под Западным Христианством и вытекающим из него миропониманием (СИБ2, 5, 299).

Россия оказывается вне круга западных ценностей и западного христианства, став «добычей» Византии:

Если цивилизации – именно какие они ни на есть – действительно распространяются, как растительность, в направлении, обратном оледенению, с Юга на Север, то куда было Руси при ее географическом положении деваться от Византии? Не только Руси Киевской, но и Московской, а там уж и всему остальному между Донцом и Уралом? <…> Деваться Руси от Византии было действительно некуда, подобно тому как и Западу от Рима. И подобно тому как он зарастал с веками римской колоннадой и законностью, Русь оказалась естественной географической добычей Византии <…> Но распространение ее на Север происходило в период все большего воцарения полумесяца, и чисто физическая мощь Высокой Порты гипнотизировала Север в большей мере, нежели теологическая полемика вымирающих схоластов (СИБ2, 5, 310. Курсив мой. – С.Т.).

В историческом воображении Бродского Россия становится жертвой чаадаевского «географического факта». Историческая Русь была византинизирована в силу ее географического положения к северу от Византии, между «Востоком» и «Западом».

Эта усвоенная Бродским мысль Чаадаева – одновременно и отголосок эссе Мандельштама об авторе «Философических писем». Обсуждая эллинизм Мандельштама в эссе «Сын цивилизации», Бродский цитирует его цитату из Чаадаева, приписывая русское восхищение «идеалом культурного единства „там“» (на Западе) «комплексу культурной неполноценности», от которого «Россия всегда страдала». Для Бродского это «русская версия эллинизма»[263]. Мандельштам был среди тех, кто откликнулся на мысли Чаадаева, когда о них вспомнили в русской литературе 1910-х[264]. Для Мандельштама Чаадаев «знаменует собой новое, углубленное понимание народности, как высшего расцвета личности». Хотя Мандельштам чувствует мифическую природу чаадаевского «Запада» («только русский человек мог открыть этот Запад, который сгущеннее, конкретнее самого исторического Запада»), Чаадаев с его «потребностью единства» отозвался в представлениях Мандельштама об эллинистической культуре, которые явились откликом на тревогу философа о месте России на «историческом пути»:

Дело в том, что понимание Чаадаевым истории исключает возможность всякого вступления на исторический путь. В духе этого понимания, на историческом пути можно находиться только ранее всякого начала. История – это лестница Иакова, по которой ангелы сходят с неба на землю. Священной должна она называться на основании преемственности духа благодати, который в ней живет. Поэтому Чаадаев и словом не обмолвился о «Москве – третьем Риме». В этой идее он мог увидеть только чахлую выдумку киевских монахов[265].

На это провоцирующее высказывание Мандельштама об отношении Чаадаева к идее «Москва – третий Рим» как «выдумке киевских монахов» Бродский словно бы отвечает в «Путешествии в Стамбул», показывающем, как он сам вовлечен в дискуссию о месте России в культурной истории Европы. По иронии судьбы он опирается на таким же образом идеализированное представление о культурном единстве Запада.

Чаадаев – источник представлений о месте России в истории и для «Путешествия в Стамбул», и для мандельштамовского «Путешествия в Армению», одного из ключевых русских литературных путешествий на Восток в предшествующей Бродскому традиции. Но, несмотря на этот чаадаевский подтекст, показывающий отношение обоих авторов к современной им России и ее месту в исторических процессах, два путешествия принципиально отличаются в другом. Путешествие Мандельштама в древнюю Армению, совершенное в эпоху возрастающего контроля Сталина над литературной жизнью, – это воображаемый спуск по лестнице эволюции и одновременно по лестнице истории Иакова, которые он сополагает с «арбузной пустотой» России, вульгарным и профанным Замоскворечьем, «буддийской Москвой», как он пишет в отрывках уничтоженных стихов в том же году[266]. Армения «отвернулась со стыдом и скорбью / От городов бородатых востока», и в этой стране Мандельштаму предстают «нахохленные орлы с совиными крыльями, еще не оскверненные Византией»[267]. Мандельштам приветствует христианскую Армению, вернувшую ему творческие силы, включая ее в воображаемое культурное единство иудео-христианского эллинизма, тогда как Бродский использует свое путешествие в мусульманскую Турцию, чтобы отвергнуть это место и исключить его из воображаемого единства Запада. Путешествие Мандельштама – это метафорическое путешествие к истокам христианства. Бродский путешествует к истокам русского деспотизма. Мандельштамовская проекция эволюционной лестницы на армянскую природу, с восхищением «позвоночными» и архаическими гончарными изделиями, может быть рассмотрена как типичная для ориенталистского мифа примитивизация, тогда как его интерес к прошлому Армении в контексте истории христианства, выраженный в рассуждениях об армянских рукописях и церковной архитектуре, сходным образом демонстрируют черты ориентализирующего подхода. В конце концов то, что провозглашается «источником», оказывается им с эллинистической (европейской) точки зрения Мандельштама, вне зависимости от русской точки зрения.

Тем не менее Мандельштам живо интересуется всем и готов исследовать другую культуру, тогда как Бродский проецирует свое предвзятое отношение к чужой культуре на Турцию[268]. Нелинейная хронология обоих эссе соотносится с этой разницей между приятием и неприятием. Мандельштам начинает повествование, погружая читателя сразу в середину своего армянского путешествия, тогда как Бродский откладывает знакомство со Стамбулом до 11-й части, предварив ее рассуждениями о греческой поэзии. Этимологические фантазии, которые вызывает у Мандельштама Армения, а у Бродского – Турция, еще лучше демонстрируют парадигматическое различие между двумя травелогами. Воображаемое сходство между русским и армянским языками, о котором пишет Мандельштам, постулируемое вполне в духе марровской лингвистики, основано на примерах с положительными коннотациями, Бродский же пародически использует широко известные факты заимствования тюркских слов русским языком, указывая либо на слова с отрицательной коннотацией (каторга), либо на абсурдные примеры – как название турецкого города Нигде. Эти небрежные лингвистические догадки Бродского отражают его взгляд на Восток как на источник всего плохого в России:

В чисто структурном отношении расстояние между Вторым Римом и Оттоманской империей измеряемо только в единицах времени. Что это тогда? Дух места? Его злой гений? Дух порчи? И откуда, между прочим, «порча» эта в нашем лексиконе? Не от «Порты» ли? Неважно. Достаточно, что и Христианство, и бардак с дураком пришли к нам именно из этого места (СИБ2, 5, 303)[269].

Наконец, есть еще одно различие в том, как Мандельштам и Бродский выстраивают дискурс об истории. Мандельштам, на которого повлияла позитивистская наука, и в частности эволюционная теория Дарвина, высказывает идеи, восходящие к романтической концепции органического развития, философии Бергсона, а также неоламаркистской биологии, с которой он познакомился благодаря дружбе с биологом Б.С. Кузиным[270]. В случае Бродского повествователь гораздо дальше от романтической или неоромантической мысли. Романтические отзвуки можно найти только в его рассуждениях о поэтической генеалогии и истории, где они различимы в форме клише, метафор или популярных идей: цивилизация у него «распространяется», а культура носит «эпидемический характер». В гибридной концепции истории, которую предлагает Бродский, генеалогическое и нарративное мышление соседствуют с типологическими и структурными моделями. Для путешественника Бродского христианство и деспотизм отражают одно и то же «существо», различается только «структура». Эта идея развивается в пассаже о превращении церквей Константинополя в мечети (возможно, Бродский держит в уме и разрушение или превращение в склады церквей в сталинской Москве):

Тюркский, постепенно превратившийся в турецкий, роман с Византией продолжался примерно три столетия. Постоянство принесло свои плоды, и в XIV веке крест уступил купола полумесяцу. Остальное хорошо документировано, и распространяться об этом нужды нет. Хотелось бы только отметить значительное структурное сходство того, «как было», с тем, «как стало». Ибо смысл истории в существе структур, не в характере декора (СИБ2, 5, 302).

Последнее предложение в цитате – это редукционистское кредо концепции истории Бродского[271]. В его парадигме исторического «существа» деспотизм связан с экспансионизмом, империализмом и жестокостью, которым противопоставлены индивидуализм, демократия и законность. Христианство, ислам и тоталитарные общества, с одной стороны, и язык, поэзия и письменность, с другой, – соответствующие им структуры. Но из-за того, что автор иронически подрывает как канонические исторические нарративы, так и собственную способность создавать такие нарративы: «Остальное хорошо документировано, и распространяться об этом нужды нет», совершенно не ясно, насколько серьезно он предлагает этот эссенциалистский взгляд на историю.

С другой стороны, путешествие на родину деспотизма запускает апокалиптическое видение истории как распадающейся Вавилонской башни:

Смысл истории! Что, в самом деле, может поделать перо с этим смешением рас, языков, вероисповеданий – с этим принявшим вегетативный, зоологический характер падением вавилонской башни, в результате которого, в один прекрасный день, индивидуум обнаруживает себя смотрящим со страхом и отчуждением на свою руку или на свой детородный орган – не а-ля Витгенштейн, но охваченный ощущением, что эти вещи принадлежат не ему, что они – всего лишь составные части, детали «конструктора», осколки калейдоскопа, сквозь который не причина на следствие, но слепая случайность смотрит на свет (СИБ2, 5, 302–303).

Современность представлена здесь как пространство «после истории», где правят непоследовательность и распад причинных связей, а отдельный человек остается не с ощущением «семейного сходства» (отсылка к Витгенштейну), но с чувством отчуждения, абсурда существования и утраты значения[272]. Это апокалиптическое видение соотносится с дантовским нисхождением в Ад, когда автор, оказавшись в центре политической демонстрации в современных Афинах, представляет себе тот свет:

Выйдя вечером на улицу в поисках места, где б я мог поужинать, я обнаружил себя в гуще чрезвычайно воодушевленной толпы, выкрикивавшей нечто невразумительное, – как я понимаю, у них на днях – выборы. Я брел по какой-то бесконечной главной улице, с ревущими клаксонами, запруженной то ли людьми, то ли транспортом, не понимая ни слова, – и вдруг мне пришло в голову, что это и есть тот свет, что жизнь кончилась, но движение продолжается; что это и есть вечность (СИБ2, 5, 294).

Репрезентация туристического перемещения, выраженная через лингвистически дезориентирующие хаотические звуки и шум, усиливает апокалиптическое видение современности как жизни «после истории». Время исчезает, и все, что остается, – это деспотизм пространства, «принципа линейности» – или туризм, который автор описывает через тот же «принцип линейности» в начале эссе, в момент рефлексии: «Всякое перемещение по плоскости, не продиктованное физической необходимостью, есть пространственная форма самоутверждения, будь то строительство империи или туризм. В этом смысле мое появление в Стамбуле мало чем отличается от константиновского» (СИБ2, 5, 285). Такая концепция истории ведет к фатализму, что автор и признает:

Цивилизации двигаются в меридиональном направлении. Кочевники (включая войны новейшего времени, ибо война суть эхо кочевого инстинкта) – в широтном. Это, видимо, еще один вариант креста, привидевшегося Константину. Оба движения обладают естественной (растительной или животной) логикой, учитывая которую, нетрудно оказаться в состоянии, когда никого и ни в чем нельзя упрекнуть. В состоянии, именуемом меланхолией или – более справедливо – фатализмом. Его можно приписать возрасту, влиянию Востока; при некотором усилии воображения – христианскому смирению (СИБ2, 5, 314).

Путешественник Бродского обвиняет все три фактора: христианское смирение, ибо оно «достигается всегда за счет немого бессилия жертв истории – прошлых, настоящих, будущих», влияние Востока, чей «негативный человеческий потенциал» разоблачается в эссе, и возраст, который оставляет человеку только один выбор – «улыбку презрения», с которой путешественник покидает Стамбул, наблюдая, как авианосцы Третьего Рима проплывают мимо Второго по пути в Первый.

И, завершая обсуждение восточного путешествия Бродского как полемического, необходимо заметить, что то, на чем построен текст – огульные обобщения, намеренное и ненамеренное искажение исторических фактов, неприятие культурных и этнических различий и общее пренебрежительное отношение к «другому», – повествователь пытается адаптировать к «существу» культуры, которое он пытается открыть[273]. В этом смысле географическое и историческое воображение автора основано на интеллектуальных операциях, сходных с используемыми в националистическом и мессианском дискурсе, с которыми автор яростно спорит. Более того, заимствованные концепции культурно обусловленных феноменов и исторических случайностей, которые производит историческое и географическое воображение Бродского, основаны на таком же эссенциализме, как тот, который питает метафизику ориенталистского мифа.

Метафизика ориенталистского мифа

Перед тем как отправиться в Стамбул, автор «Путешествия…» прибывает в Грецию, символ культурных истоков Запада. В третьей главе, когда, как кажется, читатель уже готов узнать о реальном путешествии в Стамбул, повествователь описывает не прибытие или время, проведенное в Стамбуле, но отправление. Вместо Стамбула описывается отель в греческом Сунионе, на месте храма Посейдона:

Я прибыл в этот город и покинул его по воздуху, изолировав его, таким образом, в своем сознании, как некий вирус под микроскопом. Учитывая эпидемический характер, присущий всякой культуре, сравнение это не кажется мне безответственным. Составляя эту записку в местечке Сунион, на юго-восточном берегу Аттики, в 60 км от Афин, где я приземлился четыре часа назад, в гостинице «Эгейская», я ощущаю себя разносчиком определенной заразы, несмотря на непрерывную прививку «классической розы», которой я сознательно подвергал себя на протяжении большей части моей жизни (СИБ2, 5, 282–283).

Встреча с «Востоком» воспринимается болезненно, и лечением оказывается небольшая доза «Запада», географически представленного Сунионом, одним из знаменитых мест Древней Греции. Отсылая читателя к «классической розе» [274]Ходасевича и связывая с ней собственную поэзию, автор вводит идею Петербурга, представляющего наследие Запада в России, дальше развивающуюся через сон, в котором он видит себя беседующим с Д.Е. Максимовым, петербургским специалистом по поэзии Серебряного века. Это предвосхищает возникающую дальше тему классической поэзии, точнее, римской элегической и александрийской поэзии, занимающую две главки и в русской, и в английской версии. Автор восхваляет римских элегиков, «последователей александрийской школы в поэзии»: «Александрийская традиция была традицией греческой: традицией порядка (космоса), пропорциональности, гармонии, тавтологии причины и следствия (Эдиповский цикл): традицией симметрии и замкнутого круга» (СИБ2, 5, 287). Лирическая позиция и циклический принцип, по которому она строится, противопоставлены эпической с ее «линейным движением», представленной прежде всего Вергилием, творчество которого «продиктовано расширением империи» (СИБ2, 5, 287). Александрийским элегикам была свойственна идея поэзии как «искусства личного, частного», противопоставленная идее искусства как «формы государственной пропаганды» (СИБ2, 5, 285). Этот контраст между лирической и эпической поэзией предваряет мысль, которую автор развивает на протяжении эссе. Лирический принцип – это принцип индивидуализма, воплощенный Западом и противоположный коллективизму и «линейной» экспансии империализма, монотеизма, утопизма, деспотизма и антииндивидуализма Востока. В английской версии эссе в приведенной цитате после слов «замкнутого круга» стоит выделенное курсивом «возвращения к истокам» – эта фраза выражает двойное метатекстуальное значение. Она говорит о собственном литературном путешествии Бродского, во-первых, как о возвращении, не в Советский Союз, но к истокам его деспотизма, на «византийскую почву», откуда он в свою очередь возвращается на Запад; во-вторых, о возвращении в Грецию, к истоку поэтической и эстетической традиции, с которой он связан[275].

Когда автор наконец встречается с «Востоком», это маркировано сменой тона повествования, которое уходит от восхваления греческой и римской поэзии. С помощью мотива откладывания встречи подчеркивается пародический характер восточного путешествия Бродского, но, когда она наконец происходит, от этой пародичности мало что остается. Впечатления, которые относятся к жизни автора в Стамбуле, «первобытном кишлаке», как он его называет, создает ощущение сильного раздражения:

Бред и ужас Востока. Пыльная катастрофа Азии. Зелень только на знамени Пророка. Здесь ничего не растет, опричь усов. Черноглазая, зарастающая к вечеру трехдневной щетиной часть света. Заливаемые мочой угли костра. Этот запах! С примесью скверного табака и потного мыла. И исподнего, намотанного вкруг ихних чресел что твоя чалма. Расизм? Но он всего лишь форма мизантропии. И этот повсеместно даже в городе летящий в морду песок, выкалывающий мир из глаз – и на том спасибо (СИБ2, 5, 288).

Раздражение автора тем, что его окружает, показано через пучок мотивов, характерных для описания Востока: бесплодная земля («ничего не растет»), нечистоплотность («заливаемые мочой угли»), дурной запах («с примесью скверного табака и потного мыла»), фанатическая религиозность («зелень только на знамени Пророка») – и продолженных сексуальной метафорикой («исподнего, намотанного вкруг ихних чресел что твоя чалма»). Другими словами, все это угрожающе и неприятно до такой степени, что воспринимается крайне болезненно, к чему готовили читателя медицинские метафоры в части 5. Еще один стереотип, к которому часто обращается автор эссе, особенно характерен для русского образа Востока – это восприятие жестокости как неотъемлемой части восточной (азиатской, кавказской) культуры. Бродский вызывает этот стереотипный образ имитируя кавказский акцент в произнесении глагола «резать», заменяя «е» на «э»[276]. «Рэжу, следовательно существую» – это восточная версия картезианского слогана, предложенная Бродским и поддержанная перечнем жестоких деяний оттоманских султанов:

О все эти бесчисленные Османы, Мехметы, Мурады, Баязеты, Ибрагимы, Селимы и Сулейманы, вырезавшие друг друга, своих предшественников, соперников, братьев, родителей и потомство – в случае Мурада II или III – какая разница! – девятнадцать братьев кряду – с регулярностью человека, бреющегося перед зеркалом. О эти бесконечные, непрерывные войны: против неверных, против своих же мусульман-но-шиитов, за расширение империи, в отместку за нанесенные обиды, просто так и из самозащиты (СИБ2, 5, 304).

Жестокость, присущая Востоку, также описывается через образы кастрации, поданные в эссе таким образом, что, как пишет Кэтрин О’Коннор, «это предполагает представление Бродского о кастрации как иконическом акте восточной жестокости и дикости»[277].

В финале эссе хаотичный и неорганизованный Стамбул вновь противопоставлен пасторальной идиллии Суниона, куда автор прибывает после кафкианского исхода из Стамбула:

В 68 километрах от Афин, в Сунионе, на вершине скалы, падающей отвесно в море, стоит построенный почти одновременно с Парфеноном в Афинах – разница в каких-нибудь 50 лет – храм Посейдона. Стоит уже две тыщи с половиной лет.

Он раз в десять меньше Парфенона. Во сколько раз он прекрасней, сказать трудно, ибо непонятно, что следует считать единицей совершенства. Крыши у него нет.

Вокруг – ни души. Сунион – рыбацкая деревня с двумя-тремя теперь современными гостиницами – лежит далеко внизу. Там, на вершине темной скалы, в вечерней дымке, издали храм выглядит скорее спущенным с неба, чем воздвигнутым на земле. У мрамора больше сходства с облаком, нежели с почвой.

Восемнадцать белых колонн, соединенных белым же мраморным основанием, стоят на равном друг от друга расстоянии. Между ними и землей, между ними и морем, между ними и небом Эллады – никого и ничего (СИБ2, 5, 312).

Помимо контраста между небесным Сунионом и инфернальным Стамбулом, дихотомия между Востоком и Западом представлена еще через одну концептуальную оппозицию – времени и пространства, которая развивается в пассаже, описывающем визит автора в Айя-Софию, отрицательный двойник храма Посейдона в Сунионе. Во-первых, мечеть «с ее минаретами и христианско-мусульманским декором внутри» дает автору «историей и арабской вязью внушенное ощущение, что все в этой жизни переплетается, что все, в сущности, есть узор ковра» (СИБ2, 5, 307). В последующих главах он опровергает тем не менее эту идею культурной синхронии, используя образ арабских кружев, чтобы объяснить свое понимание фундаментальной разницы между Востоком и Западом. Автор утверждает, что базовая «единица восточного орнамента – фраза, слово, буква», и в этом «декоративном использовании фразы, слова, буквы» заложено «неизбежно буквальное, пространственное – ибо только средствами пространства и выражаемое – восприятие того или иного священного речения». Базовой же единицей западного орнамента «служит счет: зарубка – и у нас в этот момент – абстракции, – отмечающая движение дней. Орнамент этот, иными словами, временной. Отсюда его ритмичность, его тенденция к симметричности, его принципиально абстрактный характер, подчиняющий графическое выражение ритмическому ощущению». Иными словами, восточные культуры ориентированы на пространство, западные – на время, которое в этой метафизической иерархии оказывается выше, и автор говорит о «превосходстве бордюрчика греческой вазы над узором ковра»[278]. Далее Бродский пытается связать идею временной и пространственной ориентации с идеей индивидуализма. «Устервим наш довод немного, – предлагает он, – и добавим, что ощущение времени есть глубоко индивидуалистический опыт <…> И зарубки эти – дело глубоко одинокое, обособляющее индивидуума, вынуждающее его к пониманию если не уникальности, то автономности его существования в мире. Это и есть основа нашей цивилизации. Это и есть то, от чего Константин ушел на Восток» (СИБ2, 5, 308–309). Восток вновь представлен как антитеза индивидуализму, который ассоциируется с Западом и связывается Бродским с идеей свободы – индивидуальной и творческой – и с «зарубками», метафорой письма[279].

Оппозиция времени и пространства – ключевой элемент поэтического мировидения Бродского, но в контексте переосмысления Востока и Запада она может быть соотнесена с одним из повторяющихся мотивов ориенталистского мифа. Эта оппозиция акцентируется в западных и русских дискурсах, описывающих Восток, где, если цитировать определение, данное Моникой Гринлиф в свете теории Саида, адаптированной к русской восточной поэме XIX века, для восприятия Востока характерно «время, обращенное в пространство», тогда как в репрезентации Запада – «пространство, воплощенное в европейской „судьбе“, историческое значение»[280]. Наглядный пример того, как эта дихотомия работает в русском воображении, – «Философические письма» и «Апология сумасшедшего» Чаадаева. В «Апологии» он, предвосхищая знаменитую формулировку Киплинга, представляет свой взгляд на принципиальное различие между двумя естественными силами Запада и Востока, объясняя, как они возникли[281]:

Мир искони делился на две части – Восток и Запад. Это не только географическое деление, но также и порядок вещей, обусловленный самой природой разумного существа: это – два принципа, соответствующие двум динамическим силам природы, две идеи, обнимающие весь жизненный строй человеческого рода. Сосредоточиваясь, углубляясь, замыкаясь в самом себе, созидался человеческий ум на Востоке; раскидываясь вовне, излучаясь во все стороны, борясь со всеми препятствиями, развивается он на Западе. По этим первоначальным данным естественно сложилось общество. На Востоке мысль, углубившись в самое себя, уйдя в тишину, скрывшись в пустыню, предоставила общественной власти распоряжение всеми благами земли; на Западе идея, всюду кидаясь, вступаясь за все нужды человека, алкая счастья во всех его видах, основала власть на принципе права; тем не менее и в той, и в другой сфере жизнь была сильна и плодотворна; там и здесь человеческий разум не имел недостатка в высоких вдохновениях, глубоких мыслях и возвышенных созданиях[282].

Нарратив Чаадаева, соединяя естественную и культурную историю через органическую метафору, типичную для романтической мысли, описывает набор концептуальных оппозиций, ставших общим местом для европейских представлений о Востоке: пассивность, замкнутость в своем внутреннем мире, декларируемую духовность и жесткие иерархии, тогда как Запад охарактеризован через активность, открытость миру, рациональность, равенство и законность[283]. Эта дихотомия становится еще более явной, когда Чаадаев начинает рассуждать об окончательной победе Запада над Востоком:

Первым выступил Восток и излил на землю потоки света из глубины своего уединенного созерцания; затем пришел Запад со своей всеобъемлющей деятельностью, своим живым словом и всемогущим анализом, овладел его трудами, кончил начатое Востоком и, наконец, поглотил его в своем широком обхвате. Но на Востоке покорные умы, коленопреклоненные пред историческим авторитетом, истощились в безропотном служении священному для них принципу и в конце концов уснули, замкнутые в своем неподвижном синтезе, не догадываясь о новых судьбах, которые готовились для них; между тем на Западе они шли гордо и свободно, преклоняясь только пред авторитетом разума и неба, останавливаясь только пред неизвестным, непрестанно устремив взор в безграничное будущее[284].

Превосходство Запада над Востоком подчеркнуто образом «покорных умов», которые «истощились» и «уснули», уступая «историческому авторитету». Запад являет собой движение и персонифицирует будущее, тогда как стагнирующий Восток остается в прошлом – иными словами, Запад равен времени, Восток – пространству. В конце концов, Восток заслуживает формулировки Чаадаева: «кругом нас сохранился один лишь прах»[285].

Отталкиваясь от набора литературных и философских моделей, Бродский принимает и перекраивает популярные и интеллектуалистские мифологии Востока и Запада на равных основаниях. Его сопоставления могут следовать этим мифам буквально или со значительной долей воображения. Но его творческая мощь работает в пользу Запада, оставляя представления о Востоке искаженными и отвергнутыми. Точно так же, как и для Чаадаева, для Бродского пыль характеризует «самое существо» Востока и его бесформенность (СИБ2, 5, 289). Когда в рассуждениях о принципах истории автор эссе определяет Запад и Восток как структуры, Запад характеризуется порядком, гармонией, законностью, демократией, рациональностью, индивидуализмом, динамикой и темпоральностью, составляющей его суть. Сутью же Востока являются хаос, бесформенность, жестокость, деспотизм, безразличие, иррациональность и ориентация на пространство. Такой «порядок вещей» представляет себе путешественник Бродского.

В контексте позднесоветского периода типология культур, которую создает Бродский, одновременно сходится и различается с лингвистической гипотезой Олжаса Сулейменова, выдвинутой в 1975 году в противоречивой книге «Аз и Я». В этой книге Сулейменов, уроженец Казахстана и признанный советский поэт, пытается показать, как влияние тюркских языков на «Слово о полку Игореве», ключевой текст древнерусской литературы, было упущено советскими исследователями. Кроме того, он предполагает, что существует наследственная преемственность между шумерской и тюркскими культурами[286]. Для Сулейменова тюркские языки и культуры связаны с пространственной ориентацией, тогда как индоевропейские ориентированы на время. Оценочные выводы, которые вытекают из рассуждений Сулейменова о языке, переворачивают традиционную иерархию, которую подразумевает эта бинарная оппозиция. Он разоблачает индоевропейскую направленность советской лингвистики и этнические и культурные иерархии, к которым она ведет. Его посыл направлен на смену этих иерархий в западном, советском/русском и ориенталистском дискурсе. Бродский же, пишущий с позиций господствующих представлений метрополии, усиливает их, помещая ориентацию на время (Запад) выше ориентации на пространство (Восток). «Путешествие в Стамбул» написано в эмиграции, но с позиций ленинградского евроцентризма. В разноголосице позднего советского периода эссе занимает диаметрально противоположную позицию по отношению к взглядам Сулейменова и ему подобных, пытающихся изнутри СССР представить среднеазиатский взгляд на советскую империю.

Ориентальная идентичность как дискурсивная стратегия

Один из бросающихся в глаза дискурсивных конфликтов в эссе Бродского – это противоречие между полемическим и исповедальным тоном. Два этих модуса повествования конкурируют таким образом, который вскрывает роль конфликта как специфической стратегии письма в его творчестве. Ближе к началу эссе, в главке 11, где автор начинает свою агрессивную характеристику Востока («Бред и ужас Востока. Пыльная катастрофа Азии. Зелень только на знамени Пророка. Здесь ничего не растет, опричь усов»), бескомпромиссный голос повествователя вдруг прерывается репликой, рассчитанной на читательский отклик: «Расизм?» И далее: «Но он всего лишь форма мизантропии». Эти реплики подготавливают читателя к исповедальному тону конца этой части, где автор размышляет о своем отношении к Востоку и о его причинах:

Мизантропия? Отчаяние? Но можно ли ждать иного от пережившего апофеоз линейного принципа: от человека, которому некуда возвращаться? От большого дерьмотолога, сакрофага и автора «Садомахии» (СИБ2, 5, 288).

Объявляя себя пережившим «линейный принцип», Бродский отсылает к своему опыту выживания в советском тоталитарном государстве. Тогда как автохарактеристика «дерьмотолога, сакрофага и автора „Садомахии“» развивает миф о лишенном прав поэте с противоречивой репутацией, знакомый читателю стихотворений Бродского конца 1960-х, этот самоуничижительный и самоироничный тон вновь бросает вызов дискурсивной власти автора. Исповедальность размывает полемику, и таким образом автор пытается искупить собственные «расизм» и «мизантропию». Как будто чувствуя, что зашел слишком далеко в своем отрицательном отношении к Стамбулу и Турции, он обращается к своему советскому (то есть восточному) происхождению и истории изгнания.

История жизни автора составляет ядро исповедальной части эссе. В конце «Путешествия…», исчерпав свои творческие и интеллектуальные силы в разоблачении всего, что воспринимает как восточное, повествователь задумывается о собственной идентичности и сомневается, не с Востока ли он сам: «Что ж, вполне возможно, что мое отношение к людям, в свою очередь, тоже попахивает Востоком. В конце концов, откуда я сам? Но в определенном возрасте человек устает от себе подобных» (СИБ2, 5, 313). В следующей главке Россия появляется в его историческом нарративе, и автор представляет себя в качестве жертвы чего-то вроде fait géographique Чаадаева: «Я не историк, не журналист, не этнограф. Я, в лучшем случае, путешественник, жертва географии. Не истории, заметьте себе, географии. Это то, что роднит меня до сих пор с державой, в которой мне выпало родиться, с нашим печально, дорогие друзья, знаменитым Третьим Римом» (там же). Идентифицируя себя как «путешественника», автор пытается избежать эпистемологической ответственности за свои обобщения и утверждения, которую они бы повлекли, будучи включенными в исторический, лингвистический или этнографический академический дискурс. Не будучи экспертом в этих областях и не претендуя на это, он волен высказываться о Востоке настолько субъективно, насколько ему хочется – особенно с учетом того, что он сам частично с Востока и, более того, жертва Востока (что в авторской стратегии призвано искупить «расизм» и «мизантропию»). Это пограничное состояние авторской идентичности обозначено в предыдущем пассаже, где вводится через культурно обусловленную параллель между Стамбулом и Ленинградом/Петербургом:

Природа реальности всегда ведет к поискам виноватых – точнее говоря, козлов отпущения. Стада их пасутся на мысленных полях истории. В конце концов, как сын географа, я верю, что Урания старше, чем Клио. Я думаю, она вообще старшая среди дочерей Мнемозины. Родившись на Балтике, в месте, которое рассматривали как окно в Европу, я всегда чувствовал что-то вроде законного интереса к окну в Азию, с которым мы делили ту же долготу. На основаниях, возможно не совсем достаточных, мы считали себя европейцами. На тех же основаниях я думал о жителях Константинополя как азиатах. Из этих двух предположений только первое может быть доказано. Также мне следует признаться, что Восток и Запад смутно соотносились в моем сознании с прошлым и будущим[287].

Признание неустойчивого положения Петербурга/Ленинграда и Константинополя/Стамбула на границе между Азией и Европой служит метатекстуальным комментарием к созданию «Путешествия в Стамбул»: травелог – это частичная автобиография, исследование идентичности автора и его корней, спроецированное на широкую культурную парадигму отношений Востока и Запада и ее осмысление в России. Константин, которого Бродский упоминает многократно, играет важную роль в этом процессе самоопределения. Его экспансионизм представлен как преодоление границ, аналогичное тому, которое проделывает автор эссе, направляясь в Турцию (СИБ2, 5, 285), а биография Константина, перемещающегося в пограничном пространстве, соположена с биографией самого поэта[288].

Возвращаясь к дискурсивному конфликту между полемическим и исповедальным, следует задать вопрос: действительно ли исповедальные ноты и признание автором собственной частичной принадлежности к Востоку подрывают его полемические построения? Не действует ли эмоциональный тон как стратегия, направленная на то, чтобы заставить читателя симпатизировать автору? Не помогает ли ему, как он имплицитно намекает, собственная «восточность» в поисках аргументов и выборе жесткой позиции в споре с Востоком? На протяжении всего эссе автор ведет себя как человек, способный давать своим читателям советы о том, как воспринимать Восток. Я хочу напомнить в этой связи стихотворение Бродского «Назидание»[289]. Оно было опубликовано через четыре года после путешествия в Турцию, но, несмотря на его начало («Путешествуя в Азии…»), не кажется воспоминанием об этом путешествии, а обобщает опыт, приобретенный Бродским в течение жизни, в том числе его участие в экспедициях в советскую Среднюю Азию:

Путешествуя в Азии, ночуя в чужих домах,

в избах, банях, лабазах – в бревенчатых теремах,

чьи копченые стекла держат простор в узде,

укрывайся тулупом и норови везде

лечь головою в угол, ибо в углу трудней

взмахнуть – притом в темноте – топором над ней,

отяжелевшей от давеча выпитого, и аккурат

зарубить тебя насмерть. Вписывай круг в квадрат.

(СиП, 2, 145)

В следующих строфах повествователь дает советы, где прятать деньги, как передвигаться в горах, как переходить реки в Азии, рекомендует опасаться «широкой скулы» и карих глаз, избегать посторонних, быть осторожным в пустыне, не морщиться, «когда пилой / режут горло собаке» (тот же глагол резать, который появляется при описании восточной жестокости в «Путешествии в Стамбул», см. выше, с. ###). В этих образах Азии читатель постепенно узнает картину Советского Союза, и когда автор советует «старайся не выделяться – в профиль, в анфас», это сардоническое предупреждение вызывает в сознании идею коллективизма, ключевую для советского образования, о котором Бродский вспоминает, например, в первой части своего автобиографического эссе «Меньше единицы». «Путешествуя в Азии…» перерастает рамки обычного травелога, становясь развернутой метафорой «жизни в Советском Союзе». В предпоследней строфе образ письма, которое «могут перехватить», – несомненная отсылка к советскому быту – отсылает одновременно к цензуре писем, посланных в СССР и из СССР. Это напоминает повествователю его советское прошлое, но и его нынешнюю жизнь в изгнании:

В письмах из этих мест не сообщай о том,

с чем столкнулся в пути. Но, шелестя листом,

повествуй о себе, о чувствах и проч. – письмо

могут перехватить. И вообще само

перемещенье пера вдоль по бумаге есть

увеличенье разрыва с теми, с кем больше сесть

или лечь не удастся, с кем – вопреки письму —

ты уже не увидишься. Все равно, почему.

(СиП, 2, 147)

Но кроме конкретного опыта путешествий по Средней Азии и жизни в советской реальности, кроме жестокой и бесплодной воображаемой Азии, образ которой Бродский создает в стихотворении, есть и метафизическое измерение текста. Он становится метафорой мира в целом, метафорой того, на фоне чего повествователь определяет собственное бытие:

Когда ты стоишь один на пустом плоскогорьи, под

бездонным куполом Азии, в чьей синеве пилот

или ангел разводит изредка свой крахмал;

когда ты невольно вздрагиваешь, чувствуя, как ты мал,

помни: пространство, которому, кажется, ничего

не нужно, на самом деле нуждается сильно во

взгляде со стороны, в критерии пустоты.

И сослужить эту службу способен только ты.

(СиП, 2, 148)

Последняя строфа читается как благодарность за уроки, полученные повествователем в Азии. «Взгляд со стороны» равен взгляду поэта, и поэтическое зрение автора было сформировано в реальности Советского Союза. Более того, здесь сформулировано поэтическое кредо Бродского: поэзия – это взгляд со стороны, что подразумевает не только восстановление русского языка от советской идиоматики поэтическими средствами, но и исследование пустоты, структурирование ее посредством языка. В «Назидании» «Азия» (или ее метафизический двойник «пространство») представляет собой пример «несовершенства» реальности, с которым поэзия должна бороться, как отмечал Бродский в предисловии к сборнику стихов Томаса Венцловы[290]. Подводя итог, можно сказать, что Азия здесь – метафора действительности.

Возвращаясь к путешествию в Турцию, можно сказать, что именно жизненный опыт автора и его знание Азии, отраженные в «Назидании», определяют его безапелляционный тон и резко отрицательное отношение к Востоку. Повествователь Бродского использует двойственность положения России на границе между Востоком и Западом не для того, чтобы уменьшить свой дискурсивный авторитет, но для того, чтобы подчеркнуть его. Вспоминая о граничном положении Ленинграда/Петербурга и ставя под вопрос свою собственную идентичность на оси Восток – Запад, Бродский указывает на тот факт, что Россия ставит под вопрос четкое разделение между Востоком и Западом. В терминах Саида, используемых автором скрупулезного исторического исследования русского ориентализма Натаниэлем Найтом, это звучит так: «Жесткая дихотомия восточного и западного, на которой построена концепция Саида, в русских условиях превращается в неудобный триптих: Запад, Россия, Восток»[291]. Ощущая это, повествователь Бродского представляет читателю свое российское происхождение как основание для знания Востока. Это признание частично восточной идентичности используется как дискурсивная стратегия, с помощью которой автор может не ставить под вопрос упомянутую дихотомию, но скорее настаивать на ней. Автор подчеркивает свое пограничное положение не для деконструкции разделения на Восток и Запад, а для убеждения читателя, что для блага Запада это разделение должно поддерживаться[292].

Рассмотренный в контексте современной литературы путешествий и ее критики, голос повествователя, который в «Путешествии в Стамбул» самоиронично заявляет о собственной восточной идентичности, вызывает в памяти замечание Холланда и Хаггана о том, что самоирония чрезвычайно важна для современных травелогов, «предоставляя удобную стратегию самозащиты, как будто автор, раскрывая свои ошибки, освобождается тем самым от социальной ответственности»[293]. Вопрос, освобождает ли Бродского от «социальной ответственности» за использование уничижительных стереотипов в описании Турции и Стамбула его игра с лиминальностью русской идентичности и с маской «случайного, неавторитетного наблюдателя» (формулировка Венцловы), решается каждым читателем для себя. В этом читательском мнении эссе демонстрирует и в некоторых частях усиливает черту, отмеченную Холландом и Хагганом: «за кажущейся безобидностью и забавными анекдотическими наблюдениями [в травелогах] лежит целый ряд мощных искажающих мифов»[294].

Когда дело доходит до описания Стамбула, повествователя, как и многих современных авторов литературных путешествий, в первую очередь интересует «воображаемая текстура места – процесс, в ходе которого место и его обитатели определяются и переопределяются посредством (литературного) мифа»[295]. «Путешествие в Стамбул» создает «мощные искажающие мифы», связанные с Востоком и людьми Востока. Мифы не обязательно связаны с «оценочными категориями», как замечает в своей работе о «Путешествии…» Венцлова[296], но Бродский использует их для вынесения иерархических и категориальных суждений – короче говоря, он превращает их в оценочные[297]. Кроме того, хотя мифопоэтика Бродского, его использование образов Урании и Клио для репрезентации собственного исторического и географического воображения не идут на пользу репутации автора с точки зрения чисто академического дискурса, они предоставляют стратегическую возможность декларировать свою связь с канонической западной традицией. Бродский прибывает в Стамбул не как «описанный Саидом надменный представитель Запада», замечает Дэвид Бетеа, а как «приговоренный человек, сбежавший от „деспотического“ Востока… на законопослушный Запад»[298], – и все же модальность повествования выдает «надменного представителя Запада». Это определяет его поиски, ибо, как он пишет, «здесь… должен был сохраниться исчезающий повсюду дух и интерьер» (СИБ2, 5, 282). Или же, как он добавляет далее, «я приехал сюда взглянуть на прошлое, не на будущее, ибо последнего здесь нет» (СИБ2, 5, 313). Даже в самом использовании неоднозначного слова «прошлое», обозначающего одновременно прошлое Турции и советское прошлое автора, Бродский опять обращается к ориенталистскому мифу, восприятию Востока как принадлежащего прошлому, места, завоеванного посредством литературного туризма.

Турецкий писатель Орхан Памук, родившийся и выросший в Стамбуле и тоже ставший нобелевским лауреатом, но уже после Бродского, помещает «Путешествие…» в контекст литературного туризма в Турцию, когда в книге «Стамбул. Город воспоминаний» воссоздает впечатление от чтения эссе:

После того как пароходы и поезда приблизили Стамбул к Западу, человек, почти мгновенно перенесшийся сюда из какой-нибудь европейской страны, уже мог позволить себе роскошь задаться вопросом: что же привело меня в это ужасное место? Снобизм отягощался невежеством, творческую смелость подхлестывало желание высказать все начистоту. «Просвещенные» путешественники вроде Андре Жида уже не чувствовали необходимости вникать в культурные различия между Востоком и Западом, разгадывать значение ритуалов и обычаев, тратить время, пытаясь понять местную жизнь <…> Будучи не в состоянии рассказать что-нибудь интересное о городе, писатель-турист последних лет Османской империи тем не менее настолько самоуверен, что именно город, а не себя находит скучным и серым и даже не пытается скрыть от более критично настроенных западных интеллектуалов свою самодовольную гордость по поводу военных и экономических успехов западной цивилизации. На Запад, по его убеждению, должно равняться все человечество.

Стамбул между тем терял свою экзотическую привлекательность – к власти пришел Ататюрк, начавший проводить политику европеизации, султан был изгнан, гарем распущен, дервишеские обители закрыты, и даже деревянных домов становилось все меньше и меньше. Османской империи больше не было – на смену ей пришла маленькая, пытающаяся подражать Западу Турецкая республика.

И вслед за этим Памук причисляет Бродского к числу «писателей-туристов», подобных Жиду:

Знаменитые писатели перестали приезжать в Стамбул и писать путевые заметки, и местные журналисты были рады проинтервьюировать любого иностранца, которому случалось остановиться в отеле «Хилтон». И вдруг в 1985 году в американском журнале «Нью-Йоркер» появилось длинное эссе русско-американского поэта Иосифа Бродского «Побег из Византии» <…> В то время я жил очень далеко от своего города, и мне хотелось читать о нем только хорошее, поэтому насмешка Бродского ранила меня, и все же я был рад прочитать такой, например, пассаж: «Какое здесь все состарившееся! Не старое, старинное, древнее и даже не старомодное, а именно состарившееся!» Бродский был прав. Основатели Турецкой республики, пришедшей на смену Османской империи, не слишком ясно представляли себе, какой она должна стать; единственное, что пришло им в голову, – концепция национального турецкого государства. В результате Стамбул, потерявший связь с миром, забыл о днях разноязычия, великолепия и побед, состарился, опустел и превратился в черно-белый, монотонный и моноязычный город[299].

Памук ставит Бродского в ряд других литературных туристов XX века. При этом возникает параллель между ностальгией Памука по городу «разноязычия, великолепия и побед» и тоской Бродского по имперскому прошлому Ленинграда в «Путеводителе по переименованному городу», вошедшем в тот же сборник «Меньше единицы», что и «Путешествие в Стамбул». Более того, слова Памука заставляют провести еще одну параллель – «черно-белый, монотонный и моноязычный город», которым стал Стамбул после реформ Кемаля, и современный советский Ленинград, описанный изгнанником Бродским.

Намеренно или нет, но воображаемая география и история, которую создает Бродский в «Путешествии», в конечном счете сводится к тому, что описывает Саид в «Ориентализме». Бродский использует Стамбул как контрастный образ для обозначения своей собственной западной позиции по отношению к Востоку и тому, что он воспринимает как черты Востока в покинутой им стране. Он пишет для англоязычной аудитории, как бы в ответ на ориентализацию России, но с позиции американского иммигранта, то есть постколониального субъекта. В то же время его антиисламские и антитурецкие высказывания, сделанные по-английски и опубликованные крупнейшими западными издательствами (в четвертом издании «Меньше единицы» к этому добавляется еще и авторитет нобелевского лауреата, о чем сообщают крупные буквы на обложке), вносят вклад в то, что Саид называет «поздней стадией» ориенталистского дискурса в североамериканском академическом мире и популярной культуре[300].

6. ДЕМОНСТРАЦИЯ КУЛЬТУРНЫХ РАЗЛИЧИЙ. ВЕНЕЦИЯ

В опубликованном отдельной книгой через несколько лет после «Набережной неисцелимых» Бродского эссе «Против Венеции» французский писатель и философ Режис Дебре выступает против Венеции как иконы западных культурных ценностей, предоставленных узкому кругу элиты, но также критикует и туристическую Венецию, «культурный бутик», отмечая, что эти две ипостаси взаимосвязаны[301]. Эта критика направлена скорее не против самого города, но против его канонизированного восприятия: «Построенная больше писателями, а не каменщиками, больше художниками, а не архитекторами, больше из слов, а не из кирпичей», пишет он, Венеция выражает «хорошо установленное правило… что дискурс о вещи становится составной частью самой вещи»[302]. То, что никто не может «импровизировать на палимпсесте разноцветного мрамора», раздражает его. Ведута для французского автора заслуживает «либо декламации, либо граффити». Вместо Венеции он призывает читателя отправиться в какое-нибудь место, «не измаранное метафорами, к которым Мюссе, д’Аннунцио и Анри де Ренье неизменно были готовы прибегнуть»[303]. Однако, несмотря на свою полемическую установку по отношению к венецианскому дискурсу, Дебре испытывает ностальгию по евроцентристскому прошлому, читающуюся в его ожидании, что Венеция могла бы быть «зеркалом правдоподобного будущего» для «островка будущей Европы, сконцентрированной до предела живописности… Европы, безразличной к внешнему пространству, к планете и нынешнему веку»[304].

В отличие от Дебре, Бродского в «Набережной неисцелимых» интересует не популярное и широко известное восприятие Венеции, а ее частные смыслы[305]. Эссе Бродского – это личная история «венецианской болезни», от которой Дебре, по его уверениям, никогда не страдал – «что-то вроде того, что наши больные патриоты называют „французской болезнью“»[306]. Частые смыслы, которыми Бродский наделяет Венецию, тем не менее соотносятся с общекультурными. С удобной позиции французского интеллектуала Дебре подвергает сомнению значимость «города-учебника», перед которым он «научился благоговеть в классе», тогда как Бродский с не менее удобной позиции советского эмигранта сохраняет то значение, которое Венеция имела для него и для ленинградской эстетики, с которой он связан, а также для петербургских культурных мифов, которые он неоднократно воспроизводил[307]. В «Набережной неисцелимых» Бродский выразительно подчеркивает это значение, которое, с его точки зрения, сохранялось и в советский период. Его эссе – апофеоз венецианского genius loci и призыв к сохранению последнего оплота европейской цивилизации (как он представляет Венецию).

Бродский начал писать эссе по заказу Venice Water Authority – Consorzio Venezia Nuova, местной организации, борющейся с экологическим кризисом, который угрожает всему региону Венето и существованию Венеции[308]. Руководство этой организации обратилось к Бродскому, частому гостю города, в котором у него было много друзей, в надежде, что его авторитет и слава нобелевского лауреата привлекут международное внимание к проблеме сохранения Венеции. Среди воспоминаний Бродского о многочисленных посещениях города есть и те, которые отражают его первоначальную мотивацию к созданию текста:

По-моему, Хэзлитт сказал, что единственной вещью, способной превзойти этот водный город, был бы город, построенный в воздухе. Идея в духе Кальвино, и почем знать, освоение космоса может доразвиться до ее реализации. Пока что, кроме высадки на Луне, лучшую память по себе наш век заслужил за то, что не тронул этого города, оставил его в покое… Но хочу заметить, что идея превращения Венеции в музей так же нелепа, как и стремление реанимировать ее, влив свежей крови. Во-первых, то, что считается свежей кровью, всегда оказывается в итоге обычной старой мочой. И во-вторых, этот город не годится в музеи, так как сам является произведением искусства, величайшим шедевром, созданным нашим видом. Вы ведь не оживляете картину, тем более статую. Вы оставляете их в покое, оберегаете их от вандалов – орды которых могут включать и вас (7, 49)[309].

Этот пассаж в характерном для Бродского узнаваемом стиле, с его неожиданными скачками от одной идиомы к другой, создает некоторую дискурсивную дезориентацию. Сочетание разговорного стиля с литературным, нейтральных, устаревших и принадлежащих высокому стилю языковых единиц создает иронический эффект, но оставляет читателя в недоумении по поводу того, кому предназначена эта ирония. Однако на фоне исповедального тона большей части эссе авторская позиция читается вполне недвусмысленно: «Набережная неисцелимых» – это восхваление города.

Восприятие Венеции в эссе Бродского вырастает из венецианского дискурса, появившегося в конце XIX века, когда идея Венеции как «мирового культурного наследия» распространилась в европейских, американских и русских образованных кругах общества. Джон Пэмбл возводит истоки этого дискурса к 1880-м, когда группа британских критиков и историков искусства начала кампанию за сохранение собора Святого Марка и призвала ведущих европейских и американских писателей и художников присоединиться к ней. Ивана Тургенева просили поддержать кампанию в России, а критик Владимир Стасов писал о ней в петербургских газетах. Как показывает Пэмбл, это был тот самый момент, когда отношение к Венеции в Европе изменилось. Воспринимавшаяся до этого как экзотические руины, куда лишь немногие могут попасть неудобным водным путем, Венеция превратилась в место, куда многочисленные туристы устремились на поездах, чтобы восхититься городом, посокрушаться о его упадке и призвать к сохранению его «подорванного величия». Венеция стала «нашим городом», как писал Генри Джеймс в своей книге очерков «Итальянские часы». Она превратилась в памятник «мирового культурного наследия», сохранение которого важно не только для итальянцев, но и для всех культурных европейцев и американцев. Пэмбл заключает:

В начале XIX века Венеция воспринималась как странные и депрессивные развалины, которые могли выглядеть красивыми только с расстояния или в лунном свете. В конце столетия даже самые разборчивые и чувствительные зрители не только оказались способны, но жадно стремились рассмотреть эти руины в деталях. Возник миф о преображении, коренящийся в эзотерических культах живописи и литературы, а когда эти культы устарели, элитарное представление о Венеции превратилось в клише для среднего класса. Миф продолжал жить, представляя словесные и художественные образы для рекламы, журналистики и массовой культуры[310].

Эти изменения в восприятии Венеции были связаны и с развитием туризма. Поворотной точкой стал 1846 год, когда город оказался соединен с материковой частью виадуком. В 1857 году была построена железная дорога, а после 1871-го, когда был проложен Мон-Сенисский тоннель – первый железнодорожный тоннель через Альпы, фраза «орды туристов» стала клише путевой журналистики. В начале 1880-х Лидо был превращен в пляжный курорт[311]. Эта «диснейфикация» Венеции «лишила ее мифа о современном политическом значении», как пишет о городе другой современный автор, была основанием для приписывания ей роли центра «мирового культурного наследия», стирающей представления о социальных реалиях и политических переворотах, которые вели к европейским конфликтам начала века[312].

Взгляды русской интеллигенции конца XIX – начала XX века также отразили это представление о Венеции как объекте мирового культурного наследия[313]. Василий Розанов, шокированный новостью, что кампанилла собора Святого Марка, знаменитая колокольня XII века, неожиданно обрушилась 14 июля 1902 года, отразил это в заметке, напечатанной в петербургской газете «Новое время» через десять дней. «Золотистая Венеция» Розанова, включенная позже в его «Итальянские впечатления», показывает чувство одновременно личной и общественной потери. Венеция и кампанилла были символами европейской цивилизации, сравнимыми с памятниками Древней Греции:

Падение башни св. Марка в Венеции разрушило мою мечту еще раз увидеть этот город… Перенесите Василия Блаженного в Лондон или особенно в Нью-Йорк, и он не только испортится сам, но и испортит ту площадь, на которой вы его поставите. Это же можно сказать о башне… С падением башни навсегда испортилось единственное по красоте, значительности и воспоминаниям место на земном шаре – площадь св. Марка. Боль не в ее исчезновении, а в том, что площадь эта вдруг потеряла тысячелетний свой вид. Необходимость ее восстановить – абсолютна. Для европейской цивилизации потерять площадь св. Марка – то же что Афинам потерять Пропилеи или статую Афины Промахос на Акрополе. Совершенно можно допустить идею всемирной подписки на восстановление этой башни, непременно в прежних размерах, в полной копии с древнего[314].

Ко времени падения кампаниллы Венеция стала признанным туристическим местом для многих русских, путешествующих в Италию. Сам Розанов побывал здесь за год до этого, и он был лишь одним из многих художников и писателей, позднее ставших классиками русского модернизма, которые посетили Венецию на рубеже столетий. Художник Михаил Врубель был здесь и срисовывал византийские мозаики в 1884 году, поэт Иннокентий Анненский приезжал в 1890-м, Чехов путешествовал в Венецию в 1891-м и провел здесь некоторое время с Дмитрием Мережковским и Зинаидой Гиппиус, лидерами русского символистского движения. В письме брату Чехов замечает: «Мережковский, которого я встретил здесь, с ума сошел от восторга. Русскому человеку, бедному и приниженному, здесь в мире красоты, богатства и свободы не трудно сойти с ума»[315]. Художественный и литературный критик Петр Перцов впервые приехал в Венецию в 1894 году. Его популярные статьи о венецианском искусстве и архитектуре в 1905 году были напечатаны отдельной книгой под названием «Венеция»[316]. Александр Бенуа, главный идеолог движения «Мир искусства», был здесь впервые в свадебном путешествии в 1894 году и возвращался много раз. Сергей Дягилев начал приезжать в Венецию в 1890-х, и здесь он умер в 1929 году. Многие замечательные русские поэты также были среди венецианских туристов. Михаил Кузмин был тут в 1897 году. Валерий Брюсов – в 1902 и 1908-м. Александр Блок – в 1909-м. Андрей Белый – в 1910-м. Владислав Ходасевич работал в Венеции как гид в 1911 году. Анна Ахматова и Николай Гумилев приехали в свадебное путешествие в 1912-м. Молодой Борис Пастернак приезжал сюда из Германии в 1912 году и позже написал об этом в эссе «Охранная грамота». И даже Марина Цветаева мельком побывала в Венеции во время медового месяца с Сергеем Эфроном[317].

Все эти поездки и путешествия внесли свой вклад в русскую литературную и художественную венециану. Они были встроены в корпус стихов и поэм о Венеции, представленный русскому читателю поколение назад поэтами XIX века. Помимо Пушкина, который никогда не был в Венеции, но заставил своего Онегина мечтать о Бренте на берегах Невы, вклад в русский венецианский канон XIX века сделали такие авторы, как князь Вяземский, который написал около сорока стихотворений, относящихся к его двум поездкам в Венецию в 1850-е и 1860-е, Каролина Павлова, Федор Тютчев, Аполлон Григорьев, Алексей Апухтин и Иван Козлов, который хоть и не был здесь, но в своей «Венецианской ночи» (1825) уловил суть русской романтической венецианы с отсылками к Байрону и образами луны, гондол, баркаролы и Торквата гармонических октав. Это стихотворение также известно как романс на музыку Михаила Глинки и отзывается во многих русских стихах о Венеции[318]. Инсаров, герой романа Ивана Тургенева «Накануне», умирает в этом городе, предвосхищая притягательный для эпохи fin de siècle мотив смерти в Венеции. Такие произведения рубежа веков, как пьеса Кузмина «Венецианские безумцы», поэтический цикл Блока «Венеция» и стихи Брюсова, вырастают из предшествующей традиции и ложатся в основу литературных и художественных конвенций описания Венеции, образующих романтический миф об эзотерическом и эротическом «городе желания». Более трезвый подход мы видим в стихотворении Гумилева «Венеция» (1912), в котором поэт вступает в полемику с позиций акмеизма с символистом Блоком, с помощью пародийной отсылки к его венецианскому циклу утопив в канале лирического героя[319]. Стихотворение 1912 года Анны Ахматовой также называется «Венеция», предлагая бесстрастные размышления о туристической Венеции. Ходасевич также смотрит на русский венецианский канон без экзальтации. В стихотворении «Брента» (1920) он удивляется, как эта узкая и невзрачная река могла привлечь внимание стольких поэтов – объект его иронии прежде всего пушкинские строки: «Адриатические волны! О, Брента!» в «Евгении Онегине». Ходасевич дистанцирует себя от предшественников, сосредоточившись вместо многократно описанного пейзажа гондол и полных лун на деталях обыденной венецианской уличной жизни, как, например, в стихотворении «Нет ничего прекрасней и привольней…»[320].

Венеция завоевала воображение русских поэтов начала XX века, но книгой, завоевавшей наибольший успех у читателей и ставшей главным дореволюционным путеводителем по Италии, стали «Образы Италии» (1911) Павла Муратова. Книга одновременно отразила и изменила существующий взгляд на Италию[321]. Венеция была первым и последним пунктом путешествия Муратова. Вслед за британскими авторами, на которых он ориентировался – Уолтером Патером и Джоном-Аддингтоном Саймондсом (самым влиятельным викторианским венетофилом), – Муратов представляет русским читателям венецианское искусство и архитектуру и предлагает взглянуть на живописные виды того, что он называет «другой Венецией» – города руин и непарадных каналов. Помимо этих путевых заметок и посвященной ей поэзии Венеция также занимает прочное место в петербургском воображении рубежа веков благодаря параллели между двумя городами, которая, как показывает В.Н. Топоров, к началу XX века становится «культурным клише». Эта параллель основана на чувстве «собственной обреченности, заката, „катакликтичности“ – смерти», приобретая эсхатологический оттенок, быть может наиболее запоминающийся в книге Мандельштама «Tristia», где апокалиптическое видение умирающего «Петрополя», классического пушкинского Петербурга, соотносится с меланхолическим образом умирающей Венеции в стихотворении «Веницейской жизни мрачной и бесплодной…». Это позднее, но, быть может, лучшее в русской литературе воплощение Венеции fin de siècle, созданное на расстоянии с использованием библейских образов и отсылок к искусству Возрождения – экфразис Мандельштама относится не только к Венеции, но и к картине венецианца Тинторетто «Сусанна и старцы». «В 1920 г. Мандельштам увидел П[етербург] как полу-Венецию, полу-театр» – цитирует Анну Ахматову В.Н. Топоров[322].

Бродский, как он пишет в «Набережной неисцелимых», познакомился с русским венецианским каноном через литературу (переводы Анри де Ренье, сделанные Кузминым) и вещи (открытки, сувениры). Хотя эссе написано по-английски, оно отражает позицию советского русскоязычного поэта. Русский культурный опыт входит в текст благодаря многочисленным отсылкам к встречам русских с Венецией. Начало эссе вызывает в памяти приезд Пастернака в Венецию, описанный в «Охранной грамоте», а пастернаковское стихотворение цитируется чуть позже («Пастернак сравнил его [город] с размокшей баранкой»). Хотя из истории поездок автора в Венецию складывается нарратив, в котором он прибывает из Европы или Америки, – первый раз, вспоминает Бродский, он прилетел из Детройта, – позиция повествователя конструируется, как если бы он прибывал в город с другого направления, через муратовские «золотые ворота Венеции». Автор живет на Западе и работает в американском университете, но его впечатления от Венеции даны через призму его «прежней реинкарнации», как он называет жизнь в Советском Союзе.

Эта альтернативная темпоральность обусловливает специфический хронотоп, многослойную ностальгию Бродского по Венеции. Мечта о путешествии из Советского Союза в Европу воскрешается в «Набережной…» сквозь воспоминание о номере журнала «Лайф» «с потрясающим цветным снимком Сан-Марко в снегу». В 1960–1970-е Александр Кушнер, товарищ Бродского по поэтическому Ленинграду, написал несколько стихотворений о Венеции, где город представлен как сон на расстоянии, в который вплетены Пушкин, Каналетто, Генри Джеймс, Томас Манн и Блок, иллюстрирующие тоску по Венеции, характерную для Бродского и ленинградских поэтов его круга[323]. Это отражает, с одной стороны, желание путешествовать в Европу, с другой – культурно обусловленную тоску по европейскому наследию, включающему и петербургскую культуру. В другом своем эссе, написанном по-английски, ностальгически окрашенном «Трофейном», Бродский описывает свое первое знакомство с западной потребительской продукцией, среди которой был набор венецианских открыток рубежа веков, подаренный ему в Ленинграде в 1960-е:

Другими словами, их фактура и меланхолия, столь знакомые мне по родному городу, делали фотографии более понятными, более реальными; рассматривание их вызывало нечто похожее на ощущение, возникавшее при чтении писем от родных. И я их «читал» и «перечитывал». И чем больше я их читал, тем очевидней становилось, что они были именно тем, что слово «Запад» для меня значило: идеальный город у зимнего моря, колонны, аркады, узкие переулки, холодные мраморные лестницы, шелушащаяся штукатурка, обнажающая кирпично-красную плоть, замазка, херувимы с закатившимися запыленными зрачками – цивилизация, приготовившаяся к наступлению холодных времен (6, 20).

Как показывает это ностальгическое воспоминание о давней ностальгии, в ленинградской контркультуре 1960-х, к которой себя относил и Бродский, размышления, разговоры, тоска по Венеции и создание текстов о ней были частью культурной практики, посредством которой молодые мыслящие люди, такие как он, выстраивали свои отношения с советской реальностью и русским прошлым. Венеция была среди тех «текстов», к которым отсылает Дэвид Бетеа, описывая «создание изгнания» Бродским, показывая, как советско-русский контекст и описание отношений между культурой и властью в терминах Саида – Фуко причудливо влияли на него[324]. Постепенная трансформация Бродского из русского поэта-диссидента в американского публичного интеллектуала подкрепляет возможность приложения модели Саида в западных условиях. Как поэт, и прежде всего как пишущий не по-английски поэт, Бродский был и, возможно, останется маргинальным автором на американской литературной сцене, но он не был маргинализованным автором. Приверженность западному канону, которая делала Бродского аутсайдером в советской официальной культуре, позволила ему получить Нобелевскую премию на Западе. В то же время лирическая поэзия и критические эссе Бродского отражают чувство разочарования и дискомфорта, связанное с ролью публичного интеллектуала. Он часто выражает свое презрение к современному интеллектуальному климату в открытом виде: «Путешествие в Стамбул» (см. главу 5) – лишь один из примеров.

В контексте русской культуры случай Бродского представляет интересный пример инверсии. Акмеистская формула «тоска по мировой культуре» превращается в «тоску по ленинградской культуре». Осознанное движение из периферийной России к центрам западной культуры делает полный круг – теперь на популяризованном, деканонизированном и деконструированном Западе поэт тоскует по идеальной России (западных) канонов иерархий и фиксированных идентичностей. Венеция становится фокусом этого чувства. Бродский вспоминает свои юношеские фантазии о Венеции, и эти его венецианские воспоминания представляют собой ностальгию по состоянию ностальгии.

Сувенир, о котором шла речь выше, играет важную роль в создании образа Венеции и производит разноуровневые смыслы. Открытки, которые Бродский, как он ностальгически вспоминает в «Трофейном», получил от подруги в Ленинграде 1960-х, вновь появляются в «Набережной неисцелимых» вместе с фотографией из журнала «Лайф» и другими памятными вещами:

Потом другой приятель, еще здравствующий, принес растрепанный номер журнала «Лайф» с потрясающим цветным снимком Сан-Марко в снегу. Немного спустя девушка, за которой я ухаживал, подарила на день рождения сложенный гармошкой набор фотооткрыток в сепии, который ее бабушка вывезла из дореволюционного медового месяца в Венеции, и я корпел над ними с лупой. Потом моя мать достала бог знает откуда квадратик дешевого гобелена, просто лоскут с вышитым Palazzo Ducale, прикрывший валик на моем диване, – сократив тем самым историю Республики до моих габаритов. Запишите сюда же маленькую медную гондолу, которую отец купил в Китае во время службы и которую родители держали на трюмо, заполняя разрозненными пуговицами, иголками, марками и – по нарастающей – таблетками и ампулами (7, 20–21).

Значение сувенира для его владельца всегда ностальгическое. «Сувенир связан с контекстом происхождения при помощи языка желания, – как пишет Сьюзен Стюарт, – потому что это не предмет, и он значим не возможностью использования или ценностью, но ненасытным запросом ностальгии»[325]. Набор венецианских открыток в эссе Бродского представляет особый тип сувенира, в котором ностальгия, которую он означает, связана не с персональной связью с означаемым: Бродский получил их задолго до того, как попал в Венецию. Несмотря на это, а может быть, благодаря этому ностальгическое значение, которое автор присваивает открыткам, действует одновременно по двум временным осям и отсылает к множественным объектам – его юности в Ленинграде, его доме там, родителям, друзьям – и ностальгии, которую он испытывал к западной культуре, живя в Ленинграде. Объект этой культурной ностальгии, Запад, представляет для него истоки культуры, нечто противоположное «кафкианскому космосу» советской реальности. Сьюзен Стюарт пишет:

Двойная функция сувенира – это аутентификация прошлого или удаленного опыта и в то же время дискредитация настоящего. Настоящее слишком безлично, призрачно и отчужденно по сравнению с личным и прямым опытом контакта, который есть у сувенира с его референтом. Этот референт аутентичен <…> Локация этой аутентичности становится чем-то удаленным от настоящего времени и места, поскольку мы можем рассматривать сувенир как предмет, относящийся к прошлому и экзотичному[326].

«Набережная неисцелимых» – пример того, как может меняться «локация аутентичности», обозначенная сувениром. Ностальгическое значение, которое Бродский придает открыткам, и опыт аутентичности, который связан с этим значением, работают на двух временных осях: увиденная из Советского Союза аутентичность находится на Западе, означаемым которого для владельца эмблематически выступает набор открыток, тогда как во время создания эссе аутентичностью обладает Ленинград 1960-х, который становится местом изначальной, но теперь утраченной невинности автора. Тоска по аутентичности, поиски ее и опыт аутентичности всегда связаны с утопией. Аутентичность, как пишет Стюарт, «помещена за горизонтом текущего жизненного опыта, там, где артикулированы древняя, пасторальная, экзотическая области»[327]. Референт первоначальной тоски Бродского, таким образом, – утопия Запада и Европы, а тоска по Европе в юности поэта связана с тоской по петербургскому прошлому и воспринимается через связанное с ним культурное и литературное наследие.

В этом смысле, если вернуться к сопоставлению эссе Бродского и Дебре, то можно заметить: позиция автора «Набережной неисцелимых» не полностью отличается от позиции последнего. С противоположных концов Европы эпохи завершения холодной войны они смотрят на Венецию с ностальгией по евроцентрическому прошлому. Руины Венеции рассказывают историю Запада, как отмечает Джудит Сибойер:

Материальные следы значений, с помощью которых Запад конструировал себя, сохранились здесь [в Венеции], как в параллельном времени, и, тогда как другие города разрастаются бесконтрольно, стирая собственную историю и пейзажи, которые определяли когда-то их границы, феминизированное тело Венеции, открытое взгляду мира, обещает поведать значимую историю прошлого[328].

Это, как пишет Сибойер, только один взгляд, но это тот самый взгляд, который лежит в основе восхищения Бродского Венецией. Венецианская лагуна создает, цитируя Дебре, «семиотический разрыв», и, чтобы его преодолеть, мы погружаем себя в

принципиально интранзитивный опыт: пересадка, смена транспорта и темпа, принудительное замедление жизненных ритмов. Здесь мы спешившиеся прохожие, пробка на воде – нет никаких сомнений, здесь мы по ту сторону зеркала[329].

Дебре отвечает на собственный провокационный вопрос: почему Венеция вскружила голову французским академикам? Ответ оказывается гораздо шире вопроса, выдавая собственное восхищение Дебре этим городом, так же как и тот факт, что Венеция – архетипический туристский город. Венецианский семиозис с его зеркальностью, отражениями, масками, двойниками и дубликатами представляет бесконечную игру знака с никогда не исчезающим, всегда находящимся на виду референтом. Пересечение семиотической границы со сменой темпа позволяет путешественнику не отказывать себе в удовольствии игры, а пересечь эту границу зимой – в любимый сезон Бродского в Венеции – значит минимизировать риск столкнуться с другими нарушителями границы, чье присутствие нейтрализовало бы аутентичность опыта.

Венеция как третье пространство

Помимо «Набережной неисцелимых» Бродский написал несколько стихотворений о Венеции. В его русском собрании сочинений семь таких стихотворений: «Лагуна» (1973), «Сан-Пьетро» (1977), «Венецианские строфы (1)» и «Венецианские строфы (2)» (1982), «В Италии» (1985), «Лидо» (1991), «Посвящается Джироламо Марчелло» (1991) и «С натуры» (1995)[330]. Хотя они не были объединены автором в цикл, эти стихи выглядят как единое целое в корпусе произведений Бродского. Семь текстов, отражающих неослабевающий интерес Бродского к Венеции и его регулярные приезды в город, складываются в хронологическую последовательность, раскрывающую жизненную историю Бродского, встроенную в его освоение культурного и текстового пространства Венеции средствами лирической поэзии. Рассказывая о двадцати трех годах «хронического туризма», его русские стихи о Венеции – от «Лагуны», которую он начал писать во время первого приезда, примерно через полгода после эмиграции в 1972 году, до стихотворения «С натуры», написанного за несколько месяцев до смерти в январе 1996-го, – показывают историю превращения из изгнанного ленинградского поэта и советского туриста в русского поэта с международным признанием, американского эссеиста с друзьями и профессиональными связями по всему миру[331].

Сущность такой метаморфозы (перехода) всегда связана с феноменом перевода, как замечают критики постколониальной постмодерности, такие как Хоми Баба. Бродский также прошел через транскультурацию посредством перевода. Стихи на русском языке показывают постепенный переход русскоязычного поэта в центр англоязычного литературного сообщества, к которому он так стремился. Об этом процессе он вспоминает в «Набережной неисцелимых», где переход переведен в цельное текстовое событие, теперь на усвоенном им английском. Эта игра с переводом присутствует в тексте на многих уровнях. Бродский буквально переводит образы из предшествующих стихотворений на русском, включая их в английский текст эссе. В наиболее интересных случаях он перерабатывает эти образы с учетом нового культурного контекста, подтекстов и аллюзий, переплетенных с автобиографическими фрагментами, воспоминаниями о людях и событиях, реальных или воображаемых. При этом он часто трансформирует и расширяет автобиографическую основу русских стихов, как происходит, например, в начале эссе, где рассказ о первом приезде в Венецию выглядит как развернутый комментарий к первым двум строфам «Лагуны».

Валентина Полухина писала о соотношении поэзии и прозы в «Набережной неисцелимых», указывая на то, что он «переносит целые куски своих стихотворений в прозу», для «поэтизации прозы», как она считает, приходя к выводу: «написав свою поэму в прозе, Бродский продемонстрировал, что полярность поэзии и прозы преодолима»[332]. Фокус моего внимания к отношению между венецианскими стихами Бродского и эссе несколько отличается. Мне интересно, каким образом эти автопереводы Бродского высвечивают культурные различия в том смысле, в каком Хоми Баба выделяет этот термин, когда пишет, что «культурное различие – это процесс провозглашения культуры как познаваемой, авторитетной, способной строить системы культурной идентификации»[333]. Жанровые отличия между поэзией и прозой, о которых пишет Полухина, в случае Бродского связаны и с «культурной идентификацией» пагубного порядка, которую демонстрирует «Набережная неисцелимых». С моей точки зрения, это эссе не манифест, а попытка разобраться с культурным различием между русскоязычной и англоязычной литературной традицией, которые в равной мере питали поэтический талант Бродского, и преодолеть это различие, в чем и заключается самый большой вызов[334]. «Набережная неисцелимых» представляет прекрасный пример того, что Дэвид Бетеа назвал «треугольным зрением Бродского», подразумевая, что в зрелых вещах поэта русские и западные источники комбинируются с его собственными ранними текстами как третьим источником[335].

Позиция Бродского как поэта, связанного с достижениями русского классицизма и его модернистского прочтения, беспрецедентным образом «драматизирована» (используя термин Бабы) «культурной непереводимостью»[336]. К теме «культурной непереводимости» не раз обращался и сам Бродский, хотя и с противоположной стороны, рассматривая ее не как арену для новизны и открытий, но как печальный факт культурной утраты. В своем эссе об итальянском поэте Эудженио Монтале «В тени Данте» Бродский выражает эту мысль, говоря, что «стихотворение есть форма наиболее тесного из возможных взаимодействий между этикой и эстетикой», и добавляя, что «это взаимодействие, к сожалению, часто теряется при переводе»[337]. Тем не менее английские стихи Бродского, включая автопереводы, да и его проза, написанная на английском, а также многочисленные рассуждения о том, каким должен быть перевод, демонстрируют его пограничное положение и постоянную необходимость перевода между культурами. «Набережная неисцелимых» может быть понята как случай такого перевода, открывающего «перформативную природу культурной коммуникации. Это язык в действии (провозглашение, позиционирование) скорее, чем язык в покое (высказывание или пропозиция). И знак перевода постоянно говорит (или кричит) о временном и пространственном разрыве между авторитетом культуры и ее перформативными практиками»[338]. Теоретизирование Бабы вдохновлено идеями Беньямина об ассимиляции современной жизни метрополии и особенно обсуждением темы культурного различия в «Озарениях» как «нерешительности, или лиминальности „перевода“, элемента сопротивления в процессе трансформации, того элемента в переводе, который не поддается переводу»[339].

Таким образом, перевод скорее подчеркивает, чем скрывает культурные различия, а лиминальность переводимого выводит на первый план конфликт между тем, как понимает изгнание Овидий, который верит, что «миграция меняет только видимость души, сохраняя ее идентичность под изменчивой формой», и Лукреций, для которого «пересечение культурных границ предоставляет свободу от себя самого».

С этой точки зрения Венеция Бродского в «Набережной неисцелимых» предстает как некоторое промежуточное, «третье пространство», место, где переоткрываются и переизобретаются идентичности, превращаясь в гибридную и подвижную субъективность[340]. Лиминальность, которую Барри Кертис и Клер Паячковска обнаруживают в Венеции, – это идеальное культурное пространство для подобного рода трансформации:

Венеция всегда рассматривалась как посредник <…> В глазах Запада Венеция была местом встречи различных культур, а ее собственные формы культурного выражения были гибридными и экзотическими. Часто это воспринималось как смутное ощущение Востока – использование некоторых характеристик, приписываемых Востоку, но при этом репрезентирующих итальянскую и европейскую культуру. Этот город был бастионом христианства, противостоящим территориальному и торговому натиску мусульманского мира, хотя и поддерживал двойственные отношения с Византией… Венеция одновременно воплощала в себе восточное и западное в сложно противопоставленных и накладывающихся друг на друга связях: олигархии и демократии, безвременья и современности, непонятности и прозрачности[341].

Венеция, а особенно венетофильский дискурс, предлагали «амбивалентное пространство провозглашения», как его называет Баба. В нем Бродский и осуществлял свой культурный перевод. В этом смысле само создание «Набережной неисцелимых» бросает вызов тем основаниям и неотъемлемым культурным сущностям, на которых построено «Путешествие в Стамбул». Венецианское эссе повествует об идентичности принадлежащего к диаспоре автора как о пограничной гибридности, драматизируя состояние культурного перемещения. Этот конфликт создает в тексте напряжение, которое автор, ироничный представитель метрополии, старается снять, рассказывая по-английски о своем вхождении в англоязычную культуру и принадлежности к ней. Одновременно его стихотворения о Венеции, написанные по-русски, вносят вклад в то же повествование, но с другой стороны и на родном языке, то есть на языке русской лирической поэзии.

В следующей части пойдет речь о стихах Бродского с точки зрения использованных им образов, аллюзий и автобиографических деталей, определяющих тональность текста, и об их вкладе в создание авторской позиции в «Набережной неисцелимых», в которую эти образы и детали инкорпорированы, иногда с усилием и трудностями перевода – метаморфозы поэта-изгнанника Овидия, пользующегося средствами русской лирической поэзии, в туриста-изгнанника Лукреция, постмодернистская субъектность которого освобождена от собственной сущности, хотя и тоскует по ней.

«Лагуна», Эзра Паунд и слеза

«Лагуна» (СиП, 1, 394–397) – первое стихотворение Бродского о Венеции, ставшее одним из самых известных его произведений, скорее всего потому, что в нем объединены три популярные темы: оно написано в Венеции, привязано к Рождеству и выражает сильные антисоветские чувства[342]. В «Лагуне» выражена тревога изгнанника, лирический герой переключается от гнева на советский режим к ощущению собственной перемещенности и незначительности. «Абсолютный никто, человек в плаще», который потерял «память, отчизну, сына», в девятой строфе складывает свои руки в жест, который благодаря аллюзии на отношения черта и ведьмы Солохи в «Ночи перед Рождеством» Гоголя становится еще более отчетливым, усиливая ощущение сопротивления лирического героя:

Скрестим же с левой, вобравшей когти,

правую лапу, согнувши в локте;

жест получим, похожий на

молот в серпе – и как чорт Солохе,

храбро покажем его эпохе,

принявшей образ дурного сна.

Значения, которые Бродский приписывает Венеции в «Лагуне», связаны с индивидуализмом и идеологической свободой. Венеция становится для него символом этих западных идеалов, противопоставленных Советскому Союзу. Это хорошо видно в недвусмысленной образности восьмой строфы, где звук гондолы, бьющейся о сваи, отрицает звуки державы, которую покинул поэт:

Гондолу бьет о гнилые сваи.

Звук отрицает себя, слова и

слух; а также державу ту,

где руки тянутся хвойным лесом

перед мелким, но хищным бесом

и слюну леденит во рту.

Образы хвойного леса и замерзающей слюны символизируют тоталитаризм, но также вызывают в сознании образ Севера и северной (советской) «державы», противопоставленный «гондоле», символизирующей Запад и средиземноморский юг. В предшествующей строфе, где Бродский вводит культурно нагруженное сопоставление Венеции и Петербурга, сравнивая характерные петербургские скульптуры сфинксов и символ Венеции – льва Святого Марка, север и юг не противопоставлены таким образом, как это происходит в строфе, говорящей о советской власти. Сравнение петербургских сфинксов и венецианских львов играет положительную культурную роль, включая родной пейзаж поэта в венецианское окружение: «сфинксов северных южный брат, / знающий грамоте лев крылатый, / книгу захлопнув, не крикнет „ратуй!“, / в плеске зеркал захлебнуться рад». С другой стороны, контраст между русским «ратуй!» и мирным грамотным венецианским львом предвосхищает символы северного тоталитаризма, противопоставленного культурному югу, что, в свою очередь, отсылает к общему месту представлений о культуре, где древняя средиземноморская цивилизация противопоставлена варварскому северу.

Антисоветское чувство, с одной стороны, и отсылки к петербургскому и венецианскому мифам, с другой, демонстрируют озабоченность повествователя его собственным положением в Венеции и значением города для русского писателя в изгнании[343]. В «тонущем городе», встречая «Рождество без снега, шаров и ели», он обосновывается для жизни сейчас и в будущем:

Так и будем жить, заливая мертвой

водой стеклянной графина мокрый

пламень граппы, кромсая леща, а не

птицу-гуся, чтобы нас насытил

предок хордовый Твой, Спаситель,

зимней ночью в сырой стране.

Образ «мокрого глаза» в седьмой строфе «Лагуны», предполагающий слезу – «Тонущий город, где твердый разум / внезапно становится мокрым глазом», – указывает на направление, в котором будут развиваться у Бродского более поздние образы Венеции: слеза возникает и в стихотворении «В Италии», и в «Венецианских строфах (2)». В первом из них она появляется в предложении, занимающем позицию стихового переноса между третьей и четвертой строфами, рядом с двумя совмещенными цитатами из стихов Ахматовой (из «Венеции» и «Летнего сада»), создающими образ, в котором сливаются Венеция и Петербург: «И лучшая в мире лагуна с золотой голубятней // сильно сверкает, зрачок слезя» (СиП, 2, 131)[344]. Образ, связанный со слезой в «Венецианских строфах», перекликается с ним:

Стынет кофе. Плещет лагуна, сотней

мелких бликов тусклый зрачок казня

за стремленье запомнить пейзаж, способный

обойтись без меня.

(СиП, 2, 79)

Рифмуя «зрачок казня» и «меня», Бродский создает рифменную пару, семантика которой предполагает боль и слепоту. Слепота предполагается и в стихотворении «В Италии», где последние две строчки второго четверостишия маркирует рифменная пара «слепя» / «себя», связанная с другой парой из этого текста, «слезя» / «нельзя», в двух первых строчках последнего, четвертого катрена. Две эти рифменные пары задают семантическое поле, указывающее на неопределенность эмоционального состояния героя, в котором ностальгия изгнанника смешивается с ироническим и рациональным взглядом на жизнь, угрожая стоической позе, характерной для этого текста (см. далее раздел «„В Италии“ и проблема автоперевода»).

В «Набережной неисцелимых» также часто возникает образ слезы, но его связь с ностальгией менее очевидна. В заключительном абзаце эссе автор подводит итог своим размышлениям о красоте и Венеции следующим образом:

Повторяю: вода равна времени и снабжает красоту ее двойником. Отчасти вода, мы служим красоте на тот же манер. Полируя воду, этот город улучшает внешность времени, делает будущее прекраснее. Вот в этом его роль во вселенной и состоит. Ибо город покоится, а мы движемся. Слеза тому доказательство. Ибо мы уходим, а красота остается. Ибо мы направляемся в будущее, а красота есть вечное настоящее. Слеза есть попытка задержаться, остаться, слиться с городом. Но это против правил. Слеза есть движение вспять, дань будущего прошлому. Или же она есть результат вычитания большего из меньшего: красоты из человека. То же верно и для любви, ибо и любовь больше того, кто любит (7, 56).

Этот пассаж, помещенный сразу же за личным и эмоционально окрашенным воспоминанием об У.Х. Одене, завершает эссе, и последняя его афористическая мысль, «любовь больше того, кто любит», может рассматриваться как признание автора в профессиональном и сыновнем чувстве к Одену. И все же в текстовом пространстве «Набережной» образ слезы и тема красоты также относятся к Эзре Паунду, поэту-модернисту, который, хоть он и не столь важная фигура для Бродского, как Оден, является признанным «венетофилом». Один из длинных абзацев в довольно фрагментарном эссе Бродского посвящен описанию визита автора в компании Сьюзен Зонтаг к вдове Паунда, Ольге Радж, позволяющему Бродскому высказаться о творчестве Паунда и его сомнительному положению после Второй мировой войны:

Начать с того, что в моей области Эзра Паунд важная шишка, практически целая отрасль. Масса американских графоманов обрели в нем и учителя и мученика. В молодости я довольно много переводил его на русский. Переводы вышли дрянь, но чуть не были напечатаны <…> Оригинал мне нравился за нахальную свежесть, за подтянутый стих, за стилистическое и тематическое разнообразие, за размах культурных ассоциаций, в ту пору мне недоступный. Еще мне нравился его лозунг «это нужно обновить» – то есть нравился, пока до меня не дошло, что настоящая причина «обновления» в том, что «это» вполне устарело; что, в конечном счете, мы находимся в ремонтной мастерской. Что касается его невзгод в лечебнице Св. Елизаветы, то, на русский взгляд, выходить из себя тут было не из-за чего и во всяком случае это было лучше девяти граммов свинца, которые бы он заработал в другом месте за свой радиотреп в войну <…> Стоило бы, по-моему, издать его стихи и речи в одном томе, без всяких ученых предисловий, и посмотреть, что получится. Поэт первый обязан помнить, что время не знает о расстоянии между Рапалло и Литвой <…> Он все еще котировался у некоторых моих друзей, и теперь меня ждала встреча с его старухой (7, 32).

Эта оценка жизни и творчества Паунда обнажает автобиографический нарратив, показывающий становление автора на пути от поэтического ученичества к признанному мастерству, а также повествующий о превращении молодого ленинградского поэта (чей опыт пациента советской психиатрической больницы дает ему право обсуждать ситуацию Паунда) в живущего в Нью-Йорке писателя. Достигнув этого уровня мастерства посредством поэтического перевода, который ввел его в центр англоязычной литературы, Бродский теперь окружен интеллектуалами-космополитами, многие из которых были идолами его советской юности.

Разница между положением Бродского и Паунда очевидна, особенно на фоне того, что Бродский был сыном морского офицера-еврея, разжалованного после войны в ходе советской антисемитской кампании, а Паунд участвовал во время войны в пропаганде фашистской идеологии. Перед частью о Паунде в эссе Бродского рассказывается о фотографии военной казни трех литовцев немецкими солдатами, что предшествует теме антисемитизма, центральной в рассказе о Паунде, – отсюда и противопоставление Литвы и итальянского Рапалло, в котором Паунд жил во время войны. Но, несмотря на эти различия, есть и сходство культурных позиций и эстетических установок Бродского и Паунда, подчеркнутое их отношением к Венеции. Хотя Бродский вошел в англоязычную литературу в последнюю треть двадцатого столетия, он занял позицию, которую Паунд занимал в начале века. Оба они, и Паунд, бывший американский патриот из Индианы, и американизированный русский поэт-эмигрант из Ленинграда Бродский, стремились ассимилировать европейские традиции и культурные достижения в их восхищении Италией, и особенно Венецией, которую считали центром этих культурных достижений[345]. Паунд жил в Венеции в разные периоды своей жизни и умер там в 1972 году. Его первая книга стихов была подготовлена и напечатана там и включала целый ряд стихотворений о Венеции, которая не менее важна и для его поздних Cantos, особенно 17 и 14–16, а также автобиографического эссе «Неосмотрительность». Хотя постоянная ностальгия в эссе Бродского существенно отличается от семейной хронологии в эссе Паунда, в них есть сходные самоироничные пассажи по поводу культурной позиции авторов в Венеции. Как иронично замечает Паунд, «Венеция – прекрасное место, если приехать сюда из Кроуфорда, штат Индиана»[346]. Взятый в этой перспективе, пассаж о Паунде в «Набережной неисцелимых» может быть рассмотрен как яркий пример страха влияния, а с учетом воспоминаний Бродского о том, что он переводил Паунда в юности, не кажется невозможным допущение, что образ слезы, столь важный для «Набережной неисцелимых» и ряда стихотворений Бродского, восходит к первому стихотворению Паунда о Венеции, «Ночной литании»[347]:

Да, ты разместил эти строки во мне,

очарованный ряд.

И эту Венецию, город твоей красоты,

ты мне показал,

Пока ее сладость не стала во мне

делом плача.

О Боже, какую великую милость

сотворили мы где-то

и забыли о ней,

Что ты это чудо даруешь нам,

О, Господи вод[348].

(Пер. Ольги Седаковой)

«Ночная литания», типичное для раннего Паунда стихотворение, это эпифанический монолог, где слезы[349] вызваны встречей с городом, напоминающей религиозный экстаз. Героя переполняет ощущение красоты города, и слезы – знак его эмоций, знак благоговейного трепета и чувства полноты и присутствия. Точно таким же знаком у Бродского является «мокрый глаз», наблюдающий «тонущий город» в «Лагуне», – хотя слезы, возможно, вызывает воспоминание о «северных сфинксах», возникающее в следующей строфе, точно так же, как их рождает ахматовская «золотая голубятня у воды» в стихотворении «В Италии». В «Венецианских строфах» и «Набережной неисцелимых» слезы появляются при расставании с городом, служа не столько знаком встречи, сколько предчувствием разлуки. В «Набережной…» слеза – знак пустоты, невозможности и потери: «Ибо мы уходим, а красота остается». Слеза в «Набережной неисцелимых» воспринимается как проявление благодарности, излечивающее ностальгию, но также обозначает отрицание и меланхолию, а в «Венецианских строфах» даже самоуничижение, читающееся в семантическом потенциале рифменной пары «казня» / «меня»[350]. Описание частых поездок Бродского в Венецию в «Набережной неисцелимых» говорит о повторно переживаемой потере, когда расставание с городом оказывается более значимым, чем встреча с ним. Таким образом, слеза у Бродского – знак встречи не столько с прекрасным, сколько с возвышенным, если пользоваться известной классификацией Эдмунда Берка, согласно которой возвышенное всегда «индивидуально и болезненно», а прекрасное «социально и приятно»[351]. В стихотворении «С натуры», последнем стихотворении Бродского о Венеции, все эти слезы, вызванные встречей с городом, собираются в строках, говорящих о значении Венеции для лирического героя: «Здесь, где столько / пролито семени, слез восторга / и вина, в переулке земного рая / вечером я стою» (СиП, 2, 281).

Встреча с венецианским возвышенным – одна из тем, которую Бродский иронически обыгрывает в «Набережной неисцелимых». Фрагмент, где он вспоминает свои первые впечатления от города в первое утро первого приезда, напоминает Книгу Бытия, но кроме этой библейской ассоциации здесь чувствуется и отсылка к эпифаническому видению Паунда:

«Земля же была безвидна и пуста; и тьма над бездною. И Дух Божий носился над водою», цитируя бывавшего здесь раньше автора. И было следующее утро. Воскресное утро, и все колокола звонили (7, 22).

В следующей части Бродский развивает библейский образ Духа Божьего, носившегося над водами («Господи вод» у Паунда), в поэтическую медитацию метафизического характера, характерную для его творческого воображения. Повторяя одну из своих излюбленных метафор – вода как образ времени, – он заключает: «пространство сознает свою неполноценность по сравнению с временем и отвечает ему тем единственным свойством, которого у времени нет: красотой» (7, 22). Это соотносится с другим фрагментом эссе, появляющимся позже, который представляет собой прозаический пересказ стихотворения «Доклад для симпозиума», написанного Бродским по-русски примерно в то же время, когда он писал «Набережную неисцелимых» по-английски. Стихотворение – шуточный трактат о понятии красоты, пародийно направленный на общие формальные места философских рассуждений о прекрасном и претензию самого автора на такое рассуждение. Но сама тема – красота и эстетическое значение – это то, к чему Бродский относится очень серьезно. Понятие красоты – один из главных объектов философско-афористического обсуждения в «Набережной неисцелимых». В процитированном выше отрывке критика творчества Паунда связана с идеей красоты: «„Cantos“ тоже не произвели особого впечатления: главная ошибка была стандартная – „поиски красоты“. Для человека со столь давней итальянской пропиской странно не понимать, что целью красота быть не может, что она всегда побочный продукт иных, часто весьма заурядных поисков» (7, 32). Эта критика «поисков красоты» у Паунда звучит странно в устах автора, который, став поэтом-лауреатом Соединенных Штатов, объявил в своей инаугурационной речи в Библиотеке Конгресса, что «цель эволюции – хотите верьте, хотите нет – красота» (6, 168).

Историк литературы Тони Таннер, автор книги о литературной Венеции, пишет о Паунде, красоте и Венеции так: «Паунд предуведомил свое эссе „Religio“ следующим высказыванием: „Вернуть мраморную богиню на ее пьедестал в Террачине – дороже любого метафизического аргумента“, и его чувство священного, или мистического было привязано к пластике – граниту, мрамору, слоновой кости; сапфиру, нефриту, изумруду, бриллианту: кристаллу. И – „этой твоей Венеции“»[352]. Мраморные статуи часто выступают в поэзии Бродского в качестве отправной точки для метафизических размышлений (мраморная статуя – ключевой образ таких его стихотворений, как «Торс», «Римские элегии», «Бюст Тиберия», и пьесы «Мрамор»). В «Набережной неисцелимых» он противопоставляет священную «мраморную статику» Венеции человеческому телосложению. Мрамор был одним из центральных образов в поэтическом воображении Бродского как «материал искусства и благочестия, гражданской красоты», каковым он был и для Паунда[353]. Бродский не развивает образ мрамора в своих венецианских стихах так, как это делал Паунд в Cantos, где «белый мраморный лес» – это основная метафора города, но в двух случаях, когда мрамор появляется в «Венецианских строфах», он вызывает ассоциации со строками Паунда о Венеции в Cantos. «Венецианские строфы (1)» рисуют образ ночной Венеции, начинающийся с тем тишины и музыки (строфа 1) в оксюмороне «Скрипичные грифы гóндол покачиваются, издавая / вразнобой тишину». Затем ночной город представляется как «мраморный аквариум» (строфа 3), после чего ихтиологическая образность развивается дальше и город как бы погружается под воду:

Так меркнут люстры в опере; так на убыль

к ночи идут в объеме медузами купола.

Так сужается улица, вьющаяся как угорь,

и площадь – как камбала.

Так подбирает гребни, выпавшие из женских

взбитых причесок, для дочерей Нерей,

оставляя нетронутым желтый бесплатный жемчуг

уличных фонарей.

(СиП, 2, 76)

Образ мраморного аквариума и отсылка к Нерею, греческому божеству моря, вместе с подводной реальностью стихотворения, действие которого происходит в ночной Венеции, напоминают Canto 17 Паунда, где Венеция изображена как подводный мир, где «Застыла предо мной вода, растут деревья из нее, Их мраморные стволы среди недвижных вод <…> Теперь свет не от солнца»:

Пещера Нереиды,

она из раковины выточена словно,

А судно движется беззвучно,

Без запаха труда,

Ни крика птиц, ни плеска волн,

Дельфин не плещет, не колышется волна,

В пещере Нереида,

она из раковины выточена словно

меж скал изысканных[354].

Нерей Бродского, можно сказать, подбирает гребни для Нереиды Паунда, одной из дочерей Нерея, морской нимфы в греческой мифологии. Нереиды также появляются в одном из ранних стихотворений Бродского о Венеции (см. ниже).

Паундовский подтекст вновь возникает во второй строфе «Венецианских строф (2)», где Венеция изображена в виде женской фигуры, «голый, холодный мрамор / бедер» которой вуайеристически снимается камерами «новых старцев», предположительно туристов (обозначенных как «японские туристы», когда Бродский вновь использует этот образ в «Набережной неисцелимых»). Бродский использует здесь экфразис Мандельштама, описывавшего картину Тинторетто «Сусанна и старцы» в своем стихотворении 1922 года «Веницейской жизни, мрачной и бесплодной…». Эти строки во второй строфе стихотворения Бродского предвосхищают появление Венеции из вод а-ля Боттичелли в седьмой строфе:

Так выходят из вод, ошеломляя гладью

кожи бугристой берег, с цветком в руке,

забывая про платье, предоставляя платью

всплескивать вдалеке.

Так обдают вас брызгами. Те, кто бессмертен, пахнут

водорослями…

(СиП, 2, 79)

Образ восходящей Венеры/Афродиты – один из центральных образов в Cantos Паунда, где богиня многократно появляется из моря и сравнивается с Венецией самыми разнообразными способами, как, например, в Canto 17: «И Алетейя на берегу морском / глаза в просторы моря устремила, / а водоросли в ее руке / Слепят до белизны соленой пеной»[355]. Паундовские водоросли отзываются в водорослях стихотворения Бродского. Еще более усилен этот образ в «Набережной неисцелимых», где запах водорослей пробуждает воспоминания автора о прошлом. Бродский добавляет к этому образу северный штрих – не просто запах водорослей, а запах «мерзлых» водорослей оказывается для автора синонимом счастья «отчасти из-за звукоподражательных свойств самого названия, в котором сошлись растительный и подводный мир, отчасти из-за намека на неуместность и тайную подводную драму содержащегося в понятии» (7, 8). Что касается сравнения Венеции с красавицей, выходящей из вод, и Паунд, и Бродский перелицовывают антологизированную модель Байрона, который так описывает зрелище Венеции в «Паломничестве Чайльд-Гарольда»:

Морей царица, в башенном венце,

Из теплых вод, как Анадиомена,

С улыбкой превосходства на лице

Она взошла, прекрасна и надменна.

(пер. В. Левика)

Для критика было бы слишком смелым предположением утверждать, исходя из сказанного выше, что источником образа слезы в венецианских текстах – от «Лагуны» до «Набережной неисцелимых» – был соответствующий образ в «Ночной литании» Паунда. Ни слеза как обозначающее встречи с возвышенным, ни Книга Бытия как подтекст для описания такой встречи не являются настолько уникальными, особенно для такого города, как Венеция, чтобы можно было исключить случайное совпадение образов Паунда и Бродского. Читая венецианские стихи Бродского, можно прекрасно обойтись без Паунда как источника образов слезы, мраморного аквариума, Нерея или Венеры/Венеции (в конце концов, для Паунда это тоже уже было готовое сравнение, найденное Байроном). Более того, те значения, которыми Бродский наделяет образ слезы в «Набережной неисцелимых», указывают на его представление о художественной автономии и индивидуальной свободе, ключевых для его понимания места писателя в мире: «Главное орудие эстетики, глаз, абсолютно самостоятелен. В самостоятельности он уступает только слезе» (7, 47). Именно через представление об «абсолютной самостоятельности» эстетического чувства Бродский приходит к выводу, который сформулирован в эссе и перекликается с нобелевской лекцией: «Эстетическое чувство – двойник инстинкта самосохранения и надежнее этики» (7, 46–47). Это позиция, подкрепленная опытом жизни в тоталитарном государстве, где «эстетическая обособленность» Бродского (фраза, которую он использует, говоря о Мандельштаме в эссе «Сын цивилизации» (СИБ2, 5, 99)) означает эстетическую цельность и индивидуальную свободу[356]. Паунд, с его речами в Рапалло, для Бродского олицетворяет тех, кто угрожает этой автономии.

Даже с учетом этих оговорок Паунд остается очень важной фигурой для «Набережной неисцелимых», да и значимость Венеции для обоих поэтов не сильно отличается. Венеция, «вещь слез» Паунда, была такой же и для Бродского. Для Паунда в Cantos это в той же мере райский ландшафт, как и для Бродского в «Набережной неисцелимых», несмотря на то что их стилистические стратегии репрезентации этой идеи различны. В конце концов, Бродский пришел к своему пониманию Венеции как парадиза через семьдесят лет после Паунда, в совершенно другом эстетическом ключе и при других исторических обстоятельствах. Для него это понимание невозможно без иронии. Но нельзя забывать, что Паунд был одним из модернистов-космополитов, частью того художественного источника, который был необычайно важен для эволюции эстетических взглядов Бродского. Случайная встреча с Ольгой Радж в «Набережной неисцелимых» дала Бродскому возможность рассчитаться с венецианской тенью Эзры Паунда. Более того, венецианский диалог Бродского с Паундом привлекает внимание к позиции Бродского на границе культур. Тот факт, что Паунд – одна из ключевых фигур западного венецианского канона – напрочь отсутствует в русской литературной венециане, подчеркивает непереводимость культур, которую встречи Бродского с Венецией подчеркивают.

«Сан-Пьетро», Оден и туман

Встреча с венецианским возвышенным открывает целую парадигму откликов на литературную традицию. Есть паундовское понимание эстетического опыта, где эстетическое превращается в религиозное, а красота сливается с божественным. Но есть и другой, скептический подход, наиболее трезво выраженный в убийственной формулировке, открывающей «Венецию под надзором» Мэри Мак-Карти: «Рациональное сознание всегда имело сомнения по поводу Венеции»[357]. Фраза Мак-Карти очень созвучна настроению Александра Герцена, писавшего о Венеции во время своего визита в город в дни первого карнавала после вывода австрийских войск в 1867 году. Глава о Венеции в «Былом и думах» начинается с замечания: «Великолепнее нелепости, как Венеция, нет»[358]. Далее он выражает свое восхищение красотой города, но скептицизм не покидает его: «Построить город там, где город построить нельзя, – само по себе безумие; но построить так один из изящнейших, грандиознейших городов – гениальное безумие»[359]. Бродский отражает этот дуализм в процитированных выше строках «Лагуны» («твердый разум / внезапно становится мокрым глазом»), а в «Набережной неисцелимых» приливы и отливы восхищения и скептицизма автора скреплены воедино самоироничной аналогией с любовью, когда он описывает свой «роман с этим городом» как «улицу с односторонним движением».

Изгнанник Герцен должен был ощущать сходство между городскими пространствами Венеции и столицы русской империи, Санкт-Петербурга, точно так же, как Бродский, уроженец самого «умышленного» из городов, ощущал его столетием позже[360]. Венеция, как и Петербург, эксцентрична, если использовать термин Лотмана, примененный им к Петербургу, в том смысле, что расположена на границе двух природных стихий (земля/вода) и двух культурных пространств (Восток/Запад), а столкновение культурного и природного вызывает к жизни тот субстрат, который производит такие семиотически нагруженные феномены (как показывал В.Н. Топоров применительно к символическому пространству Петербурга), как отражения, зеркальные образы и двойники, часто встречающиеся в литературном изображении города в рамках «Петербургского текста»[361].

«Сан-Пьетро» выражает феноменологическое своеобразие двух городов путем отрицания. Для стихотворения, изображающего венецианский пейзаж, окутанный туманом, венецианским nebbia, свойственно то, что Божена Шелкросс называет «стратегией исчезновения» Бродского – туман аннулирует зеркала и отражения, отменяя их семиотический потенциал[362]. Бродский пишет в «Набережной неисцелимых»:

Местный туман, знаменитая nebbia, превращает это место в нечто более вневременное, чем святая святых любого дворца, стирая не только отражения, но и все имеющее форму: здания, людей, колоннады, мосты, статуи <…> Туман густой, слепой, неподвижный (7, 28).

Поэтическая структура «Сан-Пьетро» поддерживает эту идею стирания формы. Стихотворение написано верлибром, не рифмовано, и строфический рисунок отличается от классических структур, обычно предпочитаемых Бродским. Оно состоит из трех частей, каждая со своим рисунком. В первой и второй части по три строфы, но количество строк в строфах различно. В строфах первой части соответственно одиннадцать, тринадцать и семнадцать строк, второй – двадцать семь, четырнадцать, двадцать семь. В третьей части две строфы – двадцать и тринадцать строк в каждой. Такая нерегулярность формы не характерна для поэтики Бродского, в «Сан-Пьетро» он отбрасывает классическую структуру, чтобы подчеркнуть с помощью формы тематический уровень, расплывчатость и бесформенность, пейзаж, в котором стерты все элементы, организующие и структурирующие пространство. Первая строка рисует город, погруженный в густой туман:

Третью неделю туман не слезает с белой

колокольни коричневого, захолустного городка,

затерявшегося в глухонемом углу

Северной Адриатики…

(СиП, 2, 58)

Город превращается в неподвижное пространство, а туман густеет настолько, что препятствует ходу времени:

Туго спеленутые клочковатой

марлей стрелки на городских часах

отстают от меркнущего вдалеке

рассеянного дневного света.

(СиП, 2, 59)

В аморфном бесформенном пейзаже туман ограничивает возможности зрения и слуха, и это усиливается за счет повторения фразы «безветрие, тишина»:

…ничего не видишь,

кроме хлопьев тумана. Безветрие, тишина.

Направленье потеряно…

(СиП, 2, 59)

Безветрие; и тишина как ржанье

никогда не сбивающейся с пути

чугунной кобылы Виктора-Эммануила.

(СиП, 2, 59)

Смеркается; безветрие, тишина.

(СиП, 2, 61)

Архитектурные и топографические очертания Венеции растворены в тумане: «Колоннада, оплывшая как стеарин», «Повисший над пресным каналом мост / удерживает расплывчатый противоположный берег/ от попытки совсем отделиться и выйти в море», «бесцветный воздух / на миг сгущается в голубя или в чайку, / но тотчас растворяется». Пейзаж приобретает все более иллюзорный и абстрактный характер, и отсылка к одинокой конной статуе «чугунной кобылы Виктора-Эммануила» вызывает аллюзии, связанные с Петербургом и его литературными репрезентациями. Туманный город, как кажется, исчезнет и останется, как в хорошо известном образе Достоевского, лишь болото и Медный всадник.

Название поэмы намекает на двойное значение. «Сан-Пьетро», отсылая к святому Петру, намекает на Санкт-Петербург. Игра с туманной неопределенностью венецианского пейзажа и с мифологическим потенциалом названия – ключевая причина создания стихотворения. Образ Петербурга просвечивает через начальные строки, в описании «коричневого, захолустного городка, / затерявшегося в глухонемом углу / Северной Адриатики». Это цитата из стихотворения Умберто Сабы, начинающегося со строки «в глубине Адриатики дикой». Венеция расположена «в углу» Адриатики, Ленинград/Петербург – «в углу» Балтийского моря. Тема автобиографической поэмы Сабы на самом деле не Венеция, а его родной Триест, и это открывает смысл подтекста: «Сан-Пьетро» – не только о Венеции, но и о родном городе Бродского, Петербурге. Автобиографическая отсылка к Ленинграду/Петербургу имеет дальнейшее значение, поскольку Бродский перевел это стихотворение Сабы на русский незадолго до эмиграции, о чем он вспоминает в «Набережной неисцелимых»[363]. Детские воспоминания Сабы о кораблях в порту Триеста напоминают эпизоды из детства Бродского, описанные им в автобиографических эссе. В «Сан-Пьетро» есть несколько отсылок к детству. Когда взор лирического героя ограничен туманом, он обращается в прошлое. Чем гуще туман, тем ближе Петербург:

Так, дохнув на стекло, выводят инициалы

тех, с чьим отсутствием не смириться;

и подтек превращает заветный вензель

в хвост морского конька. Вбирай же красной

губкою легких плотный молочный пар,

выдыхаемый всплывшею Амфитритой

и ее нереидами! Протяни

руку – и кончики пальцев коснутся торса,

покрытого мелкими пузырьками

и пахнущего, как в детстве, йодом.

(СиП, 2, 60–61)

Кроме прямой отсылки к сцене из «Евгения Онегина», где Татьяна выводит на окне инициалы Онегина – «заветный вензель» (прямая цитата из пушкинского романа в стихах), эти строки содержат аллюзию на поэзию Мандельштама. Акцент на дыхании, перечисление объектов, жадное внимание к мелким деталям, физическое, телесное чувство прикосновения и отсылка к греческой мифологии – центральные особенности его стихов. Более того, последняя строка («пахнущего, как в детстве, йодом») указывает на ленинградское стихотворение Мандельштама «Я вернулся в мой город, знакомый до слез…» с его образом детской болезни: «Я вернулся в мой город, знакомый до слез, / до прожилок, до детских припухлых желез»[364].

Кроме отсылки к Петербургу, название обозначает конкретное место в Венеции, Сан-Пьетро ди Кастелло, маленький остров со старой церковью (упомянутой в стихотворении дважды: в образах «белой колокольни» и «бурого кирпича базилики»), которая была главным храмом Венеции до постройки собора Святого Марка. В беседе с Петром Вайлем Бродский так говорит о месте действия стихотворения: «Сан-Пьетро – не самая фешенебельная часть Венеции, а наоборот. От Arsenale к острову Сан-Микеле, там район, куда нога туриста особенно не ныряет: всякие верфи»[365]. Это описание Сан-Пьетро напоминает пассаж из книги «Камни Венеции» Джона Рескина, который описывает те же места:

Нынешняя церковь принадлежит к наименее интересным в Венеции. Деревянный мост, что-то наподобие сильно уменьшенного лондонского Баттерси, соединяет острова, ныне почти пустынные, с бедными предместьями за арсеналом, и пустоши безжизненной травы с проплешинами, скорее прогнившими, чем вытоптанными, простираются перед ее облезшей и одинокой колокольней[366].

Двухтомник Рескина «Камни Венеции», впервые вышедший в 1851–1853 годах, существенно повлиял на восприятие Венеции в европейской литературе, включая ее восприятие многими русскими авторами Серебряного века[367]. В «Сан-Пьетро» Бродский продолжает идущую от Рескина традицию, переданную ему ими, для изображения того, что по-итальянски называют Venezia non turistica, а по-русски – «другая Венеция». Поискам этой Венеции посвящена значительная часть «Набережной неисцелимых». Даже для скептически настроенного Режиса Дебре Сан-Пьетро открывает подлинную Венецию, не имея никакого «локального колорита»:

Не буду отрицать, что в некоторых окраинных кварталах к северу от вокзала, например <…> или на другом конце острова, восточнее Арсенала – не красочной обессмысленной части, которая вся напоказ, но маленьких работающих лодочных мастерских – в сумерках у канала Сан-Пьетро эстет наконец может почувствовать себя заблудившимся, анонимным, потерянным в бледной заброшенности а-ля Кирико – ничейная земля без всякого локального колорита[368].

Бродский был не первым русским поэтом, писавшим о Венеции сквозь призму Петербурга. Одним из его предшественников был князь Вяземский, первое путешествие которого в Венецию состоялось в год публикации третьего тома «Камней Венеции» (1853). Хотя в приводимом далее отрывке из его записной книжки описан не венецианский туман, а знаменитая «высокая вода» – еще один общий элемент мифологического субстрата двух городов; в нем виден тот же самый русский/петербургский взгляд на Венецию, что и в стихотворении Бродского:

Мы уже не в Венеции, а в полном Петербурге. Вот третий день, что совершилось это превращение. Со дня на день погода круто переменилась. Сегодня вода выступила из каналов на мостовую, ни дать ни взять Черная речка. Венеция не миловидна в ненастную погоду[369].

Что до Бродского, то он возвращается к венецианскому туману, nebbia, в последних абзацах «Набережной неисцелимых». Эссе заканчивается описанием зимней ночи на площади Святого Марка:

Туман поглощал пьяццу. Вторжение было тихим, но все равно вторжением. Я видел, как пики и копья безмолвно, но стремительно движутся со стороны Лагуны, словно пехота перед тяжелой кавалерией. «Стремительно и безмолвно», – сказал я себе. Теперь в любую минуту их Король, Король Туман мог появиться из-за угла во всей своей клубящейся славе. «Стремительно и безмолвно», – повторил я. Это была строчка Одена, последняя строчка из «Падения Рима», и именно это место было «совсем другим» (7, 55–56).

Последняя строфа стихотворения Одена, которое цитирует Бродский, звучит так:

Altogether elsewhere, vast

Herds of reindeer move across

Miles and miles of golden moss,

Silently and very fast[370].

Дословно:

Совсем в другом месте огромные

стада оленей преодолевают

мили и мили золотого мха

бесшумно и очень быстро.

В тексте Бродского строчка о «совсем другом месте» отсылает к иллюзорному, подобно миражу, пейзажу и тому чувству отличия от остального мира, которое вызывают туманные очертания Венеции. Оден же пишет о северном пейзаже со «стадами оленей» и «мхом», отличие которого в том, что он неизвестен и находится где-то далеко. «Совсем другое место» Одена находится на мифологическом севере, там, где в контексте стихотворения «Падения Рима» находится идиллическое место, противопоставленное развращенной городской цивилизации. В контексте «Сан-Пьетро» Бродского «совсем другое» место приобретает отличные очертания и отсылает к северному туманному пейзажу Ленинграда.

У Одена есть еще один текст, который, как кажется, повлиял на создание «Сан-Пьетро». Это «Спасибо, туман», заглавное стихотворение последнего сборника стихов Одена, который он подготовил к публикации незадолго до смерти в 1973 году[371]. Долгое и подробное описание затянутого туманом пейзажа у Бродского можно рассматривать как развертывание короткой и выразительной строчки Одена: «За дверью бесформенная тишина» (Outdoors a shapeless silence), начинающей третью строфу его стихотворения. Оба текста связаны с эмиграцией – у Одена напрямую, у Бродского более сложным образом, через воскрешение в памяти родного пейзажа. Оден вернулся на родину, в Англию, из США за год до написания стихотворения, которое наполнено радостью и чувством узнавания. Туман становится символом всего, что лирический герой Одена воспринимает как родное:

Grown used to New York weather,

all too familiar with Smog,

You, Her unsullied Sister,

I’d quite forgotten and what

You bring to British winters:

now native knowledge returns[372].

Взращенная нью-йоркской погодой

и слишком привычная к смогу,

Ты, его незапятнанная сестра,

почти забытая мной, как забыл я

и то, что даешь ты британским зимам:

теперь родное знание возвращается.

«Сан-Пьетро» написано в противоположных обстоятельствах. К моменту создания стихотворения Бродский уже шесть лет как покинул родной город и не видел никаких перспектив для возвращения. Автобиографический фон текста – не возвращение поэта на родину, а осознание невозможности возвращения. Это объясняет стоическое смирение, выраженное в строках, обращенных лирическим героем к себе посредством императива:

…Помни:

любое движенье, по сути, есть

перенесение тяжести тела в другое место.

Помни, что прошлому не уложиться

без остатка в памяти, что ему

необходимо будущее. Твердо помни:

только вода, и она одна,

всегда и везде остается верной

себе – нечувствительной к метаморфозам, плоской,

находящейся там, где сухой земли

больше нет. И патетика жизни с ее началом,

серединой, редеющим календарем, концом

и т.д. стушевывается в виду

вечной, мелкой, бесцветной ряби.

(СиП, 2, 61)

Этот отстраненный тон, стремящийся к сущностному и универсальному, типичен для Бродского и, как предполагает Дэвид Бетеа, во многом заимствован у Одена[373]. В своем эссе об Одене «Поклониться тени» Бродский восхищается его «антигероической позой» (СИБ2, 5, 263). Но, несмотря на стоическую позицию автора, «Сан-Пьетро» проникнуто ностальгическими нотами, усиленными использованием литературных аллюзий и подтекстов. Венецианский туман вызывает в памяти «родное знание», которое возвращается сквозь отсылки и цитаты.

В «Набережной неисцелимых», написанной через десять лет, Бродский дословно переводит на английский некоторые образы из «Сан-Пьетро», например в описании того, что такое «знаменитая nebbia». Но в заключительной части эссе он возвращается к образу тумана и раскрывает новое его значение. В русском стихотворении с названием, отсылающим к Петербургу, описание тумана связано со значениями, ассоциирующими текст с родным городом автора, и значением, которое туман имеет для «петербургского текста» (по Топорову). Туман выступает в качестве означающего ностальгии, как это происходит и в «Набережной неисцелимых», но в эссе означаемое меняется. После цитаты из «Падения Рима» Одена автор рисует воображаемую сцену, которую потом объясняет как рассказанную ему другом Одена Стивеном Спендером. Бродский с любовью вспоминает Одена, описывая сцену, которая говорит о его собственном ностальгическом отношении к англо-американскому модернизму в целом:

Внезапно я почувствовал, что он сзади, и резко обернулся. Высокое, гладкое окно «Florian»’a, хорошо освещенное и не прикрытое щитом, горело сквозь клочья тумана. Я подошел к нему и заглянул внутрь. Внутри был 195? год. На красных плюшевых диванах, вокруг мраморного столика с кремлем бутылок и чайников, сидели Уистан Оден со своей главной любовью – Честером Калманом, Сесил Дэй Льюис со своей женой и Стивен Спендер со своей. Уистан рассказывал какую-то смешную историю, и все хохотали. Посреди рассказа за окном прошел хорошо сложенный моряк, Честер встал и, не сказав даже «до свидания», пустился по горячему следу. «Я посмотрел на Уистана, – рассказывал мне Стивен годы спустя, – он продолжал смеяться, но по щеке у него катилась слеза». Тут окно потемнело. Король Туман въехал на пьяццу, осадил скакуна и начал разматывать белый тюрбан (7, 56).

Параллельное прочтение этого лично окрашенного и частично вымышленного воспоминания об Одене в «Набережной неисцелимых» и стихотворения «Сан-Пьетро» показывает, как Бродский переключается между двумя наборами культурных знаний в дискурсивном пространстве Венеции. В русском стихотворении, название которого вводит параллель между Санкт-Петербургом и Венецией, он обыгрывает петербургский миф и один из его основных мотивов, сходство с Венецией, которое, по словам Топорова, превратилось в «культурное клише» для петербургской интеллигенции начала двадцатого столетия[374]. Кроме того, «Сан-Пьетро» отражает знания Бродского о западной культуре – через оденовский подтекст. Через десять лет в эссе о Венеции, написанном по-английски, он возвращается к Одену и образу тумана, превращая подтекст стихотворения в теплое воспоминание об Одене. Объект ностальгии здесь не Ленинград, а Оден, не петербургская мифология, а англо-американский модернистский космополитизм. Все это демонстрирует культурные различия, которыми Бродский оперирует в «Набережной неисцелимых», и обнажает процесс провозглашения транснационального субъекта, говоря словами Бабы. Способ, которым Бродский переводит образ тумана из текстовой игры с русским мифом в личное воспоминание об Одене, усугубляет проявление непереводимости культуры. Эти проявления даны в эссе через трогательный нарратив собственной транскультурации.

«Венецианские строфы» и мавр Шекспира

Без преувеличения можно сказать, что энциклопедическая насыщенность и изобретательность в плане формы, характерные для «Венецианских строф» (1 и 2), вдыхают новую жизнь в русскую литературную венециану, жизнь, которая почти угасла в 1920-е годы и оставалась вне основного течения русской и советской литературы[375]. У Бродского город не воображается издали, как, например, в стихах Александра Кушнера 60-х и 70-х, а наносится на карту лирическим героем, вписанным в его топографию на манер Блока, Гумилева или Ходасевича[376]. Восьмистрочные строфы отражаются в восьмичастной структуре стихотворений, обновляя традицию описания Венеции через серию ведут и охватывая двадцатичетырехчасовой цикл, проводящий героя через утреннюю, дневную, вечернюю и ночную Венецию. В «Набережной неисцелимых» Бродский поясняет этот принцип, примененный теперь к англоязычной прозе: «Изучая лицо этого города семнадцать зим, я, наверно, справлюсь с работой в духе Пуссена, то есть сумею нарисовать портрет этого места если и не в четыре времени года, то в четыре времени дня» (7, 14).

«Венецианские строфы» Бродского выявляют текстуальность Венеции через обилие литературных и культурных отсылок, заявленных уже в названии с его двойной аллюзией на «Петербургские строфы» Мандельштама и «Венецианские эпиграммы» Гете. «Римские элегии» последнего, написанные в тот же год, что и «Венецианские эпиграммы», также участвуют в игре посредством создаваемого Бродским образа поэта-туриста, который стремится «рухнуть в кровать, прижаться к живой кости, / как к горячему зеркалу, с чьей амальгамы пальцем / нежность не соскрести», перед этим «спихивая, как за борт, буквы в конец строки». Соединение представления о творческой энергии и эротическом вдохновении, сделанное на фоне исторического города, вызывает в памяти лирическую позу Гете в «Римских элегиях». Кроме этого диптих представляет метапоэтическую историю венецианского мифа, одновременно русскую и западную, предоставляя аллюзии и отсылки к Гете, Шекспиру, романтической поэзии (Пушкин, Лермонтов, Байрон), итальянскому декадансу (д’Аннунцио, вводимый через упоминание Дузе), «Миру искусства» (Дягилев), акмеистам (Мандельштам) и Эзре Паунду[377]. Именно в этот литературный пейзаж Бродский помещает своего лирического героя.

Два стихотворения составляют диптих, в котором элегические «Венецианские строфы (1)» развивают миф о тонущем городе, а одические «Венецианские строфы (2)» рисуют блеск и великолепие города. Ночные первые «Строфы» насыщены музыкальными метафорами. Бродский разрабатывает образ безмолвной умирающей Венеции, возвращающий нас к «Паломничеству Чайльд-Гарольда» Байрона:

Но смолк напев Торкватовых октав,

И песня гондольера отзвучала,

Дворцы дряхлеют, меркнет жизнь, устав,

И не тревожит лютня сон канала.

(пер. В. Левика – Песнь 4-я, 3)

К этим строкам многократно возвращались русские поэты до Бродского, начиная с Пушкина: «Но слаще, средь ночных забав, Напев Торкватовых октав!»[378]

Бродский обращается к наиболее частым венецианским мотивам – смерти в Венеции и умиранию Венеции – посредством музыкальных метафор, но в то же время сохраняет распространенную литературную ассоциацию, связывающую Венецию с гомосексуальностью, поддержанной образом Дягилева, «гражданина Перми»:

Так смолкают оркестры. Город сродни попытке

воздуха удержать ноту от тишины,

и дворцы стоят, как сдвинутые пюпитры,

плохо освещены.

Только фальцет звезды меж телеграфных линий —

там, где глубоким сном спит гражданин Перми.

Но вода аплодирует, и набережная – как иней,

осевший на до-ре-ми.

(СиП, 2, 76–77)

Ночная Венеция первых «Строф» противопоставлена Венеции вторых, где преобладают образы и метафоры, связанные с живописью и изобразительными искусствами и опирающиеся на все чувства, а не только на слух:

I

Смятое за ночь облако расправляет мучнистый парус.

От пощечины булочника матовая щека

приобретает румянец, и вспыхивает стеклярус

в лавке ростовщика.

Мусорщики плывут. Как прутьями по ограде

школьники на бегу, утренние лучи

перебирают колонны, аркады, пряди

водорослей, кирпичи.

(СиП, 2, 77)

II

Долго светает. Голый, холодный мрамор

бедер новой Сусанны сопровождаем при

погружении под воду стрекотом кинокамер

новых старцев…

(СиП, 2, 77)

IV

Свет разжимает ваш глаз, как раковину…

(СиП, 2, 78)

V

День. Невесомая масса взятой в квадрат лазури,

оставляя весь мир – всю синеву!..

(СиП, 2, 78)

VIII

Плещет лагуна…

(СиП, 2, 79)

Бродский перерабатывает байроновскую парадигму венецианского спектакля, в котором исчезающая Венеция, великолепная руина западной цивилизации, клонящейся к закату, сосуществует с вечной Венецией торжествующей и прославленной красоты, которая встает «из теплых вод», пока «сказочный Восток / В полу ей сыпал все, что драгоценно», как писал Байрон в четвертой песни «Паломничества Чайльд-Гарольда». В диптихе Бродского эта картина реинтерпретирована через противопоставление пространства и времени: «Венецианские строфы (1)» показывают, как время работает в пространстве, а «Венецианские строфы (2)» выглядят как поэтическая манифестация идеи, сформулированной в «Набережной неисцелимых»: «Словно здесь яснее, чем где бы то ни было, пространство сознает свою неполноценность по сравнению с временем и отвечает ему тем единственным свойством, которого у времени нет: красотой» (7, 22).

Бродский обновляет байроновскую парадигму обыденными сценами повседневной венецианской жизни, опытом туриста и кросс-культурными отсылками в посвящениях, которые обрамляют диптих. «Венецианские строфы (1)» посвящены американской писательнице Сьюзен Зонтаг, тезке красавицы, которая введена отсылкой к Мандельштаму в «Венецианских строфах (2)». Второе стихотворение посвящено Геннадию Шмакову, критику, переводчику, автору биографии Михаила Барышникова и ленинградскому другу Бродского, умершему от СПИДа в Нью-Йорке в 1988 году. Шмаков был, как заметил Бродский в одном из интервью, большим поклонником Дягилева, похороненного на венецианском кладбище Сан-Микеле, – к могиле Дягилева, «гражданина Перми», Бродский отсылает в «Венецианских строфах (1)». В «Набережной неисцелимых» он вновь обращается к автобиографическим деталям, которые открывают эти отсылки. Место Сьюзен Зонтаг в Венеции Бродского обсуждалось в предыдущей части в связи с Эзрой Паундом, а Геннадий Шмаков был тем самым «другом», который в Ленинграде 60-х дал Бродскому переводы романов Анри де Ренье, сделанные Михаилом Кузминым. Чтение де Ренье, как признает Бродский, повлияло на его собственную прозу и на ее фрагментарный и ассоциативный характер (7, 20–21)[379].

Помимо этого есть еще по крайней мере три культурные фигуры, которые повлияли на конструирование лирической идентичности в «Венецианских строфах». Герой ассоциирует себя с такими историческими, мифологическими и литературными персонами, как Клод Лоррен, святой Георгий и Венецианский мавр Шекспира. Характеризуя лирического героя как «питомца Лоррена» в первом стихотворении, Бродский имеет в виду французского живописца XVII века Клода Лоррена, известного в истории искусства своими идеализированными пейзажами – жанр, разработанный им и Никола Пуссеном, и эстетическая модель Бродского для изображения Венеции в разное время суток. Отсылка к Лоррену также связана с воспоминаниями о Ленинграде, где Бродский должен был видеть его картины в Эрмитаже. Святой Георгий и Мавр указывают в другую сторону. Сопоставление лирического героя со святым Георгием опирается на конвенциональное изображение святого с копьем, и, сравнивая героя с Георгием, Бродский высвечивает творческие и эротические коннотации этого образа. Мавр же вновь подчеркивает позицию Бродского на культурной границе. Он появляется в первой строфе первого стихотворения:

Мокрая кóновязь пристани. Понурая ездовая

машет в сумерках гривой, сопротивляясь сну.

Скрипичные грифы гóндол покачиваются, издавая

вразнобой тишину.

Чем доверчивей мавр, тем чернее от слов бумага,

и рука, дотянуться до горлышка коротка,

прижимает к лицу кружева смятого в пальцах Яго

каменного платка.

(СиП, 2, 75)

Последние четыре строки запечатлели момент, когда лирический герой пишет стихотворение о Венеции. Имя мавра не названо, но отсылка к трагедии Шекспира «Отелло» читается благодаря упоминанию Яго, другого ее главного героя. Отелло – это один из персонажей, о которых Эдвард Саид пишет как об изобретениях западного литературного канона, в которых «Восток и ислам неизменно репрезентированы как олицетворение чужака, играющего особую роль внутри Европы»[380]. Отождествляя лирического героя с Отелло, Бродский изображает его как чужака и постороннего в Венеции: он восточный другой на Западе[381].

Бродский не первый русский писатель, который использует Венецию как дискурсивное пространство для отражения лиминальности русской идентичности. Короткий обзор обращения русской мысли к Венеции показывает, что для многих русских писателей, художников и философов это пространство дает возможность обсудить самоопределение русских по отношению к Европе. Для Европы же в XIX веке Венеция была, как было недавно отмечено, «домашним Востоком»[382]. Венеция чаще всего становилась последней остановкой британских, французских и североевропейских путешествий в Италию, и даже если путешественники ехали только ради Венеции, они приближались к городу с запада. Венеция была последним форпостом Европы перед экзотическим и неизвестным Востоком. Мадам де Сталь была одной из первых, кто передал эти восточные и экзотические ассоциации в романе «Коринна» (1807):

Площадь святого Марка обставлена со всех сторон голубыми шатрами, в которых отдыхает множество турок, греков и армян; в глубине ее возвышается собор, своим видом напоминающий скорее мечеть, нежели христианский храм. Здесь можно получить представление о ленивой жизни сынов Востока, проводящих в кофейнях целые дни за чашкой шербета и трубкой ароматического табаку; в Венеции нередко можно также увидеть, как турки и армяне плывут по каналу в открытых лодках, небрежно развалившись на дне и поставив в ногах горшочки с цветами[383].

Символ Венеции, собор Святого Марка напоминает де Сталь восточное сооружение, а описания турок и армян связаны с представлением о восточном или азиатском характере, свойственным европейской литературе того времени[384].

Для русских, приближавшихся к Венеции с противоположного направления, ее восточные качества представали в совершенно другом свете. Так, например, это показано в стихотворении князя Вяземского «Марии Максимилиановне, принцессе Баденской» (1864). В нем описана встреча поэта и принцессы, которая, несмотря на свой немецкий титул, родилась в Петербурге и была родственно связана с русским и французским императорскими домами. Встреча происходит зимой в Венеции. Зима описана как что-то родное и знакомое: «и стужа нам родная, / И снег родной». Во второй строфе, которая дана с точки зрения принцессы, вид Венеции ей «древней красотой напомнил о Москве», а гондолы, скользящие меж льдин, вызывают воспоминание, «как в санках на рысях катались по Неве». Необычная экзотическая красота зимней Венеции проецируется на знакомые поэту и его адресату русские картины:

Вас, с хладной полночи красавица младая,

По-русски встретила Венеция и мы:

И теплые сердца, и стужа нам родная,

И снег родной, фата прабабушки зимы.

Сан-Марко с площадью под инеем и снегом

Вам древней красотой напомнил о Москве,

А гондолы, скользя меж льдин поспешным бегом,

Как в санках на рысях катались по Неве.

Меняясь звуками и складом русской речи,

Вы дни минувшие одушевили вновь;

И все в один привет слилось для нашей встречи:

И русская зима, и русская любовь[385].

Взгляд Вяземского на Венецию, который он также приписывает петербургской принцессе, проецирует на город то, что воспринимается как «русское». Он принимает западную точку зрения и на Венецию, и на Россию, а «древняя красота» Москвы и исторические параллели между Петербургом и Венецией ориентализуют оба города. Взгляд Вяземского не сильно отличается от взгляда мадам де Сталь – разница в том, что он в «восточном» узнает «родное» для себя. Эта лиминальность Венеции и роль ее положения как посредника между Западом и Востоком отмечаются через полсотни лет после Вяземского Василием Розановым:

Несмотря на общее почти уверение, что «св. Марк – наш, византийский, почти русский», я не нахожу этого и позволяю сохранить оригинальность своего воззрения. Пусть внесут коней в Успенский собор, нарисуют купающуюся Сусанну, займут 3/4 живописи Библией в быте – и я соглашусь. А то увидели, что «бородка и ручки» у нескольких святых так же трактованы, как в греческой средневековой живописи, и кричат: «Это – наше». Мало ли чего в этом соборе нет, может быть, есть и колонны, оторванные от мечетей: нельзя же от этого говорить, что это «храм несколько мусульманский». Скопческий дух с самого же начала и навсегда отделил все вообще византийское и потом пошедшее от Византии, – от всего западноевропейского[386].

Розанов дистанцируется от распространенного русского мнения, согласно которому византийское влияние на венецианское искусство и архитектуру сближает Венецию и Россию. Для него «скопческий дух» отличает «все вообще византийское и потом пошедшее от Византии» от «всего западноевропейского», включая Венецию, которую он воспринимает как один из символов Европы.

Павел Муратов, отражая в «Образах Италии» подобное восприятие, пишет о русской тяге к Венеции:

Для нас, северных людей, вступающих в Италию через золотые ворота Венеции, воды лагуны становятся в самом деле летейскими водами. В часы, проведенные у старых картин, украшающих венецианские церкви, или в скользящей гондоле, или в блужданиях по немым переулкам <…> мы пьем легкое сладостное вино забвения. Все, что осталось позади, вся прежняя жизнь становится легкой ношей <…> Италия, так близко, за этим пространством лагуны![387]

Начиная свое путешествие с «венского поезда», русские туристы часто сначала приезжали в Венецию и уже оттуда продолжали свое итальянское путешествие, вступая в Италию «через золотые ворота Венеции», как писал Муратов. Венеция была местом первого знакомства с итальянским, то есть западным искусством, но в то же время она напоминала о том, что осталось позади, в России. Как видно из книги Муратова, многие русские воспринимали Венецию так же, как Розанов, – несмотря на византийское влияние на венецианскую историю, церковь и искусство, Венеция и венецианское искусство воспринимались как Европа и как искусство европейское. Это не означало тем не менее признания превосходства Европы. В «Братьях Карамазовых» есть сцена, когда Иван говорит Алеше, что хочет поехать в Европу. «И ведь я знаю, что поеду лишь на кладбище», – добавляет он, а когда Федор Павлович Карамазов позже говорит об этом намерении Ивана, место этого «кладбища» уточняется: «Куда ты теперь, в Венецию? Не развалится твоя Венеция в два-то дня». Кладбище ассоциируется с Венецией, Венеция – с Европой, но с Европой, которая мертва[388]. Однако для тех русских, которые ощущали связь России с Европой, как многие представители петербургского искусства, Венеция стала главным смысловым центром культурного опыта, нагруженным положительными значениями. Для многих петербургских интеллектуалов рубежа столетия отождествление Петербурга с Венецией было отождествлением Петербурга с Европой. И все же восточные черты Венеции продолжали влиять на русское восприятие этого города.

Отождествление лирического героя Бродского с Отелло основано на русском дискурсе о Венеции. Бродский, выбирая западную перспективу для самого себя, ориентализует своего лирического героя – здесь, конечно, термин Саида может быть использован лишь метафорически. Но действительно ли «мавр» представляет для Бродского незападного «другого» в саидовском смысле? Отелло обладает маргинальной идентичностью, и, описывая себя как «мавра», Бродский устанавливает свою собственную «инаковость» как русскоязычного поэта-еврея по отношению к канонической западной культуре. С русской точки зрения тем не менее «мавр», созданный Шекспиром, представляет эту культуру, которую Бродский идеализирует и возводит на пьедестал на протяжении своей творческой карьеры. Иными словами, культурный референт лирической идентификации и значения, которые с ним связаны, целиком западные и канонические. Отелло предоставляет Бродскому канонизированную идентичность по отношению к венецианскому литературному пространству. Он видит себя как другого, но западного канонического другого.

Таким образом, «Отелло» представляет для Бродского скорее «Запад», чем «не-Запад». Что более важно, с точки зрения русской канонической культуры африканское происхождение Отелло невольно вызывает ассоциации с другой канонической фигурой – Александром Пушкиным. Увиденная с русской точки зрения, самоидентификация Бродского с «венецианским мавром» скорее вписывает его в литературный канон, чем маргинализует. Примечательно, что «мавр» не появляется в «Набережной неисцелимых», в отличие от Клода Лоррена и святого Георгия, которые упоминаются в англоязычном эссе, и это еще раз подчеркивает непереводимость позиции Бродского на границе культур. Упоминание о себе как о «мавре» в путевой прозе, написанной по-английски, не обозначало бы культурную позицию автора таким образом, каким это происходит в стихотворении на русском, где Шекспир представляет каноническую западную культуру, а этническая маргинальность Отелло ассоциируется с мифологизированным образом Пушкина.

«В Италии» и проблема автоперевода

В начале своего эссе о Константиносе Кавафисе «Песнь маятника» Бродский делает ироническое, но несомненно критическое замечание о том, что в западном литературоведении XX века преобладают биографические исследования, отмечая, что «бессобытийность» жизни этого греческого поэта «обрадовала бы наиболее придирчивого из „новых критиков“» (СИБ2, 5, 43). После этого он предпринимает попытку превратить «бессобытийную» жизнь Кавафиса в миф и легенду. Бродский связывает этот миф о поэте и его стихах с Александрией, которая, с его точки зрения, стала метафорой жизни в поэзии Кавафиса. Сложно не заметить сходство между Александрией Кавафиса, как ее описывает автор «Песни маятника», и описаниями собственных отношений Бродского с его родным городом. После эссе о Кавафисе в сборнике «Меньше единицы» следует «Путеводитель по переименованному городу» (см. главу 2). В этом эссе Бродский представляет западному читателю собственную интерпретацию истории русской культуры, на которую повлияла его ленинградская ностальгия по историческому Петербургу, и описывает русский литературный канон, с которым соотносит и себя. Значение, которое Бродский придает Ленинграду в этом эссе и в заглавном эссе сборника «Меньше единицы», автобиографическом тексте о детстве и юности, демонстрирует то же понимание связи между жизнью писателя и его родным городом, которое выражено в «Песни маятника». Город, в котором растет поэт, формирует и определяет его художественное восприятие, а также его чувство истории, времени и пространства.

Стихотворение Бродского «В Италии», написанное в 1985 году, – образец того, как Бродский следует в своей поэтической практике идеалам петербургской неоклассической эстетики, которые он выводил из особенностей городского пространства в своих эссе о Ленинграде и петербургской культуре. Лирический голос в стихотворении проникнут автобиографическим тоном, это голос человека, привыкшего к трагическим событиям и личным потерям. Стихотворение – воскрешение воспоминаний Бродского о смерти родителей. В то же время искусное использование классической поэтики и культурных отсылок указывает на осознанное внимание автора к своему месту в русской культурной традиции. Обращаясь к идеям неоклассической эстетики и воссоздавая образы русского Серебряного века, Бродский в этом стихотворении подтверждает свою культурную и поэтическую генеалогию, которую декларировал в петербургских эссе.

Поэтическая структура стихотворения «В Италии» строится на классических принципах гармонии, симметрии и перспективы. Оно состоит из четырех строф, каждая из которых содержит четыре строки. Симметрия усиливается схемой рифмовки – первые две строки с мужскими рифмами, следующие две – с женскими. Эта схема, aaBB, повторяется во всех четырех строфах. Бродский, как правило, не использует чередование мужских и женских рифм, что подчеркивает значение выбранной в стихотворении схемы: симметричное разделение каждой строфы на две части предполагает разделение на две части всего текста[389]. В первых двух строфах описывается город, принадлежащий прошлому лирического героя и реконструируемый в его воспоминаниях (там – тогда), последние две строфы рисуют город, окружающий героя (здесь – сейчас). Эти два города сопоставляются в стихотворении, параллель поддерживается союзом «и», открывающим текст. Симметричная структура создает поэтическое пространство, в котором два города зеркально отражаются друг в друге в памяти автора. Идея отражения усиливается за счет присутствия в лирическом сюжете лагуны, в которой отражается заходящее солнце, «зрачок слезя» и пробуждая воспоминания, запечатленные в стихотворении. Когерентность симметричной структуры поддержана также рифменными парами, связывающими первую строфу с третьей (восклицания «растли! растли!» и «гад! уйди!») и вторую с четвертой (деепричастия «слепя», слезя»)[390].

Помимо симметрии и отражения стихотворение также использует классический принцип перспективы. Финальный образ развивает взгляд на человеческую жизнь, согласно которому жизнь теряет смысл, когда мы осознаем, что не стоим любви других или нет никого, кто будет любить нас по-родительски. Это момент, когда человек «прячется в перспективу», когда он принимает собственную незначительность и конечность. Образ перспективы, таким образом, ассоциируется с умиранием. Бродский связывает два этих образа в своем раннем стихотворении «Похороны Бобо», где первый из них соотнесен с особым местом на карте Петербурга – улицей Росси, знаменитой своей совершенной и гармоничной перспективой. Улица упирается в задний фасад Александринского театра, который был построен Карло Росси в начале 1830-х. Здания, построенные Росси, считаются одними из последних неоклассических ансамблей золотого века петербургской архитектуры[391]. Идея перспективы возникает и в первой строфе «В Италии», в образе «бесконечной набережной», предвосхищенном длительным синтаксическим периодом. Это напоминает ностальгическое чувство в «Путеводителе по переименованному городу»: «идти под этим небом, по набережным коричневого гранита, вдоль огромной серой реки, есть само по себе раздвижение жизни и школа дальнозоркости» (СИБ2, 5, 68). В стихотворении «школа дальнозоркости» выражена через идею о временной ограниченности жизни – в той же строчке, где появляется «бесконечная набережная», которая «делала жизнь короткой». Последнее слово первой строфы, «короткой», предвосхищает также изменение в синтаксическом строении фразы – первая строка второй строфы заканчивается точкой: «Теперь там садится солнце, кариатид слепя». Это короткое предложение вводит тему слепоты, важной в образе кариатид, – дальнозоркость оборачивается невозможностью видеть, а невозможность видеть сигнализирует о невозможности представить прошлое, иначе говоря – о сложности воспоминания.

Как показывают эти наблюдения над поэтической структурой стихотворения «В Италии», «совершенный порядок» неоклассической архитектоники, организующий его, постоянно подрывается на семантическом уровне. Взгляд на человеческую жизнь, представленный в стихотворении, далек от гармонии, порядка или величия, но связан с физической деградацией (слепота), интеллектуальной нестабильностью (образ «сумасшедшего философа»), несовершенством памяти (сравниваемой с собаками, принюхивающимися к объедкам), личными конфликтами (память о которых воскрешается выкриком на чужом языке «гад!») и смертью (финальный образ человека, прячущегося в перспективу). Это расхождение между формальным и семантическим уровнями подчеркнуто в четвертой строфе, где симметрия и геометрическая регулярность размываются образом неконтролируемого потока времени. Точка прекращения борьбы – это точка, где человек сдается, «брезгуя плыть противу / бешеного теченья». Эпитет «бешеное» усиливает непредсказуемость и безжалостность, с которыми время обращается с людьми. В поэтическом мире Бродского умереть – значит быть побежденным временем. С этим связан образ собак (принюхивающихся к объедкам памяти) во второй строфе: в отличие от «бешеного теченья» сочетание «бешеная собака» конвенционально. Ассоциация времени с бешеной собакой усиливает представление о непредсказуемости и абсурдности жизни. Она подчеркивает поэтику несоответствия и противоречие между упорядоченной классической структурой стихотворения и его смысловым уровнем. Симметричная структура усиливает связь между образом из второй строфы и образом из четвертой, а также подчеркивает темы беспорядка, безнадежности и абсурда, соединяя поток времени с образом бешеных собак. И наконец, поэтика несоответствия поддержана образами, создающими пространственный план стихотворения: движению первых двух строк вверх, к статуям, растущим на домах, противопоставлен во второй строфе образ заходящего солнца, движение которого задает элегический настрой текста.

По отношению к судьбе лирического героя и жизни в целом стихотворение создает образ заката и безнадежности, но в том, что касается памятников культуры, оно говорит о противоположном. Возвращаясь к неоклассическим идеалам и петербургской эстетике «совершенного порядка», которую он популяризовал в своих эссе, Бродский выдвигает поэтическое утверждение, подкрепляющее и поддерживающее культурные модели, о которых он писал. Симметричная композиция работает одновременно как пастиш и комментарий к классической поэзии XVIII и XIX веков, к ее принципам композиции, также основанным на симметрии, и к отношению этих принципов к архитектуре Петербурга. Интертекстуальная игра, с помощью которой в стихотворении представлены два города, подтверждает позицию Бродского. Центральный образ поэмы, указывающий на воображаемое пространство Венеции – «лучшая в мире лагуна с золотой голубятней», – скомпонован из строк двух ахматовских стихотворений. «Лучшая в мире лагуна» отсылает к петербургскому стихотворению Ахматовой «Летний сад» с его строчкой «где лучшая в мире стоит из оград», а «золотая голубятня» – это образ, открывающий стихотворение Ахматовой 1912 года о Венеции: «Золотая голубятня у воды». Помимо цитаты из канонического петербургского стихотворения Ахматовой («Летний сад») к Петербургу рубежа веков отсылает упоминание «местного философа», о котором Бродский заметил, что это Василий Розанов[392]. Этот образ передает типичную для Бродского двойную ностальгию по Ленинграду и историческому Петербургу. Это представление о городе, сначала возникшее в Ленинграде 60-х благодаря коллективной культурной памяти о Петербурге Серебряного века, которое переосмысляется в 80-е годы в эмигрантской тоске по родному городу.

Интертекстуальная игра, с помощью которой Бродский вызывает образ Петербурга рубежа веков и накладывает его на Венецию, поддерживается тем фактом, что два города уже были в значительной мере текстуализованы и мифологизированы в петербургской традиции, в которую встраивается поэт. Сравнение Петербурга с Венецией было общим местом в описаниях Петербурга с момента его основания и к началу XX века окончательно оформилось как культурное клише. Это сравнение неразрывно связано с имперской идеологией, легшей в основу мифа о Петербурге: в панегирических описаниях XVIII века Петербург представлялся не только «Северной Пальмирой», но и «Северной Венецией». Эта аллегория была переосмыслена в русском дискурсе о Петербурге на рубеже веков Михаилом Кузминым и другими художниками и писателями, близкими к «Миру искусства»[393]. Заглавие стихотворения, «В Италии», задает культурное пространство, в котором происходит его действие, после чего для читателя достаточно лишь нескольких метонимических намеков на города, которые имеются в виду. Их образы настолько заданы художественной конструкцией текста, что трудно поверить в то, что стихотворение написано не в Венеции, а в Милане. Его «венецианский настрой» возник во время посещения живущего в Милане итальянского писателя Роберта Калассо, которому (и его жене) и посвящено стихотворение[394].

Это первое «венецианское» стихотворение, которое Бродский сам перевел на английский язык. Перевод «В Италии» представляет собой попытку донести культурное знание, которым насыщен русский текст, до англоязычной аудитории посредством тщательной структурной имитации оригинала. Бродский сохраняет симметричную зеркальную композицию стихотворения с ее строфическим рисунком и схемой рифмовки. Он помещает ключевое слово memory (память) перед цезурой в третьей строфе. Встраивая неоклассическую эстетику и связанные с ней поэтические приемы в английскую систему стихосложения, Бродский производит не только языковой, но и культурный перевод, перевод своего поэтического кредо и культурного знания. Немногие англоязычные читатели, однако, могут узнать цитаты из Ахматовой. Из текста исчезает та дань, которую Бродский отдавал Ахматовой и наследию Серебряного века, основе его инакомыслия и свободы. Это именно тот тип потери, который Бродский имел в виду, когда жаловался в своем эссе об Эудженио Монтале, что взаимодействие между этикой и эстетикой, которое представляет собой сама форма стихотворения, «часто теряется при переводе» (СИБ2, 5, 75). Тем не менее параллельное прочтение оригинала и перевода стихотворения «В Италии» показывает, что автоперевод скорее устанавливает культурные различия, чем преодолевает их. Автопереводы Бродского (вернемся к терминологии Бабы) драматизируют ситуацию культурной непереводимости, тогда как для англоязычной поэзии и ее читателей они представляют собой случай вхождения новизны в мир.

Стареющий писатель. «Лидо»

Когда русский поэт, такой как Бродский, – сознательно выстраивающий свои поэтические связи, твердо верящий в значение языка, преследовавшийся советскими властями и одержимый темой смерти начиная с самых ранних стихотворений, – успешно перевоплощается в русско-американского писателя, а после смерти оказывается похоронен в Венеции, городе, который он идеализировал в своем творчестве, то оказывается реализованным самым ошеломляющим образом не просто миф о смерти писателя, но миф о смерти писателя в Венеции. Литературная карьера Бродского, его ранняя смерть из-за болезни сердца, его восхищение Венецией и тот факт, что он похоронен на венецианском кладбище неподалеку от Дягилева и Стравинского, а также его широкая посмертная слава в России бросают вызов одной из центральных метафор литературной критики XX века, отраженной в названии книги Ролана Барта «Смерть автора».

Выражаясь более конкретно, литературная личность Бродского поддерживает аргумент о неприложимости концепций Фуко и Барта к русскому контексту, выдвинутый Светланой Бойм. Как замечает Бойм, «за концепцией стирания реальности Фуко, белизной Малларме подразумевается присутствие нормативного среднего класса, бессобытийной жизни и присвоенного исторического контекста, который делает это возможным <…> В других контекстах, например в русском, присутствует другое понимание того, что Эйхенбаум назвал „судьбой писателя“, то есть ощущение необычайной важности гражданской и духовной миссии писателя, которое не может быть стерто из русского или советского культурного сознания»[395]. Тем не менее в постсоветской дискуссии о культуре в девяностые годы одной из горячих тем была потеря значимости писателя в его традиционной роли культурного и морального лидера[396]. Даже если, как подразумевает Светлана Бойм, русская литературная критика (или, как она прямо утверждает, русское культурное сознание) была не готова принять идею о растворении субъективности автора в дискурсе или генерируемом читателем понимании текста, эти споры о роли писателя свидетельствовали о необходимости пересмотра социальной значимости автора и связанных с ней мифов. «Смерть автора» в этом смысле стала модной в России концепцией в процессе обсуждения литературного постмодернизма[397]. Хотя восприятие Бродского в России подтверждает утверждение Бойм о культурной роли писателя, есть некоторые признаки развития других тенденций[398]. Мнение, высказанное одним из русских рецензентов сборника «Венецианские тетради: Иосиф Бродский и другие», показывает несколько другую точку зрения: «Казалось бы, что может быть банальнее для читающего человека, чем тема „Бродский и Венеция“? Известны стихи поэта, посвященные этому городу; известно, что поэт похоронен в этом городе»[399]. Даже несмотря на то что отношение рецензента к книге и ее содержанию становится более положительным при дальнейшем изложении, тон начала показывает некоторое чувство утомления. Эта реакция на Бродского и его связь с Венецией показывает, что русский миф о поэте, романтический образ, сохранявшийся в литературной практике и читательских ожиданиях на протяжении жизни поколений, начал терять свою силу. Биографическая легенда и поэтическая судьба Бродского стали кульминацией этого мифа. С этой точки зрения смерть Бродского возвестила о смерти русского мифа о поэте в его романтической и модернистской версиях; по крайней мере, так она воспринималась в некоторых читательских кругах. Соответственно, есть целый ряд высказываний о Бродском и Венеции, которые прямо противоположны такому восприятию и поддерживают позицию Светланы Бойм[400]. Венецианские стихи и проза Бродского широко представлены в антологии «Знаменитые русские в Венеции», автор-составитель которой, Алексей Кара-Мурза, также включил в нее фотографии мест, связанных с Бродским: отели, в которых он останавливался, рестораны, которые предпочитал, кладбище, где похоронен, и один из венецианских дворцов, где, согласно автору, «в апартаментах лорда Байрона был организован поминальный вечер И.А. Бродского после перезахоронения в Венеции»[401]. Венеция Бродского стала местом туристического притяжения для русских, в русском художественном сознании она неотделима от образа поэта[402].

В последних трех стихотворениях о Венеции («Лидо», «Посвящается Джироламо Марчелло», «С натуры» – все три написаны по-русски, а затем переведены на английский автором) Бродский продолжает создавать биографическую легенду, вплетая ее в пространство Венеции. Эти стихи наряду с отредактированной версией «Набережной неисцелимых» представляют собой результат работы Бродского над образом Венеции в последние годы его жизни, создавая миф о привилегированном стареющем эстете в Венеции. Модернистский образ стареющего писателя в Венеции был разработан Томасом Манном в «Смерти в Венеции». Одним из поздних перевоплощений манновского Ашенбаха, правда без гомоэротических коннотаций, стал полковник Ричард Кантуэлл в романе Хемингуэя «За рекой, в тени деревьев». Бродский не упоминает этот венецианский роман в своих стихах и эссе, но резонно предположить, что он знал о нем и, возможно, читал его в юности: роман был включен в собрание сочинений Хемингуэя, вышедшее по-русски в 1968 году, закрепив популярность Хемингуэя у русских читателей эпохи оттепели и последующих лет[403].

Кантуэлл не был писателем, но тот факт, что именно в Венеции он рассказывает о своем прошлом молодой итальянской девушке, с которой у него роман, сообщает тексту метафорическое значение рассказа о потере мужчиной творческих и жизненных сил. Что до «Смерти в Венеции» Манна, Бродский пренебрежительно отзывается о ней в «Набережной неисцелимых», когда ностальгически вспоминает, как он представлял себе Венецию в Ленинграде 1960-х. Конечно, восприятие Венеции как символического западного города контрастирует с манновским ощущением города как разрушающегося, пагубного и восточного[404]. Так же пренебрежительно Бродский относится и к экранизации романа, сделанной Лукино Висконти, признавая при этом собственное восхищение его начальной захватывающей сценой:

Потом приятель, давший романы Ренье и умерший год назад [Геннадий Шмаков], взял меня на полуофициальный просмотр пиратской и потому черно-белой копии «Смерти в Венеции» Висконти с Дирком Богардом. Увы, фильм оказался не первый сорт, да и от самой новеллы я был не в восторге. Тем не менее долгий начальный эпизод с Богардом в пароходном шезлонге заставил меня забыть о мешающих титрах и пожалеть, что у меня нет смертельной болезни; даже сегодня я могу пожалеть об этом (СИБ2, 7, 21).

Неизвестно, имел ли Бродский в виду ту же сцену из фильма, когда писал первые строчки «Посвящается Джироламо Марчелло»: «Однажды я тоже зимою приплыл сюда / из Египта». В интервью Петру Вайлю поэт замечает, что стихотворение было вдохновлено видом пассажирского корабля, приближающегося к Венеции, за которым он наблюдал с набережной Дзатерре, одновременно вспоминая, что мощи небесного покровителя Венеции святого Марка были привезены из Египта – отсюда союз «тоже»[405]. В свою очередь, первые строки стихотворения отсылают к началу фильма Висконти, а также к «Элегии» Бродского, написанной в 1968 году и начинающейся со строчки «Однажды этот южный городок» (ниже я более подробно рассмотрю этот текст). Но перед тем, как обратиться к стихотворению «Посвящается Джироламо Марчелло», нужно сказать несколько слов о «Лидо», в котором образ стареющего автора в Венеции дан не через воспоминания от первого лица, как в двух других поздних венецианских стихах, но конструируется посредством притязаний субъекта на дискурсивную власть над описываемым.

«Лидо» стоит особняком среди других венецианских стихов Бродского, да и вообще русских литературных ведут Венеции, потому что показывает читателю не каналы, мосты, набережные и площадь (как в обеих частях «Венецианских строф») и даже не свободные от туристов каналы на задворках города (как в «Сан-Пьетро»), но нечто принципиально другое и неожиданное для Венеции. «Лидо» начинается с вида дряхлого румынского судна, бросившего якорь у острова Лидо и наблюдаемого повествователем с берега. Бродский снимает культурные ассоциации, связанные с венецианским Лидо, – отдыхающую на выходных буржуазию рубежа веков, как у Манна/Висконти, или байроновскую верховую езду, заменяя все это унылой картиной грязного танкера и его потрепанной команды:

Ржавый румынский танкер, барахтающийся в лазури,

как стоптанный полуботинок, который, вздохнув, разули.

Команда в одном исподнем – бабники, онанюги —

загорает на палубе, поскольку они на юге <…>

(СиП, 2, 179)

Средиземноморская «лазурь», главный символ морского возвышенного и окультуренного европейского юга начиная с поэзии романтиков, контрастирует с прозаической сценой современной посткоммунистической реальности. Повествователь, сначала наблюдающий танкер с берега, постепенно приближается и представляет себе сцены на борту, где команда, «бабники» и «онанюги», у которых нет «копейки в кармане», томится от невозможности сойти на берег, в город, который на расстоянии видится как оазис:

О, Средиземное море! после твоей пустыни

ногу тянет запутаться в уличной паутине.

Палубные надстройки и прогнивший базис

разглядывают в бинокль порт, как верблюд – оазис.

Ах, лишь истлев в песке, растеряв наколки,

можно, видать, пройти сквозь ушко иголки,

чтоб сесть там за круглый столик с какой-нибудь ненаглядной

местных кровей под цветной гирляндой <…>

(СиП, 2, 180)

По мере того как действие стихотворения разворачивается, становится ясным, что воображаемая картина нищих румынских моряков имеет для повествователя двойной смысл. При всем их тяжелом материальном положении румынские моряки представляют для него идеальное общество мужской дружбы и свободы. Конечно, рисуемая картина иронична и использует такие клише, как «запах потных подмышек и перебор гитары», тем не менее она представляет идеальную мужскую жизнь с ее обязательными эротическими фантазиями, почерпнутыми из популярных фильмов и приключенческой литературы, отраженными в мечтах о «ненаглядной». И поскольку повествователь описывает все это по-русски, – а это тоже язык, на котором говорят за железным занавесом (правда, почти распавшимся к моменту создания стихотворения), – его собственная позиция по отношению к городу-оазису, похоже, не сильно отличается от позиции румынских моряков. Восклицание «О, Средиземное море!», восхищение югом и городом, выглядящим «точно он приколот / как открытка к закату», а особенно желание «сесть там за круглый столик с какой-нибудь ненаглядной / местных кровей под цветной гирляндой» имеют автобиографическое значение и отсылают к советскому прошлому Бродского, ко времени, когда Венеция все еще была далекой мечтой. Повествователь помещает себя на место команды судна и наблюдает за городом со стороны, при этом царствие божие, куда, согласно библейскому изречению, которое цитирует Бродский, богатому пройти столь же удобно, как верблюду пройти через игольное ушко (Мф 19:24), всегда остается далекой мечтой. Такой удаленный, подобный миражу образ Венеции, о котором Бродский грезит вместе с румынскими моряками, не так уж отличается от того, который Бродский представлял себе в Ленинграде, а потом вспоминал об этом в «Набережной неисцелимых». Мысль о Венеции как о недостижимой эротической фантазии – это то, что Бродский обыгрывает в своем эссе самыми разными способами. Один из них – осознанно литературная Венецианка, женская персонификация города и объект эротического желания автора, выраженного наконец в его игривой исповеди: «я ни разу не выспался, тем более не согрешил в чугунной фамильной кровати»[406]. Несмотря на эти образы, повествователь в стихотворении остается тем, чье поэтическое мастерство и дискурсивная власть позволяют ему покровительственно симпатизировать румынам, живущим после падения Чаушеску. Стоя на твердом берегу и «растеряв наколки», он намного ближе к оазису, чем эти моряки. В конце концов, он достаточно материально обеспечен, чтобы «выйти в город», в отличие от команды танкера, созданной его поэтическим воображением.

Венецианское прошлое: «Посвящается Джироламо Марчелло»

Бродский датирует «Посвящается Джироламо Марчелло»[407] 1988 годом в сборнике «Пейзаж с наводнением», однако в русском собрании сочинений стоит дата «1991», сигнализируя о дистанции между этим текстом и его предыдущими стихотворениями о Венеции, выражающейся в изменении отношения повествователя к городу и своему месту в нем[408]. Это первое из венецианских стихотворений, в котором Бродский оглядывается на собственное туристическое прошлое здесь, делая это почти таким же образом, как в «Набережной неисцелимых». Для текста не характерно обыгрывание классических поэтических форм, которое представлено в «Венецианских строфах» или «В Италии». Скорее его неметрическая просодия и нерифмованные строки, структурированные стиховыми переносами, напоминают мемуарную прозу «Набережной неисцелимых»:

Однажды я тоже зимою приплыл сюда

из Египта, считая, что буду встречен

на запруженной набережной женой в меховом манто

и в шляпке с вуалью. Однако встречать меня

пришла не она, а две старенькие болонки

с золотыми зубами. Хозяин-американец

объяснял мне потом, что если его ограбят,

болонки позволят ему свести

на первое время концы с концами.

Я поддакивал и смеялся.

Набережная выглядела бесконечной

и безлюдной. Зимний, потусторонний

свет превращал дворцы в фарфоровую посуду

и население – в тех, кто к ней

не решается прикоснуться.

Ни о какой вуали, ни о каком манто

речи не было. Единственною прозрачной

вещью был воздух и розовая, кружевная

занавеска в гостинице «Мелеагр и Аталанта»,

где уже тогда, одиннадцать лет назад,

я мог, казалось бы, догадаться,

что будущее, увы, уже

настало. <…>

(СиП, 2, 177)

Вспоминая в начале стихотворения об одном из прошлых приездов в Венецию, гостинице «Мелеагр и Аталанта» и том, что было «одиннадцать лет назад», повествователь задает диалог между собой в прошлом и собой в настоящем. Даже если это воспоминание относится к поездке, состоявшейся после его первой остановки в «пансионе Аккадемия», описанной в «Лагуне» (что было почти за двадцать лет до этого), «Посвящается Джироламо Марчелло» может быть рассмотрено как ответ зрелого поэта на усилия более молодого поэта свести счеты с судьбой в первом венецианском стихотворении. В «Лагуне» он представляет себя как «тело в плаще», которое «обживает сферы», где «нет грядущего, но всегда / есть настоящее». В позднем стихотворении, ретроспективно «защищаясь / от собственных максим» и более не «имитируя мебель» (образ, который отсылает к подробному описанию номера в «Лагуне»), поэт осознает, что «мог, казалось бы, догадаться, / что будущее, увы, уже / настало», поскольку «когда человек один, / он в будущем». Если тогда мысли о смерти и собственном горе возникали в его сознании, теперь они тщетны, ибо «теперь умереть от горя / боюсь, означало бы умереть / с опозданием».

Поза стареющего писателя создается с помощью ретроспективного взгляда на более ранний приезд в Венецию, отсутствия единственного свидетеля этого визита («американца») и образа набережной, кишащей «подростками, болтающими по-арабски». Эта поза доведена до логического конца в финале: «Похоже, что уцелели / только я и вода: поскольку и у нее / нет прошлого». Вода связана с ходом времени в «Лагуне», где

створку моллюска пустив ко дну,

пряча лицо, но спиной пленяя,

Время выходит из волн, меняя

стрелку на башне – ее одну.

(СиП, 1, 395)

Но в «Посвящается Джироламо Марчелло» вода приобретает другое, более личное значение. Из поэтического образа, символизирующего ход времени, она становится образом, через который повествователь передает свое восприятие жизни и судьбы. Это личное значение чувствовалось уже в «Сан-Пьетро», сентенции из которого также могли иметься в виду: если «Посвящается Джироламо Марчелло» было написано не в 1991, а в 1988 году, тогда ровно одиннадцать лет прошло с того приезда в 1977 году, который связан с «Сан-Пьетро». Это прежде всего следующая максима: «Помни, что прошлому не уложиться / без остатка в памяти, что ему / необходимо будущее», вслед за которой следует афоризм о воде: «только вода, и она одна, всегда и везде остается верной / себе / нечувствительной к метаморфозам, плоской, находящейся там, где сухой земли / больше нет» (СиП, 2, 61). Это связывает воду с позицией лирического героя, чей изгнаннический стоицизм подразумевает необходимость «всегда оставаться верным себе», то есть овидиевской сущности себя, если вспомнить введенную Хоми Бабой парадигму изгнания по Овидию и Лукрецию. Восприятие воды как «нечувствительной к метаморфозам» кажется аномальным, но оно может отсылать к неизменному присутствию воды «там, где сухой земли больше нет». Именно отсюда приходит возникающая в «Посвящается Джироламо Марчелло» идея неизменного присутствия воды, ее безличного постоянства как субстанции, у которой «нет прошлого», точно так же как нет его у лирического героя. У него есть только будущее, сливающееся с настоящим, ибо будущее, где «человек несчастен», уже наступило. Может показаться странным, что утверждение об отсутствии прошлого, которым заканчивается стихотворение, противоречит его первой строке: «Однажды я тоже зимою приплыл сюда / из Египта». Это важное для сюжета прибытия в Венецию замечание устанавливает для повествователя связь с венецианским прошлым, на котором строится целостная биографическая легенда. Более того, эта строка не только отсылает к биографическим фактам предыдущих приездов в Венецию, но и связана с рядом стихотворений, написанных в прошлом, которое в «Набережной неисцелимых» Бродский называет «предыдущим воплощением», то есть когда он жил в Советском Союзе. «Однажды я тоже зимою приплыл сюда» напоминает «Однажды этот южный городок», первую строку стихотворения, названного просто «Элегия», под которым стоит «1968 (?), Ялта». «Элегия» – одно из стихотворений, написанных Бродским в конце 60-х и связанных с Черным морем. Эти тексты создают поэтический прецедент (или поэтическое предчувствие) для его поздних венецианских стихов. Помимо «Элегии» к ним относятся «Морские маневры» (1967), «Зимним вечером в Ялте» (1969), «С видом на море» (1969), детективная повесть в стихах «Посвящается Ялте» (1969), «Перед памятником А.С. Пушкину в Одессе» (1968(?)), а также стихотворения начала 70-х «Science fiction», «Сонет» (посвященный Евгению Рейну) и «Второе Рождество на берегу…». Стихотворение о Ялте показывает тот же хронотоп, что и позднейшие венецианские стихи: экзотический южный туристический курорт на море в канун Нового года, лирический герой в безлюдном пространстве, часто в кафе, с рюмкой или чашкой кофе[409]. Образы и даже словарь предвосхищают картины Венеции. Вот, например, строфа из «Зимним вечером в Ялте»:

Январь в Крыму. На черноморский брег

зима приходит как бы для забавы:

не в состояньи удержаться снег

на лезвиях и остриях агавы.

Пустуют ресторации. Дымят

ихтиозавры грязные на рейде,

и прелых лавров слышен аромат.

«Налить вам этой мерзости?» «Налейте».

(СиП, 1, 204)

Последняя строфа «Венецианских строф (2)» изображает сходную сцену с лирическим героем, сидящим «под открытым небом, зимой, в одном / пиджаке, поддав», а морские чудовища (ихтиозавры) и запах «прелых лавров» предвосхищают «хордовых», «рыбу» и «запах мерзлых водорослей» в «Набережной неисцелимых». Не то чтобы эти образы появлялись исключительно в венецианских текстах Бродского. На самом деле запах гниющих водорослей выступает для элегического воображения поэта в качестве прустовского печенья «Мадлен» – как, например, показывает «гнилье отлива» в последней строчке стихотворения «Дорогая, я вышел из дома сегодня вечером…» (1989)[410]. Но морские создания и водоросли не всегда появляются одновременно. «Ихтиозавры» впервые встречаются в черноморских «Морских маневрах»: «Атака птеродактилей на стадо / ихтиозавров». Более того, в стихотворении «С видом на море», написанном в Коктебеле в 1969 году, повествователь «свой первый кофе пьет уже / на набережной» не «в одном пиджаке», как в «Венецианских стансах», а «неглиже», прямо говоря о своей туристической привычке избегать высокого сезона на морском курорте:

Приехать к морю в несезон,

помимо матерьяльных выгод,

имеет тот еще резон,

что это – временный, но выход

за скобки года, из ворот

тюрьмы. Посмеиваясь криво,

пусть Время взяток не берет —

Пространство, друг, сребролюбиво!

(СиП, 1, 325)

Противопоставление Времени и Пространства здесь предвосхищает афористично высказанную в «Набережной неисцелимых» мысль о превосходстве времени над пространством и связи пространства с красотой. В последней строфе стихотворения «С видом на море» обыденный взгляд повествователя сменяется более элегичным, причина поездки к морю видится в успокаивающем морском пейзаже:

Когда так много позади

всего, в особенности – горя,

поддержки чьей-нибудь не жди,

сядь в поезд, высадись у моря.

Оно обширнее. Оно

и глубже. Это превосходство —

не слишком радостное. Но

уж если чувствовать сиротство,

то лучше в тех местах, чей вид

волнует, нежели язвит.

(СиП, 1, 325–326)

В элегии, написанной годом раньше в Ялте, лирический герой чувствует если не «сиротство», то острое одиночество, пусть и вызванное его собственными действиями. Это стихотворение – одна из попыток Бродского продолжить линию, начатую пушкинским «…Вновь я посетил…», и оно отзывается потом в «Посвящается Джироламо Марчелло»:

Однажды этот южный городок

был местом моего свиданья с другом;

мы оба были молоды и встречу

назначили друг другу на молу,

сооруженном в древности; из книг

мы знали о его существованьи.

Немало волн разбилось с той поры.

Мой друг на суше захлебнулся мелкой,

но горькой ложью собственной; а я

пустился в странствия.

И вот я снова

стою здесь нынче вечером. Никто

меня не встретил. Да и самому

мне некому сказать уже: приди

туда-то и тогда-то.

(СиП, 2, 305)

Кроме того что оба стихотворения начинаются с «однажды», «Элегия» и «Посвящается Джироламо Марчелло» описывают одну и ту же лирическую ситуацию: вновь посещаемое место, «южный городок», ожидание встречи и предательство, которое в первом стихотворении связано с «мелкой, / но горькой ложью», а во втором подразумевается благодаря образу отсутствующей «жены», которая должна была бы встретить повествователя[411]. Завершающая «Элегию» мысль суммирует лирические ощущения, характерные и для позднего стихотворения:

Видимо, земля

воистину кругла, раз ты приходишь

туда, где нету ничего, помимо

воспоминаний.

(СиП, 2, 305–306)

В ялтинской элегии Бродский перелицовывает элегическую идентичность, выработанную Пушкиным в южной ссылке, с ее овидиевскими нотами. В русском модернистском дискурсе изгнания это уже делал Мандельштам в «Tristia». «Посвящается Джироламо Марчелло» переносит этот топос в другое, но сходное пространство. Как и Ялта на Черном море, Венеция на Адриатическом воспринимается как экзотическая, южная и связанная в высокой литературной традиции с образами воды и изгнания. Последние три венецианских стихотворения Бродского высвечивают еще одну схожую черту: оба места связаны с эротическими мотивами.

Параллельное прочтение доотъездных текстов Бродского о Черном море и двух версий «Посвящается Джироламо Марчелло» (русской и английской) показывает, что автор переносит поэтический опыт своих черноморских стихов на создаваемые образы Венеции. Это подчеркивает сознательное конструирование Бродским своей позиции как русского Овидия еще до эмиграции. Переоткрытие этой позиции после настоящего изгнания связано с ностальгией, встроенной в ее трансформацию – в «перевод», также выполняемый и как переложение на другой язык. Более того, «Посвящается Джироламо Марчелло» и «Набережная неисцелимых» демонстрируют «перевод» фигуры овидиевского поэта-изгнанника в то, что Баба называл лукрецианской постмодернистской субъективностью, которая освобождается от самости, хотя ностальгически тоскует по ней. Автобиографический мотив, который Бродский вводит в название стихотворения, подчеркивает значение этого перевода: его знакомство с венецианцем Джироламо Марчелло, потомком старого рода дожей и адмиралов, вплетается в биографическую легенду Бродского вновь в стихотворении «С натуры»[412], написанном через несколько лет после первого, и действует как знак трансформации повествователя, его нового статуса в Венеции, да и в мире[413].

Закат: «С натуры»

Венеция, фантом былого величия, магическое место красоты и упадка, где Время, кажется, остановилось и закаты, доведенные до предела, погружают город в жидкий мрамор и окаменевшую воду, взывает – как мы видели – к романтическому воображению (преимущественно северному) как мощный элегический символ, часть мифа о смерти-в-жизни, сложенного из красоты и ужаса.

Вернер фон Коппенфельс, «Город заката – город смерти: Венеция и апокалиптическое воображение XIX века»

Тони Таннер в своем обширном обзоре литературных образов Венеции, входящем в книгу «Желанная Венеция», показывает, как город вдохновлял писателей разных эпох и как их тексты открывали «парадигматическую двойственность», присущую городу. Среди писателей, упоминаемых Таннером, – Байрон, Джон Рескин, Герман Мелвилл, Генри Джеймс, Гуго фон Гофмансталь, Марсель Пруст, Эзра Паунд, Томас Манн и Жан-Поль Сартр. В заключении Таннер цитирует социолога и представителя культурфилософии начала XX века Георга Зиммеля, для которого венецианская двойственность воплощает идею Шопенгауэра о том, что жизнь «насквозь двусмысленна». Для Зиммеля Венеция была фасадом – она «лишь бездушная декорация, лишь лживая красота маски <…> здесь есть только некая оболочка, лишенная внутреннего содержания <…> Монотонность всех венецианских ритмов лишает нас встрясок и импульсов, необходимых для ощущения полноты бытия, и приближает к состоянию сновидения, где нас окружает видимость вещей, лишенная самих вещей». Это ведет к идее венецианской двойственности, явленной в ее дворцах и площадях, равно как и в городе в целом: «двусмысленна двойная жизнь этого города, состоящего, во-первых, из сплетения переулков и, во-вторых, из сплетения каналов, так что он на самом деле не принадлежит ни воде, ни суше». В заключение Зиммель представляет Венецию как метафору жизни: «В том, что наша жизнь, собственно, образует лишь некий передний план, за которым как нечто единственно достоверное стоит смерть, заключено последнее основание того, что жизнь, как говорит Шопенгауэр, „насквозь двусмысленна“»[414]. Эта шопенгауэровская двойственность, которую Зиммель приписывает Венеции, проявляет себя в той или иной степени, как считает Таннер, в произведениях о Венеции всех перечисленных авторов:

Для Мелвилла она [Венеция] стала триумфом искусства Пана, обладая взглядом василиска. Для Байрона зеленеющий остров его мечты превратился в морской содом. Для Рескина это Гесперида Сияющая со взглядом Медузы. Для Джеймса это сиятельная увенчанная Венеция Веронезе и одновременно мрачно венерический город. Гофмансталю она сулит экстазы, одновременно вызывая распад. Для Пруста это обещание всего, непереносимая красота, обращающаяся в пустоту. Для Паунда она всегда сохраняет часть волшебной красоты, но в какой-то момент обман и разложение вошли в город. Рильке она предстает чувственной, но утомительной, сияющей, но роковой. Для Манна это величайший город, открывающий болезнь искусства <…> и, наконец, Сартр: было ли для него это место «истины» или «пустоты»? Конечно, Венеция «насквозь двусмысленна»[415].

Эта венецианская парадигма определяет и Венецию Бродского, особенно в стихотворении «С натуры» (1995), последнем написанном им об этом городе. В его фокусе – смерть, миф и литературная биография в самом непосредственном виде. Что больше всего удивляет, так это то, как Бродский продолжает создавать свою биографическую легенду (и неважно, насколько иронично он это делает) и общий миф о поэте, насыщая читательские ожидания образами, говорящими о том, как старый, отходящий от дел поэт пишет свои, может быть, последние строки о Венеции. Он словно пытается продиктовать собственную литературную судьбу. Не менее удивительно, что для исполнения этого Бродский использует избитую метафору творчества как сексуальной активности, даже если он снимает банальность метафоры описанием совокупляющихся голубей. Сцена, которую Бродский изображает в стихотворении, – одна из самых исчерпанных тем, связанных с Венецией. Образ, свидетельствующий, как физические силы покидают поэта/писателя/художника/туриста/изгнанника/мужчину, данный на фоне венецианского закатного пейзажа, возникал в многочисленных описаниях «смерти в Венеции», ставших популярными в кино, театре, романах, стихах, либретто и путеводителях[416]:

Солнце садится, и бар на углу закрылся.

Фонари загораются, точно глаза актриса

окаймляет лиловой краской для красоты и жути.

И головная боль опускается на парашюте

в затылок врага в мостовой шинели.

И голуби на фронтоне дворца Минелли

е.утся в последних лучах заката,

не обращая внимания, как когда-то

наши предки угрюмые в допотопных

обстоятельствах, на себе подобных.

Удары колокола с колокольни,

пустившей в венецианском небе корни,

точно падающие, не достигая

почвы, плоды. Если есть другая

жизнь, кто-то в ней занят сбором

этих вещей. Полагаю, в скором

времени я это выясню.

(СиП, 2, 281)

Апокалиптические образы, представленные в стихотворении, показывают, как Бродский снижает культурные ожидания, связанные с венецианским закатом, изображая, например, голубей, совокупляющихся на фронтоне дворца, и говоря, что они словно «наши предки угрюмые в допотопных / обстоятельствах»; но одновременно поэт усиливает некоторые из этих ожиданий, играя с представлением о театральности Венеции, чтобы создать картину персонального апокалипсиса. Образы заката и закрывающегося бара, а также упоминание грима актрисы, который она наносит, готовят сцену, на которой включается свет («Фонари загораются»), звук («Удары колокола с колокольни») и, наконец, появляется сам герой:

Здесь, где столько

пролито семени, слез восторга

и вина, в переулке земного рая

вечером я стою, вбирая

сильно скукожившейся резиной

легких чистый, осенне-зимний,

розовый от черепичных кровель

местный воздух, которым вдоволь

не надышаться, особенно – напоследок!

пахнущий освобожденьем клеток

от времени.

(СИБ2, 4, 200)

Все это готовит ощущение грандиозного финала, заключительной сцены, исполненной «красоты и жути».

Название английского варианта стихотворения – «Перед дворцом Марчелло» – подчеркивает восприятие Венеции как театра, привлекая внимание к зданиям и их своеобразию, которое Барри Кертис и Клер Паячковска описывают так:

Чувство театральности, которое поддерживалось государством, а теперь стало компонентом туристического восприятия, переносится на здания различными способами. Они конкурируют со зданиями других городов и превосходят их, сооруженные с неизбежной оглядкой на зыбкую почву, на которой стоят. Фасады словно принимают участие в маскараде, скрывая хрупкость фундаментов, участвуя в создании образа Венеции как декорации[417].

Бродский развивает это феноменологическое своеобразие Венеции двояко: помещая лирического героя перед фасадом венецианского здания (в русской версии читатель должен домыслить это, исходя из лирической ситуации, но в английской это заявлено прямо) и переключая взгляд повествователя и читателя на крупный план с голубями на фасаде другого здания, дворца Минелли. Театральность выводит на передний план репрезентацию, на что указывает и название стихотворения «С натуры», отсылающее к практике визуальной репрезентации, например в живописи (рисовать, писать с натуры).

Поэт рисует с «натуры» две вещи: самого себя на фоне пейзажа и голубей на карнизе. Голуби – центральный образ стихотворения, на что указывает и тот факт, что первоначальное название английской версии было «The Pigeons» (голуби) и лишь для первой публикации в «New Republic» оно было изменено на «Посвящается Джироламо Марчелло»[418]. Важность этого образа подчеркивается и структурой стихотворения. В нем 40 строк. Первая («Солнце садится, и бар на углу закрылся») отделена от следующей типографским пробелом и стоит особняком. Следующие девять строк организованы в три строфы по два стиха (2–7), затем одна строфа из трех стихов (8–10). Образ голубей заключен в отдельную синтагму в строках 6–10. После этого рифмы стихотворения, которые в первых семи стихах не совпадают с рисунком строф, становятся парными, и остальная часть поэмы представляет собой пятнадцать двустишных строф с рифмованными стихами. Для сравнения – в английском варианте 36 строк, и все организованы в рифмованные двустишия. Такое широкое использование двустиший характерно для описания Венеции в последнем сборнике стихов Бродского «Пейзаж с наводнением». Кроме этого есть еще два стихотворения в этом сборнике, организованные таким образом: «Песня о красном свитере», принадлежащая к циклу стихотворений, написанных в 70-е и опубликованных впервые в «Пейзаже с наводнением», а также «Лидо», которое написано в начале 90-х и образует своего рода пару со стихотворением «С натуры», с которым они близки по времени написания, форме и предмету повествования, то есть Венеции. Возвращаясь к образу голубей, необходимо заметить, что в английском варианте он подчеркнут анжамбеманом, тогда как в русском – использованием обсценного глагола, обозначающего половой акт. При этом одна из букв пропущена и заменена точкой. Глагол этот широко используется в грубой разговорной речи, но для русской поэтической традиции его использование нехарактерно[419]. Английская версия дает более подробное описание обсуждаемой сцены, но вместо обсценного глагола использует нейтральное «copulate» (совокупляться): «While five enormous / pigeons on the Palazzo Minelli’s cornice // are copulating in the last rays of sunset»[420]. Голуби вновь появляются в конце стихотворения в синтаксически сложном предложении, которое растянуто на семь последних двустиший:

Мятая точно деньги,

волна облизывает ступеньки

дворца своей голубой купюрой,

получая в качестве сдачи бурый

кирпич, подверженный дерматиту,

и ненадежную кариатиду,

водрузившую орган речи

с его сигаретой себе на плечи

и погруженную в созерцанье птичьей,

освободившейся от приличий,

вывернутой наизнанку спальни,

выглядящей то как слепок с пальмы,

то – обезумевшей римской

цифрой, то – рукописной строчкой с рифмой.

(СиП, 2, 282)

Благодаря избыточному использованию причастий синтаксическая структура приобретает неоднозначность, но в целом описывает следующую ситуацию: кариатида на фасаде дворца, стоящего на кромке воды, наблюдает совокупляющихся птиц, которые напоминают сразу три вещи – гипсовый слепок пальмовой ветви, неразличимую (или непонятную) римскую цифру и две рифмующиеся строчки в рукописи.

Кроме кариатиды, есть, конечно, повествователь, наблюдающий за голубями. Их совокупление, как символ жизненной силы, контрастирует с его собственным физическим состоянием. Головная боль в начале стихотворения сочетается со «скукожившейся резиной легких», сюда же можно добавить «бурый кирпич, подверженный дерматиту». Дерматит, тип воспаления кожи, отсылает к разрушению стены и превращению ее в руину – этот образ неоднократно встречается в стихах Бродского и метафорически связан с разрушительной болезнью, особенно сердца, как, например, в стихотворении 1989 года «Fin de Siècle»:

Век скоро кончится, но раньше кончусь я.

Это, боюсь, не вопрос чутья.

Скорее – влиянье небытия

на бытие: охотника, так сказать, на дичь —

будь то сердечная мышца или кирпич.

(СиП, 2, 161)

При чтении стихотворения «С натуры», с его очень личным описанием физического состояния лирического героя, данным на фоне венецианского пейзажа, трудно избавиться от ощущения, что это своего рода поэтическое завещание. Почти сверхъестественное предчувствие близкой смерти, которое передано через типичное для Бродского переключение стилистических регистров, от библейских аллюзий («допотопных», «падающие плоды», «земного рая») до разговорных замечаний: «Если есть другая / жизнь, кто-то в ней занят сбором / этих вещей. Полагаю, в скором / времени я это выясню». Венеция, принявшая облик «земного рая», место, где «столько /пролито семени, слез восторга / и вина», становится местом, где он предчувствует близкий конец.

В том же духе завещания стихотворение развивает два отличительных приема поэтики Бродского: изобретательную рифмовку и усложнение синтаксической структуры. Длинный и запутанный синтаксис строк, которые описывают лирическую ситуацию, развертывается с 17-го стиха, начиная с утверждения лирического героя «Здесь <…> я стою». Последующая часть насыщена анжамбеманами, эпитетами и подчиненными предложениями, прерываясь в строке 27 точкой, которая задает начало следующей синтаксической структуры, наполненной причастиями и растянутой на последние 13 строк. Синтаксическая сложность контрастирует с регулярностью рифмы в двустишиях. Два этих стилеобразующих элемента создают эффект чтения стихотворения задыхающимся голосом (синтаксис) с явно слышимыми ударами сердца (рифма). Это типичные рифмы Бродского, изобретательно уходящего от грамматического принципа рифмовки, и, даже если финальную рифму стихотворения нельзя назвать неожиданной, очевидно, что для поэта чрезвычайно значимо в конце срифмовать «римской» и «рифмой». С помощью этих пронзительных двустиший Бродский проецирует образ стареющего лирического героя на воды Венеции, используя образы жизни и смерти, возвращающие метафору Венеции как бытийной полноты, которая «насквозь двусмысленна».

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

В «Старой записной книжке» князя Вяземского, где он описывает первые дни после своего приезда в Венецию в 1853 году, есть один любопытный момент. После упоминания «с приездом заходил я почти каждый день в базилику Св. Марка» он перечисляет прочие туристические достопримечательности, которые видел, – Дворец дожей, публичный сад, мост Rialto и Лидо. Затем он прерывается, чтобы описать поездку в армянский монастырь на острове Святого Лазаря. За большой египетской мумией и редкими манускриптами, которые автор записок упоминает как стоящие внимания посетителей, следует экспонат другого рода: «Стол, за которым Байрон учился Армянскому языку. С отцом Pascal Aucher, который ныне очень стар и разбит параличем». После записи о короткой беседе, которая у него была с отцом Ошером, Вяземский завершает рассказ о поездке, упоминая о цене книги, которую он купил на память: «Хорошо устроенная типография. Я купил в ней Армяно-русскую грамматику <…> Довольно дорого: грамматика стоит 10 франков, а полиглотное издание 15»[421]. Любопытно читать эту бесстрастную запись о визите Вяземского в одну из байроновских святынь Венеции. Здесь нет никакого восхищения от запоздалой возможности увидеть монастырь и встретить знаменитого наставника Байрона. Наоборот, Вяземский, бывший когда-то главным распространителем русского байронизма, заканчивает заметку, скрупулезно записывая, что он купил и сколько это стоило. Эти поспешно набросанные строки и их обыденный тон выдают разрыв стареющего поэта с его прошлым: «Мы все глядели в Наполеоны и в Байроны и многие довольно удачно их корчили», как он пишет несколько далее в той же записной книжке[422].

Записи Вяземского отражают не только перемены в его собственной биографии, произошедшие между 1819 годом, когда он впервые прочел Байрона, и 1853-м, когда он приехал в Венецию, но также и трансформацию культа Байрона и европейской культуры путешествий, произошедшую за это время. Вяземский не был первым посетителем армянского монастыря. В начале тридцатых годов Джон Мюррей III, будущий автор популярных путеводителей, писал после посещения монастыря, что отец Ошер «утомлен визитами англичан»[423]. Замечание Мюррея связано с тем, что за двадцать лет, прошедших после публикации «Паломничества Чайльд-Гарольда», путешествия англичан по Европе часто определялись маршрутом Байрона. Постепенная демократизация европейского туризма началась в посленаполеоновский период и продолжалась на протяжении нескольких десятков лет. Путеводители и травелоги стали неотъемлемой частью бурно растущей туристической индустрии. Авторы этих травелогов старались опускать байроновский политический контекст, выводя на передний план эмоциональные и эстетические аспекты его путешествий. К 1855 году излюбленным объектом популярной сатиры стала фигура англичанина, стоящего на Мосту вздохов и цитирующего начальные строки четвертой песни «Чайльд-Гарольда»[424]. Венеция превратилась в туристическую столицу, а Байрон стал одной из ее главных достопримечательностей. Это отразила и русская сатирическая литература. Замечательный пародийный травелог в стихах И.П. Мятлева «Сенсации и замечания госпожи Курдюковой за границею, дан л’этранже» был написан после путешествия автора по Европе в 1836–1838 годах. В части, посвященной Венеции, повествовательница, госпожа Курдюкова, карикатура на русскую провинциальную барыню, вспоминает о Байроне и «Чайльд-Гарольде»:

Мусье Байрон, ле поэт,

Тут трагедии сюжет

Отыскал, любовь прибавил,

И событие прославил,

И приплел тут свой роман[425].

Венеция – квинтэссенция европейского туристического города. В то же время изображение города в литературе, принадлежащей к западному канону, связано с нарративами и идентичностями, обычно противопоставляемыми массовому туризму. В высокой литературе Венеция – город перемещенных художников и писателей-изгнанников, романтическим прототипом которых является Байрон. Тем не менее все эти художники и изгнанники, включая Байрона, прибывали в Венецию по своей воле и знакомились с ней как туристы. Густав Ашенбах, герой Манна, ставший примером модернистской интерпретации перемещения и смерти в Венеции, был не только немецким писателем, но и туристом с севера Европы, остановившимся в «Эксельсиоре», самом роскошном отеле на фешенебельном курорте Лидо.

На карте современного мирового массового туризма Венеция связана с европейскими и американскими культурными путешествиями и сопутствующими им материальными средствами. Литературные и художественные модели играют важную роль в высоком туристическом дискурсе. «Набережная неисцелимых», так же как и другие путевые тексты Бродского, стихотворные и прозаические, отражает ностальгию автора по модернистскому путешественнику-мужчине, опирающуюся на байроновский миф и образ джентльмена-колонизатора в романтической традиции. Кроме ностальгии по родному городу литературные путешествия Бродского демонстрируют имперскую ностальгию, на которую проливает свет его изобретательная реконструкция русских имперских мифов в «Путеводителе по переименованному городу». Геополитический охват этой ностальгии расширяется и захватывает Мексику и Бразилию. В «Мексиканском дивертисменте» и в «Посвящается позвоночнику» эта имперская ностальгия пропитана иронической грустью об ушедших эстетических практиках и путешествиях колониального прошлого. Кроме ностальгии по дому и империи тексты Бродского также выражают своего рода туристическую ностальгию. В «Набережной неисцелимых», рассуждая о феноменологии туризма, он обнажает свое постоянное стремление найти аутентичную Венецию, личную, частную, не туристическую. Венеция представляется ему исторически достоверными, подлинными руинами. Кроме того, нарратив постоянных возвращений и расставаний демонстрирует ностальгию автора по античному мифу о возвращении, по истории об Одиссее.

Помимо разговора о современном литературном туризме в этой книге была сделана попытка посмотреть на путевую поэзию и прозу Бродского с точки зрения современных постколониальных и постмодернистских теорий. Только таким образом можно увидеть, как вовлеченность Бродского в современные культурные практики Запада, отраженная в его поэзии и прозе как на уровне темы, так и на уровне репрезентативных стратегий, делает его тексты уникальными для послевоенной русской культуры. Конечно, применять теории, возникшие как критическая реакция на европейское имперское знание, власть и культурные практики, к творчеству поэта, для которого эти практики были объектом ностальгии, – методологическая проблема для исследователя. Однако, включая тексты Бродского в диалог с этими теориями, мы можем увидеть, насколько сложна его многоуровневая ностальгия, и вскрыть имперскую подоплеку его исторического и географического воображения.

Путешествующий повествователь Бродского всегда имеет дело с двумя формами перемещения – изгнанием и туризмом. Кроме того, для него характерен нонконформизм по отношению к тому, что он понимает как советскую «империю», и ностальгическая позиция по отношению к русскому и европейскому имперскому прошлому. Бродский вырос там, где «век империи», пользуясь словами Эрика Хобсбаума, сменился следующим веком другой империи, с идеологическими основами и империалистической политикой которой Бродский не мог согласиться. Отвергая неаутентичную, с его точки зрения, имперскую культуру Советского Союза, он принимает в своих литературных путешествиях аутентичную имперскую культуру Европы и старой России. Поступая таким образом, он проецирует мировоззрение, которое многие из современных ему европейских и американских интеллектуалов посчитали бы «классическим» империализмом, на культурную сферу развитых стран Запада[426]. Из-за несопоставимости имперского опыта Запада и СССР, отраженной в значениях, которые западные интеллектуальные круги, с одной стороны, и советские диссиденты, с другой, вкладывают в понятие империи, от исследователя, включающего в диалог Бродского и современные постколониальные теории, требуется все время переосмыслять и уточнять критическую позицию. Прочтение «Путешествия в Стамбул» как полемики с западным восприятием Востока, в том числе выраженным в «Ориентализме» Эдварда Саида, показывает, как Бродский одновременно поддерживает и ставит под вопрос основы того, что критикует Саид. Способ, которым Бродский конструирует собственную авторскую идентичность, подчеркивает тот факт, что историческая и геополитическая позиция России бросает вызов дихотомии Запад – Восток, на которой строится аргументация Саида. В то же время использование Бродским ориенталистского мифа поддерживает эту дихотомию и усиливает позицию Саида: Бродский использует Стамбул и турецкую культуру как контрастный фон для создания собственной вестернизированной позиции, противопоставленной Востоку и тому, что он считает восточными чертами в России и особенно в Советском Союзе.

Наконец, анализ травелогов Бродского указывает путь для дальнейших исследований влияния понятия империи на географические и исторические представления послесталинского поколения русской интеллигенции. Это ведет к более глубокому пониманию того, как столичные интеллектуалы позднего советского периода представляли себе территории, не бывшие русскими и попавшие в советское имперское пространство, а также окраины империи вообще. Это геополитическое воображение, по крайней мере в случае Бродского, кажется связанным с ностальгическим отношением к общему культурному наследию России и Европы.

1

Иосиф Бродский в: Joseph Brodsky: A Maddening Space, режиссер Лоренс Риткетли, производство Public Broadcasting Service и Channel 4.

2

Svetlana Boym, The Future of Nostalgia (New York: Basic Books, 2001), 307. «Пенелопа среди городов» – цитата из эссе Бродского «Watermark» (New York: Farrar, Strauss and Giroux). [Цитата приводится по русскому переводу эссе – «Набережная неисцелимых», сделанному Г. Дашевским. – Прим. перев.]

3

Автор использует здесь термин Стивена Гринблатта self-fashioning, который обычно переводится на русский как самоформирование (ср. перевод Г. Дашевского). Гринблатт применяет его для описания стратегий формирования собственного образа художниками Возрождения. – Прим. перев.

4

Использование Бродским имен группы модернистов-космополитов как «набора ссылок» (пользуюсь термином, который Патрик Кольм Хоган употреблял для описания канонической литературы и которым он характеризовал конструирование идентичности таких постколониальных авторов, как Дерек Уолкотт) можно проиллюстрировать на примере начала эссе «Поклониться тени». Автор, вспоминая причины, по которым он начал писать на английском языке, отрицает аналогию с такими модернистами, как Конрад, Набоков или Беккет, обратившимися к «языку иному, нежели [их] родной» «по необходимости», «из жгучего честолюбия», «ради большего отчуждения». Его цель, как он отмечает, была «очутиться в большей близости к человеку, которого я считал величайшим умом ХХ века: к Уистану Хью Одену» (СИБ2, 5, 256; пер. Е. Касаткиной). Отвергая канонические модернистские мотивы в качестве модели собственного обращения к английскому языку, Бродский неосторожно выдвигает на первый план их важность как точек культурного отсчета при конструировании собственной идентичности, не говоря уже об аффектированном сближении с Оденом, который стал образцом модернизма и космополитизма в самоформировании будущего нобелевского лауреата. См. рассуждения об Уолкотте в книге Патрика Кольма Хогана «Империя и поэтический голос: когнитивные и культурологические исследования литературной традиции и колониализма» (Patrick Colm Hogan, Empire and Poetic Voice: Cognitive and Cultural Studies of Literary Tradition and Colonialism (Albany: State University of New York Press, 2004), 157–196).

5

Дин Макканнел указывает на связь между туризмом и постмодернизмом в предисловии к изданию 1989 года своей книги «Турист» («The Tourist», 1976), ставшей классическим исследованием феномена туризма, отмечая, что в основе его лежит «процесс, в ходе которого современность, модернизация, современная культура основывают свою империю на глобальной основе», и поэтому он должен быть отнесен не к модернизму, а к постмодернизму. Макканнел отрицает декларацию о «мертвых субъектах, мертвых эпохах, мертвых голосах», провозглашаемую главными критиками постмодерна – для него они представляют «нереализованную скорбь» и «выражение антикреативного этоса, ностальгии по буржуазному или картезианскому субъекту и европоцентрическому прошлому – тем самым понятиям и институтам, которые критики хотят деконструировать». Тем не менее Макканнел интересуется, действительно ли его турист «был фигурой раннего постмодерна, отчужденной, но жаждущей осуществления собственной отчужденности – номадической, безместной, субъективной без духа, «мертвого субъекта». См.: Dean MacKannel, The Tourist (Berkeley: University of California Press, 1999), XV–XVIII.

6

Эссе, написанное по-английски, впервые было опубликовано в итальянском переводе Жилберто Форти как «Fondamenta Degli Incurabili» в декабре 1989 года. По-английски издано отдельной книгой под названием «Watermark» в июне 1992 года. На русском языке опубликовано в переводе Григория Дашевского в журнале «Октябрь» № 4, 1992 под названием «Набережная неисцелимых». Впоследствии этот перевод, расширенный и дополненный с учетом американского издания, был заново отредактирован и опубликован в седьмом томе собрания сочинений Бродского (Сочинения Иосифа Бродского: В 7 т. СПб.: Пушкинский фонд, 2001. Т. 7). Далее, если нет специальных оговорок, эссе будет упоминаться и цитироваться в этом переводе. – Прим. перев.

7

«После путешествия» и «Путешествие в Стамбул» были изначально написаны по-русски, но переведены на английский автором совместно с Александром Сумеркиным в первом случае и с Аланом Майерсом во втором. Остальные три эссе Бродский написал по-английски. Текст о Ленинграде, включенный в «Меньше единицы», первоначально появился в журнале «Vogue» (сентябрь 1979) под названием «Ленинград: таинственный город» («Leningrad: City of Mystery»), затем был переведен на русский Львом Лосевым и напечатан в журнале «Часть речи» (№ 1. 1980). Эссе «Место не хуже любого» («A Place as Good as Any»), включенное впоследствии в книгу «О скорби и разуме», переведено Еленой Касаткиной и впервые опубликовано на русском в специальном выпуске журнала «Звезда», посвященном Бродскому (№ 1. 1997). Английское эссе «Watermark» («Водяной знак») было впервые напечатано ограниченным тиражом по-итальянски (см. прим. 1 на с. 13).

8

Термин транскультурация, используемый в этнографии, впервые появился в трудах кубинского социолога Фернандо Ортиса. Для моей работы наиболее подходит определение, данное Мэри Луизой Пратт, согласно которой термин используется для описания того, как «подчиненные или маргинальные группы создают новое на основе отбора материалов, предоставленных им доминантной культурой или культурой метрополии». См.: Mary Louise Pratt, Imperial Eyes: Studies in Travel Writing and Transculturation (London: Routledge, 1992), 6.

9

Питер Хьюм и Тим Янгс, предисловие к «Кембриджскому справочнику по литературе путешествий» (Cambridge Companion of Travel Writing / Ed. Hulme and Youngs (Cambridge: Cambridge University Press, 2002), 1–13). Неуловимость жанра отражена и в обилии определений, применяемых к путевой литературе. В английском языке могут использоваться среди прочих: литература путешествий, путевая литература, жанр путешествия, травелог, путевые записки, путевые заметки, нарратив путешествия, путевые повести и путевая поэзия. Основные русские термины: литература путешествия, травелог, путевые заметки, путевые очерки и путеводитель в стихах. Некоторые из этих терминов могут восприниматься как обозначающие поджанры со специфическими свойствами (для большинства читателей, вероятно, травелог ассоциируется с более обширным повествованием, чем путевые записки), но все они представляют дискурсивные практики, которые могут быть описаны как литература путешествий. [Здесь и далее travel writing будет переводиться в основном как «литература путешествий». – Прим. перев.]

10

Edward Said, The World, the Text and the Critic (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1983), 4. Отправная теоретическая точка рассуждений Саида – это критика структуралистского понимания текста как «герметического текстуального космоса <…> в котором значение измеряется <…> целиком интроспективно или интеллектуально» (35). Он возражает на это, что «у текста есть способы существования, которые даже в самых утонченных формах опутаны обстоятельствами времени, места и общества – короче говоря, эти тексты существуют в мире, поэтому являются „обмирщенными“» (Ibid.), и предлагает рассматривать текст как «значимую форму, в которой <…> обмирщенность, обстоятельственность, статус события имеют осязаемую подробность и в то же время историческую протяженность, инкорпорированные в текст как неотъемлемая часть его способности продуцировать и передавать значения» (39).

11

Этот краткий обзор основан на работе Андреаса Шёнле «Authenticity and Fiction in the Russian Literary Journey, 1790–1840» (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2000), см. особенно 1–16. [Русский перевод: Шёнле А. Подлинность и вымысел в авторском самосознании русской литературы путешествий 1790–1840. СПб.: Академический проект, 2004, см. с. 5–20. – Прим. перев.] См. также: Sara Dickinson, Breaking Ground: Travel and National Culture in Russia from Peter I to the Era of Pushkin (Amsterdam: Rodopi, 2006); T. Roboli, The Literature of Travel, in: Russian Prose / Ed. B.M. Eikhenbaum and Yury Tynianov, trans. and ed. Rey Parrot (Ann Arbor, Mich.: Ardis, 1985) [Роболи Т. Литература «путешествий» // Русская проза / Под ред. Б. Эйхенбаума и Ю. Тынянова. Л.: Academia, 1926. С. 42–73. – Прим. перев.]; Reuel K. Wilson, The Literary Travelogue. A Comparative Study with Special Relevance to Russian Literature from Fonvizin to Pushkin (The Hague: Martinus Nijhoff, 1973); Derek Offord, Journeys to a Graveyard: Perceptions of Europe in Classical Russian Travel Writing (Dordrecht: Springer, 2005).

12

Susan Layton, Russian Literature and Empire: Conquest of the Caucasus from Pushkin to Tolstoi (Cambridge: Cambridge University Press, 1994), особенно 54–70; Monika Greenleaf, Pushkin and Romantic Fashion: Fragment, Elegy, Orient, Irony (Stanford, Calif.: Stanford University Press, 1994), 8–55, особенно 144–145.

13

Julie Buckler, Mapping St. Petersburg: Imperial Text and Cityshape (Princeton, N.J.: Princeton University Press, 2005), 89–115.

14

См., например, «Молнии искусства» Блока, «Путевые заметки» Белого, «Мик. Африканская поэма» и «Шатер» Гумилева, «Охранную грамоту» Пастернака, «Путешествие в Армению» Мандельштама, «Стихи о Париже» и «Мое открытие Америки» Маяковского.

15

О восприятии Африки русскими модернистами см.: Gwen Walker, Silver-Age Writers on the «Black» Continent: Russia, Africa and the Celebration of Distance (PhD diss., University of Wisconsin–Madison, 2003).

16

Carol Avins, Border Crossings: The West and Russian Identity in Soviet Literature 1917–1934 (Berkeley: University of California Press, 1983), 139, 150.

17

Негативные отзывы современных Мандельштаму критиков на его эссе предвещали закручивание гаек в культурных институтах в эпоху сталинизма. См.: Мандельштам О. Сочинения: В 2 т. М.: Художественная литература, 1990. Т. 2. С. 420–423.

18

Anne E. Gorsuch, «There Is No Place Like Home»: Soviet Tourism in Late Stalinism // Slavic Review 4 (2003): 760–785.

19

Тем не менее заграничные путешествия продолжали жестко контролироваться государством. Марина Балина описывает в своей работе зарубежные литературные путешествия как официальную советскую практику: A Prescribed Journey: Russian Travel Literature from the 1960s to the 1980s // Slavic and East European Journal 38 (1994): 261–270.

20

О значимости романтики путешествий для шестидесятников пишут Петр Вайль и Александр Генис в книге «60-е: Мир советского человека» (Ann Arbor, Mich.: Ardis, 1988), 93–135 (книга переиздавалась в России, см., например, последнее издание: Вайль П., Генис А. 60-е: Мир советского человека. М.: АСТ: CORPUS, 2014. C. 144–162).

21

Hulme and Youngs, Cambridge Companion to Travel Writing, 1.

22

Помимо уже упоминавшегося «Кембриджского справочника по литературе путешествий» особый интерес для меня представляют следующие работы: Mary Louise Pratt, Imperial Eyes; Alison Russell, Crossing Boundaries: Postmodern Travel Literature (New York: Palgrave, 2000); Maria Alzira Seixo, ed., Travel Writing and Cultural Memory (Amsterdam: Rodopi, 2000); Steve Clark, ed., Travel Writing and Empire: Postcolonial Theory in Transit (New York: St. Martin’s Press, 1999); Dennis Potter, Haunted Journeys: Desire and Transgression in European Travel Writing (Princeton, N.J.: Princeton University Press, 1992); Patrick Holland and Graham Huggan, Tourists with Typewriters: Critical Reflections on Contemporary Travel Writing (Ann Arbor, Mich.: University of Michigan Press, 1998). О путешествии в теоретическом плане см.: Caren Kaplan, Questions of Travel: Postmodern Discourses of Displacement (Durham, N.C.: Duke University Press, 1996).

23

С точки зрения исторической и социальной науки понятие империи сложно определить однозначно. Марк Бейсинджер отмечает это в обсуждении применимости термина к советской истории: «Чем больше разнообразия в представлениях разных эпох об империи наблюдаешь, тем больше оснований считать, что этот термин всегда был до некоторой степени метафоричным, даже в его изначальном применении к Риму». Империя «со всей совокупностью смыслов, к которым этот термин отсылает», продолжает Бейсинджер, сохраняется как средство политического анализа, равно как и политической практики, и «применяется в большом количестве случаев – даже в мире, в котором формально империи перестали существовать». В поздние 80-е и ранние 90-е отсылка к Советскому Союзу как к империи стала «банальным фактом» и «общей методологической рамкой, внутри которой советское государство и его распад были проанализированы как с точки зрения отношений между государством и его мультикультурным населением, так и со стороны советского контроля над Восточной Европой» (Slavic Review 2 [2006]: 294–303). Отвлекаясь от вышесказанного, можно отметить, что обсуждение концепта империи в творчестве Бродского, предлагаемое в этой книге, основывается на том, что представление о СССР как об империи было широко распространено в советском неофициальном интеллектуальном дискурсе еще до распада Союза, что показывают, например, стихотворения Бродского «Anno Domini» (1968) и «Post aetatem nostram» (1970). В «Колыбельной Трескового мыса» (1975) слово империя отсылает одновременно к СССР и США. Об использовании этого слова по отношению к Советскому Союзу в 60-е годы см. книгу Вайля и Гениса «60-е» (321–343) (по указанному русскому изданию. – Прим. перев.).

24

Под имперским знанием я имею в виду традицию письма, формирование которой описано Эдвардом Саидом в его книге «Ориентализм». Саид пишет о функции литературы путешествий в производстве этого знания, подчеркивая, что путевые нарративы, описывая встречу с неизвестным, часто подчеркнуто зависимы от традиции, заложенной в предшествующих текстах. Будучи легитимизированы авторитетом «академических ученых, институтов и правительств», замечает Саид, такие тексты «могут порождать не только знание, но и саму описываемую ими реальность. Со временем такое знание и такая реальность создают традицию, или то, что Мишель Фуко назвал дискурсом, чье материальное присутствие или вес (а вовсе не оригинальность отдельного автора) в действительности ответственны за возникающие в ее пределах тексты». [Цит. в переводе А.В. Говорунова по: Саид Э. Ориентализм. М.: Русский миръ, 2006. С. 147. – Прим. перев.]

25

Дерек Оффорд в своем исследовании русской литературы путешествий XVIII и XIX веков предлагает некоторые соображения по поводу того, как евроцентристское тщеславие повлияло на конструирование русской национальной идентичности по отношению к Европе. См.: Offord, Journeys to a Graveyard, 7–13.

26

Holland and Huggan, Tourists with Typewriters, 22–23.

27

Фредрик Джеймисон обозначил связь новых эстетических практик постмодернизма с постимперским или неоколониальным периодом позднего капитализма в своей ставшей классической работе «Постмодернизм и общество потребления», указывая на 60-е как переходный период, в котором «устанавливается новый международный порядок (неоколониализм, Зеленая революция, компьютеризация и распространение электронных форм информации), потрясаемый и подтачиваемый собственными внутренними противоречиями и внутренним сопротивлением». См.: Fredric Jameson, Postmodernism and Consumer Society // The Anti-Aesthetic: Essays On Postmodern Culture / Ed. Hal Foster (New York: New Press, 1998), 113. [На русском языке опубликовано в журнале «Логос». № 4. 2000; я даю свой перевод фрагмента. – Прим. перев.]

28

О понимании империи как дискурсивной практики см.: Edward W. Said, Culture and Imperialism (New York: Vintage Books, 1993), 12–13. См. также прим. 22 к этому разделу.

29

Linda Hutcheon, Irony, Nostalgia, and the Postmodern, 1998, http://www.library.utoronto.ca/utel/criticism/hutchinp.html (accessed April 10, 2008). [Проверено 24 октября 2016. – Прим. перев.]

30

Susan Stewart, On Longing: Narratives of the Miniature, the Gigantic, the Souvenir, the Collection (Durham, N.C.: Duke University Press, 1993), 135.

31

Первую позицию см. в работе: Ранчин А. На пиру Мнемозины: Интертексты Иосифа Бродского. М.: Новое литературное обозрение, 2001. С. 12, вторая обозначена в статье Михаила Эпштейна и Александра Гениса в: Russian Postmodernism: New Perspectives on Post-Soviet Culture / Ed. Mikhail Epstein, Alexander Genis, and Slobodanka Vladyi-Glover (New York: Berghahn Books, 1999), 473.

32

Thomas Epstein в: Epstein, Genis, and Vladyi-Glover, Russian Postmodernism, vii.

33

Выражение «состояние постмодерна», ставшее сегодня общим местом для исследований постмодерна, впервые появилось в названии книги Жана-Франсуа Лиотара и в его исследовании «кризиса нарративов», особенно «Великого нарратива». Он вводит этот термин в связи с идеями о том, как производится, контролируется и легитимизуется знание на Западе. См.: The Postmodern Condition: A Report on Knowledge (1978; английский перевод 1984). [Русский перевод: Лиотар Ж.-Ф. Состояние постмодерна / Пер. Н. Шматко. СПб.: Алетейя, 2016. – Прим. перев.] См.: Bill Readings, Introduction to Lyotard: Art and Politics (London: Routledge, 1991), особенно 63.

34

Pratt, Imperial Eyes, 10.

35

В русском переводе упомянутая строка из этого стихотворения, написанного по-английски, звучит как «Здесь правит Урания и не найти следа Клио». – Прим. перев.

36

Пратт использует термин «контактная зона» для обозначения «пространства колониального столкновения», и даже несмотря на то, что «Путешествие в Стамбул» не свидетельствует прямо о наличии такого столкновения, воображаемое пространство текста представляет Стамбул как место, «в котором географически и исторически разделенные народы вступают в контакт и устанавливают постоянные отношения, обычно в условиях принуждения, радикального неравенства и неустранимых противоречий», как Пратт далее определяет упомянутый термин (Imperial Eyes, 6).

37

О третьем пространстве см.: Homi K. Bhabha, The Location of Culture (London: Routledge, 1995), 36–39, 216–219. См. также прим. 34 к главе 6.

38

Я имею в виду следующие работы о путевой прозе и поэзии Бродского: George L. Kline, Variations on the Theme of Exile в сборнике под редакцией Валентины Полухиной и Льва Лосева «Brodsky’s Poetics and Aesthetics» («Поэтика и эстетика Бродского») (London: Macmillan, 1990), 56–88; Lev Loseff, Home and Abroad in the Works of Brodskii в сборнике под редакцией Арнольда Макмиллина «Under Eastern Eyes: The West as Reflected in Recent Russian Émigré Writing» (London: Macmillan, 1992), 25–41; Gerald Stanton Smith, England in Russian Émigré Poetry: Iosif Brodskii’s «V Anglii», там же, 17–24; Петр Вайль, Пространство как метафора времени: стихи Бродского в жанре путешествия // Russian Literature 37 (1995): 405–416; Валентина Полухина, «Ландшафт лирической личности в поэзии Бродского» в сборнике под редакцией Валентины Полухиной, Джо Эндрю и Роберта Рейда Literary Tradition and Practice in Russian Culture (Amsterdam: Rodopi, 1993), 229–245. [См. переиздание этой статьи в кн.: Полухина В. Больше самого себя: О Бродском. Томск: ИД СК-С, 2009. С. 57–69. – Прим. перев.] См. также эссе Виктора Куллэ «Иосиф Бродский: новая одиссея» в первом томе семитомного издания сочинений Бродского (СПб.: Пушкинский фонд, 1999), с. 283–297. Первая часть первой главы моей работы впервые появилась в печати на русском языке под названием «Поэт как одинокий турист: Бродский, Венеция и путевые заметки» (Новое литературное обозрение. 2004. № 67. С. 162–180).

39

Вайль П. Указ. соч. С. 413.

40

Клайн выделяет три группы «стихов изгнания» в корпусе поэзии Бродского: в первую входят стихи, написанные в время ссылки в Норенскую, в 1964–1965 годах, вторая включает в себя стихи 1972 года, написанные «в предчувствии отъезда навсегда», и, наконец, третья состоит из текстов, написанных после эмиграции в США, Англии и Италии, среди которых «особо выделяются произведения 1974–1977 и 1980 годов» (Kline, Variations on the Theme of Exile, 56–57).

41

Ibid. (Клайн не указывает источник, по которому цитирует Лосева).

42

Smith, England in Russian Émigré Poetry, 20.

43

David Bethea, Joseph Brodsky and the Creation of Exile (Princeton, N.J.: Princeton University Press, 1994), 52 (далее – Creation of Exile). Михаил Крепс, автор первой монографии о Бродском, один из немногих критиков, кто относит путевые стихи Бродского к «туристическому» опыту.

44

Malcolm Bradbury, The Cities of Modernism // Modernism: 1890–1930 / Ed. Malcolm Bradbury and James McFarlane (Atlantic Highlands: Humanities Press, 1978), 101.

45

Julia Kristeva, Strangers to Ourselves / Trans. Len S. Roudiez (New York: Harvester Wheatsheat, 1991), 5–8.

46

Здесь и далее при цитировании произведений Бродского по изд.: Сочинения Иосифа Бродского: В 7 т. СПб.: Пушкинский фонд, 2001, том и страницы указываются в скобках в тексте книги, название издания дается сокращенно: СИБ2 (Сочинения Иосифа Бродского, второе издание). Первая публикация: Joseph Brodsky, Says Poet Brodsky, ex of the Soviet Union: «A writer is a lonely traveler and no one is his helper» / Trans. Carl Proffer // New York Times Magazine. October 1. 1972, 11, 78–79, 82–84, 86–87. Письмо было написано по-русски и переведено на английский Карлом Проффером. Вместе с коротким эссе «Заметка о Соловьеве» (Russian Literature Triquarterly 4 (1972)) это были первые американские публикации прозы Бродского, а письмо, кроме того, стало его первым представлением широкой американской читательской аудитории.

47

Часто цитируемое высказывание Томаса Манна было впервые опубликовано в «Нью-Йорк таймс» в феврале 1937 года, когда писатель прибыл в США: «Германия – там, где я. Я несу немецкую культуру с собой. Я связан с миром и не чувствую себя побежденным». Donald Prater, Thomas Mann: A Life (Oxford: Oxford University Press, 1995), 275.

48

Саид Э. Мысли об изгнании / Пер. С. Силаковой // Иностранная литература. 2003. № 1. https://magazines.gorky.media/inostran/2003/1/mysli-ob-izgnanii.html.

49

Пер. Е. Касаткиной. Первая публикация: Brodsky, On Grief and Reason, 22–23.

50

Имеется в виду английский поэт и критик Мэтью Арнольд. – Прим. перев.

51

Дэвид Бетеа так прокомментировал сходство и разницу между подходами Саида и Бродского: «Точно так же, как Саид пытается дать слово восточным изгнанникам, которыми часто пренебрегала западная традиция, Бродский не дает нам забыть о западном наследии, которое было или искажено, или изгнано из авторитарного „восточного“ дискурса его советского детства и юности» (Bethea, Creation of Exile, 45).

52

О том, насколько влиятельной оказалась для европейского и американского модернизма идея об изгнании как эстетической выгоде, см.: Kaplan, Questions of Travel, 227–240. Особого внимания заслуживает глава «„This Question of Moving“: Modernist Exile/Postmodern Tourism». Каплан сосредоточивается в основном на англо-американской и французской критике и не рассматривает русскую литературу и критику.

53

Jameson, Postmodernism and Consumer Society, 124.

54

Подробнее об этой иерархии см.: Kaplan, Questions of Travel, 1–64.

55

Пер. М. Фроловского.

56

George Sand, Oeuvres autobiographiques, vol. 2 (Paris: Gallimard, 1971), 900–901.

57

Вяземский П.А. Полное собрание сочинений. СПб., 1886. Т. 10. С. 83.

58

Гумилев. Африканский дневник. Цит. по: Бронгулеев В.В. Посредине странствия земного: Документальная повесть о жизни и творчестве Николая Гумилева. Годы 1886–1913. М.: Мысль, 1995. С. 287.

59

Helen Carr, Modernism and Travel (1880–1940) // Hulme and Youngs, Cambridge Companion to Travel Writing, 79.

60

Gorsuch, «There Is No Place Like Home», 761. См. также: Irina Sandomirskaia, Proletarian Tourism: Incorporated History and Incorporated Rhetoric // Soviet Civilization between Past and Present / Ed. Mette Bryld and Erik Kulavig, Odense University Slavic Studies 10 (Odense: Odense University Press, 1998), 39–52.

61

Лебедев-Кумач В. Песни. М.: Московский рабочий, 1947. С. 202–204.

62

Вайль П., Генис А. 60-е. С. 134.

63

MacCannel, Tourist, 5.

64

Daniel J. Boorstin, The Image; or, What Happened to the American Dream (New York: Atheneum, 1961).

65

Umberto Eco, Travels in Hyperreality: Essays (San Diego: Harcourt Brace Jovanovich, 1986), 6. См. также: John Urry, The Tourist Gaze: Leisure and Travel in Contemporary Societies (London: Sage, 1990), 7.

66

Paul Fussell, Abroad (Oxford: Oxford University Press, 1980), 41.

67

Jonathan Culler, Semiotics of Tourism // American Journal of Tourism 1, № 1–2 (1981): 128–130.

68

Kaplan, Questions of Travel, 27.

69

См. прим. 2 на с. 24 наст. изд..

70

Kaplan, Questions of Travel, 28.

71

Наблюдения Джеймисона подтверждают высказывания Макканела в предисловии к изданию «Туриста» 1989 года, в котором он задается вопросом, действительно ли турист, описанный им, это постмодернистская фигура, знаменующая конец индивидуализма. См. прим. 1 на с. 12 наст. изд.

72

Дэвид Паттерсон утверждает, что «мотив изгнания» был «одним из отличительных качеств русской мысли в последние полтора столетия». Он пишет, что «для русского изгнание – это не просто социальное явление или форма наказания за политические преступления. Это еще и выражение того русского состояния, которое можно назвать бездомностью современного человека в экзистенциальном и метафизическом аспекте» (ix). Паттерсон использует изгнание как ключевую метафору в своем исследовании русской мысли, и соглашаться с ним или нет, но значение изгнания и ссылки для русской культуры сложно отрицать. См.: David Patterson, Exile: The Sense of Alienation in Modern Russian Letters (Lexington: University Press of Kentucky, 1995).

73

Лев Лосев пишет: «В поэзии Бродского с самого начала явственно присутствует мотив, который Цявловский, говоря о Пушкине, назвал „тоской по чужбине“ <…> Многое у раннего Бродского проникнуто этим пушкинским настроением» (Loseff, Home and Abroad in the Works of Brodskii, 26). Петр Вайль говорит о «пушкинском комплексе» Бродского, комплексе «желания попутешествовать и нежелания уезжать насовсем, что подтверждается фактами биографии Бродского» (Вайль П. Пространство как метафора времени: Стихи Иосифа Бродского в жанре путешествия // Russian Literature. 1995. Vol. XXXVII. С. 405–416). См. также анализ некрологов в московских газетах и журналах на смерть Бродского, сделанный Олегом Лекмановым, демонстрирующий устойчивые сравнения Бродского и Пушкина (Лекманов О. «Что же пишут в газетах?» (Смерть Иосифа Бродского в зеркале московской прессы) // Новое литературное обозрение. 2004. № 3. С. 233–234).

74

Вайль П., Генис А. 60-е. С. 128.

75

Josephine Woll, Real Images: Soviet Cinema and the Thaw (London: I.B. Tauris, 2000), 133.

76

См. Gorsuch, «There Is No Place Like Home», 769–770; Irina H. Corten, Vocabulary of Soviet Society and Culture: A Selected Guide to Russian Words, Idioms, and Expressions of the Post-Stalinist Era, 1953–1991 (Durham, N.C.: Duke University Press, 1992), 41, 148.

77

Anatolii Naiman, Hava Nagila – A Memoir // Commentary, July 1997, 34. Финский социолог Анна Роткирх изучала советский юг как пространство для сексуальных приключений (см.: Anna Rotkirch, Traveling Maidens and Men with Parallel Lives – Journeys as Private Space During Late Socialism // Beyond the Limits: The Concept of Space in Russian History and Culture / Ed. Jeremy Smith (Helsinki: Suomen historiallinen seura, 1999), 131–149). Воспоминания Наймана развивают эту тему, рассказывая о ночных похождениях Бродского на корабле по пути из Ялты в Феодосию, внося также вклад в послепушкинскую мифологию бегства через Черное море: «Бродский будил меня дважды. Первый раз, чтобы спросить, как я думаю, далеко ли мы от Турции, или достаточно близко, чтобы добраться до берега вплавь. Я сказал, что придется плыть около 200 миль до нейтральных вод. Он ушел, но затем вернулся, чтобы спросить, на каком расстоянии от Турции нейтральные воды. В целом же всю ночь он был довольно занят, как стало ясно рано утром, когда мы сошли на причал в Феодосии, а с верхней палубы ему прощально махала женская рука» (Naiman, Hava Nagila, 38).

78

Ср. с более официальной советской литературой путешествий: Balina, A Prescribed Journey.

79

См. комментарии Томаса Венцловы к стихотворению Бродского «Отрывок» (1964), написанному во время посещения Балтийска (Пиллау), куда он был направлен в командировку редакцией журнала «Костер»: Венцлова Т. Собеседники на пиру: Литературоведческие работы. М.: Новое литературное обозрение, 2012. С. 240. Об участии Бродского в геологических экспедициях можно прочесть в летописи его жизни и творчества, составленной В. Полухиной (Полухина В. Эвтерпа и Клио Иосифа Бродского: Хронология жизни и творчества. Томск: ИД СК-С, 2012), и воспоминаниях Людмилы Штерн (Штерн Л. Бродский: Ося, Иосиф, Joseph. СПб.: Изд. дом «Ретро», 2005. С. 54).

80

Я имею в виду следующие стихотворения: «Прощай», «Памяти Е.А. Баратынского», «Витезслав Незвал», «Уезжай, уезжай, уезжай», «Люби проездом родину друзей…» (из «Июльского интермеццо»), «Я как Улисс», «Уже три месяца подряд…», «Инструкция опечаленным», «Эстонские деревья озабоченно…», «Утренняя почта для А.А. Ахматовой из города Сестрорецка», «Вот я вновь принимаю парад…», «Воронья песня», «Песни счастливой зимы», «Прощальная ода», а также «Отрывок (1962) и «Einem Alten Architekten in Rom», последние два написаны в Норенской, но относятся к поездке Бродского в Калининградскую область в командировку от журнала «Костер» в 1963 году. Стихотворение, относящееся к Пскову, «Псковский реестр (для М.Б.)», также написано в Норенской, но с очевидностью связано с воспоминаниями о более ранней поездке в Псков. Сведения, собранные Валентиной Полухиной, показывают, что Бродский путешествовал по стране гораздо больше, чем можно проследить по его стихотворениям (Полухина В. Эвтерпа и Клио Иосифа Бродского: Хронология жизни и творчества).

81

См.: Бродский И. Стихотворения и поэмы. N.Y.: Inter-Language Literary Association, 1965. С. 36, 70.

82

Здесь и далее при цитировании произведений Бродского по изд.: Сочинения Иосифа Бродского: В 4 т. СПб.: Пушкинский фонд, 1992–1995, том и страницы указываются в скобках в тексте книги, название издания дается сокращенно: СИБ1 (Сочинения Иосифа Бродского, первое издание).

83

Бродский дает эпиграф в переводе С.Я. Маршака, заменяя единственное число на множественное: «пилигримов» вместо «пилигрима». – Прим. перев.

84

Как замечают Вайль и Генис, «дорога – ключевое понятие эпохи», в то же время «была Иллюзией». Они прочитывают «Пилигримов» (1958) и «Шествие» (1961) как свидетельства «эпохи движения» (Вайль П., Генис А. 60-е. С. 128).

85

Адресат стихотворения, обозначенный инициалами «О.Б.», – это, скорее всего, Ольга Бродович, тогда студентка филологического факультета, а позже – специалист по английскому языку. Я благодарна за эту подсказку Сергею Завьялову. Другой текст, к которому отсылает заглавие, «Улисс» Джеймса Джойса, широко обсуждался в ленинградских литературных кругах, как видно из интервью Джона Макфадьена с современниками Бродского: David MacFadyen, Joseph Brodsky and the Soviet Muse (Montreal: McGill-Queen’s University Press, 2000), 279.

86

Пер. К.Д. Бальмонта.

87

В оригинале – plains of windy Troy, то есть равнины ветреной Трои. – Прим. перев.

88

Цитата по публикации в интернете (http://imwerden.de/pdf/brodsky_pismo_tomaschewskoi.pdf доступ 19 мая 2018). О влиянии западных культурных практик, таких как французский экзистенциализм, на ленинградскую неофициальную культуру см.: Савицкий С. Андеграунд: История и мифы ленинградской неофициальной литературы. М.: Новое литературное обозрение, 2002.

89

Увлечение Бродского Дос Пассосом отражено в неопубликованном стихотворении «Романс о мертвом Париже» («Женщины Дос Пассоса в Париже мертвы»), упомянутом в хронологии Полухиной (Полухина В. Эвтерпа и Клио Иосифа Бродского: Хронология жизни и творчества. С. 48), а также в воспоминаниях Бродского о разговоре с родителями в эссе «Полторы комнаты»: «„Опять ты читаешь своего Дос Пассоса? – она скажет, накрывая на стол. – А кто будет читать Тургенева?“ – „Что ты хочешь от него, – отзовется отец, складывая газету, – одно слово – бездельник“» (СИБ2, 5, 322; пер. Д. Чекалова).

90

Об Элиоте и путешествиях модернизма см.: Carr, Modernism and Travel, 81.

91

О значении этих фильмов для эпохи оттепели см.: Woll, Real Images, 142–150, 158–160.

92

Greenleaf, Pushkin and Romantic Fashion, 208.

93

Здесь и далее при цитировании стихотворений Бродского по изд.: Бродский И. Стихотворения и поэмы / Вступит. ст., сост., подгот. текста, примеч. Л.В. Лосева. СПб.: Издательство Пушкинского Дома; Вита Нова, 2011. (Серия «Новая Библиотека поэта»). Т. 1–2, том и страница указываются в скобках в тексте книги, название издания дается сокращенно: СиП.

94

Бродский вспоминает об этом стихотворении в одном из поздних автобиографических прозаических текстов: «Однажды – было мне лет пятнадцать или шестнадцать – я сидел во дворе огромного жилого дома», расположенного «в одном из грязных промышленных пригородов Ленинграда». Готовясь к отъезду в геологическую экспедицию, он внезапно услышал из открытого окна «A-tisket, a-tasket», джазовую песню в исполнении Эллы Фицджеральд (СИБ2, 6, 18–19).

95

Макфадьен сопоставляет это стихотворение с другим, неопубликованным, первая строка которого «Я – сын предместья, сын предместья, сын предместья…». Он утверждает, что эти два текста «образуют четко определенную поэтическую позицию 1962 года» (MacFadyen, Brodsky and the Soviet Muse, 82).

96

О джазе и его влиянии на круг друзей Бродского см. замечания Евгения Рейна и Анатолия Наймана в: MacFadyen, Brodsky and the Soviet Muse, 17–20.

97

Bethea, Creation of Exile, 32.

98

MacFadyen, Brodsky and the Soviet Muse, 6–7.

99

Valentina Polukhina, Joseph Brodsky: A Poet for Our Time (Cambridge: Cambridge University Press, 1989), 237; Kaplan, Questions of Travel, 41.

100

Вайль и Генис пишут о Бродском как о поэте, который артикулировал восприятие интеллигенцией Советского Союза в конце 1960-х как империи и связанное с этим чувство упадка, хаоса и энтропии (Вайль П., Генис А. 60-е. С. 288–291).

101

Кроме этого, согласно Венцлове, этот цикл включает еще «Литовский ноктюрн», написанный уже в эмиграции. См.: Венцлова Т. Собеседники на пиру: Литературоведческие работы. М.: Новое литературное обозрение, 2012. С. 190–213. Имперские ноты также шутливо обыгрываются в стихотворении 1966 года «Освоение космоса», в котором речь идет уже не о территории «одной шестой суши», но об амбициях завоевания космоса в эпоху холодной войны.

102

Согласно хронологии, составленной В. Полухиной, первая поездка была связана с участием Бродского в съемках фильма о войне, проходивших в Севастополе (Полухина В. Эвтерпа и Клио Иосифа Бродского: Хронология жизни и творчества. С. 134).

103

СиП, 1, 284–294.

104

Гинзбург Л. О лирике. М.: Советский писатель, 1964. С. 163.

105

Kaplan, Questions of Travel, 28.

106

Пер. Г. Шульпякова. – Прим. перев.

107

В этом смысле я не согласна с прочтением, которое предлагает Андрей Ранчин, пишущий, что Бродский идет «вслед за Пушкиным». См.: Ранчин А.М. «На пиру Мнемозины»: Интертексты Иосифа Бродского. М.: Новое литературное обозрение, 2001. С. 272.

108

Kaplan, Questions of Travel, 53.

109

John Givens, The Anxiety of a Dedication: Joseph Brodsky’s «Kvintet/Sextet» and Mark Strand // Russian Literature 37 (1995): 203–226.

110

См., например, обсуждение восточных поэм Пушкина в книге Моники Гринлиф: Гринлиф М. Пушкин и романтическая мода. СПб., 2006. C. 103–148.

111

Elizabeth Bishop, The Complete Poems 1927–1979 (London: The Hogarth Press, 1984), 93–94.

112

Здесь приходит на ум увлечение Мандельштама натуралистами и биологической эволюцией, отраженное в его эссе «Путешествие в Армению» и стихотворении «Ламарк». См. подробнее в главе 5 о Бродском и ориентализме.

113

См. также стихотворение «Памяти отца: Австралия».

114

Этот отрывок взят из части, добавленной Бродским в английскую версию эссе. – Прим. перев.

115

Readings, Introduction to Lyotard, 63–85.

116

Holland and Huggan, Tourists with Typewriters, 23.

117

Леви-Стросс К. Печальные тропики / Пер. Г.Е. Сергеева. М.: АСТ, 1999. С. 45.

118

Fussell, Abroad, 38.

119

Подробное обсуждение платоновской идеи подражания применительно к Бодрийяру и Делезу см. в работе: John Frow, Tourism and the Semiotics of Nostalgia // October 57 (1991): 126–127.

120

Осознанная ностальгия Бродского напоминает тот тип ностальгии, который Светлана Бойм в «Будущем ностальгии» назвала «рефлексирующей». Этот тип находится на одном из полюсов парадигмы ностальгии, которую выстраивает Бойм. На другом полюсе – «реставрирующая» ностальгия, которая является подоплекой националистических движений, в рамках которой «прошлое представляет ценность для настоящего; оно представляет собой не длительность и протяженность, а что-то вроде тотального образа». Рефлексирующая же ностальгия «говорит о невозможности возвращения домой и осознает свою собственную эфемерность и историчность». Обобщая различия между двумя типами ностальгии, Бойм заключает: «Если реставрирующая ностальгия удушливо серьезна, то рефлексирующая ностальгия, напротив, сопряжена с чувством трагической иронии <…> Рефлексирующая ностальгия не претендует на то, чтобы восстанавливать мифический дом <…> Ностальгический нарратив подобного типа открыт и фрагментарен» (Бойм С. Будущее ностальгии // Неприкосновенный запас. 2013. № 3, цит. по электронной версии: https://www.nlobooks.ru/magazines/neprikosnovennyy_zapas/89_nz_3_2013/article/10513/).

121

Kaplan, Questions of Travel, 50.

122

Layton, Russian Literature and Empire, 24.

123

W.H. Auden and Louis MacNeice, Letters from Iceland (New York: Random House, 1969), особенно 21, 23–24.

124

Волков С. Диалоги с Иосифом Бродским. М.: Независимая газета, 1998. С. 140.

125

Fredric Jameson, Postmodernism and Consumer Society, 114.

126

Среди многих работ, посвященных использованию Бродским понятия империи как метафизического понятия, следует обратить внимание на статью Дана Унгуряну (Dan Ungurianu, The Wandering Greek: Images of Antiquity in Joseph Brodsky // Russian Literature and the Classics / Ed. Peter I. Barta, David H.J. Larmour, Paul Allen Miller (Amsterdam: Hardwood Academic Publishers, 1996). Унгуряну, обобщая работы других исследователей, отмечает метафизическое значение понятия империи в произведениях Бродского: «Понятие империи не чисто политическое, но скорее философское. Это экзистенциальная категория, основанная на его [Бродского] видении времени, пространства и смерти» (166). В фокусе же моего внимания не трансцендентальное, а обыденное значение имперской темы в сочинениях Бродского. См. анализ значения «империи» в постсталинском неофициальном дискурсе, с одной стороны, и неоднозначность империи как аналитического инструмента, с другой, во введении к данной книге.

127

Русский текст см. в: СИБ2, 7, 223–279. Английский: Joseph Brodsky, Marbles (New York: Farrar, Straus and Giroux, 1989).

128

Валентина Полухина рассматривает империю в произведениях Бродского как одну из его «главных концептуальных метафор». Она анализирует значительное количество стихотворений поэта и замечает, что по большей части он использует империю как «систему государственного управления, которая безразлична к человеческой личности», затем переходит к «Мрамору» и показывает, как Бродский после метафизического рассмотрения темы империи выносит ей приговор. См.: Valentina Polukhina, Joseph Brodsky: A Poet for Our Time (Cambridge: Cambridge University Press, 1989), 195–210. Другой комментарий, проливающий свет на метафизику империи в «Мраморе», можно найти в статье Петра Вайля и Александра Гениса «От мира – к Риму» // Поэтика Бродского / Под ред. Л. Лосева. Tenafly: Эрмитаж, 1986. С. 198–206.

129

Бродский подчеркивает это, обращаясь к дискуссии рубежа XIX и XX веков о скифах через цитату из стихотворения Анны Ахматовой. Подробнее об этом см.: George Nivat, An Ironic Journey into Antiquity // Brodsky’s Poetics and Aethetics / Ed. Lev Loseff and Valentina Polukhina (Houndmills: Macmillan, 1990), 92.

130

См.: Вайль П., Генис А. 60-е. С. 338–339.

131

Идентификация с Проперцием не только отражает его неофициальный статус в официальной советской культурной политике, но обозначает также маргинализацию другого типа. В стихотворении «Anno Domini» (1968) отсылки к Проперцию создают образ поэта, чья роль изгоя общества в интеллектуальных кругах создается не только литературным, но и любовным поведением. Лирический сюжет разворачивается в воображаемой римской провинции, наложенной на географию советской империи. Современный аналог провинции Рима – Советская Литва, обозначенная через дату и место в конце стихотворения: «Январь 1968, Паланга». Герой сначала соотносится с наместником, потерявшим расположение Цезаря, а затем постепенно становится все более похож на Проперция, (скандально) знаменитого среди своих современников провоцирующим образом своего лирического альтер эго и его отношениями с не отвечающей взаимностью Цинтией (так у Бродского, традиционная русская передача имени – Кинфия), как Проперций называет адресата своих любовных элегий, а Бродский – любимую своего лирического героя. См. главу 1, с. … этой книги.

132

О Микелине и ее прототипе см. в интервью Петра Вайля с Иосифом Бродским в книге: Бродский И. Пересеченная местность / Под ред. П. Вайля. М.: Независимая газета, 1995. С. 177.

133

Не вечно дождь на жнивы колючие

Из низких льется туч, и до Каспия

Колышут бури гладь морскую,

Как и не вечно, – не каждый месяц, —

Друг Валгий, верь мне, – в дальней Армении

Недвижен лед иль рощи дубовые

Гаргана стонут от Борея,

Ясени ж наши листву теряют.

<…>

Уйми же слезы, брось свои жалобы!

Не лучше ль спеть про новые Августа

Трофеи славные, поведав

О неприступных Нифата высях

И о реке, что в Мидии вольною

Не будет больше, вместе с подвластными

Отныне Риму племенами,

И о лишенных простора скифах.

(Квинт Гораций Флакк. Собрание сочинений. СПб.: Биографический институт, Студия биографика, 1993. С. 84).

134

Гипербореей в мифологических и географических представлениях древних греков и римлян называлась страна, лежащая на севере.

135

Нифаты – горная цепь в Армении, гелоны – одно из скифских племен.

136

Термин Патрика Кольма Хогана «опорное множество» («reference set»), который он вводит, описывая освоение Уолкоттом западной литературной традиции, указывает на сходство стратегий создания идентичности у Бродского и Уолкотта, даже с учетом того, что для Уолкотта англоязычная культура была культурой колонизатора, а для Бродского – объектом желания (см. прим. 2 на с. 10 наст. изд.) Хоган определяет опорное множество как «принципиально важное для культурной и литературной самооценки и, таким образом, для культурной и литературной идентичности <…> Опорные множества влияют на создание отдельных произведений, устанавливая модели, стандарты сравнения (которые направляют автора на каждой стадии построения текста) и так далее» (159). Очевидно, что, например, Джон Донн и У.Х. Оден входят в опорное множество для Бродского. [В другом месте своей монографии Хоган дает еще более четкое определение опорного множества как «подмножества элементов отдельной категории, которые кто-либо использует как стандарт для оценки других элементов категории» (61), то есть, как Хоган далее поясняет на примере, оценивая свою зарплату, он может сравнить ее с зарплатой других профессоров и с зарплатой членов своей семьи. Таким образом, другие профессора и члены семьи составят опорное множество для оценки зарплаты Хогана. – Прим. перев.]

137

Увлеченность Бродского имперским великолепием и мощью и их эстетическим выражением отражена в воспоминании Дэниела Вейссборта о первом приезде поэта в Лондон, включенном в эссе о похоронах Бродского в Венеции: «Я помню, как Иосиф восхищался Англией, родиной Джона Донна <…> Мы встретились в Лондоне, куда Оден привез его на Международный фестиваль поэзии, вскоре после того, как он был выслан из СССР. Это были его первые чтения на Западе. Ян Моррис заметил, что „в Венеции все напоминает о ее былом политическом могуществе, подобно тому как о британском могуществе напоминает Министерство по делам Индии в Уайтхолле“, и, когда я водил Иосифа по Уайтхоллу, я вспомнил об этом. Мы остановились перед Министерством, и Иосиф сказал – жаль, что Великобритания перестала быть империей, на что я не преминул заметить, что это было не совсем добровольно. Очевидно, что мы смотрели на это с разных точек зрения» (Daniel Weissbort, Times Literary Supplement, July 7, 2000, 15).

138

См. статью Ю.М. Лотмана и Б.А. Успенского: Лотман Ю.М., Успенский Б.А. Роль дуальных моделей в динамике русской культуры // Лотман Ю.М. История и типология русской культуры. СПб.: Искусство-СПб, 2002. С. 106.

139

См. Первое Философическое письмо Чаадаева: Чаадаев П.А. Полное собрание сочинений и избранные письма: В 2 т. М.: Наука, 1991. Т. 1. С. 325, 335 (русский перевод). – Прим. ред.

140

О кафкианском восприятии СССР шестидесятниками см.: Вайль П., Генис А. 60-е: Мир советского человека. М.: АСТ: CORPUS, 2014. C. 144–162.

141

Как замечает Харша Рам: «Задача репрезентации и пропаганды дискурса империи в петровскую эпоху решалась по двум направлениям: визуальные искусства, архитектура и зрелища, с одной стороны, панегирическая проза, с другой <…> Панегирическое ораторское искусство <…> стало мощным средством яркой пропаганды петровской идеологии и значимым предшественником торжественной оды» (Harsha Ram, The Imperial Sublime: A Russian Poetics of Empire (Madison: University of Wisconsin Press, 2003), 31–32).

142

Buckler, Mapping St. Petersburg, 89–90.

143

Ibid., 35–36, 108–112. Говоря о «сохранении наследия», Баклер отсылает к анализу этого движения Катериной Кларк в ее книге: Petersburg, Crucible of Cultural Revolution (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1995), 54–73.

144

В случае Ю.М. Лотмана можно указать на его восприятие «антитезы воды и камня» как «вечной борьбы между стихией и культурой», ключевое для его прочтения петербургского мифа в статье «Символика Петербурга и проблемы семиотики города» и вторящее анциферовскому пониманию города как «антитезы окружающей природе». Кроме того, идеи Анциферова о литературном пространстве города привели к точке зрения, что есть кодифицированный способ понимания пространства Петербурга, – идея, которую В.Н. Топоров развил в научное представление о «петербургском тексте». Работы Лотмана и Топорова были впервые опубликованы в «Ученых записках Тартуского государственного университета», 1984, вып. 664 (Труды по знаковым системам, XVIII. Семиотика города и городской культуры: Петербург). Серия работ Топорова о «петербургском тексте» вошла в его книгу «Петербургский текст русской литературы: Избранные труды» (СПб.: Искусство, 2003). На английском языке о подходе Лотмана и Топорова писали Пекка Песонен (Semiotics of a City: The Myth of St. Petersburg in Andrey Bely’s Novel Petersburg // Тексты жизни и искусства: Texts of Life and Art (Helsinki: Department of Slavonic and Baltic Languages and Literatures, 1997), 129–145). Данный научный подход также повлиял на исследования стихотворений Бродского о Петербурге/Ленинграде. См.: Maija Könönen, Four Ways of Writing a City: St. Petersburg-Leningrad as a Metaphor in the Poetry of Joseph Brodsky (Helsinki: Department of Slavonic and Baltic Languages and Literatures,2003), особенно 17–91. См. также: Andrew Reynolds, Returning the Ticket: Joseph Brodsky’s «August» and the End of the Petersburg Text? // Slavic Review 64, № 2 (2005), 307–332.

145

О роли Античности в имперской эстетике см.: Гринлиф М. Пушкин и романтическая мода. СПб., 2006. С. 57 и далее.

146

Об эклектике и петербургской архитектуре см.: Buckler, Mapping St. Petersburg, 27–60.

147

Батюшков К.Н. Опыты в стихах и прозе. М.: Наука, 1977. С. 75.

148

Buckler, Mapping St. Petersburg, 35. Баклер видит в работах ряда ученых XX века тенденцию изображать архитектурный Петербург как город, «застывший» в пушкинской эпохе. Она особенно подчеркивает в этой связи работу Лотмана «Символика Петербурга и семиотика города» и эссе Бродского «Путеводитель по переименованному городу». Ретроспективный взгляд накладывает пушкинский Петербург на современное восприятие города – это характерно и для Е.Г. Эткинда в его размышлениях о стройности петербургской эстетики (см.: Ефим Эткинд, Oлигархическая эстетика // Петербург – окно в Европу, Studia Slavica Finlandensia 13 / Ed. Natalia Baschmakoff (Helsinki: Institute for Russian and East European Studies, 1996), 58).

149

K. Clark, Petersburg, 54–73.

150

Бенуа Александр. Живописный Петербург // Мир Искусства. 1902. № 1. С. 1–5.

151

Труды Бенуа были вытеснены с культурной сцены новой сталинской культурой, а сам он эмигрировал в 1926 году и умер в Париже в 1960-м, но в 60-е годы его имя и работы были возвращены. Реабилитация Бенуа ознаменовалась выходом двух книг. В 1965 году было выпущено роскошное издание, посвященное жизни и творчеству Бенуа и подготовленное Марком Эткиндом. Хотя вклад Бенуа в русскую культуру продолжал, как и в прежние годы, оцениваться весьма скромно, но в книге были опубликованы отрывки из «Живописного Петербурга». С выходом в 1968 году тома «Александр Бенуа размышляет», в который в основном вошли работы, написанные после 1917 года, место Бенуа в истории русского искусства и художественной критики было восстановлено. См.: Александр Николаевич Бенуа / Под ред. Марка Эткинда. М.; Л.: Искусство, 1965; Александр Бенуа размышляет… / Под ред. И.С. Зильберштейна и А.Н. Савинова. М.: Советский художник, 1968.

152

Анциферов Николай. Душа Петербурга. Париж: ИМКА-Пресс, 1978 [1922]. О значении этого переиздания для культуры русской эмиграции написал Дмитрий Бобышев в статье «Душа Петербурга в небесном и земном воплощениях». См.: Бобышев Дм. Мой Петербург. М.: Elle/Вагриус, 2003. С. 102–109.

153

Бобышев Дм. Мой Петербург. М.: Elle/Вагриус, 2003. С. 33–34.

154

Бенуа Александр. Живописный Петербург. С. 3.

155

Об использовании мифа «одной шестой» в советском кино см.: Emma Widdis, Visions of the New Land: Soviet Film from the Revolution to the Second World War (New Haven, Conn: Yale University Press, 2003). На мой взгляд, Бродский в эссе не пытается, отсылая к мифу об «одной шестой», иронически опровергнуть его, разрушая советскую риторику, как он делает это, например, в «Конце прекрасной эпохи», характеризуя мир за пределами СССР, выглядящий «как пятерка шестых остающихся в мире частей» (СиП, 1, 327).

156

Joseph Brodsky, A Guide to a Renaimed City // Joseph Brodsky, Less than One: Selected Essays (N.Y.: Farrar, Strauss & Giroux, 1986), 73 (фраза отсутствует в русском переводе). В повествовании о собственной жизни, которое Бродский создает в автобиографических стихах и эссе, он связывает свой интерес к географии с отцом, у которого «было два диплома: географа, полученный в Ленинградском университете, и журналиста – в Школе красной журналистики» («Полторы комнаты»; пер. Д. Чекалова – СИБ2, 5, 326). См. также стихотворение «Памяти отца: Австралия».

157

K. Clark, Petersburg, 9.

158

David MacFadyen, Joseph Brodsky and the Baroque (Montreal: McGill-Queen’s University Press, 1998), 173.

159

Панегирическое видение Севера предоставляло символические средства для русского имперского дискурса: Екатерина II становилась «Северной Семирамидой», Ломоносов – «Северным Пиндаром», Петербург – «Северной Пальмирой», «Северным Римом» или просто «Северной столицей».

160

Otto Boele, The North in Russian Romantic Literature (Amsterdam: Rodopi, 1996), 26, 30–31.

161

См.: Вайль П., Генис А. 60-е. С. 80–84. О российской экспансии на Восток см.: J.L. Black, Opening up Siberia: Russia’s «Window on the East» // The History of Siberia: From Russian Conquest to Revolution / Ed. Alan Wood (London: Routledge, 1991), 57–68.

162

Joost van Baak, «Northern Cultures» What Could This Mean? About the North as a Cultural Concept // Tijdschrift voor Skandinavistiek 16, № 2 (1995): 25–26.

163

О концепте Севера в поэзии Бродского см.: Joost van Baak, Brodsky and the North // Neo-Formalist Papers: Contributions to the Silver Jubilee Conference to Mark 25 Years of the Neo-Formalist Circle / Ed. Joe Andrews and Robert Reid (Amsterdam: Rodopi, 1998), 242–268.

164

Федотов Г.П. Три столицы // Федотов Г.П. Судьба и грехи России: Избранные статьи по философии русской истории и культуры: В 2 т. СПб., 1991. Т. 1. С. 51. Я обязана этим наблюдением Денису Ахапкину.

165

Мандельштам О. Скрябин и христианство // Мандельштам О. Полное собрание сочинений и писем: В 3 т. М.: Прогресс-Плеяда, 2010. Т. 2. С. 36, 39.

166

Цит. по: Гаспаров М. Об античной поэзии. СПб.: Азбука, 2000. С. 156.

167

Пушкин А.С. О предисловии г-на Лемонте к переводу басен И.А. Крылова // Пушкин А.С. Полное собрание сочинений. М.: Издательство АН СССР, 1949. Т. 11. С. 31.

168

Обстоятельства своего визита в Мексику Бродский описывает в интервью Петру Вайлю (Бродский И. Пересеченная местность. С. 158–159). Октавио Пас вспоминает о своем знакомстве с Бродским в интервью Майклу Игнатьеву (Иосиф Бродский: Труды и дни. М.: Независимая газета, 1998. С. 256–258). Подробности поездки Маяковского по Северной и Южной Америке можно узнать из работ: Charles A. Moser, Mayakovsky’s Unsentimental Journeys // American Slavic and East European Review 19, № 1 (1960): 85–100; Edward J. Brown, Mayakovsky: A Poet in the Revolution (Princeton, N.J.: Princeton University Press, 1973), 261–264.

169

Лев Лосев заметил, что Бродский в таких стихотворениях, как «Речь о пролитом молоке», «Письмо генералу Z» и «Конец прекрасной эпохи», предвосхитил «риторику антизастоя, которая укрепилась в советском обществе только через двадцать лет» (Lev Loseff, Politics/Poetics // Brodsky’s Poetics and Aesthetics / Ed. Lev Loseff and Valentina Polukhina (London: Macmillan, 1990), 51). Говоря о столкновении Бродского с репрессиями против интеллигенции, стоит отметить, что в 1975 году в своих письмах в «New York Review of Books» и «Le Monde» он пытался привлечь внимание западной общественности к делу Владимира Марамзина. Марамзин, составивший четырехтомное самиздатское собрание сочинений Бродского, был арестован в 1974 году. Михаил Хейфец, автор предисловия «Иосиф Бродский и наше поколение» к этому собранию, был также арестован. Кроме попыток помочь Марамзину и Хейфецу Бродский также активно участвовал в жизни русской эмиграции в США и Европе. К примеру, он вошел в редакционный совет журнала «Континент», основанного в Париже в 1974 году (см. хронологию жизни и творчества Бродского, составленную В. Полухиной (Полухина В. Эвтерпа и Клио Иосифа Бродского. Хронология жизни и творчества. Томск: ИД СК-С, 2012. С. 210–215).

170

Маяковский В.В. Полное собрание сочинений: В 20 т. М., 2004. Т. 2. С. 192.

171

Там же. С. 192–193.

172

Там же. С. 196.

173

Маяковский посетил Латвию за три года до поездки в Мексику и отразил свои впечатления в стихотворении «Как работает республика демократическая», в котором Латвия представлена как пример буржуазной страны, где отсутствует свобода. См. о Маяковском и Латвии: Moser, Mayakovsky’s Unsentimental Journeys, 87.

174

Маяковский В.В. Полное собрание сочинений: В 20 т. Т. 2. С. 198.

175

О раннесоветском восприятии Латинской Америки см.: Russell H. Bartley’s «Introduction» // Soviet Historians on Latin America: Recent Scholarly Contributions / Ed. Russell H. Bartley (Madison: University of Wisconsin Press, 1978), 3–29. Внимание СССР к латиноамериканским процессам распространилось далеко за пределы этого раннего периода, см. исторический обзор: Шур Л.А. Россия и Латинская Америка: Очерки политических, экономических и культурных отношений. М.: Мысль, 1964. Само «Заключение» книги Шура – это выражение послесталинского интереса к региону под влиянием кубинской революции.

176

Взято из интервью Петру Вайлю (Бродский И. Пересеченная местность. Путешествия с комментариями. С. 158). Вайль и сам проводит параллель между латиноамериканскими странами и советскими республиками Средней Азии, когда вместе со своим соавтором Александром Генисом вспоминает восприятие кубинской революции в 60-е годы, помещая Кубу на воображаемую советскую карту: «Советский Союз и сам бы мог разместить Кубу в Таджикской СССР» (Вайль П., Генис А. 60-е. С. 52).

177

Статуя на вершине колонны называется Ангел независимости и представляет собой на самом деле крылатую богиню победы.

178

Михаил Крепс делает похожие выводы в своем прочтении «Заметки для Энциклопедии» (Крепс М. О поэзии Иосифа Бродского. Анн-Арбор: Ардис, 1984. С. 244–245).

179

Сьюзен Лейтон (Russian Literature and Empire) показывает, насколько популярным и устойчивым в России XIX века стало представление о «цивилизационной миссии» империализма, особенно в связи с подчинением Кавказа.

180

Для Саида понятие «текстуального подхода» является ключевым в производстве ориенталистского знания и того, как это знание устанавливает «дискурс» (в терминах Фуко). Литература путешествий играет важную роль в этих процессах. См.: Саид Э. Ориентализм. СПб.: Русский миръ, 2016. С. 144–147.

181

Романы Купера и Рида внесли значительный вклад в популяризацию европейско-имперского взгляда на Новый Свет, а их русские переводы, о чем свидетельствует Маяковский, определили представления поколения модернистов о Латинской Америке. Набоков отмечает в мемуарной книге «Skeak, memory» (русская версия – «Другие берега»): «Как известно, книги капитана Майн Рида (1818–1883), в упрощенных переводах, были излюбленным чтением русских мальчиков и после того, как давно увяла его американская и англо-ирландская слава» и далее описывает «общеизвестные майнридовские игры» своего детства (Vladimir Nabokov, Speak, Memory (London: Weidenfeld and Nicolson, 1967), 195–197). [Цит. по русскому тексту «Других берегов». – Прим. перев.] Ср. также прим. 1 на с. 23 наст. изд.

182

Маяковский В.В. Полное собрание сочинений: В 20 т. Т. 2. С. 193.

183

Дэвид Ригсби, автор монографии, посвященной элегическим аспектам поэтики Бродского, также не включил «Гуернаваку» в круг исследуемых текстов. (См.: Rigsbee, Styles of Ruin.)

184

Фризман Л. Жизнь лирического жанра: русская элегия от Сумарокова до Некрасова. М.: Наука, 1973. С. 12–13.

185

Bethea, Creation of Exile, 120–121.

186

Хотя мексиканские мотивы звучали в русской поэзии до Бродского (цикл Маяковского – один из ярких примеров), я не смогла найти ни одного русского стихотворения о Мексике, принадлежащего к элегической традиции, на которую опирается «Гуернавака». О мексиканских мотивах в поэзии русского модернизма см.: Тименчик Р.Д. «1867» // Как работает стихотворение Бродского: Из исследований славистов на Западе. М.: Новое литературное обозрение, 2002. С. 100–107.

187

Эта краткая справка основана на сведениях из следующего издания: The Course of Mexican History / Ed. Michael C. Meyer and William L. Sherman (Oxford: Oxford University Press, 1983), 385–401. См. также: Henry Bamford Parkes, A History of Mexico (1938; repr., Boston: Houghton Mifflin, 1969). Я использовала книгу Паркса, поскольку этот классический учебник мексиканской истории был переведен на русский язык в послевоенном Советском Союзе и Бродский мог его знать. [Паркс Г. История Мексики. М.: Издательство иностранной литературы, 1949. – Прим. перев.] Более современная биография Максимилиана: Jasper Ridley, Maximilian and Juárez (London: Constable, 1993).

188

Генри Паркс пишет об этом: «За первые полгода Максимилиан дал 70 завтраков, 20 банкетов, 16 балов и 12 приемов, а его расход на вино превысил в первый год 100 тыс. песо» (Паркс Г. История Мексики. С. 239).

189

Там же. С. 235.

190

Паркс Г. История Мексики. С. 240.

191

Согласно Парксу, когда Максимилиан, окруженный республиканскими войсками Хуареса, послал одного из своих людей за подкреплением и деньгами, тот должен был привезти также «книги, фортепианные ноты и запас бургундского» (Там же. С. 245).

192

Интересно, что в английской версии стихотворения «мулатка» превращается в этнически не маркированную «пышную красотку» (gorgeous).

193

http://www.bobak.ru/story_jarhmark.shtml/ (дата доступа: 14 января 2018). Там же приведены слова песни в переводе С.С. Заяицкого: «По разным странам я бродил / И мой сурок со мною. / И сыт всегда везде я был / И мой сурок со мною».

194

Об этом мифе см.: Ram, Imperial Sublime, 205–206.

195

Гаспаров М.Л. Современный русский стих. Метрика и ритмика. М.: Наука, 1974. С. 108.

196

Гаспаров М.Л. Очерк истории русского стиха: метрика, ритмика, рифма, строфика. М.: Наука, 1974. С. 115–117.

197

См. превосходный комментарий Романа Тименчика к этому стихотворению: Тименчик Р.Д. «1867».

198

Гринлиф М. Пушкин и романтическая мода. СПб., 2006. С. 86.

199

Jahan Ramazani, Poetry of Mourning: the Modern Elegy from Hardy to Heaney (Chicago: University of Chicago Press, 1994), 8.

200

Я имею в виду определение пастиша, данное Фредриком Джеймисоном: «Пастиш, как и пародия, – это имитация единичного или уникального стиля, ношение стилистической маски, речь на мертвом языке. Hо это нейтральная мимикрия, без скрытого мотива пародии, без сатирического импульса, без смеха, без этого еще теплящегося где-то в глубине чувства, что существует нечто нормальное, по сравнению с которым объект подражания выглядит весьма комично» (Джеймисон Ф. Постмодернизм и общество потребления // Логос. 2000. № 4 (25). С. 66 (пер. с англ. Алексея Пензина)).

201

Ram, Imperial Sublime, 211.

202

В контексте западных культурных практик, которые артикулирует цикл Бродского и в которые он сам входит, будучи переведенным на английский, элегический пастиш «Гуернаваки» напоминает эстетический способ выражения, описанный Розальдо на примере ряда британских, американских и южноафриканских фильмов 80-х годов, в котором коллапс белых колониальных обществ дан в «элегическом модусе восприятия». Бродский представляет колониальное прошлое Мексики в той же элегической стилизованной манере, как это делается в фильмах, описанных Розальдо. См.: Renato Rosaldo, Culture and Truth: the Remaking of Social Analysis (Boston: Beacon Press, 1984), 68–70. См. также обсуждение ностальгии по империи в англоязычной литературе путешествий: Tourists with Typewriters, 29–30.

203

Joseph Brodsky, А Part of Speech (Oxford: Oxford University Press, 1980), 151.

204

Тщательный анализ интертекстов, используемых Бродским, который проводит Роман Тименчик, показывает, что все культурные отсылки в этом стихотворении на самом деле относятся к европейской и русской репрезентации Латинской Америки, хотя Тименчик и не пишет об этом. См.: Тименчик Р.Д. «1867».

205

См.: Holland and Huggan, Tourists with Typewriters, 27–65.

206

Вайль П., Генис А. 60-е. С. 286.

207

См.: Layton, Russian Literature and Empire, особенно 175–191.

208

В высшей степени ироничное «имперское жульничество», о котором пишут Холланд и Хагган (Holland and Huggan, Tourists with Typewriters, 44–45) в связи с осмыслением Найполом образа «английского джентльмена-путешественника», напоминает то, что делает Бродский в «Гуернаваке».

209

«Уроки Армении» и «Грузинский альбом» Битова насыщены примерами, демонстрирующими авторитарную точку зрения «джентльмена-колонизатора», которую автор болезненно осознает, но не хочет (или делает вид, что не способен) от нее отказаться.

210

Замечание Бетеа отсылает к следующему пассажу из «Мира, текста и критики» Эдварда Саида: «Культура используется не только для того, чтобы обозначить то, к чему человек принадлежит, но и то, чем он владеет. Наряду с этим собственническим процессом, культура также обозначает границы, в которых понятия о том, что внешнее и что внутреннее по отношению к ней, вступают в яростное противоборство <…> Из этого следует, что культура есть система ограничений и оценок <…> для специфического класса в Государстве, способного отождествиться с ней. Также это значит, что культура – система исключений, узаконенных свыше, но распространенных повсеместно в обществе, с помощью которых такие явления, как анархия, беспорядок, иррациональность, неполноценность, дурной вкус и аморальность, могут быть определены, изгнаны за пределы культуры и изолированы там властью Государства и его институтов» (цит. по: Bethea, Creation of Exile, 44, 45).

211

Pratt, Imperial Eyes, 201–227, особенно 204–205, 217.

212

Этот текст не был включен в английский перевод «Мексиканского дивертисмента». Мне не удалось выяснить причину этого. Как замечает Алан Майерс, который переводил цикл вместе с автором, стихотворение «В отеле „Континенталь“» отсутствовало в материалах, которые он получил от Бродского (сообщено в частной переписке Алана Майерса и С.Т.).

213

Патрик Холланд и Грэм Хагган отмечают, что культурный вуайеризм авторов травелогов принимает различные формы и зачастую эротизирует их произведения, даже когда эротические приключения не являются их темой.

214

Неточно – Бродский пишет, что прилетел из Англии [домой] за 48 часов перед отлетом в Бразилию. – Прим. перев.

215

Сделан автором совместно с Александром Сумеркиным. – Прим. перев.

216

Pratt, Imperial Eyes, 220.

217

Pratt, Imperial Eyes, 218.

218

Этот фрагмент, который не вошел в русский текст эссе, дан здесь в переводе В. Куллэ. – Прим. перев.

219

О «дискурсе отрицания» и теме «нехватки истории» в колониальном дискурсе см.: David Spurr, The Rhetoric of Empire: Colonial Discourse in Journalism, Travel Writing and Imperial Administration (Durham, N.C.: Duke University Press, 1993), 92–108, особенно 98–102.

220

Урания, муза астрономии в греческой мифологии, занимала центральное место в поэтическом мире Бродского, в основном как метафора пространства и географии. Она появляется в заглавиях сборника стихов 1987 года на русском языке и второго сборника стихов на английском.

221

Pratt, Imperial Eyes, 219.

222

Буквально: «ну, это третий мир и они все еще читают Лео». – Прим. перев.

223

Pratt, Imperial Eyes, 218.

224

Ср. долгую традицию европейской ориентализации России. Один из наиболее повлиявших на представление европейцев о России текстов – «Россия в 1839 году» маркиза де Кюстина, описывающего русских как «татар», «медведей» и «жителей Востока». Об ориентализации России и ее влиянии на самоопределение русских и формирование интеллектуальной традиции см.: Layton, Russian Literature and Empire, 79–81.

225

Pratt, Imperial Eyes, 220.

226

Могадишо – столица Сомали, государства, которое в 70-е годы было социалистическим и являлось союзником СССР. Мне неясно, почему в качестве второго примера Бродский берет Берег Слоновой Кости, с Советским Союзом никак не связанный политически.

227

Пер. с фр. В. Каплуна. – Прим. ред.

228

Пер. с англ. А.В. Говорунова. – Прим. ред.

229

Перевод, напечатанный в «Нью-Йоркере» в 1985 году, был сделан Аланом Майерсом по инициативе Бродского, который сам дал название английской версии. Изменения, сделанные позднее для публикации в сборнике «Меньше единицы», принадлежали самому Бродскому (как сообщил мне в письме Алан Майерс). Мое прочтение эссе основывается на этой более поздней версии.

230

По-русски эссе перепечатывалось в журнале «Петрополь» (1991. № 3. С. 33–66), антологии «Город и мир» (Ленинград, 1991) и вышедшем в Эстонии сборнике «Иосиф Бродский: размером подлинника» (Таллин, 1990), а затем в пятом томе «Сочинений Иосифа Бродского» (с. 281–314). Итальянский и немецкий переводы: Fuga da Bisanzio (Milan: Adelphi, 1987) и Flucht aus Byzanz (Munich: Hanser Verlag, 1988).

231

Ср., например, реакцию петербургского исследователя Игоря Сухих, который отмечает, что это «странная проза», которая «существует по ассоциативным законам стиха» (Сухих И. Путешествие в Стамбул: (О поэтике прозы И. Бродского) // Иосиф Бродский: творчество, личность, судьба. СПб.: Журнал «Звезда», 1998. С. 232–236). Валентина Полухина приходит к похожим выводам, цитируя пассаж об орнаменте из «Путешествия…», чтобы предоставить «ключ к пониманию поэтического структурирования прозы Бродского» (в приведенную ей цитату закралась ошибка, поскольку Полухина отмечает, что Бродский говорит о восточном орнаменте, тогда как большая часть приведенной цитаты относится к орнаменту западному) (Valentina Polukhina, The Prose of Joseph Brodsky: A Continuation of Poetry by Other Means // Russian Literature 41 [1997]: 223–240. [Здесь цитируется по русской версии статьи, напечатанной в: Полухина В.П. Больше самого себя: О Бродском. Томск: ИД СК-С, 2009. С. 133–150, указанная цитата на с. 136–137. – Прим. перев.] Кэтрин Тирнан О’Коннор видит в этом же фрагменте текста, как Бродский вводит культурную дихотомию, обосновывающую превосходство Запада над Востоком (Katherine Tiernan O’Connor, From Kabul to Byzantium and Back // A Forum on Politics in Poetry, Russian Review 61, № 2 (2002): 201–211, особенно 210). Эта исследовательница была одним из участников круглого стола, где обсуждалось стихотворение Бродского «К переговорам в Кабуле». Материалы дискуссии были опубликованы в журнале «Russian Review». Многие участники рассматривали стихотворение на фоне эссе «Путешествие в Стамбул». Среди дискуссантов были Дэвид Бетеа, Кэтрин Чепела, Сара Пратт, Стефани Сандлер, Джерри Смит (именно он назвал эссе «нескончаемой иеремиадой») и Майкл Вахтель. Высказывания Бетеа об эссе вошли и в его книгу, см.: Bethea, Creation of Exile, 51–52, 209–211. Литовский поэт Томас Венцлова, выступая с точки зрения русскоязычной культуры, начинает свою статью о «Путешествии в Стамбул» с того, что, как и Сухих, отмечает: это «вещь странная и причудливая». Он сосредоточивает внимание на стилистических особенностях текста, но также замечает, что «Бродский умудряется высказать основательную – хотя и спорную – историософскую концепцию», тон которой, как замечает Венцлова, «шокировал некоторых критиков» (Thomas Venclova, Journey from Leningrad to Istanbul // Losef and Polukhina, Brodsky’s Aesthetics and Poetics, 135–149). [Цитаты здесь и далее даются по публикации статьи на русском языке: Венцлова Т. Путешествие из Петербурга в Стамбул // Венцлова Т. Собеседники на пиру: Литературоведческие работы. М.: Новое литературное обозрение, 2012. С. 174–189. – Прим. перев.]

232

С момента выхода книги Эдварда Саида «Ориентализм» (1978) стало почти невозможно использовать этот термин по отношению к восточным языкам и культурам без отсылки к идеям Саида. В концепции Саида «Восток» – это метафора, это «другой», по отношению к которому конструируется западная идентичность, а «ориентализм» отсылает к дискурсивной традиции, связанной со знанием о Востоке. Ориентализм, пишет Саид, – это «система репрезентаций, сформированная целым рядом сил, которые ввели Восток на Запад, в западную науку и затем в западную империю» (Саид Э. Ориентализм. С. 314). По мнению ряда критиков, рассматривавших с позиций, выработанных Саидом, отношение России к своему Востоку – Кавказу и Средней Азии, это отношение сопоставимо с европейским отношением к колониям. Адаптация взглядов Саида к ситуации в русской литературе XIX века была предложена рядом исследователей (см.: Layton, Russian Literature and Empire; Гринлиф М. Пушкин и романтическая мода. СПб., 2006. C. 103–148; см. также: Sara Dickinson, Russia’s First «Orient»: Characterizing the Crimea in 1787 // Kritika 3, № 1 (2002): 3–25). С другой стороны, некоторые исследователи ставят под сомнение применимость модели Саида к русской истории, обращая внимание на специфику отношений между властью и знанием в имперской России, как, например, Натаниел Найт в своем детальном исследовании: Grigor’ev in Orienburg, 1851–1862: Russian Orientalism in Service of Empire? // Slavic Review 59, № 1 (2000): 74–100. Более подробно об «ориентализме» и России см.: Kalpana Sahni, Crucifying the Orient (Bangkok: White Orchid Press, 1997); Vera Tolz, Inventing the Nation: Russia (London: Arnold, 2001), 132–151; Ойе Девид Схиммельпеннинк ван дер. Ориентализм – дело тонкое // Ab Imperio. 2002. № 1. С. 249–264; Эткинд Александр. Бремя бритого человека, или Внутренняя колонизация России // Ab Imperio. 2002. № 1. 264–298.

233

Венцлова Т. Путешествие из Петербурга в Стамбул. С. 176.

234

Там же. С. 179.

235

Schönle, Authenticity and Fiction, 1–16. Шёнле отмечает характерную стернианскую иронию в таких русских произведениях, как пушкинские «Путешествие в Арзрум» и «Путешествие из Москвы в Петербург», гоголевское «Путешествие из Лозанны в Веве» и ряд других постсентименталистских травелогов, среди которых «Странник» А.Ф. Вельтмана и «Фантастические путешествия барона Брамбеуса» О.И. Сенковского. См. также: Roboli, The Literature of Prose, 45–66. О влиянии Стерна на «Письма русского путешественника» Карамзина см.: Offord, Journeys to a Graveyard, 80, 86, 88. Одно из значимых проявлений русского стернианства – это увлечение Стерном Виктора Шкловского, отраженное в его теоретических работах и названии его воспоминаний 1923 года «Сентиментальное путешествие».

236

Стерн Л. Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена. Сентиментальное путешествие по Франции и Италии. М.: Художественная литература, 1968. С. 548–552. Параллель между «путешествиями» Стерна и Бродского нуждается в двух оговорках. Во-первых, «олитературивание» личности автора, как Роболи называет прием, позволяющий Стерну представлять автора в роли литературного героя (Стерн/Йорик), отсутствует в тексте Бродского. Во-вторых, тогда как ирония Стерна была реакцией на современный ему сентиментализм и эпистемологию Локка, ирония Бродского имеет другие корни и связана с его тревогами и субъективными факторами.

237

Holland and Huggan, Tourists with Typewriters, 10. См. также диссертацию Стейси Бертон о постмодернистских литературных путешествиях в свете бахтинской концепции «гетероглоссии»: Stacy Burton, Difference and Convention: Bakhtin and the Practice of Travel Literature // Carnivalizing Difference: Bakhtin and the Other / Ed. Peter I. Barta, Allen Miller, Charles Platter, and David Shepherd (London: Routledge, 2001), 225–245.

238

Rob Nixon, London Calling: V.S. Naipaul’s Postcolonial Mandarin (Oxford: Oxford University Press, 1992), 15.

239

См.: Bethea, Creation of Exile, 51–52, где Бетеа комментирует «третье текстовое пространство», которое создают в «Путешествии в Стамбул» отсылки Бродского к собственным ранним произведениям.

240

См.: Гринлиф М. Пушкин и романтическая мода. СПб., 2006. С. 132–148; а также: Layton, Russian Literature and Empire, 62–65.

241

Philip Mansel, Constantinople: City of the World’s Desire, 1453–1924 (New York: St. Martin’s Press, 1996).

242

John Gross, New York Times, May 6, 1986.

243

Говоря о «Путешествии в Стамбул», Дэвид Бетеа характеризует противоположные позиции, которые Бродский и Саид занимают в американской культурной жизни, следующим образом: «Если авторы, подобные Саиду, показывают в „Ориентализме“ и других работах, что мы на Западе превращаем людей в загадочных и непостижимых других, чтобы было удобнее подчинять и колонизировать их, то Бродский, выросший в социуме, пожертвовавшем индивидуальностью ради построения идеального „общества“, доказывает, что западная традиция жизненно необходима для выживания русской культуры и всего ценного, что есть в России» (Bethea, Creation of Exile, 209).

244

Мысль, что русские, подчиненные «Востоку» вследствие полученного византийского наследия, более восприимчивы к идее зла, чем жители Запада, получила развитие в эссе Бродского, написанном как ответ чешскому писателю Милану Кундере в то же самое время, когда он работал над «Путешествием в Стамбул». В открытом письме, озаглавленном «Почему Милан Кундера несправедлив к Достоевскому» и опубликованном в литературном приложении к «Нью-Йорк таймс», Кундера представлен как пример западной метафизической наивности, неспособный понять чувствительность к вопросам добра и зла, характерную для творчества Достоевского: «ибо там, где он [Кундера] видит торжество чувств или разума, его русский предшественник [Достоевский] видит человеческую предрасположенность ко злу» (цит. по авторизованному переводу М. Темкиной – СИБ2, 7, 91). Взгляд Бродского на Достоевского и чрезвычайную чувствительность русских к добру и злу, особенно к постижению их через поведение личности, вторит уверенности многих русских религиозных мыслителей, что русские особенно чувствительны к вопросам морали. Прежде всего на память приходит утверждение Николая Бердяева: «Русские моральные оценки определяются по отношению к человеку, а не к отвлеченным началам собственности, государства, не к отвлеченному добру» (Бердяев Н.А. Русская идея. СПб., 2008. С. 299). Интерес Бродского к вопросам добра и зла Лев Лосев возводит к о. Павлу Флоренскому – его книга «Иконостас» широко распространялась в самиздате и была «быть может самым влиятельным текстом, объясняющим понятие зла поколению Бродского» (Loseff, Politics/Poetics, 54). С моей точки зрения, здесь чувствуется и подтекст из Шестова. Утверждая, что «Восток и впрямь является метафизическим центром человечества», поскольку именно оттуда пришли христианство и другие религии, автор эссе «Путешествие в Стамбул» предлагает читателю проявить сочувствие к Западу «именно за эту его неизобретательность, обошедшуюся ему довольно дорого, включая раздающиеся и по сей день упреки в излишней рационалистичности» (СИБ2, 5, 291–292). Это отсылка к шестовской критике западной «автократии разума», которую он разворачивает главным образом в своей работе «Sola Fide». Подробнее о Шестове как критике греческой мысли см.: Brian Horowitz, The Tension of Athens and Jerusalem in the Philosophy of Lev Shestov // Slavic and East European Journal 43, № 1 (1999): 156–173.

245

Brodsky, Less Than One, 425.

246

Письмо анонимного читателя, опубликованное в «Континенте», отражает противоречивый эффект, который эссе произвело на эмигрантское сообщество. Автор письма выражает поддержку основателю и главному редактору «Континента» Владимиру Максимову за его решение печатать таких авторов, как Бродский, чьи рассуждения «о восточном христианстве явно расходятся со взглядами большинства авторов „Континента“ и самого Максимова». Далее читатель предвидит атаку со стороны «группы православных христиан», уже ругавших журнал в прошлом за публикацию стихов Бродского (Континент. 1985. № 50. С. 378). Если читатели и критиковали Бродского за стереотипы в отношении турецкой, оттоманской или исламской культуры, в журнале таких писем опубликовано не было.

247

Благочестивое желание (лат.). – Прим. ред.

248

Эта формулировка применительно к Константинополю и особенно Святой Софии принадлежит Полю Вальеру: Paul Valliere, Modern Russian Theology: Bukharev, Soloviev, Bulgakov (Grand Rapids, Mich.: Eerdman, 2000), 283.

249

О Москве как третьем Риме см., например, энциклопедическое определение Дэвида Голдфранка: «Формула, отсылающая к доктрине, согласно которой Россия наследует Византии и Риму как окончательный центр православного христианства. У доктрины третьего Рима было сложное происхождение, она стала составной частью московского религиозного самосознания, затем перестала быть популярной в официальных кругах и имела странную судьбу» (Goldfrank, The Modern Encyclopedia of Russian and Soviet History / Ed. Joseph L. Wieczynski (Gulf Breeze, Fla.: Academic International Press, 1981), 118). Изначально идея связана с тремя трудами, самый известный из них сегодня – это послание псковского старца Филофея, содержащее классическую формулировку: «все христианские царства пришли к концу и сошлись в едином царстве нашего государя, согласно пророческим книгам, это и есть римское царство: ибо два Рима пали, а третий стоит, а четвертому не бывать» (цит. по: Modern Encyclopedia, 118). Одна из адаптаций этой доктрины возникает в XIX веке: «из концепции третьего Рима вытекает идея об исключительности „Святой Руси“ (сочетание, появляющееся в „Повести о белом клобуке“ [XVI век], переживающая возрождение в работах славянофилов и их последователей в девятнадцатом столетии» (Ibid.). См. также анализ развития этой идеи в петровское время в работе Ю.М. Лотмана и Б.А. Успенского «Отзвуки концепции „Москва – Третий Рим“ в идеологии Петра Первого (К проблеме средневековой традиции в культуре барокко)» (Лотман Ю.М. История и типология русской культуры. СПб.: Искусство-СПб, 2002. С. 349–361, особенно с. 352–353).

250

Согласно Вайлю и Генису, в среде советской интеллигенции шестидесятых «существовала старинная концепция „Третьего Рима“, которая навязывала России преемственность самой знаменитой из империй – Римской» (Вайль П., Генис А. 60-е. С. 286). В качестве примера они цитируют эстонского поэта Яана Каплинского, который доводит эту параллель до логического конца, используя «пышную римскую риторику» в стихотворении, которое становится «подпольным гимном Эстонии». Рассматривая диссидентскую точку зрения Каплинского на необходимость выхода Эстонии из советской империи, Вайль и Генис отмечают, что «принять Красную площадь за Форум можно было только глядя из Таллина», поскольку «в российской «римской империи» не было самого Рима», «вся империя состояла из одних окраин». С этим, в свою очередь, связано то, что «в новой российской культуре нет Вергилия, но есть Овидий – Бродский» (Там же. С. 287–288). Комментарий к стихотворению «На смерть друга» см.: Rigsbee, Styles of Ruin, 108. Бродский также отсылает к идее третьего Рима в стихотворении «Эклога 5-я. Летняя».

251

Мне представляется, что Томас Венцлова недооценивает идеологическую сторону исторического нарратива Бродского и его иерархию империй, когда замечает, что «три империи [Римская, Оттоманская и Советская] семиотически изоморфны: невзирая на разницу культур и религий, они оказываются логическим продолжением друг друга» (Венцлова Т. Путешествие из Петербурга в Стамбул. С. 184).

252

Я имею в виду строки «календарь Москвы заражен Кораном» и «тьфу-тьфу, мы выросли не в Исламе» из «Речи о пролитом молоке» и «полумесяц плывет в запыленном оконном стекле / над крестами Москвы, как лихая победа Ислама» из «Время года – зима» (СИБ2, 2, 183 и 210). См. также комментарий Дэвида Бетеа к стихотворению «Время года – зима» (Bethea, Creation of Exile, 208–211).

253

Бродский цитирует «паскудный пророческий возглас» Константина Леонтьева «Россия должна править бесстыдно» как образчик восточного экспансионизма, в котором звучит «голос Баязета, Тамерлана, Селима, Мехмета» (СИБ2, 5, 311). О византинизме Леонтьева см.: Andrzej Walicki, A History of Russian Thought: from the Enlightenment to Marxism (Oxford: Clarendon Press, 1980), 300–308. «Покойный Суслов» – Михаил Александрович Суслов (1902–1982), один из главных сталинских политиков, «серый кардинал» брежневской эпохи. Павел Николаевич Милюков (1859–1943), русский историк, впоследствии лидер Белого движения, требовавший передачи Константинополя России в 1916 году. В истории русской литературы он известен как человек, которого спас от пули убийцы ценой собственной жизни отец Владимира Набокова.

254

Николай Устрялов был ведущим теоретиком и распространителем русского национализма среди большевиков.

255

Федотов Г.П. Россия и свобода // Федотов Г.П. Судьба и грехи России: Избранные статьи по философии русской истории и культуры. СПб.: София, 1991. Т. 2. С. 279. Впервые этот текст был опубликован в нью-йоркском эмигрантском «Новом журнале», постоянным автором которого Федотов был после того, как эмигрировал в США. Кроме того, Бродский мог познакомиться с ним в сборнике работ Федотова, вышедшем в Нью-Йорке в 1981 году («Россия и свобода: сборник статей», ред. М.А. Меерсон).

256

Там же. С. 291.

257

Федотов Г.П. Россия и свобода. С. 300.

258

Николай Бердяев отметил тот же импульс в идеологии третьего Рима, показывая ее трансформацию от Московии до страны большевиков: «Духовный провал идеи Москвы, как Третьего Рима, был именно в том, что Третий Рим представлялся как проявление царского могущества, мощи государства, сложился как Московское царство, потом как империя и, наконец, как Третий Интернационал» (Бердяев. Русская идея. С. 37). Точка зрения Дэвида Голдфранка на трансформацию идеи «Москва – третий Рим», как мне кажется, близка к ее пониманию Федотовым и Бердяевым, которое сформировано русской религиозной философией, а также Бродским, и выражена им таким образом: «Позднейшие критики русского национализма и большевизма использовали выражение „Москва – третий Рим“ довольно расплывчато, как способ обозначить смесь ксенофобии и мессианизма, которая, с их точки зрения, характерна для Великого русского народа. Высказывания такого рода можно слышать до сих пор, и они объясняются центральной и часто руководящей ролью Москвы в распространении мирового коммунистического движения после 1917 года». (Goldfrank, Modern Encyclopedia, 120).

259

Чаадаев П.А. Полное собрание сочинений и избранные письма: В 2 т. М.: Наука, 1991. Т. 1. С. 331.

260

Там же. С. 533.

261

Там же. С. 538.

262

Пушкин А.С. О втором томе «Истории русского народа» Полевого // Пушкин А.С. Полное собрание сочинений. М.; Л.: Издательство Академии наук СССР, 1949. Т. 12. С. 127; Герцен А.И. Собрание сочинений: В 30 т. М.: Издательство Академии наук СССР, 1956. Т. 7. С. 16 (в оригинале по-французски).

263

«Сын цивилизации» (СИБ2, 5, 96). См. эссе Мандельштама «Петр Чаадаев», вторая часть которого начинается с эха чаадаевской мысли в восклицании «На Западе есть единство!» (Мандельштам О. Полное собрание сочинений и писем: В. 3 т. М., 2010. Т. 2. С. 28).

264

Двуязычное издание «Сочинения и письма П.Я. Чаадаева» (Москва, 1913–1914), подготовленное М.О. Гершензоном, стало первым изданием трудов Чаадаева в России после скандальной публикации «Первого письма» в журнале «Телескоп» в 1836 году. Издание Гершензона включает четыре письма и «Апологию сумасшедшего», написанные изначально по-французски.

265

Мандельштам О. Полное собрание сочинений и писем: В 3 т. Т. 2. С. 29.

266

В год тридцать первый от рожденья века / Я возвратился, нет – читай: насильно / Был возвращен в буддийскую Москву. / А перед тем я все-таки увидел / Библейской скатертью богатый Арарат / И двести дней провел в стране субботней, / Которую Арменией зовут (Мандельштам О. Полное собрание сочинений и писем: В 3 т. Т. 1. С. 164).

267

Мандельштам О. Полное собрание сочинений и писем: В 3 т. Т. 1. С. 147, 148.

268

Еще одно принципиальное различие текстов Бродского и Мандельштама – это описание обстоятельств, в которых они были созданы. Мандельштам восхищался христианской Арменией в то время, когда такого рода восхищение, не говоря уже о его «поэтической экстравагантности» (термин Эндрю Вахтеля), выражать было все сложнее, тогда как Бродский мог высказывать свое неприятие мусульманской Турции и публиковать это в ведущих западных издательствах с большим успехом. Об обстоятельствах путешествия Мандельштама и отрицательной реакции критики на его произведение см.: Мандельштам О. Сочинения: В 2 т. М.: Художественная литература, 1990. Т. 2. С. 420–423. Обсуждение «Путешествия в Армению» в контексте советских травелогов см.: Avins, Border Crossings, 150–151; Andrew Wachtel, Voyages of Escape, Voyages of Discovery: Transformations of the Travelogue // Cultural Mythologies of Russian Modernism: From the Golden Age to the Silver Age / Ed. Boris Gasparov, Robert P. Hughes, and Irina Paperno (Berkeley: University of California Press, 1992), 128–149.

269

Ср. у Мандельштама: «Голова по-армянски: глух’е, с коротким придыханием после „х“ и мягким „л“ <…> Тот же корень, что по-русски <…> А яфетическая новелла? Пожалуйста: Видеть, слышать и понимать – все эти значения сливались когда-то в одном семантическом пучке. На самых глубинных стадиях речи не было понятий, но лишь направления, страхи и вожделения, лишь потребности и опасения. Понятие головы вылепилось десятком тысячелетий из пучка туманностей, и символом ее стала глухота» (Мандельштам О. Полное собрание сочинений и писем: В 3 т. Т. 2. С. 312).

270

См. подробное прочтение стихотворения Мандельштама «Ламарк»: Гаспаров Б. Тридцатые годы – железный век (к анализу мотивов столетнего возвращения у Мандельштама) // Cultural Mythologies of Russian Modernism: From Golden Age to the Silver Age, 150–179.

271

См. замечание Дж. Смита о «безжалостном редукционизме» Бродского в стихотворении «На переговоры в Кабуле» (материалы круглого стола, опубликованные в «Russian review»); см. прим. 2 на с. 165 наст. изд.

272

Витгенштейн написал свою первую книгу, «Логико-философский трактат», когда служил в австрийской армии. Обращение Бродского к Витгенштейну отражает восхищение фигурой этого философа, запечатленное в многочисленных романах, пьесах, сборниках стихов и фильмах начиная с 1960-х – все это составляло «растущий корпус витгенштейнианы», как пишет Марджори Перлофф (Marjorie Perloff, Wittgenstein’s Ladder: Poetic Language and the Strangeness of the Ordinary (Chicago: University of Chicago Press, 1996, 23).

273

Говоря об Индии Найпола и Японии Кристофера Айера, Холланд и Хагган замечают, что их наблюдения «волшебным образом подтверждают культурную „сущность“, которую они, как им кажется, открыли. В этом смысле есть что-то сократическое в поисках многих авторов путешествий: они ищут подтверждений „истины“, которой, как им кажется, они уже владеют» (Holland and Huggan, Tourists with Typewriters, 11).

274

Это цитата из последней строфы стихотворения Ходасевича «Петербург» (1926), вошедшего в его последний сборник стихов «Европейская ночь». Стихотворение отсылает к жизни автора в Советской России до эмиграции: «И, каждый стих гоня сквозь прозу, / Вывихивая каждую строку, / Привил-таки классическую розу / К советскому дичку» (Ходасевич В. Стихотворения. Л.: Советский писатель, 1989. C. 155).

275

Стамбул и Афины символизируют здесь дихотомию между Востоком и Западом, и для Бродского это возможность еще раз вернуться к полемике с Шестовым (см. прим. 2 на с. 175 наст. изд.), мыслителем, которого он высоко ценил, как показывают многочисленные высказывания в интервью. См. также воспоминания Октавио Паса о его встрече с Бродским, где возник разговор о Шестове (Иосиф Бродский. Труды и дни / Под ред. Л. Лосева и П. Вайля. М.: Независимая газета, 1998. С. 257). Темы философии Шестова часто возникают в творчестве Бродского, но в отличие от поэмы «Исаак и Авраам» и стихотворения «Разговор с небожителем», которые можно назвать поэтическим утверждением идей Шестова об «ужасах жизни», религиозном индивидуализме и экзистенциальной вере, «Путешествие в Стамбул» выводит на первый план культурно-психологическое измерение последней книги философа «Афины и Иерусалим», хоть Бродский и заменяет Иерусалим Константинополем/Стамбулом, символическим центром не христианства и иудаизма, а христианства и ислама. Шестов сопоставляет религию и философию в предисловии к «Афинам и Иерусалиму» и находит ответ в их объединении. Эссе Бродского показывает, что он предпочитает Афины, то есть философию, рационализм и искусство, и отвергает Константинополь/Стамбул, что ведет к отрицанию религии. Но это отрицание несет шестовский заряд в том смысле, что Бродский пренебрегает религией как институционализированной системой верований, а не как выражением индивидуальной воли – это различие, которое проходит через все книги Шестова, не исключая «Афин и Иерусалима» (см.: Шестов Л. Афины и Иерусалим. Париж: ИМКА-Пресс, 1951. С. 317).

276

Вместо «режу» Бродский пишет «рэжу» (CИБ2, 5, 304).

277

O’Connor, From Kabul to Byzantium and Back, 209.

278

Томас Венцлова возводит «историософскую систему Бродского» к морфологии Освальда Шпенглера и его противопоставлению «аполлоновской» и «магической» культур в «Закате Европы» (Венцлова Т. Путешествие из Петербурга в Стамбул. С. 185). Эта работа Шпенглера вернулась в русское интеллектуальное пространство после выхода книги С.С. Аверинцева «Религия и литература» (Ann Arbor, Mich.: Hermitage, 1981). Бродский знал эту книгу, поскольку цитировал ее почти дословно в «Путешествии в Стамбул». См.: Венцлова Т. Путешествие из Петербурга в Стамбул. С. 189.

279

Дэвид Бетеа находит в эссе Бродского другую дихотомию, представленную через оппозицию пространства – времени, а именно дихотомию поэзии и империи: «Если читать этот травелог на фоне текстов Йейтса, Мандельштама и самого Бродского, выявляется следующая формула: поэзия – это темпорализация (или дематериализация) пространства, а империя, включая социальные утопии и прикладное христианство (например, марксизм), – спациализация времени» (Bethea, Creation of Exile, 52).

280

Гринлиф М. Пушкин и романтическая мода. СПб., 2006. С. 108.

281

Стихотворение Киплинга 1889 года «Баллада о Востоке и Западе» начинается со строк: «О, Запад есть Запад, Восток есть Восток, и с мест они не сойдут, / Пока не предстанет Небо с Землей на Страшный господень суд» (пер. Е. Полонской; см.: Киплинг Р. Собрание сочинений: В 6 т. М.: Терра, 1996. Т. 6. С. 73).

282

Чаадаев П.А. Полное собрание сочинений и избранные письма: В 2 т. М.: Наука, 1991. Т. 1. С. 529.

283

Небезынтересно сравнить представления о Востоке Чаадаева с тем, что Саид пишет о репрезентациях Востока в европейской романтической мысли. См.: Саид Э. Ориентализм. М.: Русский миръ, 2006. С. 176–214.

284

Чаадаев П.А. Полное собрание сочинений и избранные письма: В 2 т. Т. 1. С. 529–530.

285

Чаадаев П.А. Полное собрание сочинений и избранные письма: В 2 т. Т. 1. С. 403.

286

См.: Сулейменов Олжас. Аз и Я: Книга благонамеренного читателя (Алма-Ата, 1975; переиздано: Алма-Ата: Жалын, 1989).

287

Фрагмент отсутствует в русской версии эссе. – Прим. перев.

288

В этом смысле травелог Бродского иллюстрирует идею Ю.М. Лотмана о том, что вопрос русской идентичности, спроецированной на оси Запад – Восток или Европа – Азия, особенно важен для самоопределения петербуржцев. Постоянная необходимость в конструировании внешней точки зрения – взгляд из Европы или взгляд из Москвы – не только пространственной, но и идеологической, определяет петербургскую субъективность, но для ее формирования не менее важно собственное внимание Петербурга к Европе и России. Петербург традиционно связывался с двумя противоположными идеологическими формулами: «Азия в Европе» или «Европа в России», и эти формулы в свою очередь определяли конструирование петербургской идентичности, осознающей, что она является одновременно объектом европейской ориентализации и активным субъектом ориентализирующего взгляда на Россию, если применить термины Саида к идее Лотмана. См.: Лотман Ю.М., Успенский Б.М. Символика Петербурга и проблемы семиотики города // Семиотика города и городской культуры: Петербург. Тарту, 1984. С. 37 (Ученые записки Тартуского государственного университета, вып. 664 (Труды по знаковым системам, XVIII).

289

Я благодарна Татьяне Филимоновой, обратившей мое внимание на это стихотворение.

290

Эссе «Поэзия как форма сопротивления реальности» было написано по-русски и вышло как предисловие к собранию стихотворений Томаса Венцловы в польском переводе Станислава Баранчака «Rozmowa w zimie» (Paris, 1989). Русский текст впервые был напечатан в газете «Русская мысль» (№ 3829. 25 мая 1990). Вошло в СИБ2 (7, 119–128).

291

Knight, Grigor’ev in Orienburg, 1851–1862, 77. Статья Найта затрагивает период русской истории, связанный с империалистической экспансией. Он ставит под вопрос применимость идей Саида в русском контексте, утверждая, что ориентализм в России XIX века не имел такой дисциплинарной власти, как на Западе (Ibid., 97–99).

292

Наташа Ковачевич отмечает, что собственный опыт, на котором строили свои литературные нарративы родившиеся и выросшие в России и Восточной Европе эмигранты – от Владимира Набокова до Милана Кундеры и Иосифа Бродского, – только способствовал реориентализации этих стран в период холодной войны. – Natasa Kovacevic, Narrating Post/Communism: Colonial Discourse and Europe’s Borderline Civilizations (London: Routledge, 2008).

293

Holland and Huggan, Tourists with Typewriters, 7.

294

Ibid., 8.

295

Ibid.

296

Венцлова Т. Путешествие из Петербурга в Стамбул. С. 184.

297

Как пишет Венцлова, «следует иметь в виду мифопоэтический характер эссе и то, что Турция и мусульманство в нем являются метафорой (или метонимией) иных (более обширных) культурно-исторических явлений». Именно это делает эссе Бродского ориенталистским в контексте концепции Саида: он использует Стамбул, чтобы спроецировать на него свои метафизические построения и поместить его на нижнем уровне своей «поэтической типологии культур» (как определяет ее Венцлова).

298

Bethea, Creation of Exile, 211.

299

Памук А. Стамбул. Город воспоминаний. М.: Колибри, 2005. С. 264–266. Перевод с турецкого Тофика Меликли и Михаила Шарова.

300

Саид Э. Ориентализм. М.: Русский миръ, 2006. С. 438–509.

301

Дебре, enfant terrible французской литературы, критикует прежде всего тех, кого знает лучше всего, – французских интеллектуалов с таким же, как у него, образованием и социальным статусом. Переводчик его эссе на английский Филип Вольштеттер характеризует Дебре так: «привилегированный ребенок, сын процветающего парижского юриста правых взглядов, блестящий студент отделения философии École Normale, протеже Альтюссера, друг Кастро, теоретик революции, „французский красный“». В 60-е он был соратником Че Гевары, в 80-е – советником президента Франсуа Миттерана. См.: Philip Wohstetter, Introduction // Against Venice, by Régis Debray (Berkeley: North Atlantic Books, 1999), ix–xiv.

302

Debray, Against Venice, 30–31.

303

Debray, Against Venice, 285.

304

Ibid., 44.

305

Дэвид Макфадьен рассматривает Венецию как пространство, соответствующее эстетике «номадизма» и «политике независимости», свойственных Бродскому. См.: MacFadyen, Joseph Brodsky and the Baroque, 164–190.

306

Debray, Against Venice, 3.

307

Итальянский исследователь Джан Петро Пиретто в статье «Бродский „против“ Венеции» цитирует текст Дебре, отмечая сходство между взглядами на город двух авторов (Russian Literature 41–4 (1997): 519–532). Я в своем параллельном прочтении Бродского и Дебре также буду отмечать некоторое сходство, но на других основаниях. Ряд соображений, представленных мной в этой главе, я уже высказывала. См.: Sanna Turoma, Joseph Brodsky’s Watermark: Preserving the Venetophile Discourse // Russian Literature 53–4 (2003): 485–502.

308

Об этом он говорил на пресс-конференции в Хельсинки 23 августа 1995 года.

309

Бродский имеет в виду «Записки о путешествии по Франции и Италии» (1826) Уильяма Хэзлитта (1778–1830): «Еще более замечательным был бы город, построенный в воздухе, но любой другой должен отдать пальму первенства Венеции за ее своеобразие и впечатление, которое она производит» (English Writers and Venice 1350–1950/Scrittori inglesi e Venezia 1350–1950 / Ed. Marilla Battilana (Venice: Stamperia di Venezia, 1981), 140). «Идея в духе Кальвино» отсылает к роману Итало Кальвино «Невидимые города» с его образами воображаемых городов.

310

John Pemble, Venice Rediscovered (Oxford: Oxford University Press, 1995), 1, 140–165.

311

Ibid., 15.

312

Европейский дискурс XIX века о Венеции не был напрочь лишен политического подтекста. Даже если сама Венеция не играла уже политически значимой роли на карте Европы, ее историческое могущество все еще имело символическое значение. Сравнение тогдашней Британии с Венецией, бывшей когда-то господствующей морской державой, работало как оправдание некоторых викторианских взглядов. Британская империя fin-de-siècle должна была исчезнуть, как исчезла Венецианская республика (Pemble, Venice Rediscovered, 100–109). Тем временем в Италии Габриеле д’Аннунцио сделал «прекрасную Венецию» (Venezia la bella, как он ее называл) краеугольным камнем своей ностальгической декадентской эстетики. Он выступал против строительства транспортного моста в Венецию и был противником любой реставрации, которая скрывала следы действия времени. Его трагедия «Корабль» (1908) воспела основание Венеции, и именно в Венеции он писал свои националистические речи во время Первой мировой войны. Как ответ на эстетизацию Венеции, предпринятую д’Аннунцио и другими авторами, Филиппо Томмазо Маринетти, выступавший против старой Италии и ее городов, провокационно призывал разрушить венецианские дворцы и засыпать их обломками каналы (Venice Rediscovered, 158–165).

313

Об этом изменении в русском восприятии Венеции и его связи с европейским дискурсом, а также о роли в этом Ивана Тургенева и Владимира Стасова см.: Turoma, Watermark, 2003. Несмотря на растущий академический интерес к этой теме, все еще нет русского аналога историографической работы Пембла, описывающего историю восприятия Венеции в русской культуре. Не так давно вышли две книги о восприятии Венеции в русской литературе: Меднис Н.Е. Венеция в русской литературе. Новосибирск: Издательство Новосибирского университета, 1999; Paul Hinrichs, In Search of Another St. Petersburg: Venice in Russian Poetry (Munich: Otto Sagner, 1997). Библиография русских авторов, писавших о Венеции, включенная в последнюю книгу, бесценна для любого, кто занимается этой темой, тогда как книга Меднис предлагает интересные прочтения отдельных текстов.

314

Эссе Розанова, опубликованное 24 июля 1902 года в «Новом времени», было впоследствии включено в его «Итальянские впечатления». См.: Розанов В.В. Собрание сочинений. М.: Республика, 1994. Т. 1. Среди художников: Итальянские впечатления / Ред. А.Н. Николюкин. С. 115–122. См. также заметку Розанова «К падению башни Св. Марка», написанную примерно тогда же и включенную в это издание (с. 122–124).

315

Чехов А.П. Полное собрание сочинений: В 30 т. Письма. Т. 12. М.: Наука, 1976. С. 202.

316

Перцов П. Венеция. СПб.: Герольд, 1905.

317

Для этого краткого обзора я использовала следующие книги: Hinrichs, In Search of Another St. Petersburg; Кара-Мурза А. Знаменитые русские в Венеции. М.: Независимая газета, 2001; Гиппиус З. Живые лица. Тбилиси: Мерани, 1991. Т. 2. Воспоминания; Justin Doherty, Acmeist Perceptions of Italy // Literary Tradition and Practice in Russian Culture / Ed. Valentina Polukhina, Joe Andrew, and Robert Reid (Amsterdam: Rodopi, 1993), 106–121.

318

О русском романтическом каноне Венеции см.: Лосев Л. Реальность зазеркалья: Венеция Иосифа Бродского // Иностранная литература. 1996. № 5. С. 226; Hinrichs, In Search of Another St. Petersburg, 20–41. О Венеции в европейском романтизме см.: Carlo Pellegrini, ed., Venezia nelle letterature moderne (Venice: Instituto per la collaborazione culturale, 1955); Franco Meregalli, Venice in Romantic Literature // Arcadia 18, № 3 (1975): 225–239. О Байроне и Венеции см.: Tony Tanner, Venice Desired (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1992), 17–66.

319

Этот поэтический диалог рассматривают в своих работах Жорж Нива (Georges Nivat, l’Italie de Blok et celle de Gumilev // Revue des études Slaves 4 (1982): 697–709) и Самуил Шварцбанд (Samuil Schwarzband, Aleksandr Blok and Nikolaj Gumilev // Slavic and East European Journal 33, № 3 (1988): 373–286. См. также: Doherty, Acmeist Perceptions of Italy; Флакер А. Венецианские литературные ведуты (Russian Literature 43 (1998): 149–158); Anna Lisa Crone, Blok’s «Venecija» and Molnii iskusstva as Inspiration to Mandelstam: Parallels in Italian Materials // Aleksandr Blok Centennial Conference / Ed. Walter N. Vickery (Columbus, Ohio: Slavica Publishers, 1984), 73–88.

320

Ходасевич В. Стихотворения. С. 97, 299.

321

Об «Образах Италии» Муратова см.: Patrizia Deotto, Impressioni, dipinti, visioni: l’Italia nell’immaginario russo // Europe Orientalis 15, № 2 (1996): 51–76.

322

Топоров В.Н. Италия в Петербурге // Италия и славянский мир: Советско-итальянский симпозиум in honorem Professore Ettore Lo Gatto. М., 1990. С. 66.

323

См. стихотворения Кушнера «Венеция», «Прогулка» и «Урок географии» в его сборнике «Стихотворения» (1986), «Ничто так к смерти нас не приближает…» в «Ночной музыке» (Л.: Лениздат, 1991. С. 93–94) и «1974 год» в «Литературной газете» (22 августа 1990).

324

Bethea, Creation of Exile, 45; см. также с. 106–107 в этой книге.

325

Susan Stewart, On Longing: Narratives of the Miniature, the Gigantic, the Souvenir, the Collection (Duke University Press, 1993), 135.

326

Ibid., 139–140.

327

Susan Stewart, On Longing: Narratives of the Miniature, the Gigantic, the Souvenir, the Collection (Duke University Press, 1993), 133.

328

Judith Seaboyer, Robert Coover’s Pinocchio in Venice: An Anatomy of a Talking Book // Venetian Views, Venetian Blinds: English Fantasies of Venice / Ed. Manfred Pfister and Barbara Schaff (Amsterdam: Rodopi, 1999), 239.

329

Debray, Against Venice, 10.

330

Кроме этого, есть по крайней мере одно стихотворение, «Остров Прочида», которое в собрании сочинений датировано «ноябрь 1994, Венеция» – это может указывать на то, что, несмотря на название, отсылающее к острову Прочида в Неаполитанском заливе, стихотворение написано в Венеции. Стихотворение «Замерзший кисельный берег. Прячущий в молоке…» вызывает в памяти венецианский пейзаж, знакомый по стихам и «Набережной неисцелимых», но отсылок к конкретным венецианским реалиям здесь нет, поэтому речь может идти и о каком-то другом городе.

331

Формулировка «хронический туризм» взята из рецензии Джона Апдайка на публикацию «Набережной неисцелимых» в «Нью-Йоркере». Также эта рецензия процитирована на обложке отдельного издания эссе по-английски («Watermark»). Для Апдайка эссе Бродского, помимо прочего, это «попытка <…> превратить собственный хронический туризм в кристалл, чьи стороны отражают целую жизнь, с изгнанием и болезнью, вспыхивающими на углах между гранями, ослепительный блеск которых являет чистую красоту». Об обстоятельствах создания «Лагуны» Бродский говорит в беседе с П. Вайлем (Бродский И. Пересеченная местность. С. 170).

332

Valentina Polukhina, The Prose of Joseph Brodsky: A Continuation of Poetry by Other Means // Russian Literature 41 (1997): 223–240. [Здесь цитируется по русской версии статьи, «Проза Иосифа Бродского, или Продолжение поэзии другими средствами», напечатанной в: Полухина В.П. Больше самого себя: О Бродском. Томск: ИД СК-С, 2009. С. 133–150, указанные цитаты на с. 135 и 149. – Прим. перев.] Бродский широко использует поэтические образы из венецианских стихов (особенно «Венецианских строф») в «Набережной неисцелимых», и эти транскрипты поэтических образов в прозе вызвали у ряда критиков резко отрицательную реакцию. Я не перечисляю случаи такого использования, но обращаюсь к ним по мере необходимости. Для более или менее полного списка см. указанную статью Полухиной.

333

Bhabha, Location of Culture, 34.

334

Важные замечания о билингвизме Бродского см.: Givens, The Anxiety of a Dedication и David Bethea, Brodsky’s and Nabokov’s Bilingualism(s): Translation, American Poetry, and the Muttersprache // Russian Literature 37 (1995): 157–184. См. также статью Майкла Молнара об автопереводе элегии 1985 года «Прошло что-то около года. Я вернулся на место битвы…» в: Russian Literature 37 (1995): 333–337. Кроме того, вхождение Бродского в англоязычную литературу было темой многих противоречивых рецензий и дискуссий. Хочу заметить, что некоторые отрицательные отклики на стихи и прозу Бродского, написанные критиками, для которых английский язык и культура являются родными, показывали отсутствие толерантности к языковым особенностям его творчества и нежелание вникать в его вклад в английский язык с точки зрения того, «как в мир приходит новизна» (цитирую подзаголовок одного из эссе Хоми Бабы в его «Location of Culture», см. особенно 227–228). Один из характерных примеров – разгромная рецензия на «Набережную неисцелимых» британского автора травелогов, историка и специалиста по Венеции Джона Джулиуса Норвича. В поддержку своего мнения о том, что английский Бродского далек от уровня владения языком Набокова или Конрада, Норвич приводит цитаты из эссе, которые являются почти буквальными переводами русских стихов Бродского, о чем автор рецензии, разумеется, не догадывается (см.: John Julius Norwich, Did This Man Really Win the Nobel Prize? // Literary Review, June 1992, 12–13).

335

Bethea, Creation of Exile, 48–52.

336

Bhabha, Location of Culture, 224.

337

Brodsky, Less Than One, 99. [Перевод на русский язык Е. Касаткиной см.: СС2, 5, 75. – Прим. перев.]

338

Bhabha, Location of Culture, 228.

339

Так Баба описывает «лиминальность опыта мигранта» в своем прочтении «Сатанинских стихов» Салмана Рушди, 224.

340

О понятии «третьего пространства» Фредрика Джеймисона и его трактовке Бабой см.: Bhabha, Location of Culture, 36–39, 216–219. Вот один из характерных примеров его теоретических рассуждений: «Только когда мы осознаем, что все культурные высказывания и системы сконструированы в этом противоречивом и неоднозначном пространстве провозглашения, мы начинаем понимать, почему иерархические претензии на неотъемлемую оригинальность или „чистоту“ культур несостоятельны, даже без обращения к эмпирическому материалу истории, демонстрирующему их гибридность <…> Именно Третье Пространство, непредставимое само по себе, создает дискурсивные условия провозглашения, гарантирующего, что смыслы и символы культуры не имеют изначального единства или постоянства, что одни и те же знаки могут быть восприняты, переведены, переосмыслены и прочитаны по-новому» (Ibid., 37).

341

Barry Curtis and Claire Pajaczkowska, Venice: Masking the Real // Hieroglyphics of Space: Reading and Experiencing the Modern Metropolis / Ed. Neil Leach (London: Routledge, 2002), 157.

342

Кроме авторского сборника «Часть речи» и собраний сочинений стихотворение включено в многоязычную антологию «Венецианские тетради: Иосиф Бродский и другие / Quaderni veneziani: Joseph Brodsky and Others» под редакцией Екатерины Марголис (М.: ОГИ, 2002) и посмертный сборник рождественских стихов Бродского в переводе на английский «Nativity Poems».

343

Анализ того, как итальянская и русская темы противопоставлены в «Лагуне» и переплетены с ностальгией изгнанника, см. в.: Крепс М. Поэтика Бродского. С. 62–67.

344

Бродский комбинирует строку из «Летнего сада» (где лучшая в мире стоит из оград) и первую строку «Венеции» (Золотая голубятня у воды).

345

Показательно замечание о Паунде его современника и соотечественника Джона Гульда Флетчера. Для него Паунд представлял тех американцев, «которые уехали за границу до Первой мировой в стремлении применить собственные грубые и необразованные силы к тому, чтобы ассимилироваться в европейскую традицию или даже превзойти ее» (цит. в: Tanner, Venice Desired, 271).

346

Ezra Pound, Pavannes and Divagations (Norfolk, Conn.: New Directions, 1958), 5. О Паунде и Венеции см.: Tanner, Venice Desired, 268–348.

347

Pound, Pavannes and Divagations, 60.

348

См. также интервью Соломона Волкова с Бродским, где Бродский вспоминает: «Мы с Паундом почти увиделись» (Волков С. Диалоги с Иосифом Бродским. М.: Независимая газета, 1998. С. 207). Что до упомянутых Бродским переводов, мне, к сожалению, не удалось найти их следов. [Перевод Ольги Седаковой см.: Паунд Э. Стихотворения и избранные Cantos. СПб.: Владимир Даль, 2003. С. 191. – Прим. перев.]

349

В оригинале – tear. – Прим. перев.

350

См.: Boym, Future of Nostalgia, 302–307. [Русский перевод см.: Бойм С. Будущее ностальгии // Неприкосновенный запас. № 89 (3/2013). – Прим. перев.]

351

О понятии возвышенного см. Stewart, On Longing, 74–78. [Автор цитирует здесь не Э. Берка, в книге которого нет таких определений, а Сьюзен Стюарт, которая выводит свои определения возвышенного и прекрасного не только из работы Берка, но и из ряда других текстов. – Прим. перев.]

352

Tanner, Venice Desired, 280.

353

Ibid., 306. О значении мраморных статуй в поэтике Бродского см.: George Nivat, An Ironic Journey into Antiquity // Brodsky’s Poetics and Aesthetics / Ed. Lev Loseff and Valentina Polukhina (London: Macmillan, 1990), 89–97; и Dan Ungurianu, The Wandering Greek, 161–191. Виктор Юхт также затрагивает эту тему в своей статье «К проблеме генезиса статуарного мифа в поэзии Иосифа Бродского (1965–1971 гг.)» (Russian Literature 44 (1998): 409–432).

354

Ezra Pound, The Cantos of Ezra Pound (London: Faber and Faber, 1957), 81. [Пер. Я. Пробштейна. – Прим. перев.]

355

Пер. Я. Пробштейна. – Прим. перев.

356

Подробнее о Бродском в этой связи писал Ричард Мартин: Richard Martin, The Autonomous Eye of Joseph Brodsky // Ethics and Aesthetics: The Moral Turn of Postmodernism / Ed. Gerhard Hoffman and Alfred Hornung (Heidelberg: Universit.tsverlag C. Winter, 1996), 243–253.

357

Mary McCarthy, Venice Observed (Lausanne: R. Bernier, 1957), 6.

358

Глава называется «Venezia la bella» вслед за романтическим циклом стихотворений Аполлона Григорьева, популярных тогда. См.: Герцен А.И. Собрание сочинений: В 30 т. М.: Издательство Академии наук СССР, 1956. Т. 11. С. 468–483. Цитируемый фрагмент на с. 468.

359

Там же.

360

Подход Герцена к городу как «живому организму» в значительной мере повлиял на подход Н.П. Анциферова к городскому пространству Петербурга в «Душе Петербурга» (с. 16–18).

361

Лотман Ю.М., Успенский Б.А. Символика Петербурга и проблемы семиотики города // Семиотика города и городской культуры: Петербург. Тарту, 1984. С. 37 (Ученые записки Тартуского государственного университета, вып. 664 [Труды по знаковым системам, XVIII]); Топоров В.Н. Петербургский текст русской литературы: Избранные труды. СПб.: Искусство, 2003. С. 7–118. См. также статью Лосева (Лосев Л. Реальность зазеркалья: Венеция Иосифа Бродского // Иностранная литература. 1996. № 5), где обсуждается Венеция Бродского и его представление о «драматическом порядке», которое перекликается с «эксцентрическим городом» Лотмана. О Венеции Бродского и «петербургском тексте» см. Пиретто, Бродский «против» Венеции, 520.

362

Bożena Shallcross, Through the Poet’s Eye: The Travels of Zagajewski, Herbert, and Brodsky (Evanston, Ill.: Northwestern University Press, 2002), особенно 103–122.

363

Перевод и описание обстоятельств, при которых он был опубликован в Советском Союзе, см. в книге: Венецианские тетради: Иосиф Бродский и другие / Quaderni veneziani: Joseph Brodsky and Others / Ред. Екатерина Марголис. М.: ОГИ, 2002. С. 195–197.

364

Мандельштам О. Полное собрание сочинений и писем: В 3 т. Т. 1. С. 152.

365

Бродский И. Пересеченная местность. С. 171.

366

John Ruskin, The Stones of Venice, vol. 1, The Foundation (New York: Garland Publishing, 1979), 351.

367

О влиянии Рескина см.: Tanner, Venice Desired, 67–156. О Рескине в России см.: Deotto, Impressioni, dipinti, visioni, 51–76.

368

Debray, Against Venice, 5–6.

369

Вяземский П.А. Полное собрание сочинений. СПб., 1886. С. 31.

370

W.H. Auden, Selected Poems (London: Faber and Faber, 1979), 184.

371

Edward Mendelson, Later Auden (New York: Farrar, Straus and Giroux, 1999), 499, 508.

372

W.H. Auden, Thank You, Fog (London: Faber and Faber, 1974), 13.

373

Bethea, Creation of Exile, 137.

374

Топоров В.Н. Италия в Петербурге. С. 49–81.

375

Некоторые следы Венеции есть в советском литературном каноне, например, это стихотворение Николая Заболоцкого «Венеция» (1957). Об образах Венеции у Заболоцкого и в советской и эмигрантской поэзии см.: Hinrichs, In Search of Another St. Petersburg, 54–58. Поэты-эмигранты и одновременно критики Юрий Иваск и Владимир Вейдле были среди интересных предшественников Бродского. Забавный момент советской внешней политики времен холодной войны отражен в стихотворении Евгения Долматовского «Венеция» (1963), где лирический герой потрясен, что в сказочную детскую картину Венеции вторгается «крейсер „Гарибальди“ / С ракетной установкой на борту», заставляя его представить как, «ползет Венеция на дно Лагуны, / Как Китеж-град под воду уходя». См.: Hinrichs, In Search of Another St. Petersburg, 57.

376

См.: Hinrichs, In Search of Another St. Petersburg, 47–48; Nivat, l’Italie de Blok et celle de Gumilev, 697–709; Schwarzband, Aleksandr Blok and Nikolaj Gumilev, 373–386; Doherty, Acmeist Perceptions of Italy, 106–121. См. также: Флакер А. Венецианские литературные ведуты (Russian Literature 43 (1998): 149–158). [Вошло в кн.: Флакер А. Живописная литература и литературная живопись. М.: Три квадрата, 2008. С. 200–209. – Прим. перев.]

377

См. интересный обзор интертекстов в «Венецианских строфах», сделанный Натальей Галацкой: Галацкая Н. «Венецианские строфы (I)» – смерть в Венеции? // Meddelanden från slaviska institutionen Nr 34/1. Föredrag hållna vid Fjortonde nordiska slavistmötet i Helsingfors, augusti 1997, vol. 1 (Stockholm: Universitet Stockholm, 1997), 33–44.

378

См. прим. 2 на с. 250 наст. изд.

379

Бродский отмечает значение для него Зонтаг и Шмакова в беседе с Петром Вайлем: Бродский И. Пересеченная местность, 172.

380

Саид Э. Ориентализм. М.: Русский миръ, 2006. С. 112.

381

Я уже писала об этом раньше: Joseph Brodsky and Orientalism: A Russian Moor in Venice? // Ulbandus, the Slavic Review of Columbia University 7 (2003): 143–154.

382

Manfred Pfister, The Passion from Winterson to Coryate // Pfister, Venetian Views, Venetian Blinds, 16.

383

Сталь Ж. де. Коринна, или Италия. М.: Наука, 1969. С. 277.

384

«В британских и французских оценках Венеция была более восточной, чем большая часть Востока», – пишет Джон Пэмбл (Pemble, Venice Rediscovered, 118–120). Английский писатель-путешественник Уильям Бэкфорд отзывался о Венеции в 1782 году почти в тех же выражениях. Для него собор Святого Марка тоже был «мечетью», а вокруг «запах кофе, тень шатров и вид греков и азиатов, сидящих в ней скрестя ноги, заставляет вспоминать о базаре в Константинополе» (цит. по: Pemble, Venice Rediscovered, 118). О Венеции Бэкфорда как лиминальном городе см.: Elinor Shaffer, William Beckford in Venice, Liminal City: The Pavilion and the Interminable Staircase // Pfister, Venetian Views, Venetian Blinds, 73–88.

385

Вяземский П.А. Полное собрание сочинений. СПб., 1886. Т. 12. С. 44.

386

Розанов В.В. Собрание сочинений. Т. 1. С. 227.

387

Муратов П. Образы Италии. М.: Галарт, 1993. С. 35.

388

Достоевский Ф. М. Собрание сочинений. М.: Мир книги, 2008. Т. 11. Братья Карамазовы. Ч. 1–2. С. 230, 278.

389

Подробное исследование рифмы Бродского см.: Barry Scherr, Beginning at the End: Rhyme and Enjambment in Brodsky’s Poetry // Brodsky’s Poetics and Aesthetics / Ed. Lev Loseff and Valentina Polukhina (Houndsmill: Macmillan, 1990), особенно 180, 184.

390

Здесь и далее цит. по: СиП, 2, 130–131.

391

См.: Buckler, Mapping St. Petersburg, 36.

392

Как пишет Евгений Рейн, Бродский вписал имя Розанова на полях стихотворения в подаренном ему экземпляре «Урании» (стихотворение впервые появилось в этом сборнике). См.: Рейн Е. Мой экземпляр «Урании» // Иосиф Бродский: труды и дни / Под ред. Л. Лосева и П. Вайля. М.: Независимая газета, 1998. С. 150. См. также прочтение этого стихотворения В. Полухиной: Полухина В. Ахматова и Бродский (к проблеме притяжений и отталкиваний) // Ахматовский сборник. Paris: Institut d’études slaves, 1989. Вып. 1 / Под ред. С. Дедюлина и Г. Суперфина. С. 143–153. [Перепечатано в: Полухина В. Больше самого себя. О Бродском. Томск: ИД СК-С, 2009. С. 259–268. – Прим. перев.]

393

Картины, иллюстрации и театральные декорации мирискусников свидетельствовали о большом интересе к Венеции XVIII века и ее эстетике карнавала. Бродский в «Набережной неисцелимых» указывает на интерес Кузмина к Венеции, вспоминая о его переводах из Анри де Ренье и о своем знакомстве с ними в Ленинграде 60-х (СИБ2, 7, 20).

394

Бродский И. Пересеченная местность. С. 173.

395

Svetlana Boym, Death in Quotation Marks (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1991), 24–25. Бойм предпринимает попытку рассмотреть работы русских формалистов, прежде всего Тынянова, в контексте критики субъективности, автора и биографии в современном литературоведении, прежде всего в работах французских исследователей, таких как «Смерть последнего писателя» Мориса Бланшо, «Смерть автора» Ролана Барта, «Что такое автор» Фуко и «Автобиография как искажение» Поля де Мана.

396

Критика Виктором Ерофеевым советского наследия, сохранившего эту русскую традицию, стала началом дебатов о русском литературном постмодернизме. См.: «Поминки по советской литературе» (Литературная газета. 4 июля 1990).

397

См., например: Кривулин В. Писатель после истории, или Антигона-2 (К вопросу о роли писателя в ситуации постмодерна) // Модернизм и постмодернизм в русской литературе и культуре. Helsinki: University of Helsinki, 1996. С. 67–72 (Studia Russica Helsingiensia et Tartuensia 5).

398

Один из примеров агиографического подхода к Бродскому – выставка «Иосиф Бродский: Урания, Венеция, Нью-Йорк» в музее Анны Ахматовой, прошедшая в дни празднования трехсотлетия Санкт-Петербурга. На ней был впервые представлен ряд архивных материалов, а также реконструкция американского кабинета Иосифа Бродского в Саут-Хэдли, Массачусетс. Фотографии, письма, рукописи и другие документы, связанные с жизнью Бродского в Ленинграде и Америке, были помещены в витрины, протянувшиеся вдоль двух стен. Еще одна стена была занята увеличенным фотоизображением дома Мурузи, в котором находилась ленинградская квартира Бродского, а на четвертой помещалось таких же размеров изображение дома в Гринвич-Вилледже, районе Нью-Йорка, где жил Бродский. Посетитель выставки как бы попадал внутрь двух домов Бродского, что, помимо некоторого оттенка вуайеризма, создавало ощущение причастности к реконструкции нарратива частной жизни поэта. Также были представлены многочисленные фотографии из не менее многочисленных путешествий Бродского, которые создавали своего рода повествование о жизненном путешествии поэта от Петербурга до Венеции; для зрителя, знакомого с сопоставлением этих двух городов в русской культуре, это повествование становилось замкнутым.

399

Рецензия Дмитрия Аполлонова в «Русском журнале», 9 января 2002 года: http://old.russ.ru/krug/kniga/20020109_I.html.

400

См., например, высказывание Валентины Полухиной, которая анализирует вклад современников Бродского в создание мифа о нем, при этом ее собственный текст обладает не меньшей мифотворческой силой, чем материал, который она анализирует (Valentina Polukhina, The Myth of the Poet and the Poet of the Myth: Joseph Brodsky // Russian Writers on Russian Writers, ed. Faith Wigzell (Oxford: Berg Publishers, 1994), 139–159). [См. русскую версию статьи в кн.: Полухина В. Больше самого себя. О Бродском. С. 300–313. – Прим. перев.] См. также анализ некрологов Бродскому в московской прессе, сделанный Олегом Лекмановым, и замечания об использовании эпитетов великий и гениальный в них: Лекманов, «Что же пишут в газетах…», 233–234.

401

Кара-Мурза А. Знаменитые русские о Венеции. С. 231.

402

Можно упомянуть хотя бы многочисленные поэтические отклики на Венецию Бродского, принадлежащие как современникам и знакомым Бродского, таким как Александр Кушнер и Лев Лосев, так и авторам младшего поколения, таким как московский поэт Мария Степанова. Петербургский исследователь Мария Левченко сделала интересный доклад о восприятии Венеции Бродского в России на конференции «Русская интеллигенция и Польша», которая прошла в Университете Лунда (Швеция) 22–25 августа 2002 года.

403

О восприятии Хемингуэя в СССР начиная с поздних 20-х и до поздних 70-х см.: Орлова Р. Хемингуэй в России. Анн-Арбор: Ардис, 1985. О значении Хемингуэя для того литературного круга, к которому принадлежал Бродский, см.: MacFadyen, Joseph Brodsky and the Soviet Muse, 30–54.

404

О Венеции Манна см.: Tanner, Venice Desired, 353–360.

405

Бродский так вспоминает об этом: «Я как-то в Венеции, году в 89-м, стоял на Калье дель Венти, в районе Дзаттере, смотрю: подплывает огромный корабль, и вспомнил, как однажды приплыл сюда на пароходе. Это паром, который курсирует по маршруту Александрия – Пирей – Венеция, очень дешевое путешествие. То есть на самом-то деле я приплыл не зимой и не из Египта, а из Греции, из Пирея. Почему я все время должен говорить правду? Мне понравилось такое начало, и я еще вспомнил, что из Египта сюда прибыли мощи Святого Марка» (Бродский И. Пересеченная местность. С. 173).

406

В статье Вирджинии Рихтер, которая рассматривает Венецию Дафны Дюморье и Йена Макьюэна сквозь призму туризма, есть интересный пассаж о «Набережной неисцелимых» и возникающем в ней образе недостижимой Венеции. Анализируя значение венецианских безделушек в тексте Бродского, она пишет, что «эти побывавшие в употреблении объекты, пересекающие границу герметично запечатанного мира, передают, метафорически и метонимически, фантазматическую сущность венецианских ассоциаций: упадок, желание, смерть. Но главное для Бродского даже не их воображаемое содержание, а то, что они вызывают образ Венеции как пространства фантазии, нереального, недостижимого города» (Virginia Richter, Tourist Lost in Venice: Daphne du Maurier’s Don’t Look Now and Ian McEwan’s The Comfort of Strangers // Pfister, Venetian Views, Venetian Blinds, 181).

407

Стихотворение имело такое название в первых публикациях. В современных изданиях называется по первой строчке, «Однажды зимою я тоже приплыл сюда…», с сохранением посвящения. – Прим. перев.

408

Бродский И. Пейзаж с наводнением. Дана Пойнт: Ардис, 1996. С. 61–62.

409

Подобные декорации возникают и в стихах Бродского конца 60-х о литовском курорте Паланге: «В Паланге» (1967) и «Элегия» (1968), с первой строчкой «Подруга милая, кабак все тот же…» (СиП, 1, 172).

410

«Дорогая, я вышел из дома сегодня вечером» – это последняя из элегий, посвященных М.Б. Заглавие английского перевода, «Brise Marine», отсылает не к Прусту, но к Малларме, чей «Морской бриз» (название стихотворения Малларме) лирический герой пытается вдыхать, лишь для того, чтобы убедиться, что пахнет он гнилыми водорослями.

411

Элегия посвящена Анатолию Найману, и в ней может иметься в виду путешествие, которое Бродский и Найман предприняли вместе в 1967 году и о котором Найман пишет в небольшом мемуарном отрывке, названном «Hava Nagila». [Опубликован по-английски в израильском журнале «Commentary»: https://www.commentarymagazine.com/articles/hava-nagila-a-memoir/. – Прим. перев.] Есть тематическая связь между элегиями, написанными в Паланге и Ялте в один и тот же год. Первая посвящена М.Б., и ее центральная тема – измена («Зачем лгала ты»), а вторая, тоже связанная с темой предательства, посвящена Анатолию Найману, поэту, с которым Бродский дружил в то время. [Лев Лосев отмечает в комментарии к «Элегии», что посвящение Найману было «добавлено автором в гранки второго тома СИБ-2 [второго издания «Сочинений Иосифа Бродского»], в первом издании СИБ его не было» (СиП, 2, 604). – Прим. перев.]

412

В английском варианте «In Front of Casa Marcello» – «Перед дворцом Марчелло», в русском тексте присутствует посвящение Джироламо Марчелло. – Прим. перев.

413

Дэниел Вейссборт дает краткий очерк о реальном Джироламо Марчелло: Weissbort, Letter from Venice // Times Literary Supplement, July 7, 2000.

414

Эссе Георга Зиммеля «Венеция» цитируется в переводе Андрея Кричевского (Логос, 2002, 3–4). – Прим. перев.

415

Tanner, Venice Desired, 366.

416

Удивительно, насколько многие современные описания Венеции заряжены этим манновским настроением. См.: Judith Seaboyer, Robert Coover’s Pinocchio in Venice: An Anatomy of a Talking Book // Pfister, Venetian Views, Venetian Blinds, 237–255.

417

Curtis and Pajaczkowska, Venice: Masking the Real, 156.

418

Авторская машинопись с названием «The Pigeons» была представлена на выставке в музее Ахматовой в 2003 году. В каталоге выставки она значится под названием опубликованной английской версии (см.: Иосиф Бродский: Урания; Ленинград – Венеция – Нью-Йорк. СПб.: Звезда, 2003. С. 58). Права на эту машинопись принадлежат Фонду по управлению наследственным имуществом Иосифа Бродского. Я благодарна Энн Шеллберг, литературному секретарю Бродского и редактору сборника его стихотворений по-английски (Collected Poems), которая сообщила мне в письме, что изменение названия было сделано до публикации в «New Republic».

419

Пропущенная буква появляется в собрании стихотворений Бродского по-русски (СиП, 2, 281), а также в сборнике «Пейзаж с наводнением», напечатанном в 1995 году в издательстве «Ардис». Мне не удалось установить, являлось ли это требованием редактора или изначальным намерением самого Бродского.

420

Joseph Brodsky, Collected Poems in English, 1972–1999 (N.Y.: Farrar, Straus & Giroux, 2000), 435.

421

Вяземский П.А. Полное собрание сочинений. СПб., 1886. Т. 10. С. 6.

422

Вяземский П.А. С. 21 (запись от 30 сентября 1853 года). – Прим. ред.

423

Цит. по: James Buzard, The Uses of Romanticism: Byron and the Victorian Continental Tour // Victorian Studies. Vol. 35. № 1 (Autumn 1991): 41.

424

Ibid., 29–30.

425

Мятлев И.П. Стихотворения. Л.: Советский писатель, 1969. С. 465.

426

См.: Said, Culture and Imperialism, 7.

Content

Санна Турома
Бродский за границей: Империя, туризм, ностальгия

В НЕПАЛЕ ЕСТЬ СТОЛИЦА КАТМАНДУ

БЛАГОДАРНОСТИ

ПРЕДИСЛОВИЕ

1. ИЗГНАННИК, ТУРИСТ, ПУТЕШЕСТВЕННИК

2. ПУТЕВОДИТЕЛЬ ПО ИМПЕРСКИМ МИФОЛОГИЯМ. ЛЕНИНГРАД

3. ПОСТКОЛОНИАЛЬНАЯ ЭЛЕГИЯ. МЕКСИКА

4. ЧЕЛОВЕК МЕТРОПОЛИИ И ТРЕТИЙ МИР

5. ВРЕМЯ, ПРОСТРАНСТВО И ОРИЕНТАЛИЗМ. СТАМБУЛ

6. ДЕМОНСТРАЦИЯ КУЛЬТУРНЫХ РАЗЛИЧИЙ. ВЕНЕЦИЯ

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

1