Павел Успенский, Вероника Файнберг

К русской речи Идиоматика и семантика поэтического языка О. Мандельштама

Я – стилистический прием,

Языковые идиомы!

А. Белый

Его вдохновителями были только русский язык <…> да его собственная видящая, слышащая, осязающая, вечно бессонная мысль.

Н. Гумилев

БЕЗ ПОДТЕКСТА

КРИТИКА ИНТЕРТЕКСТУАЛЬНОГО ТОЛКОВАНИЯ МАНДЕЛЬШТАМА

На конференции, посвященной 100-летию О. Мандельштама (Лондон, 1991 год), состоялась дискуссия, в ходе которой участники в полемическом запале обозначили ключевые проблемы мандельштамоведения (они остаются актуальными и сейчас). Приведем длинную цитату, которую можно воспринимать как эпиграф к нашим дальнейшим рассуждениям:

Бродский. Я не думаю, что в этой самой строчке: «В Европе холодно, в Италии темно», – я не думаю, что наш поэт сопрягает Ариоста и Байрона. Это в общем-то и не надо. <…> дико для меня это выговаривать, но двусмысленность надо выговорить. <…> То есть (с нажимом) не нужно так глубоко копать, потому что это не для того написано! (Смех.) В конце концов, напомним себе, что стихи написаны, чтобы производить впечатления на умы, сердца и души людей <…>

Кацис. <…> мы же копаем не потому, что берется текст и начинается копание! Имеет место явное непонимание! И, на мой взгляд, все работы, выполненные до настоящего времени, выполнены – ну, в рамках одной, скажем так, парадигмы. <…> Ну хорошо, предположим, мне нужен Байрон – но стихотворение называется «Ариост»! А во второй его части очевиден Тасс… <…>

Шварцбанд. <…> Все-таки нам даны стихи как результат какой-то умственной жизни, как нечто целое. Поэтому мне кажется абсолютно справедливым, что та строчка, которая может напомнить что-то у кого-то, допустим, «В Европе холодно, в Италии темно» <…> Мне кажется, – для меня, по крайней мере, – вывод всей конференции именно в этом – что мы не очень четко представляем, когда мы занимаемся процессом творчества, а когда мы занимаемся результатом творчества, и все наши споры сводятся к противостоянию абсолютно разных объектов исследования, требующих абсолютно разных методик. <…>

Левинтон. При чем тут «процессы творчества»?! <…> Откуда вы знаете, что мы можем хоть слово сказать о том, откуда эти образы – как результат? Кроме единства стихотворения, и особенно у Мандельштама, есть единство мотивов, есть парадигматика мотивов, и она-то гораздо яснее. Это – то, к чему мы приходим, откуда вообще идея контекста! Мы нанизываем тексты на единство слова, которое через них проходит, и надеемся получить какой-то смысл; все остальное – просто болтовня! Все остальное, что мы можем говорить о смысле текстов, – это чистая болтовня! Мы должны… Мы ищем методы, мы к Мандельштаму близко не подошли, мы заняты первичной дешифровкой, мы учим язык! Поэтому разговоры о том, что есть какая-то психология творчества, что-то еще… Мы учимся читать! Надо осознавать свое место в истории науки и в понимании Мандельштама!

Гаспаров. Почти то же самое. Мы не изучаем процесс творчества – до этого наука психология еще не дошла; мы изучаем процесс восприятия, собственного восприятия. Поскольку мы просто читатели, – мы, конечно, не обязаны этим заниматься, но поскольку мы филологи, каждый из нас обязан дать по крайней мере самому себе отчет в том, почему он воспринимает этот текст именно так. Какие элементы текста вызывают у него какие впечатления, как они складываются в целое и так далее. И то, чем мы занимаемся на этих конференциях, – это обмен этим читательским опытом, который в совокупности должен помочь нам овладеть, как это только что сказал Георгий Ахиллович, языком поэта. Мы учим его как иностранный.

Бродский. Но это носит тогда, в конечном счете, характер автобиографический, не правда ли?

Гаспаров. Пока каждый из нас занимается этим наедине с собой – да; а когда мы общаемся друг с другом – это уже становится коллективной биографией.

Бродский (очень довольный ответом). А!… – Замечательно! (Смех.)

[Павлов 2000: 53–54].

Каждый исследователь в общих чертах сформулировал свое представление о том, как нужно изучать поэзию Мандельштама, но, как мы видим, после ироничной реплики Бродского обсуждение завершилось. Все остались при своих позициях, а коллективная рефлексия о методе не удалась, свелась к шутке. Несколько огрубляя, можно заметить, что в этой устной дискуссии целый ряд проблем – соотношения авторской и читательской перспективы, мотивного и языкового ряда, понимания и дешифровки мандельштамовских текстов, а также границы и целесообразность интертекстуального подхода – остались в зоне неразличения. Как будто ученым важнее было отстоять свои представления о том, как читать Мандельштама, а не прийти к консенсусу. Отчасти на это проливает свет еще один доклад.

На той же конференции Ю. И. Левин выступил с провокационным сообщением «Почему я не буду делать доклад о Мандельштаме». Демонстративный жест объяснялся тем, что с началом перестройки мир изменился, и «проблемы поэтики – и противостояния одинокого человека государственному насилию – померкли перед проблемами рынка, демократии, права, массового насилия, национализма и т. п.». Стихи Мандельштама перестали быть «ворованным воздухом», а занятие ими – «запрещенной (или полузапрещенной) сферой». Парадоксально, но свобода вызвала у Левина чувство ностальгии по прежним временам, – по «вдохновенному (или кухонному) мандельштамоведению» [Левин 1998: 154–155].

С тех пор прошло несколько десятилетий, мандельштамоведение стало разветвленной дисциплиной. Нет нужды ритуально напоминать о многочисленных книгах, сборниках, публикациях и статьях, посвященных поэту, – их действительно много. Казалось бы, отдельную область изучения Мандельштама – изучение его поэтики – можно было бы назвать процветающей, если бы не постоянное тревожное ощущение (быть может, гложущее только авторов книги), что во многих работах описывается какой-то другой Мандельштам. Даже не описывается, – конструируется. Этот Мандельштам напоминает еще не созданный квантовый компьютер. Он наделен уникальной памятью на всю мировую литературу, с помощью которой создает поэтические шифры, темные тексты, не понятные никому, кроме самих мандельштамоведов. Во многих монографических разборах его стихов обнаруживаются второй, третий, а то и четвертый скрытый, «тайный» план, и без их осознания смысл текста читателю не доступен.

Складывается впечатление, что выявление «тайнописи» мандельштамовской лирики дает сообществу возможность почувствовать коллективную идентичность, пережить радость разговора на одном языке, или, чуть более научно: легитимировать собственные практики чтения стихов.

В приведенной выше цитате из выступления Левина сейчас почти недвусмысленно считывается, что «разрешенность» занятий Мандельштамом обернулась утратой воображаемой групповой самоидентификации: раз поэтом может заняться каждый, то принципы, объединяющие сообщество, находятся под угрозой. Ореол элитарности, конечно, был оправдан сохранением культуры и практик чтения при советской власти, но это не означало, что мандельштамоведческие штудии в новую эпоху стоит прекратить.

Казалось бы, появилась возможность изучить поэта непредвзято, с должной дистанции. Однако историческое развитие мандельштамоведения в целом (хотя и были яркие исключения, например М. Л. Гаспаров), сложилось так, что научная дисциплина унаследовала сформированный инструментарий и сложившиеся практики чтения. Повторимся, что были исключения.

Важное отступление. Мы бы хотели, чтобы читатель этого текста понимал, что нам важно очертить контуры сегмента научного поля, а не составить табель о рангах и ранжировать исследователей, обозначить проблемную зону и привести критические размышления, а не аннигилировать сложившуюся традицию. Поэтому мы стараемся как можно меньше называть имен и как можно больше говорить о принципах и практиках работы с Мандельштамом. Поэтому же мы просим читателя держать в голове, что всегда были исключения.

Среди унаследованных практик толкования стихов поэта выделяются две ключевые: семантическая и интертекстуальная (в исследованиях они иногда переплетаются, но для ясности мы считаем нужным их разделять). Положения первой были проговорены в статье «Русская семантическая поэтика как потенциальная культурная парадигма» (1974), написанной Ю. И. Левиным, Д. М. Сегалом, Р. Д. Тименчиком, В. Н. Топоровым и Т. В. Цивьян (не раз упомянутый Левин – это важно подчеркнуть – относился к сторонникам семантического толкования стихов Мандельштама). Основные идеи второй практики были сформулированы в работах К. Ф. Тарановского и О. Ронена [Taranovsky 1976; Тарановский 2000; Ronen 1983; Ронен 2002].

Оба подхода исходили из необходимости каким-то образом объяснять стихи Мандельштама и его принципы работы со словом. Подходы объединяла идея, что Мандельштам – поэт гениальный и сложный, нуждающийся в толкователях. С этим, конечно, сложно не согласиться.

Семантический подход, говоря обобщенно, был нацелен на имманентное объяснение произведений поэта. Анализируя текст, исследователи старались формализовать смысл, исходя из логики и языка стихотворения (см., например, разборы Левина и Сегала). Интертекстуальный подход, говоря также в общем, хотя и учитывал уникальную семантику мандельштамовских стихов, базировался на том, что их необходимо толковать с помощью других, предшествующих текстов или «подтекстов».

Авторам книги близок семантический подход (см.: «Язык Мандельштама. Постановка проблемы», где сделаны необходимые оговорки) и не близок подход интертекстуальный.

Так вышло, что в постсоветском мандельштамоведении интертекстуальные построения стали доминировать, почти вытеснив семантические штудии. В каком-то смысле унаследованная смысловая практика чтения поэта проиграла унаследованной же интертекстуальной парадигме. В результате Мандельштам превратился в великого шифровальщика русской и европейской поэзии, тексты которого переливаются подтекстами, как цветами радуги.

Вот хрестоматийный пример, уже критически обсуждавшийся на другой мандельштамовской конференции (в 1992 году). «Дайте Тютчеву стрекозу», – читаем мы в первой строке стихотворения поэта, но на самом деле должны читать «Дайте Осипу стрекозу», потому что здесь имеется в виду сам Мандельштам. Можно решить, что этот случай анекдотический. Вместе с тем в нем отчетливо виден механизм интертекстуального мышления в том виде, в каком он прижился в научном поле: в тексте нечто сказано, но у сказанного обязательно есть второй, скрытый план; написанное нельзя понимать буквально – нужно выявить тайный шифр; смысл строки (или строфы, или текста) не понятен без обращения к этой тайнописи.

Нельзя сказать, что такого рода примеры – дела давно минувших дней. Так, в относительно недавней работе о поэте нам встретился аналогичный случай. Якобы в стихотворении «На откосы, Волга, хлынь, Волга, хлынь…» (1937) строка «Выше голову закинь» сообщает о прокуроре Вышинском, а образ «ястребов», летающих «поверхи», – о лагерной вышке[1].

На самом деле подобных смелых наблюдений в разы больше, и все они основываются на одних и тех же принципах осмысления стихов Мандельштама.

Здесь нас можно упрекнуть в том, что мы нарочно выбрали аляповатые случаи, но саму интертекстуальную теорию они никоим образом не опровергают. Упрек, несомненно, справедливый: неудачная практика совершенно не обязательно дискредитирует теоретические построения. Поэтому, конечно, необходимо обратиться к основополагающим трудам о поэте. Однако прежде чем мы к ним перейдем, повторимся: приведенные примеры – при всей их несообразности – иллюстрируют вполне распространенные паттерны мышления о стихах Мандельштама.

Разговор об интертекстуальных практиках чтения неизбежно затрагивает специфику филологического знания и исследовательских позиций, поэтому нам периодически придется отвлекаться на небольшие отступления.

Прежде всего, нам необходимо признать, что мы не можем полностью опровергнуть интертекстуальный подход к Мандельштаму. У нас есть некоторые соображения о неубедительных и спорных аспектах теории, однако сказать, что она полностью неверна, мы не готовы. В каком-то смысле она является предметом веры, так же как, например, фрейдизм. Более того, точно так же, как психоанализ иногда убедительно объясняет явления психики, интертекстуальная теория в некоторых случаях действительно работает. Точнее было бы сказать: принято считать, что объясняет (относительно психоанализа), и принято считать, что работает (относительно подтекстов), поскольку и то и другое – результат социокультурных конвенций относительно практик осмысления человека и окружающего мира.

Авторы настоящего текста, во всяком случае, считают, что для определенных произведений Мандельштама интертекстуальные построения справедливы, например для стихотворения «Дайте Тютчеву стрекозу…» (1932), подтекстуальные составляющие которого были ярко разобраны Роненом [Ронен 2002: 32–40]. Правда, эти стихи, в отличие от многих других, действительно являются загадкой, посвященной русской поэзии XIX века, и потому не применить к ним приемы цитатного анализа было бы странно.

Словом, мы не выступаем за радикальную отмену подтекстов, но мы считаем, что их количество сильно преувеличено, а их важность раздута. Большие опасения нам внушают практики чтения, главенствующие в интерпретативном сообществе [Fish 1980: 171–173], в сообществе литературоведов, изучающих творчество Мандельштама. Доминирующий интерпретационный режим интертекстуального толкования затемняет Мандельштама, превращает его в слишком элитарного и непонятного поэта, что, как нам кажется, противоречит реальным практикам чтения актуального литературного канона. Не секрет, что Мандельштам – любимый поэт многих читателей, и очевидно, что люди не только получают удовольствие от его стихов, но и каким-то образом (совершенно не обязательно интертекстуальным) их осознают и понимают.

О понимании мы заговорили совсем не случайно. Дело в том, что именно с ним связано смысловое наполнение термина «подтекст». Приведем наиболее характерную формулировку, принадлежащую Ронену (1973):

Таким образом, литературный подтекст может не только играть роль источника диахронически возвратных элементов, но и наделяться особой семантической функцией: он служит ключом к метонимически зашифрованному в тексте сообщению. Уже говорилось, что метонимическим по существу является и сам прием цитаты, литературного намека и проч., поскольку читатель по представленным в тексте частным элементам должен определить целое (подтекст), из которого они взяты [Ронен 2002: 31].

Напомним также определение Тарановского из книги «Очерки о поэзии О. Мандельштама» (1976; само определение было ранее обнародовано в статье 1967 года):

Если определить контекст как группу текстов, содержащих один и тот же или похожий образ, подтекст можно формулировать как уже существующий текст, отраженный в последующем, новом тексте. <…> Таким образом, в этом случае подтекст метонимически связывает оба текста, последующий с предыдущим. Таким способом мы читали и «Концерт на вокзале» и, прочтя его вторую строфу, вспомнили не только четвертую строку лермонтовского «Выхожу», но услышали и дальнейший его текст [Тарановский 2000: 31].

Оба определения достаточно аккуратные, и их сближает похожая идея: есть некий текст Мандельштама, в котором слышны отзвуки какого-то предшествующего поэтического произведения, и по некоторым причинам мы должны не только опознать цитату, но и вспомнить цитируемый текст целиком. Это воспоминание обогащает смысл произведения.

Определение Тарановского при этом ни на чем не настаивает, просто констатирует определенный факт. Определение же Ронена идет дальше: стихотворение оказывается «шифром» (ср. «зашифрованное в тексте сообщение»), и читатель «должен» – именно «должен» – подтекст видеть и осознавать, иначе дешифровать сообщение не получится. На эту прескриптивность нужно обратить особое внимание, поскольку она во многом сформировала парадигму изучения поэта[2].

Если рассматривать два определения как конкурирующие, то стоит признать, что в современном мандельштамоведении победило роненовское представление о подтексте. Вместе с тем стоит задаться вопросом, который одинаково актуален и для построений Ронена, и для построений Тарановского: а зачем вообще исследователям понадобился термин «подтекст», если существует термин «источник»?

Поясним на примере. В статье «„Концерт на вокзале“. К вопросу о контексте и подтексте» (1-я глава «Очерков о поэзии О. Мандельштама») Тарановский обратил внимание на то, что в строке «И ни одна звезда не говорит» присутствует «чужое слово», а именно – лермонтовское: «И звезда с звездою говорит». Точности ради отметим, что когда это наблюдение только вводится филологом, он говорит о том, что в «Концерте на вокзале» содержится «открытая полемика с лермонтовскими строками» [Тарановский 2000: 27], и уже после, давая приведенное выше определение, Тарановский сообщает о подтексте. Поэтому мы вправе задаться вопросом о выборе термина.

Почему исследователя не устраивает идея, что строка Лермонтова – источник строки Мандельштама? Почему нужно говорить о подтексте?

«Подтекст» – термин, связанный с читателем, а «источник» – с автором. Рассмотрим самую базовую филологическую триаду: автор – текст – читатель. Термин «источник» затрагивает первые два элемента – автора и текст. Какой-то элемент текста – строка, образ, словосочетание – трактуется как заимствование из конкретного предшествующего произведения. Это позволяет заключить, что автор читал «предыдущий» текст, вероятно, им вдохновился, счел возможным использовать в своем стихотворении. Читатель в этой схематичной конструкции остается в стороне: он может принять к сведению выявленный филологом факт, может согласиться или не согласиться с наличием обнаруженного источника, но термин «источник» не обязательно определяет понимание текста, поскольку его функция – формализовать межтекстовые историко-литературные связи и реконструировать авторское сознание.

Напротив, термин «подтекст» взаимодействует с триадой автор – текст – читатель нормирующим образом. Первые шаги здесь совпадают: в исследуемом тексте обнаруживается элемент предшествующего произведения, «чужое слово». Это означает, что автор с этим текстом был знаком и счел необходимым его использовать по каким-то причинам, иногда достойным филологической реконструкции. А вот после этого совершается основной смысловой сдвиг. Во-первых, утверждается, что автор совершенно сознательно сделал «чужое слово» определяющим смысл текста. Во-вторых, читатель непременно обязан это чужое слово распознать, иначе его понимание произведения оказывается неправильным.

Получается, что термин «подтекст» недвусмысленно предписывает автору определенные интенции, а также прескриптивным образом регулирует читательское восприятие.

Из этих положений вытекает два следствия. Следствие первое: исследуемый текст (или его фрагмент) предстает «темным», оказывается «шифром», нуждающимся в «дешифровке». Следствие второе: именно исследователь определяет, в чем заключается смысл текста, и навязывает читателю свою трактовку. Иными словами, возникает идея нормативного понимания стихотворений Мандельштама.

Здесь мы чувствуем необходимость остановиться и сделать ряд оговорок и отступлений. Прежде всего, мы отдаем себе отчет в том, что примерно тем же занят определенный сегмент литературоведения. Ученые придумывают интерпретации различных текстов, будучи убежденными или надеясь, что их трактовки будут приняты сообществом и заинтересованными читателями. Прочтения произведений, интерпретации текстов и авторов конкурируют между собой, и каждое из них по замыслу отражает объективное положение вещей. Та или иная интерпретация разделяется разными сообществами – от узкопрофессионального до самого широкого (сложившиеся школьные практики объяснения канонических текстов). Доминирующая интерпретация обеспечивает чувство общности, определяет коллективную идентичность и в конечном счете облегчает сохранение и трансмиссию культурных артефактов (в данном случае – стихов).

Поэтому мы осознаем, что наша книга тоже в каком-то смысле нормативна: она предлагает свою интерпретацию Мандельштама, а с другими спорит. Мы так же ожидаем, что на нашу трактовку сообщество обратит внимание и, возможно, ее учтет. Вместе с тем мы понимаем, что этого может не произойти, и тогда авторы останутся микросообществом из двух человек. В литературоведении полностью уйти от нормативности практически нельзя, особенно если мы оказываемся в области интерпретаций текстов. Она либо манифестируется, либо прямо не проговаривается, но подразумевается в большинстве работ.

И тем не менее нормативность градуальна. Одно дело – навязывать конкретные прочтения, считая все другие неправильными, и другое – предлагать одну из возможных интерпретаций, осознавая, что допустимы и иные. Точно так же есть разница между манифестацией «как на самом деле» / «что в действительности написано» и попыткой разобраться, почему сложилась конкретная интерпретация, что в тексте ей способствует. В настоящей книге, к слову, мы попытались объяснить, почему Мандельштам оказался таким читаемым поэтом и что в его стихах есть такого особенного, обеспечивающего их цитируемость и мнемоничность (хотя фазы интерпретации материала мы, конечно, тоже не миновали).

В связи с этим стоит сказать, что когда Тарановский и Ронен разрабатывали свою теорию, длинной и сложной истории дискурсивной рецепции Мандельштама не было (понятно, что и здесь есть оговорки и исключения – это, несомненно, тема для отдельного основательного исследования). В каком-то смысле ученым повезло: их прочтение поэта оказалось одним из первых и во многом поэтому задало специфику осмысления его наследия. Другое дело, что теория в большей степени была и остается актуальной именно для мандельштамоведов, тогда как знатоки и любители поэзии читали и читают стихи Мандельштама, не обязательно опираясь на идею подтекста. Впрочем, за то, что интертекстуальные штудии во многом способствовали канонизации поэта, теория заслуживает благодарности.

Другое отступление посвящено модернизму и интертекстуальности в широком смысле слова. Нам бы не хотелось, чтобы из нашего изложения вытекало, что Тарановский и Ронен как бы на пустом месте придумали новый термин, который позволил им апроприировать Мандельштама и получить огромный символический капитал исключительно за счет смыслового переключения «источников» в «подтексты».

Это переключение интересно описать не только словами П. Бурдье, но и используя инструментарий Б. Латура. В свете акторно-сетевой теории «подтекст» оказывается сконструированным явлением, актором, и этот актор меняет структуру окружающей реальности, подобно тому как открытие микроорганизмов Пастером изменило социальную раскладку второй половины XIX века. Пастеру, напомним, благодаря ряду проанализированных Латуром операций удалось убедить общество в том, что причиной такой болезни, как сибирская язва, являются микробы. Именно «сконструированный» французским биологом микроб стал новым социальным агентом, а Пастер как человек, способный его контролировать, получил неограниченный символический капитал (наше изложение, конечно, предельно схематично, см. подробнее: [Латур 2002; Латур 2015]).

«Подтекст», будучи конструктом гуманитарных, а не естественных наук, разумеется, не был в состоянии так существенно изменить социальную реальность. Вместе с тем Мандельштама как явление культуры он, несомненно, изменил. Предполагаем, что в рамках акторно-сетевой теории эффективность «подтекста» как нового актора описывается следующим образом. В пространстве литературы существуют стихи Мандельштама, которые по каким-то причинам нравятся читателям, но иногда кажутся не до конца понятными. Эту непонятность можно объяснять разными способами, например биографией автора или особым использованием русского языка. Из веера вероятных объяснений выбирается одно – литературная традиция, но для нее придумывается новое смысловое наполнение: она не очерчивает круг источников текста, а вскрывает его смысл. Непонимание стихов Мандальштама, таким образом, связывается не с когнитивным, а с культурным феноменом (знание традиции). Происходит своего рода двойное конструирование: лирика поэта моделируется как темная (так в науке закрепляются читательские ощущения), а подтекст – как дешифратор. Последний соединяет смысл текста и читательское непонимание и гарантирует доступ к значению произведения. Исследователи, которые ввели новый актор, получают большой символический капитал, потому что знают, как с ним обращаться.

Хорошо известно, что поэзия модернизма насквозь цитатна. «Чужое слово» обнаруживается не только у Мандельштама, но и у Блока, Белого, Ахматовой, Цветаевой, Ходасевича, Пастернака и других (далее, однако, мы будем говорить о поэзии модернизма в целом и иметь в виду именно Мандельштама). Эту цитатность надо было (да и сейчас необходимо) каким-то образом объяснить.

Построения Тарановского и Ронена, с одной стороны, связаны со структуралистскими идеями, с другой – опираются на теорию интертекстуальности[3]. Западная мода на Бахтина и на его концепцию «двуголосого слова», переосмысление его идей Ю. Кристевой и Р. Бартом обеспечили возникновение интертекстуальности в широком понимании (см. подробнее: [Пьеге-Гро 2015]). Согласно этой теории, говоря предельно обобщенно, все уже было сказано, и каждое произведение в разных пропорциях комбинирует элементы речи из многочисленных предшествующих дискурсов. Любой текст таким образом оказывался состоящим из «чужих слов». Эта идея, кстати, сейчас более чем понятна, потому что появление интернета, поисковиков, GoogleBooks, НКРЯ позволяет наглядно показать, как какое-либо стихотворение буквально соткано из предшествующих текстов (попытки так читать Мандельштама тоже предпринимались, но в той же парадигме подтекстов, поэтому выглядят не очень убедительно).

Несложно заметить, что подход Тарановского и Ронена во многом близок этой теории. Однако есть существенное различие. Если, например, для Барта интертекстуальная насыщенность любого текста – в каком-то смысле априорное знание, и потому имеет смысл сосредоточиться на том, что именно текст сообщает, то для мандельштамоведов «чужое слово» оказывается и маркированным, и интегрированным в смысл произведения.

В самом деле, ничто не мешает считать, что каждый текст Мандельштама состоит из многочисленных цитат, аллюзий и реминисценций, но относиться к этому со спокойствием, как к данности и анализировать то, что сказано в тексте, а не то, из чего он соткан (то есть «чужое слово»). Вопрос, соответственно, заключается в том, почему в этой области знания регулярно возникает как маркированность «чужого слова», так и идея, что оно детерминирует буквально весь смысл.

Мы можем наметить два объяснения, одно – скорее психологическое, другое – историческое.

Объяснение психологическое. Начать стоит с того, что в репертуаре филолога есть две взаимосвязанные, но все же различные исследовательские позиции. Для ясности мы их идеализируем и рассмотрим как бы в чистом виде. Первую позицию можно назвать позицией историка литературы, вспомнив об исторической поэтике и А. Веселовском. Вторую – позицией интерпретатора (если думать о герменевтике, Х.-Г. Гадамере, П. Рикере и других).

Историк рассматривает свой предмет с дистанции и анализирует конкретную проблему, будь то история мотива, динамика ударности четырехстопного ямба, язык романтизма или рефлексы «Выхожу один я на дорогу…» в русской поэзии. Интерпретатор прежде всего сосредоточен на конкретном произведении, чаще всего – на шедевре, и свою задачу видит в том, чтобы дать непротиворечивое и глубокое прочтение текста таким образом, чтобы как можно больше его элементов получили связное и глубокое объяснение.

Историк обеспокоен анализом выявленной (или кажущейся) закономерности и не претендует на «правильную» трактовку конкретного текста. В идеальных условиях область всего смысла конкретного произведения его не интересует. Интерпретатор, напротив, обосновывает единственно правильное, с его точки зрения, толкование и предлагает его сообществу, причем своей задачей он видит дать толкование всему смыслу текста, всем его нюансам и особенностям (см. привычные ряды – биографические обстоятельства объясняют шедевр так-то и так-то, политический контекст вносит в него то-то и то-то, полемика с современником добавляет такой-то нюанс, а обращение к классику – другой оттенок и т. п.). При этом в каждом конкретном случае толкователь вынужден решать, какие элементы текста нуждаются в особом прочтении и в какой мере ему необходимо учитывать наработки историка.

Обе позиции необходимы культуре: она нуждается как в выявлении закономерностей и механизмов своего существования, так и в образцовых прочтениях канонических текстов, часто предлагающих новую культурную механику. Культуре в равной мере необходимо компактно хранить знания о самой себе (закономерности, выявленные историком литературы) и неэкономно знать во всех подробностях свою уникальную продукцию (прочтения, предложенные интерпретатором). Точно так же культура основывается не только на трансмиссии текстов, не привязанных к интенции и психологии автора и его замысла, но и на подробном знании о творце шедевров, на понимании его замыслов и хода мыслей. Поэтому не стоит думать, что какая-то из описанных идеализированных позиций чем-то лучше другой – они разные и поддерживают различные сегменты культурного поля.

Просим читателя проявить снисходительность, если наши рассуждения кажутся очевидными. Из этих трюизмов и очевидностей вытекают, с нашей точки зрения, некоторые не столь банальные следствия.

Обратимся еще раз к позиции интерпретатора. Допустим, он хочет предложить сообществу прочтение «Концерта на вокзале». Перед ним открывается ряд возможностей: можно объяснить текст в биографическом ключе и свести его смысл к жизненному ряду; можно сосредоточиться на медленном чтении и формализовывать смысл слово за словом; можно объяснить значение текста, исходя из литературной традиции, и усмотреть в нем полемику или развитие мыслей классиков, а то и современников (конечно, вариантов еще больше, но мы ограничимся названными).

Подчеркнем, что в этот момент еще не возникает необходимости трактовать «чужое слово» как неотъемлемую часть смыслового ядра текста. Считать так – выбор, а не обязанность толкователя. Быть может, интерпретатор, вооруженный теорией большой интертекстуальности, уже знает, что все слова в конечном счете «чужие» и потому допустимо сосредоточить внимание на смысле, а не на цитатах (их не обязательно увязывать). Или, быть может, исследователь решит, что текст не преодолел влияние классиков и современников и потому повторяет их «формулировки».

И вот тут как раз включается психологический фактор: если интерпретатор видит цитату, ему кажется, что она действительно есть в тексте. Каждый филолог, который долго размышлял о каком-либо произведении, знает это ощущение – чем больше думаешь о тексте, тем больше разного в нем видится, в частности, и «чужих слов». К тому же сознание так устроено, что ему нравится ловить цитаты. Здесь уже каждый читатель может подтвердить, что хотя бы раз в жизни ему было приятно опознать «чужое слово». По-видимому, у сладкого мига узнаванья (поймали? понравилось?) есть нейрофизиологические основания, и в целом эти миги (как сказали бы символисты) являются неотъемлемой частью бартовского удовольствия от текста.

Раз сознание, пережившее небольшую эйфорию при узнавании цитаты, свидетельствует, что факт цитации налицо, значит, текст объективно содержит «чужое слово». И интерпретатор, в руках которого находится весь смысл всего текста, практически не может избежать соблазна трактовать цитату как смыслообразующую.

Вероятно, именно по этим психологическим причинам в «Концерте на вокзале» усматривается и не подвергается сомнению полемика с Лермонтовым. Мы понимаем: достаточно странно утверждать, что в данном случае цитация не объективна и что ощущение ее присутствия возникает благодаря психологическим предпосылкам, – стихи-то хрестоматийные, кто же не видит этой цитаты. Мы обещаем объяснить эту идею чуть ниже.

При этом власть толкователя над текстом устроена так, что какие-то цитатные элементы он может объявлять несущественными. Например, Тарановский, рассматривая первую строку стихов Мандельштама «Нельзя дышать, и твердь кишит червями», заметил, что она связана с началом стихотворения Бурлюка «Мертвое небо» (опубл. 1913): «„Небо труп!“ не больше! / Звезды – черви – пьяные туманом» [Тарановский 2000: 26]. При этом, по мысли исследователя, «такой подтекст никак не способствует более углубленному пониманию стихотворения» [Тарановский 2000: 27].

Что же мы видим? Лермонтовское «чужое слово» – смыслообразующий элемент, а бурлюковское – нет. Почему? Потому что так решил интерпретатор текста.

Можно ли – хотя бы гипотетически – представить обратную ситуацию? Да, кажется, что возможно: если бы интерпретатор решил, что стихи Бурлюка актуализируются при чтении Мандельштама, то речь бы шла о смысловом подтексте; стихи Лермонтова же могли бы быть упомянуты, так сказать, в запятых, – да, цитата есть, но она ни на что не влияет.

Понятно, что тексты Бурлюка и Лермонтова узнаются по-разному. Произведение футуриста мало кому известно, тогда как шедевр Лермонтова – ультраканонический текст. Очевидно, что второй сознание образованного человека опознает с большей легкостью и готовностью.

Если у читателя разыгралось воображение, то он легко представит ситуацию, в которой ни стихи Бурлюка, ни стихи Лермонтова в «Концерте на вокзале» смыслообразующими не являются: да, Мандельштам использует «чужое слово», но смыслы формулирует свои, мандельштамовские (точно так же, как мы, намекая выше на строку «И сладок нам лишь узнаванья миг», имели в виду свою мысль, но выразили ее с помощью «чужого слова»).

Для контраста вернемся ненадолго к позиции историка. Допустим, он занимается рефлексами «Выхожу один я на дорогу…» в русской поэзии (или рефлексами стихов Бурлюка). Его позиция, не претендующая на трактовку всего смысла текста, в данном случае будет очень понятной: вот еще один пример, в котором мы видим отголосок стихов Лермонтова, и это подтверждает каноничность и влиятельность хрестоматийного стихотворения (или позволяет утверждать, что стихи Бурлюка все-таки отразились в стихах современников).

Итак, пока мы стоим на позиции историка литературы, все в порядке: с некоторой дистанции, оснащенные объективным научным инструментарием, мы анализируем какие-то аспекты «Концерта на вокзале» и помещаем их в контекст определенного сегмента литературной традиции. Мы даже можем реконструировать особенности авторского мышления, прорабатывая связку автор – текст. Но здесь мы держим дистанцию и считаем, что выявляем некоторую закономерность (как устроено?), а была ли она кем-нибудь замечена, воспринята или истолкована, как она отразилась на литературе (что получилось?) – уже другой вопрос.

Переходя на позицию интерпретатора, мы начинаем субъективно решать, каким образом «чужое слово» влияет на смысл произведения. При этом если, будучи историками, мы скорее просто констатируем определенные факты и закономерности, то, становясь толкователями, мы навязываем наше прочтение сообществу, предполагая, что именно оно – единственно правильное. Подчеркнем, что самое существенное – власть над смыслом текста. Именно смысл мы (будучи интерпретаторами) подчинили себе, и именно нашу версию мы считаем нормативной. Далее мы прескриптивно требуем от читателя, чтобы он разделял наше убеждение, поскольку мы продемонстрировали, как с помощью «подтекста» происходит прояснение / приращение смысла стихотворения.

Ремарка. Мы осознаем, что сам акт чтения – уже акт интерпретации. Однако частное, приватное чтение отличается от публичной интерпретации, осуществленной в рамках научного поля. Второе к тому же является более рефлексивным и научным процессом (вспомним реплику Гаспарова в дискуссии на мандельштамовской конференции). Мы также понимаем, что культуре необходима позиция интерпретатора, поэтому, несмотря на высказанные соображения, мы никоим образом не пытаемся сказать, что процесс интерпретации чем-то плох. Единственное, что мы хотим отметить, – сложившаяся практика чтения крайне неоднозначно сказалась на понимании Мандельштама.

Психологическое объяснение, однако, не вполне разъясняет, почему интерпретатор регулярно трактует «чужое слово» как смыслообразующий элемент. Из сказанного следует, что у толкователя есть психологическая предрасположенность думать таким образом, но мы пока ничего не сказали о генезисе этого паттерна. Поэтому перейдем ко второму объяснению.

Объяснение историческое. Выше мы отмечали, что поэзия русского модернизма насквозь цитатна, и этот факт нуждается в объяснении. Мандельштамоведение базируется на предпосылке, что «чужое слово» является смыслообразующим элементом и составляет смысловое ядро толкуемого текста. Существует ли альтернативное объяснение?

С нашей точки зрения – да. Читательские практики, нацеленные на выявление цитат, неразрывно связаны с феноменом модернизма. Модернизм установил историческую дистанцию по отношению к литературе XIX века, которая оформилась как предшествующая литературная традиция. Вместе с тем диалог с литературой прошлого также является неотъемлемой частью модернистской эпохи. Тенденция обнуления прошлого ради модерной культуры и модерного мифа уравновешивалась тенденцией пересмотра прошлого и его избирательной актуализации и (ре)канонизации.

В такой перспективе цитация в самом широком смысле слова может обращать на себя внимание как эстетический жест, напоминающий о предшествующем тексте, и оказываться маркированной в глазах читателя. Текст, таким образом, становится «местом памяти», причем памяти избирательной.

Термин «место памяти» был введен французским историком П. Нора для явлений, сохраняющих память об историческом прошлом и наделенных символической аурой: памятники, музеи, архивы, канонические тексты (не обязательно исторические) [Нора 1999]. Закономерно предположить, что и интертекстуальный план превращает текст в особое место памяти – памяти о предшествующей литературной традиции. Это положение применительно к интертекстуальности в общих чертах (без дифференциации литературы XIX и XX веков) было сформулировано Р. Лахманн [Lachmann 2008].

«Анфилада катастроф» русской истории XX века у многих писателей и читателей вызвала ощущение если не распада, то радикальной трансформации культуры и разрушения того, что историк М. Хальбвакс назвал «социальными рамками памяти» [Хальбвакс 2007]. Цитация в таком контексте стала способом напомнить о значимых произведениях литературной традиции и поддержать их существование в мемориальной практике читателей. Иными словами, текст нечто сообщает и одновременно актуализирует в памяти другие тексты, о которых с точки зрения автора необходимо помнить в условиях длящейся катастрофы[4].

Постулирование зависимости смысла текста от «чужого слова», сформулированное в работах Тарановского и развитое Роненом, – это существенный сдвиг в практиках чтения, вызванный тем же стремлением сохранить литературную традицию, что и у самих авторов произведений. Не случайно, надо полагать, Тарановский сформировался в русской эмиграции первой волны, консервирующий культурный характер которой хорошо известен.

В определенной перспективе прочтения стихов Мандельштама (и других поэтов), которые превращают их (стихи) в шифр, раскрываемый только с помощью «подтекстов», то есть произведений литературной традиции, можно считать своего рода читательской гиперкоррекцией, в основе которой – борьба с забвением самой литературной традиции.

Эта практика чтения прижилась в Советском Союзе у филологов второй половины XX века не только как способ прочтения поэтов модернизма, но и как способ сохранения самих модернистов и литературы в целом. Для того чтобы эта практика прижилась, были все основания: недоверие значительной части интеллигенции к официальному дискурсу и хорошо известный метод «чтения между строк» подготовили почву для «подтекстов». В каком-то смысле, существенно огрубляя, в позднесоветское время Мандельштам был сконструирован по дискурсивной модели самой эпохи, и синхронные практики толкования текстов распространялись на объяснение творчества поэта. Его стихи как будто говорили что-то другое, и это другое вычитывалось «между строк», а содержанием «тайного шифра» оказывались смыслы, поставляемые культурной традицией (то есть «подтексты»). Такое конструирование поэта позволяло интеллигенции советского времени не только переживать чувство коллективной общности, но и противопоставлять «своего Мандельштама» Мандельштаму официального дискурса (см., например, официозное предисловие А. Дымшица к изданию Мандельштама в авторитетной серии «Библиотиека поэта» 1973 года)[5]. Судя по тому, что и после 1991 года интерпретационная тенденция, основанная на подтекстах, осталась в силе, нетрудно прийти к выводу, что бои за репрезентацию и «правильное» прочтение модернистского канона не окончились.

Итак, в поэзии XX века функция «чужого слова» связана с необходимостью для текста быть не только сообщением, передающим нечто новое, но и «местом памяти». Не так хорошо изученная неофициальная поэзия второй половины века (как московская, так и ленинградская) наследует этому принципу, создавая высказывания, помнящие о традиции, в которую включены уже и сами модернистские произведения.

«Чужое слово», таким образом, нет необходимости всегда воспринимать как инкорпорированное в смысловое ядро стихов. Вновь напомним: конечно, случаи «классических» подтекстов в поэзии модернизма встречаются, но, с нашей точки зрения, реже, чем принято считать. Подчеркнем еще раз, что, находясь в позиции исторической поэтики, в любом тексте мы можем видеть многочисленные проявления интертекстуальности, и в перспективе изучения трансмиссии образов, мотивов, топосов, приемов и других литературных явлений такой взгляд необходим. Переход на позицию интерпретатора часто заставляет видеть в «чужом слове» смыслообразующий элемент. Однако интертекст во многих случаях составляет ассоциативное поле произведения, тогда как его смысл, если находиться в позиции интерпретатора, доступен и вне «чужого слова». Говоря обобщенно, функция «чужого слова» – не дать предшествующим литературным памятникам быть забытыми.

Итак, «подтекст» можно воспринимать как следствие своего рода гиперкоррекции, а базовую функцию «чужого слова» в модернистской поэзии – как связанную не со смыслом, а с мемориальными практиками. Но как быть с нашим утверждением, что цитата составляет ассоциативное поле произведения?

Если читатель введения помнит, выше мы обещали вернуться к странному утверждению, что полемика с Лермонтовым в «Концерте на вокзале» усматривается скорее по психологическим причинам – сознание толкователя убеждено в цитате. Мы, разумеется, тоже ловим эту цитату, однако не уверены в ее влиянии на смысл. С нашей точки зрения, ее функция – напомнить о «Выхожу один я на дорогу…», а не активизировать смысл классического стихотворения. Читая строку «И ни одна звезда не говорит», мы пытаемся понять ее смысл и одновременно вспоминаем о Лермонтове. Думается, что это – две разные интеллектуальные операции.

В самом деле, в акте перцепции строки мы осознаем, что она описывает звездное небо, которое антропоморфизируется и говорящему субъекту кажется разобщенным. Или он наделяет звездное небо тем, что переживает сам, – ощущением отсутствия воздуха, и все настолько отвратительно, что ему кажется: звезды не могут противостоять мраку («Нельзя дышать, и твердь кишит червями»). Говоря проще, мы понимаем, что «я» плохо, одиноко и тяжело. Мы, конечно, намеренно приводим ненаучные формулировки, пытаясь как-то отрефлексировать процесс понимания. Важно не это, а то, что понимание происходит и может происходить без актуализации произведения Лермонтова.

Но вот наше сознание сообразило, что здесь цитируется «Выхожу один я на дорогу…». Может быть, оно легко вспомнило цитату, может быть, воспоминанию предшествовало смутное ощущение чего-то знакомого и потом в голове что-то щелкнуло. В любом случае в мозге активизировался нейронный след лермонтовского текста – мы о нем вспомнили и еще какое-то время будем помнить, и пока мы будем его держать в актуальной памяти или в светлой зоне сознания, шедевр Лермонтова будет существовать, а не пребывать в архиве (или небытии, если угодно).

Итак, текст Мандельштама напомнил нам о Лермонтове. Значит ли это, что «Выхожу один я на дорогу…» влияет на смысл «Концерта на вокзале»? Это зависит от практик чтения. Привычная интертекстуальная практика чтения Мандельштама подтолкнет нас к утвердительному ответу. Менее привычная мемориальная / «напоминательная» – к отрицательному («чужое слово» напомнило о предшествующем произведении и этим выполнило свою задачу).

Допустим, Лермонтов влияет на смысл стихотворения Мандельштама. Мы можем решить вслед за Тарановским, что здесь – полемика. Можем, однако, предположить, что, наоборот, «я» Мандельштама чувствует то же одиночество и тоскливость, как и «я» Лермонтова, – и тут скорее согласие. Декорации меняются (мир в XX веке стал дисгармоничным), а природа поэта остается неизменной. Наверное, допустимы и какие-то другие соображения. На наш взгляд, они предельно субъективны, необязательны и в большей степени зависят от риторического устройства сопоставления, а не от объективного характера сходства и различий смысловых элементов. Поэтому их резонно счесть факультативными – каждый читатель сам для себя решает, влияет ли строка Лермонтова на смысл «Концерта на вокзале», и если да, то каким именно образом.

Скажем чуть по-другому: мы можем придать подобным наблюдениям характер научного знания, если наша цель заключается в реконструкции авторской психологии. Судя по тексту, автор думал то-то и то-то по таким-то причинам, и поэтому в произведении есть определенные смысловые оттенки. Может быть, для восстановления авторского замысла или реакции идеального читателя (здесь эти фигуры сближаются) такие построения резонны, но сообщает ли текст все эти оттенки сам по себе?

(Вновь напомним, что культура нуждается в субъективных прочтениях, и многие филологи делают их мастерски, глубоко и убедительно. Если что здесь и отстаивать, так это право читать по-другому.)

Наконец, можно вообразить ситуацию, что Лермонтов не вспомнился, точно так же как не вспомнился и Бурлюк. Изменится ли смысл «Концерта на вокзале»? И вновь мы ответим: это зависит от доминирующих практик чтения. Для кого-то изменится, для кого-то нет. Можно ли понимать «Концерт на вокзале» без Лермонтова и Бурлюка? Нам представляется, что можно. Точно так же строки «Так птицы на своей латыни / Молились Богу в старину» можно воспринимать и осмыслять, не зная, что они – парафраз фрагмента старофранцузского стихотворения [Мандельштамы 2002: 53].

Мы, таким образом, хотим подчеркнуть, что узнавание текстов предшествующей традиции и понимание конкретного стихотворения – не обязательно связанные явления. Конечно, есть группа текстов, которая опознается с большей легкостью и в целом должна опознаваться почти автоматически, – это тексты, входящие в литературный канон. Именно поэтому «лермонтовский след» кажется таким естественным; не видеть его – значит исключать себя из воображемого сообщества образованных людей, помнящих хрестоматийные произведения. Мы, однако, убеждены, что опознание «чужого слова» не должно быть всегда строго связанным с пониманием и уж тем более с интерпретацией.

Пусть в глазах сторонника интертекстуальных построений это будет куцее, неполноценное понимание, но все же это будет понимание.

В конце концов, искушенные (и не очень) любители поэзии ценят стихи Мандельштама, помнят их наизусть, цитируют к месту и не к месту, но вовсе не обязательно «ловят» все выявленные мандельштамоведами «подтексты».

Небольшой мысленный эксперимент. Представим, что, пока мы пишем эти строки, в авторитетном журнале публикуется статья, в которой обнаруживается какой-то самый главный подтекст/источник к «Концерту на вокзале», который никому раньше не был виден. Значит ли это, что все совершенные акты перцепции стихов Мандельштама до этого момента были неправильными? Полагаем, все-таки нет. Стихи, очевидно, и без главного подтекста/источника что-то сообщали многочисленным читателям, причем они – в силу своих способностей – как-то этот текст понимали. Изменит ли это гипотетическое научное сообщение представления о фигуре автора, о его мышлении? Да, конечно, – выяснится, что Мандельштам знал еще какой-то текст и, скорее всего, придерживался каких-то для нас неожиданных взглядов. Образ научного, исторического Мандельштама несомненно изменится (если подтекст/источник будет принят сообществом); вероятно, трансформируется и представление о стиле мышления автора. Но поскольку Мандельштам еще и актуальное, свежо переживаемое чтение, то неизвестно, изменится ли восприятие самого «Концерта на вокзале» (видимо, это тоже зависит от действий сообщества и потребности культуры в данный момент иметь авторитетное прочтение хрестоматийного текста). Читатель, погруженный в литературу о Мандельштаме, может представить, как последовательно менялось или не менялось читательское представление о «Концерте на вокзале», по написанным в разное время работам К. Ф. Тарановского, Б. М. Гаспарова, И. З. Сурат и других исследователей.

В связи с этим рассуждением необходимо обратиться к классической статье Ю. М. Лотмана «Текст и структура аудитории». Рассматривая отрывок первоначального варианта 4‐й главы «Евгения Онегина» – «Словами вещего поэта / Сказать и мне позволено: / Темира, Дафна и Лилета – / Как сон, забыты мной давно», – исследователь заметил, что в нем цитируется стихотворение Дельвига, которое было опубликовано лишь в 1922 году, то есть Пушкин отсылал читателей к тексту, который им заведомо не был известен. «Таким образом, пушкинский текст, во-первых, рассекал аудиторию на две группы: крайне малочисленную, которой текст был понятен и интимно знаком, и основную массу читателей, которые чувствовали в нем намек, но расшифровать его не могли» [Лотман 2002: 173]. Строго говоря, случай «Евгения Онегина», описанный в статье, отличается от обсуждаемых подтекстов, поскольку у Пушкина наличие цитаты маркировано. Однако после публикации статьи мысль Лотмана о структуре аудитории стала весьма популярной и начала толковаться расширительно, поэтому ее следует обсудить в связи с мандельштамовской интертекстуальностью.

Допустим, каждый подтекст разделяет аудиторию читателей «Концерта на вокзале» на две группы: группу читателей, считывающих подтекст, и всех остальных. Поскольку количество подтекстов к обсуждаемому стихотворению достаточно велико и это множество, скорее всего, будет иногда пополняться новыми находками, мы приходим к ситуации, когда одно и то же произведение создает огромное количество читательских аудиторий. Понятно, что во множественности смыслов текста на практике нет ничего удивительного – вряд ли найдутся два человека, дословно одинаково воспринимающих одно и то же произведение, однако мы сейчас обсуждаем модель, основанную на одном критерии (на подтекстах). Едва ли справедливо автоматически относить читателя, который не увидел какой-то один подтекст, к группе «всех остальных», понимающих текст неверно (в силу того, что подтекст предписывает «верное» осознание смысла произведения). Если и применять к Мандельштаму лотмановскую идею читательских аудиторий, то, как нам представляется, в мягком варианте. Так, для того же «Концерта на вокзале» можно моделировать разные аудитории, основанные не на идее «правильно понимания», а на чувстве удовольствия от узнавания «чужого слова». Тогда допустимо предположить, что каждый подтекст структурно рассекает читателей и выделяет группу тех, кому особенно приятно поймать интертекст. Похоже, этот механизм подкрепления положительными эмоциями работает по принципу «чем больше – тем лучше», и мы можем вообразить читателя, получающего все мыслимое удовольствие от рецепции «Концерта на вокзале» (включая и гиперкоррекцию, то есть «вчитанные» подтексты)[6]. Но это не означает, что именно такое гедонистическое чтение в самом деле объективно отражает смысл текста и более предпочтительно. (Подчеркнем, что мы при этом не отрицаем существования контрпримеров, в которых происходит расслоение аудитории по смысловому принципу.)

Мы думаем, что нормировать рецепцию, как это предполагает позиция интерпретатора, необязательно. Нам, во всяком случае, было интересно понять, что именно в стихах поэта определяет его популярность у ценителей поэзии.

Есть и еще одно соображение: культуре не в меньшей степени, чем память, необходимо забвение. Без своего рода обнуления памяти о предшествующих текстах затруднительно создавать новые. Поэзия модернизма и стихи Мандельштама, с одной стороны, а филология и мандельштамоведение, с другой, разными средствами препятствовали и препятствуют забвению литературы. Но это не значит, что поэзия Мандельштама сводится только к консервации памятников культуры, – в конце концов, поэт, называвший себя «смысловиком», очевидно, на конкретном языке говорил что-то о себе и о мире (здесь уместно вспомнить реплику Бродского – «не нужно так глубоко копать, потому что это не для того написано!»). В этой перспективе неразличение, «забывание» подтекстов, как кажется, явление вполне закономерное.

Подчеркнем: «чужое слово» не всегда допустимо игнорировать. Так, если в произведении какая-то фраза дана курсивом или в кавычках, если в тексте обнаруживается примечание с указанием автора (как в стихотворении «В изголовье черное распятье» к словам «подводный камень веры» стоит примечание – «Тютчев» [Мандельштам 1990б: 134]), если, наконец, произведение отсылает к культурным и литературным явлениям (Аид, Дон Жуан и т. п.) и вообще каким-либо образом маркирует отсылку к чему-либо, то игнорировать это невозможно (см. также: [Минц 1973/1999]).

Проблема обнаружения подтекстов заключается еще и в том, что они часто возникают в тех фрагментах стихов Мандельштама, где, казалось бы, ничего, кроме слов самого поэта, нет. А поскольку широкая теория интертекстуальности утверждает, что все слова – чужие, то возникает и убежденность, что к каждому слову нужно особое, интертекстуальное отношение, которое читатель непременно должен учитывать[7].

Подведем некоторые итоги. Опровергнуть теорию «подтекстов» невозможно, потому что она иногда работает. В ней есть сильные и слабые стороны. Сильные стороны заключаются в пристальном внимании к литературной традиции в целом и к цитации у Мандельштама. В частности, и благодаря этой теории творчество поэта было канонизировано, а многие тексты – спасены от забвения (пребывания в архиве), и в этом ее важнейшее историческое значение.

Вновь объяснять слабые стороны мы не будем – они изложены выше. Если обобщать сказанное: это сложившаяся в определенных исторических условиях практика чтения, которая базируется на субъективных решениях исследователя, находящегося в позиции интерпретатора текста. Этот гипотетический исследователь навязывает свое прочтение каждому конкретному читателю и сообществу, считая его единственно правильным. Он придает излишнее значение «чужому слову» и наделяет его свойством смыслообразующего элемента.

Последствия работы этой теоретической машины (в которой – подчеркнем – есть необходимые и полезные элементы) заключаются в том, что в интерпретативном сообществе литературоведов Мандельштам превратился в переусложненного поэта, а интертекстуальное прочтение какого-либо его стихотворения стало своего рода тестом Роршаха. Картинка – непонятна, ассоциации – произвольны, но смыслов – великое множество. Причем все они сводятся к предшествующим текстам, будто поэт сам ничего и не сказал, а нарезал и перемешал в разных пропорциях цитаты и приправил множеством аллюзий.

Мы имеем дело с паттерном восприятия и толкования литературного произведения, который исторически обусловлен, но которому придан статус естественного и объективного подхода. Он абсолютизирует сам себя, а область его применения давно не ограничивается только Мандельштамом (это, впрочем, тема для отдельного исследования). Потенциально каждый новый акт интерпретации, базирующийся на этом паттерне, – вне зависимости от того, рассматривался ли текст ранее или нет, – сулит открытие новых неуловимых связей с традицией, шифров и тайных смыслов, выявляемых только в таком интерпретационном режиме и доступных в основном членам интерпретативного сообщества.

Оптика Бурдье [2005] предлагает видеть в этом не только влияние въевшейся практики чтения, но и динамику существования научного поля. Так, на точке входа исследователю известно, что символический капитал приносят интертекстуальные прочтения, которые предлагаются центральными фигурами, а также транслируются через мандельштамоведческий канон. Соответственно, для продвижения к ядру поля исследователю необходимо выдавать интерпретации, которые могут быть приняты авторитетными агентами. Поскольку изучение стихов Мандельштама практикует, в общем, один доминирующий тип их описания, логика обстоятельств требует постоянного усложнения интертекстуальных прочтений, иначе заведомо более простые интерпретации не будут способствовать продвижению внутри поля.

Идет как бы необратимая игра на повышение (со всеми возможными последствиями). Ее правила устроены таким образом, что появление новых интертекстуальных трактовок поддерживает или все больше легитимизирует продукцию центра научного поля и образцовые работы о поэте, составившие своего рода пантеон (центральные фигуры могут не принимать новые усложненные прочтения и видеть в них крайность / перегибы / излишнюю «мудреность» и т. п.). Для участников поля (как центральных, так и периферийных) все это приводит к переживанию коллективной идентичности, основанной на «правильном» чтении Мандельштама, на общем понятийном языке.

Характерно при этом, что из поля вытесняются не только авторы, предлагающие излишне сложные и мало обоснованные прочтения, но и авторы, придерживающиеся других методологических позиций. Приведем лишь один пример, разумеется относящийся к прошлому. Погруженный в научную литературу читатель может заметить, что из пантеона первопроходческих работ о поэте практически выпали труды С. В. Поляковой (1914–1994). Хотя на нее периодически ссылаются и хотя ее штудии нуждаются в корректировках и уточнениях, ее представление о поэтике Мандельштама учитывается редко. Нам представляется, что основная причина заключается в том, что Полякова не придерживалась магистральных тенденций и предлагала не вполне конвенциональное описание поэтики Мандельштама. В частности, исследовательница отказывалась видеть в стихах поэта о культуре сложный конгломерат подтекстов и аллюзий, хитросплетенный поэтический замысел, «дешифровка» которого доступна только литературоведу, и описывала их как тексты, задача которых – показать «объект как бы с птичьего полета, так что глаз схватывает лишь общие его очертания» и в которых заметен перевес «надрассудочного над рациональным и бутафории над подлинным материалом» [Полякова 1997: 66].

Взгляд через оптику Бурдье, однако, позволяет надеяться, что сложившиеся практики чтения, во многом детерминированные состоянием поля, могут измениться, поскольку являются, если угодно, не «врожденными», а «приобретенными».

Такое странное и перегруженное осмысление Мандельштама происходит еще и потому, что он поэт сложный. Важно, однако, напомнить очевидное: сложность и цитатность вовсе не одно и то же. Так, плохие, вторичные стихи, как правило, полны неотрефлексированных (необыгранных) цитат, ритмических и лексических отсылок (правда, клишированных), а иногда и переписанных фрагментов предшествующих текстов. Но исследователей «плохих текстов» мало, а мандельштамоведов много.

Сложность Мандельштама заключается прежде всего не в цитатности, а в новаторском и головокружительном использовании языка, в умении соединять в поэтическом слове конвенциональные значения и уникальные семантические оттенки. К сожалению, интертекстуальные построения последних десятилетий меньше всего учитывают именно язык поэта, хотя как раз Тарановский о нем думал и писал (см. подробнее в следующем разделе монографии).

Поэтому если что и предлагать взамен интертекстуальности, так это анализ языка и анализ смысла на лингвистической основе.

Подчеркнем, что это противопоставление не только не абсолютное, но даже и не объективное. При нормальном положении дел совершенно естественно не формировать оппозицию из языка и литературной традиции. Они тесно взаимодействуют между собой, хотя и находятся на разных уровнях.

Но в нынешних обстоятельствах изучения поэтики Мандельштама мы вынуждены противопоставить язык «подтекстам». Как нам видится, этот шаг позволит уйти от субъективных интерпретаций и посмотреть на поэта более объективным, научным взглядом. Именно через анализ языка мы можем приблизиться к пониманию смыслов мандельштамовских стихов, меньше опасаясь, что все наши построения зиждутся на субъективных факторах (но признаемся, что опасения все равно остаются).

Более того, предпринятое в книге описание поэтического языка Мандельштама, точнее не всего языка, а его ключевого аспекта – работы с идиоматикой, предлагает в итоге вернуться к истории литературы, то есть переместиться из области интерпретаций в область исторического осмысления словесности. Речь идет не о фактологической истории, а о мало разработанных областях: истории семантического усложнения русской поэзии, изучении лирики в свете теории информации, а также когнитивных особенностях восприятия стихов поэта (эти особенности во многом историчны). Из нашего предисловия видно, что для нас одной из ключевых является фигура читателя, поэтому в книге (в заключительном разделе) мы уделяем ей особое внимание. Вместе с тем основная часть монографии (первый раздел) посвящена анализу языка. Раскрывая все карты, признаемся, что мы не избежали соблазна и во втором разделе не отказали себе в удовольствии стать в позицию интерпретаторов и предложить сообществу свои прочтения нескольких стихотворений Мандельштама. В свое оправдание скажем, что лингвистическое описание для нас не самоцель, а попытка показать, что смысл лирики поэта во многом открывается благодаря языку. Именно язык дает возможность войти в область значений текстов, то есть в ту область, в которую принято входить через подтексты.

В книге к интертекстуальной теории мы практически не возвращаемся – упоминаем ее несколько раз в промежуточных выводах. Нам было важно не столько отвергнуть теорию (тем более что до конца опровергнуть ее невозможно), сколько критически рассмотреть ее в историческом и филологическом контексте, чтобы расчистить пространство и найти новые способы говорения о творчестве поэта.

Тем не менее мы понимаем, что наше предисловие вынуждает читателя сравнивать то, что предлагаем мы, с тем, что предлагают сторонники интертекстуальных построений. Помня о том, что языковой и подтекстуальный подходы на самом деле объективно не противопоставлены, но оказываются в оппозиции в сложившихся условиях, мы закончим этот раздел книги столкновением двух исследовательских оптик. Для наглядности мы выбрали, во-первых, короткий, во-вторых, не самый значимый в поэтическом каноне Мандельштама текст – в этом случае, как нам кажется, сопоставление методологий вызовет меньше эмоций.

В феврале 1937 года Мандельштам написал короткое стихотворение, далеко не самое заметное в корпусе воронежских стихов:

Были очи острее точимой косы —

По зегзице в зенице и по капле росы, —

И едва научились они во весь рост

Различать одинокое множество звезд.

[Мандельштам 2001: 240]

Для «традиционного» мандельштамоведения, как читатель уже понял из нашего введения, главным (и часто единственным) методом толкования стихов оказывается поиск подтекстов. Разборы этого стихотворения не исключение.

Так, Ронен [Ronen 1983: 63–64] связывает одинокое множество звезд как с многочисленными звездами и созвездиями в стихах Мандельштама, так и с нагруженным культурным смыслом образом Плеяд, появляющимся в Библии. Ронен вспоминает Вульгату («Nunquid coniungere valebis micantes stellas Pleiadas, aut gyrum Arcturi poteris dissipare?»), отмечая, что русскоязычный вариант несколько отличается, сохраняя при этом похожее значение: «Можешь ли ты связать узел Хима и разрешить узы Кесиль?» (Иов 38:31). Тем не менее это важно для его последующих построений.

В качестве конкретного подтекста для строки Мандельштама исследователь приводит следующий отрывок из «Спорад» Вяч. Иванова (1909): «Вид звездного неба пробуждает в нас чувствования, несравнимые ни с какими другими впечатлениями внешнего мира на душу <…> Никогда живее не ощущает человек всего вместе, как множественного единства и как разъединенного множества…» <курсив наш. – П. У., В. Ф.>. Подтекстом для всего стихотворения становятся также следующие строки Вяч. Иванова: «Кто, сея, проводил дождливые Плеяды, – / Их, серп точа, не встретит вновь» («Subtile virus caelitum», из сборника «Cor Ardens»). Связь Плеяд и серпа, в свою очередь, возводится к «Трудам и дням» Гесиода.

Согласно Ронену, указанные подтексты позволяют понять герметичный смысл звездных образов у Мандельштама, воплощенный как раз в рассматриваемом стихотворении.

К этому же произведению обращалась Л. Гутрина [Гутрина 2009]. Исследовательница отстаивает идею, что в стихотворении описывается женский портрет. Подчиняя свой разбор этой мысли, она однозначно трактует точимую косу как фольклорный образ Смерти и видит в стихотворении «столкновение преданности/любви – и смерти» [Гутрина 2009: 125]. О теме преданности/любви сигнализирует слово зегзица, опять-таки однозначно отсылающее к плачу Ярославны из «Слова о полку Игореве». Другое указание на женский образ, по мнению исследовательницы, зашифровано в аллитерации гзи-зе (по зегзице в зенице), которая «не может не актуализировать» хлебниковское «Бобэоби пелись губы», в частности его пятую строку – «Гзи-гзи-гзэо пелась цепь». Развивая свою догадку, что перед нами портрет, Гутрина приходит к выводу, что цепь – это женская цепочка. В то же время – в соответствии с биографией и сложившимся образом Мандельштама – та же цепь «напоминает о цепях на ногах каторжан».

Зеница – зрачок – заставляет автора вспомнить о стихотворении «Твой зрачок в небесной корке…», посвященном Надежде Мандельштам (второй женский образ в «Были очи…»). Его Гутрина интерпретирует как «просьбу говорящего о молитве за спасение» [Гутрина 2009: 126], опираясь на строки «Омут ока удивленный, – / Кинь его вдогонку мне». Рассматривая «Были очи…» как стихотворение о Ярославне, исследовательница приходит к выводу, что оно контрастно по отношению к первоисточнику: в «Слове о полку…» «молитва за спасение» была услышана, тогда как у Мандельштама звезды невосприимчивы к молению земной женщины. В результате смысл стихов обозначен как горькое предположение о том, «скольких ждут и скольких оплакивают Ярославны 1937 года» с проекцией «собственной судьбы поэта <…> на историю плененного князя Игоря» [Гутрина 2009: 127].

Вывод исследовательницы: «Стихотворение „Были очи острее точимой косы“ – крошечная портретная зарисовка. Портрет начинается с „крупного“ плана – мы видим очи, наполненные слезами, напряженно вглядывающиеся куда-то, затем „крупный план“ сменяется „общим“, мы – как зрители – словно отодвигаемся от объекта и вот уже видим женщину, обратившую взгляд к звездному небу» [Гутрина 2009: 128].

Авторы настоящей книги, рискуя расписаться в своем невежестве, должны признаться, что не видят в стихотворении ни женщину, ни проекций «я» на князя Игоря, ни цепей каторжан, ни строк Вяч. Иванова, ни узел Хима / звезд Плеяд. Звезды как таковые, впрочем, видят, потому что они точно названы в тексте. Но о видении авторов – чуть позже, после соображений о том, что произошло в разборах Ронена и Гутриной.

На основе четырех не вполне понятных – это положение не вызывает сомнений – мандельштамовских строк Гутрина возводит смысловую конструкцию, главным образом связанную с ее фоновым знанием о мученической судьбе поэта. То есть исследовательница проецирует свое – вполне конвенциональное – представление о Мандельштаме на его текст, фокусируясь на трагической фигуре жены поэта. Поскольку сюжет «Слова о полку…» нужным образом отвечает интерпретации автора и ее подкрепляет, произведение обозначается как подтекст, без актуализации которого понять стихотворение невозможно.

Ронен же воспринимает это стихотворение скорее как философский отрывок и назначает подтекстом цитату из медитативного сочинения Вяч. Иванова. Отметим, что понять формулировку Мандельштама одинокое множество звезд можно и без подключения «Спорад» Иванова, где, впрочем, действительно более развернуто описывается возможность двойственного восприятия звезд как «множественного единства и как разъединенного множества».

Каждый исследователь видит то, что ему присуще и органично видеть. Еще глубже это проявляется в случае с интерпретациями, основанными на подтекстах, то есть сильно связанными с кругом знаний автора работы, а также с литературным каноном – предположительно общей культурной платформой для поэта и исследователя. Возможно, в перспективе автор – текст это отчасти справедливо: Мандельштам безусловно много читал, много знал и отражал культурное богатство в стихах и прозе. Но в таком случае почему выявленные в качестве подтекстов произведения мировой культуры не считаются источниками (см. выше)? Ведь в большинстве случаев их не нужно знать для восприятия и понимания текста.

Так, довольно сомнительный пример со «Словом о полку…» строится только на слове зегзица, которое многие люди знают лишь из этого ключевого произведения древнерусской литературы (возможно, именно оттуда его знал сам Мандельштам). Но мы считаем, что совершенно не обязательно искать в «Были очи…» более глубокую смысловую связь с сюжетом «Слова…» (особенно потому, что в анализируемом тексте для этого нет серьезных оснований).

Если базирующиеся на подтекстах интерпретации настолько персонализированы и часто неубедительны для других читателей, на что же необходимо опереться для формализации смысла текста? Как нам представляется, нужно прежде всего ориентироваться на язык, поэтому ниже мы предлагаем языковой разбор стихотворения.

«Были очи острее…» примечательно тем, что его смысл разворачивается благодаря отталкиванию от «готовых» языковых элементов, так или иначе проявляющихся в каждой строке. Так, первый образ основывается на коллокации острое зрение. Здесь она модифицируется: прилагательное острый как будто понимается буквально и потому очи сравниваются с точимой, то есть острой, косой. Одновременно лексема очи и лексема зеница во второй строке – это фрагменты идиомы беречь / хранить как зеницу ока. Обратим внимание на то, что Мандельштам пользуется закрепленной в языке близостью слов, однако смысл идиомы в текст стихотворения не переносится (очи употребляются здесь в прямом значении, а зеница – как синоним зрачка). Идиома, таким образом, лишь мотивирует словесный ряд.

Во второй строке друг на друга накладываются идиома по капле и частотное устойчивое словосочетание капли росы. Благодаря этому наложению слово с предлогом читается в двух планах: в буквальном (‘в каждом зрачке по одной капле росы’) и идиоматическом (‘в каждом зрачке понемногу росы’). В отличие от предыдущего случая, здесь одновременно сохраняется исходное значение идиомы и актуализируется прямое значение входящих в нее слов. Добавим, что рифмопара первых двух строк – коса / роса – в языковом плане может быть мотивирована пословицей коси, коса, пока роса (отметим также «утреннюю» семантику фразеологизма и второй части второй строки).

По-видимому, фразеологизм в третьей строке – во весь рост – должен восприниматься в идиоматическом смысле – ‘полностью, в истинном значении’. Однако на практике этого не происходит. Обычно во весь рост может являться только тот объект, у которого есть характеристика высоты/роста или который наделяется этим параметром метафорически, например благодаря глаголу вставать (ср. сразу же встал во весь рост вопрос о том, что делать). Здесь же идиома во весь рост связана либо с существительным очи (которое не может быть оценено по критерию высоты / роста), либо с глаголом различать (семантику роста не продуцирующим). Так возникает почти каламбурный эффект: слова, составляющие идиому, прочитываются в буквальном смысле и зрение приобретает не присущую ему характеристику высоты (‘глаза смотрят во весь свой рост’). При этом переносное значение в строке тоже сохраняется и выражает интенсивность нового качества зрения. Вероятно, своего рода пульсация смысла идиомы во весь рост задается и предыдущим случаем – двойным прочтением словосочетания по капле.

Наконец, одинокое множество звезд также обыгрывает «готовые» языковые конструкции, контрастно отталкиваясь от таких частотных выражений, как великое множество, бесконечное множество. Если в узусе такие выражения призваны подчеркнуть только большое количество чего-либо (сема ‘очень много’), то в последней строке стихотворения Мандельштама вновь создается смысловая пульсация: в ней возникает, с одной стороны, антропоморфная (множество звезд названо одиноким), а с другой – математическая (одинокие звезды объединены во множество) перспектива.

Таким образом, семантическая развертка этого стихотворения определяется не столько темой обостренного зрения, сколько устойчивыми языковыми элементами, цепляющимися друг за друга и во многом детерминирующими лексический состав текста.

Так о чем же текст? Он – об остром, переживающем свою «молодость» зрении, которое ощущает возможность воспринимать разномасштабные явления окружающего мира – от росы до звезд. К слову, мы считаем, что это тот редкий случай, когда смысл стихотворения Мандельштама менее интересен, чем его языковое устройство.

Добавим, что нам не кажется необходимым искать цельный «сюжет», как это сделано в работе Гутриной. Взаимодействие читателя с этим стихотворением в первую очередь должно быть построено на осмыслении употребления слов, и тогда становится видно, что образы, их семантика и их новизна возникают в результате неконвенционального, непривычного использования и комбинирования слов.

Быть может, наш скромный вывод, что «Были очи…» – стихотворение о зрении, причем его единственная тема развертывается благодаря обыгрыванию устойчивых языковых конструкций, кому-то покажется слишком простым или даже наивным. Отчасти, в свете глубоких интертекстуальных прогулок, нам самим наше рассуждение кажется каким-то маленьким. Однако в нем мы точно уверены, в отличие от построений Ронена и Гутриной.

Мы также убеждены, что это стихотворение не самое удачное в творческом наследии Мандельштама: нам представляется, что его смысл не вполне продуман, текст кажется наброском или экспромтом. Но происходит это не потому, что нам не удалось обнаружить «главный подтекст», а потому, что мы, понимая его отдельные элементы и видя их связь с языком, упираемся в смысловую неартикулированность. Вероятно, описание «острого зрения» оставляет нас как читателей равнодушными. Кажется, на фоне других воронежских стихов этот текст действительно не самый яркий и эффектный.

Но это стихотворение обнажает одну удивительную особенность поэзии Мандельштама. Описанное выше взаимодействие с языком позволяет его произведениям быть одновременно поэзией сдвигов (столь ценимых в модернизме) и поэзией формул (столь характерных для традиционной литературы в широком смысле слова). За счет такой виртуозной двойственности стихи Мандельштама и удивляют своей необычностью, и кажутся – на каком-то уровне – очень понятными. К этой мысли мы еще вернемся в книге, а пока заметим: вряд ли кто-нибудь возразит, что «Были очи…» – стихи о зрении, хотя о зрении сказано в них достаточно необычно.

Лучше ли такой разговор о стихах Мандельштама интертекстуального метода – решать читателю. Мы считаем, что он тоже уязвим для критики, но все же имеет право на существование. Поэтому дальше мы будем писать о Мандельштаме и его языке.

ЯЗЫК МАНДЕЛЬШТАМА

ПОСТАНОВКА ПРОБЛЕМЫ

Поэтика Мандельштама уже несколько десятилетий неизменно привлекает внимание исследователей. Хотя о его творчестве написано впечатляющее количество работ, странным образом проблемы семантики и устройства поэтического языка остаются практически неизученными. На фоне распространившегося интертекстуального подхода стихи Мандельштама кажутся априорно понятными в языковом плане, но чрезвычайно темными в плане литературном: поэт предстает великим шифровальщиком, который благодаря совершенной рабочей памяти и феноменальному знанию мировой литературы кодирует и перекодирует отсылки, аллюзии и реминисценции из необъятной культурной традиции. Хотя Мандельштам, как и другие модернисты, во многом строит свою поэтику, отталкиваясь от литературы прошлого, сама идея шифра, тайного намека, скрытого подтекста, впаянного в смысл текста и обязательного для его понимания, часто кажется неоправданной.

Думается, что конструирование Мандельштама как интертекстуально перегруженного поэта в научных работах прежде всего объясняется тем, что у исследователей возникает стремление объяснить неясные высказывания по модели высказываний уже существующих, известных по литературной традиции. Лексический ряд стихотворения оказывается как бы набором слов-сигналов, отсылающих к предшествующим текстам, смысл которых представляется закодированным в том или ином рассматриваемом тексте Мандельштама. При таком подходе семантика поэтического текста и ее связь с языком часто игнорируется.

Между тем неоднократно указывалось, что в поэзии Мандельштама именно язык играет ключевую роль. Это положение было отчетливо сформулировано в упомянутой во введении пионерской статье 1974 года, написанной пятью авторами (Ю. И. Левиным, Д. М. Сегалом, Р. Д. Тименчиком, В. Н. Топоровым и Т. В. Цивьян), – «Русская семантическая поэтика как потенциальная культурная парадигма»: «Взгляд на язык как на нечто самодовлеющее определяет один из существеннейших аспектов акмеистической реформы поэтического языка – осознанное и подчеркнутое обращение языка на сам язык» (цит. по: [Сегал 2006: 185]).

Ориентация на язык, как показали исследователи, приводит к созданию новых смыслов за счет необычного оперирования словами [Сегал 2006: 194–195]. Семантический сдвиг, основанный на трансформации нормативного языка, в стихах Мандельштама – важнейший двигатель поэтической речи. На это еще в 1924 году обратил внимание Ю. Н. Тынянов, анализируя особые оттенки слов в стихах Мандельштама: «…странные смыслы оправданы ходом всего стихотворения, ходом от оттенка к оттенку, приводящим в конце концов к новому смыслу» [Тынянов 1977: 189].

В результате семантического усложнения поэтического языка лексический ряд текста становится предельно многозначным. Как удачно сформулировали С. Золян и М. Лотман, в стихах Мандельштама многозначность «из нежелательного, устраняемого различными языковыми и контекстуальными механизмами явления становится фактором, конструирующим поэтическую речь. Языковые и контекстуальные средства не устраняют, а наоборот, интенсивно продуцируют ее» [Золян, Лотман 2012: 97]. Этот принцип, по замечанию ученых, противоположен принципу понимания языковых высказываний слушающим, согласно которому «нужное значение многозначного слова „ясно из контекста“» [Апресян 1995: 14].

В ряде исследований, подробно анализирующих отдельные стихотворения Мандельштама, было показано, каким образом в стихах поэта совершаются глубинные семантические сдвиги, организующие текст (см., например: [Левин 1979; Левин 1998; Сегал 2006; Золян, Лотман 2012]; см. также работы, рассматривающие особенности языка поэта: [Полякова 1997; Семенко 1997; Панова 2003; Гаспаров М. 1996; Гаспаров М. 2012; Успенский Ф. 2014; Napolitano 2017], – а также множество ценных наблюдений и замечаний о языке и семантике в трудах, где интертекстуальный анализ играет ключевую роль: [Тарановский 2000; Ronen 1983; Ронен 2002; Гаспаров Б. 1994; Сошкин 2015], и др.[8])[9].

Сложность поэтической семантики Мандельштама неизбежно порождает проблему ее осмысления и описания. Один путь решения был выбран К. Ф. Тарановским, и его подход на долгое время сформировал парадигму изучения языка поэта. Поскольку, по мысли исследователя, значение почти всех слов в стихах Мандельштама индивидуально и лишь отчасти совпадает со словарным значением, семантику каждого слова необходимо восстанавливать по контексту поэтических словоупотреблений (см.: [Тарановский 2000; Золян, Лотман 2012]). Язык Мандельштама, таким образом, предстает отдельным языком, нуждающимся в специальном анализе. Этот подход оказался очень продуктивным и прояснил многие смыслы мандельштамовских стихов. Не подвергая сомнению его нужность и важность, отметим все-таки, что тотальная установка на контекст привела к тому, что связь идиолекта Мандельштама с русским языком в широком смысле слова (от разговорного узуса до нормативного литературного языка) практически не рассматривалась.

Иная попытка описания семантики Мандельштама была предпринята Б. А. Успенским [Успенский Б. 1996]. Для нашего исследования его работа является отправной точкой, поэтому остановимся на ней подробнее. Анализируя анатомию мандельштамовской метафоры, Б. А. Успенский в большей степени исходил не из контекста поэтического словоупотребления, а из узуса литературного языка. Эта установка позволила исследователю обнаружить важнейший принцип метафоры Мандельштама – принцип лексической замены, основанной на фонетической близости слов и на ритмическом равенстве заменяемого и проявленного в тексте слова. Новое, проявленное в тексте слово предстает словом метафоричным, а вытесненное слово, как правило, взято из обычной, условно-нормативной речи. Иными словами, мандельштамовская метафора прежде всего мотивирована языком.

Рассмотрим в качестве образца только два проанализированных Успенским примера (остальные в основном, но не полностью интегрированы в работу на других основаниях, см. ниже). Например, в строках «И расхаживает ливень / С длинной плеткой ручьевой» («Стихи о русской поэзии, I»), чтобы получить «из метафорического текста обычный текст», мы, как пишет исследователь, «должны, по-видимому, как-то заменить в нем слово ливень (поскольку оно употреблено здесь метафорически). Вместе с тем кажется ясным, какое именно слово должно быть подставлено вместо данного: надо полагать, что это слово парень. Фонетическое сходство обоих слов позволяет легко догадываться о субституте, и в то же время искомое слово подсказывается самим контекстом. Таким образом, слово ливень – реально употребленное – читается на фоне не произнесенного вслух, но ожидаемого слова парень; оба слова как бы соединяются, образуя единый семантический спектр» [Успенский Б. 1996: 313].

Другой пример: «Омут ока удивленный, / Кинь его вдогонку мне!» («Твой зрачок в небесной корке…»). «Слово омут, – замечает Успенский, – при описании радужной оболочки глаза, по всей вероятности, заменяет слово обод: взгляд кидается как обод – подобно обручу в детской игре, – и этот образ находит поддержку в выражении бросить взгляд» [Успенский Б. 1996: 315].

Важность этого открытия сложно переоценить: приведенные здесь и другие рассмотренные в статье примеры демонстрируют, что мандельштамовские метафоры мотивированы языком, вырастают из него. Несколько схематизируя, можно сказать, что «вытесненные» слова в языковом плане кажутся более ожидаемыми, чем слова, представленные в тексте. Разумеется, речь при этом не идет о том, что читатель, чтобы осознать смысл строк, должен в реальности поменять слова (ливень на парень и омут на обод соответственно). В обоих примерах лексический ряд текста должен пониматься в том виде, в каком он дан в тексте. Одновременно, однако, чувство языка может подсказывать читателю исходную модель, и тогда лексемы текста дополняются семантикой «вытесненных» слов.

В работе Успенского ритмическое и фонетическое сходство данного и вытесненного слова – основной принцип создания метафоры у Мандельштама. Однако при таком подходе неизбежно встает вопрос: почему вообще может создаваться ощущение, что на месте явленного в тексте могло бы стоять какое-то другое слово?

Несомненно, это ощущение вытекает из особенностей лексического ряда обсуждаемых строк. Строго говоря, ливень не может расхаживать – это высказывание кажется неожиданным, странным. Однако выражение расхаживает парень предстает понятным и вполне нормативным. Языковой узус, обладающий своими правилами и частотностями сочетания слов, подсказывает как говорящему, так и слушающему, какое слово, скорее всего, должно быть следующим в высказывании. Поэзия Мандельштама, очевидно, этот принцип нарушает, «подставляя» неожиданное слово. Здесь важно подчеркнуть, что речь идет именно о нарушении принципа, а не об уходе от него, то есть мандельштамовский язык во многом строится именно на постоянном взаимодействии с этим принципом (как правило, на отталкивании). На каких же основаниях мы считаем определенное выражение нормативным и привычным?

Помимо логики, сильнее всего возможный лексический ряд подсказывают несвободные сочетания – связь между словами настолько сильна, что мы ожидаем их появления почти по инерции, а когда привычный порядок нарушается, остро на это реагируем. В отличие от свободных словосочетаний, где слово может быть выбрано в зависимости от ассоциаций, в несвободных словосочетаниях связь между словами диктуется самим языком. Например, словосочетание отдать приказ (‘приказать’) в языке закреплено в таком виде, и приказ сочетается именно с этим глаголом (а не с глаголом сказать или начать).

Языковой план примеров из статьи Успенского безусловно связан с категорией несвободных сочетаний. Рассмотренная строка «И расхаживает ливень», помимо свободного словосочетания расхаживает парень, переосмысляет коллокацию идет дождь, а строки «Омут ока удивленный, / Кинь его вдогонку мне» развивают и варьируют выражение бросить взгляд. С точки зрения исследователя, это обыгрывание устойчивых (несвободных) словосочетаний только подкрепляет главный принцип создания метафоры – замену слова на основе ритмического и фонетического сходства.

С нашей точки зрения, все ровным счетом наоборот. В языке Мандельштама первичным оказывается именно переосмысление несвободных словосочетаний, а изоритмические и фонетически близкие замены – частный (но не основной) принцип реализации базовой установки поэта на работу с языком.

Обыгрывание выражений идет дождь и бросить взгляд строится не на изоритмической и не на фонетической, а на синонимической замене. В коллокации идет дождь глагол понимается буквально и к нему подбирается синоним (если дождь способен идти, он способен расхаживать), а ливень оказывается синонимом слова дождь. Точно так же в коллокации бросить взгляд глагол использован в прямом значении (и раз взгляд можно бросить, его можно и кинуть – синонимия), а взгляд заменяется синонимичным выражением омут ока. Более того, семантическая связь омута и ока подкрепляется фондом несвободных словосочетаний русского языка: см., например, выражение (у)тонуть в глазах, в котором глаза сопоставляются с водным пространством; можно вспомнить также выражение мутный взгляд (разумеется, его семантика не проявляется в тексте – речь идет только о лексической спаянности слов). Поэтому в строке Мандельштама «Омут ока удивленный» исходные несвободные словосочетания (обод ока, утонуть в глазах, мутный взгляд, удивленный взгляд) как бы конкурируют друг с другом за право быть первичной, мотивирующей языковой конструкцией. Одновременно, по-видимому, все эти словосочетания в фоновом режиме активизируются в сознании читателя и делают эту строку, несмотря на ее семантическую сложность, предельно понятной и ясной на интуитивном уровне (к этому вопросу мы вернемся в заключительном разделе книги).

Два примера, рассмотренные в статье Б. А. Успенского как однотипные, в перспективе наших рассуждений оказываются связанными на уровне работы с несвободными словосочетаниями, но разными по своей структуре. Поэтому в предложенной ниже классификации они отнесены к разным классам случаев работы Мандельштама с идиоматикой (см. далее). Вместе с тем пример с заменой «расхаживает ливень / парень» в сферу нашего внимания не попадает, потому что расхаживает парень – свободное словосочетание.

Итак, замены, основанные на принципе ритмического и фонетического сходства, с нашей точки зрения, являются частным случаем работы Мандельштама с несвободными словосочетаниями (поэтому ниже такие замены рассматриваются только тогда, когда «исходная» конструкция может считаться коллокацией или идиомой).

Принцип переосмысления несвободных словосочетаний в поэтике Мандельштама мы считаем ключевым.

Тезисно нестандартный тип работы поэта со словосочетаниями отмечался в статье «Русская семантическая поэтика…»: «Для уровня словосочетаний характерно постоянное нарушение норм лексической сочетаемости (необычайно высока для семантически неотмеченных сочетаний, особенно в позднем периоде), выполняющее ту же функцию создания ощущения „неготовности“, „новизны“, „открытости“, „свободы“» (цит. по: [Сегал 2006: 194]). Однако до сих пор не было проанализировано, как именно устроена эта работа. Наше исследование призвано восполнить этот пробел.

Стоит, однако, заметить, что многие исследователи, обращавшиеся к жанру монографического анализа того или иного стихотворения Мандельштама, часто уделяли внимание языковым трансформациям фразеологического плана языка. Однако системно принцип так и не был описан. В работе мы постарались учесть удачные наблюдения ученых в предложенной классификации, объединив их с собственными наблюдениями.

До сих пор мы говорили о несвободных сочетаниях в целом, теперь конкретизируем, на чем именно будет строиться наша работа. Несвободные словосочетания составляют фразеологический план языка. Хотя, как блестяще показал М. В. Панов в статье «О слове как единице языка», значение каждого слова само по себе фразеологично [Панов 2004: 51–87], в области несвободных словосочетаний обычно различают полные фраземы (или идиомы) и полуфраземы (или коллокации) [Мельчук, Иорданская 2007]. К идиомам относятся такие словосочетания, как бить баклуши, к коллокациям – такие как отдать приказ (см. определения ниже).

Долгое время в лингвистике была принята точка зрения В. В. Виноградова, который выделял три типа несвободных словосочетаний – фразеологические единства, фразеологические сращения и фразеологические сочетания (см. статьи «Основные понятия русской фразеологии как лингвистической дисциплины» и «Об основных типах фразеологических единиц в русском языке» [Виноградов 1977: 118–161]; об истории изучения фразеологии см. также: [Телия 1996: 11–55]). Однако современная лингвистика пришла к более удобной бинарной классификации (отменив фразеологические сращения).

В настоящем исследовании мы рассматриваем в равной мере и идиомы, и коллокации. В определении этих понятий мы опираемся на формулировки А. Н. Баранова и Д. О. Добровольского: «идиомы – это сверхсловные образования, которым свойственна высокая степень идиоматичности и устойчивости», а «коллокации – это слабоидиоматичные фразеологизмы со структурой словосочетания, в которых семантически главный компонент употреблен в своем прямом значении» [Баранов, Добровольский 2008: 57, 67]. Отталкиваясь от такого понимания, мы одновременно учитываем работы В. В. Виноградова, И. А. Мельчука и А. Н. Иорданской.

Следует подчеркнуть, что помимо идиом и коллокаций мы также иногда рассматриваем другие типы фразеологических единиц – пословицы, поговорки, выражения, имеющие литературный генезис, но закрепившиеся в языке на правах крылатого выражения (последних примеров в нашем исследовании не очень много, так как мы старались не анализировать литературные источники, избегая интертекстуальной парадигмы)[10].

При этом нас в большей степени интересовала работа Мандельштама с несвободными словосочетаниями, а не строгое лингвистическое разделение идиом и коллокаций, или прагматем, и грамматических фразеологизмов. Поэтому мы не проводим границу между разными типами единиц, как, возможно, в ином случае этого требовал бы строгий лингвистический подход (ср. в: [Баранов, Добровольский 2008] анализ фразеологического плана «Пиковой дамы», где коллокации и идиомы четко разделены). Поэтому же в нашей классификации, например, в разделе, посвященном нормативному употреблению несвободных словосочетаний, объединены как стандартные, так и слегка модифицированные идиомы.

Поскольку в лингвистических исследованиях существует некоторая терминологическая непоследовательность[11], стоит оговорить, что в работе слова идиома, фразеологизм, поговорка употребляются как одна группа синонимов, а слова коллокация, устойчивое словосочетание – как другая. Слово выражение используется как синоним слова идиома и как синоним слова коллокация, однако по контексту всегда понятно, о чем именно идет речь.

В работе рассматривается поэзия Мандельштама, язык его прозы требует отдельного лингвистического осмысления[12].

Структура работы

Работа делится на несколько смысловых блоков. Первый, самый большой посвящен анализу работы Мандельштама с фразеологическим пластом русского языка. Сначала приводится классификация случаев употребления идиом / коллокаций в стихах поэта, далее каждый класс подробно расписывается (с введением подклассов и анализом примеров). Эта часть работы наиболее объемная и наиболее «техническая»: считая необходимым доказать ключевую роль приема в поэтике Мандельштама, мы старались рассмотреть ощутимое количество образцов как из раннего, так и из позднего творчества поэта. Одновременно мы считали, что сложные случаи работы Мандельштама с фразеологической семантикой интересны сами по себе. Поскольку эта часть работы «техническая», читатель волен решить, насколько в нее погружаться. Ее можно читать насквозь, вникая в каталог примеров, а можно разобраться с базовым принципом той или иной ячейки классификации и ограничиться беглым просмотром текстовых иллюстраций. Поскольку книга снабжена указателем стихотворений Мандельштама, первую часть книги и вовсе можно воспринимать как справочную.

При таком подходе материал поддается последовательному изложению, однако ускользает, быть может, самый важный аспект – как фразеологический план реализуется в целом тексте. В самом деле, в силу того, что Мандельштам, обыгрывая идиоматику, использует разные языковые операции, строки одного и того же текста разносятся по разным ячейкам классификации. Поэтому после «разборки» поэтического языка следует его «сборка»: на отдельных стихотворениях разных лет мы показываем, как идиоматика буквально пронизывает семантику всего текста. Своего рода апогеем здесь является разбор «Стихов о неизвестном солдате». К сожалению, при такой организации работы неизбежны повторы: примеры, рассмотренные в первой части, повторяются в разделе, посвященном анализу конкретных стихов. Надеемся, однако, что в контексте разговора о стихах, а не в ячейках классификации примеры «заиграют» по-новому. В разборы также добавлены некоторые наблюдения о трансформации фразеологии, не включенные в первую часть книги.

Третья часть работы посвящена интерпретации описанного материала. Возможно, она покажется наиболее спорной. В заключительном разделе мы пытаемся (иногда очень коротко) ответить на ряд вопросов: почему для Мандельштама именно обыгрывание фразеологии стало ключевым принципом создания сложных поэтических смыслов, насколько этот прием характерен для эпохи и насколько Мандельштам в этом плане выделяется на фоне современников.

Самым главным вопросом, однако, является другой – как устроено восприятие стихов Мандельштама и как работа с идиоматическим планом языка помогает нам это объяснить. Иными словами, в последнем разделе мы с анализа языка и текстов переключимся, с одной стороны, на анализ автора и контекста, а с другой – на анализ фигуры читателя. Мы предложим когнитивную модель, которая позволит объяснить специфику восприятия стихов Мандельштама. В заключении полученные результаты обсуждаются в свете теории информации, эволюции сложности русской поэзии и ее компенсаторных механизмов.

КЛАССИФИКАЦИЯ СЛУЧАЕВ ИСПОЛЬЗОВАНИЯ ИДИОМ

ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ

Лингвисты, занимающиеся фразеологией в литературных текстах, предлагают разные способы классификации материала. Отчасти опираясь на традиционно выделяемые классы, мы разработали свою классификацию, задача которой заключалась в том, чтобы привести достаточно большое количество примеров в порядке усложнения работы Мандельштама с языковым материалом.

Поскольку мы не имеем возможности анализировать каждое стихотворение целиком с точки зрения устройства его фразеологического плана, нам необходимо было выделить минимальную единицу, удобную для анализа. Такой единицей мы решили считать высказывание, которое, как правило, умещается в одну строку или несколько строк (впрочем, иногда занимая и строфу). Разумеется, комментируя сложные случаи, мы обращались к семантике всего текста.

Относя ту или иную идиому / коллокацию к определенному классу, мы руководствовались следующими критериями: во-первых, в каком виде идиома / коллокация выражается в высказывании (полностью или частично); во-вторых, проявляется ли у языковой единицы идиоматический смысл (проявляется только идиоматический; проявляется и идиоматический смысл словосочетания, и буквальный смысл его элементов; слова идиомы теряют переносный смысл).

Одновременно мы считали нужным учесть, сколько идиом / коллокаций используется в процессе создания поэтического смысла, то есть высказывание каким-то образом работает с одной фразеологической единицей или же в порождении нового смысла участвуют две единицы. Примеры с двумя задействованными идиомами / коллокациями, конечно, усложняют сетку классификации. Мы сочли возможным выделить их в отдельный класс (с двумя внутренними группами), расположив его после случаев, затрагивающих работу с одной фразеологической единицей. Это выделение в значительной степени условно: некоторые примеры из этого класса заведомо проще тех разнообразных примеров многоплановой языковой работы, которую демонстрирует Мандельштам, отталкиваясь только от одной идиомы / коллокации. Тем не менее класс обыгрывания двух фразеологических единиц в целом представляется нам более сложным и требующим от читателя бóльших усилий.

Отдельную финальную категорию составляют примеры, когда в высказывании одновременно задействуются три единицы и больше, а также другие сложные случаи переосмысления фразеологии (межтекстовая идиоматическая связь, «растворение» идиомы во всем тексте и т. п.).

Систематизация материала внутри каждого раздела, как и классификация в целом, были основаны на движении от простого к сложному. Поэтому, в частности, каждый следующий класс мог включать элементы, характерные для предшествующего, более простого (см. ниже).

По возможности мы старались учитывать хронологию написания текстов, поэтому внутри разделов тексты в основном располагаются в хронологическом порядке (однако иногда мы отступали от этого принципа в пользу логики того или иного раздела).

Наконец, необходимо сделать важную оговорку: не всегда между некоторыми классами удавалось провести четкую границу, поэтому ряд случаев можно считать промежуточными. Читатель нашей работы, вероятно, не всегда согласится с тем, что тот или иной пример отнесен к тому или иному классу. Более того, некоторые примеры, по всей вероятности, могут быть поняты по-другому (более просто или, наоборот, более сложно). Мы надеемся, что, несмотря на потенциальные исключения, в целом предложенная структура обладает объяснительной силой и что приведенные примеры если и попадают не в тот класс, то все равно показывают мандельштамовскую работу с фразеологическим планом языка.

Приведем классификацию, вкратце указывая на содержательные основания для выделения класса и приводя эталонный (разумеется, только в наших глазах) пример, от которого дальше мы будем отталкиваться.

1. Проявление идиомы/коллокации в высказывании

Этот класс составляют случаи, когда высказывание содержит идиому в том виде, в каком она обычно выражается в языке, и идиома сохраняет свой идиоматический смысл. В высказывании также могут сочетаться несколько идиом, однако их семантика не интерферирует. В данный класс включены также некоторые яркие случаи употребления коллокаций.

В этом же разделе рассматриваются примеры, когда идиома представлена в модифицированном виде (изменена ее сочетаемость, в нее добавлено слово и т. п.), однако идиоматический смысл выражения все равно играет в высказывании ключевую роль.

Схематическая запись: идиома АБ проявляется в тексте непосредственно (или идиома АБ проявляется в тексте как АхБ, где х – добавленный элемент).

Эталонный пример:

«Я повторяю еще про себя под сурдинку» («С миром державным я был лишь ребячески связан…», 1931) – идиома под сурдинку дана в своем непосредственном значении.

2. Семантизация элементов идиомы/коллокации в высказывании

К этому классу можно отнести случаи, когда в высказывании проявляется одна идиома/коллокация; она сохраняет свое значение, но в то же время оказывается значимой и семантика составляющих ее слов. Таким образом, в высказывании возникает смысловая двойственность.

Схематическая запись: идиома АБ представлена в тексте одновременно как АБ/А+Б.

Эталонный пример:

«Душно – и все-таки до смерти хочется жить» («Колют ресницы. В груди прикипела слеза…», 1931) – идиома до смерти проявляется здесь и в идиоматическом – ‘очень’, и в буквальном смысле (в последнем случае создается оксюморонный эффект).

3. Десемантизация идиомы/коллокации в высказывании

Из большого класса 2 выделяется небольшой класс 3, который составляют интересные примеры, когда идиома/коллокация представлена в тексте в своем стандартном или модифицированном виде, однако теряет идиоматическое значение. Иными словами, идиоматический смысл в высказывании нейтрализуется. В этот класс мы также включаем сложные случаи, когда идиома/коллокация в тексте полностью не проявляется, но, по всей видимости, мотивирует лексический ряд, при этом не сохраняя свое специфическое значение.

Схематическая запись: идиома АБ представлена в тексте только как А+Б.

Эталонный пример:

«Я участвую в сумрачной жизни,

Где один к одному одинок» («Воздух пасмурный влажен и гулок», 1911, 1935) – идиома [13]один к одному / одно к одному, в разговорной речи характеризующая одинаковые или подходящие друг к другу явления и предметы, проявляется в тексте, однако теряет свое идиоматическое значение, в результате чего ее компоненты следует понимать отдельно: ‘один <человек> одинок <по отношению к другому> одному <человеку>’.

4. Частичное проявление идиомы/коллокации в высказывании

В этот обширный класс объединяются случаи, когда идиома или коллокация представлена в высказывании не целиком, а лишь одним из своих элементов.

4.1. Перенос элемента идиомы/коллокации. К этому разделу отнесены примеры, в которых один из элементов идиомы/коллокации оторван от слова, с которым он обычно связан, и отнесен к другому слову поблизости.

Схематическая запись: идиома / коллокация АБ представлена в тексте как Ах+Б, где х – «внешнее» по отношению к идиоме / коллокации слово.

Эталонный пример:

«Где ночь бросает якоря / В глухих созвездьях Зодиака» («Где ночь бросает якоря…», 1920) – коллокация глухая ночь разбита на составные элементы, и прилагательное глухой перенесено от слова ночь к слову созвездья. Знание об этом приеме позволяет не столько прояснять смысл образа (глухие созвездия), сколько понимать языковую игру текста – видеть, что в подобных случаях новые образы возникают с помощью переработки устойчивых языковых сочетаний.

4.2. Замена элемента идиомы / коллокации. В высказывании на месте второго элемента находится другое слово. Связь «нового» слова с вытесненным может строиться на разных принципах. Выделяются подгруппы синонимии и антонимии (тогда высказывание предстает переосмыслением идиомы / коллокации). Замена может быть устроена по принципу изоритмической и фонетической близости слов. Однако иногда и этот принцип не соблюдается – слово в тексте просто вытесняет слово из идиомы. Наконец, выделяется подгруппа, в которой слово (или два слова) в строке могут актуализировать идиому.

Отсутствующий в высказывании элемент либо появляется в тексте в другом месте, либо вообще не возникает в стихотворении, хотя может достраиваться читателем в силу инерции, заданной идиомой или коллокацией. Идиоматический смысл может как привноситься, так и не привноситься. В последнем случае припоминание идиомы позволяет объяснить семантику образа по аналогии.

Схематическая запись: идиома / коллокация АБ представлена в высказывании как Б (причем семантика А может, но не обязательно проявиться в тексте в другом месте).

Эталонный пример:

«Рядом с готикой жил озоруючи

И плевал на паучьи права» («Чтоб, приятель и ветра, и капель…», 1937) – в этих строках идиома птичьи права (на птичьих правах) модифицирована в словосочетание паучьи права. Замена прилагательного птичьи на паучьи, по всей вероятности, осуществляется в рамках парадигматического соотношения классов животных (птицы – пауки). Семантика идиомы птичьи права – ‘без законных оснований’ – в высказывание напрямую не переносится, притом что след этой идиомы в стихах отчетливо ощущается. Так паучьи права осмысляются по контрасту с правами птичьими: в контексте стихотворения – это, по-видимому, отталкивающие, «законные» права власть имущих государственных людей. Одновременно семантика идиомы проявляется в описании героя стихотворения – Франсуа Вийона: он предстает живущим озоруючи разбойником, грешным певцом, который, по сути, существовал в мире паучьих прав без законных оснований (то есть на птичьих правах). Наконец, опущенный элемент идиомы – слово птичьи – возникает, правда, в измененном виде – в качестве родовидового синонима в конце стихотворения: «И пред самой кончиною мира / Будут жаворонки звенеть». Таким образом, мы можем предполагать, что вытесненный элемент идиомы возвращается в другом фрагменте текста.

5. Контаминация двух идиом/коллокаций в высказывании

К этому классу относятся случаи, когда в рамках одного высказывания объединяются две идиомы или коллокации. В зависимости от того, как представлены фразеологические единицы, можно выделить два раздела, хотя некоторые примеры все равно окажутся промежуточными.

5.1. Две идиомы / коллокации проявляются частично и контаминируются. Схематическая запись: идиомы / коллокации АБ и ВГ появляются в тексте в виде АГ (или БГ, или АВ, или БВ).

Эталонный пример:

«Выпьем, дружок, за наше ячменное горе» («Полночь в Москве…», 1931) – в этой строке словосочетание ячменное горе возникает из контаминации идиомы горькое горе и коллокации ячменная водка (виски). Контаминация поддерживается семой ‘горечи’ в обоих фразеологических словосочетаниях. Привлечение коллокации объясняется не только контаминацией – ее наличие подтверждает как тема выпивки (выпьем, а также в следующей строке еще один призыв, включающий в себя идиому, – выпьем до дна!), так и шотландская тема в той же строфе («Есть у нас паутинка шотландского старого пледа»).

5.2. Две идиомы / коллокации проявляются полностью или одна идиома / коллокация осложнена элементом другой. Схематическая запись: идиомы / коллокации АБ и ВГ возникают в тексте либо в виде АБВГ, либо в виде АБ+В.

Эталонный пример:

«То всею тяжестью оно идет ко дну» («В огромном омуте прозрачно и темно…», 1910) – в этой строке речь идет о сердце. То, что с ним происходит, описывается с помощью приведенной целиком идиомы идти ко дну, которая осложняется фрагментом другой: существительное тяжесть взято в качестве синонима из идиомы с тяжелым сердцем / тяжело на сердце (идиоматический смысл последнего фразеологизма в тексте буквализуется).

6. Контаминация более двух идиом / коллокаций в высказывании. Сложные случаи

К этому не очень обширному классу относятся сложные случаи, когда в высказывание включено более двух идиом / коллокаций.

Схематическая запись: идиома / коллокация АБ, ВГ, ДЕ… проявляется в тексте в сложном виде (как АВД, или АБГД, или ДБГА и т. п.).

Эталонный пример: «И, как птенца, стряхнуть с руки / Уже прозрачные виденья!» («Грифельная ода», 1923). Этот пример подробно разобрал О. Ронен: коллокация стряхнуть с руки что-либо осложнена выражением стряхнуть виденья, которое, по мысли исследователя, восходит к идиоматическому выражению стряхнуть сон. К тому же семантическая связь видения и птенца – это развитие поэтического клише крылатый сон. Наконец, прозрачные виденья можно понимать как призрачные виденья (призрачные и прозрачные предстают синонимами) [Ronen 1983: 147–148].

Прежде чем перейти к подробному рассмотрению каждого класса, позволим себе добавить несколько комментариев к классификации. Неверно было бы считать, что каждый следующий класс логично и механически продолжает предшествующий. Скорее выделенные классы было бы справедливее сравнить с окружностями, в центре которых выделяется группа «чистых» примеров, а на периферии – группа примеров переходных. Края этих окружностей накладываются друг на друга, поэтому одно и то же высказывание в некоторых случаях может быть отнесено и к другому классу.

Как мы отмечали выше, каждый следующий класс может включать в себя характерные черты класса предыдущего. С этим связан ряд нюансов организации материала. Так, например, к классу 1 отнесены не только случаи употребления идиом в «чистом» виде, но и модифицированные идиомы (но так, что их идиоматический смысл несомненно опознается читателем). Поэтому в следующем классе (2) рассматриваются примеры, в которых не только «чистая» идиома читается в двух планах, но и идиома модифицированная.

В классе 3 выделяются случаи, когда идиома лексически проявляется в тексте, однако теряет свой идиоматический смысл (то есть она оказывается только лексическим мотиватором высказывания). Этот тип трансформации фразеологического выражения включается в следующие классы – 4, 5 и 6, где таких примеров десемантизации будет достаточно много. Однако в этих классах в тех случаях, когда мы сталкиваемся с семантическим эффектом, характерным для класса 3, сам эффект будет осложнен эффектами, присущими тому классу, в котором рассматривается высказывание.

Другой пример: в классе 4 выделяется большой и чрезвычайно важный для поэтики Мандельштама класс синонимического развития / переосмысления коллокации или идиомы. Этот подкласс отличается от класса 2 тем, что идиоматический смысл в большей части примеров исчезает или далеко не сразу осознается читателем. Часто окказиональная синонимия связана с десемантизацией идиоматического смысла (см. класс 3). Однако соседний в классе 4 подкласс изоритмических и фонетических замен устроен так, что в некоторых случаях фразеологический смысл в высказывании сохраняется. В отдельных примерах спаянность слов в идиоме такова, что, даже если одно слово вытесняется и заменяется другим, оставшееся слово может транслировать идиоматический смысл и проецировать на значение представленного в высказывании слова семантику слова утраченного. По мере изложения материала мы старались указывать, какой семантический эффект возникает в том или ином случае.

Класс 5 включает в себя семантические эффекты, присущие предшествующим классам. Это значит, что в определенных фрагментах, например когда контаминируются два устойчивых выражения, идиоматический смысл все равно проявляется в высказывании. Такие случаи, однако, редки. Чаще (как в 5.2) идиома сохраняет свой языковой смысл, однако из‐за осложнения другой идиомой или коллокацией в высказывании происходит сильный смысловой сдвиг (иногда такой, что идиоматический смысл исчезает). Теоретически многие примеры группы 5.2 можно было рассмотреть как подгруппу класса 2 (эти классы-окружности в чем-то, несомненно, пересекаются друг с другом), однако для нас было важно, что семантический эффект в 5.2 достигается за счет наложения на идиому другой идиомы / коллокации.

Суммируя эти соображения, можно сказать, что ведущим принципом классификации для нас был тип работы Мандельштама с фразеологическим планом языка: от простого употребления идиомы / коллокации через разного рода обыгрывания и замены к взаимоналожению нескольких фразеологических единиц в высказывании. Это движение соответствует движению от простого к сложному. Одновременно мы пытались проследить, что происходит с семантикой идиомы (она сохраняется, проявляется в двух планах, понимается буквально, варьируется, осложняется другой идиомой, которая, в свою очередь, также может проходить через указанные стадии и т. п.).

Мы не стремились исчерпать все случаи работы поэта с фразеологическим планом языка. Тем не менее мы сочли возможным привести как можно больше примеров внутри каждого класса. Поскольку мы считаем, что работа с фразеологией – ключевой прием создания смыслов в поэзии Мандельштама, нам было важно показать, что в подавляющем большинстве текстов поэта этот прием так или иначе проявляется.

Примеры в классе 1 даются в основном списком и без комментариев – это отправная точка, свидетельствующая о том, что фразеологический пласт языка в своем простом, нормативном виде для Мандельштама играл существенную роль. При этом каждая группа стандартного использования идиоматики снабжена небольшой преамбулой. В дальнейших группах (2–6) все примеры комментируются.

Все цитаты, как правило, приводятся по изданию [Мандельштам 2001], в скобках указывается название и дата создания текста (датировки взяты в основном из указанного издания). Если текст цитируется по другому изданию, это специально оговаривается. Поскольку мы указываем первую строку / название стихотворения, мы не даем библиографической ссылки в каждом примере – читатель легко найдет интересующий его текст по авторитетным изданиям. Курсивы в цитатах из Мандельштама везде наши.

Идиомы и коллокации восстанавливаются и выверяются нами по словарям Даля, Михельсона, Ушакова, а также по фразеологическим словарям (Фразеологический словарь русского языка / Под ред. А. И. Молоткова. М.: Советская энциклопедия, 1968; Фразеологический словарь русского литературного языка конца XVIII–XX вв.: В 2 т. / Под ред. А. И. Федорова. Новосибирск: Наука, 1991). Учитываются также вхождения выражений в литературный язык (по данным Google Books и НКРЯ). Идиомы и коллокации, как правило, приводятся без словарных ссылок, за исключением сложных и спорных случаев. Примеры употребления коллокаций/идиом в предшествующих стихам Мандельштама текстах тоже, как правило, не указываются, но цитируются в случаях, требующих дополнительной аргументации.

Идиоматика у Мандельштама. Классы 1–6

1. ПРОЯВЛЕНИЕ ИДИОМЫ/КОЛЛОКАЦИИ В ВЫСКАЗЫВАНИИ

Этот класс составляют случаи, когда высказывание содержит идиому в том виде, в каком она обычно выражается в языке, и идиома сохраняет свой идиоматический смысл. В высказывании также могут сочетаться несколько идиом, однако их семантика не интерферирует. В данный класс включены также некоторые яркие случаи употребления коллокаций.

В этом же разделе рассматриваются примеры, когда идиома представлена в модифицированном виде (изменена ее сочетаемость, в нее добавлено слово и т. п.), однако идиоматический смысл выражения все равно играет в высказывании ключевую роль.

Схематическая запись: идиома АБ проявляется в тексте непосредственно (или идиома АБ проявляется в тексте как АхБ, где х – добавленный элемент).

Эталонный пример:

«Я повторяю еще про себя под сурдинку» («С миром державным я был лишь ребячески связан…», 1931) – идиома под сурдинку дана в своем непосредственном значении.

Этот раздел нужно рассматривать как отправную точку для всех остальных. В нем мы выборочно приводим образцы употребления идиом и коллокаций, подробно их не анализируя. Однако сама по себе фиксация использования «готовой» лексики в стихах очень важна: многочисленные примеры показывают, что для Мандельштама (начиная с самых ранних стихов) идиомы и коллокации – привычный языковой материал, лежащий в основе поэтических высказываний.

1.1. Нормативное употребление

В эту группу входят выражения, связанные с разговорной экспрессией (восклицания, проклятия), пословицы, поговорки и идиоматические сочетания, которые в рамках стихотворения используются нормативно, в соответствующем их значению контексте. Подобные таблицы с примерами разговорно-бытовых элементов (в том числе синтаксических конструкций) приведены в исследовании Ю. И. Левина [Левин 1998: 132–134]. Наш перечень пересекается со списками ученого, но мы охватываем больший круг устойчивых сочетаний, включая в него пословицы и иногда – коллокации.

Идиомы и коллокации здесь представлены в своих словарных значениях, семантических сдвигов нет или они минимальны.

Примеры даны списком, в хронологическом порядке, как правило без комментария.

Глубокой тишины лесной («Звук осторожный и глухой…», 1908)

И слово замирает на устах («Мой тихий сон, мой сон ежеминутный…», 1908?)

Наверх всплывает, без усилий («В огромном омуте прозрачно и темно…», 1910)

С самого себя срываю маску («Темных уз земного заточенья…», 1910)

Он подымет облако пыли («Отчего душа так певуча», 1911)

Я вижу дурной сон («Сегодня дурной день…», 1911)

«Господи!» – сказал я по ошибке («Образ твой, мучительный и зыбкий…», 1912)

Впереди густой туман клубится («Образ твой, мучительный и зыбкий…», 1912)

В мозгу игла, брожу как тень («Шарманка», 1912)

Если я на то имею право («Золотой», 1912)

Какая беда стряслась! («Я вздрагиваю от холода…», 1912)

И в полдень матовый горим, как свечи («Лютеранин», 1912)

Будет и мой черед («Я ненавижу свет…», 1912)

И в ярлыках не слишком тверд («Американ бар», 1913)

Я так и знал, кто здесь присутствовал незримо («Мы напряженного молчанья не выносим…», 1913)

Бессмертны высокопоставленные лица («Египтянин» – «Я выстроил себе благополучья дом….», 1913?)

И с чистой совестью, на шлюпке, / Вернуться на родной фрегат! («Веселая скороговорка…», 1913)

Как трудно раны врачевать! («Отравлен хлеб, и воздух выпит…», 1913)

В сетях соперницы-злодейки («Кинематограф», 1913)

Она заламывает руки («Кинематограф», 1913)

Громоздкая опера к концу идет («Летают Валькирии, поют смычки…», 1913)

Зловещий голос – горький хмель («<Ахматова>», 1914)

Орлиным зреньем, дивным слухом («Encyclica», 1914)

Прежде чем себя нашел («Посох», 1914)

Пусть имена цветущих городов / Ласкают слух значительностью бренной («Пусть имена цветущих городов…», 1914)

Славу свою и покой вкушать («В белом раю лежит богатырь…», 1914)

– Только я мою корону / Возлагаю на тебя («О свободе небывалой…», 1915)

Но, видите, само признанье с уст слетело («– Как этих покрывал и этого убора…», 1915)

Я слышу Августа и на краю земли («С веселым ржанием пасутся табуны…», 1915)

Не диво ль дивное, что вертоград нам снится («В разноголосице девического хора…», 1916)

С такой монашкою туманной / Остаться – значит быть беде («Не веря воскресенья чуду…», 1916)

– Здесь, в печальной Тавриде, куда нас судьба занесла («Золотистого меда струя из бутылки текла…», 1917)

Пока еще на самом деле / Шуршит песок, кипит волна («Еще далеко асфоделей…», 1917)

Нам только в битвах выпадает жребий («Tristia», 1918)

На дворе мороз трещит («Чуть мерцает призрачная сцена…», 1920)

На грудь отца в глухую ночь / Пускай главу свою уронит («Вернись в смесительное лоно…», 1920)

Но я тебя хочу («Я наравне с другими…», 1920)[14]

И все, чего хочу я, / Я вижу наяву («Я наравне с другими…», 1920)

И так устроено, что не выходим мы / Из заколдованного круга («Я в хоровод теней, топтавших нежный луг…», 1920)

И земля по совести сурова («Умывался ночью на дворе…», 1921)

Видно, даром не проходит («Холодок щекочет темя…», 1922)

Я не знаю, с каких пор / Эта песенка началась («Я не знаю, с каких пор…», 1922)

На пороге новых дней («Век», 1922)

Но, видит Бог, есть музыка над нами («Концерт на вокзале», <1923?>)

Мы только с голоса поймем («Грифельная ода», 1923)[15]

И я хочу вложить персты / В кремнистый путь из старой песни, / Как в язву… («Грифельная ода», 1923)[16]

Под хлыст войны за власть немногих («Опять войны разноголосица…», 1923–1929)

Из года в год, в жару и в лето («Опять войны разноголосица…», 1923–1929)

Из поколенья в поколенье («Опять войны разноголосица…», 1923–1929)

…человека, / Который потерял себя («1 января 1924»)

Все время валится из рук («1 января 1924»)

Не обессудь, теперь уж не беда, / По старине я принимаю братство («1 января 1924»)

Лишь тень сонат могучих тех («1 января 1924»; тень чего-либо)

Мне не с руки почет такой («Нет, никогда, ничей я не был современник…», 1924)

Изолгавшись на корню («Жизнь упала, как зарница…», 1924)

Цыганка вскидывает бровь («Сегодня ночью, не солгу…», 1925)

Еле дух переводя, бегут курдины («О порфирные цокая граниты…» («Армения, 9»), 1930)

Чур-чур меня! Далеко ль до беды! («Какая роскошь в нищенском селенье…» («Армения, 10»), 1930)

Чего ж тебе еще? Скорей глаза сощурь («Лазурь да глина, глина да лазурь…» («Армения, 12»), 1930)

Пропадом ты пропади, говорят («Дикая кошка – армянская речь…», 1930)

Сгинь ты навек, чтоб ни слуху, ни духу («Дикая кошка – армянская речь…», 1930)

И всю ночь напролет жду гостей дорогих («Я вернулся в мой город, знакомый до слез…», 1930)[17]

После меня хоть потоп («Ночь на дворе. Барская лжа…», 1931)[18]

И да хранит тебя Бог! («Ночь на дворе. Барская лжа…», 1931)

Устриц боялся и на гвардейцев глядел исподлобья («С миром державным я был лишь ребячески связан…», 1931)

Я повторяю еще про себя под сурдинку («С миром державным я был лишь ребячески связан…», 1931)

Он Шуберта наверчивал, / Как чистый бриллиант («Жил Александр Герцевич…», 1931)

И всласть, с утра до вечера / <…> Играл он наизусть («Жил Александр Герцевич…», 1931)

Ручаюсь вам – себе свернете шею! («Полночь в Москве…», 1931)

Изобрази еще нам, Марь Иванна! («Полночь в Москве…», 1931)[19]

Проводишь взглядом барабан турецкий («Захочешь жить, тогда глядишь с улыбкой…» («Отрывки уничтоженных стихов, 3»), 1931)

Держу пари, что я еще не умер, / И, как жокей, ручаюсь головой <…> Держу в уме, что нынче тридцать первый… («Довольно кукситься…», 1931)

Я припомнил, черт возьми! («На высоком перевале…», 1931)

Еще далеко мне до патриарха / <…> Еще меня ругают за глаза («Еще далеко мне до патриарха…», 1931)

У всех лотков облизываю губы («Еще далеко мне до патриарха…», 1931)

Сказать ему, – нам по пути с тобой («Еще далеко мне до патриарха…», 1931)

То Зевес подкручивает с толком («Канцона», 1931)

Был старик, застенчивый, как мальчик («Ламарк», 1932)

А мне уж не на кого дуться («О, как мы любим лицемерить…», 1932)

И в спальню, видя в этом толк («Увы, растаяла свеча…», 1932)

Пустая, без всяких затей («Квартира тиха, как бумага…», 1933)

Имущество в полном порядке («Квартира тиха, как бумага…», 1933)

Видавшие виды манатки («Квартира тиха, как бумага…», 1933)

Хорошие песни в крови («У нашей святой молодежи…», 1933)

С бесчисленным множеством глаз («И клена зубчатая лапа…» («Восьмистишия, 7»), 1933–1934)

Целую ночь, целую ночь на страже («Когда уснет земля и жар отпышет…», «<Из Петрарки>», 1933)

Тысячу раз на дню, себе на диво, / Я должен умереть на самом деле («Когда уснет земля и жар отпышет…», «<Из Петрарки>», 1933)

По милости надменных обольщений («Промчались дни мои – как бы оленей…», «<Из Петрарки>», 1934)

И я догадываюсь, брови хмуря («Промчались дни мои – как бы оленей…», «<Из Петрарки>», 1934)

Под бичами краснеть, на морозе гореть («Твоим узким плечам под бичами краснеть…», 1934)

Ходит-бродит в русских сапогах («Я живу на важных огородах…», 1935)

На честь, на имя наплевать («Ты должен мной повелевать… «, 1935)

Железная правда – живой на зависть («Идут года железными полками…», 1935)

Пусть я в ответе, но не в убытке («Римских ночей полновесные слитки…», 1935)

Начихав на кривые убыточки («От сырой простыни говорящая…», 1935)

Самолетов, сгоревших дотла («От сырой простыни говорящая…», 1935)

Тянули жилы. Жили-были («Тянули жилы, жили-были…», 1935)

На базе мелких отношений («Тянули жилы, жили-были…», 1935)

И на почин – лишь куст один («Пластинкой тоненькой жиллета…», 1936)

И какая там береза, / Не скажу наверняка («Вехи дальние обоза…», 1936)

Он на счастье ждет гостей («Оттого все неудачи…», 1936)

Мертвецов наделял всякой всячиной («Чтоб, приятель и ветра, и капель…», 1937)

Еще слышен твой скрежет зубовный («Чтоб, приятель и ветра, и капель…», 1937)

Рядом с ним не зазорно сидеть («Чтоб, приятель и ветра, и капель…», 1937)

Когда б я уголь взял для высшей похвалы («Когда б я уголь взял для высшей похвалы…», 1937)

И в бой меня ведут понятные слова («Обороняет сон мою донскую сонь…», 1937)

1.2. Сдвиг семантической сочетаемости (метафорический контекст)

В этом разделе объединены примеры, в которых устойчивая лексика употребляется в рамках сравнения или метафоры, то есть вводится в ненормативный контекст. Так, в строках «Царской лестницы ступени / Покраснеют от стыда» («Как этих покрывал и этого убора…», 1915) с помощью идиомы покраснеть от стыда (которая в нормативном использовании может быть связана только с человеком) олицетворяется лестница: идиома здесь становится маркированным средством построения метафорического образа. При этом само значение идиомы не отходит от словарного, а семантический сдвиг возникает за счет контекста, не свойственного нормативному употреблению этого устойчивого сочетания.

Примеры даны списком, в хронологическом порядке, как правило без комментария.

Когда глаза / Горят, как свечи, / Среди белого дня? («Твоя веселая нежность…», 1909)

Но, как безумный, светел день («Silentium», 1910)

Играет мышцами крестовый легкий свод («Notre Dame», 1912)

Царской лестницы ступени / Покраснеют от стыда («– Как этих покрывал и этого убора…», 1915)

На страшной высоте блуждающий огонь («На страшной высоте блуждающий огонь…», 1918)

Розу кутают в меха («Чуть мерцает призрачная сцена…», 1920)[20]

И на пороге тишины («Где ночь бросает якоря…», 1920)

И молодую силу тяжести[21] («Опять войны разноголосица…», 1923–1929)

И альфа и омега бури («Опять войны разноголосица…», 1923–1929)

Как мертвый шершень, возле сот, / День пестрый выметен с позором («Грифельная ода», 1923)

И под сурдинку пеньем жужелиц («Как тельце маленькое крылышком…», 1923)

До оскомины зеленая долина («Канцона», 1931)

Он с Моцартом в Москве души не чает («Полночь в Москве…», 1931)

Глубокий обморок сирени («Импрессионизм», 1932)

Шум на шум, как брат на брата («Стихи о русской поэзии, 2», 1932)

И когда захочешь щелкнуть, / Правды нет на языке («Стихи о русской поэзии, 3», 1932)

Скажите мне, друзья, в какой Валгалле / Мы вместе с вами щелкали орехи («К немецкой речи», 1932)

О, радужная оболочка страха! («Как соловей, сиротствующий, славит…», «<Из Петрарки>», 1933)

И как руда из груди рвется стон («Преодолев затверженность природы…» («Восьмистишия, 9»), 1934)

Я, сжимаясь, гордился пространством за то, что росло на дрожжах («День стоял о пяти головах. Сплошные пять суток…», 1935)

Расширеньем аорты могущества в белых ночах – нет, в ножах («День стоял о пяти головах. Сплошные пять суток…», 1935)

И зеркало корчит всезнайку («На мертвых ресницах Исакий замерз…», 1935)

Последний, чудный черт в цвету! («За Паганини длиннопалым…», 1935)

Стук дятла сбросил с плеч… («Стансы», 1935)

Речек, бающих без сна («Как подарок запоздалый…», 1936)

Тише: тучу ведут под уздцы! («Заблудился я в небе – что делать?..», вариант, 1937)

И хор поет с часами рука об руку («Обороняет сон мою донскую сонь…», 1937)

Или тень баклуши бьет («Слышу, слышу ранний лед…», 1937)

Как лесистые крестики метили / Океан или клин боевой[22] («Стихи о неизвестном солдате», 1937)

Миллионы убитых задешево / Протоптали тропу в пустоте, – / Доброй ночи, всего им хорошего / От лица земляных крепостей! («Стихи о неизвестном солдате», 1937)

Эй, товарищество, – шар земной! («Стихи о неизвестном солдате», 1937)

Это море легко на помине («Гончарами велик остров синий…», 1937)

1.3. Модифицированные идиомы в нормативном и метафорическом контекстах

К этой группе отнесены случаи незначительной модификации идиом или коллокаций. Например, в строке «Звук осторожный и глухой» (1908) коллокация глухой звук разделена словом осторожный (разбиение устойчивого сочетания здесь самый частотный способ трансформации). Идиома не в пример другим в строке «Это слава другим не в пример» («Стихи о неизвестном солдате», 1937) представлена в инверсированном виде. Ругательство к ляду дополняется окказиональными синонимами в строке «Послать хандру к туману, к бесу, к ляду» («Еще далеко мне до патриарха…», 1931). В этих и подобных случаях идиома / коллокация с легкостью узнается, несмотря на изменения (добавление уточняющего слова, легкое синонимическое варьирование).

Лексические модификации или вставки чаще всего работают на усиление идиоматического смысла. Принципиально важно, что сама идиома и ее семантика определяются легко и сдвига значения не происходит. Этим раздел 1.3 отличается от большого раздела 4, где устойчивые сочетания неявно присутствуют в тексте и, следовательно, их семантика накладывается на более очевидный лексический план и интерферирует с ним. Например, в строке «Обороняет сон мою донскую сонь» идиома охранять чей-то сон глубоко спрятана и переработана, поэтому такой случай мы отнесли к разделу 4. В разделе же 1.3 собраны примеры гораздо менее радикальных трансформаций (ср. «И прямо мне в душу проник» («Татары, узбеки и ненцы…», 1933) – залезть в душу), где базовый смысл идиомы отчетливо проступает, несмотря на лексическую модификацию и вырастающие из нее стилистико-семантические изменения.

Примеры даны списком, в хронологическом порядке, отдельно обозначена идиома или коллокация, которая опознается в тексте.

Мы ждем гостей незваных и непрошеных («Среди лесов, унылых и заброшенных…», 1906) –  незваный гость

И не сносить вам, честные и смелые, / Своих голов! («Среди лесов, унылых и заброшенных…», 1906) –  не сносить головы

Звук осторожный и глухой («Звук осторожный и глухой», 1908) –  глухой звук

И сердца незаконный пламень («На влажный камень возведенный…», 1909) –  пламень сердца

Высокий лад, глубокий мир («Есть целомудренные чары…», 1909) – на высокий лад (настроиться)

Был взор слезой приличной затуманен («Лютеранин», 1912) –  затуманенный взор

Внушая тайный страх, карета («Царское Село», 1912) –  внушать страх

Когда, душой и помыслом высок («Айя-София», 1912) –  высокие помыслы и высокая душа

Кто, скажите, мне сознанье / Виноградом замутит («…Дев полуночных отвага…», 1913) –  помутнение сознания

Стоит, прекрасная, как тополь («Американка», 1913) –  стройная, как тополь

На них кустарник двинулся стеной («Обиженно уходят на холмы…», 1915) –  идти стеной

Сияющей тонзуры честь («Аббат», 1915) –  честь чего-либо (мундира, рясы)

Мы сходим медленно с ума («Когда на площадях и в тишине келейной…», 1917) – сходить с ума

Туда, где с темным содроганьем («Еще далеко асфоделей…», 1917) –  с содроганьем

И руки слабые ломают перед ней («Когда Психея-жизнь спускается к теням…», 1920) –  ломать руки

Ты все толкуешь наобум («Мне жалко, что теперь зима…», 1920) –  сказать наобум

И кромешна ночи тьма[23] («Чуть мерцает призрачная сцена…», 1920) –  кромешная тьма

Не к вам влечется дух в годины тяжких бед («Люблю под сводами седыя тишины…», 1921) –  година бед

Под соленой пятою ветра устоит отвес («Нашедший подкову», 1923) –  под пятой

Конь лежит в пыли и храпит в мыле («Нашедший подкову», 1923) –  конь в мыле

Я скажу тебе с последней / Прямотой («Я скажу тебе с последней…», 1931) –  прямо сказать

Я лишился и чаши на пире отцов / И веселья, и чести своей («За гремучую доблесть грядущих веков…», 1931, 1935) – лишиться чести

И ни крупицей души я ему не обязан («С миром державным я был лишь ребячески связан…», 1931) – ни крупицы чего-либо и быть обязанным чем-либо

Мыслям и чувствам моим по старинному праву («С миром державным я был лишь ребячески связан…», 1931) – по праву

Там зрачок профессорский, орлиный («Канцона», 1931) –  орлиный взгляд

И пахло до отказу лавровишней! («Полночь в Москве…», 1931) –  до отказа[24]

Есть блуд труда, и он у нас в крови («Полночь в Москве…», 1931) –  нечто (у нас) в крови

А иногда пущусь на побегушки («Еще далеко мне до патриарха…», 1931) – на побегушках

Послать хандру к туману, бесу, ляду («Еще далеко мне до патриарха…», 1931) – к ляду, к черту

И Фауста бес, сухой и моложавый, / Вновь старику кидается в ребро («Сегодня можно снять декалькомани…», 1931) —(седина в бороду), бес в ребро

Кто за честь природы фехтовальщик? («Ламарк», 1932) –  биться/сражаться за чью-либо честь

Ты у нас хитрее лиса («Стихи о русской поэзии, 1», 1932) –  хитрый лис

И прямо мне в душу проник («Татары, узбеки и ненцы…», 1933) –  залезть в душу

Хоть ключ один – вода разноречива – / Полужестка, полусладка…[25] («Когда уснет земля и жар отпышет…», «<Из Петрарки>», 1933) – жесткая вода

Конькобежец и первенец, веком гонимый взашей («Голубые глаза и горячая лобная кость…», 1934) –  гнать взашей

И в глубине сторожевой ночи («Если б меня наши враги взяли…», 1937) –  глубокая ночь

Чернорабочей вспыхнут земли очи («Если б меня наши враги взяли…», 1937) – вспыхнул взгляд, глаза загорелись

И глаза застилавший мрак («Средь народного шума и спеха…», 1937) –  (мрак) застилает глаза

Эта слава другим не в пример («Стихи о неизвестном солдате», 1937) –  не в пример другим.

Мы видим, что поэзия Мандельштама регулярно прибегает к идиоматике. Она часто реализуется в словарном значении, хотя иногда помещается в нестандартные контексты, что приводит к семантическому сдвигу в рамках поэтического высказывания (при этом семантика идиомы не меняется или меняется минимально). Во всех приведенных в разделе 1 примерах идиома / коллокация легко опознается читателем. Конечно, наш список «простых» примеров заведомо неполный и количество примеров может быть значительно умножено; нормативное употребление фразеологии и ее легкие модификации характерны для поэтической речи и Мандельштама специальным образом не выделяют. Однако в стихах Мандельштама выделяются более сложные случаи работы с идиоматикой, которые мы классифицировали и объединили в следующие классы. В них примеры будут комментироваться и разбираться подробнее.

2. СЕМАНТИЗАЦИЯ ЭЛЕМЕНТОВ ИДИОМЫ/КОЛЛОКАЦИИ В ВЫСКАЗЫВАНИИ

К этому классу можно отнести случаи, когда в высказывании проявляется одна идиома/коллокация; она сохраняет свое значение, но в то же время оказывается значимой и семантика составляющих ее слов. Таким образом, в высказывании возникает смысловая двойственность.

Схематическая запись: идиома АБ представлена в тексте одновременно как АБ/А+Б.

Эталонный пример:

«Душно – и все-таки до смерти хочется жить» («Колют ресницы. В груди прикипела слеза…», 1931) – идиома до смерти проявляется здесь и в идиоматическом – ‘очень’, и в буквальном смысле (в последнем случае создается оксюморонный эффект).

Случаев семантизации в корпусе стихов Мандельштама довольно много. Они могут быть заметны в рамках одного высказывания или лишь в контексте всего стихотворения, а могут играть ключевую роль или быть факультативными.

В корпусе стихов Мандельштама выделяются случаи семантизации элементов идиомы / коллокации на основе сочетаемости разных существительных с одним и тем же глаголом: совпадающая сочетаемость объединяет разные слова и притягивает друг к другу далекие понятия.

Эта модель обнажена, например, в строке «Ну а в комнате белой, как прялка, стоит тишина» («Золотистого меда струя из бутылки текла…», 1917): соотнесение «прялки» с «тишиной» возникает благодаря буквализации глагола стоять из коллокации стоит тишина. По такой же логике сопоставлены «ресницы» и «окна» в строке «Как ресницы, на окнах опущены темные шторы» (это каламбурное сравнение обеспечено общим глаголом в коллокациях опускать ресницы и опускать шторы).

Другую группу образуют случаи, основанные на разных возможностях языковой игры со словами, из которых состоят идиомы и коллокации. Сюда входят примеры, построенные на омонимии или многозначности, мотивированной контекстом стихотворения, а также такие варианты обыгрывания состава устойчивых сочетаний, как столкновение паронимов или заострение внимания на лексических элементах, образующих идиому.

Так, в стихотворении «О, этот медленный, одышливый простор!..» (1937) строки «На берегах зубчатой Камы: / Я б удержал ее застенчивый рукав…» выделяют элемент выражения рукав реки в отдельное омонимичное слово (рукав реки оказывается рукавом, частью одежды, за которую можно «задержать» уходящего). Другой пример, в котором заметно внимание Мандельштама к составным элементам идиом, – строки «И жаркие ларцы у полночи в гареме / Смущают не к добру, смущают без добра» («Как светотени мученик Рембрандт…», 1937), где идиома не к добру служит основанием для языковой игры с многозначным словом добро, которое благодаря контексту встроено в высказывание дважды, в разных своих значениях.

В приведенных стихах можно увидеть обнажение приема, поскольку омоним стоит отдельно и сразу помещен в свойственный ему контекст. В большинстве случаев мы столкнемся лишь с мерцанием семантики элементов внутри идиомы.

Приведем примеры из двух групп в хронологическом порядке.

«Когда же <…> / И будет вышина легка / И крылья тишина расправит?» («Под грозовыми облаками…», 1910) – с учетом «птичьей» образности в стихотворении («Несется клекот вещих птиц», «Как ласточка перед грозою») идиома расправить крылья одновременно и воспринимается в своем переносном значении, и представляется буквально реализованной.

«И нету ни молитв, ни слов» («Когда укор колоколов», 1910) – выражение нет слов здесь разделено молитвами и поэтому практически не прочитывается как устойчивое словосочетание, хотя мы считаем, что здесь актуален и его идиоматический смысл (‘крайняя степень разных эмоций’).

«В нас вошла слепая радость – / И сердца отяжелели» («Вечер нежный. Сумрак важный…», 1910) – идиома с тяжелым сердцем здесь буквализуется по аналогии с такими устойчивыми выражениями, как ноги отяжелели или он за эти годы отяжелел (‘набрал вес’), то есть сердце становится тяжелым из‐за вошедшей в него радости. При этом идиоматический смысл сохраняется: тяжесть от слепой радости все-таки воспринимается в метафорическом ключе – как описание душевной подавленности.

«И деревянной поступью монаха / Мощеный двор когда-то мерил ты» («Паденье – неизменный спутник страха…», 1912) – слово деревянный употреблено здесь, по всей видимости, в значении ‘скованный, неестественный’, но если принять во внимание тот факт, что монахи могли носить деревянные сандалии, и учесть указание на материальные свойства предметов («мощеный двор» и «камни» в предшествующей строфе), вперед выступает и буквальное значение слова, характеризующее дерево как материал.

«И, с тусклой планеты брошенный, / Подхватывай легкий мяч! // Так вот она – настоящая / С таинственным миром связь!» («Я вздрагиваю от холода…», 1912, 1937) – коллокация связь с миром в стихах Мандельштама встречается неоднократно (ср. «С миром державным я был лишь ребячески связан…» и «Когда подумаешь, чем связан с миром, / То сам себе не веришь – ерунда! / Полночный ключик от чужой квартиры…» из «Еще далеко мне до патриарха…»). В двух приведенных примерах из 1931 года с помощью этого выражения обозначается, что говорящий субъект в той или иной степени принадлежит к окружающему его миру. Однако в раннем стихотворении семантика сдвинута: связью называется контакт с миром – игра в мяч, с тусклой планеты брошенный, и булавочный укол звезды в последней строфе.

«На босу ногу день пришел» («Футбол», 1913) – здесь происходит семантизация идиомы на босу ногу. Эта метафора отражает наступление дня (по всей видимости, обозначая его неодетое, утреннее состояние). Вместе с тем в последней строке этой строфы в стихотворение вводятся его главные герои: мальчики, играющие в футбол, про которых потом сказано: «Чуть-чуть неловки, мешковаты». Таким образом, метафора приобретает и буквальную трактовку – надеть обувь на босу ногу могли бы эти мальчики.

«Вполоборота обернется / Фортуны нашей колесо!» («Американ бар», 1913) – строка «Вполоборота обернется» описывает человека (стоять вполоборота – ‘обернувшись наполовину’), а именно, как следует из контекста, упомянутую в стихотворении «невозмутимую» продавщицу, в этот момент ставшую для посетителей бара Фортуной, определяющей их будущее счастье или несчастье. При этом на лексическом уровне несомненна связь слова колесо, элемента идиомы колесо фортуны, со словами оборот и оборачиваться (ср. частотное словосочетание оборот колеса). Так иносказательное обозначение позы продавщицы осложняется неожиданной буквализацией слова колесо.

«И с жадным вниманием смотрит мальчишка / В чудесного холода полный сундук» («„Мороженно!“ Солнце. Воздушный бисквит…», 1914) – эпитет жадный, выступая как часть идиоматического выражения жадное внимание, может читаться и в прямом значении, поскольку в стихотворении речь идет о том, как мальчик выбирает мороженое.

В «римском» стихотворении «Encyclica» (1914) вечный купол небес («Под вечным куполом небес») не может не соотноситься с образом купола собора Святого Петра, непосредственно в стихотворении не названным, но, возможно, подразумеваемым. Идиоматический купол из сочетания купол неба подкрепляется реальной хрестоматийной картинкой – видом вечного города.

Еще более очевидной кажется семантизация в стихотворении «Ода Бетховену» (1914), где известный факт жизни композитора – его глухота – упомянут уже в первой строфе («И в темной комнате глухого / Бетховена горит огонь»). Это «внешнее» биографическое знание о Бетховене отыгрывается в строке «С каким глухим негодованьем»: эпитет глухой можно было бы воспринять в переносном смысле, поскольку словосочетание глухое негодованье образовано по аналогии с выражением глухое недовольство. Однако прилагательное глухой под влиянием контекста становится двусмысленным и отсылает к уже названной глухоте Бетховена.

Похожий случай – в стихотворении «Ариост» («В Европе холодно…», 1935), где в строках «От ведьмы и судьи таких сынов рожала / Феррара черствая и на цепи держала» выражение держать на цепи в дословном значении ассоциативно может напоминать факт из биографии Т. Тассо (возможно, спутанного с Ариосто) – в состоянии безумия он был посажен на цепь.

«Как журавлиный клин в чужие рубежи» («Бессонница. Гомер. Тугие паруса…», 1915). В словосочетании журавлиный клин слово клин – в контексте похода на Трою – приобретает военную семантику (ср. построение клином и т. п.)[26]. Точно так же и выражение чужие рубежи колеблется между военным и «гражданским» (‘другие страны’) значением.

«И море черное, витийствуя, шумит» («Бессонница. Гомер. Тугие паруса…», 1915). В словосочетании море черное проявляется и десемантизированный топоним Черное море, и контекстуальная семантика ночной темноты [Сурат 2009: 241].

«Смерть охладит мой пыл из чистого фиала» («– Как этих покрывал и этого убора…», 1915) – идиома охладить пыл сохраняет в контексте стихотворения и сюжета «Федры» свое идиоматическое значение, но в приведенной строке получает и буквальное обрамление: «охлаждаться» пыл будет конкретным образом, с помощью яда, выпитого из чистого фиала (так «освежаются» прохладительными напитками).

В том же стихотворении («– Как этих покрывал и этого убора…», 1915) обыгрывается лексический состав идиомы среди бела дня: «Черным пламенем[27] Федра горит / Среди белого дня». Составной элемент идиомы, прилагательное белый, оказывается в контрастной позиции по отношению к черному пламени и тем самым выделяется из фразеологизма, получает свою собственную роль в построении образа (обратим внимание на способствующую этому модификацию – вместо оригинальной для выражения формы прилагательного бел использовано полное прилагательное белый).

То же выражение подвергается смысловой обработке уже другого характера в стихотворении 1917 года: «И среди бела дня останусь я в ночи» («Кто знает, может быть, не хватит мне свечи…») – здесь благодаря парадоксальному соотнесению белого дня и ночи (очевидно, ‘темной’, ‘черной’) переосмысляются и будто обновляются семантика и лексический состав идиомы.

В «Соломинке, II» (1916), в строке «Двенадцать месяцев поют о смертном часе», слово час из фразеологизма смертный час воспринимается особо во взаимодействии с «двенадцатью месяцами»: год поет о часе. Другая строка – «Вкушает медленный томительный покой» – видимо, основывается на мерцающей семантике идиомы вкушать покой: либо ‘наслаждаться покоем’, либо, по аналогии с пушкинским вкушать мир, ‘быть мертвым’. Финальная же строка этого стихотворения – «Убита жалостью и не вернется вновь» – обыгрывает выражение быть убитым каким-либо чувством, например он убит горем. Здесь фразеологическая семантика тоже мерцает, допуская буквализацию, поскольку речь идет то ли о настоящей смерти, то ли о сне.

«И на заре какой-то новой жизни <…> Зачем петух, глашатай новой жизни, / На городской стене крылами бьет?» («Tristia», 1918) – в связи с наступлением нового дня идиома на заре буквализуется (сохраняя свое фразеологическое значение в контексте дантовской новой жизни).

Стихотворение «Прославим, братья, сумерки свободы…» (1918) наполнено аудиальными образами («В ком сердце есть – тот должен слышать, время…», «…вся стихия / Щебечет, движется, живет», «Скрипучий поворот руля»), поэтому в строках «Восходишь ты в глухие годы – / О, солнце, судия, народ» эпитет глухой из коллокации глухие годы обнаруживает и буквальную семантику (‘неслышащие’), противопоставляющую эти годы новому, «звучащему» времени.

В конце стихотворения переосмысляется идиома земля плывет под ногами: «Земля плывет. Мужайтесь, мужи. / Как плугом, океан деля». Укороченная, она воспринимается буквально (плывущие смотрят на сушу, и им кажется, что она движется), хотя очевидно, что такое сочетание слов обусловлено именно названной идиомой и подпитывается ее семантикой.

«На все лады, оплаканное всеми, / С утра до ночи „яблочко“ поется» («Феодосия», 1919–1922) – поскольку идиома на все лады относится здесь к реальному пению, подключается и музыкальный смысл слова лад (‘строй произведения, сочетание звуков и созвучий’)[28].

«Исчезнешь в нем – и Бог с тобой» («Вернись в смесительное лоно…», 1920). Разговорное выражение Бог с тобой в контексте, апеллирующем к Ветхому Завету, читается и как устойчивое ироничное благословение, и на буквальном уровне.

«Но хлынула к лестницам кровь и на приступ пошла» («За то, что я руки твои не сумел удержать…», 1920) – кровь, с которой в языке связаны глаголы хлынуть и пойти, в стихотворении уподобляется подразумеваемой армии (идти на приступ, хлынуть к стенам и т. п.) в силу общей глагольной сочетаемости.

«И мысль бесплотная в чертог теней вернется» («Я слово позабыл, что я хотел сказать…», 1920) – слово бесплотная здесь, по всей видимости, нужно понимать в двух планах. В соответствии с контекстом и концептуальной метафорикой, мысль, подобно тени, не имеет плоти. Одновременно бесплотная мысль обладает идиоматическим значением ‘отвлеченная, невоплотимая’, которое сближается с семантикой выражения бесплодная мысль.

В первой строке стихотворения «Когда городская выходит на стогны луна…» (1920) антропоморфизированная луна оказывается способной выйти на площадь, поскольку ей свойственно выходить (или всходить) на небо.

В стихе «Скрипичный строй в смятеньи и слезах» («Концерт на вокзале», 1921, <1923?>) мерцающей кажется семантика слова строй: оно то ли связано с поэтическим описанием музыки, то ли характеризует ряд метонимически обозначенных скрипачей (тогда смятенье и слезы можно понять буквально).

«И сохранилось свыше меры / В прохладных житницах, в глубоких закромах / Зерно глубокой, полной веры» («Люблю под сводами седыя тишины…», 1921). Идиома зерно чего-либо (‘частица чего-то большего’) получает прямое значение благодаря образу житниц, сохраняя при этом значение фразеологическое и форму единственного числа.

«Где ты для выи желанней ярмо найдешь?» («С розовой пеной усталости у мягких губ…», 1922) – идиоматическое выражение вешать себе ярмо (хомут) на шею здесь поэтически модифицируется (шея → выя) и встраивается в контекст буквально: бык везет на своей шее Европу. Еще более интенсивным становится взаимодействие стихотворения с идиомой, если учитывать, что часто это выражение употребляется в отношении брака.

«Понемногу тает звук» («Холодок щекочет темя…», 1922) – в соответствии с заданной в первой строке темой холода обыгрывается коллокация звук тает: к исходному значению уменьшения громкости, возможно, добавляется образ звука как замерзшего объекта, способного таять. К тому же звук здесь соотносится с кровью и ее шелестом. Шелест крови («Как ты прежде шелестила, / Кровь, как нынче шелестишь»), в свою очередь, можно воспринимать и как яркую метафору, и как не вполне прижившуюся в языке, но встречающуюся в литературных текстах калькированную с французского языка идиому (см. подробнее: [Сарычева 2015]).

«Я хотел бы ни о чем / Еще раз поговорить» («Я не знаю, с каких пор…», 1922) – здесь переосмысляется идиома говорить ни о чем: ее элемент предстает как отдельное понятие. Нечто подобное происходит в стихотворении «Эта область в темноводье…» (1936), в строках «Только чайника ночного / Сам с собою разговор»: субстантивируется выражение говорить самим с собой.

«Против шерсти мира поем. / Лиру строим, словно спешим / Обрасти косматым руном» («Я по лесенке приставной», 1922) – в первой из приведенных строк в редуцированном виде представлено выражение гладить против шерсти (‘поступать или говорить не так, как хотелось бы кому-то’). Идиома при этом буквализуется: шерсть оказывается косматым руном. Эти строки описывают свойства поэзии – по формулировке О. Ронена, «новая поэзия космата, как мир, но гладит против шерсти» [Ронен 2002: 87].

Интересно сопоставить этот фрагмент со строками из «Зверинца» («Козлиным голосом, опять, / Поют косматые свирели», 1916, 1935), где поэзия тоже предстает косматой, поскольку так воплощается козел из сочетания козлиная песнь, которое подспудно вводит в текст свое переводное значение (‘трагедия’) с его семантикой.

«Под высокую руку берет / Побежденную твердь Азраил» («Ветер нам утешенье принес…», 1922) – выражение брать под высокую руку (‘под покровительство’) здесь получает и буквальное смысловое воплощение благодаря эпитету высокий, который соотносится с «небесным» контекстом.

«Тварь, покуда жизнь хватает, / Донести хребет должна» («Век», 1922). В этих строках отчетливо узнается устойчивое выражение пока хватает жизни / сил (хотя грамматически оно выражено неправильно). Одновременно из‐за изменения актанта глагол понимается в соответствии с его омонимичным значением: жизнь хватает (‘ловит’) тварь.

«На лбу высоком человечества» («Опять войны разноголосица…», 1923–1929) – коллокация высокий лоб (часто с идиоматической коннотацией ‘большого ума’) сопровождается образом гор («Как шапка холода альпийского») и поэтому прочитывается и в прямом значении.

«И светлым ручейком течет рассказ подков» («Язык булыжника мне голубя понятней…», 1923) – глагол течь в русском языке свойствен обоим существительным, ручейку — в прямом значении, а рассказу – в метафорическом.

«Кремнистый путь из старой песни» («Грифельная ода», 1923) – выражение старая песня (‘нечто общеизвестное, повторяемое’), на которое обратил внимание О. Ронен [Ronen 1983: 76], по всей видимости, не осмысляется в негативном или ироническом ключе, но сохраняет идиоматическую семантику. В то же время старая песня в этом стихотворении – буквальное указание на определенную «старую песню», на лермонтовские стихи («Выхожу один я на дорогу…»), которые лежат в основе всей «Грифельной оды».

«И известковый слой в крови больного сына / Растает…» («1 января 1924») – с одной стороны, коллокация в крови понимается метафорически, как во фразах это (например, свобода) у меня в крови. С другой – поскольку речь идет об извести как о некоем элементе, содержащемся в крови, образ можно понять буквализованно, в медицинском ключе (ср. известь в крови).

В строках того же стихотворения – «Я, рядовой седок, укрывшись рыбьим мехом, / Все силюсь полость застегнуть» – ироничное словосочетание рыбий мех (из‐за отсутствия у рыб меха) приобретает реальное измерение: см. строку «То мерзлой рыбою стучит…» и образ щучьего суда [Ronen 1983: 231, 285].

Щучий суд заставляет обратить внимание на внутренние элементы выражения не обессудь (просьба не осудить) из строки «Не обессудь, теперь уж не беда». В свете темы суда в следующих строках («По старине я принимаю братство / Мороза крепкого и щучьего суда» [Ronen 1983: 294]) в выражении становится особенно заметным корень – суд. О самом фольклорном образе щучьего суда см. ниже.

«Давайте с веком вековать» («Нет, никогда, ничей я не был современник», 1924) – идиома век вековать (‘долго жить, проживать жизнь’) здесь раскладывается на два элемента и грамматически модифицируется так, что «век» становится для говорящего будто бы спутником, товарищем по жизни. Это создает семантическую рекурсию: (век) вековать надо «вместе с веком» (ср.: [Ronen 1983: 241]).

«Если спросишь телиани, / Поплывет Тифлис в тумане, / Ты в бутылке поплывешь» («Мне Тифлис горбатый снится», 1920–<1928>) – благодаря контексту выражение в тумане может быть понято двумя способами – буквально и фигурально: ‘город окутан дымкой, туманом’ или ‘город поплыл в глазах пьяного, видящего все как в тумане’.

«После бани, после оперы, – / Все равно, куда ни шло. / Бестолковое, последнее / Трамвайное тепло…» («Вы, с квадратными окошками…», 1925) – в разговорной фразе куда ни шло (‘так и быть, ладно’) высвобождается и наделяется самостоятельным значением глагольный элемент. Таким образом, шло будто становится сказуемым для трамвайного тепла.

«И только и свету – что в звездной колючей неправде» («Я буду метаться по табору улицы темной…», 1925) – в строке буквализуется представленная в редуцированном виде идиома только и свету в окошке, что (о единственном утешении, радости). Она оказывается в рекурсивной семантической конструкции: светом в окошке названа звездная колючая неправда, то есть источник света, сам свет. При этом фразеологическое значение сохраняется: именно звездная колючая неправда мыслится в качестве утешения и радости.

«Все утро дней на окраине мира / Ты простояла, глотая слезы» («Закутав рот, как влажную розу…» («Армения, 4»), 1930). На окраине мира (‘где-то очень далеко’) – это, очевидно, обыгрывание идиомы на краю земли, которая благодаря трансформации и контексту воспринимается в прямом значении – как некоторое место, где стоит «героиня» стихотворения.

«К земле пригвожденный народ» («Как люб мне натугой живущий…», 1930) – в строке переосмысляется устойчивое сочетание прикрепленный к земле, обозначающее крепостное крестьянство. Замена глагола, с одной стороны, усиливает идиоматический смысл, а с другой – буквализует это выражение, делая акцент на постоянном контакте описываемых людей с землей.

«Я вернулся в мой город, знакомый до слез» (1930) – идиома до слез (используемая чаще всего как показатель интенсивности – ср. хохотать до слез, покраснеть до слез, что-то трогает до слез) здесь переводится в реальную плоскость и мотивирует развитие текста. По формулировке Ю. Левина, «на фразеологизм (знакомый до слез) наслаивается атопоконструкция (знакомый … до прожилок, до детских припухших желез) <…> вводя тему боли, болезни (с физиологическим оттенком), и одновременно тему детства (= незащищенность, ранимость)» [Левин 1998: 19]. Исследователь обращает внимание и на многозначность слова черный в строке «Я на лестнице черной живу…»: «в слове черный сталкиваются фразеологически связанное (терминологическое), узуальное (цвет), переносное узуальное (мрачное) и специфически мандельштамовское значения» [Левин 1998: 21].

«В Петербурге жить – словно спать в гробу» («Помоги, Господь, эту ночь прожить…», 1931) – выражение спать в гробу отсылает к монашеской практике сна в гробах. Однозначную языковую трактовку выражения предложить сложно, однако не вызывает сомнений, что оно основано на языковой метафоре смерти как сна и поэтому означает ‘быть мертвым’. Вместе с тем в приведенной строке с помощью этого выражения описывается жизнь. Таким образом, здесь мы сталкиваемся с напластованием смыслов, не дающих возможности решить, как нужно читать эту строку: буквально (‘жить в Петербурге – как будто ночевать в гробу’) или с подключением напрашивающегося переносного смысла (‘жить в Петербурге – как будто быть мертвым’)[29].

«Чтобы зреньем напитать судьбы развязку» («Канцона», 1931). Слова напитать зреньем в контексте стихотворения, по всей видимости, означают ‘увидеть’ (то есть строку можно «перевести» так: ‘Чтобы увидеть, чем кончится судьба’). При этом развязка судьбы представляется физически воплощенной: употребленный по отношению к ней глагол напитать актуализирует внутреннюю, стертую семантику развязки – ‘нечто, что можно завязать или развязать, сделанное из материи или ниток’. В таком случае развязка судьбы воспринимается как объект, который возможно смочить, напитать чем-либо. Ср. схожий и тоже буквализованный образ – «Узел жизни, в котором мы узнаны / И развязаны для бытия» (из стихотворения «Может быть, это точка безумия…», 1937).

«Уж до чего шероховато время, / А все-таки люблю за хвост его ловить: / Ведь в беге собственном оно не виновато» («Полночь в Москве…», 1931) – хотя элементы идиомы бег времени здесь разнесены по разным строкам, ее семантика явно сохраняется, но осложняется буквализацией: говорящий «ловит за хвост» убегающее время, дергая за гирьку ходиков (в языковом плане по аналогии с выражением ловить удачу за хвост, где удача очевидным образом пытается скрыться от преследователя)[30].

В том же стихотворении: «Для того ли разночинцы / Рассохлые топтали сапоги, / чтоб я теперь их предал? / Мы умрем, как пехотинцы…» – идиома топтать сапоги (‘ходить куда-то, добиваясь чего-либо’) получает буквальное подкрепление благодаря слову пехотинцы.

«На языке трамвайных перебранок, / В котором нет ни смысла, ни аза» («Еще далеко мне до патриарха…», 1931) – выражение ни аза не смыслить (не понимать) здесь разбивается на элементы и используется в конструкции, более характерной для обозначения отсутствия смысла (ср. в этом нет смысла). При этом семантически соотносятся слова язык и аз, причем аз выступает как название первой буквы славянской азбуки.

«Как будто в корень голову шампунем / Мне вымыл парикмахер Франсуа» («Довольно кукситься…», 1931) – семантика идиомы в корень (‘совсем, основательно’) в рамках контекста стихотворения осложняется прямым значением – ‘корни волос’.

Интересным кажется случай переосмысления идиомы пот прошиб в строках «Как народная громада, / Прошибая землю в пот, / Многоярусное стадо, / Пропыленною армадой, / Ровно в голову плывет…» («Как народная громада…», 1931). Глагол прошибать может быть понят в значении ‘проламывать, пробивать’ (такая характеристика дается здесь тяжелой поступи стада), при этом к нему добавлено идиоматическое усиление – в пот, превращающее землю в субъект, который покрывается потом от усилия, то есть которого прошиб пот. Тем не менее само это усилие совершает стадо, и так в приведенном примере мы сталкиваемся с раздвоением субъекта и объекта высказывания, построенным на глубокой модификации исходной идиомы.

«…кони гарцевали / И, словно буквы, прыгали на месте» («К немецкой речи», 1932) – как буквы могут прыгать перед глазами (или в глазах), так и кони могут гарцевать, то есть прыгать на одном месте[31].

В том же стихотворении – «Сбегали в гроб – ступеньками, без страха, / Как в погребок за кружкой мозельвейна». Смысл выражения сойти в гроб/могилу (‘умереть’) несомненно опознается, однако сама идиома модифицируется и превращается в буквальный образ – благодаря ступенькам и развернутому сравнению с погребком. Поэтому смерть предстает чем-то легким и будничным.

«Но не хочу уснуть, как рыба / В глубоком обмороке вод» («О, как мы любим лицемерить», 1932) – слова уснуть, как рыба основаны на выражении рыба уснула – ‘умерла’ (Даль). Здесь выражение получает и буквальное значение за счет следующей строки, где возникает образ глубоких вод.

«Баратынского подошвы / Раздражают прах веков» («Дайте Тютчеву стрекозу…», 1932) – идиоматичность выражения прах (пыль) веков оттеняется прямым смыслом слова прах, актуализированным с помощью подошвы, которой можно на этот прах наступить[32].

«Шум стихотворства и колокол братства / И гармонический проливень слез» («Батюшков», 1932) – неологизм проливень, по всей видимости, – это субстантив от глагола из коллокации лить (проливать) слезы. В нем проявляется слово ливень и вместе с эпитетом гармонический влечет за собой аудиальную семантику, соотносящуюся с образами шума стихотворства и колокола братства.

Еще несколько случаев из этого стихотворения. «Только стихов виноградное мясо / Мне освежило случайно язык…» – мясо (в значении ‘мякоть’) плодов или ягод – это нормативное для литературного языка сочетание, ср., например, мясо апельсина[33]. Однако использование прилагательного, а не существительного (виноградный вместо винограда) создает двусмысленность, и возникает определенный семантический эффект: на первый план выходит слово мясо, а виноградное считывается лишь как характеристика его вкуса, а не как обозначение ягод. Стихи, таким образом, сравниваются с освежающей мякотью винограда, но представленной как настоящая плоть.

«Что ж! Поднимай удивленные брови, / Ты, горожанин и друг горожан». Выражение поднять брови само по себе имеет семантику удивления. Его сочетание с прилагательным удивленный – плеонастично.

«Как смоковницы листва, / До корней затрепетала / С подмосковными Москва» («Зашумела, задрожала…» («Стихи о русской поэзии, 2»), 1932) – обыгрывание многозначности слова корень. К контекстуально обусловленному значению ‘корни деревьев’ добавляется идиоматическое: по аналогии с фразеологизмом покраснеть до корней волос (от стыда, негодования), где до корней волос – показатель интенсивности.

«Не уставая рвать повествованья нить» («Ариост» («Во всей Италии…»), 1933) – здесь буквализуется слово нить из коллокации нить повествования, ее оказывается возможным порвать.

«Силой любви затверженные глыбы» («Речка, распухшая от слез соленых…», «<Из Петрарки>», 1933–1934) – в переложении сонета Петрарки пейзаж описывается глазами влюбленного, очень детально знающего эти места благодаря прогулкам с возлюбленной. Такой контекст подтверждает языковую ассоциацию со словом затверженные – коллокацию затвердить наизусть. Одновременно в соседстве со словом глыбы актуализуется буквальная семантика корня -тверд-, так что глыбы оказываются не только выученными наизусть, но и затвердевшими под влиянием силы любви.

«…Силки и сети ставит» («Как соловей, сиротствующий, славит…», «<Из Петрарки>», 1933) – И. М. Семенко остроумно заметила парадоксальность этого высказывания: не человек ставит силки и сети для птицы, а птица для человека [Семенко 1997: 70]. Добавим, что семантика усложняется еще больше, если в словах сети ставит проявляется смысл идиомы попасть в чьи-либо сети.

«И на душе зверей покой лебяжий» («Когда уснет земля и жар отпышет…», «<Из Петрарки>», 1933–1934) – в строке обыгрывается коллокация душевный покой. Лебяжьим покой называется, видимо, по ассоциации с лебяжьим пухом и в целом с комплексом образов, связанных со словами лебедь, лебяжий. В таком случае эта метафорическая конструкция буквализуется и даже рекурсивно обращается сама на себя, поскольку в тексте лебяжий покой нисходит на зверей.

Следующая строка: «Ходит по кругу ночь с горящей пряжей» – выражение ходит по кругу можно воспринимать двояко: в прямом и фразеологическом (‘повторять свои действия, не выходить из замкнутого круга’) смыслах.

«Когда, уничтожив набросок, / Ты держишь прилежно в уме / Период без тягостных сносок, / Единый во внутренней тьме, / И он лишь на собственной тяге, / Зажмурившись, держится сам…» («Восьмистишия, 3», 1933–1934) – обыгрывается идиома держать в уме: сначала она употреблена в основном значении, но потом составляющие ее слова буквализуются. Период начинает держаться сам по себе, без участия ума (становясь отдельным субъектом).

«Меня не касается трепет / Его иудейских забот» («Скажи мне, чертежник пустыни…», «Восьмистишия, 6», 1933–1934) – на выражение это меня не касается в сочетании со словом трепет накладывается реальный аспект – чертежник пустыни буквально не (при)касается к говорящему.

«Касаемся крючьями малых, / Как легкая смерть, величин» («В игольчатых чумных бокалах…», «Восьмистишия, 10», 1933–1935) – математическое понятие малые величины преобразовано в физический объект – в вещи (бирюльки), которых можно в действительности коснуться.

В том же стихотворении: «И там, где сцепились бирюльки, / Ребенок молчанье хранит» – эти строки придают идиоме хранить молчание пространственное измерение и тем самым позволяют разложить ее на элементы: ‘ребенок хранит свое молчание там, где сцепились бирюльки’.

«Прямизна нашей речи не только пугач для детей» («Голубые глаза и горячая лобная кость…», 1934) – прямизна речи, вероятно основанная на таких выражениях, как прямо сказать / я скажу тебе прямо, вступает в смысловое взаимодействие с пугачом (игрушечным пистолетом): прямизна осмысляется как физический параметр объекта и соотносится со стволом пистолета.

«Дышали шуб меха. Плечо к плечу теснилось» («10 января 1934») – поскольку в стихотворении описываются похороны, немного модифицированную идиому плечом к плечу можно воспринять двояко: и как показатель сплоченности людей (идиоматический смысл), и как буквальное обозначение тесноты. О первой части строки см. ниже.

Не вполне доказуемым (такой идиомы нет в синхронных Мандельштаму словарях), но интересным представляется возможное использование идиоматичного жаргонизма в строках «Ходят рыбы, рдея плавниками, / Раздувая жабры: на, возьми!» («Мастерица виноватых взоров…», 1934). Раздувать жабры – ‘сильно злиться (тяжело дыша, пыхтя)’, и это тяжелое дыхание в системе образов стихотворения становится еще одним указанием на то, что рыбы репрезентируют «мужской» эротизм (см. подробнее ниже, в разборе стихотворения).

«И богато искривилась половица – / Этой палубы гробовая доска» («Я живу на важных огородах…», 1935) – соседство со словом половица выделяет из идиомы гробовая доска (‘могила’) слово доска в буквальном значении.

«Тянули жилы, жили-были, / Не жили, не были нигде» («Тянули жилы, жили-были…», 1935) – здесь употребленное устойчивое выражение жили-были раскладывается на составляющие его слова и так лишается своего эпического, сказочного содержания (неважно – жили или не жили, были или не были), оставаясь маркированной формулой.

«Мир должно в черном теле брать…» («Мир должно в черном теле брать…», 1935) – обратим внимание на два аспекта: во-первых, из‐за модификации (держать → брать) идиома держать в черном теле получает дополнительные насильственные коннотации. Во-вторых, черное тело выделяется из идиомы и соотносится с образом земли (по всей видимости, ‘темной, черной’), контрастируя с ясными всходами в последней строке.

«В опале предо мной лежат / <…> Двуискренние сердолики / И муравьиный брат – агат» («Исполню дымчатый обряд…», 1935) – совмещение семантики выражения быть в опале и буквального значения слова опал – ‘минерал определенного сорта’, в случае такого понимания окаймляющий или содержащий другие перечисляемые камни [Литвина, Успенский Ф. 2016: 286].

«Я должен жить, дыша и большевея, / Работать речь, не слушаясь, сам-друг…» («Стансы», 1935) – возможно, здесь важно не столько значение идиомы сам-друг (‘вдвое больше’ или ‘вдвоем’), сколько ее лексический состав, который может быть в контексте стихотворения осмыслен как ‘сам себе друг’.

«И вы – часов кремлевские бои…» («Наушнички, наушники мои!..», 1935) – употребленное во множественном числе, слово бой в коллокации бой часов может трактоваться неоднозначно, поскольку актуализируется семантика боя как ‘сражения’ (только в этом смысле множественное число нормативно)[34].

«Что за фамилия чертова! / Как ее ни вывертывай, / Криво звучит, а не прямо» («Это какая улица?..», 1935) – обыгрываются фигуральные выражения со словами криво (например, как-то криво получается, звучит криво) и прямо (ср. прямо сказать). В контексте стихотворения проявляется и буквальная семантика кривизны и прямоты, так как говорится об улице, для которой это могут быть настоящие физические характеристики.

«И все-таки, земля – проруха и обух. / Не умолить ее, как в ноги ей ни бухай» («Чернозем», 1935) – хотя в стихотворении земля наделяется антропоморфными чертами (ср. «Ну здравствуй, чернозем, будь мужествен, глазаст…»), очевидно, что при буквальном понимании элементов выражения бухаться кому-либо в ноги возникает алогичный, рекурсивный образ: субъект, бухаясь в ноги земле, опускается на землю.

«С глубиной колодезной венки – / Тянут жизнь и время дорогое, / Опершись на смертные станки» («Не мучнистой бабочкою белой…», 1935–1936) – идиома тянуть время здесь разбита словом жизнь и поставлена в такой контекст, что выражение читается по-новому: жизнь и время (из‐за близости слов колодезная глубина) воспринимаются как ценная жидкость, которую венки вытягивают, сокращая ее количество. То есть так, по всей видимости, описывается, как жизнь переходит в смерть. При этом фразеологический смысл – ‘медлить’, вероятно, тоже сохраняется, описывая длительность похорон.

«Сказать, что они отлежались в своей / Холодной стокгольмской постели» («Возможна ли женщине мертвой хвала?..», 1935–1936) – идиоматическое выражение холодная постель (‘постель одинокого человека’)[35] в результате географического обозначения стокгольмская реализуется и в буквальном смысле – холодная, потому что северная. Это значение не только контрастирует с жаркой могилой из первой строфы, но, возможно, и определяет этот образ (поскольку в узуальной норме могила, как правило, холодная, а постель, наоборот, может ассоциироваться с жаром).

«Кость усыпленная завязана узлом…» («Внутри горы бездействует кумир…», 1936). Нам представляется, что здесь допустимо видеть семантическое двоение оборота завязать в узел / завязать узлом (‘подчинить кого-либо, заставить быть покорным’). Достигший нирваны Будда (вероятно, стихотворение все-таки о нем) в характерной позе подчинил и усмирил плоть и как будто буквально завязал ноги в узел.

«В обе стороны он в оба смотрит – в обе!..» («Мой щегол, я голову закину…», 1936) – в основе языковой игры здесь лежит наложении идиомы смотреть в оба на паронимическую конструкцию в обе (стороны). Два выражения буквально соотносятся с устройством птичьей головы, на которой глаза расположены по бокам и смотрят каждый в свою сторону.

«И, выходя из берегов, / Деревья-бражники шумели» («Пластинкой тоненькой жиллета…», 1936) – коллокация выйти из берегов, обычно относящаяся к рекам, связывается с деревьями, тем самым допуская дословное понимание: ‘деревья растут на берегах и могут физически перемещаться, удаляясь от них’. При этом очевидно метафорическое сопоставление шумящей листвы с идиоматическим значением выражения выйти из берегов. Деревья, названные бражниками, подобно пьяному или разозлившемуся человеку, вышли из берегов (‘перестали себя контролировать’) и расшумелись.

«У того в зрачках горящих / Клад зажмуренной горы» («Оттого все неудачи…», 1936) – горящие зрачки легко считываются как горящие глаза, но эта коллокация дополняется буквальной реализацией эпитета: горящим может казаться и клад, на который, вероятно, смотрит кот, герой этого стихотворения (см. также в 4.1).

«Или я в полях совхозных – / Воздух в рот и жизнь берет / Солнц подсолнечника грозных / Прямо в очи оборот?» («Ночь. Дорога. Сон первичный…», 1936) – идиома брать в оборот растворена в тексте и незаметна, хотя семантика ее, вероятно, сохраняется: ‘жизнь каким-то образом использует цветы подсолнечника’. Однако благодаря контексту она оказывается дополненной реальным фактом: оборот солнц подсолнечника – это цветы подсолнуха, увиденные в определенном ракурсе, или же указание на факт, что головки цветов поворачиваются по солнцу[36].

Обратим внимание на другие строки из этого стихотворения: «Снится мне глубокий сон: / Трудодень, подъятый дремой, / Превратился в синий Дон…» – здесь коллокация глубокий сон получает дополнительное смысловое измерение из‐за соседства с Доном, глубокой рекой.

Подобным образом в стихотворении «Из-за домов, из‐за лесов…» (1936) контекст насыщает идиому в глубь веков параметром глубины водного пространства: «Как новгородский гость Садко / Под синим морем глубоко, / Гуди протяжно в глубь веков, / Гудок советских городов».

Совмещение временного и пространственного пластов мы встречаем и в первой строке стихотворения 1936 года: «Я в сердце века, путь неясен…». Выражение сердце чего-либо (‘самый центр’) вместе со словом путь указывают на пространственное значение высказывания, но в роли пространства выступает время – век.

«И бьет в глаза один атлантов миг» («Когда заулыбается дитя…», 1936–1937) – коллокация бить в глаза обычно употребляется по отношению к свету. Учитывая, что в вариантах стихотворения этой строке предшествуют слова улыбка/улитка просияла, можно предположить, что один атлантов миг осмысляется как свет. Таким образом, здесь категория времени метафорически и лексически воспринимается как световое явление.

«В подкопытные наперстки, / В торопливые следы – / По копейкам воздух версткий / Обирает с слободы» («Влез бесенок в мокрой шерстке…», 1937) – в этих строках описывается, как воздух понемногу захватывает новые «территории» – вмятины от копыт. Сема ‘понемногу’ выражена с помощью фразеологического словосочетания по копейкам (по копейке). При этом образ монетки, кажется, тоже присутствует в тексте: подкопытные следы – круглые, как небольшая монета.

«Воздушно-каменный театр времен растущих / Встал на ноги – и все хотят увидеть всех…» («Где связанный и пригвожденный стон?..», 1937) – идиома встать на ноги (‘оправиться, улучшить свое состояние’) получает буквальное измерение, поскольку театр здесь допустимо интерпретировать и как метонимическое обозначение публики (то есть «всех, которые хотят увидеть всех»). Кроме того, сочетание каменный театр можно понять как древнегреческий (буквально сделанный из камня) театр, где показывали трагедии Эсхила-грузчика и Софокла-лесоруба. Добавим, что конструкция театр времен растущих аккумулирует в себе такие устойчивые выражения, как театр войны, театр военных действий, в которых театр означает ‘место, на котором что-либо происходит’.

«До бесконечности расширенного часа» («Как дерево и медь – Фаворского полет…», 1937) – конкретно заданная в строке тема времени позволяет увидеть в идиоме до бесконечности характеристику пространственно-временной категории, до которой может расшириться час.

«Я не смолчу, не заглушу боли» («Если б меня наши враги взяли…», 1937) – к семантике коллокации заглушить боль добавляется аудиальное значение слова заглушить (его буквальная семантика – ‘сделать неслышными какие-либо звуки, превзойдя их по силе’), поскольку в высказывании уменьшение, «заглушение» боли парадоксальным образом связано с молчанием: говорящий субъект отказывается смолчать и этим заглушить боль.

В финальной строке этого стихотворения («Будет будить разум и жизнь Сталин») двоится семантика глагола будить: в таком контексте очевидно проявляется фразеологический смысл, обычно выражаемый глаголом пробуждать, ср. пробудить к жизни. Однако из‐за аудиальных образов стихотворения (ср. «И, раскачав колокол стен голый, / <…> Я запрягу десять волов в голос») нужно учитывать и буквальное значение слова будить – ‘заставлять проснуться’.

«И полной грудью их вдыхать еще я должен» («Разрывы круглых бухт, и хрящ, и синева…», 1937) – идиома дышать полной грудью здесь модифицирована: говорящий субъект должен вдыхать полной грудью свои права (то есть природу, которую у него, уже ограниченного в правах, еще не отняли). Таким образом, исходный идиоматический смысл хотя и сохраняется в высказывании, но кажется преобразованным семантикой вынужденности (должен) и конкретностью ситуации (герой не просто дышит, а вдыхает то, что названо).

«Я б поднял брови малый уголок» («Когда б я уголь взял для высшей похвалы…», 1937) – поскольку в стихотворении описывается возможный рисунок, который бы получился, «когда б» поэт «уголь взял для высшей похвалы», первостепенным представляется буквальное значение строки: ‘я бы повыше нарисовал уголок брови’. Однако, возможно, из‐за подобного стечения слов проявляется и идиома поднять бровь (‘удивиться’). По-видимому, это удивление относится уже к говорящему субъекту, см. далее: «И поднял вновь, и разрешил иначе … Гляди, Эсхил, как я, рисуя, плачу!».

«Этот воздух пусть будет свидетелем» («Стихи о неизвестном солдате», 1937) – буквальный призыв к воздуху стать свидетелем, очевидцем происходящих событий дополняется идиоматической «традицией», ср.: (клясться) пред небом и землею и «…я скажу вслух их слова сии и призову во свидетельство на них небо и землю» (Вт. 31:28); см. также: [Михельсон II: 119–120][37].

В этом стихотворении отмечался и более явный случай омонимической семантизации: «И воздушная яма влечет» – воздушная яма оказывается одновременно «синонимом романтической „бездны“ и аэродинамическим термином» [Гаспаров Б. 1994: 27; Левин 1979: 196][38].

По замечанию И. Семенко, в строчке «Луч пропавших без вести вестей» (из черновика «Стихов о неизвестном солдате») выделяется «ходовое выражение» пропавший без вести [Семенко 1997: 95]. Таким образом, слово весть сталкивается с самим собой, включенным в устойчивое сочетание.

Стремление к словесной рекурсии прослеживается и в строках «Как лесистые крестики метили / Океан или клин боевой»: указанное сочетание слов основано на коллокации метить (помечать) что-либо крестиком. Это согласуется с образом топографической карты, где тот или иной участок (например, лес) помечен крестиками (см. разные трактовки смысла этих строк: [Гаспаров М. 1996: 69]). К тому же в тексте изменен актант – крестики сами метят собой океан или клин боевой (так мы понимаем, что речь, возможно, идет о деревянных могильных крестах, то есть о смертях, которые множатся).

«В осужденье судьи и свидетеля». В строке двоится семантика выражения в осужденье. С одной стороны, оно означает ‘неодобрение, порицание’, но за счет судьи и свидетеля у слова осуждение возникает юридическое значение – ‘судебное обвинение’. Этот судебный контекст, однако, оказывается нелогичным и рекурсивным, потому что здесь осуждаются судья и свидетель, то есть те, кто суду как раз не подлежит. Семантика порицания в итоге выходит на первый план, хотя юридические ассоциации стремятся перекрыть это значение.

«Будут люди холодные, хилые / Убивать, холодать, голодать» – по отношению к людям глаголы холодать и голодать всегда употребляются в паре (в значении ‘бедствовать, нуждаться’, ср.: [Виноградов 1977: 167]). Таким образом, в буквальном перечислении тягот, которые будут претерпевать люди на войне, проступает устойчивое сочетание, усиливающее семантику ‘бедствования’.

Внимания заслуживают строки: «И в своей знаменитой могиле / Неизвестный положен солдат», в которых буквализована могила неизвестного солдата. Это словосочетание обозначает мемориальный архитектурный объект, поставленный на месте символического погребения неопознанного солдатского тела[39]. И в этих строках, и в названии стихотворения Мандельштам оперирует сочетанием неизвестный солдат как отдельным именем, не метонимически обозначающим множество убитых, а называющим конкретного человека с его знаменитой могилой (под сводами Триумфальной арки в Париже).

«Без руля и крыла совладать». Традиционно эта строка рассматривается как цитата из «Демона» Лермонтова: «На воздушном океане / Без руля и без ветрил», причем ветрила, очевидно, заменяются на крыло. В свете нашей темы важно, что эта строка Лермонтова вошла во фразеологический фонд русского языка и получила значение ‘без ясного направления и определенной цели в жизни’ [Молотков 1968: 402]. Надо полагать, идиоматизация цитаты произошла в 1910–1930‐е годы, поскольку словарь Михельсона не фиксирует ее как фразеологическую единицу. См., однако, примеры: «В этом торопливом бунтарстве без руля и без ветрил, в этой неистовой погоне за немедленной известностью…» (С. К. Маковский, 1921); «Он утрачивает душевное равновесие, плывет по морю житейскому без руля и без ветрил» (Н. В. Устрялов, 1927); «Вторая ошибка в том, что вы мечтали „без руля и без ветрил“, как и куда толкнет случай» (К. С. Станиславский, 1938).

Интересным образом при таком узуальном контексте значение выражения начинает двоиться. С одной стороны, в свете строфы, где и появляется без руля и крыла, смысл языкового фразеологизма не учитывается и выражение прежде всего отталкивается от строки Лермонтова. Однако лермонтовская метафора буквализуется: если у поэта XIX века светила метафорически уподоблены кораблю, то в «Солдате», как следует из цитаты, речь идет не о метафоре, а о настоящих частях самолета.

С другой стороны, Мандельштам, по-видимому, имеет в виду и языковое значение фразеологизма уже без лермонтовской семантики. Так, невозможность самостоятельно справиться с воздушной могилой оказывается связанной не только с отсутствием буквальных руля и крыла, но и с человеческими качествами самого субъекта. Он как будто предстает человеком ‘без ясного направления и определенной цели в жизни’. Этот план подкрепляется глаголом совладать, у которого актуализируется идиоматическое значение – см. выражение совладать с собой. Заметим, что в следующей строфе идиомы, описывающие уже Лермонтова Михаила, продолжают разворачивать этот же план – разговор о человеческом характере и свойствах личности.

«Миллионы убитых задешево / Протоптали тропу в пустоте, – / Доброй ночи! всего им хорошего…» – в словах протоптали тропу проступает идиома проложить дорогу (‘создать путь, по которому впоследствии смогут пройти другие’). Эта метафорическая дорога помещается в буквальный, хотя и трансцендентный контекст: миллионы убитых своей смертью проложили ее для новых, будущих погибших. Смерть осмысляется как долгий путь, тому подтверждением служат слова всего <…> хорошего, которые употребляются в житейских ситуациях прощания.

«Весть летит светопыльной обновою». Словосочетание весть летит связано с нормативными коллокациями, в которых новость сочетается с глаголами полета: вести прилетели, до нас долетели вести и т. п. Выражение весть летит здесь воспринимается дословно, поскольку речь идет о летящем свете.

«Лучше сердце мое разорвите / Вы на синего звона куски» («Заблудился я в небе – что делать?..», 1937) – обыгрывается идиома сердце разрывается на части. В стандартном употреблении это характеристика чувств субъекта, описание сильнейшей душевной боли. Здесь же сердце говорящего оказывается объектом чужого воздействия, слова идиомы используются в прямом значении – герой просит разорвать его сердце на синего звона куски (идиоматический смысл при этом сохраняется). Занятно, что в одном из ранних списков этого стихотворения строка читалась по-другому – «Лучше сердце мое расколите» [Гаспаров М. 1996: 116] (этот глагол сочетается с кусками звона). Этот вариант также строится на идиоматике – в строке переосмыслено выражение разбить сердце (раз сердце можно разбить, значит, его можно и расколоть).

«Стиснув зубы, ее не унять» («Флейты греческой тэта и йота…», 1937) – семантика идиомы стиснуть зубы наделяется вторым, дословным смыслом в сочетании со словом флейта, поскольку со сжатым ртом невозможно извлечь из флейты звук (рот должен быть приоткрытым, несжатым).

«Пароходик с петухами…» («Пароходик с петухами…», 1937) – в этом загадочном стихотворении безусловно возникает тема деревни и вместе с ней – деревенских животных (ср. в конце «Не позволил бы в напильник / Шею выжать гусь»). В таком контексте идиома с петухами (‘очень ранним утром’) может распадаться на два отдельных слова и интерпретироваться как указание на реальных петухов (см. также далее разбор этого стихотворения).

Наконец, обратим внимание на случай, когда в саму идиому вкладывается вторая идиома, привнося дополнительный смысл, очевидный при определенной оптике. Речь идет о стихотворении «Еще мы жизнью полны в высшей мере…» (1935), где идиома в высшей мере (‘до крайности, очень’) считывается как намек на высшую меру наказания [Мандельштам Н. 2014: 276; Левин 1998: 21; Гаспаров М. 2001: 633]. Ю. И. Левин вслед за Н. Я. Мандельштам приводит эту строчку как пример «оговорки», притягивающей тему убийства в неочевидный контекст[40]. Нам же важно осмыслить и этот случай как свидетельство работы с идиоматикой, в которой поэт, судя по всему, видел не только цельные смысловые единицы, но и их внутренний лексический состав вместе с возможными смысловыми валентностями и связями.

3. ДЕСЕМАНТИЗАЦИЯ ИДИОМЫ/КОЛЛОКАЦИИ В ВЫСКАЗЫВАНИИ

Из большого класса 2 выделяется небольшой класс 3, который составляют интересные примеры, когда идиома/коллокация представлена в тексте в своем стандартном или модифицированном виде, однако теряет идиоматическое значение. Иными словами, идиоматический смысл в высказывании нейтрализуется. В этот класс мы также включаем сложные случаи, когда идиома/коллокация в тексте полностью не проявляется, но, по всей видимости, мотивирует лексический ряд, при этом не сохраняя свое специфическое значение.

Схематическая запись: идиома АБ представлена в тексте только как А+Б.

Эталонный пример:

«Я участвую в сумрачной жизни,

Где один к одному одинок» («Воздух пасмурный влажен и гулок», 1911, 1935) – идиома один к одному / одно к одному, в разговорной речи характеризующая одинаковые или подходящие друг к другу явления и предметы, проявляется в тексте, однако теряет свое идиоматическое значение, в результате чего ее компоненты следует понимать отдельно: ‘один <человек> одинок <по отношению к другому> одному <человеку>’.

Хотя случаев десемантизации полностью проявленной идиомы в творчестве Мандельштама не очень много, они точечно проявляются во всех периодах творчества поэта.

3.1. Десемантизация полностью проявленной идиомы

Опишем сначала примеры, в которых элементы идиомы включены в текст без модификаций и синонимических замен.

«Я слушаю, как снежный ком растет» («Пешеход», 1912) – очевидно, что все слова выделенной части строки составляют идиому нечто растет как снежный ком. Однако ее значение – ‘очень быстро, стремительно быстро’ – в тексте не проявляется: актантом оказывается сам снежный ком, а не нечто, что с ним сравнивается. Контекст строки не дает возможности двойного прочтения: «Над пропастью, на гнущихся мостках, / Я слушаю – как снежный ком растет / И вечность бьет на каменных часах».

«Тебя легко и просто хоронили» («Лютеранин», 1912) – выделенная коллокация[41] мотивирует лексический ряд строки, однако ее элементы понимаются по отдельности: легко – ‘без надрыва’ («Был взор слезой приличной затуманен»), просто – ‘без торжественных ритуальных излишеств’, в духе протестантизма (см.: «И сдержанно колокола звонили»). В этом примере контекст, объединяющий тему похорон и тему лютеранского вероисповедания, нейтрализует фразеологический смысл коллокации.

«Воздух бывает темным, как вода, и все живое в нем плавает, как рыба» («Нашедший подкову», 1923). Идиома плавать как рыба в воде здесь лишается своего значения (‘непринужденно, уверенно’), и ее словесное наполнение используется для реализации сравнения воздуха с водой.

«Любишь – не любишь – ни с чем не сравнишь» («После полуночи сердце ворует…», 1931). Как отметил А. Г. Мец, здесь обыгрывается гадание на ромашке [Мандельштам I: 597]. Однако думается, что семантика своего рода прагматемы, произносимой при обрывании лепестков ромашки (любит – не любит), связана прежде всего с установлением смысла, любит ли другой человек гадающего на цветке. В строке стихотворения, надо полагать, конструкция х – не-х – у подразумевает, что вне зависимости от того, есть ли х или х отсутствует, все равно существует у (как во фразе хочешь не хочешь – все равно надо идти на работу). Соответственно, вместо заинтересованного выявления истины магическим путем (как при гадании) в строке говорится о том, что как при наличии, так и при отсутствии чувства любви ситуацию ночного странного состояния («После полуночи сердце ворует / Прямо из рук запрещенную тишь») ни с чем не сравнишь.

«От горячей крови откажусь…» («Ламарк», 1932) – идиома горячая кровь (характеризующая вспыльчивого, импульсивного человека) в этой строке понимается буквально, а биологический контекст стихотворения подсказывает, что поэт собирается отказаться быть теплокровным существом.

Два похожих примера десемантизации идиомы мы встречаем в «Восьмистишиях» (1934). «Ушла с головою в бурнус» («О, бабочка, о, мусульманка…») – лексический состав идиомы уйти / погрузиться с головой во что-либо здесь используется для описания создания кокона (который метафорически сопоставляется с бурнусом), а значение увлеченности процессом исчезает. Аналогичным образом в строках «И тянется глухой недоразвиток / Как бы дорогой, согнутою в рог» («Преодолев затверженность природы…») характеристика дороги лексически соответствует идиоме согнуть в рог, однако высказывание лишается семантики обращенного на объект насильственного действия.

«В лицо морозу я гляжу один» («В лицо морозу я гляжу один…», 1937) – идиома смотреть/глядеть в лицо/в глаза чему-либо, как правило, сочетается со словами проблема, опасность, факты и т. п. и по смыслу связана с идеей способности человека осознать некоторые неприятные явления, не пренебрегая их значимостью. Можно было бы предположить, что, заполняя валентность идиомы лексемой мороз, Мандельштам наделяет это явление отрицательными коннотациями. Тем не менее в стихах их нет – наоборот, в тексте выражается ощущение спокойствия («Его прищур спокоен и утешен») и чуда («Равнины дышащее чудо»). Фразеологический смысл нейтрализуется благодаря общему контексту антропоморфного описания зимнего дня: лицо мороза, без морщин равнины дышащее чудо, солнце щурится.

Вероятно, дискуссионным может показаться пример из стихотворения «Чернозем» (1935): «Вся рассыпаючись, вся образуя хор, – / Комочки влажные моей земли и воли». Неоднократно отмечалось, что выделенное словосочетание восходит к названию революционного общества «Земля и воля» (см., например: [Гаспаров М. 2001: 663; Мандельштам 2017: 447]). Не вызывает сомнений, что генетически словосочетание в стихотворной строке и название организации действительно связаны. Однако думается, что эта связь не проявляется в семантическом развитии стихотворения, более того, привнесение ассоциаций с революционной борьбой, тайной организацией и т. п. только усложнит и без того многоплановый текст. В этом случае требуется не столько минимальное усилие опознать идиому из культурного фонда, сколько серьезное усилие, опознав ее, не включать ее семантику в текст.

Мандельштам, буквализуя название народнической организации (именно поэтому в тексте не стоит кавычек), возвращается к смыслу каждого слова по отдельности (другой вопрос, насколько они, в свою очередь, культурно нагружены). С землей эта буквализация выражена, очевидно, в словосочетании комочки…земли. С волей дело обстоит сложнее. На грамматическом уровне в строке «Комочки влажные моей земли и воли» земля и воля через притяжательное местоимение связаны с говорящим субъектом. Если «комочки моей земли» понятны сами по себе, то «комочки моей воли», надо полагать, объясняются через идиоматику. НКРЯ уже с 1925 года фиксирует выражение собрать волю в комок[42]. Соответственно, обсуждаемая строка основывается на прямом и переносном значении слова комок / комочек (при этом в строках стихотворения воля одновременно означает и психологическое состояние, и ‘свободу’). Однако это еще не объясняет, почему земля и воля, каламбурно уравненные между собой, связаны с субъектом речи. Один из возможных ответов подсказан предшествующим стихом: земля (чернозем) «Вся рассыпаючись, вся образуя хор». Допустимо предположить, что «комочки влажные моей земли и воли» – это уточнение к слову хор. Тогда интересующая нас фраза «Комочки влажные моей земли и воли» описывает не только чернозем, но и занятие поэта (при таком прочтении семантика слова земля включает в себя компонент ‘принадлежащая, находящаяся в собственности территория’).

Сложно формализуемым оказывается следующий случай: «Холодным шагом выйдем на дорожку, / Я сохранил дистанцию мою» («Довольно кукситься. Бумаги в стол засунем…», 1931). Словосочетание сохранил дистанцию совпадает с коллокацией сохранять (держать) дистанцию. По-видимому, коллокация в этих строках буквализуется. Глагол сохранить здесь значит ‘сберечь, сохранить’, и этот смысл поддерживается контекстом: «Держу пари, что я еще не умер». Дистанция же предстает не пространственным промежутком, который надо соблюдать (согласно смыслу коллокации), а расстоянием между стартом и финишем. Хотя контекст стихов задает спортивную метафорику («Что я еще могу набедокурить / На рысистой дорожке беговой»), и беговая дорожка, и дистанция использованы не только в прямом, но и в переносном значении – как своего рода жизненная дистанция, путь (ср.: [Видгоф 2015: 146]).

Интересный случай представляет собой первая строка другого воронежского стихотворения – «Когда щегол в воздушной сдобе» (1936). Словосочетание воздушная сдоба не только отсылает к вкусному, мастерски приготовленному хлебобулочному изделию, но и актуализирует коллокации воздушное тесто, сдобное тесто, воздушное сдобное тесто и т. п. Отталкиваясь от устойчивых коллокаций, Мандельштам переиначивает их семантику: если в них существительное является денотатом, а прилагательное – метафорической характеристикой, то в строке, наоборот, существительное становится метафорой, а прилагательное принимает на себя функции денотата. Иными словами, воздушная сдоба понимается как «сдоба воздуха», и дальше эта метафора объясняется уже вне контекста отмеченных коллокаций. Так или иначе, очевидно, что прочтение этой строки в привычном языковом регистре (на основе коллокаций) приводит к абсурдному для этого текста смыслу (‘запеченный щегол’).

Этот пример можно считать как примыкающим к предыдущим случаям, так и переходным, в зависимости от того, в каком смысле понимать лексему сдоба в стихотворении: как хлебобулочное изделие, и тогда строка напрямую отталкивается от коллокации воздушная сдоба, либо как синоним слова тесто, и тогда, соответственно, мы имеем дело с синонимической заменой в тексте (воздушное сдобное тесто → воздушное тесто / сдоба).

3.2. Десемантизация модифицированной идиомы

Иногда в стихах Мандельштам мы встречаемся с тем же эффектом десемантизации идиомы / коллокации, однако лексический ряд высказывания несколько модифицирован по отношению к ее компонентам. Сама идиома / коллокация как источник словесного состава текста по-прежнему может опознаваться.

«И темных елей очертанья, / Еще не виданные мной» («Как кони медленно ступают…», 1911). В этом примере о новом зрительном впечатлении сообщается благодаря конструкции с прилагательным, образованным от глагола видать. Сама конструкция – не виданные мной – совпадает с коллокацией невиданный + сущ. (в значении ‘небывалый, исключительный, поразительный’, например невиданное зрелище). В поэтическом высказывании семантики коллокации нет – речь идет только о том, что не было увидено раньше. Переносу значения коллокации препятствует грамматическая модификация: конструкция сочетается с местоимением, а не с существительным, хотя наше сознание, вероятно, готово, вопреки тексту, распознать в строках «невиданные ели».

В первой строке другого стихотворения 1911 года – «Отчего душа так певуча» – можно заметить трансформацию выражения душа поет. Как и в других примерах, фразеологический смысл (‘быть проникнутым чувством восторга, ликования’) здесь не сохраняется. Идиома мотивирует лексический ряд строки, однако пение понимается буквально – как способность души создавать стихи: «И мгновенный ритм – только случай», «О широкий ветер Орфея».

Еще один пример 1911 года, связанный с темой поэзии: «Пенье – кипение крови – / Слышу – и быстро хмелею» («Душу от внешних условий…»). Кипение крови может опознаваться как модифицированный фрагмент идиомы кровь закипает в жилах, однако и в это высказывание не вносится семантика ярости и гнева, и кипение крови предстает как часть творческого процесса.

«С кем можно глубже и полнее / Всю чашу нежности испить» («Ода Бетховену», 1914). Идиома испить чашу здесь осложнена вставкой лексемы нежность (обычно чаша в фразеологическом фонде предстает горькой). Идиоматический смысл (‘испытать, перенести страдания, жизненные испытания’) в тексте заменяется другим метафорическим смыслом, включающим в себя как творчество, так и пирушку: «с кем можно … чашу … испить», см. далее: «И до тех пор не кончил танца, / Пока не вышел буйный хмель?».

«Что зубами мыши точат / Жизни тоненькое дно?» («Что поют часы-кузнечик…», 1917). В этих строках жизнь уподобляется лодке (ср. ниже: «мой челнок»), дно которой прогрызают мыши (глагол точить употреблен именно в этом значении). Уточнение, что мыши точат дно жизни зубами, можно счесть за поэтическую избыточную подробность, а можно предположить, что лексический ряд в данном случае мотивирован десемантизированной идиомой точить зубы.

Интересный пример приводит О. Ронен, обсуждая черновик «Грифельной оды» (1923): «… родник / Ломает зуб камней свинцовых». С точки зрения исследователя, в строках трансформируется идиома, описывающая действие очень холодной воды, – зубы ломит, заламывает зубы [Ronen 1983: 109]. Как и в предыдущих примерах, идиома здесь предопределяет словесный состав строки, но о сохранении фразеологического смысла говорить не приходится.

В другом стихотворении 1923 года – «Язык булыжника мне голубя понятней…» – читаем: «И молоко и кровь давали нежным львятам». Молоко и кровь предстают разбитой идиомой кровь с молоком.

Фразеологизм как источник словесного ряда легко опознается в стихотворении 1931 года «Жил Александр Герцевич…»: «Нам с музыкой-голубою / Не страшно умереть». Неоднократно отмечалось, что в основе этих строк идиома умирать, так с музыкой [Ronen 1983: 274; Гаспаров М. 2001: 649; Сошкин 2015: 96]. Стоит добавить, что в этом, как и в предшествующих случаях, идиоматический смысл из текста улетучивается и музыка предстает явлением, которое притупляет отчаяние и страх смерти.

В эпиграмме на Сталина («Мы живем, под собою не чуя страны…», 1933) вторая часть строки – «Кому в пах, кому в лоб, кому в бровь, кому в глаз», по замечанию Е. А. Тоддеса, является «каламбурной реализацией идиомы не в бровь, а в глаз» [Тоддес 1994: 205]. Необходимо, однако, сделать уточнение: идиоматический смысл фразеологизма (‘точное, прицельное попадание’) в тексте не сохраняется, наоборот, в стихах Сталин дарит указы всем окружающим без разбора.

«И те, кому мы посвящаем опыт, / До опыта приобрели черты» («И Шуберт на воде, и Моцарт в птичьем гаме…», 1934). Словосочетание приобрели черты совпадает с распространенной коллокацией приобрести черты чего-либо, которая требует дополнения. Эта валентность в стихах оказывается незаполненной, в результате чего выражение понимается буквально. Вероятно, можно было бы считать, что в строках имеется в виду коллокация обрести очертания (тогда это был бы случай 5). Однако предшествующая строка позволяет думать, что речь идет о людях («те, кому мы посвящаем опыт»), поэтому мы склоняемся к тому, что черты здесь употреблены в значении ‘черты лица’.

«Кипела киноварь здоровья, кровь и пот» («10 января 1934»). Словосочетание кровь и пот лексически соотносится с идиомой потом и кровью (‘ценой величайших усилий, тяжким трудом’). Несмотря на словесную близость двух выражений, идиоматический смысл в текст не переносится – здесь описывается раскрасневшаяся толпа на похоронах (ср. предыдущую строку, анализируемую в других группах: «Дышали шуб меха. Плечо к плечу теснилось»).

«На вершок бы мне синего моря, на игольное только ушко» («День стоял о пяти головах…», 1935). Семантика восходящей к Библии идиомы пройти сквозь игольное ушко в этом примере почти проступает, однако, с нашей точки зрения, все-таки не полностью: игольное ушко здесь прежде всего значит ‘чуть-чуть, совсем немного’. Интересно, что в первоначальном варианте стихотворения семантика фразы была другой: «Поезд ужинал лесом. Лез ниткой в сплошное ушко» [Мандельштам Н. 1990: 256]. Связь с идиомой здесь ослаблена, и если она и проявляется, то только за счет силы ассоциации части и целого. Примечательно, однако, что если эту связь признавать, мы также имеем дело с буквализацией выражения.

«Несчастен тот, кого, как тень его, / Пугает лай и ветер косит» («Еще не умер ты. Еще ты не один…», 1937). По мысли О. Ронена, в этой строке зашифрована пословица собака лает – ветер носит [Ронен 2010: 92–93; Сошкин 2015: 250]. Представляется, однако, что о зашифрованности говорить все же не приходится: поговорка послужила лексическим стимулом строки, однако ее идиоматический смысл в текст не переносится.

«Наливаются кровью аорты» («Стихи о неизвестном солдате», 1937). Идиома наливаться кровью означает ‘покраснеть от прилива крови под влиянием гнева’ и, как правило, сочетается с глазами. В процитированной строке фразеологический смысл уходит, и словосочетание буквализуется – ‘аорты наполняются кровью’.

В одном из последних стихотворений читаем: «И свои-то мне губы не любы, – / И убийство на том же корню» («Флейты греческой тэта и йота…», 1937). В этом примере выражение на корню (‘в самом начале, не дав развиться’) предопределяет словарный состав строки, однако ее устойчивое значение в стихах не проявляется: убийство и отторжение от собственной жизни как бы вырастают из одного корня.

Следующие два примера мы склонны считать переходными. С одной стороны, идиома как мотиватор лексического ряда в них достаточно легко опознается, но либо в самом общем виде, либо ее элементы относятся к разным смысловым частям высказывания.

Финал стихотворения «Батюшков» (1932): «Вечные сны, как образчики крови, / Переливай из стакан в стакан». По всей вероятности, конструкция здесь основана на идиоме переливать из пустого в порожнее, но лишь на грамматическом уровне (разумеется, идиоматическая семантика не сохраняется).

Если предыдущий пример демонстрирует связь с идиомой в самом общем виде, то следующий, наоборот, относится к случаям, когда элементы идиомы включены в разные смысловые части высказывания. В примере, который мы разбирали в начале работы, – «Были очи острее точимой косы – / По зегзице в зенице…» (1937) – лексический ряд мотивируется идиомой беречь (хранить) как зеницу ока. Слово очи относится к тому, что характеризует остроту взгляда, а зеница (‘зрачок’) – к тому, что попадает в поле зрения. Если бы мы стали рассматривать вторую строку отдельно и вне контекста, лексическую связь с идиомой восстановить было бы невозможно.

3.3. Идиома как лексический мотиватор

Последний пример открывает группу случаев, в которых, с одной стороны, идиома перестает легко опознаваться читателем, с другой – ее элементы могут относиться к разным смысловым частям высказывания. Иными словами, здесь мы имеем дело с чем-то вроде глубинной семантической мотивировки, механизмы которой скорее скрыты от читателя (хотя строки могут производить впечатление интуитивно понятных).

«Век мой, зверь мой, кто сумеет / Заглянуть в твои зрачки / И своею кровью склеит / Двух столетий позвонки?» («Век», 1922). Словосочетание кровью склеит, по всей вероятности, идет от идиомы скрепить кровью (договор, клятву). Идиоматический смысл в тексте не сохраняется – вместо договора или клятвы в процитированной строфе речь идет об искупительной жертве. Модификация глагола (скрепить → склеить) объясняется свойством крови быть липкой, как будто способной что-либо склеивать. Из-за этого идиому, по-видимому, достаточно сложно опознать как источник лексического ряда[43].

Неоднократно обсуждалась строка из стихотворения «Как светотени мученик Рембрандт» (1937) – «Но око соколиного пера» [Полякова 1997: 88; Успенский Ф. 2014: 9–10]. В строке описывается птичье перо, рисунок которого напоминает глаз. Такие перья характерны не для соколов, а для павлинов. Возможно, слово соколиный выбрано поэтом для создания иконического эффекта [Успенский Ф. 2014: 9–10]. Само же словосочетание мотивировано идиомой соколиный глаз. В стихах идиома модифицируется, а ее смысл – ‘острое зрение’ – в текст не переносится. Читатель может не воспринимать след идиомы, поскольку она нейтрализована контекстом (описание пера).

Другой «птичий» пример: «Хвостик лодкой, перья черно-желты, / Ниже клюва в краску влит» («Мой щегол, я голову закину…», 1936). В нем выделенное словосочетание мотивировано идиомой вогнать в краску (с глагольной заменой вогнать / влить). Фразеологический смысл выражения связан со смущением (иногда – стыдом), а его внутренняя форма – с физиологическим эффектом, когда лицо краснеет от названных эмоций. Для описания щегла, голова которого за клювом, как правило, красного цвета, Мандельштам использует лексический ряд идиомы и ее внутреннюю форму (это позволяет точно отметить орнитологические приметы птицы), однако не переносит в текст фразеологическое значение (‘смутить, заставить застыдиться от чего-либо’).

Сложно формализуемым случаем можно считать и такой: «Увы, растаяла свеча / Молодчиков каленых, / Что хаживали вполплеча / В камзольчиках зеленых» («Увы, растаяла свеча…», 1932). С. В. Полякова предположила, что в выделенном словосочетании имеется в виду дерзкая походка, молодчики хаживали «плечом вперед, боком» [Полякова 1997: 85]. Действительно, текст заставляет думать, что молодчики ходили как будто вразвалочку. Этот смысл, как кажется, создается контекстом стихотворения, тогда как узус русского языка приписывает коллокации обратное значение. Так, в словаре Даля приводится выражение: «Проходи вполплеча, или дай полплеча, сторонись немного, проходи боком». Проходить вполплеча, таким образом, означает действие, в котором человек должен постараться уменьшиться в размерах и не демонстрировать своей молодцеватости.

«Кому – крутая соль торжественных обид» («Кому зима – арак и пунш голубоглазый…», 1922). М. Л. Гаспаров полагал, что крутая соль обид напоминает «о горечи соли (иной, более высокой, чем горечь дыма)» [Гаспаров М. 2000]. Указанное словосочетание, с нашей точки зрения, вызвано кулинарным контекстом – коллокацией круто посолить (то есть ‘сильно посолить’). По всей видимости, элементы этой коллокации разбиваются как смысловое целое и мотивируют словосочетание крутая соль. Семантика коллокации, скорее всего, исчезает (ср. торжественные обиды), а если и сохраняется, то связывается с другой частью высказывания – с лексемой обиды («сильные обиды»).

Еще один неоднозначный пример – строка стихотворения «Обороняет сон мою донскую сонь» (1937): «Страны – земли, где смерть уснет, как днем сова». Несколько огрубляя, можно сказать, что сложная для понимания строка сообщает о том, что в стране больше не будет смерти: она уснет, как днем засыпает сова. Соответственно, смерть сравнивается со сном. Спаянность семантики смерти и сна в словосочетании смерть уснет, по нашему мнению, мотивирована в данном случае идиомой заснуть (уснуть) мертвым сном. Элементы идиомы используются для создания сложного образа, при этом сама идиома раздробляется на отдельно существующие слова, которые комбинируются в новом смысловом порядке. Думается, что идиома-мотиватор в данном случае читателем если и опознается, то с большим трудом.

Примеры, в которых элементы идиомы относятся к разным частям высказывания, в целом малодоказуемы. Некоторые кажутся убедительными, некоторые выглядят натяжкой. Приведем несколько наблюдений, в которых мы не можем быть уверены.

«И букв кудрявых женственная цепь / Хмельна для глаза в оболочке света» («Еще он помнит башмаков износ…», 1937). По мнению О. Ронена, словосочетание в оболочке света соотносится с радужной оболочкой глаза [Ronen 1983: 359]. Возможно, эта коллокация действительно мотивирует лексический ряд строки. Вместе с тем в этом примере оболочка связана со светом, а словосочетание оболочка света может зависеть как от глаза (‘глаз в оболочке света’), так и от букв (‘цепь букв в оболочке света хмельна для глаза’). Так или иначе, в строке поэт материализует свет, представляя его веществом, окутывающим предметы.

Сильнее разнесены элементы коллокации в следующем случае: «Как тельце маленькое крылышком / По солнцу всклянь перевернулось <…> Как комариная безделица / В зените ныла и звенела» («Как тельце маленькое крылышком…», 1923). Здесь в зените употреблено в прямом значении, а метафорика этих строк основана на коллокации солнце в зените. Хотя строки из приведенного примера далеко отстоят друг от друга (1-я – 2-я строки 1‐й и 2‐й строфы), сблизить их и заметить в них реализацию устойчивого словосочетания позволяет тот факт, что они, по-видимому, описывают одну и ту же ситуацию.

«Этот воздух пусть будет свидетелем, / Дальнобойное сердце его, / И в землянках всеядный и деятельный / Океан без окна – вещество» («Стихи о неизвестном солдате», 1937). В этом примере сейчас нас интересуют только выделенные слова – воздух и океан. Надо полагать, оба слова означают ‘воздух’ в разных частях высказывания. По наблюдению И. М. Семенко, здесь можно увидеть идиоматическое выражение океан воздуха [Семенко 1997: 91]. Думается, что оно разбивается и разносится по различным строкам строфы, а его идиоматический смысл (‘много воздуха’) в текст не переносится – в словосочетании океан без окна воздух называется океаном напрямую, уже без семы ‘много’. Фразеологизм, таким образом, становится мотиватором метафорического ряда.

Иногда мы сталкиваемся со сложными случаями, когда элементы идиомы не только находятся вдали друг от друга, но и содержат подстановку другого слова. К ним, в общем, плохо применим критерий убедительности, поскольку все зависит от риторики доказательства. Так, в стихотворении «Дворцовая площадь» (1915) читаем: «В черном омуте столицы / Столпник-ангел вознесен». Понятно, что здесь описывается Александрийский столп в Санкт-Петербурге. Понятно также, что ангел на вершине Александрийского столпа противопоставляется омуту столицы. Остается только гадать, не мотивирован ли лексический ряд обсуждаемых строк поговоркой в тихом омуте черти водятся (с синонимической заменой тихий → черный и парадигматической черти → ангел).

С некоторыми примерами десемантизации идиомы мы еще встретимся в следующих разделах.

4. ЧАСТИЧНОЕ ПРОЯВЛЕНИЕ ИДИОМЫ/КОЛЛОКАЦИИ В ВЫСКАЗЫВАНИИ

В этот обширный класс объединяются случаи, когда идиома или коллокация представлена в высказывании не целиком, а лишь одним из своих элементов.

4.1. Перенос элемента идиомы/коллокации

К этому разделу отнесены примеры, в которых один из элементов идиомы/коллокации оторван от слова, с которым он обычно связан, и отнесен к другому слову поблизости.

Схематическая запись: идиома / коллокация АБ представлена в тексте как Ах+Б, где х – «внешнее» по отношению к идиоме / коллокации слово.

Эталонный пример:

«Где ночь бросает якоря / В глухих созвездьях Зодиака» («Где ночь бросает якоря…», 1920) – коллокация глухая ночь разбита на составные элементы, и прилагательное глухой перенесено от слова ночь к слову созвездья. Знание об этом приеме позволяет не столько прояснять смысл образа (глухие созвездия), сколько понимать языковую игру текста – видеть, что в подобных случаях новые образы возникают с помощью переработки устойчивых языковых сочетаний.

Перенос элемента идиомы / коллокации – прием, который мы находим в ряде стихотворений Мандельштама, хотя и нельзя сказать, что он весьма частотный. Отчасти выделяемая в данном разделе группа по структуре (но не по примерам) пересекается с группой 5.2.2 и 5.2.3. В ней, как будет показано ниже, представлены случаи, в которых коллокация / идиома осложнена элементом другой коллокации / идиомы. Так, в строке «В глубоком обмороке вод» («О, как мы любим лицемерить…», 1932) выражение глубокий обморок как бы надстроено фраземой глубокие воды, и это наложение усиливает образ. Этот пример можно было бы рассмотреть и в ключе 4.1: характеристика обморока перенесена из словосочетания глубокие воды, однако так разрушается спаянность словосочетания глубокий обморок. Поэтому в данной группе преимущественно собраны случаи, когда в обсуждаемых строках идиома / коллокация не выражена (как, например, не проявляется она в эталонном примере: «Где ночь бросает якоря / В глухих созвездьях Зодиака»).

Этот прием как последовательно реализуемый принцип в поэзии Мандельштама начала описывать С. В. Полякова. Исследовательница обратила внимание на то, что в ряде случаев эпитет перенесен в другой фрагмент текста[44]. Полякова назвала это явление «пролептическим эпитетом» и рассматривала главным образом «переставленные» прилагательные. При этом для нее идиоматический план не играл существенной роли, определяющим критерием служило то, что эпитет казался поставленным не на свое место и получал мотивировку только при отнесении к существительному в другом фрагменте текста. Нам же представляется ключевым именно фразеологический аспект. В самом деле, заметить такой «перенесенный» эпитет можно благодаря тому, что сила связи прилагательного с существительным устойчивее в идиоматических элементах, а не в свободных сочетаниях. Если же уровень фразеологии никак не проявляется, то такой эпитет оказывается не «пролептическим», а просто метафорическим. Иными словами, «пролептическим» эпитет становится только в силу фразеологического аспекта языка. Поэтому далее примеры Поляковой мы будем описывать в нашей терминологии. Добавим также, что в этой ячейке нашей классификации будут рассматриваться не только «переставленные» прилагательные (хотя таких примеров достаточно много). Наконец, в этой группе мы попытаемся проанализировать как чистые случаи переноса элемента идиомы / коллокации, так и случаи, в которых исходная идиома / коллокация представлена в модифицированном виде.

Рассмотрим примеры Поляковой.

«Скрипучий труд не омрачает неба / И колесо вращается легко» («На каменных отрогах Пиерии…», 1919). Труд назван скрипучим, хотя изначально эта характеристика принадлежит слову колесо [Полякова 1997: 122]. Подчеркнем, что если сравнить словосочетания скрипучий труд и скрипучее колесо, то только второе можно признать более или менее частотной коллокацией.

«И нет рассказчика для жен / В порочных длинных платьях» («Увы, растаяла свеча…», 1932). Здесь «на платья порочных итальянок перенесены качества чуждой им нравственной сферы» [Полякова 1997: 127].

«На тебя надевали тиару – юрода колпак, / Бирюзовый учитель, мучитель, властитель, дурак!» («Голубые глаза и горячая лобная кость…», 1934). В этом примере поставленные в рифменную позицию слова образуют выражение дурацкий колпак [Полякова 1997: 274].

«Лошадиная бритва английская / Адмиральские щеки скребла» («От сырой простыни говорящая…», 1935). «Адмирал энергично действует бритвой (скребет как скребницей), это и порождает эпитет бритвы и намечает представление о лошадинообразной физиономии генерала» [Полякова 1997: 118], то есть речь идет о выражении лошадиное лицо.

«Клейкой клятвой липнут почки» (1937) – коллокация липкие / клейкие почки объясняет характеристику клятв. Этот случай позволяет понять строки «И к губам такие липнут / Клятвы…» в том же тексте, а также строку «Эту клейкую клятву листов» из стихотворения «Я к губам подношу эту зелень…» (1937) [Полякова 1997: 123].

Иногда дистанция между словами оказывается достаточно большой. Так, в «Риме» (1937) Полякова рассматривает первую и последнюю строку начальной строфы: «Где лягушки фонтанов, расквакавшись <…> Земноводной водою кропят». Здесь «понятие земноводности перенесено с лягушек на их окружение» [Полякова 1997: 125].

Еще к одному примеру мы обратимся ниже (так как он относится к сложным случаям), а здесь приведем наблюдение Б. М. Гаспарова, в котором семантическая дистанция между элементами выражения еще сильнее, чем в «Риме». В строке «Крутое „Верую“ и псалмопевца роздых» («В хрустальном омуте какая крутизна!..», 1919) «Верую» названо крутым потому, что эта характеристика взята из коллокации крутые горы; горы несколько раз появляются в этом стихотворении: «За нас сиенские предстательствуют горы», «И с христианских гор в пространстве изумленном» [Гаспаров Б. 1994: 148].

Добавим к перечисленным случаям еще ряд примеров в хронологическом порядке.

«Ворон на своем суку / Много видел на веку» («Музыка твоих шагов…», 1909) – здесь разбита идиома на своем веку. В том же стихотворении в строках «А встающая волна / Набегающего сна» отчетливо выделяется коллокация набегающая волна (волна набегает).

«И печальный встречает взор / Отуманенный их узор» («Истончается тонкий тлен…», 1909). Узор облаков назван отуманенным потому, что прилагательное перенесено от существительного взор в коллокации отуманенный взор / взгляд.

«И день сгорел, как белая страница» («О небо, небо, ты мне будешь сниться!..», 1911). Этот пример мы отнесли в данную группу, хотя это решение, очевидно, не бесспорно. Коллокация белая страница вполне распространена. Однако если считать, что сравнение в строке основывается на глаголе, то эпитет может показаться избыточным (так, любая страница может сгореть). Смысл же фразы день сгорел означает: ‘день закончился, быстро прошел’, и, по всей видимости, в этом фрагменте акцентируется именно светлая часть суток. Окончание светового дня может быть подчеркнуто, и это позволяет предположить, что семантически прилагательное допустимо соотнести с существительным день (ср. сему ‘белый’ в идиоме среди бела дня).

«Есть ценностей незыблемая скала» (1914). Характеристика скалы взята из идиомы незыблемые ценности.

«Уничтожает пламень / Сухую жизнь мою» (1915). Прилагательное сухой, возможно, перенесено от слова дерево в финале строфы: «А дерево пою».

«Сей длинный выводок, сей поезд журавлиный» («Бессоница. Гомер. Тугие паруса…», 1915). Слово длинный, характеризующее слово выводок, первоначально принадлежало слову поезд.

«И холодком повеяло высоким / От выпукло-девического лба» («На каменных отрогах Пиерии…», 1919). Слово высокий, описывающее лоб, становится атрибутом холодка; ср. коллокацию высокий лоб.

«Когда городская выходит на стогны луна» (1920). Эпитет, отнесенный к луне, взят из коллокации городские площади (здесь – городские стогны).

«Тонкий воздух кожи…» («Веницейской жизни, мрачной и бесплодной…», 1920). Эпитет тонкий перенесен к воздуху от кожи (ср. коллокацию тонкая кожа).

«Тучное море кругом закипает в ключ» («С розовой пеной усталости у мягких губ…», 1922). Прилагательное тучный заимствовано из коллокации тучный бык (бык появляется в тексте раньше: «Яростно волны зеленые роет бык»). В том же стихотворении, в строке «Лоном широкая палуба, гурт овец» слово лоно возникло из выражения лоно моря.

«Круглым жаром налитые / Поднимают купола» («Как растет хлебов опара…», 1922). Жар назван круглым потому, что прилагательное взято из словосочетания круглые купола.

«Мой прекрасный жалкий век. / <…> Вспять глядишь, жесток и слаб, / Словно зверь, когда-то гибкий…» («Век», 1922) – коллокация жестокий век разбивается, и ее элементы разносятся по разным частям строфы, вследствие чего слово жестокий оказывается в семантическом поле слова зверь и осмысляется уже как общий признак века и зверя.

«Под соленой пятою ветра устроит отвес…» («Нашедший подкову», 1923). В этой строке проявляется идиома под пятой, однако она осложнена прилагательным соленый. Это прилагательное перенесено в идиому от слова ветер в той же строке, ср. устойчивую коллокацию соленый ветер.

«Я с веком поднимал болезненные веки – <…> Ход воспаленных тяжб людских» («Нет, никогда, ничей я не был современник…», 1924). Здесь – в рамках одной строфы – разделяются элементы выражения воспаленный взгляд, и именно из‐за него тяжбы названы воспаленными.

«Чуя грядущие казни, от рева событий мятежных / Я убежал к нереидам на Черное море» («С миром державным…», 1931). Словосочетание рев моря разбивается, и рев соотносится с событиями мятежными.

«Из густо отработавших кино, / Убитые, как после хлороформу, / Выходят толпы» («Полночь в Москве…», 1931). Скорее всего, характеристика работы кино (густо) перенесена здесь от толп; семантика этих слов в сочетании дает коллокацию густая толпа.

«И татарского кумыса / Твой початок не прокис» («Сядь, Державин, развалися…» («Стихи о русской поэзии, 1»), 1932). По наблюдению Б. М. Гаспарова, початок здесь связан с початой бутылкой [Гаспаров Б. 1994: 131]. По-видимому, мы имеем дело со сложным переносом эпитета. В следующей строфе действительно используется слово бутылка: «Дай Языкову бутылку», и резонно предполагать, что в этом примере коллокация початая бутылка разбивается и первое слово коллокации переносится в строки о Державине, при этом «по пути» элемент коллокации успевает поменять частеречную принадлежность, из прилагательного превратившись в существительное.

«Какой-нибудь честный предатель, / Проваренный в чистках, как соль» («Квартира тиха, как бумага», 1933). К разным частям высказывания относятся элементы выражения вываренная соль (с синонимической заменой: вываренная → проваренный).

«…Как бы внутри гранита / Зернится скорбь в гнезде былых веселий» («Речка, распухшая от слез соленых…», «<Из Петрарки>», 1933–1934). И. М. Семенко обратила внимание на то, что итальянское слово granito в качестве существительного означает ‘гранит’, а в качестве прилагательного – ‘зернистый’ [Семенко 1997: 63]. Это усиливает семантическую связанность гранита и глагола зерниться. Вместе с тем существует словосочетание зернистый гранит, которое в строках разбивается на составные элементы и прилагательное перемещается к слову скорбь, причем этот перенос сопровождается изменением части речи (прилагательное → глагол).

«Лиясь для ласковой, только что снятой, маски, / Для пальцев гипсовых, не держащих пера» («10 января 1934»). Прилагательное гипсовый, характеризующее пальцы, очевидно, перенесено от маски, ср. коллокацию гипсовая маска (посмертная маска снимается именно из гипса).

«Исполню дымчатый обряд» (1935). По всей вероятности, прилагательное дымчатый заимствовано как характеристика агата («И муравьиный брат – агат»); см. специальное название камня – дымчатый агат (ср.: [Литвина, Успенский Ф. 2016: 287]).

«Стенобитную твердь я ловлю, – / И под каждым ударом тарана» («Небо вечери в стену влюбилось…», 1937). Прилагательное из коллокации стенобитный таран перемещено к тверди.

«Я упаду тяжестью всей жатвы <…> Прошелестит спелой грозой Ленин» («Если б меня наши враги взяли…», 1937). Выражение спелая жатва разнесено по разным частям высказывания и объясняет, почему именно так названа гроза.

«И, раскачав колокол стен голый» («Если б меня наши враги взяли…», 1937) – в строке прилагательное голый передвинуто от слова стены (ср. коллокацию голые стены) к колоколу.

«Стекло Москвы горит меж ребрами гранеными» («Обороняет сон мою донскую сонь…», 1937). Здесь прилагательное граненый, по-видимому, перемещено к ребрам от существительного стекло, ср. коллокацию граненое стекло (ср. также случай со строкой «Воздух твой граненый» в разделе 6).

«Играли рыбы, дом построив пресный» («Реймс – Лаон», 1937). В описании витража поэт использует словосочетание пресный дом. Характеристика дома восходит либо к коллокации пресное озеро («Я видел озеро, стоявшее отвесно»), либо к пресной реке («Мальчишка-океан встает из речки пресной»).

«Мощь свободная и мера львиная» («Рим», 1937). В строке прилагательное львиный оторвано от существительного мощь, ср. устойчивое выражение львиная мощь.

Сложный случай представляет собой первая строка стихотворения «Пою, когда гортань сыра, душа суха» (1937). Явное противопоставление сухости и сырости здесь, возможно, подсказано такими выражениями, как сухо в горле, горло пересохло. Характеризуя гортань, Мандельштам заменяет сухость влажностью, но «вытесненный» эпитет не исчезает, а переносится к слову душа.

Итак, рассматриваемый прием работает на дополнительную семантическую связность лексического ряда текста, скрепляя слова того или иного фрагмента. При этом надо подчеркнуть, что в этих случаях речь идет о языковом понимании устройства текста, однако оно не перечеркивает понимания поэтического. Так, в структурно идентичных примерах – «Ворон на своем суку / Много видел на веку» и «Пою, когда гортань сыра, душа суха» – свой сук и сырая гортань должны восприниматься как таковые, сколько бы внимательный читатель ни относил в своем сознании эпитет к другому слову.

В целом этот прием, хотя он регулярно встречается в стихах Мандельштама, не становится очень продуктивным, поскольку постоянно осложняется другими способами работы с фразеологическим уровнем.

В качестве переходного примера приведем строки, отмеченные Поляковой, в которых исследовательница заметила перенос эпитета. «На кону горы крутопоклонной – / Втридорога снегом напоенный» («На доске малиновой, червонной…», 1937). Здесь слово втридорога стоит как бы не на своем месте (поскольку снег бесплатный) – оно, очевидно, соотносится с предыдущей строкой. Однако связь эта неоднозначна. Так, на кону горы понимается в двух планах – и как склон горы, и как кон игры. Связь семы ‘денег’ (втридорога) и ‘игры’ (кон) проявляется в поговорках: деньги на кон, отец дьякон, либо в кон, либо вон и т. п. [Полякова 1997: 102]. Таким образом, в этом примере в словосочетании на кону горы перерабатывается коллокация на кону игры и слово гора ритмически и фонетически заменяет слово игра, перенося семантику игры в следующую строку. Перенос эпитета по Поляковой здесь есть, тем не менее он возникает под влиянием другого смыслопорождающего механизма. Такого рода замены и подстановки формируют каталог примеров в группе 4.2.

4.2. Замена элемента идиомы/коллокации

В высказывании на месте второго элемента находится другое слово. Связь «нового» слова с вытесненным может строиться на разных принципах. Выделяются подгруппы синонимии и антонимии (тогда высказывание предстает переосмыслением идиомы / коллокации). Замена может быть устроена по принципу изоритмической и фонетической близости слов. Однако иногда и этот принцип не соблюдается – слово в тексте просто вытесняет слово из идиомы. Наконец, выделяется подгруппа, в которой слово или два слова в строке могут актуализировать идиому.

Отсутствующий в высказывании элемент либо появляется в тексте в другом месте, либо вообще не возникает в стихотворении, хотя может достраиваться читателем в силу инерции, заданной идиомой или коллокацией. Идиоматический смысл может как привноситься, так и не привноситься. В последнем случае припоминание идиомы позволяет объяснить семантику образа по аналогии.

Схематическая запись: идиома / коллокация АБ представлена в высказывании как Б (причем семантика А может, но не обязательно проявиться в тексте в другом месте).

Эталонный пример:

«Рядом с готикой жил озоруючи

И плевал на паучьи права» («Чтоб, приятель и ветра, и капель…», 1937) – в этих строках идиома птичьи права (на птичьих правах) модифицирована в словосочетание паучьи права. Замена прилагательного птичьи на паучьи, по всей вероятности, осуществляется в рамках парадигматического соотношения классов животных (птицы – пауки). Семантика идиомы птичьи права – ‘без законных оснований’ – в высказывание напрямую не переносится, притом что след этой идиомы в стихах отчетливо ощущается. Так паучьи права осмысляются по контрасту с правами птичьими: в контексте стихотворения – это, по-видимому, отталкивающие, «законные» права власть имущих государственных людей. Одновременно семантика идиомы проявляется в описании героя стихотворения – Франсуа Вийона: он предстает живущим озоруючи разбойником, грешным певцом, который, по сути, существовал в мире паучьих прав без законных оснований (то есть на птичьих правах). Наконец, опущенный элемент идиомы – слово птичьи – возникает, правда, в измененном виде – в качестве родовидового синонима в конце стихотворения: «И пред самой кончиною мира / Будут жаворонки звенеть». Таким образом, мы можем предполагать, что вытесненный элемент идиомы возвращается в другом фрагменте текста.

Замены в поэтике Мандельштама играют важнейшую роль. Благодаря статье Б. А. Успенского этот принцип в значительной степени отрефлексирован. Однако исследователь обратился только к одному типу замен, в котором слова в поэтическом тексте соотносятся с «вытесненными» по ритму и иногда по фонетической близости (примеры приводятся ниже). Нам представляется, что нет жесткой необходимости придерживаться исключительно принципа изоритмичности и фонетического сходства слов. В нашей классификации примеры Успенского объединяются в одну группу, которая будет рассмотрена не сразу. С нашей точки зрения, проанализированные ученым замены являются частным случаем реализации более общего принципа замен, основанных на работе Мандельштама с фразеологическим планом языка. Начать стоит с обширного списка примеров, в которых замены связаны с синонимией и антонимией.

4.2.1. Синонимические и антонимические замены

В эту группу объединяются случаи, в которых замена элемента идиомы / коллокации базируется на синонимии или антонимии.

4.2.1.1. Антонимия

В эту небольшую группу попадают случаи, в которых образ возникает под влиянием идиомы АБ, элементы которой в тексте заменяются на А-б (или -а-б), где -б – антоним Б. Стоит, однако, подчеркнуть, что в данной группе речь идет не о строгой лингвистической антонимии, а скорее о сильном языковом контрасте исходных языковых элементов и элементов, задействованных в поэтическом высказывании (иногда этот контраст выражается только за счет отрицания или, наоборот, за счет отказа от отрицательных частиц в привычных языковых оборотах).

Этих примеров в стихах Мандельштама совсем мало, но среди них, думается, есть примечательные образцы.

«И боги не ведают – что он возьмет» («„Мороженно!“ Солнце. Воздушный бисквит…», 1914). По наблюдению М. Л. Гаспарова, в выражении боги не ведают можно увидеть идиому бог весть [Гаспаров М. 2001: 618], хотя, возможно, ближе здесь оказывается разговорное выражение бог его знает, переведенное поэтом в высокий стиль и употребленное в антонимическом смысле.

«Веницейской жизни, мрачной и бесплодной / Для меня значение светло» (1920). Светлое значение, по всей вероятности, контрастно основывается на выражениях, в которых смысл чего-либо соотносится с темнотой; ср. темный смысл, темные речи и т. п. Ср. в том же стихотворении: «Все проходит. Истина темна».

«Я знаю, с каждым днем слабеет жизни выдох» («1 января 1924»). В основе этого образа лежит переосмысление коллокаций, в которых жизнь соединена с дыханием, ср. вдохнуть жизнь, дыхание жизни и т. п. В них, как правило, жизнь связывается с вдохом, здесь же проявляется антонимическая замена.

«Черноречивое молчание в работе» («Чернозем», 1935). Б. А. Успенский обратил внимание на то, что в этой строке слово черноречивое замещает слово красноречивое [Успенский Б. 1996: 315]. В самом деле, отталкиваясь от идиомы красноречивое молчание, поэт по контрасту превращает цвет молчания в такой, который в большей степени согласуется с земельными работами.

«Стук дятла сбросил с плеч. Прыжок. И я в уме» («Стансы», 1935). Последняя фраза строится на антитетическом осмыслении идиомы быть не в своем уме (конструкция в уме в узусе возможна разве что в вопросительных предложениях, ср.: ты в своем уме?)[45].

«И быть хозяином объятной / Семипалатной простоты» («Пластинкой тоненькой жиллета…», 1936). Объятная простота состоит из ряда замен. Во-первых, в контексте стихотворения простота предстает заменой слова простор. Во-вторых, объятный появляется как антоним слова необъятный, связанного, очевидно, с идиомой необъятный простор.

«Жалея ствол, жалея сил» («Сосновой рощицы закон…», 1936). Словосочетание жалея сил, скорее всего, возникает как переосмысление идиомы не жалея сил. По-видимому, грамматически в жалея сил обнаруживается сдвиг, в разговорной речи в таком контексте выражение было бы представлено как жалея силу / силы, и форма сил подчеркивает связь с идиомой.

«И, спотыкаясь, мертвый воздух ем» («Куда мне деться в этом январе?..», 1937). Поедание воздуха по контрасту переосмысляет выражение пить воздух, которое встречается как в языковом узусе и литературных текстах, так и частотно в стихах Мандельштама.

«Вооруженный зреньем узких ос» (1937). Смысл этого высказывания противопоставлен смыслу идиомы видно невооруженным глазом / взглядом, которая в строке антитетически переосмысляется и модифицируется (глаз/взгляд заменяется на синомически близкое зренье).

В порядке исключения приведем еще один пример, который строится не только на антонимии, но в котором ее важно подчеркнуть: «И приниженный гений могил» («Стихи о неизвестном солдате», 1937). Словосочетание приниженный гений антитетически переосмысляет литературную коллокацию высокий гений[46]. О других языковых эффектах этой строки см. в следующем разделе.

В большей степени в творчестве Мандельштама распространен принцип синонимических замен, к которому мы и переходим.

4.2.1.2. Синонимические замены

В этой ячейке классификации представлены случаи, в которых идиома / коллокация АБ выражена в тексте как Аб, где б – либо синоним Б, либо слово, находящееся в семантической близости с Б (то есть является своего рода окказиональным синонимом). Иными словами, речь идет о близких по смыслу выражениях, в которых, однако, благодаря изменениям в самом широком смысле чаще всего исчезает фразеологическое значение (разумеется, случаи с коллокациями не такие яркие, как с идиомами, но мы сочли возможным не выделять их в отдельную группу).

В отличие от группы 2, где представлены модифицированные фразеологизмы, в данной группе идиоматический смысл в подавляющем большинстве примеров не считывается, во всяком случае, не всегда воспринимается как очевидный (хотя, по всей вероятности, для некоторых читателей отдельные кейсы уместнее бы смотрелись в группе 2).

Примеры рассматриваются в хронологическом порядке, однако сложные случаи приводятся отдельно, в следующем разделе.

«На перекрестке удивленных глаз» («Мой тихий сон, мой сон ежеминутный…», 1908) – видимо, словосочетание на перекрестке глаз основано на коллокации скреститься взорами / взглядами (с простой синонимической заменой взоры / глаза и трансформацией глагола скреститься в однокоренное существительное перекресток). Из-за такой модификации к семантике этого выражения добавляется пространственная визуализация перекрестка.

«Как в ожидании вина / Пустые зыблются кристаллы» («В просторах сумеречной залы…», 1909). Пустые кристаллы, очевидно, заменяют коллокацию пустые бокалы. Замена бокалов на кристаллы, в свою очередь, может быть мотивирована частотным для бокалов эпитетом – хрустальные.

«Довольно огненных страниц / Уж перевернуто веками!» («Под грозовыми облаками…», 1910). Страницы, перевернутые веками возникают под влиянием идиомы страницы истории (и являются риторической модификацией выражения).

«Как кристаллическую ноту, / Что от рождения чиста!» («Silentium», 1910). Характеристика ноты – кристаллическая – незаметно использована вместо кристально чистая (не случайно в следующей строке встречается слово чиста).

«Расширенный пустеет взор» («Слух чуткий парус напрягает…», 1910). Расширенный взор заменяет коллокацию расширенные зрачки (с синонимией взора и зрачков).

«Темное дерево слова» («Листьев сочувственный шорох…», 1910). Несколько неожиданно для раннего Мандельштама (ср. соседние примеры) в этой строке можно увидеть витиеватую семантическую игру: дерево слова допустимо трактовать как словосочетание, возникшее на основе термина дерево языков[47] (дерево понимается буквально, а раз оно бывает языковым, то бывает и словесным).

«Что слабых звезд я осязаю млечность?» («Нет, не луна, а светлый циферблат…», 1912). Млечность звезд здесь переосмысляет Млечный путь [Гаспаров М. 2001: 614].

«Души готической рассудочная пропасть» («Notre Dame», 1912). Пропасть души вырастает из распространенных и стертых выражений, в которых душа обладает характеристикой глубины, – глубина души, глубокая душа, бездна души и т. п.

«А хищный глазомер простого столяра» («Адмиралтейство», 1913). Хищный глазомер предстает синонимической вариацией идиомы орлиный взгляд, причем взгляд заменяется глазомером, а орлиный – признаком птицы – хищный. Возможно, на обсуждаемое словосочетание накладывается и коллокация хищный взгляд, в таком случае глазомер простого столяра оказывается не только ‘точным’, но и ‘жадно ищущим красоту’.

«И, если подлинно поется / И полной грудью наконец» («Отравлен хлеб и воздух выпит…», 1913). Оборот петь полной грудью основан на синонимии с устойчивой конструкцией дышать полной грудью (пение и дыхание могут быть семантически сближены благодаря воздуху, горлу и т. п.).

Два примера из стихотворения «Старик» (1913). «А глаз, подбитый в недрах ночи» – недра ночи заменяют буквально понятую коллокацию глубокая ночь. Интереснее в конце стихотворения: «А дома – руганью крылатой». Крылатая ругань возникает как риторическая замена воспринятого дословно фразеологизма крылатые слова (крылатое выражение).

«В Египет водяным путем» («От вторника и до субботы…», 1915). Словосочетание водяной путь предстает синонимической заменой водного пути.

«Уносит времени прозрачная стремнина» («С веселым ржанием пасутся табуны…», 1915). Как заметил О. Ронен, эта строка – парафраз литературной идиомы река времен [Ronen 1983: 113].

«Старухи-овцы – черные халдеи, / Исчадье ночи в капюшонах тьмы» («Обиженно уходят на холмы…», 1915, 1923). Словосочетание исчадье ночи является синонимичным идиоме исчадье ада.

«И достигает скорбного закала / Негодованьем раскаленный слог…» («Я не увижу знаменитой „Федры“…», 1915). В этом примере видоизменена коллокация достигать накала.

Во фразе Федры – «Любовью черною я солнце запятнала!» (« – Как этих покрывал и этого убора…», 1915) – переосмысляется идиома запятнать род, потому что «Федра приходится внучкой богу Солнца» [Гаспаров М. 2001: 623]. Солнце и род, таким образом, превращаются в окказиональные синонимы.

«Честолюбивый сон он променял на сруб» («Декабрист», 1917). Честолюбивый сон взят из коллокации честолюбивая мечта; сон и мечта – синонимы.

«Пусть говорят: любовь крылата, / Смерть окрыленнее стократ» («Твое чудесное произношенье…», 1917). Образы этих строк возникают на основе вариаций выражений, в которых эмоции окрыляют человека, ср.: любовь окрыляет (выражение, по видимости, понимается буквально: любовь может окрылять, потому что у нее самой есть крылья).

«Что в горячке соловьиной / Сердце теплое еще» («Что поют часы-кузнечик…», 1917). Соловьиная горячка синонимична любовной горячке [Гаспаров М. 2001: 630].

«Где не едят надломленного хлеба» («На каменных отрогах Пиерии…», 1919). Надломленный хлеб, очевидно, заменяет преломленный хлеб, ср. выражение преломить хлеб. Интересно, что эта замена незаметна, возможно, из‐за синонимической близости слов.

«В тебе все прихоть, все минута» («Мне жалко, что теперь зима…», 1920). В строке коллокация минутная прихоть разбивается на два отдельных слова, представленных как синонимы.

«И угли ревности глотает» («Я в хоровод теней, топтавших нежный луг…», 1920). Угли ревности здесь восходят к выражению жгучая ревность.

«И вчерашнее солнце на черных носилках несут» («Сестры – тяжесть и нежность – одинаковы ваши приметы…», 1920). Образ вчерашнего солнца обычно соотносится исследователями с образом черного солнца (и, с легкой руки Ахматовой, – еще и с Пушкиным) в других стихах Мандельштама, хотя строка в целом описывает закат: солнце садится, и наступающая темнота метафорически осмысляется как черные носилки, на которых уносят солнце. Словосочетание вчерашнее солнце построено на основе коллокации вчерашний день (два выражения здесь сближаются: и вчерашнее солнце, и вчерашний день означают то, что было вчера, в светлое время суток прошедшего дня, нюансированное различие заключается в том, что в стихах «вчера» возникает с заходом солнца). По-видимому, в тексте могут проявляться и рефлексы идиоматического значения, присущего словосочетанию вчерашний день, – ‘нечто отжившее’ (нечто – уже вчерашний день), которые здесь скорее буквализуются.

«На дикую, чужую / Мне подменили кровь» («Я наравне с другими…», 1920). Вероятно, словосочетание мне подменили кровь вырастает из идиомы тебя (меня) как будто подменили (с метонимической связью я и крови).

«Кому жестоких звезд соленые приказы / В избушку дымную перенести дано» («Кому зима – арак и пунш голубоглазый…», 1922). Словосочетание перенести приказы переосмысляет коллокацию отдать приказ (раз приказ можно отдать, его можно и перенести, глаголы становятся окказиональными синонимами).

«С розовой пеной усталости у мягких губ» (1922). Лексический ряд этой строки модифицирует идиому с пеной у рта (с синонимической заменой рот – губы); фразеологический смысл в этой строке не проявляется, но переносится в следующую: «Яростно волны зеленые роет бык».

«Есть в лазури слепой уголок» («Ветер нам утешенье принес…», 1922). Словосочетание слепой уголок восходит к идиоме слепое пятно.

«Чтобы розовой крови связь» («Я не знаю, с каких пор…», 1922). В этой строке трансформируется выражение кровная связь (с заменой прилагательного кровный на существительное кровь). Само изменение оказывается возможным потому, что исходное выражение понимается буквально.

В том же стихотворении, в строке «Уворованная нашлась», по мысли М. Л. Гаспарова, говорится о потерянной связи [Гаспаров М. 2001: 640]. Скорее всего, уворованный и потерянный предстают здесь окказиональными синонимами.

«По звучным мостовым прабабки городов» («Язык булыжника мне голубя понятней…», 1923). Прабабка городов – риторическая вариация выражения мать городов.

В первой строке того же стихотворения: «Язык булыжника мне голубя понятней…» – по наблюдению О. Ронена, словосочетание голубя понятней восходит к библейскому выражению просты как голуби [Ronen 1983: 77].

Несколько примеров из стихотворения «Опять войны разноголосица…» (1923–1929). Строка «Как шапка холода альпийского» риторически развивает коллокацию шапка снега. «Из года в год, в жару и в лето» – с совсем небольшим смещением выражения в жару и в холод. «Давайте бросим бури яблоко» – метафора бури яблоко возникает на основе идиомы яблоко раздора [Семенко 1997: 131; Гаспаров М. 2001: 643].

«Вдруг простегивает путь, / Исчезая где-нибудь» («Жизнь упала, как зарница…», 1925). Глагол в словосочетании простегивает путь заменяет глагол из коллокации прокладывать путь.

«Я только запомнил каштановых прядей осечки» («Я буду метаться по табору улицы темной…», 1925). По наблюдению И. М. Семенко, выражение прядей осечки возникает по аналогии с выражением волосы секутся [Семенко 1997: 11].

«Орущих камней государство» («Армения, 6», 1930) – словосочетание орущие камни – риторическое и смысловое усиление выражения камни возопиют.

«Дикая кошка – армянская речь / Мучит меня и царапает ухо» (1930). Метафорическая развертка и, в частности, словосочетание царапать ухо отталкиваются от идиомы нечто режет слух.

В том же стихотворении: «Бывший гвардеец, замыв оплеуху». Здесь, видимо, переосмысляется идиома смыть оскорбление [Успенский Ф. 2014: 117].

«И по-звериному воет людье» (1930). Лексический и смысловой ряд этой строки восходит к идиоме волком выть (с изменением словесного состава, но с сохранением идиоматического значения)[48].

«Колют ресницы…» (1931) – высказывание представляет собой трансформированное выражение колет в глазах. В той же строке: «В груди прикипела слеза». Описание слезы с помощью глагола прикипеть происходит потому, что в языке слезы могут связываться с горением, ср. горючие слезы. Поэт буквализует и модифицирует распространенную коллокацию (сема ‘горения’ меняется на сему ‘кипения’ и выражается глаголом, причем горение и кипение в данном случае оказываются окказиональными синонимами).

«Чтоб сияли всю ночь голубые песцы / Мне в своей первобытной красе» («За гремучую доблесть грядущих веков…», 1931, 1935). Первобытная краса основывается на коллокации первозданная краса (красота)[49].

«Там хоть вороньей шубою / На вешалке висеть» («Жил Александр Герцович…», 1931) – здесь, по мнению ряда исследователей, переосмысляется выражение висеть на виселице [Сошкин 2015: 102; Видгоф 2015: 82].

«Золотыми пальцами краснодеревца» («Канцона», 1931). В строке, очевидно, перерабатывается идиома золотые руки.

«И расхаживает ливень» («Зашумела, задрожала…» («Стихи о русской поэзии, 2»), 1932). Как уже отмечалось, эта фраза является синонимическим развитием коллокации идет дождь [Ronen 1983: 109; Успенский Б. 1996: 313].

«Здесь провал сильнее наших сил»[50] («Ламарк», 1932). Строка модифицирует выражение выше моих / наших сил. Интересно обратить внимание на то, что сема ‘силы’ (сильнее, сил) повторяется дважды, однако, по-видимому, за счет идиоматического смысла читателем этот повтор не ощущается как излишний.

В том же стихотворении: «Красное дыханье, гибкий смех». По наблюдению Е. Сошкина, гибкий смех основывается на коллокации гибкая улыбка [Сошкин 2015: 163].

«Все тот же кисленький кусающийся дым» («Холодная весна. Бесхлебный, робкий Крым…», 1933). Дым назван кусающимся, потому что такая его характеристика возникает по смежности из буквально понятой идиомы дым ест глаза (раз дым способен есть, он способен и кусаться).

«Тараканьи смеются усища»[51] («Мы живем, под собою не чуя страны…», 1933). Как заметил Е. А. Тоддес, «связь усища—смеются близка к фразеологической (ср. улыбнулся в усы, пряча улыбку в усы)» [Тоддес 1994: 216]. Этот случай мы интерпретируем как синонимическое развитие устойчивых выражений: сема ‘улыбки’ модифицируется в ‘смех’, а агентами ‘смеха’ метонимически становятся сами усы (усища), а не подразумеваемые губы в приведенных языковых выражениях.

«Дол, полный клятв и шепотов каленых» («Речка, распухшая от слез соленых…», «<Из Петрарки>», 1933–1934). Каленый шепот усиливает коллокацию жаркий шепот.

«Хоть ключ один – вода разноречива» («Когда уснет земля и жар отпышет…», «<Из Петрарки>», 1933). Разноречивость воды связана с выражениями, в которых течение воды сопоставляется с (невнятной) речью, см.: лепет ручья, ручей лепечет и т. п. Забегая вперед, приведем пример из стихотворения 1936 года, базирующийся на похожем лексическом переосмыслении приведенных выражений: «Речек, бающих без сна» («Как подарок запоздалый…»).

«Где плавкий ястребок на самом дне очей?» («10 января 1934»). Дно очей возникает под влиянием термина глазное дно.

«Молчит, как устрица» («Откуда привезли? Кого? Который умер?..», 1934). В этом высказывании модифицируется идиома молчать как рыба.

Заслуживают внимания несколько случаев из стихотворения «Мастерица виноватых взоров…» (1934). «Ходят рыбы, рдея плавниками». Словосочетание ходят рыбы основывается на коллокациях, в которых существительное рыба соотносится с глаголом, означающим пешее перемещение в пространстве, см.: рыба ходит косяком, рыба идет и т. п.

В том же стихотворении: «Не звучит утопленница-речь». Эта строка, по-видимому, отталкивается от идиомы (молчать) как воды в рот набрать, которая понимается как буквально, так и усиленно (вода во рту переосмысляется как утопление). Этот семантический план развивается в стихотворении дальше, ср.: «Твои речи темные глотая».

«На Красной площади всего круглей земля» («Да, я лежу в земле, губами шевеля…», 1935). К. Ф. Тарановский обратил внимание на то, что строка представляет собой парафраз выражения пуп земли [Тарановский 2000: 194]. Обсуждая другую строку стихотворения – «И скат ее твердеет добровольный», исследователь возвел ее лексический ряд к коллокации твердая почва [Тарановский 2000: 194]. Представляется, что в обоих случаях мы имеем дело с синонимическим развитием.

«С занавеской в окне, с головою в огне» («Как на Каме-реке глазу темно, когда…, 1», 1935). Метафора головы в огне возникает под влиянием фраземы голова горит.

В том же стихотворении: «В паутину рядясь, борода к бороде, / Жгучий ельник бежит…». Словосочетание борода к бороде становится синонимическим развитием таких идиом, как плечом к плечу и нос к носу. В обеих идиомах присутствует сема ‘в непосредственной близости’ (правда, нос к носу обычно сталкиваются, а плечом к плечу – стоят – идиомы различаются как однократное и длительное действие). Общая для приведенных идиом сема проявляется и в борода к бороде, однако здесь имеется в виду длительное действие, поэтому предположение о том, что синонимически переосмысляется идиома плечом к плечу, кажется более предпочтительным.

В том же цикле: «Я смотрел, отдаляясь, на хвойный восток» («Я смотрел, отдаляясь, на хвойный восток…, 3»). Хвойный восток, очевидно, возникает на основе коллокации хвойный лес.

«Глаз превращался в хвойное мясо» («День стоял о пяти головах…», 1935). Описываемое физиологическое ощущение, надо полагать, базируется на основе таких выражений, как глаз колет, в глазу колется, что-то режет глаз и т. п. Сема ‘остроты’ остается, но выражается прилагательным хвойный.

«Кидаясь на луну в невольничьей тоске» («Бежит волна – волной волне хребет ломая…», 1935). По наблюдению Ю. И. Левина, кидаясь на луну соотносится с выражением выть / лаять на луну [Левин 1998: 46], представая синонимической заменой фразы.

«В землю я заемный прах верну» («Не мучнистой бабочкою белой…», 1935–1936). Строка отталкивается от идиомы предать прах земле.

«Играй же на разрыв аорты» («За Паганини длиннопалым…», 1935). На разрыв аорты, видимо, переосмысляет выражение разрыв сердца (несмотря на лексическую замену, идиоматический экспрессивный смысл в строке, кажется, сохраняется).

«Оберегая сна приливы и отливы» («Внутри горы бездействует кумир…», 1936). Приливы и отливы, которые можно воспринимать как фиксированную языковую пару, в данном случае, по-видимому, синонимически развивают слово наплыв из выражения сон наплывает (раз сон может наплывать, то есть раз он уподоблен водной стихии, у него могут быть приливы и отливы).

«С говорящими камнями / Он на счастье ждет гостей» («Оттого все неудачи…», 1936). Как и в случае со строкой «Орущих камней государство» («Армения, 6»), здесь на говорящие камни повлияла идиома камни возопиют.

«Ученый плащик перчит злоба» («Когда щегол в воздушной сдобе…», 1936). Ученый плащик – это синонимическая вариация ученой мантии. Словосочетание перчит злоба является модификацией выражения черная злоба (сема ‘черный’ ассоциативно включена в значение слова перец, поэтому перчить и черный предстают окказиональными синонимичными словами). Ср. далее: «А чепчик черным красовит».

«Как вестник без указа, / Распахнут кругозор» («Я около Кольцова…», 1937). Распахнутый кругозор возникает по аналогии с идиомой распахнуть глаза. Ср. в другом стихотворении 1937 года: «И отдышавшийся распахнут кругозор» («О, этот медленный, одышливый простор!..»).

«Защищают оговорки / Слабых, чующих ресниц» («Твой зрачок в небесной корке…», 1937). Оговорки ресниц вырастают из фразем, в которых взгляд сополагается с речью, см., например, шепот ресниц.

«И резкость моего горящего ребра» («Как светотени мученик Рембрандт…», 1937). Горящее ребро, по наблюдению С. В. Поляковой, основывается на словосочетании саднящее ребро [Полякова 1997: 87]. С нашей точки зрения, в данном случае объяснение проще: горящее ребро появляется как детализация коллокации рана горит.

«Были очи острее точимой косы» (1937) – напомним, что здесь обыгрывается буквально понятая идиома острый взгляд.

«И в горных ножнах слух, и голова глуха» («Пою, когда гортань сыра, душа суха…», 1937). Метафора слуха, как бы спрятанного в ножны, по всей вероятности, переосмысляет выражение нечто режет слух. При дословной интерпретации строки´ звук оказывается острым предметом (например, мечом), которому необходимы ножны (слух). Одновременно, по-видимому, учитывается и выражение острый слух, однако сема ‘остроты’ переносится со слуха на звук.

В том же стихотворении: «Песнь одноглазая, растущая из мха, – / Одноголосый дар охотничьего быта». Этот случай был рассмотрен Б. А. Успенским, который заметил, что слово одноглазая заменяет слово одногласая, подсказанное в следующей строке [Успенский Б. 1996: 320]. Мы исходим из того, что в цитате перерабатывается коллокация одноголосая песнь: глас (голос) и глаз предстают очень похожими, фонетически идентичными словами.

«Я только в жизнь впиваюсь…» («Вооруженный зреньем узких ос…», 1937). Семантика строки строится на отталкивании от идиомы упиваться жизнью.

«И несладким кормит хлебом / Неотвязных лебедей» («Слышу, слышу ранний лед…», 1937). Как уже было замечено, несладкий хлеб – это модификация литературного крылатого выражения горький хлеб изгнанья [Сошкин 2015: 218, с ук. лит-ры.]. Этот пример интересен тем, что подключение крылатых дантовских слов актуализирует тему изгнания (не вполне очевидную на первый взгляд); характерно при этом, что дантовская тема раньше уже была задана в стихотворении: «Круг Флоренции своей / Алигьери пел мощней».

«Обороняет сон мою донскую сонь» (1937). В строке переосмысляется выражение охранять чей-либо сон (с синонимией глаголов охранять и оборонять). В том же стихотворении: «Рабу не быть рабом, рабе не быть рабой». Как указал Ф. Б. Успенский, строка является парафразой лозунга Мы не рабы, рабы не мы [Успенский Ф. 2014: 77].

Остановимся на ряде примеров из «Стихов о неизвестном солдате» (1937).

«Помнит дождь, неприветливый сеятель». Связь дождя и сеятеля основана на коллокации дождь сеет(ся) или на аналогичных по смыслу, но грамматически по-другому оформленных выражениях – небо/тучи сеют дождь[52]. Отталкиваясь от фразеологического плана, Мандельштам создает образ дождя-сеятеля, продолжая таким образом антропоморфное описание природных сил в стихотворении.

«Как мне с этой воздушной могилой / Без крыла и руля совладать». Воздушная могила, по предположению Б. М. Гаспарова, идет не только от поэтических выражений, но и от фраз из жаргона летчиков и моряков: воздушный гроб, летать (плавать) на гробах, угробиться (то есть разбиться) [Гаспаров Б. 1994: 227]. Если так, то словосочетание воздушная могила можно понимать как синонимичное по отношению к устойчивым коллокациям в определенной языковой среде. Добавим, однако, что его допустимо рассматривать и как синонимическое развитие воздушной ямы (при определенном понимании яма оказывается синонимом могилы). Сама воздушная яма появляется в стихах ниже.

«Как сутулого учит могила». Как уже было замечено, эта строка – парафраз поговорки горбатого могила исправит [Хазан 1991: 297; Гаспаров Б. 1994: 229]; в ней возникает окказиональная синонимия – учить / исправлять (помимо легко опознаваемой синонимии сутулый / горбатый).

«Шевелящимися виноградинами». Как уже отмечалось, эта строка, по всей вероятности, переосмысляет выражение гроздья гнева [Ronen 1983: 150; Гаспаров М. 1996: 70]. Семантически это подкрепляется и семой ‘угрозы’, и далее – глаголом висеть («И висят городами украденными») и лексемой ягода («Ядовитого холода ягодами»).

«Золотыми обмолвками, ябедами». Золотые обмолвки можно понимать как синонимическое развитие выражения золотые слова (с заменой по общему семантическому признаку речи: слова → обмолвки).

«Треугольным летит журавлем». По мысли Ю. И. Левина, треугольным … журавлем – «образ от боевого клина <…> и от журавлиного клина в „Бессоннице…“ 1915 г.» [Левин 1979: 199]. Представляется, что вспоминать раннее стихотворение не обязательно, поскольку строка в первую очередь строится на переосмыслении языка. Так, прилагательное треугольный занимает место слова клин из коллокации журавлиный клин, а журавлиный при этом трансформируется в существительное журавль. Контекст стихотворения, а именно клин боевой в третьей строфе, подкрепляет сложную семантику строки.

«И приниженный гений могил». Гений могил уже интерпретировался как фосген [Ронен 2002: 112]. Для нас, однако, важно наблюдение М. Л. Гаспарова: «гением могил (как genius loci), вероятнее всего, назван газ фосген» [Гаспаров М. 1996: 34]. В самом деле, словосочетание гений могил построено по модели выражения гений места (в данном случае само место уточняется).

«Мыслью пенится – сам себе снится». Череп способен пениться мыслью, потому что эта метафора основана на устойчивых словосочетаниях, сопоставляющих мысль и интенсивный процесс нагрева жидкости, ср.: мысли кипят, мысль бурлит и т. п.

«Чаша чаш и отчизна отчизне». С точки зрения Ф. Б. Успенского, «невольно возникает, например, мысль о родстве конструкции отчизна отчизне с традиционной формулой Pater patriae „отец отечества“» [Успенский Ф. 2014: 78][53]. Семантически измененная конструкция отчасти проявляется в слове отец в конце фрагмента: «Шекспира отец» [Семенко 1997: 102].

Наконец, последний пример из «Солдата»: «Я ль без выбора пью это варево». В этой фразе переработано слабоидиоматическое словосочетание без выбора, которое в специальных комментариях не нуждается. При этом ситуация выбора (точнее – отсутствия выбора) и глагол пить актуализируют не конкретный, а обобщенный бытийственный смысл происходящего. Он соотносится с идиомой пить / испить горькую чашу чего-либо (страданий, горя, мучений). Пью это варево предстает синонимическим развитием этого выражения, причем занятно, что «вытесненная» из строки чаша уже возникала в тексте стихотворения (см. «Чаша чаш…»).

«Не сравнивай: живущий несравним…» (1937). Строка обыгрывает, буквализуя, слово несравненный из конструкции несравненный Х (несравненный поэт, несравненный человек и т. п.)[54].

«Размотавший на два завещанья / Слабовольных имуществ клубок» («Чтоб, приятель и ветра, и капель…», 1937). Как заметил Б. А. Успенский, в основе этого фрагмента лежит выражение проматывать деньги [Успенский Б. 2018: 29], по-видимому понятое буквально (их можно как проматывать, так и разматывать).

«Наклони свою шею, безбожница» («Я молю, как жалости и милости…», 1937). Здесь, очевидно, переосмысляются близкие фраземы склонить шею, склонить голову.

«Зорко смотрит в явь» («Пароходик с петухами…», 1937). Эта строка основывается на переработке идиомы смотреть в корень.

4.2.1.3. Сложные случаи синонимии

В творчестве Мандельштама встречаются еще более сложные случаи синонимии, когда оба элемента идиомы / коллокации АБ представлены в тексте как аб, где а и б – синонимические замены А и Б.

«Пшеницей сытого эфира» («Опять войны разноголосица…», 1923–1929). Образ пшеницы эфира можно понимать как окказиональный синоним манны небесной (думается, что чаемые времена связаны не только с идеей мира («Где нет ни волка, ни тапира»), но и с божественным изобилием – пшеницей эфира). В таком случае не возникает необходимости в сложном оккультном подтексте (философия Гурджиева), который в свое время предлагал О. Ронен и с присутствием которого был согласен Тарановский [Тарановский 2000: 18].

«Где каждый стык луной обрызган» («Грифельная ода», 1923). Словосочетание луной обрызган допустимо интерпретировать как яркую метафору, в основе которой лежат какие-то визуальные впечатления и т. п. Вместе с тем оба элемента словосочетания соотносятся с коллокацией льется свет. Так, луна является источником света. Свет в метафорическом пространстве русского языка предстает жидкостью. Мандельштам, исходя из этих представлений, приписывает источнику света возможность им брызгаться.

«Учеников воды проточной» («Грифельная ода», 1923). По наблюдению О. Ронена, эта строка – параномастическая перифраза поговорки вода камень точит [Ronen 1983: 112]. Здесь мы сталкиваемся со сложным случаем синонимического варьирования. Так, выражение вода камень точит, восходящая к строке Овидия Gutta cavat lapidem non vi sed saepe cadendo [Капля долбит камень не силой, но частым паденьем], часто употребляется в смысловом контексте учения и научения чему-либо. Этот семантический план в строке «Грифельной оды» проявляется в лексеме ученики. Соотношение проточной и точит возникает благодаря созвучию слов, которые оказываются как бы фонетическими и вследствие фонетики – семантическими синонимами.

«Кто веку поднимал болезненные веки» («1 января 1924»). По глубокому замечанию О. Ронена, отправной точкой этой строки служит идиома открыть кому-либо глаза (‘указать правду’) [Ronen 1983: 241]. Обыгрывание основывается на сложной синонимии: идиома понимается буквально (в соответствии с ее внутренней формой), поэтому поднимать становится окказиональным синонимом открывать, а глаза меняются на веки.

«Нюренбергская есть пружина, / Выпрямляющая мертвецов» («Рояль», 1931). Как уже отмечалось [Гаспаров М. 2001: 650; Napolitano 2017: 135], здесь трансформируется выражение горбатого исправит могила, причем, видимо, речь идет о полном виде этой фразы, то есть еще и о дополнении: а упрямого дубина. Словосочетание выпрямляющая мертвецов синонимически связано с идиоматическим смыслом выражения, а пружина изоритмически и фонетически заменяет слово дубина (см. также ниже пример из стихотворения «Голубые глаза и горячая лобная кость…», 1934).

«И свежа, как вымытая басня, / До оскомины зеленая долина» («Канцона», 1931). Словосочетание вымытая басня относится к загадочным и непонятным у Мандельштама. В самом деле, не очень ясно, что оно значит. Контекст строфы наводит на мысль, что в ней создается образ лица: «Край небритых гор еще неясен, / Мелколесья колется щетина». Тогда прилагательное вымытый продолжает семантический ряд сопоставления лица и природного ландшафта. При таком прочтении, однако, существительное басня по-прежнему не получает интерпретации, более того, если имеется в виду сопоставление лица и ландшафта, закономернее бы смотрелось прилагательное *умытая.

Хотя в целом метафорическая развертка строфы обыгрывает идиому лицо природы, нам представляется, что объяснение вымытой басни строится на другом принципе. С нашей точки зрения, вымытая басня – это сложная синонимическая замена идиомы чистый вымысел. Прежде всего, басня (если мы не говорим о литературном жанре) в фразеологическом фонде русского языка связывается с семантическом полем вымысла. Так, идиома рассказывать басни означает ‘выдумывать, говорить неправду’. В словосочетании вымытая басня слово басня несет идиоматический смысл, а не указание на жанровую особенность гипотетического текста, и синонимично слову вымысел. Сама идиома чистый вымысел при этом понимается буквально – чистым вымысел становится потому, что он был вымыт. Соответственно, прилагательное вымытая оказывается синонимом прилагательного чистый[55].

«За все, чем я обязан ей бессрочно» («К немецкой речи», 1932). Словосочетание бессрочно обязан вырастает из коллокаций вечно благодарен, вечно признателен. При поэтической трансформации наречие бессрочно воспринимается как синоним наречия вечно, а идея «обязанности» вытекает из переосмысления идеи «признательности» и «благодарности».

«И, плачучи, твержу: вся прелесть мира / Ресничного недолговечней взмаха» («Как соловей сиротствующий, славит…», «<Из Петрарки>», 1933). Как заметила И. М. Семенко, здесь «эффектно использован образ мгновенья ока» [Семенко 1997: 67]. В самом деле, ресничный взмах детализирует более общее понятие око и переводит его в темпоральное измерение, а прилагательное недолговечный ассоциируется с существительным мгновенье. Эта синонимическая замена подготавливается темой зрения в предыдущей терцине сонета: «Эфир очей, глядевших вглубь эфира».

«Так лежи, молодей и лежи, бесконечно прямясь» («Голубые глаза и горячая лобная кость…», 1934). Словосочетание бесконечно прямясь предстает синонимической вариацией идиомы горбатого могила исправит. Сема ‘смерти’ проявляется в глаголе лежать (напомним, что стихи написаны на смерть А. Белого). Прямясь же оказывается тем, что должно быть результатом действия могилы, – исправлением горбатости. Хотя строка семантически осложнена (так, смерть молодит, а могила исправляет горбатого не одномоментно, а бесконечно), в ее основе лежит переосмысленная идиома.

«Да, я лежу в земле, губами шевеля» (1935). Эта строка кажется интуитивно ясной, однако ее смысл парадоксален. В самом деле, первая часть высказывания сообщает, что герой лежит в земле, и это сложно интерпретировать иначе, чем решить, что он умер. Такое прочтение поддерживается тем, что выражения лежать в земле, ложиться в землю означают ‘умереть’. Но вторая часть высказывания, наоборот, извещает о том, что герой жив – он лежит в земле, шевеля губами. Эту парадоксальность можно понимать как реплику в диалоге с воображаемым собеседником (к диалогическому объяснению подталкивает разговорное да в начале строки), в которой признается метафорическая смерть говорящего субъекта, который хоть и умер, но продолжает писать стихи. Вместе с тем при таком акцентировании темы смерти списывать все только на метафорическую трактовку представляется не вполне согласным с текстом.

Думается, что строку в целом допустимо интерпретировать как сложную синонимическую вариацию выражения быть похороненным заживо. Ее смысл, очевидно, реализован в обсуждаемой строке. Более того, идиома употребима как в буквальном контексте в качестве своего рода медицинского термина (так, известна фобия многих людей XIX века быть похороненными заживо), так и в переносном (так может сказать о себе человек, попавший в обстоятельства, в которых он не способен реализоваться[56]). Привлечение выражения, таким образом, позволяет объяснить и реальную, и метафорическую трактовку строки. Надо полагать, именно актуализация этой идиомы (даже если она происходит в фоновом режиме) и делает обсуждаемую строку интуитивно понятной.

«Офицеры последнейшей выточки – / На равнины зияющий пах» («От сырой простыни говорящая…», 1935). Е. А. Тоддес считал, что слово пах здесь – отглагольное существительное от глагола пахать [Тоддес 2005: 443]. Мы не можем согласиться с такой интерпретацией (не только потому, что это переусложнение текста, но и потому, что, кажется, пах как отглагольное существительное не встречается в языке). С нашей точки зрения, пах равнины объясняется через идиоматику. Отчетливо эротический смысл строки и обсуждаемого словосочетания возникает под влиянием выражения лоно природы, является его синонимической вариацией. При этом родовое понятие природы заменяется конкретной равниной, а литературное слово лоно – более простым семантически близким словом пах.

«Тысячехолмие распаханной молвы» («Чернозем», 1935). В этой строке земля семантически связана с молвой (вероятно, молва предстает заменой слова земля). Эта связь кажется не очень мотивированной и достаточно темной. Однако обращение к фразеологическому фонду позволяет ее несколько прояснить. Так, словосочетание распаханная молва допустимо воспринимать как сложное синонимическое развитие идиомы слухами земля полнится. Идиома при этом понимается буквально – ‘слухи находятся внутри земли’ (при усилении – ‘слухи тождественны земле’). Поскольку слухи, а также их синонимический эквивалент – молва находятся внутри земли и как бы тождественны ей, то их, соответственно, можно распахать[57].

«Упал опальный стих, не знающий отца» («Как землю где-нибудь небесный камень будит…», 1937). Словосочетание не знающий отца – синонимическая вариация идиомы не помнящий родства, причем более генерализованное понятие родство заменяется частным случаем родственной связи – отцовством, а знать и помнить в их производной форме предстают синонимами.

«Заблудился я в небе – что делать?» (1937). Обсуждая эту строку, Ю. И. Левин заметил, что в ней можно увидеть «ситуацию затерянности в небе (совмещающую в себе и высшую степень потерянности, отсутствия почвы под ногами – и причастность небу)» [Левин 1979: 196]. В ремарке нас интересует тот факт, что, объясняя смысл текста, исследователь обратился к фразеологическому фонду. Может быть, это – случайная ассоциация. Возможно, однако, что смысл строки действительно отталкивается от выражения потерять почву под ногами. В таком случае идиома понимается как бы в развитии: потеря почвы под ногами связывается с перемещением в воздушное пространство (идиоматический смысл при этом сохраняется).

Впрочем, нельзя исключать, что строка строится и на развитии другой идиомы – повиснуть в воздухе. В таком случае небо и воздух становятся окказиональными синонимами, а идиоматический смысл выражения ‘оказываться в неопределенном, неясном положении’ отыгрывается в глаголе заблудился (заменяющем глагол повиснуть).

«И любопытные ковры людского говора» («Обороняет сон мою донскую сонь…», 1937). В строке допустимо увидеть передачу зрительного впечатления: первая строфа стихотворения описывает военный парад (черепах маневры), и коврами людского говора, вероятно, должны быть марширующие колонны солдат, поющих песню. При таком прочтении ковры с их прямоугольной формой ассоциируются с геометрической формой колонн марширующих солдат, а говор – с песней. Эта трактовка тем не менее толком не объясняет ни говор (говор плохо ассоциируется с песней), ни прилагательное любопытный. Может быть, речь и вовсе идет о зрителях парада, и тогда здесь проявляется перенос эпитета (не любопытные ковры, а любопытный говор или даже любопытные <люди>), но в таком случае совершенно не ясно, при чем здесь слово ковер.

С нашей точки зрения, понимание этой строки основано не столько на визуальных впечатлениях, сколько на семантических переходах. Мы исходим из того, что строка в целом – это характеристика некой речи. Думается, что ковры говора – это сложная синонимическая замена выражения плести языком, но, разумеется, выражение при этом сильно трансформируется и буквализуется. Язык предстает не столько органом в ротовой полости, сколько средством коммуникации и в таком виде синонимичен слову говор. Ковры оказываются результативом глагола плести, понятого в прямом значении, ср. коллокацию плести ковер (то есть ковры именно плетут). Схематично говоря, в сознании Мандельштама язык устроен так, что если он допускает плести что-то языком, то возможен и результат этого действия, например ковер (ковры), сплетенный (сплетенные) проявлением языка – говором.

«Миллионы убитых задешево» («Стихи о неизвестном солдате», 1937). Строка, по-видимому, является примером сложного случая синонимии. В словосочетании убитые задешево наречие задешево перерабатывает идиому ни за грош (‘напрасно, даром’), которая, как правило, употребляется в связи со смертью или тяжелым несчастьем, метафорически воспринимающимся как окончание жизни, – см. поговорки пропал ни за грош и погубили его ни за грош, приводимые в «Словаре…» Даля. Помимо синонимической замены, Мандельштам смещает семантику этого выражения, перенося его в военный контекст, и оно в модифицированном виде обозначает минимальную стоимость человеческой жизни на войне. Такое значение, в свою очередь, отталкивается от буквального понимания распространенных выражений, в которых жизнь соотносится с экономическим контекстом: цена человеческой жизни, жизнь бесценна, ценность человеческой жизни и т. п.

Интересно, что при всей трудности поэтики Мандельштама чистых сложных случаев синонимии в ней не так много (ср. количество примеров с примерами синонимических замен). Скорее всего, далеко не все примеры такой сложной синонимии были нами обнаружены. Вместе с тем особенность этих примеров такова, что они с трудом поддаются опознаванию. Для того чтобы идиома была узнана, ее компонент должен активировать небуквальное значение [Слюсарь et al. 2017: 92]. Очевидно, что, когда ни один элемент идиомы в высказывании напрямую не представлен, такая активизация представляется затруднительной[58].

4.2.2. Замены на других основаниях

В эту группу объединены примеры, в которых замена не основана на синонимии или антонимии.

4.2.2.1. Изоритмические и фонетически близкие замены

В этом разделе представлены случаи, в которых на место одного из элементов коллокации / идиомы встает другое слово, которое изоритмично и часто (но не обязательно) фонетически созвучно «вытесненному» слову. Понимание таких случаев двухфазово: с одной стороны, читатель понимает высказывание, опираясь только на имеющийся лексический ряд; с другой стороны, если он опознает лежащую в основе высказывания идиому / коллокацию, то он воспринимает фразу еще и по модели идиомы / коллокации. Иными словами, семантика «вытесненного» элемента проступает в поэтическом высказывании и в результате образуется сложная смысловая структура, учитывающая одновременно как данный в тексте, так и подразумеваемый в языке смысл, а содержащееся в высказывании слово наделяется семантическими признаками слова «вытесненного». Говоря совсем схематично, в таких конструкциях лексема А воспринимается как «Б, но только А».

Примеры Б. А. Успенского, включенные в эту группу, мы рассматриваем коротко, о некоторых других обнаруженных случаях говорим чуть подробнее. Примеры расположены в хронологическом порядке.

Прежде всего, однако, стоит обратить внимание на то, что в двух стихотворениях Мандельштам обнажил этот прием. Самым «чистым» образцом являются строки из стихотворения «Дикая кошка – армянская речь» (1930): «Долго ль еще нам ходить по гроба, / Как по грибы деревенская девка?..». В этих строках в устойчивом выражении ходить по грибы слово грибы заменяется изоритмическим и фонетически близким словом гроба. В сравнительной части предложения принцип замены акцентируется. Ходить по гроба, соответственно, воспринимается по модели ходить по грибы (но только по гроба), или, иными словами, семантика ходить по грибы привносится в выражение ходить по гроба (далее мы не будем расписывать механизмы читательской интерпретации таких замен).

Похожим образом в раннем стихотворении «Домби и сын» (1913) в строках «Как пчелы, вылетев из улья, / Роятся цифры круглый год» словосочетание роятся цифры следует понимать по модели выражения роятся пчелы, подсказанного сравнительной частью предложения. Этот пример более простой и понятный, а слово пчелы только изоритмически, но не фонетически близко слову цифры.

Теперь перейдем к тем случаям, в которых прием не так очевиден.

«И сумерки тканей / Пронизаны телом – / В сиянии белом» («Что музыка нежных…», 1909). В словосочетании пронизаны телом слово телом заменяет слово светом, причем на тело переносятся семантические признаки света.

«И томное окно белеет» («В огромном омуте прозрачно и темно…», 1910). Томное окно, очевидно, использовано на месте коллокации темное окно.

«И падающих звезд пойми летучий рай!» («Я знаю, что обман в видении немыслим…», 1911). Е. Сошкин обратил внимание на то, что за выражением летучий рай скрывается летучий рой [Сошкин 2015: 246–247].

«Ярких дней сияющая рана!» («Ты прошла сквозь облако тумана…», 1911). Еще один пример Е. Сошкина: сияющая рана заслоняет словосочетание зияющая рана [Сошкин 2015: 246–247].

«Прекрасен храм, купающийся в мире» («Айя-София», 1912). Словосочетание в мире в этой фразе использовано вместо в море (ср. коллокацию купаться в море). См. далее обыгрывание значения слова парус: «На парусах, под куполом».

«Прозрачная весна над черною Невой / Сломалась, воск бессмертья тает» («На страшной высоте блуждающий огонь…», 1918). Б. А. Успенский полагает, что слово весна заменяет слово свеча, что позволяет объяснить появляющийся дальше воск бессмертья [Успенский Б. 1996: 318]. Возможно, однако, что здесь проявляется другая трансформация: слово воск подставлено вместо слова лед. При таком прочтении нет необходимости видоизменять словосочетание прозрачная весна (ассоциативно оно кажется вполне понятным, поскольку прозрачный и весна семантически соотносятся с воздухом), а коллокации тает лед и сломался лед подкрепляют допустимость такой замены.

«Уносит ветер золотое семя» («Феодосия», 1919–1922). Слово семя выступает вместо слова время, взятого из идиомы золотое время [Успенский Б. 1996: 316].

«То вдруг прокинется безумной Антигоной» («Я слово позабыл, что я хотел сказать…», 1920). Можно предположить, что украинизм [59]прокинется, если рассматривать его в рамках русского языка, ассоциируется со словом кинется (см. дальше – бросается к ногам) и контаминирует его с глаголом промахиваться. В то же время кажется, что этот глагол на основе фонетического сходства замещает слово прикинется. Семантика визуальной иллюзии, возникающая в вытесненном слове, поддерживается предшествующей строкой, в которой сообщается о неотчетливых зрительных впечатлениях: «И медленно растет, как бы шатер иль храм».

«А белый, белый снег до боли очи ест» («Кому зима – арак и пунш голубоглазый…», 1922). Снег появляется на месте дыма из выражения дым ест глаза. Примечательно, что дым появляется в других строках стихотворения: «горький дым к ночлегу», «избушка дымная».

«И я теперь учу дневник» («Грифельная ода», 1923). Дневник, очевидно, вытесняет слово язык из выражения учить язык [Успенский Б. 1996].

В том же стихотворении, в строке «Вода голодная течет» прилагательное голодный заменяет прилагательное холодный [Успенский Б. 1996: 314], поскольку взято из коллокации холодная вода[60].

«И беснуется от жару / Домовитая душа» («Как растет хлебов опара…», 1922). Слово жар использовано вместо слова жир из идиомы с жиру бесится.

«А небо будущим беременно…» («Опять войны разноголосица…», 1923–1929). Как заметил Л. Видгоф, слово небо встает на место слова время. Интересно, что в языке первой половины XIX века фиксируется устойчивое выражение, в котором время называется беременным будущим. Так, в письме А. И. Тургенева к П. А. Вяземскому говорится о чертах «нашего времени, беременного будущим» [Видгоф 2015: 104–105].

«Страна москательных пожаров» («Армения, 2», 1930). Москательные пожары, надо полагать, замещают москательные товары.

«Звезды живут – канцелярские птички» («На полицейской бумаге верже…», 1930). Птички, по наблюдению П. Наполитано, заменяют крыс, см. идиому канцелярская крыса [Napolitano 2017: 73].

«Взяв на прикус серебристую мышь» («После полуночи сердце ворует…», 1931). Слово прикус, по всей вероятности, использовано вместо слова прицел из идиомы взять на прицел.

«Не идет Гора на Жиронду» («Рояль», 1931). При всей важности истории Французской революции для понимания этого стихотворения, стоит отметить, что обсуждаемая строка, как указала П. Наполитано, строится по модели фрагмента поговорки если гора не идет к Магомету (на Жиронду и к Магомету предстают изоритмическими словосочетаниями; лексема гора, очевидно, обыгрывается в строке) [Napolitano 2017: 130].

«Катит гром свою тележку / По торговой мостовой» («Зашумела, задрожала…» («Стихи о русской поэзии, 2»), 1932). Эпитет торговый выступает вместо торцовый (ср. выражение торцовая мостовая) [Успенский Б. 1996: 314][61].

«Что ни казнь у него – то малина» («Мы живем, под собою не чуя страны…», 1933). «Усиленный арготизм малина» [Тоддес 1994: 211] заставляет вспомнить поговорку не жизнь, а малина [Napolitano 2017: 245]. Соответственно, здесь слово казнь заменяет слово жизнь.

«И янычарская пучина молодая» («Бежит волна – волной волне хребет ломая…», 1935). Пучина, как указал Б. А. Успенский, возникает на месте слова дружина (ср. выражение молодая дружина) [Успенский Б. 1996: 317].

«За бревенчатым тылом на ленте простынной» («День стоял о пяти головах. Сплошные пять суток…», 1935). С точки зрения М. Л. Гаспарова, слово тыл в этой строке замещает слово тын (см. коллокацию бревенчатый тын) [Гаспаров М. 2001: 661].

«Улитки рта наплыв и приближенье» («Когда заулыбается дитя…», 1936–1937). Как можно догадаться из темы стихотворения, улитка подменяет улыбку [Успенский Б. 1996: 316].

«Его холмы к далекой цели / Стогами легкими летели» («Пластинкой тоненькой жиллета…», 1936). Слово стогами употреблено вместо слова стопами. Замена дополнительно подкрепляется фразеологией – см., например, выражение подошва гор.

«Хляби хлеба, гроз ведро» («Эта область в темноводье…», 1936). Хляби хлеба, надо полагать, заменяют хляби неба, см. выражение разверзлись хляби небесные.

«А коршун где – и желтоглазый гон / Его когтей, летящих исподолобья?» («Где связанный и пригвожденный стон?..», 1937). Летящих исподлобья замещает смотрящих исподлобья (ср. коллокацию смотреть исподлобья); см. слово желтоглазый, где проявляется вытесненная сема ‘зрения’. Этот пример интересен тем, что, в отличие от других случаев, подключение исходной коллокации затрудняет понимание. В самом деле, словосочетание летящих исподлобья воспринимается как точка зрения Прометея, который смотрит исподлобья и видит когти коршуна (но сами когти коршуна смотреть исподлобья не могут).

«И не вожу смычком черноголосым» («Вооруженный зреньем узких ос…», 1937). По наблюдению Б. А. Успенского, слово черноголосый – трансформированное слово черноволосый (ср. черноволосый смычок) [Успенский Б. 1996: 314].

«Египтян государственный стыд» («Чтоб, приятель и ветра, и капель…», 1937). Как заметили Б. А. и Ф. Б. Успенские, слово стыд подменяет слово строй (см.: государственный строй) [Успенский Ф. 2014: 58].

«Для того ль заготовлена тара / Обаянья в пространстве пустом» («Стихи о неизвестном солдате», 1937). О. Ронен обратил внимание на то, что слово тара может замещать слово чары, причем слово чары семантически отыгрывается в слове обаянье [Ронен 2002: 117]. Добавим, что эта замена, по-видимому, возможна благодаря разговорному выражению чары обаяния[62].

«Свет размолотых в луч скоростей» («Стихи о неизвестном солдате», 1937). Слово луч, надо думать, используется вместо слова пыль из идиомы размолоть в пыль. Семантика вытесненного слова поддерживается дальнейшей строкой: «Весть летит светопыльной обновою».

Интересным образом, несмотря на то что принцип изоритмических и фонетически близких замен чрезвычайно важен для поэтики Мандельштама, примеров, которые бы последовательно реализовывали этот принцип, не так много (в отличие, например, от принципа синонимических замен). Впрочем, к группе 4.2.2.1 примыкает другая группа примеров, в которой высказывание также строится на принципе лексической замены, однако принцип изоритмического сходства уже не соблюдается.

4.2.2.2. Замены, не основанные на принципе изоритмии и фонетической близости

В этой группе также не проявляется синонимия или антонимия – речь идет о переносе семантических признаков вытесненного слова на слово, проявленное в высказывании. Механизм понимания таких случаев устроен точно так же, как в 4.2.2.1. Разумеется, такие строки часто проще, чем в предыдущих случаях, и, как правило, менее изящны. Примеры приводятся в хронологическом порядке.

«И как медленная тень / Ты сошла в морозный день» («Музыка твоих шагов…», 1909). Вторая строка этого примера строится по модели идиомы сойти в могилу / гроб; соответственно, день здесь заменяет второй элемент выражения. Семантику умирания поддерживает сравнение героини с тенью в первой строке приведенной цитаты.

«И в круглом омуте кровать отражена» («Соломинка, 1», 1916). Круглый омут возникает под влиянием коллокации круглое зеркало, семантика слова зеркало переносится в глагол отражена.

«Эта ночь непоправима» (1916). Ночь, по всей видимости, здесь заменяет слово ущерб из идиомы непоправимый ущерб (непрозвучавшее слово может быть и другим – ошибка, урон; эти слова также могут входить в идиоматическое выражение, которое допускает вариативность).

«Где курчавые всадники бьются в кудрявом порядке» («Золотистого меда струя из бутылки текла…», 1917). В этой строке, описывающей вьющийся виноград, сочетание кудрявый порядок, возможно, строится на основе коллокаций кудрявый слог, кудряво выражаться (значение прилагательного кудрявый – ‘прихотливый, запутанный’, как правило, возникает именно в этих выражениях).

«Не утоляет слово / Мне пересохших уст» («Я наравне с другими…», 1920). Строки варьируют фразему утолить жажду, следовательно, слово здесь заменяет воду.

«Цирюльника летающая скрипка» («Феодосия», 1919–1922). Скрипка, по всей видимости, используется вместо слова руки. Соединение сем ‘полета’ и ‘рук’ содержится в выражениях, характеризующих виртуозное владение чем-либо (см., например, руки летали по клавишам).

«Свой воробьиный холодок» («Московский дождик», 1922). Р. Сальваторе предположила, что в строке отражена идиома воробьиная ночь (поэтому ночь встает на место холодка). См. подробную аргументацию: [Сальваторе 2018].

«От лазурных влажных глыб / Льется, льется безразличье» («Век», ранняя редакция, 1922). Льется безразличье строится по модели коллокации льется свет, что подсказано первой строкой примера – лазурные влажные глыбы. Возможно, безразличье ассоциативно варьирует выражение равнодушная природа.

«Молочный день глядит в окно» («Сегодня ночью, не солгу…», 1925). Молочный день, вероятно, модифицирует коллокацию молочный туман; см. тему непрозрачного воздуха в начале строфы: «Холщовый сумрак поредел. / С водою разведенный мел».

«Тихо живет – хорошо озорует» («После полуночи сердце ворует…», 1931). Строка организована подобно выражению тише едешь – дальше будешь (его семантика, разумеется, сильно трансформируется). Можно предложить и альтернативное объяснение: здесь обыгрывается пословица в тихом омуте черти водятся.

«Холодным шагом выйдем на дорожку» («Довольно кукситься. Бумаги в стол засунем…», 1931). Словосочетание холодный шаг составлено по аналогии с такими выражениями, как холодная голова, холодный рассудок, где слово холодный передает значение спокойствия. Тема спокойствия появляется и в первой строке строфы: «Не волноваться. Нетерпенье – роскошь».

«За смолу кругового терпенья, – за совестный деготь труда» («Сохрани мою речь навсегда за привкус несчастья и дыма…», 1931). В словосочетании круговое терпенье, как представляется, слово терпенье заменяет слово порука, ср. выражение круговая порука [Ronen 1977: 162; Видгоф 2015: 66]. Терпенье, таким образом, приобретает семантические черты поруки.

«Еще обиду тянет с блюдца / Невыспавшееся дитя» («О, как мы любим лицемерить…», 1932). Б. А. Успенский предполагал, что обида использована вместо слова еда (фонетически близкого к слову обида) [Успенский Б. 1996: 318]. О. Ронен, напротив, утверждал, что вода в данном контексте более уместна [Ronen 1983: 252]. Мы склоняемся к тому, что в этом примере речь идет о жидкости, поскольку именно ее в языковом узусе тянут с блюдца. Ср. выражение тянуть с блюдца чай (например, у Б. Житкова: «И когда мама отворачивалась, глядел на нее украдкой вверх и старался без шума тянуть с блюдца чай»).

Впрочем, возможно и другое прочтение. Так, М. Л. Гаспаров предложил считать, что обиду тянет синонимично надувать губы [Гаспаров М. 2001: 652]. В таком случае ребенок с блюдца ничего не тянет, а выражение надувать губы как бы распадается на обиду и на движение губ, при котором как будто что-то тянут с блюдца.

«Все так же хороша рассеянная даль» («Холодная весна. Бесхлебный, робкий Крым…», 1933). По замечанию П. Наполитано, слово даль заменяет слово свет, см. коллокацию рассеянный свет [Napolitano 2017: 240]. Вспомним также, что, по свидетельству Н. Я. Мандельштам, изначальный вариант прилагательного был другой – расстрелянная даль, однако этот ход показался поэту слишком простым. По-видимому, это вытесненное слово важно для семантики текста: расстрелянную даль можно понимать как обстрелянную, то есть даль, в которую много стреляли (что соотносится с событиями Гражданской войны).

«Мы живем, под собою не чуя страны» (1933). П. Наполитано предполагает, что в строке модифицируется выражение не чуять под собой земли / ног [Napolitano 2017: 242]. Нам представляется, что здесь также можно увидеть трансформированное и близкое к приведенным выражение потерять почву под ногами.

«О радужная оболочка страха!» («Как соловей, сиротствующий, славит…», «<Из Петрарки>», 1933). Слово страх, по всей вероятности, заменяет слово глаз из коллокации радужная оболочка глаза. Примечательно, что «вытесненная» семантика не исчезает, а проявляется в следующей строке – «Эфир очей, глядевших вглубь эфира».

«Как там клубится легких складок буря?» («Промчались дни мои – как бы оленей…», «<Из Петрарки>», 1934). Строка отталкивается от выражения клубится туман. Семантически это может подкрепляться тем, что в строфе герой воображает Лауру в толпе теней.

«Что ленинское-сталинское слово / Воздушно-океанская подкова» («Мне кажется, мы говорить должны…», 1935) – по всей видимости, воздушно-океанская подкова возникает по модели коллокации воздушно-морское сражение. Этот образ, с нашей точки зрения, обусловлен двумя разными семантическими ассоциациями. Подкова как средство здорового существования рабочей лошади сопоставляется с восприятием ленинско-сталинского слова как основы, необходимой для функционирования государства. Одновременно ленинско-сталинское слово в таком контексте сравнивается и уравнивается со стихиями.

«Полон воздуха был рот» («Эта область в темноводье…», 1936). Строка, надо полагать, обыгрывает идиому забот полон рот.

«То ли дело любимец мой кровный» («Чтоб, приятель и ветра, и капель…», 1937). Слово любимец замещает слово родственник из выражения кровный родственник.

Ряд напрашивающихся замен, в которых слово тянет за собой замененное слово из идиомы / коллокации, обнаруживаем в «Стихах о неизвестном солдате» (1937). «Неподкупное небо окопное»: неподкупное небо вызывает в памяти коллокацию неподкупный судья (ср.: «В осужденье судьи и свидетеля»). «Небо крупных оптовых смертей»: оптовые смерти – оптовые закупки. «И бороться за воздух прожиточный»: прожиточный воздух – прожиточный минимум (ср. товарно-денежную тему всего стихотворения)[63]. И. М. Семенко обратила внимание на то, что в строке «Безымянная манна его» словосочетание безымянная манна «завуалированно подразумевает выражение манна небесная» [Семенко 1997: 91; ср. Хазан 1991: 295].

В том же стихотворении: «Чтоб в его дорогие глазницы / Не могли не вливаться войска?». Глагол вливаться, по всей вероятности, актуализирует коллокацию льется свет (и другие выражения, в которых на языковом уровне свет соотносится с жидкостью). Это поддерживается и остаточной темой зрения в этих строках (глазницы). Соответственно, в этих строках войска наделяются семантическим компонентом света.

4.2.3. Актуализация идиомы

Группу составляют случаи, когда одно слово в высказывании актуализирует в сознании читателя идиому или коллокацию. Второй элемент коллокации может подкрепляться семантикой текста, но это не обязательно каждый раз происходит. Примеры, включенные в этот раздел, относятся по большей части к спорным или, во всяком случае, не всегда очевидным. Иногда сюда же помещены примеры, в которых коллокация / идиома, скорее всего, имеется в виду, однако синтаксическая структура фразы устроена таким образом, что места для замены в высказывании не находится (и это отличается от предыдущих случаев в группах 4.2.1–4.2.2).

«Ты перенес свой жребий дивный» («Ода Бетховену», 1914). По наблюдению М. Н. Осадчей, слово жребий, означающее в данном контексте ‘судьбу’, здесь ассоциируется с выражениями бросить жребий, вытянуть жребий [Осадчая 2012: 207–208].

«И мнится мне: весь в музыке и пене, / Железный мир так нищенски дрожит» («Концерт на вокзале», 1921, <1923?>). Л. Я. Гинзбург считала, что «в пене он потому, что дрожь вовлекла в этот смысловой круг стоящее за его пределами представление о загнанном, взмыленном коне» [Гинзбург 1997: 349]. Иными словами, в основе этой ассоциации выражение конь в пене (мыле).

«Звездный луч – как соль на топоре» («Умывался ночью на дворе…», 1921). По мысли М. Л. Гаспарова, слово соль проявляется и в значении очистительной соли перед жертвоприношением, и в значении соль земли [Гаспаров М. 2001: 639].

«Чтобы силой или лаской / Чудный выманить припек» («Как растет хлебов опара…», 1922). С точки зрения М. Н. Осадчей, хотя словосочетание чудный припек обладает положительными коннотациями, слово припек актуализирует идиому сбоку припека (содержащую, наоборот, коннотации отрицательные) [Осадчая 2014: 341–344].

«И губы оловом зальют» («1 января 1924»). Слово олово, как отмечал Ронен, может актуализировать поговорку, приводимую в «Словаре…» Даля, – слово олово [Ronen 1983: 254]. Возможно, это позволяет объяснить, почему в строке говорится о губах, а не о горле (семантическая связь слова и губ сильнее, чем слова и горла).

«Где к зловещему дегтю подмешан желток» («Я вернулся в мой город, знакомый до слез…», 1930). Строка, согласно Левину, восходит к пословице о ложке дегтя и бочке меда, хотя соотношение элементов у Мандельштама противоположное [Левин 1998: 20].

«Ох, как крошится наш табак!» («Куда как страшно нам с тобой…», 1930). Слово табак может напомнить идиому дело табак! [Uspenskij P. 2015].

«И пальцы женщин пахнут керосином» («Отрывки уничтоженных стихов, 2», 1931). По мысли М. Л. Гаспарова, в строке «сокращенно» представлена идиома дело пахнет керосином [Гаспаров М. 2001: 651]. Мы полагаем, что речь все же идет именно об ассоциации – фрагмент лексического ряда позволяет вспомнить об идиоме.

Точно так же происходит в строке «Сладко пахнет белый керосин» («Мы с тобой на кухне посидим…», 1931): и здесь керосин может ассоциироваться с выражением дело пахнет керосином (см. подробнее: [Uspenskij P. 2015]).

«Как я ни мучил себя по чужому подобью» («С миром державным я был лишь ребячески связан…», 1931). Слово подобье, вероятно, связывается с библейским выражением по образу и подобию.

«Потому что не волк я по крови своей / И меня только равный убьет» («За гремучую доблесть грядущих веков…», 1931, 1935). Как уже многократно отмечалось, слово волк здесь актуализирует поговорку человек человеку волк (не случайно в строках проблематизируется тема равенства).

«Увы, растаяла свеча / Молодчиков каленых» (1932). С. В. Полякова, комментируя эти строки, предложила считать, что «молодчики прошли огонь, воду и медные трубы» [Полякова 1997: 85]. Представляется, что характеристика молодчиков действительно может основываться на выражении пройти через огонь (точнее, с его подразумеваемыми семантическими последствиями). Обратим внимание на то, что сема ‘огня’ возникает в слове свеча в предыдущей строке.

«И всю-то ночь щекочет и муравит» («Как соловей, сиротствующий, славит…», «<Из Петрарки>», 1933). И. М. Семенко, изучавшая текстологическую историю стихотворения, сообщает, что в раннем варианте вместо слова муравит было слово буравит, употребленное в общепринятом значении (буравить душу). Окончательное муравит – своего рода неологизм, не связанный со словарным значением [Семенко 1997: 67]. Думается, что этот неологизм также восходит к фразеологии. Так, муравит, с нашей точки зрения, актуализирует идиому мурашки (побежали) по коже. Физиологические кожные ощущения поддерживаются предшествующим глаголом – щекотать.

«Для укрупненных губ, для укрепленной ласки / Крупнозернистого покоя и добра» («10 января 1934»). Слово крупнозернистый, скорее всего, провоцирует ассоциацию с крупнозернистой фотографией. Этот случай похож на перенос элемента коллокации (4.1), однако – несмотря на контекст строфы (запечетление посмертных черт А. Белого) – фотографической темы напрямую в стихах не возникает (то есть прилагательное крупнозернистый нельзя отнести к другому слову в тексте).

«Маком бровки мечен путь опасный» («Мастерица виноватых взоров», 1934). По наблюдению Е. Сошкина, «с бровкой непосредственно корреспондирует путь опасный на основе фразеологизма ходить по бровке, а благодаря полумесяцу, янычару и спрятанному в слове МЕЧен ятагану <…> актуализируется и другой гипоним того же фразеологизма – ходить по лезвию» [Сошкин 2015: 18, 250]. Нам тем не менее кажется, что вторая идиома (ходить по лезвию) в тексте не проступает. Скорее скрывающаяся за словом бровка идиома ходить по бровке предстает синонимическим переосмыслением общеупотребительного выражения ходить по краю.

«Из дерева, стекла и молока» («Стансы», 1935). В этой строке нарисована картина утренней Москвы («До первого трамвайного звонка»). Дерево и стекло явно метонимически описывают городские дома и, возможно, деревья на улицах. Что же касается слова молоко, то, по всей вероятности, оно актуализирует коллокацию молочный туман (по смыслу такой туман хорошо соотносится с этим ранним временем дня).

«Он глядит уже охотно <…> Светлый, радужный, бесплотный» («Твой зрачок в небесной корке…», 1937). О. Ронен заметил, что в этих строках можно увидеть радужную оболочку [Ronen 1983: 359]. Она, несомненно, связана с семантическим полем зрения, разворачивающимся в данном стихотворении, однако в замене зрачка на оболочку нет необходимости.

«На лестнице колючей разговора б!» («Куда мне деться в этом январе?..», 1937). Прилагательное колючий, как нам представляется, взято из коллокации колючий мороз и отнесено к лестнице. Этот пример можно было бы классифицировать как перенос эпитета, но лексема мороз в тексте не проявляется, поэтому мы считаем правомерным говорить только о языковой ассоциации.

В этом же стихотворении: «Открытый город сумасбродно цепок… / От замкнутых я, что ли, пьян дверей?». Близкое соседство прилагательных открытый и замкнутый, а также тот факт, что о дверях обычно говорят, что они закрыты (а не замкнуты), заставляют предположить, что имеются в виду коллокации открытое пространство и замкнутое пространство. Как и предыдущий, этот пример очень похож на перенос эпитета, однако само слово пространство в стихотворении не используется.

«Моих подметок стертое величье» («Еще он помнит башмаков износ…», 1937). Следует полагать, что слово подметки и тема величия заставляют вспомнить идиому некто в подметки (кому-либо) не годится.

В том же стихотворении, в строке «А город так горазд и так уходит в крепь» слово горазд отсылает к выражению кто во что горазд.

«Таких прозрачных плачущих камней / Нет ни в Крыму, ни на Урале» («Я нынче в паутине световой…», 1937). По-видимому, исходным словосочетанием в приведенных строках можно считать прозрачные камни (это словосочетание связано с темой света в стихотворении: «в паутине световой», «воздух голубой»). Прилагательное прозрачный, как заметила С. В. Полякова, вызывает ассоциацию с прилагательным плачущий, поскольку «фразеологическим эталоном прозрачности является слеза» (ср.: прозрачный как слеза) [Полякова 1997: 127]. Таким образом, слово прозрачный актуализирует идиому, которая в свою очередь мотивирует прилагательное плачущий.

«Вооруженный зреньем узких ос» (1937). По догадке К. Ф. Тарановского, осы названы узкими потому, что в языке существует выражение осиная талия [Тарановский 2000: 163].

Остановимся на ряде примеров из «Стихов о неизвестном солдате» (1937).

«Сквозь эфир десятичноозначенный» – слово десятичноозначенный коррелирует с термином скорость света, который метонимически переносится на эфир [Гаспаров М. 1996: 71].

«Начинает число, опрозраченный / Светлой болью и молью нулей». Как заметил Е. Сошкин, слово моль может актуализировать выражение траченный молью, а также высказывания, в которых человек как легкий объект истребления сопоставляется с молью [Сошкин 2015: 210]. В самом деле, в этих строках говорится о начале движения света, который включает в себя сцены уничтожения солдат в разных битвах. В таком контексте слово моль вполне может восприниматься как отсылка к выражению бить как моль[64]. На этот семантический план работает и семантика боли (светлой болью).

«И за полем полей поле новое». Выражение поле битвы [Семенко 1997: 102] дано с эллипсисом (впрочем, битва появляется в последней строке строфы: «И от битвы вчерашней светло»), при этом само слово поле в строке обыгрывается, что может несколько затемнять этот простой случай актуализации выражения.

«От меня будет свету светло». Уже высказывалось предположение, что эта строка ассоциируется со словами Христа Я свет миру (Ин. 8:12) [Хазан 1991: 301; Гаспаров М. 1996: 73]. Нам, однако, представляется, что в строке – с учетом социальных коннотаций, важных для всего стихотворения (см. подробнее: [Гаспаров М. 1996]), – обыгрывается и выражение светлое будущее (в таком случае слово будущее как бы буквализуется в глагольной форме – будет светло).

«Понимающим куполом яснится». Здесь слово купол, в строке отнесенное к черепу, актуализирует коллокацию звездный купол [Семенко 1997: 102]. Семантика небесного пространства проявляется через несколько строк: «Звездным рубчиком шитый чепец». Актуализация выражения, таким образом, и на языковом уровне помогает сопоставить развитие черепа и вселенную.

«И, сознанье свое затоваривая / Полуобморочным бытием» («Стихи о неизвестном солдате», 1937). По наблюдению О. Ронена, здесь обыгрывается марксистская аксиома бытие определяет сознание [Ронен 2002: 116].

«Чуть-чуть красные мчались в свой дом». Эта строка, как уже отмечалось, актуализирует термин красное смещение звезд [Семенко 1997: 105; Ронен 2002: 108].

«Есть женщины, сырой земле родные…» (1937). С точки зрения Л. Видгофа, сырая земля – это мать сыра земля [Видгоф 2015: 295]. Представляется, что в данном случае словосочетание ассоциативно связывается с идиомой.

«Чародей мешал тайком с молоком» («На откосы, Волга, хлынь, Волга, хлынь…», 1937). С молоком актуализирует выражение кровь с молоком, причем идиоматический смысл красоты проявляется во всей строфе, изображающей сотворение красавицы чародеем.

Примеры этой группы, как и сложные случаи в 3, потенциально уводят нас в сторону поисков глубинных семантических мотиваторов, которые невозможно ни доказать, ни опровергнуть. Потенциально любое слово, входящее в состав идиомы, в сознании читателя может актуализировать саму идиому, особенно в случае, если строка или фрагмент текста кажутся не вполне понятными. Впрочем, критерий понятности/непонятности не обязательно оказывается ключевым. Так, например, в стихотворении «Умывался ночью на дворе» (1921) О. Заславский выделяет «скрытые фразеологизмы»: умыться кровью; пришла беда – открывай ворота; несолоно хлебавши; хлебнуть горя / хлебнуть лиха; суп из топора (завершающая перечень догадка высказана М. Л. Гаспаровым [Гаспаров М. 2000]) [Заславский 2014]. Последняя гипотеза выглядит надуманной. Что же касается основной части списка, то, видимо, с учетом зловещих коннотаций стихотворения подобные ассоциации могут (непроизвольно) возникать в сознании читателя. Однако убедительно доказать, что должны вспоминаться или послужили исходным языковым импульсом именно эти идиомы, представляется сейчас неосуществимым.

5. КОНТАМИНАЦИЯ ДВУХ ИДИОМ/КОЛЛОКАЦИЙ В ВЫСКАЗЫВАНИИ

К этому классу относятся случаи, когда в рамках одного высказывания объединяются две идиомы или коллокации. В зависимости от того, как представлены фразеологические единицы, можно выделить два раздела, хотя некоторые примеры все равно окажутся промежуточными.

5.1. Две идиомы/коллокации проявляются частично и контаминируются

Схематическая запись: идиомы / коллокации АБ и ВГ появляются в тексте в виде АГ (или БГ, или АВ, или БВ).

Эталонный пример:

«Выпьем, дружок, за наше ячменное горе» («Полночь в Москве. Роскошно буддийское лето…», 1931) – в этой строке словосочетание ячменное горе возникает из контаминации идиомы горькое горе и коллокации ячменная водка (виски). Контаминация поддерживается семой ‘горечи’ в обоих фразеологических словосочетаниях. Привлечение коллокации объясняется не только контаминацией – ее наличие подтверждает как тема выпивки (выпьем, а также в следующей строке еще один призыв, включающий в себя идиому, – выпьем до дна!), так и шотландская тема в той же строфе («Есть у нас паутинка шотландского старого пледа»)[65].

5.1.1. Элементы идиом/коллокаций меняются местами

Простыми случаями такого типа контаминации являются те, в которых элементы двух коллокаций меняются местами (АБ и ВГ → АВ+БГ). Таких примеров не очень много, и они интересны как отправная точка для дальнейшего анализа.

Наиболее эффектно этот прием проявляется в эпиграмме Мандельштама 1932 года: «Мяукнул конь и кот заржал – / Казак еврею подражал» [Мандельштам I: 330].

Если обращаться к серьезным стихам, стоит вспомнить хрестоматийный, уже обсуждавшийся пример: «Вода их учит, точит время» («Грифельная ода», 1923), в котором контаминируются коллокации вода точит (как в выражении вода камень точит) и время учит [Ronen 1983: 128; Успенский Б. 1996: 319].

Точно так же меняются местами элементы устойчивых словосочетаний в строке: «Зеленой ночью папоротник черный» («Мир начинался страшен и велик…», 1935), где, очевидно, исходным лексическим материалом были черная ночь и зеленый папоротник.

«У того в зрачках горящих / Клад зажмуренной горы» («Оттого все неудачи…», 1936). Здесь прилагательное зажмуренный перенесено к горе от зрачков, которые связаны с глазами, ср. выражение зажмурить глаза. Одновременно прилагательное горящий, скорее всего, изначально принадлежало кладу, ср. золото горит (разумеется, горящие глаза/зрачки при этом и сами по себе – фразеологизм).

В этом разделе классификации не всегда речь идет о прилагательных. Так, например, в строках «Под неба нависанье, / Под свод его бровей» («Когда в ветвях понурых…», 1937) варьируются элементы коллокаций свод неба и нависли брови (согласно М. Михельсону, это выражение идиоматично и характеризует задумавшегося человека: «Брови нависли – дума на мысли» [Михельсон I: 589]).

В целом подобные конструкции очевидны. Впрочем, в одном случае обсуждаемый принцип позволяет несколько по-другому объяснить хрестоматийные строки.

«Я получил блаженное наследство – / Чужих певцов блуждающие сны» («Я не слыхал рассказов Оссиана…», 1914). Хотя строки кажутся интуитивно понятными, мы предполагаем, что в их основе находится семантический сдвиг, базирующийся на интересующем нас приеме. Закономерно предположить, что исходным языковым материалом здесь служила коллокация чужие сны и словосочетание блуждающие певцы, которое, в свою очередь, переосмысляет явление странствующих поэтов – см. бродячие певцы. Замена бродячих на блуждающих подсказана, по всей вероятности, идиомой блуждать по свету.

5.1.2. Контаминация идиом/коллокаций, представленных частично

Чаще в творчестве Мандельштама возникают случаи контаминации идиом / коллокаций по модели АБ и ВГ → АГ. Здесь возможны разные варианты: элементы идиомы и коллокации, элементы идиомы и идиомы, наконец, элементы коллокации и коллокации. Все эти примеры мы объединим в одну группу, поскольку семантика обсуждаемого примера важнее, чем тип контаминации. Изредка контаминация подсказана соседней фразой / строкой, иногда – фрагментом того же высказывания. Начнем мы с двух «технических» случаев контаминации грамматических конструкций.

«Из последней мочи / Я в горсть зажал лишь пепел наслаждений» («Промчались дни мои – как бы оленей…», «<Из Петрарки>», 1934) – здесь контаминируются фразеологизмы из последних сил и изо всей мочи.

«О, если б распахнуть, да как нельзя скорее» («Ариост» («В Европе холодно…»), 1935). В строке накладываются друг на друга две конструкции: как можно скорее и как нельзя лучше[66].

Далее примеры мы будем рассматривать в хронологическом порядке.

«По седым пучинам мировым» («Ни о чем не нужно говорить…», 1909). В строке соединяются элементы семантически близких коллокаций морская пучина и мировой океан. См. тот же случай в другом стихотворении: «Ночь; из пучины мировой» («Раковина», 1911).

«Подчас природа – серое пятно» («Казино», 1912). Образ, надо полагать, мотивирован совмещением выражения белое пятно и коллокациями, в которых прилагательное серый значит ‘заурядный’ (серая жизнь) или ‘пасмурный’ – серый день (эти два значения в тексте соединяются).

«Твой жребий страшен и твой дом непрочен» («Паденье – неизменный спутник страха…», 1912) – по-видимому, здесь накладываются друг на друга выражения страшная судьба и тяжелый жребий (выпал).

«Уж занавес наглухо упасть готов» («Летают Валькирии, поют смычки…», 1914) – в строке соединяются коллокации занавес упал (опустить занавес) и закрыть наглухо.

«На дольний мир бросает пепел бурый / Над Форумом огромная луна» («Поговорим о Риме – дивный град!..», 1914). Ночная (несколько зловещая?) картина ночного города создается благодаря фрагментам коллокации стряхивать пепел и буквализованной идиомы бросать свет.

«Все церкви нежные поют на голос свой» («В разноголосице девического хора…», 1916) – сочетание коллокаций петь на разные голоса и петь на свой лад.

«На триумфальных поворотах» («Декабрист», 1917). Здесь, вероятно, совмещаются фрагмент идиомы поворот истории и триумфальная арка (ср. строку «Квадриги черные вставали на дыбы» – конные скульптуры венчали триумфальные арки).

«Тончайшим гневом пламенея» («Когда октябрьский нам готовил временщик…», 1917) – идиома пылать гневом соединяется с коллокацией тонкое пламя.

«Словно темную воду, я пью помутившийся воздух» («Сестры – тяжесть и нежность – одинаковы ваши приметы…», 1920). Метафора помутившегося воздуха подсказана коллокациями мутная вода, мутная жидкость (вода появляется в сравнительном обороте предложения), одновременно на это накладывается фрагмент выражения помутившийся ум (семантика которого в тексте, по-видимому, сохраняется).

«То мертвой ласточкой бросается к ногам» («Я слово позабыл, что я хотел сказать…», 1920) – идиома бросаться в ноги (‘просить, умоляя’) контаминируется с синонимичным выражением пасть к ногам. Высказывание в трансформированном виде лишается переносного смысла и обретает физическую буквализацию: слово, подобно мертвой ласточке, падает под ноги говорящего субъекта.

«Лепешку медную с туманной переправы» («Когда Психея-жизнь спускается к теням…», 1920). По наблюдению Б. А. Успенского, лепешка медная заменяет лепешку мятную (в качестве обола для Харона) [Успенский Б. 2000: 304]. Представляется, что в этом примере объединяются коллокации медная монета и мятная / медовая лепешка (если не настаивать на соблюдении принципа изоритмичности, медовая ближе к медной).

«Бездетными сойдете вы / В свои повапленные гробы» («Где ночь бросает якоря…», 1920). В строках преобразуются две идиомы, за счет чего их смысл, кажется, только усиливается: сойти в могилу и повапленные гробы [Осадчая 2012: 208].

«Чище смерть, соленее беда» («Умывался ночью на дворе…», 1921). Словосочетание соленее беда может быть мотивировано фрагментами совмещенных и близких по смыслу идиом горькая беда и придется солоно.

«Холодок щекочет темя» (1922). В этой строке друг на друга накладываются выражение щекотать нервы и идиома холодок / холод бежит по телу / по спине. Поскольку обсуждаемая строка реализует языковую метафору страха как холода [Баранов, Добровольский 2008: 136] (см. тему смерти в финале стихотворения), то можно предположить, что процитированная идиома контаминируется с другой фразой – мурашки бегут по коже (мурашки в таком случае ассоциируются со щекоткой и мотивируют глагол щекочет).

«Лоном широкая палуба, гурт овец» («С розовой пеной усталости у мягких губ…», 1922). Гурт овец возникает из синтеза выражений гурт быков и отара овец.

«Ветер нам утешенье принес» (1922). Коллокации принести извинения, благодарность и т. п. (то есть осуществить словесный перформативный акт) осложняются выражением ветер доносит что-либо (звуки, крики и т. п.).

«И свое находит место / Черствый пасынок веков» («Как растет хлебов опара…», 1922). Образ черствого пасынка веков формируется под влиянием переосмысленной идиомы сын века (сын → пасынок) и фраземы черствый хлеб. Тот факт, что речь идет именно о хлебе (а не о человеке), подтверждается следующими строками: «Усыхающий довесок / Прежде вынутых хлебов».

«Плод нарывал. Зрел виноград» («Грифельная ода», 1923). Б. А. Успенский полагал, что в словосочетании плод нарывал глагол нарывал заменяет глагол созревал, подсказанный в следующей фразе [Успенский Б. 1996: 320]. Мы бы трактовали этот случай как контаминацию коллокаций плод зреет и рана нарывает (семантика нарыва усиливает экспрессию образа зреющего плода).

Приведем несколько примеров из стихотворения «1 января 1924», одним из основных приемов которого является создание смысловой двойственности за счет соотнесения слов век и веки (примеры см.: [Ronen 1983; Успенский Б. 1996: 324–325])[67].

«И, словно сыплют соль мощеною дорогой, / Белеет совесть предо мной». В словосочетании белеет совесть соединяются фрагмент коллокации белая соль (соль названа в предыдущей строке) или белый снег (см. ранее в стихах «снег пахнет яблоком») и идиома чистая совесть (с окказиональной синонимией чистый – белый)[68].

«И известковый слой в крови больного сына / Растает, и блаженный брызнет смех…». В выражении брызнет смех совмещаются коллокации прыснуть от/со смеха и брызнет кровь (сама кровь появляется в предыдущей строке и мотивирует употребление глагола брызнет).

«По старине я принимаю братство / Мороза крепкого и щучьего суда». Как заметил О. Ронен [1983: 295], здесь контаминируются два фольклорных выражения – Шемякин суд и по щучьему велению. Этот лексический материал мы считаем основным, а подключение литературных подтекстов кажется не вполне нужным.

«Я нынче славным бесом обуян» («Довольно кукситься. Бумаги в стол засунем…», 1931). В этой строке трансформируются фраземы быть одержимым бесом и быть обуянным каким-либо чувством[69].

«Свист разрываемой марли да рокот гитары карболовой!» («– Нет, не мигрень, – но подай карандашик ментоловый…», 1931). В строке синтезируются фрагменты коллокаций карболовая кислота и карбоновая гитара (по наблюдению С. В. Поляковой, гитара как бы пропитана запахом карболки [Полякова 1997: 126–127]).

«Обещаю построить такие дремучие срубы» («Сохрани мою речь навсегда за привкус несчастья и дыма…», 1931). Дремучие срубы возникают под влиянием, с одной стороны, коллокации дремучий лес (лес и срубы содержат общую сему ‘стволы деревьев’), а с другой, как уже обсуждалось в научной литературе, – горючих срубов (у старообрядцев) [Ronen 1983: 51; Сурат 2012: 425–426].

«…Ты, могила, / Не смей учить горбатого – молчи!» («Я больше не ребенок!» («Отрывки из уничтоженных стихов, 4»), 1931). В этом обращении объединяются две идиомы: горбатого могила исправит и не учи ученого (с заменой ученого на горбатого из‐за воздействия первой поговорки).

«За его малиновую ласку» («Канцона», 1931). Малиновую ласку, по предложению П. Наполитано, можно считать контаминацией идиом малиновый звон[70] и ласкательный тон (см.: [Napolitano 2017: 147], ср.: [Видгоф 2015: 39–41]).

«Гром живет своим накатом» («Сядь, Державин, развалися…», («Стихи о русской поэзии, 1»), 1932). По наблюдению Б. М. Гаспарова, накат возникает из коллокаций накат волны, накат орудия [Гаспаров Б. 1994: 134]. Однако одновременно имеется в виду коллокация раскат грома. Таким образом, здесь сращиваются разные коллокации.

«Хвой павлинья кутерьма» («Полюбил я лес прекрасный…» («Стихи о русской поэзии, 3»), 1932). Хвойные лапы соединяются с павлиньими перьями [Полякова 1997: 127].

«И дружба есть в упор, без фарисейства» («К немецкой речи», 1932). В этом интересном примере переосмысляется идиома близкая дружба, которая понимается буквально и с синонимическим усилением (близкая → в упор). В то же время в упор предстает фрагментом другого выражения – стрелять в упор. В рамках этого стихотворения оно парадоксальным образом также связывается с дружбой, см. далее: «Я дружбой был, как выстрелом, разбужен».

«Достоин такого рожна» («Квартира тиха, как бумага…», 1933). Строка, как заметила П. Наполитано [2017: 249], подсвечивается идиомой лезть на рожон. Думается, что первая часть строки, в свою очередь, мотивирована такими коллокациями, как достоин такой участи, достоин такой судьбы и т. п.

«И клена зубчатая лапа» («Восьмистишия, 7», 1933–1934). Образ зубчатой лапы клена на языковом уровне возникает под влиянием фрагментов коллокаций зубчатый лист и лапа ели.

Интересный случай контаминации мы находим в черновиках стихотворения «10 января 1934»: «Железный пух в морозной крутят тяге» [Мандельштам I: 487]. Здесь словосочетание железный пух формируется из элементов выражения легкий как пух и коллокации железные коньки (мотив катания на коньках задан в предыдущей строке – «У конькобежца в пламень голубой»).

«Наш обычай сестринский таков» («Мастерица виноватых взоров…», 1934). Сестринский обычай, по всей видимости, представляет собой контаминацию выражения наша сестра («которое употреблялось <…> в значении мы, женщины, такова наша женская природа, доля» [Видгоф 2015: 183]) и братского обычая (или обычая побратимства). Если это предположение верно, прилагательное братский каламбурно заменяется на сестринский.

«Римских ночей полновесные слитки» (1935). Слитки ночей возникают вследствие контаминации коллокации слитки золота и распространенного поэтического фразеологизма золотые ночи.

«От семиюродных уродов» («Мир должно в черном теле брать…», 1935). В строке, скорее всего, поговорка в семье не без урода соединяется с фраземой х-юродный брат (ср. в предыдущей строке: «Ему жестокий нужен брат»).

«С черствых лестниц, с площадей» («Слышу, слышу ранний лед…», 1937). Строка обыгрывает понятие черная лестница / черный ход [Дутли 1993: 81; Сошкин 2015: 415]. Очевидно, что на фрагмент этого выражения накладывается также черствый хлеб. См. использование слова хлеб в конце стихотворения: «И несладким кормит хлебом / Неотвязных лебедей…».

«Уж лучше б вынес я песка слоистый нрав / На берегах зубчатых Камы» («О, этот медленный, одышливый простор!…», 1937). Слоистый нрав возникает из синтеза идиомы крутой нрав и коллокации слоистый берег. Берег появляется в уточняющей части высказывания, более того, подразумеваемое прилагательное крутой омонимично (ср.: крутой нрав – крутой берег).

«И снег хрустит в глазах, как чистый хлеб, безгрешен» («В лицо морозу я гляжу один…», 1937). Чистый хлеб взят из фрагмента коллокации белый хлеб и семантически с ней связанной фраземы белый снег (снег упоминается в начале предложения).

«Дальнобойное сердце его» («Стихи о неизвестном солдате», 1937). И. М. Семенко предлагала в прилагательном дальнобойный видеть перенос эпитета: в данном случае имеются в виду дальнобойные орудия, пробивающие сердце [Семенко 1997: 98]. Мы не можем согласиться с идеей перемещения эпитета, поскольку не очень ясно, к какому именно слову должно быть изначально отнесено прилагательное. Представляется, что здесь срабатывает другой механизм: одно слово – дальнобойное – актуализирует коллокацию дальнобойное орудие. Одновременно в дальнобойном сердце проступает семантика бьющегося сердца (из коллокации сердце бьется). Таким образом, этот пример можно считать контаминацией двух коллокаций: дальнобойное орудие и сердце бьется.

В том же стихотворении: «И за Лермонтова Михаила / Я отдам тебе строгий отчет» – совмещаются фраземы дать отчет [Левин 1979: 210] и отдавать себе отчет (с заменой себе → тебе).

5.2. Две идиомы/коллокации проявляются полностью или одна идиома/коллокация осложнена элементом другой

Схематическая запись: идиомы / коллокации АБ и ВГ возникают в тексте либо в виде АБВГ, либо в виде АБ+В.

Эталонный пример:

«То всею тяжестью оно идет ко дну» («В огромном омуте прозрачно и темно…», 1910) – в этой строке речь идет о сердце. То, что с ним происходит, описывается с помощью приведенной целиком идиомы идти ко дну, которая осложняется фрагментом другой: существительное тяжесть взято в качестве синонима из идиомы с тяжелым сердцем / тяжело на сердце (идиоматический смысл последнего фразеологизма в тексте буквализуется).

5.2.1. Соединение двух идиом/коллокаций в полном виде

Мы начнем с простых случаев, когда две идиомы или коллокации соединяются в высказывании, проявляясь целиком или почти целиком, и практически не порождают сложного семантического сдвига.

«В цепких лапах у царственной скуки / Сердце сжалось, как маленький мяч» («Дождик ласковый, мелкий и тонкий…», 1911). В этом примере совмещаются две идиомы – быть в чьих-либо лапах и сжимается сердце. Идиоматический смысл фразеологизмов сохраняется, а благодаря сочетанию двух выражений создается обновленный визуальный образ.

«И гораздо глубже бреда / Воспаленной головы / Звезды, трезвая беседа» («…Дев полуночных отвага…», 1913). В строках используются идиомы воспаленное сознание и глубокий бред. Последняя идиома читается в двух планах – в целом (глубокий бред) и по частям. Во втором случае прилагательное глубокий соотносится с трезвой беседой (глубокая беседа, разговор).

Чуть сложнее другой пример: «И мне переполняет душу / Неизъяснимая полынь» («Когда укор колоколов…», 1910). Здесь соединяются две коллокации что-либо переполняет душу и горькая полынь (с заменой прилагательного горький, значение которого включено в семантический состав слова полынь, на неизъяснимый). В результате риторическая конструкция строк перекликается с идиомой горько на душе.

Укажем на случай, который формально можно отнести в другую группу: «Россия, ты – на камне и крови» («Заснула чернь. Зияет площадь аркой…», 1913). В строке приводятся две идиомы – на крови и на камне. Последняя восходит к притче Христа о «муже благоразумном», построившем свой дом «на камне» (Мф. 7:24); вероятно, сквозь нее проступает еще одна библейская идиома – краеугольный камень. Так или иначе, сакральный контекст поддерживается финальной строкой стихотворения: «Хоть тяжестью меня благослови!». В строке создается эффект семантической двойственности: для читателя равнозначны как буквальный, так и религиозный смысл.

Здесь же рассмотрим еще один пример, скорее относящийся к этой группе, но семантически осложненный: «Божье имя, как большая птица, / Вылетело из моей груди. / Впереди густой туман клубится, / И пустая клетка позади» («Образ твой, мучительный и зыбкий…», 1912). Как заметила И. Паперно, пустая клетка корреспондирует с грудной клеткой [Паперно 1991: 31–32]. Одновременно, по наблюдению Е. Сошкина, в строфе отыгрывается поговорка слово не воробей, вылетит – не поймаешь [Сошкин 2015: 287]. Два выражения не накладываются друг на друга, а совмещаются, однако обыгрывание поговорки предстает весьма многоаспектным примером синонимического развития (воробей заменяется родовым словом птица, а не поймаешь скорее не заменяется, а подменяется описанием наставшей пустоты).

«Блажен, кто завязал ремень / Подошве гор на твердой почве» («Грифельная ода», 1923) – в строках соединяются идиома подошва гор и идиома стоять на твердой почве. Формально идиома проявлена частично, однако допустимо видеть и эллипсис: «подошве гор <стоящих> на твердой почве» (по-другому пример трактуется О. Роненом: [Ronen 1983: 211]).

«Покуда глаз – хрусталик кравчей птицы, / А не стекляшка! / Больше светотени / Еще, еще! Сетчатка голодна» («Отрывки из уничтоженных стихов, 3», 1931). В этом примере соседствуют две синонимически переосмысленные идиомы. Так, сравнение глаза с хрусталиком кравчей птицы заставляет вспомнить фразеологизм орлиный глаз. В то же время фраза сетчатка голодна – синонимическая вариация выражения голодный взгляд (с сохранением семы ‘голода’ и синонимической замены глаза на сетчатку). Голодный взгляд при этом десемантизируется (в качестве идиомы выражение, как правило, используется в семантическом поле страсти).

Подобных случаев совмещения двух представленных идиом (АБ и ВГ → АБВГ) в стихах Мандельштама не очень много. Объединение, по сути, оказывается скорее механическим и не порождает многообразных смысловых эффектов.

Более продуктивным становится принцип, когда в тексте проявляется идиома / коллокация АБ, однако в нее добавляется элемент другой идиомы / коллокации (+В или +Г).

5.2.2. Коллокация, осложненная элементом другой коллокации

В отдельную группу можно выделить случаи, в которых высказывание содержит конструкцию АБ+В, причем все ее элементы относятся к коллокациям (а не к идиомам). Такие примеры не всегда создают сильный семантический сдвиг, поскольку связность элементов в коллокации слабее, чем в идиоме, и потому ими проще оперировать. Интересно, что в этой группе выделяются примеры, которые, несмотря на их странность, не всегда замечаются читателями.

Простым случаем предстает строка раннего (1909) стихотворения «Музыка твоих шагов»: «Глубока, как ночь, зима», в которой соединяются коллокации глубокая ночь и глубокая зима. Впрочем, в этом примере можно увидеть семантические оттенки: прилагательное в первой коллокации значит ‘поздний’, а во второй – ‘достигшей высшего предела’.

«Он ждет сокровенного знака, / На песнь, как на подвиг, готов» («Как облаком сердце одето…», 1910). Здесь коллокация готов на подвиг осложняется – она выносится в сравнение, а место подвига занимает песнь.

По контрасту сразу приведем сложный пример из ранних стихов: «И хрупкой раковины стены, – / Как нежилого сердца дом» («Раковина», 1911). Коллокация (не)жилой дом разбивается, и прилагательное по смыслу связывается с сердцем. Этот сдвиг не сразу замечается читателем, вероятно, потому что в строках на семантическом уровне имеется в виду другая коллокация: пустое сердце. Синонимическая замена прилагательных строится следующим образом: нежилой дом → пустой дом → пустое сердце → нежилое сердце.

Остальные примеры по критерию сложности осциллируют между этими двумя крайними случаями использований коллокаций.

«Вино, и крепче, и тяжеле, / Сердечного коснулось хмеля» («Когда укор колоколов…», 1910). На трансформированную коллокацию крепкое вино накладывается коллокация хмельное вино, прилагательное которой субстантивируется и относится к сердцу.

«И в крепкой чудится сигаре / Американца едкий ум» («Американ бар», 1913) – коллокация едкий (язвительный) ум соединяется с фраземой едкий дым (дым ассоциативно подсказан сигарой в предшествующей строке).

«…С тех пор, как в Бонапарта / Гусиное перо направил Меттерних» («Европа», 1914). Здесь сочетаются устойчивые конструкции обратить перо против чего-либо / кого-либо и направить оружие в/на кого-либо.

«Державным яблоком катящиеся годы» («С веселым ржанием пасутся табуны…», 1915). Простое наложение коллокации годы катятся (см., например, у А. Апухтина в стихотворении «В темную ночь, непроглядную…»: «Детской мечтой озаренные, / Годы катились») на выражение державное яблоко (держава).

«Чтоб полной грудью мы вне времени вздохнули / О луговине той, где время не бежит» («Вот дароносица, как солнце золотое…», 1915). Несколько модифицированная коллокация дышать / вдыхать полной грудью синтезируется с выражением вздыхать о чем-либо.

«И вычурный чубук у ядовитых губ, / Сказавших правду в этом мире» («Декабрист», 1917). Словосочетание ядовитые губы, по-видимому, через ассоциацию губ и слов мотивировано язвительной речью (с усилением прилагательного язвительный → ядовитый). Оно осложняется и другой фраземой, характеризующей речь: вычурная речь, прилагательное которой в строке соотносится с чубуком. При этом, разумеется, вопрос касается мотивировки лексического ряда: вычурный чубук понимается как искусный, не соответствующий грубому быту «глухого урочища Сибири».

«Кровь-строительница хлещет / Горлом из земных вещей» («Век», 1922). В строках совмещаются коллокации кровь хлещет и кровь идет/хлещет горлом.

«Обратно в крепь родник журчит / Цепочкой, пеночкой и речью» («Грифельная ода», 1923). О. Ронен обратил внимание на то, что здесь проявляются две коллокации: журчит родник и журчит речь [Ronen 1983: 105–106]. По наблюдению Д. М. Сегала, в контексте со словом «пеночка» речь «воспринимается как речь птичья» [Сегал 2006: 257] (если учитывать последнее утверждение, данный пример можно отнести в следующий класс – 6).

«Только уста разомкнешь / При наступлении дня» («Не говори никому…», 1930). Встречающаяся коллокация разомкнуть уста, возможно, осложняется другой, взятой из близкого семантического контекста – разомкнуть глаза. В ней, в общем, не было бы необходимости, однако смысл строки, сообщающей о наступлении дня, заставляет вспомнить о ситуации, когда человек просыпается.

«Прекрасный год в черемухах цветет» («Довольно кукситься. Бумаги в стол засунем!..», 1931). В этом примере друг на друга накладываются коллокации цветет черемуха и цветет кто-либо (о человеке), в результате чего в строке год ассоциируется с цветущим человеком.

«Квартира тиха, как бумага, / Пустая, без всяких затей» (1933). Как заметил Б. А. Успенский, за словом тихий стоит слово пустой (появляющееся в следующей строке), поскольку как квартира, так и бумага могут быть пустыми в обычном речевом узусе; прилагательное тихий соотносится с бумагой лишь в переносном смысле (но в прямом – с квартирой) [Успенский Б. 1996: 319]. Таким образом, этот пример строится на том, что коллокация тихая квартира осложняется другими фраземами – пустая квартира, пустая бумага.

Здесь же рассмотрим еще два примера Б. А. Успенского: «Дышали шуб меха» («10 января 1934»). По мнению исследователя, в этой строке шуб меха относятся к одежде, а дышали меха ассоциируются с мехами музыкального инструмента [Успенский Б. 1996: 324]. В другом стихотворении: «И какой там лес – еловый? – / Не еловый, а лиловый <…> Лишь чернил воздушных проза» («Вехи дальние обоза…», 1936) – «еловый лес оборачивается лиловым лесом, и пейзаж превращается в текст, написанный чернилами» [Успенский Б. 1996: 321]. Оба случая мы считаем целесообразным объяснять через наложение на коллокацию фрагмента другой коллокации: меха шуб + дышали меха и еловый лес + лиловые чернила соответственно (в первом случае меха из разных коллокаций проявляются в одной лексеме).

«Как прицелясь на смерть городки зашибают в саду» («Сохрани мою речь навсегда за привкус несчастья и дыма…», 1931). К коллокации зашибить городки добавляется разговорная фразема зашибить насмерть. Из-за того что фраза допускает двойное членение – «прицелясь| на смерть … зашибают» и «прицелясь на смерть| … городки зашибают», – возможно, во втором случае благодаря предлогу на проступает также выражение нацелясь на что-либо. Такое прочтение, как кажется, подкрепляет и ударение в словосочетании на смéрть (а не нá смерть)[71].

«В глубоком обмороке вод» («О, как мы любим лицемерить», 1932) – коллокация глубокий обморок осложнена фраземой глубокие воды, и это совмещение усиливает образ глубокой воды.

«И пишут звездоносно и хвостато / Толковые лиловые чернила» («Еще мы жизнью полны в высшей мере…», 1935). В строках синонимически модифицируется хвостатый почерк (чернила пишут хвостато). На эту модификацию накладывается коллокация хвост кометы (ср. раньше: «Еще комета нас не очумила»). Выходя за рамки фразеологии, отметим, что сходным образом двоится смысл слова звездоносно – оно связывается как с семантическим полем ночного неба, так и с наградами за писательскую деятельность.

Группу примеров находим в стихах 1937 года:

«Я без пропуска в Кремль вошел, <…> Головою повинной тяжел» («Средь народного шума и спеха…»). К коллокации с повинной головой добавляется фразема прийти (явиться) с повинной, что, кажется, усугубляет степень вины говорящего субъекта в последней строфе.

«Но эти губы вводят прямо в суть / Эсхила-грузчика, Софокла-лесоруба» («Где связанный и пригвожденный стон?..») – канцеляризм вводить в суть дела дополняется фраземой суть человека.

«Карающего пенья материк, / Густого голоса низинами надвинься!» («Я в львиный ров и в крепость погружен…») – на коллокацию густой голос накладывается другая – низкий голос, которая трансформируется в низины. Низины, в свою очередь, метафорически связываются с пространственными образами текста («материк пенья», «ров»).

«Я обведу еще глазами площадь всей – / <Всей> этой площади с ее знамен лесами»[72] («Как дерево и медь – Фаворского полет…», 1937). Ф. Б. Успенский обратил внимание на то, что в этих строках площадь предстает одновременно и городской, и математической, при этом «с математической площадью проделывается то, что с ней, как с понятием абстрактным, сделать, строго говоря, невозможно: ее обводят глазами» [Успенский Ф. 2014: 55]. Соглашаясь с этим наблюдением, отметим, что в координатах нашего объяснения к коллокации обвести глазами что-либо прибавляется словосочетание обвести площадь (в математическом смысле).

И. М. Семенко, обсуждая черновики «Стихов о неизвестном солдате», указала, что в черновой строке – «Свет опаловый, наполеоновый» – проявляется игра слов: опаловый / опальный [Семенко 1997: 99], она достигается за счет взаимоналожения коллокаций: какой-либо свет + чья-либо опала.

5.2.3. Осложнение идиомы элементом идиомы/коллокации

В следующую группу выделяются случаи с той же конструкцией (АБ+В), однако в них присутствует идиома. Варианты здесь могут быть следующими: коллокация осложняется элементом идиомы, идиома – элементом коллокации, идиома – идиоматическим компонентом. Хотя эти примеры по типу несколько отличаются друг от друга, мы решили объединить их в один раздел и расположить в хронологическом порядке.

«Легкий крест одиноких прогулок / Я покорно опять понесу» («Воздух пасмурный влажен и гулок», 1911): идиома нести свой крест дополнена обыгрыванием идиомы тяжелый крест (с заменой тяжелый → легкий).

«Как на всем играет твой румянец!» («Ты прошла сквозь облако тумана…», 1911). Коллокация играет румянец (в таком контексте, как, например, на щеках / лице играл румянец) соединяется с идиомой гореть / пылать румянцем. Из-за семантики ‘огня’ глагол играть употреблен в значении ‘существовать, ярко проявляясь’ (ср.: солнце играет на поверхности воды) и чаще всего сочетается со светом и его источником (солнце, луч, солнечный зайчик и т. п.; см., впрочем: играют тени). Соответственно, в строке румянец сопоставляется со светом, отблеск которого играет на всем окружающем.

«От радости мои колени / Дрожали, как тростник» («Египтянин (надпись на камне XVIII–XIX династии)», до 1913). Коллокация дрожать от радости (нетерпения) осложняется идиомой колени / коленки дрожат от страха. Возникающая противоречивая эмоция, возможно, отражает смысловую интенцию текста – в предшествующих строках египтянин сообщает как о радостных событиях, так и о потенциально для него опасных: «Я избежал суровой пени / И почестей достиг».

«Футбола толстокожий бог» («Телохранитель был отравлен…», 1913). По наблюдению С. В. Поляковой, в выражении обыгрывается свойство главного предмета игры – толстокожий мяч [Полякова 1997: 125]. На эту коллокацию, по-видимому, накладывается идиома толстокожий человек (с заменой человек → бог).

«Храня молчанье и приличье» («Аббат», 1915). Идиома хранить молчанье синтезируется с фрагментом коллокации соблюдать приличие.

«И голубая кровь струится из гранита» («Соломинка, 2», 1916). В строке совмещаются идиома голубая кровь, которая соотносится с героиней диптиха, изображенной вполне аристократически, и коллокация голубая (синяя) вода. Коллокацию проясняет предыдущая строка: «В огромной комнате тяжелая Нева». Голубая кровь, таким образом, оказывается кровью реки, то есть голубой водой.

«Единым духом жив и плотник, / И поэт, вкусивший святого вина!» («Актер и рабочий», 1920). Буквализованная идиома единым духом (семантика ‘сразу, в один момент’ в тексте не просвечивает) осложнена лексическим рядом библейской идиомы не хлебом единым жив человек. Сакральный контекст проявляется как в прилагательном святой (святое вино – вино для причастия), так и в коннотациях слова плотник.

«Они шуршат в прозрачных дебрях ночи, / Их родина – дремучий лес Тайгета» («Возьми на радость из моих ладоней…», 1920). Здесь коллокация дремучий лес индуцирует почти синонимичное выражение дремучие дебри, существительное из которого, в свою очередь, относится к ночи (дебри ночи), а прилагательное изменяется по контрасту (дремучие → прозрачные).

«Чище правды свежего холста / Вряд ли где отыщется основа» («Умывался ночью на дворе…», 1921). В процитированных строках контаминируются распаянная коллокация чистый холст (с синонимической заменой чистый на свежий) и идиома чистая правда.

«…болезненные веки – / Два сонных яблока больших» («1 января 1924»). Контекст легко позволяет восстановить эллипсис – речь идет о глазном яблоке. Однако, как заметил О. Ронен, это высказывание осложнено идиомой державное яблоко (то есть держава) [Ronen 1983: 242].

«…когда взревели реки / Времен обманных и глухих» («1 января 1924»). Цитата-идиома река времен соединена с выражением глухое время [Ronen 1983: 243–244].

«И клятвы крупные до слез?» («1 января 1924»). Как уже отмечалось исследователями, на идиому до слез накладывается коллокация крупные слезы, которая разбивается и прилагательное переносится к клятвам [Ronen 1983: 318; Полякова 1997: 127].

«Два сонных яблока <…> / Сияют перистым огнем!» («Нет, никогда, ничей я не был современник…», 1924). В этом примере прежде всего риторически варьируется (через буквальное понимание) идиома глаза горят. Более того, слово перистый, по замечанию Ронена, может быть мотивировано парономастической ассоциацией выражения вперить взгляд [Ronen 1983: 358].

«С водою разведенный мел, / Хоть даром, скука разливает» («Сегодня ночью, не солгу…», 1925). В этом примере проявляется идиома хоть даром (ср. у Даля – хоть даром бери, да еще и придачи дают). К ней добавляется словосочетание скука разливает, появление которого, по-видимому, предопределено коллокацией что-либо разлито в воздухе (часто сочетается со скукой; ср.: скука разлита в воздухе). Это выражение десемантизируется, и скука становится не пассивным, а активным участником действия.

«Время свое заморозил и крови горячей не пролил» («Ах, ничего я не вижу и бедное ухо оглохло….» («Армения, 3»), 1930). Коллокация пролить кровь осложнена идиомой горячая кровь, которую можно понимать как буквально, так и метафорически (‘вспыльчивый темперамент’).

Рассмотрим два примера из стихотворения «На высоком перевале…» (1931). «Было страшно, как во сне». На десемантизированную идиому как во сне накладывается фразема страшный сон (ср.: забыть как страшный сон). «До последней хрипоты» – коллокация до хрипоты контаминируется с выражением до последнего вздоха. В контексте высказывания семантика смерти напрямую может и не возникать, однако подспудно она присутствует во всем тексте («Мы со смертью пировали»).

«А она то сжимается, как воробей, / То растет, как воздушный пирог» («Нет, не спрятаться мне от великой муры…», 1931). К коллокации воздушный пирог, в которой, поскольку речь идет о городе, прилагательное начинает читаться в двух планах (‘легкий’ и ‘принадлежащий воздуху’), вероятно, добавляется идиома растет как на дрожжах. Можно полагать, что глагол растет, в контексте высказывания означающий ‘расширяется’, взят именно из нее.

«И всласть, с утра до вечера, / Затверженную вхруст, / Одну сонату вечную / Играл он наизусть»[73] («Жил Александр Герцович…», 1931). Слегка модифицированная идиома затвердить наизусть (ср.: «играл он наизусть») осложнена идиомой затвердить назубок, которая напрямую не возникает, однако воздействует на семантику: именно под ее влиянием, благодаря буквализации наречия назубок, появляется наречие вхруст.

«Вошь да глушь у нее, тишь да мша» («Я с дымящей лучиной вхожу…», 1931). Эта фонетически насыщенная строка строится на основе идиомы тишь да гладь, которая трансформируется в словосочетание тишь да мша. При этом конструкция затрудняется из‐за другой поговорки – таки вши, хоть избу мши [Ронен 2002: 58].

«Тот самый, тот, который / Из песни Данта убежит, / Ведя по кругу споры» («Вы помните, как бегуны…», 1932–1935). Коллокация вести споры соединена с идиомой ходить по кругу (в контексте разговоров, споров – ‘в очередной раз повторять аргументы’). Дантовский контекст, впрочем, может подсказывать и коллокацию бегать по кругу; круг в любом случае читается в двух планах – переносном и прямом (круг ада).

«С рабским потом, конским топом / И древесною молвой» («Зашумела, задрожала…» («Стихи о русской поэзии, 2»), 1932). Древесная молва уже привлекала внимание исследователей. П. Наполитано предлагала увидеть в этом выражении замену – древесная смола [Napolitano 2017: 212]. Нам представляется, что этот случай несколько труднее, поскольку возможная замена молвы на смолу дополнительно осложняется идиомой глухая молва. Она понимается непосредственно и перемещается в семантическое поле ‘леса’ (глухой лес), поэтому оказывается допустимой окказиональная синонимия: глухой – древесный.

«На углях читают книги / С самоваром палачи» («Полюбил я лес прекрасный…» («Стихи о русской поэзии, 3»), 1932). Эффект семантической двойственности в этом примере создается за счет того, что коллокация самовар на углях совмещена с идиомой как на углях. В том же стихотворении: «И белок кровавый белки / Крутят в страшном колесе». По замечанию, Б. М. Гаспарова, «образ ручной белки в колесе <…> контаминирован с образом колеса как орудия жестокой казни» [Гаспаров Б. 1994: 145]. Переходя на уровень идиоматики, можно сказать, что в данных строках буквализирована идиома крутиться как белка в колесе (ее лексический ряд целиком представлен в тексте), на которую наложена коллокация пытать на колесе.

Не бросающийся в глаза пример обнаруживается в стихотворении «К немецкой речи» (1932): «Как моль летит на огонек полночный». Коллокация лететь на огонь (в которой чаще всего упоминаются мотыльки) осложнена фрагментом идиомы зайти на огонек. Ее идиоматическое значение в текст не переносится (хотя в рамках темы дружбы ее смысл ‘зайти в гости к друзьям / знакомым без предупреждения’ может остаточно проявляться дальше), но именно из нее, надо полагать, берется словосочетание на огонек (тогда как в контексте фраземы лететь на более употребимо слово огонь).

«Природа своего не узнает лица» («Холодная весна. Бесхлебный, робкий Крым…», 1933). В этом примере антропоморфный образ лица природы, вероятно, синонимичен лицу земли, которое, в свою очередь, появляется из идиомы стереть с лица земли. На это накладывается коллокация узнавать в лицо.

«Пеньковые речи ловлю» («Квартира тиха, как бумага…», 1933). В этом случае идиома ловить речи дополнена прилагательным пеньковые, которое, с нашей точки зрения, становится результатом буквализации таких фразем, как плести языком или что ты плетешь?. Дословное понимание фраземы позволяет ассоциировать говорение с плетением чего-либо из пеньки, и из этой ассоциации в строке возникают пеньковые речи.

«Покуда в жилах кровь, в ушах покуда шум» («Ариост» («Во всей Италии приятнейший, умнейший…»), 1933) – коллокация шум в ушах совмещается с фрагментом идиомы кровь закипает в жилах. Фразеологический смысл может проявляться в тексте, поскольку Ариост изображен весьма темпераментным героем. В парном стихотворении 1935 года («Ариост», «В Европе холодно. В Италии темно…»): «И солнце рыжего ума взошло в глуши». Здесь на коллокацию солнце взошло накладывается распространенное выражение свет разума (с синонимической заменой разум → ум).

Рассмотрим несколько примеров из стихотворения «Мастерица виноватых взоров…» (1934).

«Их, бесшумно охающих ртами»[74]. Вероятно, строка отталкивается от выражений открыть рот от восхищения, охать от восхищения. К этой модификации добавляется еще одна идиома – нем как рыба [Napolitano 2017: 309] или молчу как рыба [Гаспаров М. 2001: 660].

«Твои речи темные глотая» – идиома темные речи интерферирует с выражением проглотить что-либо (обиду, оскорбление), которое практически не замечается в силу присущей тексту водной семантики.

«Я стою у твердого порога». Идиома у порога осложнена вещественной характеристикой – прилагательным твердый, которое взято из коллокации твердое решение (идиоматический смысл выражения обыгрывается в следующей строке: «Уходи. Уйди. Еще побудь»).

«Я не хочу средь юношей тепличных / Разменивать последний грош души» («Стансы», 1935). В этом примере к идиоме последний грош добавляется выражение ни гроша за душой (душа, очевидно, попадает в высказывание из этой буквализованной и переосмысленной идиомы).

«Еще машинка номер первый едко / Каштановые собирает взятки» («Еще мы жизнью полны в высшей мере…», 1935). По наблюдению Б. А. Успенского, в этих строках взятки – метафора, и это слово заменяет прядки, которые появляются через строку («Разумные густеющие прядки») [Успенский Б. 1996: 320]. На уровне фразеологии идиома брать взятки осложнена выражением собирать взятки (где взяток – нектар или цветочная пыльца, добываемая пчелой).

«Есть многодонная жизнь вне закона» («Римских ночей полновесные слитки…», 1935). Фразема вне закона (жизнь вне закона) дополнена прилагательным многодонный, которое, надо думать, взято из коллокации дно города (дно города непосредственно ассоциируется с жизнью вне закона).

«Скучно мне: мое прямое / Дело тараторит вкось» («Влез бесенок в мокрой шерстке…», 1937). Коллокация прямое дело совмещена с фрагментом идиомы вкривь и вкось.

«Я б слушал под корой текучих древесин / Ход кольцеванья волокнистый» («О, этот медленный, одышливый простор!..», 1937). Ход кольцеванья волокнистый является синонимической модификацией идиоматических выражений, в которых время сопоставляется с глаголами движения (ср.: время идет, время бежит, ход времени), поскольку кольцами деревьев традиционно отмеряют годовой срок. Так, через ассоциацию с деревьями, ход кольцеванья – это вариация фраземы ход времени. Однако этот процесс одновременно попадает в семантическое поле ‘текучести’. Видимо, слово текучие возникло из переосмысленных выражений течение времени, время течет, в которых течение понимается буквально. Иными словами и несколько огрубляя, в этом примере все, что относится к семантике дерева, предстает окказиональным синонимом метафорического поля ‘времени’, и это позволяет объяснить лексический ряд обсуждаемых строк.

«И вспоминаю наизусть и всуе…» («Вооруженный зреньем узких ос…», 1937) – здесь друг на друга накладываются выражение помнить наизусть и идиома поминать всуе.

«Растяжимых созвездий шатры» («Стихи о неизвестном солдате», 1937). Эта строка строится на переработке нескольких выражений. Прежде всего, шатры созвездий синонимически основаны на коллокации шатер неба (которая также встречается в виде шатер звездного неба). Кроме того, прилагательное растяжимые восходит к термину расширение Вселенной[75].

«Украшался отборной собачиной….» («Чтоб, приятель и ветра, и капель…», 1937). По наблюдению Б. А. и Ф. Б. Успенских, в строке совмещаются коллокация отборная X-ина (свинина, говядина) и идиома отборная ругань [Успенский Ф. 2014: 85–86].

«Под этих звуков ливень дрожжевой» («Я в львиный ров и в крепость погружен…», 1937). Ливень звуков является модификацией выражений, в котором звуки уподобляются жидкости. См., например: звуки льются, льется песнь, полилась ария, течет рассказ и т. п. Прилагательное дрожжевой, в свою очередь, мотивировано фрагментом идиомы растет как на дрожжах (семантика интенсивно нарастающего звука в стихах сохраняется).

«И каждый шаг их – гулкое рыданье» («Есть женщины, сырой земле родные…», 1937). Гулкое рыданье в приведенной строке противоположно выражению глухие рыданья (глухое рыданье; прилагательное глухой по контрасту замещается гулким). При этом само прилагательное гулкий семантически (по типу 4.1) перенесено от шагов (см. коллокацию гулкие шаги). Надо полагать, благодаря семантической связности лексического ряда все эти замены кажутся в тексте совершенно естественными и органичными.

«Косит ливень луг в дугу» («На откосы, Волга, хлынь…», 1937). Выражение косить в дугу соотносится с идиомой гнуть в дугу (косить и гнуть оказываются окказиональными синонимами – оба предиката связаны с идеей насильственного действия). Одновременно синтагма косит ливень – это переосмысление коллокации косой дождь.

Переходный пример находим в одном из последних стихотворений поэта: «И невольно на убыль, на убыль / Равноденствие флейты клоню» («Флейты греческой тэта и йота…», 1937). Здесь проявляется идиома идти / пойти на убыль, фрагмент которой соединяется с глаголом клонить. Этот глагол взят из частотной фраземы нечто клонилось к закату (ср.: жизнь клонилась к закату, день клонился к закату). По-видимому, для Мандельштама актуальным было выражение день клонился к закату, поскольку семантика дня сохраняется в слове равноденствие.

6. КОНТАМИНАЦИЯ БОЛЕЕ ДВУХ ИДИОМ/КОЛЛОКАЦИЙ В ВЫСКАЗЫВАНИИ

СЛОЖНЫЕ СЛУЧАИ

К этому не очень обширному классу относятся сложные случаи, когда в высказывание включено более двух идиом / коллокаций.

Схематическая запись: идиома / коллокация АБ, ВГ, ДЕ… проявляется в тексте в сложном виде (как АВД, или АБГД, или ДБГА и т. п.).

Эталонный пример: «И, как птенца, стряхнуть с руки / Уже прозрачные виденья!» («Грифельная ода», 1923). Этот пример подробно разобрал О. Ронен: коллокация стряхнуть с руки что-либо осложнена выражением стряхнуть виденья, которое, по мысли исследователя, восходит к идиоматическому выражению стряхнуть сон. К тому же семантическая связь видения и птенца – это развитие поэтического клише крылатый сон. Наконец, прозрачные виденья можно понимать как призрачные виденья (призрачные и прозрачные предстают синонимами) [Ronen 1983: 147–148].

6.1. Контаминация более двух идиом/коллокаций в высказывании

В творчестве Мандельштама выделяется группа примеров, в которых – в рамках фразы – соединено сразу несколько идиом / коллокаций. Этих примеров не так много (по сравнению, например, с синонимическими заменами), однако все они представляют интерес. Некоторые из них чрезвычайно простые, другие, наоборот, изощренные и не всегда однозначно доказуемы. Начнем с двух простых случаев.

«И дышит таинственность брака / В простом сочетании слов» («Как облаком сердце одето…», 1910). Во второй строке этого примера обыгрываются коллокации сочетание слов и сочетаться браком, а в первой – идиома таинство брака.

«Воздух твой граненый. В спальне тают горы / Голубого, дряхлого стекла» («Веницейской жизни мрачной и бесплодной…», 1920). Приведенные строки описывают венецианский воздух, и это описание строится на сочетании ряда фразем. Коллокация горы чего-либо (‘что-то в большом количестве’) и ее глагольная реализация горы чего-либо таяли структурируют высказывание. Одновременно между двумя фразами разносится фразема граненое стекло. Добавим к этому, что горы и стекло могут быть семантически дополнительно связаны: так, у Даля на слово кристалл приводится определение – «горное стекло, или белое, граненое стекло».

«Золотая забота, как времени бремя избыть» («Сестры – тяжесть и нежность – одинаковы ваши приметы…», 1920). С. Золян и М. Лотман обратили внимание на то, что словосочетание избыть бремя корреспондирует с идеей ‘беременности’ и приблизительно тождественно обороту разрешиться от бремени [Золян, Лотман 2012: 67]. Вместе с тем в основе этой строки лежит также семантически и фонетически трансформированная идиома убить время. Добавим, что лексическим мотиватором высказывания служит также выражение золотое время, разбитое на составные части.

«О, если бы вернуть и зрячих пальцев стыд / И выпуклую радость узнаванья» («Я слово позабыл, что я хотел сказать…», 1920). По наблюдению Поляковой, с образом зрячих пальцев соотносится зрячая рука из «Римских элегий» Гете («…fühle mit sehender Hand»)[76] [Полякова 1997: 154]. Однако у словосочетания зрячие пальцы могут быть не только литературные, но и языковые источники. В целом его смысл интуитивно понятен и объясняется через выражение (узнать) на ощупь (ср.: «поэт спускается в загробный мир в поисках слова, но забывает его, не может узнать на ощупь (звук перстами, зрячими пальцами)» [Гаспаров М. 2001: 636]). Тем не менее образ зрячих пальцев, возможно, мотивирован и самим языком: в идиомах мозолить глаза и смотреть сквозь пальцы глаза сближаются с другими частями тела – в первом случае метафорически (глаз наделяется свойствами тех частей тела, на которых может появиться мозоль), а во втором – визуально (фразеологический смысл выражается через описание позы). Разумеется, идиоматический смысл фразеологизма в данном случае не сохраняется – речь идет только о лексической мотивировке. При этом, если наше предположение верно, в словосочетании зрячие пальцы трансформируется семантическая доминанта (у Мандельштама – пальцы, в обсуждаемых идиомах – зрение).

«Земли девической упругие холмы / Лежат спеленатые туго» («Я в хоровод теней, топтавших нежный луг…», 1920). Уподобление холмов грудям характерно для поэтической традиции. В нашем примере такое описание реализуется через коллокации: девическая грудь, упругая грудь, туго спеленать (грудь) [Тоддес 1993: 46–47], а также за счет выражения девственная земля, в котором происходит синонимическая замена прилагательного (девственная → девическая).

«И без тебя мне снова / Дремучий воздух пуст» («Я наравне с другими…», 1920). В этой цитате контаминируются выражения дремучий лес и густой воздух (связанные семой ‘густоты’), причем прилагательное в краткой форме модифицируется и также проявляется в строке (густой → густ → пуст). Вероятно, смысл строк и на языковом уровне может сводиться к фразе мне пусто без тебя.

«И травы сухорукий звон» («Я по лесенке приставной…», 1922). Эпитет сухорукий мотивирован ассоциирующимися с травой словесными образами: сухая трава и трава щекочет (они отыгрываются в строках «Сеновала древний хаос / Защекочет, запорошит»). Поскольку трава может щекотать, она метафорически обладает рукой – так возникает образ сухорукой травы, где сухо- приходит от сеновала (сухой травы) и в то же время подкрепляется принятым в языке обозначением парализованной конечности (сухая рука, сухорукость).

«Узловатых дней колена / Нужно флейтою связать» («Век», 1922). В этом примере переплетаются элементы целого ряда коллокаций. Прежде всего, семантически соотнесены прилагательное узловатый и существительное колена – см. фраземы узловатые суставы, узловатые руки, ноги, пальцы и т. п. На этот ряд накладывается выражение колено флейты (элементы которого также разносятся в смысловом плане) и колено как музыкальный термин. Близость глагола связать и прилагательного узловатый заставляет вспомнить и такое выражение, как связать в узел, его привлечение семантизирует прилагательное (как будто признак, которым обладают дни, можно усилить, довести до завершения благодаря действию флейты). Наконец, нельзя не обратить внимание на то, что слово колено употреблено в значении ‘разветвление рода, родословного генеалогического древа’ (этот факт не перечеркивает вышеизложенные наблюдения в силу фиксированности названных выше языковых конструкций). Колена дней, соответственно, могут пониматься по модели колено рода[77].

«Мы стоя спим в густой ночи / Под теплой шапкою овечьей» («Грифельная ода», 1923). Коллокация спать стоя осложнена идиомой спать на ходу, включающей в свою внутреннюю форму сон на ногах, стоя. Подключение идиомы, по-видимому, происходит в сознании читателя, поскольку она позволяет идентифицировать мы с людьми, а не с животными, которые могут спать стоя (см. «овечье» соседство строки: «А бред овечьих полусонок», «Под теплой шапкою овечьей»). Одновременно в словосочетании густая ночь прилагательное густой соотносится с теплой шапкою овечьей и в сочетании с этими словами напоминает о коллокации густая шерсть. Наконец, ассоциация неба и овечьей шкуры может быть мотивирована, по замечанию Ронена, переосмысленной поговоркой небо с овчинку показалось (наверное, не случайно и в черновиках «Грифельной оды» фигурировало овечье небо) [Ronen 1983: 101–102].

«И воздуха прозрачный лес / Уже давно пресыщен всеми» («Грифельная ода», 1923). По мнению О. Ронена, в строках представлен семантический сдвиг прилагательных в коллокациях прозрачный воздух и густой воздух, параллельно связанный с фраземой густой лес [Ronen 1983: 132], ср. похожие рассуждения: [Полякова 1997: 15]. Вообще, в выражении прозрачный лес воздуха можно подозревать намеренную инверсию семантических доминант, их прямой порядок выглядел бы как прозрачный воздух леса. Из-за того что воздух сопоставляется именно с лесом, возможно, актуализируется идиома дремучий лес. Добавим, что слово пресыщен семантически варьирует слово насыщен, которое пришло из коллокации воздух насыщен чем-либо.

«Зима-красавица и в звездах небо козье / Рассыпалось и молоком горит» («1 января 1924»). Коллокация козье молоко разбита и разнесена по разным смысловым частям высказывания. Молоко и небо при этом неизбежно ассоциируются с Млечным Путем [Полякова 1997: 161]. На это накладывается переосмысление коллокации звезды высыпали (на небо) – глагол высыпать уступил место глаголу рассыпаться.

Обратимся к многократно обсуждавшимся строкам «Я на лестнице черной живу, и в висок / Ударяет мне вырванный с мясом звонок» («Я вернулся в мой город, знакомый до слез…», 1930). В них проявляются идиома вырвать с мясом и коллокация звук ударяет в уши (звонок ударяет в уши). Замена ушей на висок, как уже отмечалось, переводит высказывание в буквальный план (некто ударяет в висок), в результате чего возникают ассоциации со сценой избиения [Успенский Б. 1996: 324] или, по мысли Ю. И. Левина, с выстрелом (стрелять в висок) [Левин 1998: 21]. К тому же мотиватором строки могли также послужить распространенные разговорные фразы кровь стучит в висках, кровь / боль ударила в висок и т. п. Их подключение позволяет объяснить лексический ряд строки (висок, ударяет), а также дополнительно соотнести звук звонка с болезненным ощущением.

«За гремучую доблесть грядущих веков, / За высокое племя людей» (1931, 1935). Гремучая доблесть грядущих веков – многосоставный образ, сложенный из разных устойчивых сочетаний. Так, гремучая доблесть связана с такими выражениями, как громкая слава (синонимия на основе аудиальной семантики), а доблесть грядущих веков – с советскими лозунгами вроде «За светлое будущее человечества» [Эткинд 1991: 263]. В то же время прилагательное гремучий отсылает к коллокации гремучие реки (см. дальше в стихотворении упоминание Енисея). Возвращаясь к советизмам, отметим, что высокое племя людей обыгрывает формулировку высокое звание человека, при этом, возможно, базируясь на употребляемом с XVIII века выражении высокая честь (слово честь появляется в конце строфы: «И веселья, и чести своей»).

«Сохрани мою речь навсегда за привкус несчастья и дыма, / За смолу кругового терпенья, – за совестный деготь труда. – / Как вода в новгородских колодцах должна быть черна и сладима» (1931). Образ черной воды предваряется в этих строках «промежуточными», не такими явными указателями на черноту – дегтем и словом несчастье, которое сопоставлено с чернотой благодаря такому выражению, как черное горе (где отражена концептуализация несчастья как чего-то темного, черного). В таком контексте привкус несчастья и дыма целиком осмысляется как нечто темное, соотносится с черной водой и дает возможность предположить, что этот образ отталкивается от выражения темная речь (ср. коллокацию темные речи в «Мастерице виноватых взоров…»).

«Мы прошли разряды насекомых / С наливными рюмочками глаз» («Ламарк», 1932). По замечанию О. Ронена, рюмочки глаз восходят к бокальчатому глазу – термину, «обозначающему разновидность органа зрения у беспозвоночных» [Сошкин 2015: 159; Ронен 2010: 86]. Однако думается, что лексический ряд строк в большей степени подсказан устойчивыми языковыми сочетаниями. Наливные рюмочки глаз могут быть основаны на перетекающих друг в друга выражениях наливные яблочки (изоритмическая и фонетическая замена, благодаря которой актуализируется и выражение глазные яблоки), наливаться кровью (ср.: глаза налились кровью) и наливать что-либо в рюмку (рюмочку).

«И глотками по раскатам / Наслаждается мускатом / На язык, на вкус, на цвет» («Сядь, Державин, развалися…» («Стихи о русской поэзии, 1»), 1932). Здесь описывается вино, очевидно, не только очень приятное на вкус, но и цвет которого доставляет наслаждение. Характеристика вина соткана из коллокаций на вкус и пробовать на язык. В языковом плане цвет, вероятно, возникает из поговорки на вкус и цвет товарищей нет.

«Там фисташковые молкнут / Голоса на молоке, / И когда захочешь щелкнуть, / Правды нет на языке» («Полюбил я лес прекрасный…» («Стихи о русской поэзии, 3»), 1932). В первых двух строках этой строфы Б. М. Гаспаров предложил увидеть переосмысление идиомы мокнуть на молоке (с трансформацией мокнуть на молкнуть) [Гаспаров Б. 1994: 144]. Нам, однако, не удалось обнаружить выражение мокнуть на молоке; по-видимому, необходимо считать, что в этих строках заметна простая коллокация – на молоке (голоса на молоке понимаются, например, по модели каша на молоке). Можно тем не менее аккуратно предположить, что здесь проступают контуры другого выражения. В строфе стихотворения, посвященного русской поэзии, характеризуются голоса разных русских поэтов. В таком контексте голоса на молоке можно воспринимать как след фраземы молочный брат. Подключение этого выражения подчеркивает сему ‘родства’ – в двух обсуждаемых строках речь идет о родственных поэтических голосах[78]. В таком случае на молоке предстает окказиональным синонимом слова молочный. Характерно, что лексема брат используется в стихотворении дальше: «И деревья – брат на брата – / Восстают».

Обсуждаемая строфа аккумулирует еще несколько фразеологических единиц. Помимо очевидного на языке, приведенного в разделе 1, выскажем осторожную гипотезу, что это словосочетание обыгрывает и другую идиому. «Правды нет на языке» соотносится с выражением снять с языка через его буквализацию: если с языка что-то можно снять, значит, на нем может что-то находиться. Отметим также взаимозависимость слов щелкнуть и язык – она мотивирована коллокацией щелкнуть языком. Одновременно семантическая связанность глагола щелкнуть с прилагательным фисташковые задается идиомой щелкать орехи.

«А еще тянет та, к которой тяга, / Чьи струны сухожилий тлеют в тлене»[79] («Промчались дни мои – как бы оленей…», «<Из Петрарки>», вариант, 1934). По мысли И. М. Семенко, струнами сухожилий заменено сочетание золотые жилы (из‐за связи с представлением о геологических жилах, находящихся в толще земли). Кроме того, «от ассоциации с выражением тянуть жилы, натягивать струны в этой художественной системе закономерен ход к метафоре струны сухожилий» [Семенко 1997: 77].

«Преодолев затверженность природы, / Голуботвердый глаз проник в ее закон» («Преодолев затверженность природы…» («Восьмистишия, 9»), 1934) – прежде всего, в этих строках контаминируются два выражения: проникать в тайну природы и закон природы. В первом выражении слово тайна превращается в слово закон. Элементы коллокации закон природы относятся к разным частям высказывания и выступают как отдельные семантические единицы, однако само выражение все равно легко опознается: «ее закон» – это закон природы. Вместе с тем из‐за разнесения элементов и подключения пространственного измерения (в закон можно проникнуть) коллокация начинает мерцать в смысловом плане: закон природы понимается и абстрактно, и вполне конкретно – как материальный объект. Наконец, голуботвердый глаз, наделенный умением проникать внутрь закона природы, является синонимическим переосмыслением идиомы глаз-алмаз. Глаз, способный познавать устройство природы, уподобляется алмазу, способному благодаря своей твердости разрезать твердые вещества, и потому назван голуботвердым (по всей вероятности, определенное значение здесь имеет и цветовая характеристика – алмазы часто бывают с голубым оттенком, что ассоциируется с глазами голубого цвета).

Для этого прочтения важно и слово затверженность, которое употреблено со сдвигом значения и актуализацией внутренней формы. Затверженность здесь значит не ‘выученность наизусть’, а ‘затвердение’, ‘твердость’ природы, в которую проникает глаз, подобный алмазу по прочности. Заметим, что это же слово Мандельштам использует и в другом стихотворении («Речка, распухшая от слез соленых…», «<Из Петрарки>», 1933–1934): «Силой любви затверженные глыбы». В обоих случаях перед нами словесная игра: затверженность выступает как производное от глагола затвердеть (‘сделаться твердым’), тогда как на самом деле оно происходит от глагола затвердить (‘выучить благодаря повторению’).

Два сложных примера находим в стихах памяти Андрея Белого – «10 января 1934». «…Где прямизна речей, / Запутанных, как честные зигзаги / У конькобежца…». В строках проступают идиома прямая речь и коллокация честная речь. Прилагательное из коллокации перенесено к зигзагам. Одновременно актуализируется фразема запутаться в чем-либо (словах, речи, мыслях), которая при этом соотносится с фигурами или следами на льду. Сложность восприятия этих строк заключается в том, что они провоцируют сопоставление прямизны и зигзагов, в результате чего возникает парадоксальный смысловой эффект.

Другая строка вроде бы не вызывает вопросов: «Как будто я повис на собственных ресницах». На первый взгляд, она мотивирована распространенным высказыванием слеза повисла на ресницах [Napolitano 2017: 300]. В таком случае мы должны сказать, что я здесь синонимически связано со слезой (см. идею самоотождествления со слезой в: [Семенко 1997: 84]). При таком прочтении, однако, остается не вполне понятным, кто тогда оказывается владельцем ресниц: идет ли речь о какой-то мене или же о своего рода раздвоении поэта (он как бы весь сосредоточился в слезе)? Интересным образом в следующей строке я сравнивается скорее с плодом, а не со слезой («И, созревающий и тянущийся весь»).

Представляется, что обсуждаемая строка намеренно обманчиво провоцирует читателя на визуализацию ее образов, но такая визуализация затруднительна – перед нами рекурсивный образ. Понимание этой строки (а она кажется интуитивно понятной) строится на семантической игре с фразеологией. Так, в ней проступает идиома повиснуть в воздухе, которая здесь буквализуется. Одновременно здесь же обыгрывается фразема висеть на волоске. Можно предположить, что ее лексический ряд мотивировал образ ресниц (на волоске → волоски → волоски ресниц → ресницы), а ее идиоматическое значение ‘быть под угрозой гибели’ непосредственно реализуется в той же строфе: «Доколе не сорвусь».

«Гниющей флейтою настраживает слух, / Кларнетом утренним зазябливает ухо…» («Чернозем», 1935). Пример Б. А. Успенского, который, анализируя эти строки, заметил, что в них актуализируются коллокации настраивать что-либо (музыкальный инструмент), быть настороже [Успенский Б. 1996: 315] и насторожить уши [Успенский Б. 2018: 17].

«Шло цепочкой в темноводье / Протяженных гроз ведро» (1936). В строках реализуется коллокация идет дождь, она понимается как перемещение в пространстве из одной точки в другую (в темноводье). Эта буквализация осложняется словосочетанием протяженных гроз ведро, которое возникает из‐за контаминации фраземы затяжные дожди (затяжные → протяженные) с идиомой льет как из ведра (ср.: гроз ведро).

«Омут ока удивленный, – / Кинь его вдогонку мне!» («Твой зрачок в небесной корке…», 1937). По наблюдению Б. А. Успенского, здесь проявляются модифицированное словосочетание обод ока (с заменой обод → омут) и выражение бросить взгляд [Успенский Б. 1996: 315]. Добавим, что метафора омут ока подсказана узусом: см., например, выражение (у)тонуть в глазах, в котором глаза сопоставляются с водным пространством. Кроме того, лексическими мотиваторами выступают выражения мутный взгляд и удивленный взгляд.

«Так соборы кристаллов сверхжизненных / Добросовестный свет-паучок, / Распуская на ребра, их сызнова / Собирает в единый пучок» («Может быть, это точка безумия…», 1937). Как указал М. Л. Гаспаров, в этом простом примере описывается купол готического собора, в котором сходятся его ребра [Гаспаров М. 1996: 60]. К ребрам собора в этих строках необходимо добавить очевидную коллокацию собирать в пучок, а также видоизмененный оборот пучок света.

«Так гранит зернистый тот / Тень моя грызет очами» («Слышу, слышу ранний лед…», 1937). Е. Сошкин обратил внимание на то, что в основе этих строк лежит набор идиом: пожирать глазами, грызть гранит науки, – а также пословица видит око, да зуб неймет [Сошкин 2015: 415; ср.: Осадчая 2014: 342].

Множественное напластование языковых конструкций содержится в стихотворении «Заблудился я в небе – что делать?» (1937): «Дай мне силу без пены пустой / Выпить здравье кружащейся башни – / Рукопашной лазури шальной…». Комментируя это стихотворение, М. Л. Гаспаров заметил, что башня и лазурь вызывают головокружение говорящего субъекта [Гаспаров М. 1996: 59]. Для нас важно акцентировать тот факт, что кружащаяся башня в языковом плане становится следствием коллокации кружится голова (перенос свойства). Точно так же шальная лазурь возникает под влиянием фраземы шальная голова. Однако здесь происходит семантическое осложнение: рукопашная лазурь, очевидно, строится по модели из коллокации рукопашный бой. Проступившая сема ‘сражения’ индуцирует идиому шальная пуля, прилагательное которой относится к лазури (лазури шальной), причем семантика идиомы не видна в тексте. К этой цепочке подключаются и пиршественные образы: идиома выпить чье-либо здоровье и коллокация густая пена (в которой прилагательное густой меняется на пустой).

«Длинней органных фуг – горька морей трава, / Ложноволосая, – и пахнет долгой ложью» («Разрывы круглых бухт, и хрящ, и синева…», 1937). Оттолкнемся от коллокации длинные волосы: в переосмысленном виде она содержится в слове ложноволосая (ее прилагательное соотносится с долгой ложью и с длинными фугами, но в этом словосочетании длинный появляется самостоятельно). Ложноволосая индуцирует сему ‘лжи’ (пахнет ложью) и, по контрасту, сему ‘правды’, поэтому в семантическом пространстве этих строк актуальна идиома горькая правда, прилагательное которой отнесено к траве (горька…трава). Обманчивость водорослей, их соотношение с семантическим полем не только ‘лжи, неправды’, но и ‘водного пространства’, возможно, связаны с поговоркой быль – трава, небыль – вода.

«В легком декабре твой воздух стриженый / Индевеет денежный обиженный…» («Я молю, как жалости и милости…», 1937). Набор характеризующих воздух прилагательных кажется несколько неожиданным. Можно считать, что в случае со стриженый мы сталкиваемся с переносом эпитета, см. далее: «И кривыми картавыми ножницами / Купы скаредных роз раздразни». Другое прилагательное – денежный – как свойство воздуха, вероятно, актуализирует идиому делать деньги из воздуха, и это в какой-то степени ассоциативно соотносится с Чарли Чаплином и фильмом «Огни большого города» (коллизия которого, в частности, строится на теме денег). Одновременно соседствующие слова – стриженый и денежный – составляют идиому и заставляют вспомнить выражение стричь деньги.

Наконец, интересные случаи обнаруживаем в «Стихах о неизвестном солдате» (1937): «И своими косыми подошвами / Луч стоит на сетчатке моей». Ю. И. Левин обратил внимание на то, что прилагательное косые использовано вместо босые [Левин 1979: 200]. Действительно, эта замена есть в тексте. В то же время здесь переосмысляется коллокация косой луч (по догадке А. К. Жолковского, такой косой, то есть наклоненный, луч мог возникнуть под влиянием учебника физики или оптики [Левин 1979: 200]). Наконец, в строках семантизируется глагол стоять. С одной стороны, нельзя исключать лексического воздействия идиомы стоять в глазах (‘казаться, представляться’). С другой – свет или луч в языковом узусе способен лежать (свет лежал на чем-либо), падать (свет падал на что-либо), а иногда и стоять[80]. По всей вероятности, сходные примеры из распространенного употребления в обсуждаемой строке переосмысляются, буквализуются. Интересно, что в целом смысл приведенных строк предстает сложной семантической вариацией фраземы свет бьет в глаза.

«Словно обмороками затоваривая / Оба неба с их тусклым огнем». Хотя словом зоркость описывается сам источник света («Ясность ясеневая, зоркость яворовая / Чуть-чуть красная мчится в свой дом»), в этих строках, возможно, речь идет о том, что свет звезд отражается в глазах смотрящего (ср.: «Луч стоит на сетчатке моей»). Образ затоваривания, то есть наполнения, в таком случае связывается со способностью субъекта воспринимать видимое, ср.: вливающиеся в глазницы войска. Такая интерпретация объясняет удвоение неба: оба неба – это оба глаза, в которых отражается видимый свет. При этом словосочетание тусклый огонь может быть понято как присущий самим глазам свет, ср. коллокации тусклый взгляд, огонь глаз / в глазах. Если так, то слово обмороки логично соотносится с человеческой природой и сообщает о его реакции на видимое.

Впрочем, на эти соображения может накладываться и другое прочтение, также поддерживающее семантическое поле перцепции: оба неба, по догадке С. Г. Шиндина, восходят к термину полушария мозга [Шиндин 1991: 96]. Гипотеза исследователя опирается на апологию черепа в предшествующих строках. Добавим, что такое понимание поддерживается языковой игрой: оба неба предстают синонимом двух небесных полушарий, которые, в свою очередь, могут ассоциироваться с полушариями головного мозга (сама лексема полушария характерным образом в тексте не встречается).

«Свою голову ем под огнем». Уже обращалось внимание на то, что здесь проявляется идиома под огнем [Левин 1979: 202]. Сам же образ трактовался как самоубийство разума [Гаспаров М. 1996: 41]. В силу своей экспрессии этот образ требует визуализации, однако он рекурсивный и представить его зрительно чрезвычайно трудно. Думается, что экспрессия и интуитивная понятность здесь достигаются за счет идиоматики. На уже выделенную идиому под огнем накладываются такие идиомы и коллокации, как грызть себя, есть себя (поедом), а также, возможно, коллокация голова горит. Указанные фразы в строке буквализуются, но их метафорический смысл помогает читателю легко воспринимать этот парадоксальный образ.

«Только на крапивах пыльных, / Вот чего боюсь, / Не изволил бы в напильник / Шею выжать гусь» («Пароходик с петухами…», 1937). В приведенной заключительной строфе стихотворения речь идет о возможной смерти гуся (и это единственное, о чем можно сказать с некоторой уверенностью). Она описывается не вполне ясной фразой выжать шею в напильник. Подбирая фразеологические эквиваленты-мотиваторы, вспомним выражения свернуть шею и гусиная шея (применительно к человеку – ‘длинная и тонкая шея’). Гусиная шея может быть актуальна и в том случае, если напильник понимать как «изображение» сильно и прямо вытянутой шеи гуся. Объяснить появление глагола выжать (вместо возможного свернуть) можно с помощью идиомы как с гуся вода, подключающей семантику ‘влаги’. Кроме того, с ситуацией сочетается идиома гусиная кожа, смысл которой связан с определенной физиологической реакцией, например на страх.

Неясным остается, кого в тексте представляет гусь: он отдельное существо или говорящий субъект, идентифицирующий себя с гусем, которому угрожает гибель? В пользу второго варианта говорит идиоматическое употребление слова гусь (ср.: вот гусь-то! / каков гусь!), в таких случаях являющегося характеристикой человека, который отличился лихим или дурным поведением.

Заметим, что в этом примере механизм работы с идиоматическим языковым планом дал сбой: слишком разнородные фразеологические напластования, завязанные на одно слово, не позволяют читателю до конца разобраться с семантикой обсуждаемой строфы.

6.2. Идиома/коллокация актуальна для всего текста и выступает как его мотиватор

В стихотворении «Я слово позабыл, что я хотел сказать…» (1920) забытое слово связывается с образом птицы – ласточки. По предположению М. Гронаса [Gronas 2011: 104], это сопоставление мотивировано идиомой вылетело из головы, которой пользуются в ситуациях, когда что-либо вертится на языке, но никак не вспоминается. Полет, в переносном смысле содержащийся в идиоме, буквализуется и проявляется во всем стихотворении через образ неуловимо летающей ласточки.

Стихотворение «1 января 1924» на образном уровне мотивировано идиомой колосс на глиняных ногах [Ronen 1983: 245–246]. Повторяющееся в разных сочетаниях слово глиняный связывается с символом умирающего века-властелина, тем самым актуализируя смысл крылатого выражения: властелин велик, но на самом деле сделан из глины, слаб. При этом глиняной называется сама жизнь, хрупкая вся целиком, а не только своей частью: «О глиняная жизнь! О умиранье века!». Кроме того, в стихотворении буквализуется идиома сын (своего) времени / века[81]: «Два сонных яблока у века-властелина / И глиняный прекрасный рот, / Но к млеющей руке стареющего сына / Он, умирая, припадет». См.: [Ronen 1983: 226, 248].

«Чем захлебнуться в родовом железе!» («Мне кажется, мы говорить должны…», 1935). Последние две строфы этого стихотворения основаны на двух выражениях-концептах: кровь рода (метафорическое осмысление своей крови как носителя свойств всех предков) и железо в крови (как медицинский факт, открывающий возможности для буквализации и языковой игры). Родовое железо, таким образом, состоит из этих двух устойчивых выражений, собранных здесь в дословном образе настоящей крови, в которой можно захлебнуться (подключается идиома захлебнуться в крови с семантикой массового убийства).

В стихотворении «Когда щегол в воздушной сдобе…» (1936), по замечанию Ф. Б. Успенского, растворено выражение ученая птица [Успенский Ф. 2014: 65]. Его рефлексы проявляются в словосочетаниях ученый плащик и лесная Саламанка. Интересно, что в черновом варианте связь с ученой птицей была более явной: «Он покраснел и в умной злобе / Ученой степенью повит» [Мандельштам I: 496].

Вторая строфа стихотворения 1937 года «На откосы, Волга, хлынь, Волга, хлынь…» («Чародей мешал тайком с молоком / Розы черные, лиловые…»), возможно, реализует коллокацию волшебная красота: метафорический эпитет волшебный воплощается в буквализованном образе волшебника → чародея. Одновременно вся строфа предстает описанием возлюбленной героя, которая, несомненно, в его глазах чрезвычайно красива.

6.3. Межтекстовые идиоматические связи

Пока обнаружено три примера межтекстовых идиоматических связей.

На первый случай в свое время указал Тарановский, обсуждая два парных стихотворения о сеновале (1922). Начала обоих стихотворений: «Я не знаю, с каких пор / Эта песенка началась» и «Я по лесенке приставной / Лез на всклоченный сеновал» – перекликаются словами песенка и лесенка. По предположению Тарановского, обе лексемы мотивированы поговоркой песенка к Богу лесенка [Тарановский 2000: 68]. Более того, возможно, поговорка в целом растворена в названных стихах.

Второй случай объединяет стихотворение декабря 1930 года «Я вернулся в мой город, знакомый до слез…» и январский текст 1931 года «Мы с тобой на кухне посидим…». В строке «И всю ночь напролет жду гостей дорогих», как заметил Ю. И. Левин, словосочетание гости дорогие воспринимается в ироническом ключе [Левин 1998: 21]. Представляется, однако, что это словосочетание созвучно строке из другого стихотворения – «Острый нож да хлеба каравай». Фольклорное да хлеба каравай вместе с гостями дорогими из предыдущего стихотворения заставляют вспомнить и ситуацию, и выражение встречать дорогих гостей хлебом да солью (см.: [Uspenskij Р. 2015: 215–216]). Благодаря такой фразеологической соотнесенности двух стихотворений поначалу вроде бы идиллический хлеба каравай становится зловещим знаком ожидания ночного ареста.

Наконец, третий случай связан со стихотворением, обращенным к М. Петровых: «Мастерица виноватых взоров, / Маленьких держательница плеч…» (1934). Ощущение нарушения сочетаемости в выражении держательница плеч было интерпретировано Ю. И. Левиным: «держательница заставляет ждать чего-либо вроде акций (ср. в другом стихотворении: „держатели могучих акций гнейса“)» [Левин 1998: 43]. Эта аналогия проясняет структуру высказывания, однако основания для возникновения такого языкового образа, как нам представляется, в общем виде находятся в идиоме держать что-либо на своих плечах или – соотнося с контекстом – в ее вариации: держать что-либо на своих хрупких плечах. Идиоматические хрупкие плечи откликаются в соседнем стихотворении («Твоим узким плечам под бичами краснеть…»), парном по отношению к «Мастерице…» тексте и образующем с ней общее семантическое поле.

Это общее смысловое пространство проявляется и в наблюдении М. Безродного о том, что в первых двух строках «Мастерицы…» «отыгрывается идиома заплечных дел мастер» [Сошкин 2015: 250]. Интересно, что смысл этого выражения можно увидеть как в самой «Мастерице…» («Усмирен мужской опасный норов», «Маком бровки мечен путь опасный. / Что же мне, как янычару, люб…»), так и в пыточных образах второго стихотворения.

ПРОМЕЖУТОЧНЫЕ ВЫВОДЫ I

В мандельштамоведении часто цитируются слова, сказанные поэтом Э. Герштейн: «Я мыслю опущенными звеньями» [Герштейн 1998: 19]. Эта фраза – очень точная автохарактеристика, но точна она в двух взаимодействующих планах: смысловом и языковом. В смысловом плане, очевидно, речь идет о пропущенных логических и ассоциативных ходах, связках, которые читатель иногда легко, а иногда с большим трудом восстанавливает. Однако эта автохарактеристика в языковом плане представляется не менее показательной – она метаописательна. В самом деле, она содержит целый ряд лексем, соединенных друг с другом ассоциативно, причем ассоциативный ряд зиждется на фразеологии, полностью в высказывании не представленной (опущенные звенья).

Так, прежде всего, высказывание строится на выражении цепь / цепочка мыслей. Цепь здесь переосмысляется (из ‘последовательности’ она становится ‘цепью’), поэтому у нее могут быть звенья. Звенья подкрепляются в языковом плане, с одной стороны, коллокациями типа звенья цепи, звенья традиции, с другой – почти школьными звеньями в какой-либо последовательности. При этом звенья, как правило (в частности, и в школьных учебниках), пропущенные, а не опущенные. В высказывании Мандельштама они превращаются в опущенные, видимо, потому, что это слово в значении ‘пропустить’ взято из таких выражений, как опускать детали (рассказа) или опустим это.

Таким образом, автохарактеристика Мандельштама очень точно отражает не только содержательный, но и языковой план работы поэта с семантикой.

Рассмотренные выше классы работы с фразеологией позволяют сказать, что для Мандельштама отталкивание от идиоматического плана языка было основным приемом для создания новых смыслов. Несвободные словосочетания поэт вводил в стихи напрямую – либо довольствуясь их нормативным значением (1), либо виртуозно переосмысляя их семантику (2–3). В большинстве случаев поэт сильно трансформировал фразеологические единицы. В его стихах они либо разбиваются на отдельные элементы и один из элементов переносится к другому слову (4.1), либо делятся на составные элементы, которые или частично, или полностью заменяются антонимом или синонимом (4.2; в этих случаях идиоматическое значение иногда сохраняется, но сложно улавливается читателем). Наконец, элементы идиомы / коллокации могут соединяться с другими фразеологическими единицами, иногда в условно простом виде (5), а иногда – как очень сложные напластования (6).

Примечательно, что почти в каждой группе каждого класса находятся не только примеры из стихов 1930‐х и 1920‐х годов, но и примеры из раннего Мандельштама. Это позволяет говорить о том, что уже в 1910‐е годы у поэта сформировалось (пусть и достаточно в простом виде) то особое отношение к фразеологическому плану языка, которое он последовательно будет воплощать в самых сложных стихах.

Это отношение связано не только с вниманием к идиомам и фраземам, но и с их постоянным переосмыслением. Можно сказать, что Мандельштам воспринимал идиоматику в двойной оптике: и как спаянные слова, и как слова, механически соединенные, то есть как свободные словосочетания. Это особое видение позволяло ему как изменять фразеологическую семантику, так и отталкиваться от лексического состава идиомы и на его основе создавать уникальные поэтические смыслы. Именно так русский язык стал для Мандельштама самым главным «вдохновителем» (пользуясь словом Гумилева).

Несомненно, все рассмотренные примеры свидетельствуют о последовательном и базовом приеме в поэзии Мандельштама. Однако пока мы проанализировали лишь отдельные строки, лишь фрагменты текстов. Теперь необходимо перейти к «сборке» и показать, как идиоматический уровень последовательно реализуется в целиком взятых стихотворениях.

Идиоматика в стихах Мандельштама: анализ текстов

Во многих стихах Мандельштама переосмысление фразеологии не только составляет неотъемлемый план смыслового развития текста, но и поясняет наиболее загадочные, «темные» и при этом часто самые эффектные фрагменты. Конечно, в идеальных условиях необходимо было бы почти каждое стихотворение поэта снабдить комментарием его фразеологического состава – тогда станет видно, как один и тот же текст может одновременно аккумулировать разные типы работы с идиоматикой (из классов 1–6), а логика классификации трансформируется в список случаев обыгрывания языкового плана в хронологически расположенных текстах. Однако такой подход предполагал бы дублирование всех примеров нашей классификации. Поэтому мы сочли возможным на примере нескольких стихотворений продемонстрировать, каким образом идиоматический план модифицируется в рамках отдельно взятого текста.

Мы хотели показать, что фразеологический уровень важен уже для раннего Мандельштама, поэтому список разборов открывает стихотворение 1910 года «В огромном омуте прозрачно и темно…» – текст, устроенный в отношении фразеологии неожиданно сложно. Далее мы обратились к одному стихотворению начала 1920‐х – «С розовой пеной усталости у мягких губ…» и одному тексту начала 1930‐х годов – «Довольно кукситься. Бумаги в стол засунем…». В них фразеологический план хотя и структурирует поэтическое высказывание, но скорее лежит на поверхности (что не отменяет занятных языковых особенностей и семантических сдвигов).

Затем мы переходим к «Мастерице виноватых взоров…» (1934) и воронежским стихам: «Мир должно в черном теле брать…» (1935), «Римских ночей полновесные слитки…» (1935), «Вооруженный зреньем узких ос…» (1937). Во всех этих текстах, с нашей точки зрения, отталкивание от идиоматического плана, его обыгрывание является глубинным смыслообразующим фактором. Наиболее ярко, быть может, работа Мандельштама с языком предстает в «Стихах о неизвестном солдате» (1937) – произведении неоднократно интерпретировавшемся. В конце мы разбираем «Пароходик с петухами…» (1937) – одно из самых последних сочинений Мандельштама, написанное уже после Воронежа.

Этот список, разумеется, не замкнутый: нельзя сказать, что только в указанных выше стихотворениях идиоматический план играет ключевую роль, а во всех остальных стихах – вспомогательную (выбор текстов во многом диктовался читательским стремлением разобраться именно с этими стихами). Конечно, количество текстов, строящихся на фразеологическом плане, может быть увеличено – от раннего (1912) стихотворения «Образ твой, мучительный и зыбкий…» – через «Век», «Грифельную оду» и «1 января 1924», важнейший языковой комментарий к которым был написан О. Роненом (его достоинства несколько теряются в соседстве с интертекстуальными построениями), – к поздним стихам («Ламарк», «К немецкой речи», «Чернозем», «Заблудился я в небе – что делать?» и многим другим).

В анализе текстов мы использовали фрагменты из нашей классификации (но и добавили ряд новых наблюдений). Надеемся, что эти повторы не будут восприняты как излишние, поскольку в контексте разговора о структуре и семантике целого текста примеры, интерпретирующие отдельные высказывания, предстают в новом свете.

Здесь нужно сделать принципиальную оговорку.

Разборы, представленные ниже, не претендуют на полноту описания выбранных текстов. Характерные черты поэзии Мандельштама сложнее и многообразнее и не исчерпываются обсуждаемым в книге приемом переосмысления идиоматики. Смысл стихов поэта возникает благодаря комплементарному действию самых разных принципов работы с языком и литературной традицией, тогда как переосмысление идиоматики, как правило, значимо на микроуровне – в рамках одной-двух строк (иногда строфы).

Однако поскольку работа с фразеологией, с нашей точки зрения, играет главную роль в смыслопорождении в стихах Мандельштама, многие тексты поддаются прочтению только в рамках фразеологического подхода. Некоторые стихотворения как будто состоят из череды перетекающих друг в друга модифицированных идиом и коллокаций, а связки между ними аранжированы другими языковыми принципами.

В центре внимания предложенных разборов – работа поэта с идиоматикой. В некоторых случаях, однако, мы сочли возможным обращаться и к другим языковым особенностям текстов – это позволяет лучше понять, как фразеология вплетена в язык поэта. Несколько выделяется анализ фразеологического плана «Стихов о неизвестном солдате». Поскольку у нас не было задачи дать новую интерпретацию текста и, с другой стороны, мы хотели подчеркнуть ключевую роль языка в создании его смыслов, раздел, посвященный стихотворению, представлен в виде построчного комментария к тексту.

Все анализируемые стихи приводятся по изданию [Мандельштам 2001].

1. «В ОГРОМНОМ ОМУТЕ ПРОЗРАЧНО И ТЕМНО…» (1910)

* * *

В огромном омуте прозрачно и темно,

И томное окно белеет;

А сердце, отчего так медленно оно

И так упорно тяжелеет?

То всею тяжестью оно идет ко дну,

Соскучившись по милом иле,

То, как соломинка, минуя глубину,

Наверх всплывает, без усилий…

С притворной нежностью у изголовья стой

И сам себя всю жизнь баюкай,

Как небылицею, своей томись тоской

И ласков будь с надменной скукой.

Стихотворение, сосредоточенное на анализе текучего психологического состояния, естественно сочетает в себе легкие языковые смещения и переосмысление фразеологии (ее появление вполне предсказуемо, поскольку значительное количество идиом и фразеологизмов очерчивают психологические и эмоциональные проявления человека).

Интроспективный характер стихотворения заметен уже в первых строках. Воссоздаваемый в тексте мир – это метафорическое толкование внутреннего «я» лирического героя, пространства его души. Оно предстает омутом, который в фразеологическом фонде языка связан со свойствами человека (в тихом омуте черти водятся) и субъективной оценкой обстоятельств, в которых он оказывается (см. выражения хоть в омут, окунуться / погрузиться в омут, броситься в омут с головой, а также душевная муть / муть на душе – в последнем случае муть в переносном смысле аттестована отрицательно и в этом аспекте может перекликаться с метафорическим смыслом омута в конструкции омут чего-либо).

Мандельштам аккумулирует эти фразеологические оттенки слова омут (что и позволяет думать, что в стихотворении описывается душа лирического героя), но осложняет эту семантику, соединяя ее с реальным планом во второй строке: «И томное окно белеет». В ней слово окно, вероятно, употреблено в значении ‘остаток водоема, открытая полынья в трясине’. Обращение к такому значению слова окно поддерживает целостность текста, что, однако, не отменяет актуализации и другого, переносного значения слова окно – ‘просвет, отверстие в чем-либо’. Это значение, по-видимому, ассоциативно также подкрепляется фразеологическим планом, см. переносное значение слова просвет – ‘улучшение, облегчение’ (без просвета, наступил просвет)[82], а также выражение светло на душе.

В экспозиции текста при этом происходит смешение визуальных впечатлений. Во второй строке выделяется предикат белеет, который требует контрастного цветового обрамления. Таким фоном служат слова прозрачно и темно, семантика которых, однако, дизъюнктивна (в силу того, что ‘прозрачность’ связана с обилием света). Поскольку объединение ‘темноты’ и ‘прозрачности’ тяготеет к смысловому противоречию, сема ‘темноты’ в восприятии читателя оттягивается ко второй строке – к слову окно. При этом окно уже снабжено характеристикой – томное, и это слово выпадает из ряда визуальных впечатлений. Поэтому благодаря семе ‘темноты’ (слово темно) и коллокации темное окно возникает предположение о замене темное → томное. Общая для омута и окна сема ‘темноты’ совмещает семантику первых двух строк. Одновременно прилагательное томный вводит тему психологического переживания.

Описание внутреннего состояния разворачивается во второй части первой строфы, которая целиком базируется на идиоме тяжело на сердце. Строки «А сердце, отчего так медленно оно / И так упорно тяжелеет» разрушают устойчивую форму идиомы – лексический ряд модифицируется (тяжело → тяжесть), причем семы ‘сердце’ и ‘тяжесть’ разнесены по разным частям высказывания. Самое существенное изменение заключается в том, что идиома, которая обычно констатирует уже свершившийся факт, здесь переведена в темпоральный план, и строки пытаются – как бы в замедленной съемке – зафиксировать длящийся временной промежуток, когда появляется тяжесть на сердце.

Во второй строфе возникшая на основе идиомы метафора развивается. В строке «То всею тяжестью оно идет ко дну» то, что происходит с сердцем, обозначается с помощью полностью проявленной идиомы идти ко дну (строка еще раз напоминает о фразеологическом плане первой строфы словом тяжесть). При этом идиоматический смысл в строфе обыгрывается. Сердце физически становится тяжелым и способным утонуть от своего веса. Дно же оказывается и буквальным илистым дном омута из первой строки, и ассоциативно соотносится (благодаря главной теме стихотворения) с фразеологическим дном души (см.: на дне души, со дна души и т. п.).

Во второй части второй строфы неназванная главная тема стихотворения – душа – ассоциативно связывает ряд лексем с фразеологическим планом. Так, слово глубина сопоставляется с глубиной души (см.: в глубине души), а соломинка через сему ‘легкость’ и через описание ее действий (легкое, без усилий, перемещение) позволяет вспомнить выражение легко на душе.

Отметим также ненормативное употребление глагола миновать в сочетании с глубиной. Этот глагол используется по отношению к горизонтально развертывающемуся пространству, в котором можно пройти мимо чего-либо или оставить что-либо в стороне. Здесь же имеется в виду, что соломинка выныривает на поверхность (наверх всплывает), то есть, передвигаясь снизу вверх, минует глубину так, как избегают опасности (ср. коллокацию опасность миновала, где глагол миновать имеет другое, хотя и близкое значение – ‘пройти, окончиться’). Легкость этого перемещения сердца подчеркнута включением фразеологизма без усилий.

В третьей строфе подводится итог эмоциональным перепадам субъекта, описанным через передвижение сердца в водном пространстве. Обращенные к самому себе советы в первых двух строках интересным образом намекают на расщепление человека: «стоять у [своего] изголовья» и «баюкать» себя должен сам субъект (ср. аналогичный пример: «Я и садовник, я же и цветок» – «Дано мне тело…», 1909). Эта отрефлексированная и названная противоречивость соответствует зафиксированной в первых двух строках противоречивости психологического состояния «я».

Первая строка третьей строфы при этом содержит слабые несвободные словосочетания. Так, выражение стоять у изголовья может восприниматься как частотная коллокация (см., например: врач стоял у изголовья, родные собрались у изголовья кровати умирающего) и таким образом задавать семантику болезни или умирания[83]. Употребление во второй строке фразеологизма всю жизнь в нормативном значении обобщает ситуацию, завершая темпоральную тему стихотворения, введенную в первой строфе переосмыслением идиомы.

Последние две строки закольцовывают текст, возвращаясь к слову томный через выражение томись тоской, обладающее уже другой, более горестной семантикой. Впрочем, однозначность тоски нарушается из‐за неожиданного сравнения с небылицей, возможно отменяющей правдивость и серьезность высказывания (то есть тоска предстает надуманной и несуществующей). В последней строке используется слабое несвободное словосочетание быть ласковым с кем-либо (‘быть приветливым, обходительным’). В целом же финал третьей строфы подчеркивает противоречивость лирического «я» лексическими средствами.

Таким образом, семантический сюжет стихотворения основывается на переосмыслении идиом, характеризующих эмоциональное состояние человека. У фразеологического плана текста есть несколько уровней: во-первых, идиоматика проявляется непосредственно, во-вторых, она сложным образом обыгрывается, индуцируя смысловое развитие текста, наконец, некоторые лексемы стихотворения дают возможность ассоциативной актуализации идиоматики в сознании читателя.

2. «С РОЗОВОЙ ПЕНОЙ УСТАЛОСТИ У МЯГКИХ ГУБ…» (1922)

С розовой пеной усталости у мягких губ

Яростно волны зеленые роет бык,

Фыркает, гребли не любит – женолюб,

Ноша хребту непривычна, и труд велик.

Изредка выскочит дельфина колесо

Да повстречается морской колючий еж,

Нежные руки Европы – берите все,

Где ты для выи желанней ярмо найдешь?

Горько внимает Европа могучий плеск,

Тучное море кругом закипает в ключ,

Видно, страшит ее вод маслянистый блеск,

И соскользнуть бы хотелось с шершавых круч.

О, сколько раз ей милее уключин скрип,

Лоном широкая палуба, гурт овец

И за высокой кормою мелькание рыб —

С нею безвесельный дальше плывет гребец!

В этом стихотворении обыгрывается достаточно много фразеологии, хотя она практически не затрагивает сюжетного развития и глубинного смыслового уровня.

Лексический ряд первой строки модифицирует идиому с пеной у рта (с синонимической заменой рот – губы), притом что пена возникает и под влиянием разбитой коллокации морская пена / пена моря (см. лексему море в третьей строфе). Идиоматический смысл выражения с пеной у рта сразу не проявляется, но переосмысляется в следующей строке: «Яростно волны зеленые роет бык». Здесь же обращает на себя внимание метафорическая замена моря на сушу: бык роет волны по аналогии с выражением рыть землю (ср.: конь роет землю копытом)[84]. Сам бык далее будет в восприятии Европы описываться как горный ландшафт («И соскользнуть бы хотелось с шершавых круч»).

Эта постоянная игра с меной свойств воплощается и в частотном для поэзии Мандельштама приеме переноса эпитета: прилагательное тучный появляется в ряду языковых ассоциаций со словом бык, но перемещается к слову море для создания нового, сложного образа со своим отдельным смыслом. Возможно, и прилагательное могучий в сочетании могучий плеск тоже изначально связано с образом быка. Нечто подобное происходит и в словосочетании лоном широкая палуба – слово лоно вместе с эпитетом широкий могло прийти из устойчивого лексического окружения моря (ср. широкое лоно моря у Жуковского, Майкова).

Строка «Где ты для выи желанней ярмо найдешь?» обыгрывает идиоматическое выражение вешать себе ярмо (хомут) на шею, которое поэтически модифицируется (шея → выя) и встраивается в контекст буквально: бык везет на своей шее Европу. Учитывая мифологический сюжет стихотворения, интересно отметить, что часто это выражение употребляется в отношении брака.

В остальных случаях такого глубокого, семантического взаимодействия с устойчивыми выражениями не происходит. Однако в основе многих сочетаний, несомненно, лежат «готовые» связанные элементы. Так, гурт овец возникает как контаминация выражений гурт быков и отара овец; фраза море закипает в ключ отталкивается от выражения бить / кипеть ключом; устойчивыми представляются коллокации широкая палуба, скрип уключин, маслянистый блеск. Отметим и употребление разговорного модального выражения видно («Видно, страшит ее вод маслянистый блеск…»), а также конструкции X-у милее что-либо, включенной в текст с нарушением литературной нормы: «О, сколько раз ей милее уключин скрип» (грамматическая фразема сколько раз здесь, по всей видимости, заменяет насколько или во сколько раз).

Заметим, что в отличие от стихотворения «В огромном омуте…», в этом тексте обыгрывание идиоматики скорее поверхностное. Оно обеспечивает повышенную семантическую связность текста (поскольку все слова из устойчивых выражений намеренно перепутаны), но практически не затрагивает глубинного смыслового плана. В данном случае реализованные через идиоматику языковые сдвиги позволяют обновить хорошо известный читателю и заданный в самом начале текста мифологический сюжет.

3. «ДОВОЛЬНО КУКСИТЬСЯ. БУМАГИ В СТОЛ ЗАСУНЕМ…» (1931)

Довольно кукситься. Бумаги в стол засунем,

Я нынче славным бесом обуян,

Как будто в корень голову шампунем

Мне вымыл парикмахер Франсуа.

Держу пари, что я еще не умер,

И, как жокей, ручаюсь головой,

Что я еще могу набедокурить

На рысистой дорожке беговой.

Держу в уме, что нынче тридцать первый

Прекрасный год в черемухах цветет,

Что возмужали дождевые черви

И вся Москва на яликах плывет.

Не волноваться! Нетерпенье – роскошь.

Я постепенно скорость разовью,

Холодным шагом выйдем на дорожку,

Я сохранил дистанцию мою.

В этом крайне экспрессивном стихотворении на разных уровнях проявляется много идиоматики. На поверхностном уровне можно заметить разговорные диалогические выражения держу пари, ручаюсь головой, а также устойчивое держу в уме и развить скорость. Интересно, однако, что часть идиоматики в этом стихотворении спрятана: фразеологизмы так глубоко интегрированы в текст, что практически не считываются как «готовые» формулы или их значение сдвигается, а то и вовсе не учитывается.

Так, в строке «Я нынче славным бесом обуян» контаминируются выражения быть одержимым бесом и быть обуянным каким-либо чувством. Объединение фразем видно и в строке «Прекрасный год в черемухах цветет», где коллокация цветет черемуха из самостоятельного выражения становится характеристикой года, тем самым актуализируя конструкцию кто-либо цветет (о человеке, который выглядит красивым и счастливым). Год, таким образом, ассоциируется с цветущим человеком.

В строках «Как будто в корень голову шампунем / Мне вымыл парикмахер Франсуа» к семантике идиомы в корень (‘совсем, основательно’) благодаря контексту добавляется буквальное значение – ‘корни волос’.

В конце стихотворения еще одно идиоматическое сочетание выражается только одним своим элементом, но контекст поддерживает и актуализирует его значение: «Холодным шагом выйдем на дорожку». Словосочетание холодный шаг, по-видимому, составлено по аналогии с такими выражениями, как холодная голова, холодный рассудок, где слово холодный выражает семантику спокойствия. Тема спокойствия проявляется в первой строке этой строфы: «Не волноваться! Нетерпенье – роскошь».

Еще более сложным способом преобразована идиома в финальной строке «Я сохранил дистанцию мою». Здесь, очевидно, обыгрывается выражение сохранять (держать) дистанцию, имеющее свое собственное значение – ‘физически или психологически держаться на расстоянии от кого-либо’. Однако это значение в текст не проникает: дистанция в строке предстает расстоянием (возможно, между стартом и финишем) на беговой дорожке. Через спортивную метафорику транслируется и онтологический смысл: это своего рода жизненная дистанция, путь, по которому продолжает перемещаться субъект стихотворения («Держу пари, что я еще не умер, <…> Что я еще могу набедокурить / На рысистой дорожке беговой»; ср. также: [Видгоф 2015: 146]).

В этом стихотворении, таким образом, идиоматика появляется с самых первых строк и в своем нормативном, и в переосмысленном виде. Ее функция в обоих аспектах – создание эмоционально заряженного текста: нормативное употребление выражает экспрессию напрямую, а переосмысленные фразеологизмы, актуализуясь в сознании читателя ассоциативно, обновляют лексический ряд текста и не позволяют ему свестись к нормативному языковому выражению эмоций. Как и в предыдущем случае, идиоматический план здесь проще, чем в стихотворении «В огромном омуте…», – он практически не затрагивает глубинного смыслового уровня текста и чрезвычайно легко опознается, несмотря на характерные сдвиги. Вместе с тем, в отличие от стихотворения «С розовой пеной усталости у мягких губ…», в этих стихах обыгрывание идиоматики устроено сложнее – вместо переноса эпитетов как основного конструктивного принципа реализуется более многоаспектная и менее заметная семантическая трансформация фразеологии.

4. «МАСТЕРИЦА ВИНОВАТЫХ ВЗОРОВ…» (1934)

Мастерица виноватых взоров,

Маленьких держательница плеч,

Усмирен мужской опасный норов,

Не звучит утопленница-речь.

Ходят рыбы, рдея плавниками,

Раздувая жабры: на, возьми!

Их, бесшумно окающих ртами,

Полухлебом плоти накорми.

Мы не рыбы красно-золотые,

Наш обычай сестринский таков:

В теплом теле ребрышки худые

И напрасный влажный блеск зрачков.

Маком бровки мечен путь опасный.

Что же мне, как янычару, люб

Этот крошечный, летуче-красный,

Этот жалкий полумесяц губ?

Не серчай, турчанка дорогая:

Я с тобой в глухой мешок зашьюсь,

Твои речи темные глотая,

За тебя кривой воды напьюсь.

Ты, Мария – гибнущим подмога.

Надо смерть предупредить – уснуть.

Я стою у твердого порога.

Уходи, уйди, еще побудь.

Как нам представляется, различные идиомы и коллокации в этих стихах не просто обыгрываются (как в последних двух примерах) – идиоматика организует смысловое развитие текста. Иными словами, язык в целом и его фразеологический план в частности позволяют формализовать семантику «Мастерицы…». Хотя анализ глубинного смыслового плана стихов уже предпринимался [Золян, Лотман 2012: 129–141; Успенский Б. 2018б], с нашей точки зрения, стоит сделать более сильный акцент именно на идиоматике, поэтому ниже мы предложим свой вариант разбора этого хрестоматийного текста.

Стихотворение разворачивается на пересечении нескольких семантических полей – ‘любовь’, ‘речь’, ‘вода’, ‘темнота’, ‘восток’, ‘смерть’.

В начале любовная тема соединяется с темой речи / немоты. Характеристика героини в первых строках дается в неожиданном языковом плане. Валентность слова мастерица заполняется не глаголом, как того требует узус, а конструкцией прилаг. + сущ. (то есть взоры становятся семантической заменой глагола со значением ‘смотреть’). При этом словосочетание виноватые взоры является синонимической трансформацией коллокации виноватый взгляд.

В выражении держательница плеч также нарушается сочетаемость: «держательница заставляет ждать чего-либо вроде акций (ср. в другом стихотворении: „держатели могучих акций гнейса“)» [Левин 1998: 43]. Таким образом взоры и плечи оказываются в смысловом плане атрибутами героини, которыми она располагает как внешними объектами, способными приносить своего рода доходы и дивиденды.

В то же время последовательность слов в выражении держательница плеч может быть мотивирована – только в лексическом, но не в смысловом плане – идиомой держать что-либо на своих плечах или – соотнося с контекстом – в ее вариации: держать что-либо на своих хрупких плечах[85].

В первой строфе описание женщины осложняется семантическими полями ‘воды’ и ‘речи’, причем осложнение происходит благодаря фразеологии. Образ утопленницы-речи в языковом плане основывается на трансформации идиомы (молчать) как воды в рот набрать, которая понимается как буквально, так и усиленно (вода во рту переосмысляется как утопление). Соединенное семантическое поле ‘воды’ и ‘речи’ получит развитие в 5‐й строфе (см. ниже).

Действие второй строфы разворачивается в водном пространстве, и героями в ней становятся рыбы, которые одновременно и антропоморфизируются, и обладают всеми внешними признаками настоящих рыб. Семантика двоится, и это двоение воплощается на уровне идиоматики. В первой строке («Ходят рыбы, рдея плавниками») выражение ходят рыбы основывается на нормативных коллокациях, ср.: рыба ходит косяком, рыба идет и т. п. К тому же с учетом предыдущих (любовная тема) и дальнейших строк глагол ходить провоцирует ассоциацию с человеческими действиями.

Дальше это взаимоналожение семантических признаков развивается: в описаниях, однозначно относящихся к рыбам, за счет идиоматики проступают свойственные человеку особенности.

Строка «Их, бесшумно окающих ртами» в плане энциклопедических знаний о мире основана на факте рыбьей немоты и характерного хватающего движения ртом у рыб (этим объясняется плеонастичное добавление ртами к глаголу окать). На лексическом же уровне в строке актуализируется значение идиомы нем как рыба [Гаспаров М. 2001: 660; Napolitano 2017: 309]. Образ немых рыб, глотающих воду, соотносится со строками «Не звучит утопленница-речь» и «Твои речи темные глотая, / За тебя кривой воды напьюсь» (вторая цитата – обращение героя к героине; за счет этого герой символически сопоставляется с рыбами, желающими полухлеба плоти).

В то же время в описании рыб благодаря идиоматике проступает другой уровень, отображающий человеческие эмоции. Так, глагол окать (или, согласно другим вариантам текста, – охать) может быть понят не просто как рыбье о-образное движение ртом, но как проявление реакции на некое впечатление, как в идиоме охать от удивления / боли. Далее, не вполне доказуемым (такой идиомы нет в синхронных Мандельштаму словарях), но интересным представляется потенциальное присутствие идиоматической семантики в строке «Раздувая жабры: на, возьми!»: раздувать жабры – ‘сильно злиться (тяжело дыша, пыхтя)’[86]. Вместе с тем выражение раздувать жабры может быть связано с фразеологией и на основе синонимии, ср. фраземы, называющие состояния человека: раздувать ноздри (‘тяжело дышать, гневаться’) или надувать щеки (‘важничать, обижаться’). Семантика гнева или напыщенности, таким образом, в любом случае сопутствует рыбам.

Надо полагать, эта характеристика помогает точнее определить их место в системе образов стихотворения. Хотя не вполне ясно, кем рыбы являются относительно героя и героини, тяжелое (похотливое? яростное?) дыхание может восприниматься как указание на то, что рыбы красуются перед героиней, пытаются активно и даже озлобленно ее завоевать, предлагают себя: «…на, возьми!». Этот «человеческий» план, стоящий за «реалистичным» изображением рыб, дополняет семантическую расстановку образов: красно-золотые рыбы уподоблены мужчинам, возбужденно наблюдающим за героиней; их «мужской» эротизм противопоставляется сестринскому обычаю из следующей строфы.

Герой отчасти совпадает в своем желании с рыбами, но находится в других отношениях с героиней («Наш обычай сестринский таков: / <…> Напрасный влажный блеск зрачков»). Сестринский обычай, по всей вероятности, представляет собой контаминацию выражения наша сестра («которое употреблялось <…> в значении мы, женщины, такова наша женская природа, доля» [Видгоф 2015: 183]) и братского обычая (или обычая побратимства). Если это предположение верно, прилагательное братский каламбурно заменяется на сестринский, сохраняя при этом значение акта, закрепляющего нелюбовную близость. Устойчивое выражение (влажный) блеск глаз (глаза синонимически заменены зрачками) здесь, конечно, соотносится с водной темой, но одновременно выражает свое идиоматическое значение, связанное с эротическим желанием.

Развитие семантических полей ‘воды’, ‘речи’ и ‘любви’ продолжается в 5‐й строфе (4-ю строфу мы рассмотрим позже). В ней герой и сам хочет оказаться в подводном пространстве, связанном, как было сказано выше, с немотой, смертью и физической близостью: «Твои речи темные глотая, / За тебя кривой воды напьюсь». Кривая вода в идиолекте Мандельштама противопоставляется правдивой воде на основании антонимии правда – кривда (см. финал стихотворения «В год тридцать первый от рожденья века…» («Отрывки уничтоженных стихов, 1»), 1931).

В строке «Твои речи темные глотая» проявляется идиома темные речи, и на нее, возможно, накладывается другая идиома – проглотить обиду / оскорбление, которая практически не замечается в силу присущей тексту водной тематики. Она, однако, соотносится с образным рядом, связанным с героиней, см.: «Не серчай, турчанка дорогая». В таком случае герой готов глотать, терпеть сердитые оскорбления возлюбленной.

Эпитет темные (определяющий речи как ‘непонятные’) также соединяется с образом воды. Смутное значение коллокации темная вода / темные воды раскрывается в идиоме библейского происхождения (Пс. 17:12) темна вода во облацех (о неизвестном, неясном). В результате на пересечении всех указанных языковых образов и их коннотаций строится образ подводного (вспомним, что на глубине темно) темного молчания, в котором все загадочно и неясно.

Теперь обратимся к 4‐й и 6‐й строфам, в которых нет семантического поля ‘воды’[87]. В относящихся к героине образах («Маком бровки мечен путь опасный. / Что же мне, как янычару, люб / Этот крошечный, летуче-красный, / Этот жалкий полумесяц губ?») неявно проступает другой пласт фразеологии. Прежде всего, выделяется идиоматическое словосочетание опасный путь. По наблюдению Е. Сошкина, «с бровкой непосредственно корреспондирует путь опасный на основе фразеологизма ходить по бровке, а благодаря полумесяцу, янычару и спрятанному в слове МЕЧен ятагану <…> актуализируется и другой гипоним того же фразеологизма – ходить по лезвию» [Сошкин 2015: 18, 250]. Нам, однако, представляется, что вторая идиома (ходить по лезвию) для текста не актуальна. Скорее с помощью слова бровка актуализируется идиома ходить по бровке, которая означает то же, что и общеупотребительное выражение ходить по краю.

Интересно, что, хотя с янычаром герой сравнивает сам себя, кажется, что опасность несет сердящаяся героиня-турчанка с ее полумесяцем губ. Эта семантика опасности, возможно, возникает уже в начале текста. По мнению М. Безродного, в первых двух строках «Мастерицы…» «отыгрывается идиома заплечных дел мастер» [Сошкин 2015: 250]. При этом думается, что в первых двух строках эта идиома (если она действительно важна для текста), наряду с другими фразеологическими выражениями, в большей степени мотивирует лексический ряд (мастерица, плечи), а ее идиоматический смысл становится значимым лишь в 4‐й строфе.

В восприятии говорящего субъекта возлюбленная предстает не только опасной турчанкой, но и той Марией, которая оказывает помощь гибнущим. Двоение ее образа тем не менее вполне встраивается в семантический контур этого любовного стихотворения. В предпоследней строке («Я стою у твердого порога») идиома у порога осложнена вещественной характеристикой – прилагательным твердый, которое отсылает к коллокации твердое решение. Идиоматический смысл этого выражения обыгрывается в следующей строке, где, очевидно, твердое решение принять не получается («Уходи, уйди, еще побудь»). Добавим также, что сема ‘твердости’ контрастирует с семантическим полем ‘воды’.

Итак, в «Мастерице виноватых взоров…» идиоматический план не ограничивается эффектными языковыми сдвигами и смысловыми обертонами – в отталкивании от него создается семантический план всего текста. На основе переосмысленной фразеологии возникают неожиданные сложные образы, которые, в свою очередь, индуцируют новые языковые ассоциации, которые также трансформируют идиомы и коллокации. Благодаря переплетенности элементов глубинного плана стихотворение обретает особую семантическую связность и целостность. «Мастерица виноватых взоров…» по сложности идиоматического плана оставляет далеко позади и «С розовой пеной усталости…», и «Довольно кукситься…», где идиоматика работала на «внешнюю», бросающуюся в глаза экспрессию текста.

Как и в «Огромном омуте…», в «Мастерице…» фразеология организует смысл стихов. Но и здесь видны различия. В раннем стихотворении изменение идиоматики было скорее робким и, несмотря на сложное устройство текста, легко соотносилось с нормативными контекстами употребления тех или иных устойчивых выражений, которые были сгруппированы вокруг темы души и темы эмоционального состояния человека. Из-за этого актуализация одного фразеологизма как бы инициировала появление другого. В «Мастерице…» Мандельштам не следует схеме развития одного тематического принципа. Наоборот, почти экспериментально сталкивая и комбинируя в стихах разные тематические линии и семантические поля, поэт соединяет их благодаря переосмыслению идиоматических конструкций, использование которых не сводится, в отличие от «В огромном омуте…», к готовому фрейму восприятия. Если допускать несколько вольное сравнение, то можно сказать, что идиоматический план в раннем стихотворении относился к области сложно устроенной риторики, тогда как в «Мастерице…» он является своего рода смысловой органикой текста. Конечно, объяснение стихотворения не исчерпывается только фразеологией, однако она позволяет существенно прояснить строй текста.

5–6. «МИР ДОЛЖНО В ЧЕРНОМ ТЕЛЕ БРАТЬ», «РИМСКИХ НОЧЕЙ ПОЛНОВЕСНЫЕ СЛИТКИ…» (1935)

В 1935 году Мандельштам написал два четверостишия, строящихся в основном на обыгрывании идиоматики (по принципу использования фразеологического плана эти стихи соотносятся с рассмотренным в начале работы «Были очи острее…» 1937 года). Стихотворения интересно проанализировать, поскольку в них закрепляется найденный в «Мастерице…» принцип глубокой переработки идиоматических выражений. В этих текстах фразеология оказывается главным двигателем возникновения смыслов, а поскольку тексты короткие и не очень сложные, то в них проще увидеть действие обсуждаемых принципов работы поэта с идиоматикой в 1930‐е годы.

Мир должно в черном теле брать:

Ему жестокий нужен брат.

От семиюродных уродов

Он не получит ясных всходов.

Краткая сентенция, посвященная тому, каким должен быть мир, сочетающая в себе семейную и аграрную метафорику, вырастает из «готовых» языковых элементов. Так, в первой строке модифицируется идиома держать в черном теле, причем в результате замены держать → брать она получает насильственные коннотации. Во-вторых, черное тело выделяется из идиомы и соотносится с образом земли (по всей видимости, темной, черной), контрастируя с ясными всходами в последней строке.

Семейная тема, заданная словом брат, развивается в образе семиюродных уродов. В строке, скорее всего, поговорка в семье не без урода контаминируется с фраземой х-юродный брат. При этом приставка семи- фонетически может связываться со словом семья, а в семантическом плане она как будто подключает смысл другого выражения – седьмая вода на киселе.

Из-за совмещения семантических полей ‘семьи’ и ‘земли’ (черное тело) последняя строка прочитывается в двух планах: речь идет либо об урожае (коллокация получить всходы читается буквально), либо метафорически – о потомстве. В любом случае прилагательное ясный, выбивающееся из этих контекстов, соотносится с такими коллокациями, как ясные выводы, ясные результаты и т. п. (где ясный – ‘понятный’).

Хотя смысл этого немного жутковатого текста в целом понятен, стихотворение производит скорее впечатление экспромта, своего рода упражнения в подчинении разных семантических планов одной теме. К такому определению подталкивает слово брат, которое не до конца вписывается в семантику текста (надо полагать, оно здесь наделяется семантикой таких слов, как отец или повелитель), но которое возникает по фонетической близости к глаголу брать. Он же в свою очередь «подгоняется» к слову брат, и, вероятно, этим объясняется модификация идиомы в первой строке.

Римских ночей полновесные слитки,

Юношу Гете манившее лоно —

Пусть я в ответе, но не в убытке:

Есть многодонная жизнь вне закона.

Четверостишие базируется на контрасте: путешествие молодого Гете в Италию сопоставляется со ссылкой поэта в Воронеж. Свою жизнь герой описывает через идиоматику: «Пусть я в ответе, но не в убытке». По всей видимости, в ответе связывается с темой преступления, поскольку в следующей строке появляется тема закона: «Есть многодонная жизнь вне закона». При этом выражение вне закона (жизнь вне закона) осложнено прилагательным многодонный, которое взято из коллокации дно города (дно города непосредственно ассоциируется с жизнью вне закона).

Эта жизненная ситуация противоположна эпизоду биографии Гете, который добровольно отправился в Рим (этот смысл выражается в поэтическом фразеологизме – манит лоно). Римское городское дно – антипод городского дна Воронежа, оно предстает (благодаря фразеологии) прекрасным: «Римских ночей полновесные слитки». Слитки ночей возникают вследствие контаминации коллокации слитки золота и распространенного поэтического фразеологизма золотые ночи. Оба выражения по-разному передают семантику чего-то ‘драгоценного’.

В рассмотренных четверостишиях фразеология играет ключевую роль в развертке текстов, и этот принцип практически ничем не осложняется. Наш короткий разбор таких «чистых» случаев позволяет обратиться к более сложным стихам, в которых идиоматика является одной из движущих сил.

7. «ВООРУЖЕННЫЙ ЗРЕНЬЕМ УЗКИХ ОС…» (1937)

Вооруженный зреньем узких ос,

Сосущих ось земную, ось земную,

Я чую все, с чем свидеться пришлось,

И вспоминаю наизусть и всуе…

И не рисую я, и не пою,

И не вожу смычком черноголосым:

Я только в жизнь впиваюсь и люблю

Завидовать могучим, хитрым осам.

О, если б и меня когда-нибудь могло

Заставить – сон и смерть минуя —

Стрекало воздуха и летнее тепло

Услышать ось земную, ось земную…

Первая строка, концентрирующая в себе мотивы текста, основывается на антонимическом переосмыслении идиомы видно невооруженным глазом / взглядом. Стертое языковое клише, таким образом, трансформируется в сложную метафору, описывающую понимание глубинных закономерностей мироздания. В то же время строка осложнена еще одним выражением. Хотя осы в действительности могут казаться вытянутыми и узкими, возможно, их характеристика – узкие – мотивирована, по догадке Тарановского, идиомой осиная талия [Тарановский 2000: 163]. Подчеркнем, что речь идет только о лексической мотивировке (семантика женского начала из‐за этого в тексте не возникает).

Допустимо, однако, и иное объяснение. Учитывая заданную в строке тему зрения, можно предположить, что строка возникла под влиянием другой коллокации. Близость прилагательного узкий (отнесенного в тексте к осам) с существительным зренье заставляет думать об их семантической связанности. Тогда в восстанавливаемом словосочетании узкое зренье легко разглядеть трансформацию коллокации узкий кругозор. Кругозор при этом заменяется окказиональным синонимом – словом зренье, а прилагательное узкий в тексте отнесено к другому определяемому слову – осы. Этот случай, таким образом, является и синонимической заменой, и переносом элемента коллокации. Хотя в плане энциклопедических знаний о мире узкий кругозор плохо соотносится с осами (их угол зрения, наоборот, широкий), на уровне языка подключение этой фраземы работает на семантику сосредоточенности ос на одном, ключевом процессе.

Действие ос во второй строке объясняется их природой (осы сосут земную ось подобно тому, как они сосут нектар из цветка), однако эта трактовка осложняется фразеологическим планом. Принимая во внимание акцентированную в начале текста тему зрения, в строке «Сосущих ось земную, ось земную» можно увидеть синонимическое развитие выражения впиваться взглядом (в таком случае зренье / взгляд и сосать / впиваться предстают синонимами; см. употребление глагола впиваться во 2‐й строфе). Строка при этом строится и на фонетической, и вследствие этого – семантической ассоциации – осы / ось [Сурат 2009: 111–112, с указ. лит-ры]. Сама земная ось является устойчивым несвободным словосочетанием, которое, конечно, используется не в терминологическом значении, а в символическом, оказываясь основой мира.

Удивительным образом первые две строки активизируют идею зрительного восприятия, однако то, что должно быть воспринято, именно визуализации не поддается – речь, очевидно, идет о семантической метафоре, основанной на устойчивых языковых образах.

Доступ субъекта речи к тайне мироздания оборачивается обостренным ощущением связанности всех чувств и воспоминаний: «Я чую все, с чем свидеться пришлось, / И вспоминаю наизусть и всуе…». При понятности общего смысла высказывания, в приведенных строках семантика предстает сильно смещенной.

Семантика глагола чуять здесь, по-видимому, колеблется между ‘ощущать, чувствовать’ и ‘предчувствовать, предполагать’ (см. толкование глагола «чуять» в словаре Ушакова). Оба значения, однако, узуально не связаны с прошедшим временем. Чуять как ‘ощущать, чувствовать’, как правило, описывает синхронный темпоральный контекст (ср. у Пушкина: «Верный конь, узды не чуя, / Шагом выступал», «Казак», 1814). Тот же глагол в значении ‘предчувствовать, предполагать’ связан с будущим временем (чуять гибель). Мандельштам же парадоксально использует семантику глагола для описания уже произошедших событий его жизни (которым обычно предпослана пресуппозиция, что они хорошо известны субъекту). В результате в строке говорится о прозрении каких-то глубинных закономерностей и смыслов уже свершившегося.

Описание случившихся событий, как кажется, тоже основано на семантическом сдвиге. Так, в выражении с чем свидеться пришлось можно увидеть контаминацию двух устойчивых фраз: свидеться с кем-либо (с пресуппозицией, что речь идет о другом человеке) и столкнуться с чем-либо (со значением ‘соприкоснуться с явлением или событием’).

Синтезированная память о прошлом предстает не только притягательной, но и наделенной высшим смыслом: «И вспоминаю наизусть и всуе…». В этой строке друг на друга накладываются выражение помнить наизусть и идиома поминать всуе, которая придает воспоминаниям очень высокий статус и поддерживает семантику причастности мировым тайнам.

Во второй строфе подхватывается заданная словом наизусть тема творчества (так, наизусть, как правило, вспоминают стихи). Однако эта ассоциация хотя и возникает в тексте, но оказывается ложной: «И не рисую я, и не пою, / И не вожу смычком черноголосым». Как заметил Б. А. Успенский, здесь слово черноголосым заменяет слово черноволосым (ср.: черноволосый смычок) [Успенский Б. 1996: 314]. Добавим, что сема ‘голоса’ в слове черноголосый появляется, по-видимому, в связи с глаголом петь из предыдущей строки.

Постижение закономерностей жизни и мироустройства предстает не творческим процессом, а естественным состоянием, соприродным жизни как таковой: «Я только в жизнь впиваюсь…». Эта строка синонимически развивает идиому упиваться жизнью (с окказиональной заменой упиваться → впиваться). Глагол впиваться перекликается со словом сосущий в первой строфе и ассоциируется с буквальной способностью ос жалить, а в контексте стихотворения – в полной мере проникать в основу жизни (благодаря обыгрыванию выражения впиваться взглядом в первой строфе, возможно, глагол актуализирует эту коллокацию и здесь).

Однако это естественное состояние все равно оказывается неполным по сравнению со способностями ос, и поэтому в конце строфы возникает тема зависти: «…и люблю / Завидовать могучим, хитрым осам»[88].

В третьей строфе концентрация фразеологического плана заметно снижается. В ней не перерабатываются никакие идиомы и устойчивые выражения (кроме повторения земной оси и слабого несвободного словосочетания сон и смерть, которое скорее характерно для поэтического языка). Тем не менее на синтаксическом уровне эта строфа достаточно сложна, ее целиком занимает одно предложение, в которое интегрированы устойчивые синтаксические конструкции.

Деепричастный оборот сон и смерть минуя находится в такой позиции, что не удается однозначно сказать, к какому семантическому актанту он относится. Закономерно предположить, что сон и смерть связаны с героем, и он желает, преодолев их, услышать таинственную основу миропорядка. Однако грамматика предложения позволяет отнести этот деепричастный оборот и к подлежащим – стрекалу воздуха и летнему теплу. В таком случае именно они наделяются способностью преодолеть сон и смерть. Поскольку стрекало (жало) воздуха и летнее тепло ассоциируются с осами[89], можно решить, что отнесенный к ним деепричастный оборот сообщает об их потенциальной конечности, смертности.

Из-за того что подлежащее проясняется только в третьей строке, составное сказуемое могло заставить предстает как безличная конструкция (ср.: что могло его заставить так поступить?). Хотя в таком виде конструкция в тексте все-таки не проявляется (агентами принуждения предстают летнее тепло и стрекало воздуха), по-видимому, отсутствие согласования глагола с подлежащими по числу (могло, а не могли) объясняется именно инерцией этой конструкции.

Последняя строка основана на аудиальной семантике, несмотря на то что в начале текст актуализировал зрительное начало. Так кольцевая композиция стихотворения поддерживает эффект неразличения важнейших способов восприятия.

Этот эффект, как видно из нашего разбора, возникает не за счет их упоминаний, а с помощью переплавления фразеологии и семантики отдельных слов в сложное поэтическое высказывание.

8. «СТИХИ О НЕИЗВЕСТНОМ СОЛДАТЕ» (1937)

«Стихи о неизвестном солдате» постоянно привлекают внимание исследователей как очень сложное и загадочное произведение, концентрирующее в себе особенности поздней поэтики Мандельштама. В нашем языковом комментарии мы учитываем работы, интерпретирующие эти стихи [Ронен 2002: 96–118; Левин 1979; Хазан 1991; Живов 1992; Гаспаров Б. 1994; Гаспаров М. 1996]. Однако нас интересует не столько тематическая интерпретация и «дешифровка» текста в свете литературной и научной традиции, сколько языковой аспект стихотворения. По нашему глубокому убеждению, «Стихи о неизвестном солдате» с их космической образностью сотканы прежде всего из «готовых» языковых сочетаний и проявляющихся в них метафор. Более того, языковой план позволяет прояснить не только многие «темные места» текста, но и его поэтику. Как мы покажем ниже, пласт модифицированной идиоматики в «Стихах о неизвестном солдате» конструирует этот текст как таковой, и описание этой работы самодостаточно и во многом объясняет смысл стихотворения. Поэтому далее мы не ставим своей целью соотнести наше прочтение «Солдата…» с интерпретациями других исследователей; считая, что в целом структура и поэтика стихотворения изучены в указанных выше работах (хотя не со всеми интертекстуальными наблюдениями мы можем согласиться), мы предлагаем комментарий к «Солдату…», исходящий из языка.

Ниже приводится текст стихотворения, который перебивается нашим комментарием. Подчеркнем, что мы не ставили своей задачей прокомментировать все языковые особенности «Стихов о неизвестном солдате», – нас преимущественно интересовали смысловые эффекты, связанные с «готовым» языковым планом (впрочем, в некоторых случаях мы отступали от выбранного принципа ради прояснения семантики отдельных строк).

<1>

Этот воздух пусть будет свидетелем,

Буквальный призыв к воздуху стать свидетелем, очевидцем происходящих событий дополняется идиоматической «традицией»; ср.: (клясться) пред небом и землею и «…я скажу вслух их слова сии и призову во свидетельство на них небо и землю» (Вт. 31:28); см. также: [Михельсон II: 119–120].

Традиционно в этой строке стихотворения принято видеть реминисценцию из «Современной оды» Н. А. Некрасова: «И – беру небеса во свидетели – / Уважаю тебя глубоко» [Мандельштам I: 659][90]. Эта реминисценция восстанавливается и на основе ритма, и на основе лексического совпадения. Однако с учетом идиоматики фактор текстового сходства перестает быть столь существенным – это не конкретная перекличка, а частотное, не привязанное к автору, идиоматическое выражение.

Дальнобойное сердце его,

И. М. Семенко предлагала рассматривать прилагательное дальнобойный как перенос эпитета: в данном случае подразумеваются дальнобойные орудия, пробивающие сердце [Семенко 1997: 98]. Мы не можем полностью согласиться с этой идеей, поскольку не очень ясно, к какому именно слову должно быть изначально отнесено прилагательное. Представляется, что здесь срабатывает другой механизм, и этот пример можно считать контаминацией двух коллокаций: дальнобойное орудие и сердце бьется. Одно слово – дальнобойное – актуализирует коллокацию дальнобойное орудие. В то же время в дальнобойном сердце проступает семантика бьющегося сердца (из коллокации сердце бьется).

И в землянках всеядный и деятельный

Слово деятельный активизирует коллокацию деятельный человек, поддерживая, таким образом, антропоморфное описание природных сил (см. сердце в предыдущей строке).

Океан без окна – вещество.

По наблюдению И. М. Семенко, в строке можно увидеть идиоматическое выражение океан воздуха [Семенко 1997: 91]. Думается, что это выражение разбивается и разносится по разным строкам строфы, а его идиоматический смысл (‘много воздуха’) в текст не включается – в словосочетании океан без окна воздух называется океаном напрямую, уже без семы ‘много’. Выражение в итоге оказывается мотиватором метафорического ряда. Что касается без окна, то мы предполагаем, что, поскольку ранее речь шла о воздухе, оборот в данном случае означает ‘без просвета’. В таком контексте яснее становится и уточнение в конце строки: речь идет о «сплошном», «чистом» веществе, без каких-либо зазоров и просветов.

До чего эти звезды изветливы!

Все им нужно глядеть – для чего? —

В осужденье судьи и свидетеля,

В этой строке двоится семантика выражения в осужденье. С одной стороны, оно означает ‘неодобрение, порицание’, однако за счет судьи и свидетеля у слова осуждение возникает юридическое значение – ‘судебное обвинение’. Этот судебный контекст тем не менее оказывается нелогичным и рекурсивным, потому что обвиняются здесь судья и свидетель, то есть те, кто как раз не должен подлежать суду. Семантика порицания таким образом выходит на первый план, но юридические ассоциации стремятся перекрыть это значение.

В океан без окна – вещество.

Помнит дождь, неприветливый сеятель,

Связь дождя и сеятеля основана на коллокации дождь сеет(ся) или на аналогичных по смыслу, но грамматически по-другому оформленных выражениях – небо/тучи сеют дождь (ср.: «Мелкий дождь сеет с утра…», И. С. Тургенев; «Серое небо низко повисло, и беспрерывно сеет на нас мелкий дождь», В. Гаршин). Отталкиваясь от фразеологического плана, Мандельштам создает образ дождя-сеятеля, продолжая антропоморфное описание природных сил в стихотворении.

Безымянная манна его,

И. М. Семенко обратила внимание на то, что в этой строке словосочетание безымянная манна «завуалированно подразумевает выражение манна небесная» [Семенко 1997: 91; ср.: Хазан 1991: 295].

Как лесистые крестики метили

Здесь проявляется стремление к словесной рекурсии: строка основана на коллокации метить (помечать) что-либо крестиком. Это согласуется с образом топографической карты, где тот или иной участок (например, лес) помечен крестиками (см. разные трактовки смысла этих строк: [Гаспаров М. 1996: 69]). При этом в тексте изменен актант: крестики сами метят собой океан или клин боевой (так мы понимаем, что речь, возможно, идет о деревянных могильных крестах, то есть смертях, которые множатся).

Океан или клин боевой.

Боевой клин – «военный технический термин» [Гаспаров Б. 1994: 226].

Будут люди холодные, хилые

Выражение холодные люди (холодный человек) в нормативном узусе обозначает людей строгих и бесстрастных, однако в приведенной строке слово холодные лишается этого переносного значения и понимается как ‘замерзшие’. По всей видимости, так происходит благодаря контексту: эпитеты хилые и холодные представлены как однородные определения, образующие характеристику людей. Непротиворечивой эта характеристика может быть только в том случае, если слово холодные понять буквально (поскольку бесстрастный, строгий человек не воспринимается хилым и слабым). Такое понимание подкрепляется и следующей строкой.

Убивать, холодать, голодать, —

По отношению к людям глаголы холодать и голодать всегда употребляются в паре (в значении ‘бедствовать, нуждаться’, ср.: [Виноградов 1977: 167]). Таким образом, в буквальном перечислении тягот, которые будут претерпевать люди на войне, проступает устойчивое сочетание, усиливающее семантику ‘бедствования’.

И в своей знаменитой могиле

Неизвестный положен солдат.

В этих строках буквализована могила неизвестного солдата. Это словосочетание обозначает мемориальный архитектурный объект, поставленный на месте символического погребения неопознанного солдатского тела. И в этих строках, и в названии стихотворения Мандельштам оперирует сочетанием неизвестный солдат как отдельным именем, не метонимически обозначающим множество убитых, а называющим конкретного человека с его знаменитой могилой (под сводами Триумфальной арки в Париже).

Научи меня, ласточка хилая,

Разучившаяся летать,

Как намек на технический термин может быть воспринята хилая ласточка, поскольку прилагательное хилая, по наблюдению исследователя, применяется к машинам: хилая машина – «слабосильная, ненадежная, опасная в обращении» [Гаспаров Б. 1994: 227]. Нам, однако, не удалось обнаружить выражение хилая машина в источниках до 1937 года. Возможно, поэт фиксирует в стихах разговорную конструкцию, не отраженную в текстах его времени.

Как мне с этой воздушной могилой

Воздушная могила, по предположению Б. М. Гаспарова, идет не только от поэтических выражений, но и из жаргонных фраз летчиков и моряков: воздушный гроб, летать (плавать) на гробах, угробиться (то есть разбиться) [Гаспаров Б. 1994: 227]. Если так, то словосочетание воздушная могила можно понимать как синонимичное по отношению к устойчивым коллокациям в профессиональной языковой среде. Добавим, однако, что это словосочетание допустимо рассматривать и как синонимическое развитие воздушной ямы (при определенном понимании яма оказывается синонимом могилы). Сама воздушная яма появляется ниже.

Без руля и крыла совладать.

Традиционно эта строка рассматривается как цитата из «Демона» Лермонтова: «На воздушном океане / Без руля и без ветрил», причем ветрила, очевидно, заменяются на крыло. В свете нашей темы важно, что строка «Без руля и без ветрил» вошла во фразеологический фонд русского языка и получила значение ‘без ясного направления и определенной цели в жизни’ [Молотков 1968: 402]. По-видимому, идиоматизация цитаты произошла в 1910–1930‐е годы, поскольку словарь Михельсона не фиксирует ее как фразеологическую единицу. См., однако, примеры: «В этом торопливом бунтарстве без руля и без ветрил, в этой неистовой погоне за немедленной известностью…» (С. К. Маковский, 1921); «Он утрачивает душевное равновесие, плывет по морю житейскому без руля и без ветрил» (Н. В. Устрялов, 1927); «Вторая ошибка в том, что вы мечтали „без руля и без ветрил“, как и куда толкнет случай» (К. С. Станиславский, 1938).

Интересным образом при таком узуальном контексте значение выражения начинает двоиться. С одной стороны, в свете строфы, где и появляется без руля и крыла, смысл языкового фразеологизма не учитывается и выражение прежде всего отталкивается от строки Лермонтова. Однако лермонтовская метафора буквализуется: если у поэта XIX века светила метафорически уподоблены кораблю, то в «Стихах о неизвестном солдате», как следует из контекста, речь идет не о метафоре, а о настоящих частях самолета.

С другой стороны, Мандельштам, надо полагать, подразумевает и языковое значение фразеологизма уже без лермонтовской семантики. Так, невозможность самостоятельно справиться с воздушной могилой оказывается связанной не только с отсутствием буквальных руля и крыла, но и с личностными качествами самого субъекта. Он как будто предстает человеком ‘без ясного направления и определенной цели в жизни’. Этот план подкрепляется глаголом совладать, у которого актуализируется идиоматическое значение (см. выражение совладать с собой). Заметим, что в следующей строфе идиомы, описывающие уже Лермонтова Михаила, продолжают разворачивать этот же план – разговор о человеческом характере и свойствах личности.

И за Лермонтова Михаила

Я отдам тебе строгий отчет,

Здесь совмещаются коллокации дать отчет [Левин 1979: 210] и отдавать себе отчет (с заменой себе → тебе).

Как сутулого учит могила

Как уже указывалось, эта строка – парафраз поговорки горбатого могила исправит [Хазан 1991: 297; Гаспаров Б. 1994: 229]; по-видимому, в строке возникает окказиональная синонимия – учить / исправлять (помимо легко опознаваемой синонимии сутулый / горбатый).

И воздушная яма влечет.

Воздушная яма, по характеристике Б. М. Гаспарова, оказывается одновременно «синонимом романтической „бездны“ и аэродинамическим термином» [Гаспаров Б. 1994: 27; Левин 1979: 196]. Добавим, что в свете предшествующей строки воздушная яма становится и синонимом могилы.

<2>

Шевелящимися виноградинами

По всей вероятности, в этой строке переосмысляется выражение гроздья гнева [Ronen 1983: 150; Гаспаров М. 1996: 70]. Семантически это подкрепляется и семой ‘угрозы’, и далее глаголом висеть («И висят городами украденными») и лексемой ягода («Ядовитого холода ягодами»).

Угрожают нам эти миры,

Эту и предшествующую строки грамматически можно понять двумя способами: либо миры сами представляют собой угрожающие виноградины, либо они угрожают с помощью виноградин. По-видимому, разрешить этот вопрос невозможно, а сам образ допустимо считать рекурсивным: шевелящиеся виноградины угрожают нам самими собой.

И висят городами украденными,

Золотыми обмолвками, ябедами,

Золотые обмолвки являются синонимическим развитием выражения золотые слова (с заменой по общему семантическому признаку речи слова → обмолвки). Тема непрямой речи («обмолвки») ассоциативно переходит к теме ябедничества, а дальше по фонетической ассоциации – ябеда / ягода возникает тема ягод.

Ядовитого холода ягодами

Частотная коллокация ядовитые ягоды в строке разбивается на составные элементы, и прилагательное от ягод переносится к холоду, порождая, таким образом, сложную метафору (описывающую то ли созвездия (см. словосочетание в астрофизике – холодная туманность), то ли газовую атаку).

Растяжимых созвездий шатры —

Строка переосмысляет несколько выражений. Прежде всего, шатры созвездий синонимически основаны на коллокации шатер неба (которая также встречается в виде шатер звездного неба). Слово растяжимые, возможно, появляется рядом с шатрами в связи с тем, что шатер ставят, натягивая его на основание, каркас. При этом нельзя исключать, что прилагательное растяжимые может отсылать к термину расширение Вселенной[91].

Золотые убийства жиры…

Золотые жиры в языковом плане, возможно, являются перифразой рыбьего жира (на основе цветового сходства). Разумеется, речь идет только о языковой мотивировке; представляется, что неизбежно возникающая детская семантика в текст не переносится (с трактовой Сошкина, который считал, что в «Солдате…» создается детский образ новогодней елки, мы согласиться не можем [Сошкин 2015: 196–197]).

<2a>

Сквозь эфир десятичноозначенный

Слово десятичноозначенный актуализирует термин скорость света, который метонимически переносится на эфир [Гаспаров М. 1996: 71].

Свет размолотых в луч скоростей

Слово луч, надо полагать, заменяет слово пыль из идиомы размолоть в пыль. Семантика вытесненного слова поддерживается строкой «Весть летит светопыльной обновою».

Начинает число, опрозрачненный

Светлой болью и молью нолей.

Как заметил Е. Сошкин, слово моль может актуализировать выражение траченный молью, а также высказывания, в которых человек как легкий объект истребления сопоставляется с молью [Сошкин 2015: 210]. В самом деле, в этих строках говорится о начале движения света, который включает в себя сцены уничтожения солдат в разных битвах. В таком контексте моль способна отсылать к выражению бить как моль (ср. во вспоминаемом в этой связи Сошкиным «Джоне Боттоме» (1926) В. Ходасевича: «Ослабли немцы наконец. / Их били мы, как моль»). На этот семантический план работает и семантика боли (светлой болью).

И за полем полей – поле новое

Выражение поле битвы [Семенко 1997: 102] дано с эллипсисом (впрочем, битва появляется в последней строке строфы: «И от битвы вчерашней светло»), при этом само слово поле в строке обыгрывается, что может несколько затемнять этот простой случай переработки коллокации. Отметим, что словосочетание поле полей образовано по модели библеизмов, вроде Песни песней или Царя царей (см. и другой пример использования этой конструкции в строчке «Чаша чаш и отчизна отчизне»).

Треугольным летит журавлем —

По мысли Ю. И. Левина, треугольным … журавлем – «образ от боевого клина <…> и от журавлиного клина в „Бессоннице…“ 1915 г.» [Левин 1979: 199]. Представляется, что вспоминать раннее стихотворение не обязательно, поскольку строка в первую очередь строится на переосмыслении языка. Так, прилагательное треугольный синонимически заменяет слово клин из коллокации журавлиный клин, а журавлиный при этом трансформируется в существительное журавль. Контекст стихотворения, а именно клин боевой в третьей строфе, подкрепляет сложную семантику строки.

Весть летит светопыльной обновою,

И от битвы вчерашней светло.

Словосочетание весть летит связано с нормативными коллокациями, в которых новость сочетается с глаголами полета: вести прилетели, до нас долетели вести и т. п. Выражение весть летит буквализуется, так как речь идет о летящем свете. См. также комментарий к строчке «Свет размолотых в луч скоростей».

Весть летит светопыльной обновою:

– Я не Лейпциг, я не Ватерлоо [92],

Я не Битва Народов, я новое,

От меня будет свету светло.

Уже высказывалось предположение, что последняя строка ассоциируется со словами Христа Я свет миру (Ин. 8:12) [Хазан 1991: 301; Гаспаров М. 1996: 73]. Нам, однако, представляется, что здесь – с учетом социальных коннотаций, важных для всего стихотворения [Гаспаров М. 1996], – обыгрывается также выражение светлое будущее (в таком случае слово будущее как бы буквализуется в глагольной форме – будет светло). Стоит отметить, что в мандельштамовской строке из‐за использования слова свет возникает двусмысленность (свет может быть понят и как мир, и как физическое явление) и одновременно риторический эффект – стечение однокоренных слов.

<3>

Аравийское месиво, крошево,

Свет размолотых в луч скоростей [93],

И своими косыми подошвами

Луч стоит на сетчатке моей.

Ю. И. Левин обратил внимание на то, что в строке «И своими косыми подошвами» прилагательное косые использовано вместо прилагательного босые [Левин 1979: 200]. Вместе с тем в строках переосмысляется коллокация косой луч (по догадке А. К. Жолковского, образ такого косого, то есть наклоненного, луча мог возникнуть под влиянием учебника физики или оптики [Левин 1979: 200]). Одновременно здесь семантизируется глагол стоять. С одной стороны, нельзя исключать лексического воздействия идиомы стоять в глазах (‘казаться, представляться’). С другой – свет или луч в языковом узусе способен лежать (свет лежал на чем-либо), падать (свет падал на что-либо), а иногда и стоять. По всей вероятности, сходные примеры из распространенного употребления в обсуждаемой строке переосмысляются, буквализуются. Интересно, что в целом смысл строк предстает сложной семантической вариацией фраземы свет бьет в глаза.

Миллионы убитых задешево

Строка является сложным случаем синонимии. В словосочетании убитые задешево наречие задешево переосмысляет идиому ни за грош (‘напрасно, даром’), которая, как правило, появляется в речи в связи со смертью или тяжелым несчастьем, метафорически воспринимающимся как окончание жизни: см. поговорки пропал ни за грош и погубили его ни за грош, приведенные в «Словаре…» Даля. Помимо синонимической замены, Мандельштам смещает семантику этого выражения, перенося его в военный контекст, и оно в модифицированном виде обозначает минимальную стоимость человеческой жизни на войне. Такое значение в свою очередь отталкивается от буквального понимания распространенных выражений, в которых жизнь соотносится с экономическим контекстом: цена человеческой жизни, жизнь бесценна, ценность человеческой жизни и т. п.

Протоптали тропу в пустоте, —

В словах протоптали тропу проступает идиома проложить дорогу (‘создать путь, по которому впоследствии смогут пройти другие’). Эта метафорическая дорога помещается в буквальный, хотя и трансцендентный контекст: миллионы убитых своей смертью проложили ее для новых, будущих погибших. Смерть осмысляется как долгий путь, тому подтверждением служат слова всего <…> хорошего, которые звучат в житейских ситуациях прощания.

Доброй ночи, всего им хорошего

От лица земляных крепостей.

Изначально разговорные выражения, употребляемые в повседневной, будничной жизни, переносятся в семантическое поле ‘смерти’. Ночь, очевидно, получает осложненную трактовку и воспринимается как синоним смерти, а второе выражение из‐за смены контекста приобретает ироничное звучание. От лица – канцеляризм (ср.: от лица общественности)[94].

Неподкупное небо окопное —

Неподкупное небо вызывает в памяти коллокацию неподкупный судья (ср.: «В осужденье судьи и свидетеля»).

Небо крупных оптовых смертей —

Оптовые смерти – оптовые закупки (ср. товарно-денежную тему всего стихотворения).

За тобой, от тебя, целокупное,

Я губами несусь в темноте —

За воронки, за насыпи, осыпи,

По которым он медлил и мглил:

Развороченных – пасмурный, оспенный

Здесь продолжается антропоморфизация окружающего мира (ср. коллокации пасмурный человек, оспенное лицо).

И приниженный гений могил.

Гений могил уже интерпретировался как фосген [Ронен 2002: 112]. Для нас, однако, важно наблюдение М. Л. Гаспарова: «гением могил (как genius loci), вероятнее всего, назван газ фосген» [Гаспаров М. 1996: 34]. В самом деле, словосочетание гений могил построено по модели выражения гений места (в данном контексте само место уточняется). Нельзя не добавить, что в строке одновременно антитетически переосмысляется литературная коллокация высокий гений[95]. Сложная метафора, таким образом, возникает на основе устойчивых выражений.

<4>

Хорошо умирает пехота,

Конструкция хорошо + действие актуализирует семантику легкости этого действия, ср. выражение хорошо идет (возможно, здесь также обыгрывается устный военный дискурс, ср. (хорошо) наступает кто-либо (армия, фронт, войско)).

И поет хорошо хор ночной

Над улыбкой приплюснутой Швейка,

Если речь идет о лице, эпитет приплюснутый в подавляющем большинстве случаев употребляется по отношению к носу. Здесь к улыбке он, видимо, переносится по смежности, создавая новый образ. Фонетически приплюснутый сопоставлен с плюсной (которая появится через строку).

И над птичьим копьем Дон-Кихота,

И над рыцарской птичьей плюсной.

И дружи́т с человеком калека —

Им обоим найдется работа,

Найдется работа воспринимается как устойчивое разговорное выражение, ср.: для вас у меня в редакции всегда найдется работа.

И стучит по околицам века

В строке время получает пространственную характеристику – околицы века (имеется в виду окраина времени, какое-то его периферийное месте). Эта метафора подкрепляется идиомой глухие годы / глухое время, в которой прилагательное, определяющее время, наделяет его коннотациями, связанными с пространством через ассоциацию с глушью (ср.: глухая деревня, глухое захолустье).

Костылей деревянных семейка —

Эй, товарищество, шар земной!

Коллокация шар земной употреблена в своем переносном значении, как метонимическая замена человечества. Этот масштаб, на первый взгляд, противоречиво соотносится со словом товарищество, обычно обозначающим небольшую группу людей. Однако противоречие снимается, если считать, что здесь обыгрывается язык коммунистической идеологии (см., например, официальное название Первого интернационала (1864–1876) – «Международное товарищество рабочих»).

<5>

Для того ль должен череп развиться

Во весь лоб – от виска до виска,

В этой строке совмещаются модицифированные фразеологические конструкции. Во весь лоб предстает модификацией выражения во весь рост, причем семантика ‘полностью’ в строке сохраняется. Выражение от виска до виска, в свою очередь, строится по модели выражения от уха до уха, которое может быть как идиоматичным (улыбка от уха до уха), так и нет («А череп у него аккуратно кругл, совершенно гол, только от уха до уха, на затылке висит рыжеватая бахрома кудрявых волос», М. Горький).

Чтоб в его дорогие глазницы

Дорогие глазницы подобны слабоидиоматическому выражению дорогие глаза (‘любимые’), но с учетом товарно-денежной темы стихотворения слово дорогой включает в себя семантику априорной ценности человека (ср. с комментарием к «Миллионы убитых задешево»).

Не могли не вливаться войска?

Глагол вливаться, по всей вероятности, актуализирует здесь коллокацию льется свет (и другие выражения, в которых на языковом уровне свет соотносится с жидкостью), что поддерживается и остаточной темой зрения в этой и предшествующей строках (глазницы). Войска, соответственно, наделяются семантическим компонентом света.

Развивается череп от жизни

Семантически странное выражение от жизни, надо полагать, основано на устойчивых сочетаниях от рождения + по жизни, вместе формирующих понятный смысл строки: ‘начиная с рождения череп растет и развивается в течение жизни’. При этом предлог от может быть использован и в значении ‘из‐за’, и в таком случае при буквальном прочтении жизнь становится причиной развития черепа.

Во весь лоб – от виска до виска,

Чистотой своих швов он дразнит себя,

На анатомическое значение слово шов (ср.: костный шов) накладывается эпитет, характерный для слова шов в контексте рукоделия, – чистый шов (ср.: «Как вышел хорошо и чисто / Тобою проведенный шов»; В. Ходасевич, «Без слов»). См. далее развитие этой темы: шитый чепец. Эта строка также развивает ряд рекурсивных образов стихотворения.

Понимающим куполом яснится,

Слово купол, в строке отнесенное к черепу, актуализирует выражение звездный купол [Семенко 1997: 102]. Семантика небесного пространства проявляется через несколько строк: «Звездным рубчиком шитый чепец». Актуализация выражения, таким образом, позволяет сопоставить развитие черепа и вселенную.

Точно так же сопоставлению черепа и вселенной способствует глагол ясниться. Его значение ‘делаться ясным, светлым’ производно от значения прилагательного ясный. Ясный, в свою очередь, в устойчивых языковых выражениях также может соединять человеческий и природный планы. Так, небо и голова (помимо того, что оба эти понятия иносказательно могут обозначаться словом купол) в языке объединены коллокациями ясное небо и ясная голова (об уме человека, способного хорошо мыслить и быстро понимать). Глагол ясниться, таким образом, делает семантический план строки еще более связанным. Возможно, под влиянием коллокации ясная голова в строке возникает и слово понимающий.

Мыслью пенится – сам себе снится, —

Череп способен пениться мыслью, потому что эта метафора основана на выражениях, сопоставляющих мысль и интенсивный процесс нагрева жидкости, ср.: мысли кипят, мысль бурлит и т. п.

Чаша чаш и отчизна отчизне —

Словосочетание чаша чаш построено по аналогии с известными библеизмами – Песнь песней, Царь царей, Святая святых и др., в которых семантика превосходной степени лаконично выражена с помощью грамматической конструкции.

Отчизна отчизне. По мысли Ф. Б. Успенского, «невольно возникает <…> мысль о родстве конструкции отчизна отчизне с традиционной формулой Pater patriae „отец отечества“» [Успенский Ф. 2014: 78]. Семантически измененная конструкция отчасти проявляется в слове отец в конце фрагмента: «Шекспира отец» [Семенко 1997: 102].

Звездным рубчиком шитый чепец —

В этой строке продолжается соединение образа черепа с понятиями, связанными с темой шитья. Неровный черепной шов сравнивается с рубчиком, выпуклыми полосками на ткани. Этот рубчик как бы образован из звезд: так подчеркивается космическое, возвышенное происхождение человеческого черепа.

Чепчик счастья – Шекспира отец…

Фраза отталкивается от идиоматики европейских языков, в которых русскоязычное выражение родиться в рубашке / сорочке, сообщающее о везучести человека, называется чепчиком счастья. В русских говорах XIX века на месте рубашки / сорочки фиксировался, впрочем, и чепец (см.: [Успенский Ф. 2014: 28–29 и сл.]).

<6>

Ясность ясеневая, зоркость яворовая

Первая часть строки – ясность ясеневая – по всей вероятности, отталкивается от разговорного выражения яснее ясного и, как и приведенное выражение, означает ‘предельную степень понятности’, ‘очевидность’. Сема первого слова фраземы – сема ‘ясности / понятности’ – остается, но выражается существительным (ясность), а значение второго элемента разговорной конструкции меняется – вместо однокоренного слова в строке находится прежде всего созвучное. Интересно, однако, что Мандельштам мог его воспринимать как однокоренное, так как в «Словаре…» Даля ясень толкуется в гнезде «ясный». В таком случае и яснее ясного, и ясность ясеневая предстают не только выражениями с одинаковым смыслом, но и этимологическими фигурами (figura etymologica).

Этимологизируя разговорную конструкцию, Мандельштам придумал словосочетание, содержащее два смысловых компонента: ‘понятность’ и ‘качество дерева’. Это позволяет объяснить вторую часть строки. Зоркость яворовая – не что иное, как синонимическая перифраза ясности ясеневой (явор – это вид клена). Таким образом, в этой строке мы сталкиваемся с двойным модифицирующим «переводом» разговорного выражения.

Чуть-чуть красная мчится в свой дом,

Как уже отмечалось исследователями, строка актуализирует термин красное смещение звезд [Семенко 1997: 105; Ронен 2002: 108]. Однако стоит обратить внимание на то, что в контексте темы зрения краснота может быть воспринята и в буквальном смысле. И ясность ясеневая, и зоркость яворовая однозначно встраиваются в ряд «глазных» образов стихотворения (см. выше), вызывая в памяти житейскую ситуацию – покраснение глаз (уточнение чуть-чуть прибавляет разговорности), см. коллокацию красные / покрасневшие глаза. Характеристика, связанная с глазами, здесь кажется не случайной – в следующем двустишии появляются оба неба в лексическом окружении, свойственном описанию глаз / взгляда. Так проявляется неопределенность субъекта и рекурсивность действия: зоркость (свойство глаз) мчится в свой дом, то есть либо в глаза, светящиеся тусклым огнем (подробнее см. в следующем комментарии), либо, наоборот, из глаз в небо.

Словно обмороками затоваривая

Оба неба с их тусклым огнем.

Хотя словом зоркость описывается сам источник света («Ясность ясеневая, зоркость яворовая / Чуть-чуть красная мчится в свой дом»), в этих строках, возможно, речь идет о том, что свет звезд отражается в глазах смотрящего (ср.: «Луч стоит на сетчатке моей»). Образ затоваривания, то есть наполнения, в таком случае связывается со способностью субъекта воспринимать видимое, ср.: вливающиеся в глазницы войска. Такая интерпретация объясняет удвоение неба: оба неба – это оба глаза, в которых отражается видимый свет. При этом словосочетание тусклый огонь может быть понято как присущий самим глазам свет, ср. коллокации тусклый взгляд, огонь глаз / в глазах. Если так, то слово обмороки логично соотносится с человеческой природой и сообщает о его реакции на видимое.

Кроме того, на эти соображения может накладываться и другое прочтение, также поддерживающее семантическое поле перцепции: оба неба, по догадке С. Г. Шиндина, восходят к термину полушария мозга [Шиндин 1991: 96]. Гипотеза исследователя опирается на апологию черепа в предшествующих строках. Добавим, что такое понимание поддерживается языковой игрой: оба неба предстают синонимом двух небесных полушарий, которые, в свою очередь, могут ассоциироваться с полушариями головного мозга (сама лексема полушария характерным образом в тексте не встречается).

Нам союзно лишь то, что избыточно,

Слово союзный со значением ‘совместный’, ‘дружественный’ (союзное решение, союзная нам Франция) употреблено здесь в несвойственной ему безличной конструкции. Вследствие этого грамматического сдвига и неизбежного наложения новой семантики (союзный – относящийся к Советскому Союзу) это слово читается как советизм с семантикой «постановления»: ‘нам (всему народу) дружественно только избыточное’. По всей видимости, под избыточным подразумевается война в сопоставлении с не осознаваемым в качестве ценности прожиточным минимумом – воздухом.

Впереди не провал, а промер,

И бороться за воздух прожиточный —

Прожиточный воздух – прожиточный минимум (ср. товарно-денежную тему всего стихотворения).

Эта слава другим не в пример.

Инверсированное выражение не в пример другим.

И, сознанье свое затоваривая

Полуобморочным бытием,

По замечанию О. Ронена, здесь обыгрывается марксистская аксиома бытие определяет сознание [Ронен 2002: 116].

Я ль без выбора пью это варево,

В этой строке проявляется слабоидиоматическое словосочетание без выбора, которое в специальных комментариях не нуждается. При этом ситуация выбора (точнее – отсутствия выбора) и глагол пить актуализируют не конкретный, а обобщенный бытийственный смысл происходящего. Он соотносится с идиомой пить / испить горькую чашу чего-либо (страданий, горя, мучений). Пью это варево предстает синонимическим развитием этого выражения, причем занятно, что «вытесненная» из строки чаша уже возникала в тексте стихотворения (см.: «Чаша чаш…»). Отметим также, что варево перекликается с месивом и крошевом в самом начале фрагмента № 3. Там эти слова использовались в переносном значении (‘смешение чего-либо в одну массу’), но, возможно, их вытесненный буквальный смысл (обозначение пищи) обусловил появление варева в обсуждаемой строке.

Свою голову ем под огнем?

Уже отмечалось, что в строке использована идиома под огнем [Левин 1979: 202]. Сам же образ трактовался как самоубийство разума [Гаспаров М. 1996: 41], предлагались также другие неубедительные интерпретации этого образа. В силу своей экспрессии он требует визуализации, однако он рекурсивный и представить его зрительно чрезвычайно трудно. Думается, что и экспрессия, и интуитивная понятность строки достигаются за счет идиоматики. На уже выделенную идиому под огнем накладываются такие идиомы, как грызть себя, есть себя (поедом), а также, вероятно, коллокация голова горит. Указанные фразы в строке буквализуются, но их метафорический смысл помогает читателю легко воспринимать этот парадоксальный образ.

Для того ль заготовлена тара

Обаянья в пространстве пустом,

О. Ронен обратил внимание на то, что слово тара может заменять слово чары, причем слово чары семантически отыгрывается в слове обаянье [Ронен 2002: 117]. Добавим, что эта замена, по-видимому, возможна благодаря разговорному выражению чары обаяния[96]. Примечательно, что прилагательное пустой дополнительно семантически связывает строки: оно входит в коллокацию пустое пространство, но также соотносится с тарой (см. коллокацию пустая тара).

Чтобы белые звезды обратно

Чуть-чуть красные мчались в свой дом?

См. выше комментарий к строкам «Ясность ясеневая, зоркость яворовая / Чуть-чуть красная мчится в свой дом» (стоит оговорить, что здесь повторенная и слегка измененная строка, в отличие от ее варианта в начале фрагмента, скорее всего, актуализирует термин красное смещение звезд).

Слышишь, мачеха звездного табора,

Загадочный образ мачехи звездного табора проясняется при сопоставлении со строками «И висят городами украденными / <…> Растяжимых созвездий шатры». Созвездия сравниваются с шатрами и табором, акцентируя тему цыган и связанных с ними культурных ассоциаций: цыгане – это народ, который кочует и ворует. Их передвижные «города» называются украденными или метафорически, подразумевая «обращение оседлого в кочевое» [Сошкин 2015: 195], или метонимически, обозначая то, что украдено и унесено цыганами[97]. Образ мачехи, по всей видимости, вырастает из темы кражи: поскольку звезды – это украденные, перемещенные на ночное небо объекты, ночь для них – не родное место обитания, не «родная мать», а мачеха (напомним, что мать и мачеха – слова очень идиоматичные, они образуют целый ряд фразеологизмов, поэтому появление в тексте одного из этих слов, как кажется, почти неизбежно актуализирует фразеологический план языка).

Ночь, что будет сейчас и потом?

Строка отталкивается от разговорного выражения Что сейчас будет!, произносимого с особой экспрессивной интонацией. Однако за счет обращения к ночи и благодаря инверсии экспрессивный смысл нейтрализуется и на первый план выходит риторическое сопоставление ближайшего будущего и будущего чуть более отдаленного (сейчас и потом).

<7>

Наливаются кровью аорты,

Идиома наливаться кровью означает ‘покраснеть от прилива крови под влиянием гнева’ и, как правило, сочетается с глазами. В процитированной строке идиоматический смысл уходит и словосочетание буквализуется – ‘аорты наполняются кровью’.

И звучит по рядам шепотком:

– Я рожден в девяносто четвертом…

– Я рожден в девяносто втором…

И, в кулак зажимая истертый

Обратим внимание на небольшое узуальное смещение: вместо (зажимая) в кулаке – в кулак. Возможно, эта особенность словоупотребления мотивирована идиомой зажимать в кулак (‘подчинять своей воле’). Смысл идиомы в текст не привносится, но она может выступать как мотиватор лексического ряда (случай, аналогичный примерам в классе 3 нашей классификации).

Год рожденья, с гурьбой и гуртом

Словосочетание с гурьбой и гуртом, если опираться на словарь Даля, является идиоматичным словосочетанием, строящимся на синонимах: «гурьбой, гуртом, общими силами, дружно или сообща, всею толпою, все вместе» (статья «Гурт»).

Я шепчу обескровленным ртом:

Обескровленный рот перекликается с налившимися кровью аортами в начале строфы. Само словосочетание становится синонимическим переосмыслением таких выражений, как побледневшие губы, бледные губы, которые воспринимаются в усиленном, медицинском смысле (побледневшие – обескровленные).

Я рожден в ночь с второго на третье

Января – в девяносто одном

В первой строке проявляется грамматически фиксированная конструкция в ночь (с X) на Y, которая четко маркирует темпоральную тему строк. Однако ее развитие в следующей строке не вполне конвенционально. Девяносто одном можно интерпретировать двояко: если один – это числительное, то в строке называется год рождения говорящего субъекта; если же в слове одном видеть неопределенное местоимение, то это – обобщение дат предыдущих реплик (то есть в 1890‐е, в каком-то году этого десятилетия). Употребление слова один «в обеих ипостасях ненормативно» [Левин 1979: 203]. Таким образом, в любом случае строка модифицирует нормативные языковые конструкции.

Ненадежном году – и столетья

Впрочем, с учетом ненадежного года эту и предыдущую строки можно прочитать несколько по-другому: в одном ненадежном году предстает цельным высказыванием. Тогда исчезает необходимость видеть в использовании слова один ненормативность, однако при такой трактовке предыдущее высказывание лишается целостности: Я рожден в девяносто… . Поэтому можно высказать гипотезу, что слово один задействовано одновременно в двух конструкциях: Я рожден в девяносто 1одном | 2одном ненадежном году. Следующим шагом закономерно предположить, что в этой конструкции на месте 1одном – эллипсис, и поэтому читательское сознание легко достраивает нормативное употребление – Я рожден в девяносто [первом], [в] одном ненадежном году.

Окружают меня огнем.

Слово окружают проявляется сразу в двух значениях. Первое, по сути, аналогично семантике таких выражений, как окружить заботой, только здесь в качестве дополнения (обозначающего атмосферу, в которую помещают объект внимания) выступает огонь. При этом в контексте стихотворения слово окружать приобретает и военный смысл. Столетья окружают героя огнем подобно тому, как на войне окружают противника.

***

Как показал в своей статье Ю. И. Левин, «Стихи о неизвестном солдате» развиваются темами, подобными музыкальным темам в оратории или симфонии, причем они «развертываются и скрещиваются преимущественно не фабульно-сюжетным, а чисто семантическим образом» [Левин 1979: 188–189].

Наши наблюдения позволяют добавить, что этот принцип семантического переплетения вырастает из трансформации нормативных, устойчивых языковых сочетаний в неожиданные или парадоксальные образы, объединяющие в себе сразу несколько тем. На протяжении всего текста (а особенно в его начале) проявляется несколько ключевых приемов обработки идиоматики. Например, вся линия антропоморфизированного описания внешнего мира выстроена на основе переноса эпитетов, характеризующих человека, на природные явления (см.: всеядный и деятельный воздух, изветливые звезды, неприветливый сеятель-дождь и т. д.), а также за счет сдвига семантики нормативных словосочетаний (см.: дождь сеется → дождь-сеятель, помечать крестиком → крестики метили, свет бьет в глаза → луч стоит на сетчатке). Смешение тематических линий также связано с изменением идиоматики. Так, постоянно присутствующая товарно-денежная тема вводится в стихотворение именно с помощью маркированных устойчивых выражений, встроенных в несвойственный им контекст: воздух прожиточный (прожиточный минимум), обмороками затоваривая, оптовые смерти (оптовые закупки), заготовлена тара (ср.: тара для каких-либо заготовок).

«Переработанная» идиоматика сконцентрирована в начале текста – это не удивительно, поскольку в нем задаются все центральные тематические линии. Характерно, что они основаны не столько на отдельных впечатляющих и утрированно необычных образах, сколько на смещении достаточно простых и понятных идиоматических конструкций.

Например, ключевая линия света видна в выражениях, удивляющих и восхищающих своей странностью и несводимостью к привычным образам: «Свет размолотых в луч скоростей», «Весть летит светопыльной обновою», «Своими косыми подошвами / Луч стоит на сетчатке моей». Однако, взяв на вооружение описанный в нашей работе принцип, в этих строках можно увидеть модифицированные, но тем не менее узнаваемые сочетания размолоть в пыль (которое потом отыгрывается в слове светопыльный), вести прилетели, босые подошвы, косой луч, свет лежит на чем-либо, свет бьет в глаза.

Таким образом, апокалиптические, визионерские видения «Стихов о неизвестном солдате» сплетены из языка, связаны с его глубокой переработкой. Первый, базовый уровень – язык с его устойчивыми сочетаниями и уже спрятанными в них метафорами (вроде света, который может, подобно человеку, стоять на чем-либо или бить) – последовательно трансформируется во «вторичное» семантическое поле, или, говоря метафорически, в тканевую основу, по которой дальше можно точечно «вышивать».

Создав эту «общую ткань», Мандельштам дальше разрабатывает ее важнейшие мотивы и образы, лишь иногда вплетая в нее новые смысловые линии. Если использовать упомянутое в начале и безусловно продуктивное сравнение «Стихов о неизвестном солдате» с музыкальным произведением, то можно сказать, что Мандельштам вводит несколько тем и дальше сложным образом варьирует их. Новая идиоматика при этом активизируется только в отдельных «сильных местах» текста и в самом его конце.

Так, специально выделенным и в некоторой степени независимым является фрагмент о черепе, где создается новый образный ряд. Однако он предстает в обрамлении уже акцентированных тем. В свете общей семантической переработки идиоматики здесь возникает семантизация «третьего порядка», та самая вышивка по уже изготовленной ткани.

В этом фрагменте развиваются важные для всего текста темы зрения, «денежной» ценности человека («Чтоб в его дорогие глазницы / Не могли не вливаться войска»), звездного неба («Понимающим куполом яснится», «Звездным рубчиком…»), которые уже представляют собой трансформацию нормативных коллокаций (дорогие глаза, свет льется, небесный / звездный купол). В связке с этими темами вводятся и новые – тема шитья («Звездным рубчиком шитый чепец»), чаши («Чаша чаш…», «Мыслью пенится…»), а также рекурсивный образ «…сам себе снится», который для всего стихотворения становится очень существенным и заявляющим рекурсию как отдельный прием и одновременно содержательную тему. Разумеется, и этот фрагмент основан на модификации первичного языкового уровня: чистотой своих швов – чисто проведенный шов, (череп) мыслью пенится – мысль кипит.

В финале, не похожем на все предыдущие части стихотворения, в полной мере реализуется принцип наложения нового, «ударного» пласта идиоматики на уже и так семантически осложненный текст. Товарно-денежная тема в сочетании с темой чаши («И сознанье свое затоваривая / Полуобморочным бытием, / Я ль без выбора пью это варево») дальше подкрепляется рекурсией, которая и раньше была точечно встроена в текст (лесистые крестики сами собой помечали океан или клин боевой; сам себе снится).

Строка «Свою голову ем под огнем», где отзывается тема черепа, представляет собой рекурсию, которую невозможно визуализировать. Однако даже в этом предельно трудном и фантасмагорическом образе распознается идиоматика, а именно напластование выражений грызть себя, есть себя (поедом), голова горит. Заметим, что в идиомах грызть себя, есть себя уже в некоторой степени заложена рекурсивность, которая не воспринимается как нечто странное, поскольку эти выражения входят в узус и метафорически называют конвенциональные эмоции.

Итак, думается, что и сама ткань текста, и смыслы, которые в нем видятся, основаны на нормативном языке, и это определенным способом действует на читателя. Ему, завороженному «космическими» и апокалиптическими картинками, они – при всей их необыкновенной новизне – кажутся интуитивно ясными. Такой эффект одновременной понятности в целом и непонятности в частности (при медленном чтении с остановками на каждом отдельном образе), с нашей точки зрения, объясняется тем, что исходный фразеологический план каким-то образом активизируется в сознании читателя. Какими бы сложными ни были новые образы, читатель оказывается способным интерпретировать их на интуитивном уровне, поскольку они так или иначе сводятся к узнаваемым микросмыслам и метафорам, затвердевшим в языке (хранилищем таких метафор как раз является в первую очередь идиоматика).

В свете нашего разбора можно сказать, что парадокс «Стихов о неизвестном солдате» в том, что это не только стихи о мировой войне и трагической судьбе человека, но и стихи о языке, о его смысловых возможностях.

9. «ПАРОХОДИК С ПЕТУХАМИ….» (1937)

Если предыдущие стихотворения, как мы старались показать, органично трансформируют фразеологический план русского языка, то есть создают на его основе уникальные, очень сложные и одновременно интуитивно понятные поэтические высказывания, то заключительный пример в этом разделе работы призван продемонстрировать сбой этого механизма.

3 июля 1937 года Мандельштам написал одно из последних известных нам стихотворений:

Пароходик с петухами

Пó небу плывет,

И подвода с битюгами

Никуда нейдет.

И звенит будильник сонный,

Хочешь, повтори:

«Полторы воздушных тонны,

Тонны полторы…»

И, паяльных звуков море

В перебои взяв,

Москва слышит, Москва смотрит,

Зорко смотрит в явь.

Только на крапивах пыльных,

Вот чего боюсь,

Не изволил бы в напильник

Шею выжать гусь.

Интерпретация этого стихотворения, как правило, базируется на биографических сведениях (так, высказывалось странное предположение, что оно обращено к Е. Е. Поповой [Ежова 1998: 44–45]) или на попытке объяснить его, опираясь на советский контекст и реалии того времени, в том числе и газетные [Лекманов 2013: 242–246]. С нашей точки зрения, толкование «Пароходика…» должно прежде всего отталкиваться от языка, а контексты имеет смысл привлекать лишь по необходимости.

Уже первые строки дают возможность двойного прочтения. Фразеологизм с петухами допустимо понимать как в идиоматическом (‘рано утром’), так и в прямом значении. Буквальное прочтение поддерживается второй строкой: «По небу плывет». Наделенная фольклорными коннотациями конструкция с фиксированным ударением пó небу ассоциируется со сказочным началом (ср.: «Туча по небу идет, / Бочка по морю плывет» (Пушкин, «Сказка о царе Салтане»); месяц по небу плывет и т. п.).

Первые две строки, таким образом, могут восприниматься как сказочная картинка, в которой пароходик с (пассажирами-)петухами плывет по небу. Если же считать, что небо в данном случае метафорически заменяет водное пространство (то есть море; ср.: по морю; «Бочка по морю плывет»), то ситуация кажется реалистичной: ранним утром пароходик плывет по воде (при этом фольклорные ассоциации все равно остаются). По-видимому, благодаря последующим строкам читательское сознание настраивается на «реалистический» модус, однако отвергнутое прочтение далее будет конфликтовать с реальным планом (см. ниже о 3‐й строфе).

Подвода с битюгами, которая никуда нейдет, семантически контрастирует с 1‐й – 2‐й строками и задает тему неподвижности и тяжести (слабоидиоматическое словосочетание никуда нейдет подчеркивает, что подвода стоит на месте). Битюги, употребленные здесь не в идиоматическом смысле[98], вновь подталкивают читателя интерпретировать оборот с петухами как буквальный. Обратим также внимание на то, что вытесненная в первых двух строках семантика ‘воды’ фонетически проявляется в слове подвода.

Если первая строфа строится на контрастном описании окружающего мира, то вторая и третья строфы сосредотачиваются на аудиальном аспекте перцепции и на внутреннем пространстве дома (скорее всего, деревенского, см. далее детали, актуализирующие представления о деревенском локусе, – на крапивах пыльных, гусь). По всей вероятности, уже во второй строфе звон будильника превращается в звуки радио (если изначально речь не идет о радио как о будильнике). Характеристика будильника – сонный – оказывается распространенным для поэтического языка приемом переноса свойств человека на свойства окружающего мира. Интересно, однако, что прилагательное сонный контрастно подчеркивает внутреннюю форму слова будильник (предмет, который будит от сна).

Несколько загадочными являются полторы воздушных тонны во второй строфе. Высказывалось предположение, что здесь имеются в виду осадки, но оно не кажется нам удачным, поскольку осадки измеряются в миллиметрах. Догадка о том, что полторы воздушных тонны – это «максимальная взлетная масса истребителя И-4», а все стихотворение каким-то образом связано с военным парадом, в котором участвуют самолеты [Мандельштам 2017: 488–489], неубедительна.

Думается, что полторы воздушных тонны сформировались вследствие контаминации нескольких конструкций. Так, полторы … тонны можно воспринимать как фрагмент выступления диктора по радио, сообщающего о неких производственных или аграрных достижениях, и тогда словосочетание полторы тонны – один из официальных штампов. Слово воздушный, однако, используется как слово, привнесенное просыпающимся субъектом в это клишированное радиовысказывание.

Нам можно возразить, что строки 3–4 второй строфы даны в кавычках и являются, таким образом, прямой речью (видимо, доносящейся из радио). Однако 2-я строка той же строфы задает другой контекст: хочешь, повтори активизирует идею повторения услышанных слов в сознании (сонного) человека. Это воспроизведение буквально звучит в последней строке строфы: «Тонны полторы». Очевидно, что за счет инверсии здесь возникает модальность предположительности («тонны полторы» – ‘примерно полторы тонны’), которая невозможна в радиопрограмме и контрастирует с точными цифрами предыдущей строки: «Полторы воздушных тонны».

Таким образом, 3-я – 4-я строки второй строфы – это не столько точное воспроизведение произнесенных по радио слов, сколько повторение про себя услышанного с вариациями и дополнениями.

В таком контексте слово воздушный, которое субъект включил в официальную радиопрограмму, соотносится с несколькими семантическими линиями текста. Во-первых, оно развивает тему окружающего пространства, перекликаясь со строкой «по небу плывет» (общей семой оказывается ‘воздух’). Во-вторых, оно продолжает каламбурную линию: воздушный в соседстве с большой массой тяготеет к семантическому противоречию (как и будильник сонный). Одновременно это парадоксальное словосочетание – воздушные тонны – соотносится не только с небом, но и с никуда нейдущей подводой (по семе ‘тяжесть’).

Так семантический контраст легкого и тяжелого, заданный в первой строфе легким пароходиком и тяжелой подводой, нейтрализуется в оксюморонном словосочетании полторы воздушных тонны.

Третья строфа акцентирует тему радио: «И, паяльных звуков море / В перебои взяв». Перебои и паяльные звуки – характеристика акустических свойств прерывающегося, потрескивающего радиоэфира; в целом же первая приведенная строка, как кажется, разбивает на части и синонимически переосмысляет слово радиоволны. Море звуков здесь употреблено в идиоматическом смысле – ‘много звуков’. Однако в свете подчеркнутой в тексте темы воздуха (воздушные тонны, по небу плывет), с одной стороны, и в свете гипотетической метафорической замены (по небу ← по морю) словосочетание звуков море читательское сознание охотно готово прочитать буквально. Из-за этого возникает плохо формализуемое семантическое соотношение между морем звуков и плывущим по небу пароходиком.

Интересно, что вариант этой строфы предполагает еще более сильную метафоризацию: «И, полуторное море / К небу припаяв»[99]. В этих строках об идиоматическом смысле моря можно догадаться только по контексту. Добавим, что словосочетание полуторное море развивает полторы воздушных тонны предыдущей строфы, метафорически уравнивая воздух и воду. К этому же эффекту, но другим путем текст приходит и в том изводе, который принято считать каноническим.

Строки 3–4 третьей строфы развивают тему радио и отталкиваются от готовых языковых словосочетаний. Так, строка «Москва слышит, Москва смотрит» предстает переосмыслением выражения, характерного для радиотрансляций, – говорит Москва, а строка «Зорко смотрит в явь» изоритмически обыгрывает идиому смотреть вдаль и семантически – смотреть в корень.

Уже «исходный» языковой материал акцентирует противопоставление Москвы и провинции, а в трансформированном виде эта оппозиция только усиливается: Москва изображается как бы всепроникающей и за всем следящей (не без зловещих коннотаций). Не случайно применительно к ней употреблен глагол слышать. Предполагаемая ситуация прослушивания радио становится инверсированной: не столько герой слушает трансляцию из Москвы, сколько Москва слушает и следит за тем, что происходит где-то в провинции.

Надо полагать, из‐за этих тоталитарных ассоциаций и возникает несколько загадочная четвертая строфа. В ней (и это единственное, о чем можно сказать с некоторой уверенностью) речь идет о вероятной смерти гуся. Она описывается не вполне ясной фразой выжать шею в напильник. Подбирая фразеологические эквиваленты-мотиваторы, вспомним выражения свернуть шею и гусиная шея (применительно к человеку – ‘длинная и тонкая шея’). Гусиная шея может быть актуальна и в том случае, если напильник понимать как «изображение» сильно и прямо вытянутой шеи гуся. Объяснить появление глагола выжать (вместо возможного свернуть) можно с помощью идиомы как с гуся вода, подключающей семантику влаги. Кроме того, с ситуацией сочетается идиома гусиная кожа, смысл которой связан с определенной физиологической реакцией, например на страх (визуально гусиная кожа может напомнить покрытие мелкозернистого напильника, что усиливает ассоциацию этого слова с семантическим полем фразеологизмов с гусем).

Неясным остается, кого в тексте представляет гусь: он отдельное существо или говорящий субъект, идентифицирующий себя с гусем, которому угрожает гибель? В пользу второго варианта говорит идиоматическое употребление слова гусь (ср.: вот гусь-то! / каков гусь!), в таких случаях являющегося характеристикой человека, который отличился лихим или дурным поведением.

Наконец, необходимо обратить внимание и на глагольную семантику 3‐й строки: не изволил бы. Использование глагола изволить[100] не только задает стилистический контраст, но и конкретизирует грозящую гибель – речь, очевидно, идет о возможном самоубийстве.

Таким образом, смысл четвертой строфы может быть восстановлен только благодаря обращению к идиоматическому плану языка, однако семантика лексического ряда – из‐за того, что одно слово входит в слишком обширный ряд фразеологических выражений – остается не до конца формализуемой, приблизительной.

Более того, если рассматривать строфу не изолированно, а в контексте всего стихотворения, возникают сложности с согласованием буквального и идиоматического употребления слов во всем тексте.

Думается, что в этом примере механизм работы с идиоматическим языковым планом дал сбой. Хотя мы, если можно так выразиться, способны восстановить семантические интенции стихотворения, исключительно логизированному прочтению оно не поддается (что не мешает ему казаться интуитивно понятным). В пользу нарушения работы отлаженного механизма свидетельствует и тот факт, что сгущение фразеологического плана происходит в самом конце текста. Как мы помним, в других приведенных выше примерах ситуация была обратной: идиоматический план языка обширно вводился и сильно перерабатывался в начале, а дальше стихотворение развивалось на основе уже заданной «вторичной» семантики (ср. «В огромном омуте…», «Вооруженный зреньем…», «Солдата…»). Здесь же смысловой взрыв происходит в конце, и он как таковой нуждается в отдельной интерпретации, и он же вынуждает переосмыслить лексический и смысловой ряд предшествующих строф.

ПРОМЕЖУТОЧНЫЕ ВЫВОДЫ I I

В этом разделе книги мы проанализировали, каким образом фразеологический план языка определяет семантику стихотворений Мандельштама. Отталкиваясь от «готовых» языковых элементов, поэт сдвигает и переосмысляет их семантику и с помощью возникающих в результате такой переработки образов выстраивает то или иное стихотворение. Не случайно в рассмотренных примерах сгущение фразеологии обнаруживается в начале текста (за исключением стихов «Пароходик с петухами…», в которых отлаженный механизм сбоит).

Кроме того, ряд проанализированных случаев демонстрирует, что подчас самые темные фрагменты поэтического текста Мандельштама (например, фрагменты «Солдата…») прежде всего мотивированы языком и именно благодаря обращению к общеязыковому плану получают, как кажется, непротиворечивую интерпретацию.

Думается, что завязанность поэтики Мандельштама на языковой узус потенциально позволяет пересмотреть роль интертекстуальных построений в изучении творческого наследия поэта. Так, своего рода методологическая пресуппозиция, сформированная в доминирующем интерпретативном сообществе [Fish 1980: 171–173] исследователей – в любом непонятном месте ищи подтекст, – в свете работы Мандельштама с идиоматикой проявляет свою несостоятельность. По нашему убеждению, любое непонятное место того или иного стихотворения в первую очередь требует языкового объяснения. Во многих случаях именно такое лингвистическое толкование проясняет семантику высказывания, и необходимость в интертекстуальном плане, полностью определяющем смысл стихотворения, просто отпадает.

Конечно, это не означает, что интертекстуальный план не важен для Мандельштама, однако позволяет подчеркнуть, что в большинстве случаев претексты и реминисценции связаны с ассоциативным полем того или иного стихотворения, но никак не формируют его смысл, не «шифруют» его.

Думается, что языковой подход, таким образом, дает возможность исправить сложившийся в мандельштамоведении дисбаланс. Вместо великого шифратора литературных текстов, действующего как еще не созданный квантовый компьютер, который неясно для кого и для чего формирует такие высказывания, смысл которых без знания традиции не поддается пониманию, Мандельшам предстает поэтом, ориентированным на язык и смысл.

В самом деле, хотя его читатель, по-видимому, должен обладать некоторыми минимальными культурными и энциклопедическими познаниями для адекватного восприятия стихов, Мандельштам не отбирает читателей по принципу их эрудиции и начитанности в мировой литературе. Нет сомнений в том, что искушенный знаток и условно простой любитель поэзии по-разному прочтут один и тот же текст и он вызовет у них разные литературные ассоциации. Однако литературные ассоциации не гарантируют понимания смысла текста, более того, как показывают некоторые статьи, наоборот, они часто его затемняют (особенно если исходить из того, что без таких ассоциаций смысл текста не поддается формализации).

Установка Мандельштама прежде всего на язык в подлинном смысле слова демократична. Любитель поэзии может получать удовольствие от сложных семантических эффектов, не стараясь их структурировать и развернуто объяснить. Более требовательный читатель может пойти по пути толкования сложного смысла, и стихи Мандельштама открыты и такому подходу. В обоих случаях, однако, от читателя требуется то, чем он в большей или меньшей степени наделен с детства, – чувство языка.

Интерпретация полученных результатов

Хотя описанные выше механизмы работы поэта с фразеологией, как кажется, интересны сами по себе, необходимо проанализировать, чтó наше исследование может объяснить помимо взаимодействия поэтики Мандельштама с идиоматическим планом русского языка. В этом разделе мы сосредоточимся на трех ключевых вопросах: что полученные результаты значат для понимания творчества Мандельштама? Как они соотносятся с поэтическим контекстом? Как рассмотренный нами механизм дает возможность интерпретировать мало исследованную проблему рецепции стихов поэта? Соответственно, эта часть работы делится на три раздела. Сразу оговоримся, что разделы эти неравноценны как по смыслу, так и по объему: если первый коротко подводит итоги, суммируя уже высказанные в работе замечания и соображения, то второй лишь предварительно намечает возможные пути сопоставления одного из аспектов поэтики Мандельштама с контекстом эпохи. Третий раздел предстает самым спорным и предлагает теоретическое осмысление восприятия стихов Мандельштама.

1. ИДИОМАТИКА В ТВОРЧЕСТВЕ И АВТОРСКОМ СОЗНАНИИ МАНДЕЛЬШТАМА

ВЫВОДЫ

Мандельштам, несомненно, был «языковым» поэтом и осмыслял свою поэзию как взаимодействие с языком. Так, в письме Н. Тихонову от 31 декабря 1936 года он замечал: «Язык русский на чудеса способен, лишь бы ему стих повиновался, учился у него и смело с ним боролся. Как любой язык чтит борьбу с ним поэта, и каким холодом платит он за равнодушие и ничтожное ему подчинение!» [Мандельштам III: 543].

Как мы показали, фразеологические единицы (особенно наглядно представляющие язык как отдельную сущность) играют ключевую роль как в поздних, так и в ранних стихах Мандельштама. Кроме того, следует добавить, что и в мандельштамовской прозе встречаются очень яркие случаи обработки фразеологии и ее использования не только в качестве экспрессивного элемента, но и в качестве смыслового оператора. Например, в «Шуме времени» (1925) о мальчиках из Тенишевского училища говорится, что они были «из того же мяса, из той же кости, что дети на портретах Серова» (здесь модифицируются и комбинируются идиомы из того же теста [Осадчая 2012: 209] и плоть от плоти). Запоминающееся сравнение поэтического труда с «брюссельским кружевом» в «Четвертой прозе» (1930) предваряется и мотивируется обыгрыванием идиомы дырка от бублика: «Здесь разный подход: для меня в бублике ценна дырка. А как же быть с бубличным тестом? Бублик можно слопать, а дырка останется» [Осадчая 2014: 343].

Суммируя эти примеры[101] и многочисленные случаи из поэзии, описанные нами в центральном разделе работы, можно утверждать, что фразеология в творчестве Мандельштама очень часто выступала в качестве смыслообразующего элемента и порождала новые сложные высказывания.

Здесь мы должны задаться вопросом: с чем именно мы имеем дело? С одной стороны, в этом безусловно проявляется сознательная установка поэта на работу с языком. С другой – Мандельштам, по всей видимости, обладал особенно развитой способностью воспринимать идиому одновременно как цельную смысловую единицу и как комплекс отдельных конструирующих ее элементов, наделенных большим потенциалом для обыгрывания. Поэтому в его стихах встречается так много случаев буквализации этих элементов и комбинирования разных устойчивых выражений (составляющая их лексика представляется при этом чем-то вроде деталей смыслопорождающего конструктора).

Такое понимание поэтической работы Мандельштама соотносится с высказыванием Гумилева из рецензии на второе издание «Камня»: «Его <Мандельштама. – П. У., В. Ф.> вдохновителями были только русский язык, сложнейшим оборотам которого ему приходилось учиться, и не всегда успешно, да его собственная видящая, слышащая, осязающая, вечно бессонная мысль» [Гумилев 1990: 200]; см. также: [Мандельштам 1990б: 220].

Интересно обратить внимание на ремарку Гумилева (опущенную в эпиграфе к нашей работе) о том, что Мандельштам не всегда успешно учился оборотам русского языка. Можно предположить, что свидетельством неумелого владения языком Гумилеву могли показаться именно те строки, в которых радикальным образом обыгрываются устойчивые языковые элементы[102]. Например, в строках «На бледно-голубой эмали, / Какая мыслима в апреле» переосмысляется слово немыслимый, которое в нормативном узусе (в подобных конструкциях) не употребляется без отрицательной приставки. Оборот «Еще не виданные мной» («Как кони медленно ступают…»), комбинирующий эпитет невиданные со смыслом фразы я еще не видел, может быть воспринят как аграмматичный (раздел 3.2). Примеры можно было бы умножить. Все они иллюстрируют тот факт, что с самых ранних стихов взаимодействие Мандельштама с языком во многом основывалось на «борьбе», как сам поэт сформулировал в приведенной выше цитате из письма Тихонову.

Поскольку обработка устойчивых элементов языка стала у Мандельштама системным принципом, внутри этой системы обнаруживаются «любимые» элементы. Мандельштам неоднократно (или даже можно сказать – постоянно) обращался к языковой метафорике, связанной с темами зрения, сердца и крови. Так, например, как было показано в нашем разборе, стихотворение «В огромном омуте прозрачно и темно» (1910) вырастает из фразеологизма с тяжелым сердцем; он же появляется в стихотворении того же года «Вечер нежный. Сумрак важный…» – «И сердца отяжелели». В стихотворении «Дождик ласковый, мелкий и тонкий…» (1911) обыгрывается идиома сердце сжалось («Сердце сжалось, как маленький мяч»). В «Раковине» того же года – идиома пусто на сердце («Как нежилого сердца дом»). Строка «В ком сердце есть – тот должен слышать, время» («Сумерки свободы», 1918) отталкивается от выражения у тебя нет сердца. Строка «Играй же на разрыв аорты» («За Паганини длиннопалым…», 1935) основана на медицинской коллокации разрыв сердца. Фразеологическое значение слова сердце проступает в строке «Я в сердце века – путь неясен…» (1936). Идиома сердце разрывается на части преобразуется в строки «Лучше сердце мое разорвите / Вы на синего звона куски» («Заблудился я в небе – что делать?..», 1937). Наконец, в «Стихах о неизвестном солдате» (1937) возникает дальнобойное сердце воздуха (комбинирующее в себе коллокации дальнобойное оружие и сердце бьется), а в финале этого стихотворения строка «Наливаются кровью аорты» совмещает тему крови и тему сердца, обыгрывая идиому наливаться кровью и факт буквального наполнения сердечных артерий кровью.

Уже в этом перечислении можно заметить, что некоторые идиоматические выражения Мандельштам использует не по одному разу. Среди таких «любимых» выражений – под сурдинку (в стихотворении «Как тельце маленькое крылышком…», 1923: «Под сурдинку пеньем жужелиц»; в «С миром державным…», 1931: «Я повторяю еще про себя под сурдинку»). Особенно важной в творчестве Мандельштама предстает пословица горбатого могила исправит с возможным продолжением а упрямого – дубина. Она проявляется дважды в стихотворениях 1931 года: «Нюренбергская есть пружина, / Выпрямляющая мертвецов» («Рояль»; [Гаспаров М. 2001: 650; Napolitano 2017: 135]) и «Ты, могила, / Не смей учить горбатого – молчи!» («Отрывки из уничтоженных стихов»; в этом случае, видимо, она комбинируется с поговоркой не учи ученого). В 1934 году она модифицируется в стихах памяти Андрея Белого, в строках «Так лежи, молодей и лежи, бесконечно прямясь» («Голубые глаза и горячая лобная кость…»). Многие исследователи (например, ср.: [Хазан 1991: 297; Гаспаров Б. 1994: 229]) замечали модификацию этой пословицы в «Стихах о неизвестном солдате», в строке «Как сутулого учит могила».

Таким образом, наш материал поддается и другой организации – тематически или по «гнездовому» принципу. Однако поскольку далеко не все примеры складываются в более крупные тематические кластеры, мы решили классифицировать не саму идиоматику, а способы ее переосмысления. Подобный принцип дает возможность хотя бы отчасти реконструировать механизм мандельштамовского взаимодействия с языком, подтвердить его постоянное внимание к внутренним элементам идиом и метафорам, присутствующим в устойчивых выражениях в закрепленном, стертом виде.

Согласуются с предложенной в книге реконструкцией и рассуждения самого Мандельштама о слове: его статьи «Слово и культура», «О природе слова», показывающие (как многократно отмечалось) близость автора к футуристическим идеям «слова как такового», а также «Разговор о Данте» (1933), описывающий не столько поэтику Данте, сколько поэтические принципы самого Мандельштама: «творческий процесс – это возвращение к первоосновам языка, а в конечном счете и к первоосновам бытия» [Успенский Б. 1996: 264]; см. также статью М. Лотмана «Поэтика воплощенного слова»: [Золян, Лотман 2012: 149–174].

При этом открытой рефлексии об идиоматике у поэта, по-видимому, нет. Однако принцип работы фразеологии внутри «поэтической материи» косвенно описывается в уже упомянутом «Разговоре о Данте», где Мандельштам сравнивает возникновение образа с воображаемым «самолетом, <…> который на полном ходу конструирует и спускает другую машину»:

Эта летательная машина так же точно, будучи поглощена собственным ходом, все же успевает собрать и выпустить еще третью. Для точности моего наводящего и вспомогательного сравнения я прибавлю, что сборка и спуск этих выбрасываемых во время полета технически немыслимых новых машин является не добавочной и посторонней функцией летящего аэроплана, но составляет необходимейшую принадлежность и часть самого полета и обусловливает его возможность и безопасность в не меньшей степени, чем исправность руля или бесперебойность мотора [Мандельштам II: 173].

Поэт отказывается от традиционного видения «развития образа» как последовательного процесса, объясняя его через метафору постоянного и синхронного «вбрасывания» новых образов в ткань поэтического текста. Описанный принцип напоминает то, что происходило в проанализированных выше стихотворениях Мандельштма, которые, напомним, при определенном рассмотрении развиваются от идиомы к идиоме. Во всяком случае, развитие «Стихов о неизвестном солдате», как нам представляется, наглядно иллюстрирует дантовские «поэтические машины»[103].

Итак, конечно, мы не можем говорить о том, что идиоматический механизм смыслообразования был полностью осознаваемым. Однако приведенный пример свидетельствует, что в какой-то степени Мандельштам его, несомненно, осмыслял (хотя едва ли хранил в сознании последовательную классификацию, как она представлена в нашей работе). Скорее справедливо будет сказать, что этот механизм казался ему неотъемлемой особенностью поэзии как таковой.

Добавим, наконец, что хотя в стихах Мандельштама проявляется «русская тема» (ср.: [Ронен 2002: 43–67]), идиоматика в его творчестве не выступает как маркер национального колорита[104]. Фразеологический фонд какого-либо языка часто интерпретируется как концентрат народной мудрости или репрезентация народного характера. Однако пласт фразеологии в корпусе Мандельштама предстает лишь сущностной частью языка, отражающей его «внеположный» стихам, самостоятельный статус[105].

2. ИДИОМАТИЧЕСКИЙ ПЛАН В ПОЭЗИИ МОДЕРНИЗМА

ОБЩИЕ ЗАМЕЧАНИЯ

Насколько работа Мандельштама с фразеологическом планом языка уникальна? На этот сложный вопрос можно дать только предварительный ответ, поскольку язык поэзии (и прозы) русского модернизма изучен недостаточно, а проблема переосмысления идиоматики не так часто привлекает внимание исследователей. Представляется, что семантика мандельштамовских текстов уникальна в плане работы с фразеологией: такой концентрации и таких сложных смысловых эффектов на основе идиоматического языкового плана никто из русских модернистов, по-видимому, не достигает. Однако здесь речь идет в большей степени о количестве, – разумеется, многие модернисты фразеологию так или иначе перерабатывали и модифицировали.

Вообще, стоит сказать, что фразеология – напрашивающаяся мишень для языковой игры в литературных текстах, что легко объясняется ее семантической заданностью в узусе. Иногда фразеология просматривается явно, и в языковых литературных шутках идиоматическая семантика и лексическая сочетаемость элементов фразеологизма часто обыгрываются (см. хотя бы список примеров: [Санников 2002: 297–317]). Иногда, впрочем, идиоматика неочевидно проявляется в произведениях, выступая отчасти смысловым мотиватором необязательного смешного фрагмента текста. Приведем лишь один яркий пример. В. Шмид обратил внимание на то, что поведение Сильвио в пушкинском «Выстреле» – «Бывало, увидит муху и кричит: „Кузька, пистолет!“ Кузька и несет ему заряженный пистолет. Он хлоп, и вдавит муху в стену!» – основывается на переосмыслении поговорки он и мухи не обидит [Шмид 2013: 183] (см. также: [Шмид 2013: 256] о похожем, но более ироничном случае работы с фразеологией в «Гробовщике»).

Поскольку трансформация идиоматики является простым механизмом для создания комического эффекта, неудивительно, что фразеология имеет ключевое значение в эпиграммах и шуточных стихах и посланиях в поэзии XIX–XX веков.

Идиоматический план в самом общем виде, конечно, присутствует и в «серьезной» поэзии XIX века. Выделенные нами классы 1 и 2, а также случаи, близкие к 4.2.1 (синонимическое развитие фразеологии, но такое, что связь с фразеологизмом все-таки ощущается), часто встречаются у Пушкина, хотя в его стихах не всегда получается различить – в силу процесса становления литературного языка, – идет ли речь о переосмыслении общеязыковой фразеологии или же о переосмыслении фразеологии поэтической (см. подробнее: [Виноградов 1935] – о языке Пушкина и его эпохи; [Григорьева, Иванова 1969] – о пушкинской фразеологии).

Нормативное употребление идиоматики, как и ее семантизация (как в разделе 2), в целом характерны для поэтического языка, так как позволяют добиться языковой экспрессии. Естественно, это не отменяет и других смысловых эффектов, например эффекта «народной» или разговорной речи и т. п. Поэтому неудивительно, что условно с середины XIX века – когда, с одной стороны, язык литературы пушкинской эпохи не только стабилизировался, но и во многом стал клишированным, как бы стертым, и когда, с другой стороны, поэзия во многом под влиянием прозы начала расширять свой метрический, интонационный и тематический репертуар, подключая новые языковые планы (просторечия, диалектизмы, речь разных социальных классов), – фразеология регулярно в том или ином виде обильно использовалась в поэзии[106].

Хорошо известно, что поэзия модернизма предельно усложнила семантику поэтического текста. Механизмы этого усложнения – ассоциативные языковые связи, часто основанные на фонетических созвучиях, парономастическая игра, инвертированные сравнения (синтаксическая мена объекта сравнения и того, с чем объект сравнивается), сложные метафоры, символы – во многом описаны: [Гофман 1937; Гаспаров М. 1993; Гинзбург 1997: 229–379; Кожевникова 1986; Очерки 1990; Очерки 1993; Очерки 1994; Очерки 1995; Очерки 1995б].

«Семантический взрыв» модернистской поэзии неизбежно включал в свою область и уровень фразеологиии.

У обращения к идиоматике, как кажется, были неизбежные предпосылки. Если модернистский текст в целом предстает нелинейно организованным в смысловом плане высказыванием, то неизбежно существует риск, что текст не будет воспринят и понят. Разумеется, модернистские поэты последовательно воспитывали читателей и меняли сложившиеся практики чтения, однако, помимо этого исторического процесса, необходимо учитывать и аспект коммуникации читателя с текстом.

Очевидно, что у текста как выстроенной цепочки языковых единиц и у языка читателя должна быть зона пересечения, в противном случае коммуникация оказывается невозможной (см. подробнее: [Лотман 2000 (1992): 14–17]). Общеязыковая фразеология как совокупность микровысказываний является априорно известной автору и читателю областью, которая в сложных поэтических высказываниях становится тем минимальным общим коммуникативным пространством автора и читателя, которое гарантирует первичное понимание текста. Иными словами, использование несвободных словосочетаний позволяет поэту надеяться, что читатель с ходу не отвергнет текст и хотя бы приблизительно, в общем и целом, сможет осмыслить, о чем в нем говорится. Поэтому, надо полагать, существует достаточно сильная корреляция между семантической сложностью текста и использованием в этом тексте фразеологических единиц (пусть и в сильно модифицированном виде).

В связи с этим можно отметить, что не случайно модернистские поэты, ориентированные на традицию XIX века и предпочитающие «ясные» поэтические высказывания, обыгрывают фразеологический план языка в гораздо меньшей степени, чем поэты, с языком экспериментирующие. Сказанное относится, например, к М. Кузмину, А. Ахматовой[107] и В. Ходасевичу. Так, в творчестве последнего практически не встречается случаев неоднозначного (сопоставимого с примерами из Мандельштама) обыгрывания идиоматики. Пожалуй, самым новаторским в наследии Ходасевича предстает случай из «Элегии» (1921). В строке «И страшным братьям заявляет» словосочетание страшные братья заменяет на основе изоритмической и фонетической близости слов частотное словосочетание старший брат (причем, по логике текста, «вытесненная» семантика в нем все равно проявляется, поскольку речь идет о поэтах-предшественниках, которых лирический герой воспринимает как «старших» родственников – см.: [Игнатьев, Успенский 2018])[108].

Конкретные сопоставления Мандельштама с модернистскими поэтами на данный момент могут быть только приблизительными.

Первым в ряду старших модернистов должен быть назван А. Блок. Как замечательно продемонстрировал В. М. Жирмунский, многие метафоры в стихах Блока отталкиваются как от стертых поэтических, так и от традиционных языковых метафор, варьируют и развивают их [Жирмунский 1977]. На ряде примеров Жирмунский показал, как поэт на основе фразеологизмов создает новые метафорические образы. Так, например, глаза горят / сверкают трансформируются у Блока в «И теплятся очи, как свечи / Ночные…» («Осенняя любовь», 1907), острый взгляд – в «Твой разящий, твой взор, твой кинжал!» («В эти желтые дни меж домами….», 1909); пламя страсти и сердце горит – в развертывание метафоры костра сердца: «Как сердца горят над бездной. / Их костры далеко зримы, / Озаряя мрак окрестный» («Темно в комнатах и душно…», 1901) [Жирмунский 1977: 210–212 и сл.]. Характерно, что в поэтике Блока также встречаются случаи, когда в стихотворении обнаруживаются переосмысленные языковые выражения, причем в тексте эта «вторичная» семантика расширяется и усложняется новыми метафорами и образами.

По замечанию исследователя, «развертывая метафору по внутренним художественным законам, он <Блок. – П. У., В. Ф.> не только не избегает логических противоречий с реальным, вещественным смыслом других слов, но как бы намеренно подчеркивает эту несогласованность, чтобы создать впечатление иррационального, сверхреального, фантастического». В качестве примера рассматриваются строки: «В легком сердце – страсть и беспечность, <…> Над бездонным провалом в вечность, / Задыхаясь, летит рысак», – которые строятся на языковых выражениях бездна в душе, он ходит над бездной, любовь над безднами и т. п. [Жирмунский 1977: 213]. К тому же у Блока мы находим и примеры контаминации метафорических рядов (правда, они не всегда связаны с фразеологией) [Жирмунский 1977: 215–216][109].

Отчасти из такого типа выстраивания смысла текста в стихах Мандельштама вырастает как класс семантизации идиом (2, когда идиома читается одновременно в двух планах), так и некоторые примеры напластования фразеологии в классе 6 и многочисленные случаи рекурсивных образов. А разобранное нами выше стихотворение «В огромном омуте прозрачно и темно…» можно считать развитием языковых приемов Блока.

По мысли Жирмунского, такие разные поэты, как Мандельштам и Маяковский, в области «раскрепощения метафорического построения», уводящего высказывание от логически понятной и последовательной практической речи, «всецело являются учениками Блока» [Жирмунский 1977: 216]. Добавим, что и в плане отталкивания от фразеологического плана языка именно Блок выступает учителем Мандельштама, хотя мандельштамовская семантика 1920–1930‐х годов оказывается более сложной, чем блоковская.

Отметим, что Маяковский в своей поэзии не только обращался к приему реализации метафоры (часто переводя его в гиперболический план) [Жирмунский 1977: 216–217], но и активно использовал семантизацию фразеологии (аналогичную классу 2 в стихах Мандельштама) и ее буквализацию (аналогичную классу 3).

Так, в строках «Она – / из мухи делает слона / и после / продает слоновую кость» («Спросили раз меня…», 1922) раскладывается идиома делать из мухи слона, и слон понимается в прямом значении [Винокур 1943: 102] (мы бы, впрочем, уточнили, что и идиоматический смысл здесь сохраняется, но трансформируется). Однако в стихах Маяковского встречаются и примеры, безусловно аналогичные классу 3 в стихах Мандельштама, когда идиома является лишь лексическим мотиватором, но теряет свое идиоматическое значение. Например, в трагедии «Владимир Маяковский» (1913) в строках «Это я / попал пальцем в небо, / доказал: / он – вор!» идиома попасть пальцем в небо получает только «буквальный смысл суммы индивидуальных значений каждого из слов, входящих в сочетание» [Винокур 1943: 104]. См. также другие примеры в книге Винокура и в статье М. А. Рыбниковой: [Рыбникова 1958].

Хотя некоторые случаи обыгрывания фразеологии у Маяковского пересекаются с примерами из мандельштамовских стихов, думается, что в целом Мандельштам пошел по пути более изощренной работы с семантикой, причем, в отличие от Маяковского, он так сильно не выделял используемую в текстах идиоматику (закономерно, что многие примеры в стихах Мандельштама не бросаются в глаза). Говоря не вполне научно, у Маяковского обращение к фразеологии предстает эффектным приемом, рассчитанным на быстрое узнавание, тогда как у Мандельштама оно настолько органично, что определяет фактуру всего поэтического языка.

В аспекте работы с языком и его семантическими нюансами Мандельштам в большей степени близок Пастернаку, Хлебникову и Цветаевой. Однако судить о сближении именно в области переработки идиоматики достаточно трудно, поскольку имеющиеся исследования либо не охватывают всех текстов, либо описывают материал лишь в первом приближении. См., например, ценные наблюдения о ряде стихов Цветаевой: [Зубова 1999: гл. 3]. Анализ фразеологии Пастернака нуждается в дальнейшем осмыслении, предварительные результаты см.: [Василенко А. 2015: 48–101; Сальваторе 2014; Фатеева 2010: 190–203; Хан 2010; Шапир 2015], несколько в другом ключе – [Ляпунов, Сендерович 1986].

Что же касается Хлебникова, то и здесь требуется дополнительное изучение. По наблюдениям В. П. Григорьева, в текстах Хлебникова «фразеология в широком смысле (не считая цитат) встречается крайне редко», по-видимому, поэту она «не казалась необходимой как фон для его собственной окказиональной идиоматики», хотя иногда, пусть чаще «в метафорически преобразованном виде», фразеологические единицы все-таки появляются в стихах [Григорьев 2000: 106–107]. Однако, как показал Х. Баран, при очень сильной ориентации поэта на фольклор стихи Хлебникова включают пословицы и поговорки (область фразеологии), причем подчас текст сложным образом реализует идиоматические смыслы (как, например, в поэме 1914 года «Сельская дружба») [Баран 1993: 113–151, с указ. лит-ры]; см. также: [Дооге 2009], со ссылками на предшествующие исследования.

Затрудненная семантика стихов Мандельштама 1930‐х годов во многом корреспондирует и с поэтикой обэриутов, прежде всего А. Введенского, в стихах которого обнаруживается достаточно много строк, переосмысляющих коллокации и фразеологические языковые элементы (см. о языковых аномалиях у обэриутов: [Кобринский 2013], о языке Введенского: [Мейлах 1978; Мейлах 1998; Десятова 2006; Десятова 2009а; Десятова 2009б]). В ставшей хрестоматийной «Элегии» можно найти большое количество примеров сдвинутой семантики, причем смысловой сдвиг происходит на основе фразеологии; некоторые приемы текста напоминают мандельштамовские случаи работы с идиоматикой (см. подробнее: [Успенский, Файнберг 2017]). Впрочем, надо отметить, что если «Элегия» работает с идиоматикой в духе Мандельштама и в ней языковые смещения не всегда заметны, то другие тексты Введенского нацелены на резкие сдвиги и они, как правило, бросаются в глаза и озадачивают читателя, а не «проскальзывают» незамеченными.

В связи с Введенским и Мандельштамом 1930‐х годов необходимо обратить внимание и на подчеркнутый разрыв с нормами визуализации поэтического текста, когда «зрительный» принцип часто уступает место принципу семантической организации высказывания. Так, некоторые образы в стихах Введенского отчетливо противостоят нормативной визуализации, см., например, строки: «Повернулся боком конь, / и я взглянул / в его ладонь» («Гость на коне», 1931–1934); «Мне жалко, что я не орел, / перелетающий вершины и вершины, / которому на ум взбрел / человек, наблюдающий аршины» («Мне жалко, что я не зверь…», 1934). В первом примере логическое и визуальное восприятие строк явно затруднено. Что касается строк из второй цитаты, они предстают понятными и ясными, однако закручиваются в рекурсию, поскольку наблюдающим человеком может быть сам говорящий субъект. Как мы показали в разборе «Стихов о неизвестном солдате», мандельштамовским стихам тоже свойственны нерациональные рекурсивные образы, но они достаточно часто отталкиваются от нормативного фразеологического плана языка (напомним случай со строкой «Свою голову ем под огнем»).

Наконец, стоит указать на аналогию с прозой: языковая сложность Мандельштама во многом соотносится с языковым экспериментом А. Платонова, в прозе которого переработка узуса языка и его фразеологического плана играет весьма существенную роль (см.: [Дооге 2007; Дооге 2009; Михеев 2015: раздел I], с указ. лит-ры[110]).

Таким образом, поэтика Мандельштама, безусловно, развивается в русле поэтических принципов и приемов многих его современников. Выбирая в качестве отправной точки как общепоэтическую традицию употребления фразеологии в нормативном или несколько модифицированном виде, так и поэзию Блока, развивающего стертые языковые клише и метафоры в многоплановые метафорические высказывания, Мандельштам создал вариант поэтики, исходящей из языка и замкнутой на языке. Хотя глубокое и сложное переосмысление идиоматического плана вообще присуще поэтам, экспериментирующим с языком, по всей вероятности, место мандельштамовского идиолекта в русской поэзии XX века уникально.

3. ПРОБЛЕМА РЕЦЕПЦИИ

КАК ИДИОМАТИКА ОПРЕДЕЛЯЕТ ВОСПРИЯТИЕ СТИХОВ МАНДЕЛЬШТАМА? КОГНИТИВНАЯ МОДЕЛЬ

Этот раздел посвящен отдельной теме – восприятию поэзии Мандельштама. Эта тема не только не разработана, но до сих пор, по сути, не осмыслена как отдельная теоретическая проблема – в рамках большого направления изучения читателя и рецептивной эстетики (см. работы В. Изера, С. Фиша, Х.-Р. Яусса, У. Эко и др.). Филологические исследования посвящены в основном интерпретации конкретных произведений Мандельштама и не задаются вопросом, почему тот или иной текст стóит читать именно таким образом (то есть почему устройство текста провоцирует одно прочтение и блокирует другое). Параллельно существует большая группа читателей, не занимающихся интерпретацией стихов и в своем понимании далеко не всегда опирающихся на мандельштамоведческие штудии. Представляется, что часто таким читателям поэзия Мандельштама сообщает нечто другое, нежели исследователям. В любом случае очевидно, что стихи Мандельштама способны вызывать у читателя сильные эмоциональные и эстетические переживания. Поэт, несомненно, является каноничным автором, и его строки входят в цитатный фонд любителей поэзии.

Высокое положение Мандельштама в актуальном читательском каноне во многом связано с его мнемоничностью. В самом деле, многие читатели знают стихи поэта наизусть и готовы в той или иной ситуации подхватить цитату. Во многом такая сильная культурная память на стихи Мандельштама и других поэтов объясняется историческими условиями XX века, когда запоминание стихов было самым надежным способом иметь доступ к тексту (см. подробнее: [Гронас 2012]).

Добавим, что мнемноничность мандельштамовских стихов, по-видимому, для некоторой части советской интеллигенции подкреплялась драматической историей жизни Мандельштама: ореол трагедии дополнительно выделял произведения поэта. Для некоторых читателей и исследователей Мандельштам служил символической фигурой самоидентификации. Об этом недвусмысленно заявил Ю. И. Левин в известном докладе 1991 года «Почему я не буду делать доклад о Мандельштаме» [Левин 1998: 153–155] (см. также важное пристрастное эссе: [Юрьев 2013] и введение к нашей книге).

Нам, однако, представляется, что мнемоничность поэзии Мандельштама может объясняться не только историей его канонизации и специфическими практиками трансмиссии поэтических текстов в XX веке, но и особенностями поэтики как таковой. Мы считаем, что описанный нами прием работы с фразеологическим планом языка помогает хотя бы отчасти осознать, почему стихи Мандельштама так хорошо запоминаются многими читателями[111].

Наше объяснение в большей степени будет теоретическим. История чтения Мандельштама еще не написана (см. обзорную статью о восприятии поэта на Западе: [Kahn 2017]), в отличие, например, от истории чтения Гумилева (см.: [Тименчик 2017; Тименчик 2018]). Поскольку каталог свидетельств о специфике рецепции стихов Мандельштама не собран, мы сначала оттолкнемся от нескольких характерных ремарок современников и исследователей, а затем, опираясь на статью Ю. Л. Фрейдина, рассмотрим собирательного исторического читателя стихов поэта (речь пойдет о рукописных и машинописных списках). После этого мы перейдем к теоретической модели, которая, как мы надеемся, позволит соединить указанные свидетельства с некоторыми закономерностями работы читательского сознания.

Уже современники Мандельштама связывали стихи поэта с иррациональным началом. В многократно цитировавшейся записи из дневника А. Блока от 21 октября 1920 года мандельштамовские стихи сопоставляются со снами: «Его стихи возникают из снов – очень своеобразных, лежащих в областях искусства только» [Блок 1989: 305].

Представляется, что характеристика Блока не только свидетельствует об устройстве стихов Мандельштама, но и сообщает нечто о специфике их восприятия: оно явным образом оказывается не вполне логичным, но, вероятно, интуитивно ясным.

Об иррациональном понимании мандельштамовских текстов говорили и исследователи. Так, в первой обзорной книге о поэте, которая сейчас представляет интерес как исторический документ, фиксирующий, в частности, рецепцию стихов поэта до распространения интертекстуального подхода, И. Бушман утверждала: «Понятие „магия языка“, или слова, в применении к поэзии Мандельштама является не измышлением идеалистов, а верным определением свойственного ей очаровывающего действия. Илья Эренбург, вспоминая стихи Мандельштама, говорит, что он их „твердит как заклинания“» [Бушман 1964: 63][112].

В статье «Русская семантическая поэтика как потенциальная культурная парадигма» (1974) Ю. И. Левин, Д. М. Сегал, Р. Д. Тименчик, В. Н. Топоров и Т. В. Цивьян писали:

Во многих стихах подлинным сюжетом, более того – «лирическим» сюжетом, оказывается не линейная последовательность языковым образом фиксированных «событий», а глубинная динамика противопоставления, переплетения и взаимного отождествления смысловых «тем» и «признаков», выделяемых лишь в результате аналитического исследования <…> Отсюда суггестивность и воздейственность мандельштамовских стихов, их восприятие одновременно на уровне дискурсивного понимания и подсознательного «суммирования» сходных в парадигматическом плане элементов (цит. по: [Сегал 2006: 190–191]).

Отчасти похожую точку зрения формулировала С. В. Полякова. Исследовательница, разбирая культурные и исторические реалии в стихах Мандельштама, обратила внимание на то, что многие тексты не выдерживают сопоставления с реальными историческими обстоятельствами – в них чрезвычайно много неточностей, анахронизмов и нелогичных переходов. По словам Поляковой, «культурологические построения Мандельштама основываются на деконкретизации, методе, показывающем объект как бы с птичьего полета, так что глаз схватывает лишь общие его очертания, на перевесе надрассудочного над рациональным и бутафории над подлинным материалом» [Полякова 1997: 66].

Подчеркнем, что исследование Поляковой не попытка уличить поэта в незнании истории и культурных реалий. Важнейшая ее цель заключается в том, чтобы ответить на вопрос, почему, несмотря на такую концентрацию неточностей, «культурологические» стихи Мандельштама кажутся убедительными и восхищают читателей.

Ее ответ состоит в идее иррационального восприятия:

Ведущую роль, мне представляется, играют не исторические детали и подробности: «запах времени» по преимуществу доносят элементы текста, рассчитанные на нерассудочное понимание (потому-то нас не сбивают с толку смысловые шероховатости и темноты, которые, как я пыталась показать, встречаются на каждом шагу) <…> Смысл <…> познается надрассудочно – по известному психологическому закону впечатление складывается началом и окончательно утверждается концом текста [Полякова 1997: 80–81].

Напомним также высказывание И. А. Бродского, вероятно подразумевающее и порождение, и восприятие стихов Мандельштама. На мандельштамовской конференции в Лондоне в 1991 году Бродский говорил о стихотворении «Прославим, братья, сумерки свободы», но сказанное о нем не так сложно распространить и на другие стихи поэта: «Это стихи в высшей степени, видимо, на каком-то безотчетном… я не привык употреблять этот термин, – на подсознательно-бессознательном некотором уровне» [Павлов 2000: 24].

Приведенные цитаты[113], по сути, посвящены одной мысли: стихи Мандельштама воспринимаются каким-то странным образом, минуя рациональное начало, или, если использовать слово из психологического словаря, – бессознательно (но, разумеется, без фрейдовских коннотаций). См. в связи с этим слова современной (оставшейся анонимной) читательницы из Ясной Поляны: «Я Мандельштама учу наизусть стихотворение за стихотворением <…>, я что-то не понимаю, но в каком-то другом смысле я все это хорошо понимаю»[114].

Конечно, в полной мере мы не можем реконструировать особенности такого нерационального, бессознательного восприятия мандельштамовских текстов. Однако думается, что некоторые шаги в эту сторону вполне возможны.

Именно описанный выше механизм работы Мандельштама с фразеологическим планом языка играет важнейшую роль не только в порождении смыслов в стихах, но и в сознании читателя при восприятии этих стихов. Иными словами, если Мандельштам трансформирует и модифицирует несвободные словосочетания для создания новых сложных смыслов, то читатель, наоборот, бессознательно считывает сложные семантические высказывания, подчас сводя их к исходному фразеологическому элементу.

Это – основное положение настоящего раздела работы, и далее мы постараемся его развернуть сначала в историческом, а затем в теоретическом плане.

Очень важным доказательством того, что наши соображения о поэтическом языке Мандельштама верны и жизнеспособны, служит материал, на котором построена замечательная статья Ю. Л. Фрейдина «„Просвечивающие слова“ в стихотворениях О. Мандельштама» [Фрейдин 2001]. Исследователь увидел системность в некоторых опечатках, содержавшихся уже в прижизненных изданиях или кочующих по рукописным и машинописным копиям мандельштамовских стихов. Так, например, теплая ночь заменялась на темную ночь, пустая земля – на сырую землю, ночь нарастает – на ночь наступает, черствые лестницы – на черные лестницы, дорога крепкая – на дорогу дальнюю и т. д.

Проанализировав множество подобных примеров, Фрейдин пришел к выводу, что «слова-искажения – это не просто артефакты»: «Возникает отчетливое впечатление, что эти слова как бы находятся в самом тексте, но не в явном, а в полускрытом, латентном состоянии».

Изученные примеры помогли определить, что «авторский выбор склоняется в пользу слов более редких, более трудных», тогда как искажения копиистов, неосознанно извлекающих эти слова из латентного состояния, упрощают текст и часто оказываются основанными на устойчивых словосочетаниях (см. приведенные выше случаи). При этом «отброшенное частое, простое, „легкое“ слово остается как бы видимым на просвет и иногда играет свою роль, хотя бы в виде некоего латентного, внутреннего лексического подтекста…», «просвечивающие слова» не кажутся «посторонними к семантике текста и вполне способны ее обогатить» [Фрейдин 2001: 238–241].

Систематизированные Фрейдиным ошибки копиистов свидетельствуют об особом устройстве восприятия мандельштамовских стихов. Сложные образы проясняются незаметно для читательского сознания, путем интуитивной подстановки привычных слов. «Невнимательность», которую проявляют читатели, обнаруживает, что «первым» в сознании отзывается пласт устойчивой лексики.

Нужно отметить, что примеры, которые приводит Фрейдин, касаются только «устойчивых словосочетаний», то есть коллокаций в нашей номенклатуре. Идиомы, по всей видимости, более глубоко встроены в тексты, слишком в них «запакованы», чтобы быть распознанными читательской «невнимательностью». То, что в примерах Фрейдина выходит за рамки коллокаций, – это замены, логизирующие высказывание (ср.: «И это будет вечно продолжаться» вместо начинаться, «Я в львиный ров и в пропасть погружен» вместо в крепость, «Лермонтов – учитель наш» вместо мучитель)[115].

В нашей работе большое количество примеров иллюстрировали именно эту «запакованность» простого, устойчивого выражения или коллокации в сложном и неожиданном мандельштамовском высказывании. Вспомним, например, такие случаи из раздела 4, как чистый хлеб (очевидно, модифицирующий коллокацию белый хлеб) и косые подошвы, трансформирующие, по догадке Левина, сочетание босые подошвы.

Итак, материал статьи Фрейдина позволяет сделать вывод, что реальные читатели стихов Мандельштама в своем сознании подчас подменяют слова в словосочетаниях, логизируя таким образом те или иные фрагменты текста. Но почему таких случаев сравнительно немного и почти все они касаются простых конструкций (сущ. + прил.)?

Нужно в первую очередь обобщить свойства собранных Фрейдиным примеров. Во-первых, замены проявляются только тогда, когда это позволяет текст (прилагательные заменяются на равносложные прилагательные, глаголы – на глаголы). Во-вторых, речь явно идет о ситуациях, когда сознание читателя не готово воспринять настолько сложный образ и сводит его к понятной формуле. В итоге примеры из статьи Фрейдина оказываются примерами непонимания, ошибочного восприятия текста и его упрощения.

В них для нас важен фактор бессознательности. Очевидно, внимание переписчиков «проскальзывало» через неясное: в глубине сознания автоматически происходил поиск языковых замен, и найденные варианты порождали ощущение, что фрагмент текста понятен. Иными словами, случаи, приведенные Фрейдиным, отражают механизм определенной работы сознания при восприятии, а замены слов в тексте – индикатор этой работы.

Примеры, разобранные в статье исследователя, посвящены тому типу замен, которые в нашей работе соотносятся лишь с одним классом примеров (с группой 4.2.2, в которой описываются замены, основанные на фонетической и метрической близости слов). Однако, как следует из нашей классификации, существует значительная группа образцов, базирующихся на другом принципе. Так, если примеры Фрейдина связаны с ситуациями, когда метафорическое словосочетание кажется непонятным и потому сводится к языковой формуле, то в большинстве наших случаев (класс 4.2.1, 5, 6) языковая формула уже является фундаментом метафорического высказывания. У Фрейдина мы не обнаруживаем случаев из этих ячеек классификации, и, по-видимому, замены слова здесь не происходит – надо полагать, мы сталкиваемся с тем же механизмом работы сознания, но приводит он к другим результатам.

В самом деле, рассмотрим изоритмические случаи (то есть те, где буквальная замена была бы возможной); ср.: к пустой земле невольно припадая → к сырой земле, вернись в смесительное лоно → в спасительное лоно (примеры из Фрейдина) и строки «И своими косыми подошвами / Луч стоит на сетчатке моей», в которых сквозь слово косыми просвечивает слово босыми. Думается, что в первых двух фразах определяемое и зависимое слово принадлежат к совсем разным семантическим полям. Так, пустая земля – непривычное словосочетание; семантические ореолы слова пустой и слова земля в нормальном узусе не пересекаются, а в тексте не сливаются в один образ, поэтому сознание с готовностью опирается на гораздо более понятную конструкцию, к тому же закрепленную в качестве формулы: сырая земля. То же самое происходит в примере с «лоном»: возвращение в лоно (например, церкви) – устойчивая конструкция, поэтому сознание видит в необычном и негативизирующем слове смесительный похожее, но «более подходящее» слово спасительный. Чем же отличается случай с косыми подошвами луча?

С нашей точки зрения, ответ тоже кроется в семантических полях. В этом образе происходит их плотное взаимоналожение: подошвы подкрепляются тем, что луч стоит на сетчатке, а слово косой используется в выражении косой луч. Образ строится на таком густом (и непротиворечивом) переплетении семантических полей, что кажется в целом понятным, и при чтении сознание его как будто не замечает, «проскальзывает», воспринимает интуитивно. Поэтому у читателя и не возникает потребности поменять слово в лексическом ряду текста.

Таким образом, Фрейдин описывает те случаи, в которых исходные слова принадлежат к очень далеким семантическим полям, и читательское сознание «хочет» свести высказывание к формуле, где элементы относятся к близким семантическим полям. Этот процесс можно рассматривать как образец работы сознания по своего рода переводу с русского языка на русский язык (когда нечто непонятное «подгоняется» под привычные языковые обороты). Повторимся, что примеры Фрейдина – лишь отдельный и небольшой сегмент возможностей читательского восприятия. В мандельштамовских стихах, по нашим наблюдениям, гораздо больше ситуаций, когда семантические поля, основанные на лексических или смысловых формулах, в тексте уже пересечены, наложены друг на друга. Надо полагать, тогда словосочетания не вызывают у читателя трудностей и кажутся ему приемлемыми.

Приведенное рассуждение подталкивает нас в первом приближении сформулировать теоретическую модель, которая дальше будет развита.

С одной стороны, мы исходим из того, что семантические поля не только лингвистический термин, описывающий язык сам по себе и его устройство. Как было показано в известном эксперименте А. Р. Лурии и О. С. Виноградовой (1971), слова в сознании человека хранятся в виде семантических полей, обладающих ядром и периферией. По данным исследователей, семантические поля не являются системой, последовательно базирующейся на логических категориях. Так, например, слова котенок, собака и кошка могут находиться в одном семантическом поле, однако в него не попадает слово животное. Семантические поля могут включать в себя не только синонимичные слова, но и противопоставления / бинарные оппозиции (как в случае с котенком и собакой), а иногда и антонимы или слова, соотносящиеся с лексическим рядом семантического поля по ассоциации (см. подробнее: [Лурия, Виноградова 2003]). Для нашего исследования важен сам факт того, что ментальный лексикон в сознании человека выстроен в сложную систему накладывающихся друг на друга семантических полей, и это – первый узловой момент теоретической модели.

Второй узловой момент связан с категорией понимания. В когнитивных и психологических исследованиях предлагается несколько разных моделей устройства понимания текста. Некоторые из них исходят из построения ментальной модели, общего фрейма и частных фреймов того, что описывается в тексте; другие модели опираются на лингвистические или семиотические подходы (см. подробный обзор: [Залевская 2005: 364–393]; см. также: [Эко 2007]). Мы будем отталкиваться от идеи Р. О. Якобсона о том, что понимание – это прежде всего перевод:

Для нас, лингвистов и просто носителей языка, значением любого лингвистического знака является его перевод в другой знак, особенно в такой, в котором, как настойчиво подчеркивал Пирс, этот тонкий исследователь природы знаков, «оно более полно развернуто». Так, название «холостяк» можно преобразовать в более явно выраженное объяснение – «неженатый человек», в случае если требуется более высокая степень эксплицитности. <…>

Мы различаем три способа интерпретации вербального знака: он может быть переведен в другие знаки того же языка, на другой язык или же в другую, невербальную систему символов [Якобсон 1978: 17–18].

Хотя в понимании важную роль играет перевод слова или лексического ряда в систему внутренней речи (строящейся не только из слов, но и из образов и смутных визуальных представлений, см.: [Выготский 2008; Жинкин 1998]), мы сосредоточимся именно на языковом аспекте.

Соединяя мысль Якобсона с идеями Лурии и Виноградовой, мы далее будем считать, что понимание текста прежде всего основано на понимании его лексического ряда. Лексические единицы текста последовательно переводятся в другие знаки, то есть в слова того же языка. Важно подчеркнуть, что этот перевод базируется не только на логических категориях языка, но и на ближайшем контексте лексической единицы. Иными словами, понимание текста сводится к общему последовательному переводу лексических единиц, явленных в тексте, в лексические единицы из тех семантических полей, в которые попадает то или иное слово. Этот процесс, по всей вероятности, во многом происходит бессознательно – сознание неуловимо для нашего разума подбирает эквиваленты слов текста, основываясь на ментальном лексиконе, организованном по принципу семантических полей.

При этом сознание, по-видимому, незаметно для нас не только переводит языковые единицы, но и проверяет сочетаемость лексических полей, в которые эти единицы входят. Если семантические поля оказываются далекими друг от друга, возникает стремление «заменить» лексическую единицу на единицу, которая согласуется с семантическими полями ближайших слов. А если семантические поля являются согласованными, то высказывание предстает адекватным языковым ожиданиям читателя.

Выше в работе мы приводили удачно сформулированную С. Золяном и М. Лотманом идею о том, что в стихах Мандельштама многозначность «из нежелательного, устраняемого различными языковыми и контекстуальными механизмами явления становится фактором, конструирующим поэтическую речь. Языковые и контекстуальные средства не устраняют, а наоборот, интенсивно продуцируют ее» [Золян, Лотман 2012: 97]. Этот принцип, по замечанию исследователей, противоположен принципу понимания языковых высказываний слушающим, в соответствии с которым «нужное значение многозначного слова „ясно из контекста“» [Апресян 1995: 14].

Сказанное, с нашей точки зрения, справедливо для текстов Мандельштама. Однако при всей справедливости этой мысли читатель, вероятно, не может до конца отказаться от приобретенных с детства механизмов понимания высказываний. Поэтому, читая стихи, читатель все равно руководствуется принципом понимания многозначного слова по контексту. Этот принцип, в частности, основан на том, что из значений слов выбирается то значение, у которого есть наибольшее количество общих семантических элементов с соседними словами. Так, анализируя фразу Хороший кондитер не жарит хворост на газовой плите, Ю. Д. Апресян продемонстрировал, что она может быть понята самыми разными способами, однако наиболее адекватное понимание возникает за счет того, что выбираются те значения слов, которые «обеспечивают максимальную повторяемость семантических элементов в пределах предложения» [Апресян 1995: 13–14].

Поэтому каким бы многозначным в плане языка ни являлось то или иное высказывание Мандельштама, сознание читателя интерпретирует его, основываясь на базовых механизмах понимания (обеспечение общих семантических признаков у лексического ряда, перевод лексемы в другое слово внутри семантического поля).

Конечно, поэтический текст отличается от разговорной речи, и законы, характерные для понимания бытового языка, действуют не в полную силу в поэзии и т. п. Очевидно также, что читатель способен получать эстетическое удовольствие от нарушения указанных принципов. Все это не вызывает сомнений. Но справедливо также и то, что восприятие поэтического языка не может полностью отказаться от тех языковых механизмов, о которых мы писали выше. Поэтому мы исходим из того, что принцип обеспечения общих семантических компонентов лексического ряда работает для читателя.

Держа в голове очерченные контуры теоретической модели, рассмотрим ее на конкретном примере. В свое время Л. С. Выготский, полемизируя с А. А. Потебней и его последователями, настаивающими на визуальном характере поэзии и ее образной природе, обратился к стихам Мандельштама:

Можно с совершенной ясностью показать, что почти все художественные описания строятся с таким расчетом, что делают совершенно невозможным перевод каждого выражения и слова в наглядное представление. Как можно себе представить следующее двустишие Мандельштама:

А на губах как черный лед горит

Стигийского воспоминанье звона.

Для наглядного представления это есть явная бессмыслица: «черный лед горит» – это непредставимо для нашей прозаической мысли [Выготский 2001: 202–203].

Действительно, приведенные Выготским строки достаточно сложно визуализировать. Однако читателю они кажутся если и странными, то интуитивно понятными. Дело в том, что конструкции и лексика этих строк актуализируют целый ряд понятных выражений и ситуаций. Так, в узусе губы могут гореть (в частности, на морозе, ср. лед); на губах оказывается синонимически близким выражением фразеологизма на устах – ‘о готовности сказать что-либо’; на устах (губах) поэтому может быть слово, а если может быть слово, то может быть и воспоминание; при этом гореть близко к слову горячий, а горячими в переносном смысле (‘пылкий, страстный’) могут быть и слова; холодный лед может вызывать ощущение, будто он обжигает (горит); черный лед соотносится по контрасту со льдом белого цвета; одновременно мы можем представить, что в ночном мраке лед кажется черным; но главное, в контексте загробного мира (стигийский), который традиционно ассоциируется с мраком, появление цветовой характеристики черный не становится неожиданным.

Хотя мы не ставим своей целью со всей точностью и аккуратностью описать механизм восприятия именно этих строк Мандельштама, нам думается, что все указанные конструкции и семантические ассоциации возникают в сознании читателя. Сознание незаметно для разума проверяет сочетаемость семантических полей слов и обнаруживает, что несмотря на то, что явленный в тексте словесный ряд может быть немного странным, в целом все эти слова могут сочетаться в определенных контекстах, а в языке есть почти аналогичные конструкции, в которых близкие слова (слова из тех же семантических полей) выглядят нормативными. Так, одномоментно подбирая общие семантические компоненты и находя аналоги слов в ближайших семантических полях и их пересечениях (значительную роль тут играет и семантический контекст всего произведения), сознание каким-то образом готово воспринять приведенные строки Мандельштама. Подчеркнем, что мы сейчас не говорим о логическом понимании – речь идет именно о попытке реконструировать незаметную для нас работу сознания.

Итак, мы видим, что в процитированных Выготским двух строках Мандельштама лексический ряд встраивается в достаточно большое количество семантических и языковых контекстов, что, по всей вероятности, сознанием читателя воспринимается как то, что каким-то образом в целом понятно.

Прежде чем вернуться к идиоматике, отметим, что Выготский, по сути, в рассматриваемом фрагменте (как и в других разделах «Психологии искусства») сформулировал важнейший принцип семантической поэзии: она переживается именно в языковом плане, тогда как визуальная составляющая является факультативной (зрительные образы могут как возникать, так и не возникать при чтении модернистских текстов)[116]. Представляется, что Выготский очень точно зафиксировал тот сдвиг, который произошел с поэзией XX века: именно начиная с модернизма поэзия в общем и целом перестала считать визуальную достоверность текстов единственным и важнейшим критерием эстетической ценности произведения[117].

Существуют экспериментальные наблюдения, доказавшие, что попытки воспринимать тексты модернистов исключительно в визуальном плане кончаются неудачей. Эти данные находятся в книге А. Р. Лурии «Маленькая книжка о большой памяти. Ум мнемониста» (1968). В ней исследователь описывает человека с феноменальной памятью, которая во многом была основана на развитом зрительном воображении. Лурия заинтересовался тем, как выдающийся мнемонист воспринимает поэзию, и предложил ему отрефлексировать ряд строк из стихотворений Б. Пастернака и Н. Тихонова. У мнемониста каждое слово рождало яркий визуальный образ, и именно поэтому он не мог понять смысла поэтического высказывания: образы громоздились, уводя от основного содержания текста! Стихи Пушкина при этом мнемонистом были восприняты более или менее успешно [Лурия 2017: 124–131].

Наблюдение за образным восприятием стихов привело Лурию к следующим соображениям: «Особенные трудности он испытывает в поэзии… Вряд ли что-нибудь было труднее для Ш, чем читать стихи и видеть за ними смысл… Многие считают, что поэзия требует своего наглядного мышления. Вряд ли с этим можно согласиться, если вдуматься в это глубже. Поэзия рождает не представления, а смыслы; за образами в ней кроется внутреннее значение, подтекст; нужно абстрагироваться от наглядного образа, чтобы понять ее переносное значение, иначе она не была бы поэзией» [Лурия 2017: 124].

Итак, отступление от принципа визуальности характеризует поэзию модернизма в целом и стихи Мандельштама в частности. Соответственно, и восприятие его стихов основано во многом именно на семантическом переживании языка, которое в некоторых случаях может подкрепляться яркими зрительными образами, однако они не являются обязательными для восприятия. Сказанное подчеркивает важность описанных выше принципов понимания текста и выводит их на первый план.

Оговоримся: мы не утверждаем, что стихи Мандельштама полностью отказываются от визуальной составляющей. По-видимому, полный отказ от нее попросту невозможен. Интересно, что, по наблюдениям ученых, в подавляющем большинстве ситуаций даже ослепшие люди продолжают мыслить, прибегая к визуальным образам, и воспринимают визуальную составляющую одним из ключевых «органов» мышления (см. подробнее с указанием литературы: [Сакс 2014: 234–277]). Вместе с тем даже если придерживаться радикальной позиции, что все в поэзии Мандельштама поддается визуализации, сама визуализация, с нашей точки зрения, будет очень неравномерной и неравнозначной: некоторые строки будут обладать отчетливыми и яркими зрительными коррелятами, тогда как другие будут иметь смутное, неотчетливое, «туманное» зрительное воплощение, и в этих случаях именно семантическое переживание обеспечивает их понимание.

На самом деле отступление о соотношении визуального и семантического в поэзии модернизма связано и с идиоматикой. Существует гипотеза, согласно которой в восприятии идиоматики зрительный компонент играет ключевую роль.

Исследователи, заинтересованные вопросом, как именно идиоматика воспринимается сознанием, провели серию экспериментов. В одном из них [Cacciari, Glucksberg 1995] идиомы сначала путем опроса разделялись на знакомые и редкие, а их семантика – на выводимую из значений составляющих слов (простые идиомы) и не выводимую (сложные). Затем каждого человека из центральной группы испытуемых просили прочесть по очереди 20 разных идиом, повторяя одну и ту же процедуру для каждой: пересказать ее смысл, а потом мысленно визуализировать ее и как можно точнее устно описать возникшую картинку. Полученные результаты были рассортированы по двум группам. В первую вошли образы, основанные на буквальном смысле идиомы, а во вторую – на фразеологическом. Почти 80% мысленных картинок попали в первую группу, и эта пропорция в целом не зависела от количества сложных / простых идиом, включенных в выборки [Cacciari, Glucksberg 1995: 49–50].

В более раннем эксперименте, который упоминают Каччари и Глюксберг, было доказано, что мысленные образы по своей природе не могут множиться и мерцать значениями, как двойственные изображения (гештальт-картинки). С этим авторы связывают результаты своего исследования: умственные изображения конкретны, а идиоматические значения часто представляют собой абстракцию, которую невозможно вообразить, поэтому в умах испытуемых за основу картинки берется конкретная часть идиомы, выраженная в ее лексическом составе [Cacciari, Glucksberg 1995: 51–53].

Хотя эти работы очень интересны и ценны, кажется, что полученные выводы во многом являются искусственными. Как справедливо заметили А. Н. Баранов и Д. О. Добровольский, «прямой опрос в проведенных экспериментах предполагал обращение внимания испытуемого на значения слов, из которых состоит идиома. При обычном употреблении идиом носитель языка не обращается сознательно к значениям слов-компонентов. Иными словами, в экспериментах создавалась искусственная ситуация, не имеющая отношения к реальному употреблению языковых форм» [Баранов, Добровольский 2008: 111].

Понятно, что художественный текст тоже не вполне имеет отношение к реальному использованию языковых форм, так как он не находится в естественном потоке речи. Именно поэтому он может обыгрывать фразеологию, акцентировать ее внутренний лексический состав и актуализировать ее внутреннюю форму (как это, например, происходит в стихах Маяковского, см. выше). Однако у Мандельштама включение идиоматики в текст чаще всего не направлено на визуализацию, а рассчитано на семантическое употребление. Идиоматика служит важнейшим семантическим оператором, поэтому ее (в отличие от того, что требует визуализации, то есть конкретной картинки) можно синонимически варьировать, контаминировать и подвергать разным другим видам обработки.

Как показывают исследования и опыт, носитель языка вполне может опознать модифицированную идиому, особенно если ясна коммуникативная цель обработки. Эта когнитивная способность активизируется в тех случаях, когда новый образ создается на основе «готового», устойчивого выражения [Omazić 2008].

Идиоматика в языке существует как значимый поставщик смыслов, причем, в отличие от смыслов авторских, она семантически конвенциональна и выступает как устойчивое знание носителей языка. Серьезным доказательством этого специфического статуса фразеологии служат нейрокогнитивные работы. Обратимся к результатам исследования, в котором анализировалась речь людей с неврологическими нарушениями, повлиявшими на левое или правое полушарие головного мозга. В результате изысканий выяснилось, что пропозициональный язык (конструируемый каждый раз по-новому) и непропозициональный (идиомы, речевые формулы, сленг, ругань, этикетные формулы и т. д.) обрабатываются по-разному и «хранятся» в разных зонах мозга. Восприятие и порождение «готовой» речи происходят в правом полушарии (это подтверждают исследования синдрома Туретта и болезни Альцгеймера), тогда как за «новую» речь ответственно левое [Van Lancker Sidtis 2006]. Нельзя при этом не отметить, что этот вопрос требует дальнейшего изучения. Так, по наблюдениям В. Рамачандрана, при ряде психологических расстройств (шизофрения, аутизм) и мозговых повреждений (левой нижней теменной доли, угловой извилины) люди лишаются способности понимать метафоры и, соответственно, адекватно воспринимать пословицы и поговорки, а также закрепленные в языке стертые метафоры, то есть коллокации и идиомы [Рамачандран 2015: 125, 126, 156, 169]. По-видимому, многое здесь зависит от типа когнитивного нарушения. К тому же Рамачандрана в большей степени интересует восприятие речи, тогда как Ван Ланкер Сидтис – ее порождение. Как показывают исследования речи людей с некоторыми когнитивными нарушениями, разные устойчивые выражения, которые носитель языка накапливает за жизнь, могут находиться наготове в отдельной зоне мозга, обособленные от остального речевого разнообразия.

Таким образом, даже в нейрофизиологическом аспекте идиоматика предстает суммой смысловых операторов, существующих независимо от контекста или способности порождать пропозициональную речь. И хотя не вполне ясно, как именно в семантических полях распределена идиоматика – по буквальным, составляющим идиому словам или в соответствии с фразеологическим смыслом[118], – очевидно, что ее очень важно учитывать в моделях восприятия текста. Судя по нашим многочисленным примерам, идиомы могут находиться в семантических полях и по отдельным лексемам (тогда одно слово способно тянуть за собой идиоматический смысл), и как цельные смысловые единицы.

Например, как неделимый смысловой оператор выступает идиоматическое выражение в упор в строке «И дружба есть в упор, без фарисейства» («К немецкой речи», 1932). Эта фраза осознается как очень понятная, хотя идиоматическое выражение в упор по отношению к дружбе никогда не употребляется. Но в нем самом заложена сема ‘близости’, которая позволяет без затруднений и противоречий воспринять образ. При этом выражение в упор находится на пересечении двух разных семантических полей: помимо пространственной близости, оно актуализирует семантику выстрела (стрелять в упор). Это семантическое поле тоже проявляется в стихотворении – об этом свидетельствует строчка «Я дружбой был, как выстрелом, разбужен».

Теперь вернемся к нашей модели, уже опираясь на идиоматику.

По всей вероятности, когда мы читаем или как-либо иначе воспринимаем высказывание, наше сознание незаметно для нас проверяет семантическую сочетаемость полей, в которые входят слова из этого высказывания. Если в общем и целом такая «проверка» подтверждает соответствие высказывания узусу, оно бессознательно кажется нам приемлемым и понятным. Думается, именно такой механизм проявляется при чтении стихов Мандельштама, которые многими читателями определяются как «интуитивно» понятные (не случайно и мы несколько раз в работе говорили об интуитивной понятности того или иного высказывания/текста).

Так, например, в строках «Как кристаллическую ноту, / Что от рождения чиста» («Silentium», 1910) читательское сознание определяет смысл слова кристаллический, анализируя его в рамках представленных семантических полей (‘музыка’, ‘звук’). Очевидно, слово понимается по аналогии с устойчивым выражением кристально чистая нота, находящимся в этих же семантических полях, а другая возможная интерпретация (‘условное название совокупности атомов’) игнорируется, хотя слово использовано в виде, более характерном для естественных наук (ср.: кристаллическая решетка). Это узуальное «нарушение» обнаруживается при внимательном чтении, как и то, что «недостающее» слово чистая встречается в следующей строке. И тем не менее смысл нам здесь кажется предельно понятным по умолчанию («интуитивно»).

То же самое происходит и во многих других несложных случаях, когда семантическое поле очевидно и в его рамках сознание читателя, не отдавая себе в этом отчета, подыскивает смысловые аналоги.

В сложных примерах, однако, семантические поля накладываются друг на друга, и поэтому сознание – в изначальном приближении – исходит из общего контекста. Так, мы в целом понимаем, что имеется в виду в строках «Луч стоит на сетчатке моей» и «Мы прошли разряды насекомых, / С наливными рюмочками глаз»: в первом случае глаз воспринимает свет, во втором подразумеваются какие-то особенные глаза насекомых. Но при этом, надо полагать, на микроуровне происходит сличение семантических полей (как мы показали на примере, приведенном Выготским, и выше, говоря о косых подошвах луча). Для наливных рюмочек глаз нет целостного аналога в нормальном лексиконе: влажные глаза, глаза в форме рюмок, очевидно, редуцируют смысл. Но каждое слово в этом высказывании встроено в свое семантическое поле, и эти поля пересекаются на разных основаниях. Так, слово наливной понятным образом сопоставляется с рюмочками и косвенно – с глазами (например, посредством фразы глаза налились слезами); через фонетическую ассоциацию наливные рюмочки соотносятся с круглыми наливными яблочками, а биологический контекст стихотворения заставляет вспомнить еще и палочки и колбочки.

Эти и другие замены, которые мы разбирали в первом разделе работы, свидетельствуют о том, что в стремлении к пониманию происходит поиск аналога высказыванию. Сознание подбирает его путем перебора семантических контекстов отдельных слов и в итоге находит такой аналог, хотя он зачастую сложно формализуем (в случае с наливными рюмочками глаз непонятно, к какому семантическому итогу приходит сознание). Несомненно, в словах, встроенных в поэтическое высказывание, есть дополнительный неформализуемый общий уровень. Подобно гештальту, это «целостная образная структура, несводимая к сумме составляющих ее ощущений» [Соколова 2003: 100]. Однако на более частном уровне – на уровне языка – по всей видимости, сознанием предпринимаются попытки нормализовать высказывание, «перевести» его.

С помощью нашего построения, возможно, объясняется работа того, что принято называть интуитивным пониманием текста. Сложнейшие процессы (которые, безусловно, должны быть исследованы с привлечением нейрокогнитивных методов) мы попытались описать через идиоматику, которая представляется формализуемым посредником между текстом и сознанием читателя. Ясно, что некоторые наши наблюдения, касающиеся конкретных текстов, могут кому-то показаться неубедительными (или наоборот – другие читатели в тех же текстах обнаружат гораздо больше «запакованной» идиоматики). Это тем не менее встраивается в нашу модель: все читают несколько по-разному, в соответствии с индивидуальными особенностями восприятия.

Наконец, по-видимому, именно потому, что сознание при обычном, не исследовательском чтении проскальзывает мимо таких случаев странного употребления языка (основываясь на рассмотренном выше механизме перевода внутри семантических полей), до сих пор не было написано обобщающих работ о языке и фразеологии Мандельштама, притом что во многих пристальных прочтениях мандельштамовских стихов, где сознание филолога «цеплялось» за каждое слово, мы находим множество ценных замечаний по теме нашей книги.

Чрезвычайно заманчиво связать это с результатами эксперимента Н. Филлипс, согласно которым разные типы культурных практик чтения – интенсивное (сосредоточенное) и экстенсивное (расслабленное) – соотносятся с разной активацией определенных участков мозга, что показывает функциональная магнитно-резонансная томография (фМРТ) [Phillips 2015] (краткий пересказ: [Моретти 2016: 223–234]). Хотя эксперимент Моретти и Филлипс нацелен на изучение рецепции романа, а поэтическая речь, как видно из предварительных исследований, выполненных с помощью ай-трэкера, воспринимается в целом более сосредоточенно, чем прозаический текст (притом что существенную роль все равно играют индивидуальные практики восприятия конкретного человека) [Vančová 2014], думается, что базовое различие между интенсивным и экстенсивным чтением актуально и для рецепции поэзии и отчасти позволяет объяснить незамеченность идиоматического пласта в языке поэзии Мандельштама.

Разница между двумя типами чтения кажется интуитивно понятной и, видимо, соотносится с работой сознания в автоматическом режиме и в режиме медленного мышления. См., например, классическое исследование, основанное на этих двух системах (или режимах) мышления, психолога и одного из создателей поведенческой экономической теории Д. Канемана: [Канеман 2017].

Конечно, предложенная нами модель не объясняет всей специфики восприятия мандельштамовских стихов, но, надеемся, выделяет один из ключевых факторов – интуитивную понятность. С ней, как кажется, связан тот факт, что стихи Мандельштама легко запоминаются наизусть и хорошо помнятся в культуре в целом. Обобщая, можно сказать, что язык поэта на уровне явленных в тексте слов часто предстает необычным и удивительным, но на глубинном уровне этот же язык связан с нормативным узусом. Для читателя, таким образом, мандельштамовская лирика оказывается очень сложной и одновременно парадоксальным образом очень естественной. Апеллируя к нерациональным, интуитивным уровням сознания, эта лирика закрепляется в них (запоминается) и вспоминается «наизусть и всуе».

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

ИНФОРМАЦИЯ, СЛОЖНОСТЬ И КОМПЕНСАТОРНЫЕ МЕХАНИЗМЫ ПОЭЗИИ

Как известно, существование поэзии парадоксально в свете теории информации. Напомним рассуждение Ю. М. Лотмана:

Всякий естественный язык не представляет собой свободного от правил, то есть беспорядочного, сочетания составляющих его элементов. На их сочетаемость накладываются определенные ограничения, которые и составляют правила данного языка. Без подобных ограничений язык не может служить коммуникационным целям. Однако одновременно рост накладываемых на язык ограничений, как известно, сопровождается падением его информативности.

Поэтический текст подчиняется всем правилам данного языка. Однако на него накладываются новые, дополнительные по отношению к языку, ограничения: требование соблюдать определенные метро-ритмические нормы, огранизованность на фонологическом, рифмованном, лексическом и идейно-композиционном уровнях. Все это делает поэтический текст значительно более «несвободным», чем обычная разговорная речь. Известно, что из «песни слова не выкинешь». Казалось бы, это должно привести к чудовищному росту избыточности в поэтическом тексте, а информационность его должна при этом резко снижаться. Если смотреть на поэзию как на обычный текст с наложенными на него дополнительными ограничениями <…>, то поэзия с очевидностью делается не только ненужной, но и невозможной – она превращается в текст с бесконечно растущей избыточностью и столь же резко сокращающейся информативностью [Лотман 2001 (1972): 45–46].

По мнению ученого, поэзия на практике снимает противоречие и оказывается предельно информативной. Это достигается как семантизацией всех, в частности формальных, элементов языка, получающих дополнительные значения (ср. корректировку этой идеи: [Манин; Manin 2012]), так и принципом тотального со-/противо-поставления всех элементов текста [Лотман 2001 (1972): 47].

Вместе с тем в диахронной перспективе парадокс существования поэзии означает, что поэзия все время должна вырабатывать новые механизмы сохранения или увеличения информативности. «Отработанные» и одновременно закрепленные в каноне (школьная, университетская программа, обязательный круг чтения интеллектуала и т. п.) приемы и способы построения текста не могут постоянно воспроизводиться в одном и том же виде – их информативность и, соответственно, информативность новых произведений предельно уменьшаются. Оговоримся, что мы здесь не рассматриваем массовую литературу, как и не обращаемся к проблеме романной формы (они в целом на большой исторической дистанции более консервативны в своих приемах) – речь идет именно о поэтическом языке.

В эпоху модернизма русская поэзия выбрала путь формальных ограничений. В силу разных причин, прежде всего из‐за культурной традиции запоминать стихи наизусть, лирика сохранила в качестве конструктивного принципа силлаботонику и рифму, а не пошла по пути верлибра (см. подробнее: [Гронас 2012]; статистически эксперименты с верлибром не играют в ту эпоху существенной роли).

Другое ключевое ограничение – длина стихотворения. К 1880 году установилась медианная длина в 16 строк, и на протяжении всего модернизма (во всяком случае, до 1921 года) в основном писались стихи длиной от 8 до 20 строк (с преобладанием текстов в 12 строк). Краткость произведений также объясняется разными комплементарными причинами, среди которых важное значение имеют как необходимость текста быть мнемоничным, так и закрепление нарративных приемов за прозой, с которой в эпоху модернизма поэзии не было смысла конкурировать в области повествования [Shelya, Sobchuk 2017].

Немаловажен также и тот факт, что использование поэтического языка и поэтических приемов XIX века в целом плохо подходили для новизны сообщения. С одной стороны, поэтика лирики XIX века разрабатывалась в массовой и дилетантской поэзии, где производились малоинформативные высказывания. С другой стороны, в эпоху модернизма русская поэзия XIX века окончательно стала восприниматься как сформированная и во многом законченная литературная традиция, язык и приемы которой относятся к прошлому. Так, символисты, пересмотрев в своих критических выступлениях (см., например, статьи В. Брюсова или А. Белого) поэтику известных авторов (Пушкин, Некрасов) и канонизировав некоторых поэтов (Баратынский, Тютчев), локализовали их в конкретной отдаленной эпохе. Это привело к тому, что их нельзя было развивать как живую литературную традицию, – новая модернистская поэзия могла только обыгрывать язык, мотивы и приемы классиков. Даже когда символисты создавали тексты, имитирующие поэтику XIX века (как, к примеру, «Пепел» Белого, сотканный из мотивов и приемов лирики Некрасова), это было поэтическим экспериментом, новаторским пастишем, а не эволюционным продолжением поэзии XIX века. Ориентация на поэтику прошлого века, носившая также экспериментальный характер, современниками воспринималась как демонстративная литературная позиция, то есть в культуре эпохи была маркирована (напомним о «пушкинской» поэтике зрелого Ходасевича). Хотя мы не можем быть уверены в том, что литературная традиция XIX века полностью исчерпала свои возможности в плане информативности сообщений, поэтика модернизма сосредоточилась на выработке нового языка.

Сохранение метра и рифмы, как и выбор небольшого оптимального объема стихотворения, являлись существенными ограничениями в плане способности текста быть информативным. Отдельную сложность представлял запрет на прямое, неотрефлексированное и необыгрывающее повторение литературной традиции. Конечно, у культуры были компенсаторные механизмы – и многообразные метрические эксперименты, и допустимость создания пастиша или стилизации, и объединение стихов в циклы (что позволяло тексту быть одновременно и длинным, и коротким), – однако базово перед лирическим стихотворением в модернизме стояла трудная задача быть одновременно коротким, запоминаемым и сообщать что-то новое.

Эта задача была решена за счет ослабления синтаксиса и чрезвычайного усложнения поэтической семантики [Манин; Manin 2012; Shelya, Sobchuk 2017]. Д. Манин, в экспериментальном исследовании изучавший предсказуемость и связность русской поэзии, сформулировал идею компенсаторного механизма:

…Если пониженная метрическая непредсказуемость стихов соответствует сужению пространства возможностей для стиха по сравнению с прозой, то повышенная неметрическая <семантическая. – П. У., В. Ф.> непредсказуемость означает компенсаторное расширение этого пространства в другом направлении, за счет ослабления <…> семантико-синтаксических ограничений на сочетаемость слов [Манин; Manin 2012: 293].

Повышенная метрическая предсказуемость, иными словами, компенсируется семантической непредсказуемостью поэтического текста.

Усложнение семантики, однако, чревато несоблюдением требования к тексту быть мнемоничным (стихи слишком сложны и непонятны, чтобы легко запоминаться, – они ничего не говорят читателю). Теоретически такое смысловое усложнение может приводить к снижению выживаемости (аудитория текста минимальна, и он практически перестает транслироваться в культуре). Соответственно, в семантическом плане тексту необходимо быть достаточно сложным, чтобы оставаться информативным, и в то же время ему надо быть достаточно простым, чтобы жить в сознании читателей и распространяться в культуре.

Представляется, что работа с идиоматикой и является одним из компенсаторных механизмов на уровне семантики. Если трудный и не во всем понятный поэтический текст строится на последовательном переосмыслении фразеологии, то его повышенная непредсказуемость компенсаторно уменьшается благодаря идиоматике.

Поэзия Мандельштама, как показывает наша работа, развивалась именно на основе этого принципа. Он позволял тексту одновременно быть предельно сложным, но и достаточно простым, чтобы быть читаемым, мнемоничным и транслироваться в культуре. Или, иначе говоря, он обеспечивал тексту возможность быть и «поэзией сдвигов», и «поэзией формул», порождая двойной эффект темноты и внутренней семантической связности.

«Стихи о неизвестном солдате» – кульминация этого принципа. В стихах Мандельштама, написанных после Воронежа, он начал меняться и переходить в новую фазу. Контуры нового усложнения поэтического языка Мандельштама проявляются в одном из последних стихотворений – «Пароходик с петухами…»[119]. В нем, как мы показали в разборе, переработка идиоматики не компенсирует семантическую сложность текста, а, напротив, усиливает ее. К сожалению, стихи последнего кратковременного периода жизни поэта не позволяют судить о принципах новой поэтики с какой-либо однозначностью. «И всё, что будет, – только обещанье».

БЛАГОДАРНОСТИ

Считаем своим приятным долгом поблагодарить друзей и коллег, без которых эта работа была бы совсем другой. Мы признательны Н. А. Шапиро, Е. Е. Земсковой, В. Ю. Апресян, К. М. Поливанову, М. Гронасу, Ю. Л. Фрейдину, А. Вдовину и А. Федотову – беседы и споры о поэтике и филологии всегда заставляли не останавливаться и думать дальше. Благодарим Е. Э. Бабаеву и С. Я. Сендеровича, общение с которыми позволило прояснить и уточнить феномен, с которым мы имеем дело, и способы его описания. Мы благодарны С. Л. Козлову, который дал нам ценный совет по улучшению композиции монографии. Огромное спасибо коллегам, взявшим на себя труд прочитать черновик нашей книги, – М. А. Бобрик, Л. М. Видгофу, Л. Ганже, Р. Г. Лейбову, Л. Л. Пильд, И. З. Сурат, Б. А. Успенскому, Ф. Б. Успенскому и Артему Шеле. Их добавления, критические соображения и внимательные вопросы были чрезвычайно полезны и, как мы надеемся, позволили улучшить нашу работу. Стоит оговорить, что критика интертекстуального толкования Мандельштама убедила далеко не всех первоначальных читателей работы, но мы им очень благодарны за состоявшиеся дискуссии. Авторы также очень признательны О. Макаревич за помощь в редактуре текста.

Тот факт, что книга выходит в издательстве «Новое литературное обозрение», для нас большая честь! Мы сердечно благодарим И. Д. Прохорову за готовность издать нашу монографию.

Артему Шеле один из авторов благодарен еще и за памятный и вдохновляющий тартуский разговор несколько лет назад, когда на улице J. Tõnissoni и в ее окрестностях обсуждалась строка «Вооруженный зреньем узких ос», – именно с этой беседы и началось исследование идиоматического компонента в поэзии Мандельштама.

ОБ АВТОРАХ

Павел Успенский – канд. филол. наук, PhD, доцент Департамента истории и теории литературы Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики».

Вероника Файнберг – выпускница Школы филологии, магистрантка программы «Цифровые методы в гуманитарных науках» (Национальный исследовательский университет «Высшая школа экономики»).

ЛИТЕРАТУРА

Апресян 1995 – Апресян Ю. Д. Избранные труды. Т. 1. Лексическая семантика. М., 1995.

Бакина 1991 – Бакина М. А. Общеязыковая фразеология в русской поэзии второй половины XIX века. М., 1991.

Баран 1993 – Баран Х. Поэтика русской литературы начала XX века. М., 1993.

Баранов, Добровольский 2008 – Баранов А. Н., Добровольский Д. О. Аспекты теории фразеологии. М., 2008.

Барт 1989 – Барт Р. Избранные труды. Семиотика. Поэтика. М., 1989.

Блок 1989 – Блок А. А. Дневник. М., 1989.

Бобрик 2018 – Бобрик М. Проза Осипа Мандельштама «Холодное лето» (1923). Языковой комментарий. СПб., 2018.

Бурдье 2005 – Бурдье П. Социальное пространство: поля и практики. СПб., 2005.

Бушман 1964 – Бушман И. Поэтическое искусство Мандельштама. Мюнхен, 1964 (Институт по изучению СССР. Исследования и материалы. Серия I. Вып. 70).

Вайль, Генис 2018 – Вайль П., Генис А. 60‐е. Мир советского человека. М., 2018.

Вайсбанд 2008 – Вайсбанд Э. Украинизмы в поэзии Осипа Мандельштама 1919–1932 годов // Jews, Ukrainians and Russians. Essays on Intercultural Relations / Ed. by W. Moskovich, L. Finberg. Jerusalem; Kyiv, 2008. P. 362–381 (Jews and Slavs. Vol. 19).

Василенко А. 2015 – Василенко А. П. Поэтическая фразеология Б. Пастернака: систематизация, культурный компонент, перевод на французский язык. Saarbrucken, 2015.

Видгоф 2015 – Видгоф Л. Статьи о Мандельштаме. М., 2015.

Виноградов 1935 – Виноградов В. В. Язык Пушкина: Пушкин и история русского литературного языка. М.; Л., 1935.

Виноградов 1977 – Виноградов В. В. Избранные труды. Лексикология и лексикография. М., 1977.

Винокур 1943 – Винокур Г. О. Маяковский – новатор языка. М., 1943.

Выготский 2001 – Выготский Л. С. Анализ эстетической реакции. М., 2001.

Выготский 2008 – Выготский Л. С. Мышление и речь. М., 2008.

Гаспаров Б. 1994 – Гаспаров Б. М. Литературные лейтмотивы. Очерки русской литературы XX века. М., 1994.

Гаспаров Б. 1996 – Гаспаров Б. М. Язык, память, образ. Лингвистика языкового существования. М., 1996.

Гаспаров М. 1993 – Гаспаров М. Л. Поэтика Серебряного века // Русская поэзия Серебряного века: 1890–1917. Антология. М., 1993. С. 5–44.

Гаспаров М. 1996 – Гаспаров М. Л. О. Мандельштам: Гражданская лирика. М., 1996.

Гаспаров М. 2000 – Гаспаров М. Л. Мандельштамовское «Мы пойдем другим путем»: о стихотворении «Кому зима – арак и пунш голубоглазый…» // Новое литературное обозрение. 2000. № 41.

Гаспаров М. 2001 – Гаспаров М. Л. Комментарии // Мандельштам О. Стихотворения. Проза / Сост., вступ. ст. и коммент. М. Л. Гаспарова. М.; Харьков, 2001. С. 604–710.

Гаспаров М. 2012 – Гаспаров М. Л. Избранные труды. М., 2012. Т. 4.

Герштейн 1998 – Герштейн Э. Г. Мемуары. СПб., 1998.

Гинзбург 1997 – Гинзбург Л. Я. О лирике. М., 1997.

Гончарова 2011 – Гончарова Н. В. Фразеологические наименования человека в стихотворениях О. Мандельштама: словарь / Под ред. Н. Б. Усачевой. Курган, 2011.

Гофман 1937 – Гофман В. Язык символистов // Литературное наследство. Вып. 27–28. М., 1937. С. 54–105.

Григорьев 2000 – Григорьев В. П. Будетлянин. М., 2000.

Григорьева 1964 – Григорьева А. Д. Поэтическая фразеология конца XVIII – начала XIX века (именные сочетания) // Образование новой стилистики русского языка в пушкинскую эпоху. М., 1964. С. 3–121.

Григорьева, Иванова 1969 – Григорьева А. Д., Иванова Н. Н. Поэтическая фразеология Пушкина. М., 1969.

Гронас 2012 – Гронас М. Наизусть: о мнемоническом бытовании стиха // Новое литературное обозрение. 2012. № 114 (2). С. 223–248.

Гумилев 1990 – Гумилев Н. С. Письма о русской поэзии. М., 1990.

Гутрина 2009 – Гутрина Л. О некоторых особенностях портретирования во «Второй Воронежской тетради» Мандельштама (на примере стихотворений «Были очи острее…» и «Твой зрачок в небесной корке») // Натюрморт – Пейзаж – Портрет – Экфрасис – Вещь. Межвузовский сб. статей. Пермь, 2009. С. 122–129.

Десятова 2006 – Десятова А. Идеографический словарь поэтического языка А. Введенского // Поэт Александр Введенский. Белград, 2006. С. 17–39.

Десятова 2009а – Десятова А. Норма и аномалия в поэтическом идиолекте Александра Введенского // Вестник Московского ун-та. Сер. 9. Филология. 2009. № 4. С. 121–127.

Десятова 2009б – Десятова А. Языковая норма и стереотипные формулы в поэзии А. Введенского // Стереотипы в языке, коммуникации и культуре. М., 2009. С. 301–312.

Дооге 2007 – Дооге Б. Творческое преобразование языка и авторская концептуализация мира у А. П. Платонова: Опыт лингвопоэтического исследования языка романов «Чевенгур» и «Счастливая Москва» и повести «Котлован». Gent, 2007. URL: https://lib.ugent.be/fulltxt/RUG01/001/261/138/RUG01–001261138_2010_0001_AC.pdf

Дооге 2009 – Дооге Б. Прием языковой деформации: Платонов, Хармс, Хлебников // Wiener Slawistischer Almanach. 2009. Bd. 63.

Дутли 1993 – Дутли Р. 1. Еще раз о Франсуа Вийоне. 2. Хлеб, икра и божественный лед: о значении еды и питья в творчестве Мандельштама // «Сохрани мою речь…». Вып. 2. М., 1993. С. 77–85.

Ежова 1998 – Ежова Е. Н. К вопросу об анаграммировании имени собственного в поэтических текстах О. Мандельштама // Текст как объект многоаспектного исследования. Сб. статей. Вып. 3. Ч. 2. СПб.; Ставрополь, 1998. С. 41–48.

Живов 1992 – Живов В. М. Космологические утопии в восприятии большевистской революции и антикосмологические мотивы в русской поэзии 1920–1930‐х годов: («Стихи о неизвестном солдате» О. Мандельштама) // Сборник статей к 70-летию проф. Ю. М. Лотмана. Тарту, 1992. С. 411–434.

Жинкин 1998 – Жинкин Н. И. О кодовых переходах во внутренней речи // Жинкин Н. И. Язык – речь – творчество. Избранные труды. М., 1998. 146–162.

Жирмунский 1977 – Жирмунский В. М. Поэтика Александра Блока // Жирмунский В. М. Теория литературы. Поэтика. Стилистика. Л., 1977.

Жолковский 1999 – Жолковский А. К. О неясной ясности. Логоцентрические заметки на полях стихотворения Мандельштама «Не сравнивай: живущий несравним…» // Звезда. 1999. № 2. С. 177–191. URL: http://www-bcf.usc.edu/~alik/rus/ess/logozv.htm (дата обращения 01.02.1997).

Залевская 2005 – Залевская А. А. Психолингвистические исследования. Слово. Текст. Избранные труды. М., 2005.

Заславский 2014 – Заславский О. Б. Человек в страшном мире (о стихотворении О. Э. Мандельштама «Умывался ночью на дворе») // Toronto Slavic Quarterly. 2014. № 49. С. 121–133.

Зельченко 2019 – Зельченко В. В. Стихотворение Владислава Ходасевича «Обезьяна». Комментарий. М., 2019.

Золян, Лотман 2012 – Золян С., Лотман М. Исследования в области семантической поэтики акмеизма. Таллинн, 2012.

Зубова 1999 – Зубова Л. В. Язык поэзии Марины Цветаевой (фонетика, словообразование, фразеология). СПб., 1999.

Игнатьев, Успенский 2018 – Игнатьев Д., Успенский П. Путешествие в литературный элизиум: «Элегия» В. Ходасевича // Новый мир. 2018. № 2. С. 185–195.

Ингарден 1962 – Ингарден Р. Исследования по эстетике. М., 1962.

Канеман 2017 – Канеман Д. Думай медленно… решай быстро. М., 2017.

Каспэ 2018 – Каспэ И. В союзе с утопией. Смысловые рубежи позднесоветской культуры. М., 2018.

Кобринский 2013 – Кобринский А. А. «Самонаблюдение над стеной»: к проблеме типологии и интерпретации некоторых языковых и речевых аномалий в поэтике обэриутов // Кобринский А. А. Поэтика ОБЭРИУ в контексте русского литературного авангарда. СПб., 2013. С. 155–172.

Кожевникова 1986 – Кожевникова Н. А. Словоупотребление в русской поэзии начала XX века. М., 1986.

Коршкова 2005 – Коршкова Е. А. Фразеология в поэзии Владислава Ходасевича. Дисс. на соискание уч. степени к. филол. наук. Челябинск, 2005.

Кудрина 2008 – Кудрина Н. В. Предметные фразеологизмы в поэзии Анны Ахматовой. Дисс. на соискание уч. степени к. филол. наук. Челябинск, 2008.

Латур 2002 – Латур Б. Дайте мне лабораторию, и я переверну мир // Логос. 2002. № 5–6 (35). С. 1–32.

Латур 2015 – Латур Б. Пастер: Война и мир микробов, с приложением «Несводимого». СПб., 2015.

Левин 1979 – Левин Ю. И. Заметки о поэзии О. Мандельштама 30‐х гг. II: «Стихи о неизвестном солдате» // Slavica Hierosolymitana. 1979. Vol. 4. P. 185–213.

Левин 1998 – Левин Ю. И. Избранные труды. Поэтика. Семиотика. М., 1998.

Левинтон 1971 – Левинтон Г. А. К проблеме литературной цитации // Материалы XXVI научной студенческой конференции. Тарту, 1971. С. 52–57.

Левинтон 1979 – Левинтон Г. А. Поэтический билингвизм и межъязыковые влияния (Язык как подтекст) // Вторичные моделирующие системы. Тарту, 1979. С. 30–33.

Лекманов 2013 – Лекманов О. А. «Я говорю с эпохою…». Газетный фон стихотворений Мандельштама 1930‐х годов // Лекманов О. А. Поэты и газеты: очерки. М., 2013. С. 172–282.

Литвина, Успенский Ф. 2016 – Литвина А. Ф., Успенский Ф. Б. «Я китаец – никто меня не понимает»: о границах языкового расширения в поэтике позднего Мандельштама // Услышать ось земную. Festschrift for Thomas Langerak. (Pegasus Oost-Europese Studies 26) / Ed. by Ben Dhooge, Michel De Dobbeleer. Amsterdam, 2016. С. 281–289.

Лотман 2000 (1992) – Лотман Ю. М. Культура и взрыв (1992) // Лотман Ю. М. Семиосфера. СПб., 2000.

Лотман 2001 (1972) – Лотман Ю. М. Анализ поэтического текста (1972) // Лотман Ю. М. О поэтах и поэзии. СПб., 2001.

Лотман 2002 – Лотман Ю. М. Текст и структура аудитории // Лотман Ю. М. История и типология русской культуры. СПб., 2002. С. 169–174.

Лурия 2017 – Лурия А. Р. Маленькая книжка о большой памяти. Ум мнемониста. М., 2017.

Лурия, Виноградова 2003 – Лурия А. Р., Виноградова О. С. Объективное исследование динамики семантических систем // Лурия А. Р. Психологическое наследие. М., 2003. С. 211–235.

Ляпунов, Сендерович 1986 – Ляпунов В., Сендерович С. Об одной пословице и трех функциях плана выражений пословиц // Russian Literature. 1986. Vol. 19. Is. 4. P. 393–404.

Мандельштам I–III – Мандельштам О. Э. Полн. собр. соч. и писем: В 3 т. М., 2009–2011.

Мандельштам 1990 – Мандельштам О. Новые стихи / Подгот. текста И. М. Семенко // Жизнь и творчество О. Э. Мандельштама. Воспоминания. Материалы к биографии. «Новые стихи». Комментарии. Исследования. Воронеж, 1990. С. 81–188.

Мандельштам 1990б – Мандельштам О. Камень. Л., 1990 (Лит. памятники).

Мандельштам 1992 – Мандельштам О. Э. Собр. произведений: Стихотворения / Сост., подг. текста и прим. С. В. Василенко и Ю. Л. Фрейдина. М., 1992.

Мандельштам 2001 – Мандельштам О. Стихотворения. Проза / Сост., вступ. ст. и коммент. М. Л. Гаспарова. М.; Харьков, 2001.

Мандельштам 2017 – Мандельштам О. Собр. стихотворений 1906–1937 / Коммент. и библиогр. О. А. Лекманова, Е. А. Глуховской, А. А. Чабан. М., 2017.

Мандельштам Н. 1990 – Мандельштам Н. Я. Комментарий к стихам 1930‐х годов // Жизнь и творчество О. Э. Мандельштама. Воронеж, 1990.

Мандельштам Н. 2014 – Мандельштам Н. Я. Собр. соч.: В 2 т. Т. 1. «Воспоминания» и другие произведения (1958–1967). Екатеринбург, 2014.

Мандельштамы 2002 – Осип и Надежда Мандельштамы в рассказах современников / Вступ. ст., подгот. текста, сост. и комм. О. С. Фигурнова, М. В. Фигурнова. М., 2002.

Манин – Манин Д. Ю. Из песни … не выкинешь. Опыт экспериментальной поэтики // URL: http://ruthenia.ru/document/548353.html (дата обращения 13.07.1988).

Мейлах 1978 – Мейлах М. Семантический эксперимент в поэтической речи // Russian Literature. 1978. Vol. 6. P. 389–395.

Мейлах 1998 – Мейлах М. Еще о «Грамматике поэзии» Александра Введенского // πολυτροπον. К 70-летию Владимира Николаевича Топорова. М., 1998. С. 688–695.

Мельчук, Иорданская 2007 – Мельчук И. А., Иорданская Л. Н. Смысл и сочетаемость в словаре. М., 2007.

Минц 1973/1999 – Минц З. Г. Функция реминисценций в поэтике Ал. Блока // Минц З. Г. Избранные труды: В 3 кн. [Кн. 1:] Поэтика Александра Блока. СПб., 1999. С. 362–388.

Минц 1979/2004 – Минц З. Г. О некоторых «неомифологических» текстах в творчестве русских символистов // Минц З. Г. Избранные труды: В 3 кн. [Кн. 3:] Поэтика русского символизма. СПб., 2004. С. 59–96.

Михеев 2015 – Михеев М. Ю. Андрей Платонов… и другие. Языки русской литературы XX века. М., 2015.

Михельсон I–II – Михельсон М. И. Русская мысль и речь. Свое и чужое. Опыт русской фразеологии. Сборник образных слов и иносказаний: В 2 т. М., 1997.

Молотков 1968 – Фразеологический словарь русского языка / Под ред. А. И. Молоткова. М., 1968.

Моретти 2016 – Моретти Ф. Дальнее чтение. М., 2016.

Найман 1989 – Найман А. Г. Рассказы о Анне Ахматовой. М., 1989.

Нора 1999 – Нора П. Проблематика мест памяти // Франция-память. СПб., 1999. С. 17–50.

Осадчая 2012 – Осадчая М. Н. Фразеологические аллюзии в художественном дискурсе О. Мандельштама // Учені записки Таврійського національного університету ім. В. І. Вернадського. Серія: Філологія. Соціальні комунікації. 2012. Т. 25 (64). № 2 (1). С. 206–210.

Осадчая 2014 – Осадчая М. Н. Индивидуально-авторский дискурс О. Мандельштама в фокусе современной фразеологии // Проблемы истории, филологии, культуры. Магнитогорск, 2014. С. 341–344.

Очерки 1990 – Очерки истории языка русской поэзии XX века. Поэтический язык и идиостиль. М., 1990.

Очерки 1993 – Очерки истории языка русской поэзии XX века. Грамматические категории. Синтаксис текста. М., 1993.

Очерки 1994 – Очерки истории языка русской поэзии XX века. Тропы в индивидуальном стиле и поэтическом языке. М., 1994.

Очерки 1995 – Очерки истории языка русской поэзии XX века. Образные средства поэтического языка и их трансформация. М., 1995.

Очерки 1995б – Очерки истории языка русской поэзии XX века. Опыт описания идиостилей. М., 1995.

Павлов 2000 – Павлов М. С. Бродский в Лондоне, июль 1991 // Сохрани мою речь. М., 2000.

Панов 2004 – Панов М. В. Избранные труды: В 2 т. М., 2004. Т. 1.

Панова 2003 – Панова Л. Г. «Мир», «пространство», «время» в поэзии Осипа Мандельштама. М., 2003.

Паперно 1991 – Паперно И. О природе поэтического слова: Богословские источники спора Мандельштама с символизмом // Литературное обозрение. 1991. № 1. С. 29–36.

Пеньковский 2012 – Пеньковский А. Б. Исследования поэтического языка пушкинской эпохи. Филологические исследования. М., 2012.

Полякова 1997 – Полякова С. В. Осип Мандельштам: наблюдения, интерпретации, заметки к комментарию // Полякова С. В. «Олейников и об Олейникове» и другие работы по русской литературе. СПб., 1997. С. 65–187.

Пьеге-Гро 2015 – Пьеге-Гро Н. Введение в теорию интертекстуальности. М., 2015.

Рамачандран 2015 – Рамачандран В. С. Мозг рассказывает. Что делает нас людьми. М., 2015.

Ронен 2002 – Ронен О. Поэтика Осипа Мандельштама. СПб., 2002.

Ронен 2010 – Ронен О. Чужелюбие: Третья книга из города Энн. СПб., 2010.

Рудаков 1997 – О. Э. Мандельштам в письмах С. Б. Рудакова к жене (1935–1936) / Публ. и подгот. текста Л. Н. Ивановой и А. Г. Меца // Ежегодник рукописного отдела Пушкинского Дома на 1993 год. СПб., 1997. С. 7–185.

Рыбникова 1958 – Рыбникова М. А. Разговорная фразеология в языке В. В. Маяковского // Рыбникова М. А. Избранные труды. М., 1958. С. 157–191.

Сакс 2014 – Сакс О. Глаз разума. М., 2014.

Сальваторе 2014 – Сальваторе Р. Эволюция поэтического языка Б. Пастернака (на материале стихотворений «Мельницы» и «Бальзак») // Slověne. 2014. Т. 3. Вып. 1. С. 171–192.

Сальваторе 2018 – Сальваторе Р. Образ воробья в поэзии О. Мандельштама 20‐х гг.: предварительные замечания // Новый филологический вестник. 2018. № 1 (44). С. 138–149.

Санников 2002 – Санников В. З. Русский язык в зеркале языковой игры (2‐е изд.). М., 2002.

Сарычева 2015 – Сарычева К. «Шелест крови»: к истории образа // Текстология и историко-литературный процесс. М., 2015. Вып. 3. С. 107–115.

Сегал 2006 – Сегал Д. М. Литература как охранная грамота. М., 2006.

Семенко 1997 – Семенко И. М. Поэтика позднего Мандельштама. М., 1997.

Слюсарь et al. 2017 – Слюсарь Н. А., Петрова Т. Е., Михайловская Е. В., Череповская Н. В., Прокопеня В. К., Чернова Д. А., Черниговская Т. В. Экспериментальные исследования ментального лексикона: словосочетания с буквальным и небуквальным значением // Вопросы языкознания. 2017. № 3. С. 83–98.

Соколова 2003 – Соколова Е. Е. Гештальтпсихология // Большой психологический словарь. М., 2003.

Сошкин 2015 – Сошкин Е. Гипограмматика. Книга о Мандельштаме. М., 2015.

Сурат 2009 – Сурат И. З. Мандельштам и Пушкин. М., 2009.

Сурат 2012 – Сурат И. З. Дремучие срубы. Уточнение к комментарию // История литературы. Поэтика. Кино. Сборник в честь Мариэтты Омаровны Чудаковой. М., 2012. С. 422–429.

Сурат 2017 – Сурат И. Откуда «ворованный воздух»? // Мандельштам – читатель. Читатели Мандельштама / Филологический сборник под ред. О. Лекманова и А. Устинова. [Stanford], 2017. С. 153–164.

Тарановский 2000 – Тарановский К. Ф. О поэзии и поэтике / Сост. М. Л. Гаспаров. М., 2000.

Телия 1996 – Телия В. Н. Русская фразеология. Семантический, прагматический и лингвокультурологический аспекты. М., 1996.

Тименчик 2017 – Тименчик Р. Д. Читатели Гумилева // Тименчик Р. Д. Подземные классики: Иннокентий Анненский. Николай Гумилев. М., 2017. С. 538–648.

Тименчик 2018 – Тименчик Р. Д. История культа Гумилева. М., 2018.

Тоддес 1993 – Тоддес Е. А. Из заметок о Мандельштаме. I // De visu. 1993. № 11. С. 46–54.

Тоддес 1994 – Тоддес Е. А. Антисталинское стихотворение Мандельштама (к 60-летию текста) // Тыняновский сборник. Пятые тыняновские чтения. М.; Рига, 1994. С. 198–22.

Тоддес 2005 – Тоддес Е. А. Несколько слов в связи с комментариями Н. Я. Мандельштам (in medias res) // Шиповник. К 60-летию Р. Д. Тименчика. М., 2005. С. 439–445.

Тынянов 1977 – Тынянов Ю. Н. Поэтика. История литературы. Кино. М., 1977.

Тынянов 2001 – Тынянов Ю. Н. История литературы. Критика. СПб., 2001.

Успенский Б. 1996 – Успенский Б. А. Анатомия метафоры у Мандельштама // Успенский Б. А. Избранные труды: В 3 т. М., 1996. Т. 2. С. 306–340.

Успенский Б. 2000 – Успенский Б. А. Анатомия метафоры у Мандельштама // Успенский Б. А. Поэтика композиции. СПб., 2000. С. 291–330.

Успенский Б. 2018 – Успенский Б. А. Анатомия метафоры у Мандельштама // Успенский Б. А. Исследования по русской литературе, фольклору и мифологии. М., 2018. С. 7–44.

Успенский Б. 2018б – Успенский Б. А. К поэтике позднего Мандельштама («Мастерица виноватых взоров…»: анализ текста) // Slověne = Словѣне. International Journal of Slavic Studies. 2018. Т. 7. № 2. С. 227–257.

Успенский Ф. 2014 – Успенский Ф. Б. Работы о языке и поэтике Осипа Мандельштама: «Соподчиненность порыва и текста». М., 2014.

Успенский, Файнберг 2017 – Успенский П., Файнберг В. Как устроена «Элегия» Введенского? // И после авангарда – авангард. Сб. статей / Под ред. К. Ичин. Белград, 2017. С. 22–90.

Фатеева 2010 – Фатеева Н. А. Синтез целого. На пути к новой поэтике. М., 2010.

Фрейдин 2001 – Фрейдин Ю. Л. «Просвечивающие слова» в стихотворениях О. Мандельштама // Смерть и бессмертие поэта. М., 2001. С. 235–241.

Хазан 1991 – Хазан В. И. «Это вроде оратории» (попытка комментария лирического цикла, посвященного памяти А. Белого, и «Стихов о неизвестном солдате» О. Мандельштама) // Проблемы вечных ценностей в русской культуре и литературе XX века. Грозный, 1991. С. 268–313.

Хальбвакс 2007 – Хальбвакс М. Социальные рамки памяти. М., 2007.

Хан 2010 – Хан А. О значении образа «глухой вселенной» в контексте цикла «Занятье философией» Бориса Пастернака // Исследования по лингвистике и семиотике: Сборник статей к юбилею Вяч. Вс. Иванова. М., 2010. С. 543–552.

Шапир 2015 – Шапир М. И. Эстетика небрежности в поэзии Пастернака (Идеология одного идиолекта) // Шапир М. И. Universum Versus: Язык – стих – смысл в русской поэзии XVIII–XX веков. Кн. 2. М., 2015. С. 100–143.

Шиндин 1991 – Шиндин С. Г. К интерпретации «Стихов о неизвестном солдате» // Осип Мандельштам. Поэтика и текстология. Материалы научной конференции 27–29 декабря 1991 г. М., 1991. С. 94–98.

Шмид 2013 – Шмид В. Проза Пушкина в поэтическом прочтении. «Повести Белкина» и «Пиковая дама». Изд. 2‐е, испр. и доп. СПб., 2013.

Шубинский 2014 – Шубинский В. Зодчий: Жизнь Николая Гумилева. М., 2014.

Эко 2007 – Эко У. Роль читателя. Исследования по семиотике текста / Пер. с англ. и итал. С. Серебряного. СПб., 2007.

Эренбург 1990 – Эренбург И. Люди, годы, жизнь. Воспоминания. Т. 1. М., 1990.

Эткинд 1991 – Эткинд Е. Г. Осип Мандельштам – трилогия о веке // Слово и судьба. Осип Мандельштам. Исследования и материалы. М., 1991.

Юрчак 2014 – Юрчак А. Это было навсегда, пока не кончилось. Последнее советское поколение.М., 2014.

Юрьев 2013 – Юрьев О. Осип Мандельштам: Параллельно-перпендикулярное десятилетие // Юрьев О. Заполненные зияния. М., 2013. С. 19–27.

Юрьев 2018 – Юрьев О. Неспособность к искажению: статьи, эссе, интервью. СПб., 2018.

Якобсон 1978 – Якобсон Р. О. О лингвистических аспектах перевода // Вопросы теории перевода в зарубежной лингвистике. М., 1978. С. 16–24.

Cacciari, Glucksberg 1995 – Cacciari C., Glucksberg S. Imagining idiomatic expressions: Literal or figurative meanings? // Idioms: Structural and psychological perspectives / Ed. by M. Everaert, E. J. van der Linden, A. Schenk & R. Shreuder. New Jersey, 1995. P. 43–56.

Fish 1980 – Fish S. Is There a Text in This Class? The Authority of Interpretive Communities. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1980.

Gronas 2011 – Gronas M. Mnemonic Poets: The Tip-of-the-Tongue State, the Saussurean Anagram, and Mechanisms of Mnemonic Creativity // Gronas M. Cognitive Poetics and Cultural Memory: Russian Literary Mnemonics. New York; London: Routledge, 2011. P. 97–129.

Kahn 2017 – Kahn A. Canonical Mandel’stam // Twentieth-Century Russian Poetry: Reinventing the Canon / Ed. by Katharine Hodgson, Joanne Shelton and Alexandra Smith. Cambridge, UK: Open Book Publishers, 2017. P. 157–200.

Lachmann 2008 – Lachmann R. Mnemonic and Intertextual Aspects of Literature // Cultural memory studies: an international and interdisciplinary hand-book / Ed. by Astrid Erll, Ansgar Nünning. Berlin; New York, 2008. P. 301–310.

Loseff 1984 – Loseff L. On the Beneficience of Censorship: Aesopian Language in Russian Literature. München, 1984.

Manin 2012 – Manin D. The Right Word in the Let Place: Measuring Lexical Foregrounding in Poetry and Prose // Scientific Study of Literature. 2012. Vol. 2. № 2. P. 273–300.

Napolitano 2017 – Napolitano P. Osip Mandel’štam: i Quaderni di Mosca. Firenze: Biblioteca di Studi Slavistici, 2017.

Omazić 2008 – Omazić M. Processing of idioms and idiom modifications // Phraseology: An interdisciplinary perspective / Ed. by Sylviane Granger, Fanny Meunier. Amsterdam; Philadelphia, 2008. P. 67–79.

Phillips 2015 – Phillips N. M. Literary Neuroscience and History of Mind: An Interdisciplinary fMRI Study of Attention and Jane Austen // The Oxford Handbook of Cognitive Literary Studies / Ed. by Lisa Zunshine. Oxford; New York: Oxford University Press, 2015. P. 55–81.

Richardson 2015 – Richardson A. Imagination: Literary and Cognitive Intersections // The Oxford Handbook of Cognitive Literary Studies / Ed. by Lisa Zunshine. Oxford; New York: Oxford University Press, 2015. P. 225–245.

Ronen 1977 – Ronen O. A Beam upon the Axe. Some Antecedents of Osip Mandel’stam’s «Umyvalsja noc’ju na dvore…» // Slavica Hierosolymitana. 1977. Vol. I.

Ronen 1983 – Ronen O. An approach to Mandel’štam. Jerusalem: Magnes Press; Hebrew University, 1983. P. 158–176.

Shelya, Sobchuk 2017 – Shelya A., Sobchuk O. The shortest species: how the length of Russian poetry changed (1750–1921) // Studia Metrica et Poetica. 2017. Vol. 4. № 1. P. 66–84.

Taranovsky 1976 – Taranovsky K. Essays on Mandel’štam. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1976.

Uspenskij P. 2015 — Uspenskij P. «Precisely ‘That’»: Vladislav Chodasevič’s Poetic Technique in Mandel’štam’s Novye stichi // Scando-Slavica. 2015. Vol. 61. № 2. Р. 207–220.

Uspenskij P. 2018 – Uspenskij P. Стихотворение Осипа Мандельштама «На откосы, Волга, хлынь…»: семантика и поэтика // Scando-Slavica. 2018. Vol. 64. № 2. Р. 135–155.

Van Lancker Sidtis 2006 – Van Lancker Sidtis D. Where in the brain is nonliteral language? // Metaphor and Symbol. 2006. Vol. 21(4). P. 213–244.

Vančová 2014 – Vančová H. Eye Movements During The Reading of Literary Text // Language, Individual & Society. 2014. Vol. 8. P. 150–157.

Zeeman 1987 – Zeeman P. Metaphorical language in Mandel’stam // Russian Literature. 1987. Vol. 21. № 3. P. 313–346.

1

Разбор одного из приведенных, а также других (аналогичных) примеров см. в докладе М. И. Шапира 1992 года «Об одной тенденции в современном мандельштамоведении». URL: http://old.guelman.ru/slava/skandaly/m2.htm. Не можем не отметить, что его критика докладчика слишком персонализирована и практически не затрагивает саму интертекстуальную теорию в ее «хорошем», «правильном», «филологическом» виде. Возможность такого «чистого» существования теории у нас вызывает определенные сомнения, о чем см. ниже.

2

Интересно, что в начале 1970‐х годов к концептуальному описанию цитатности в поэзии другого модерниста – Блока – обратилась З. Г. Минц, см. ее статью «Функция реминисценций в поэтике Ал. Блока» (1973) [Минц 1973/1999]. Исследовательница предложила глубокое системное описание специфики и функций интертекстуальности в лирике поэта, однако в ее работе мы не находим того нормирования рецепции, которое сформировалось в мандельштамоведении: для Минц в этой статье прежде всего важно реконструировать объективные цитатные стратегии Блока (учитывающие культурный язык символизма), а не предложить конкретные интерпретации текстов (см. обсуждение проблемы интерпретации ниже).

3

См. нюансированный обзор генезиса и особенностей парадигмы подтекстов, написанный сторонником сложившегося подхода: [Сошкин 2015: 9–44; прим.: с. 227–301]. Наше описание несколько отличается от указанного, оно более схематично и исходит из позиции внешнего наблюдателя, а не ведется изнутри парадигмы.

4

Необходимо оговорить, что указанная тенденция в большей степени актуальна для поэзии постсимволизма. Хотя сама культурная модернизация и создание новой литературы приводят к тому, что цитация прежних текстов оказывается маркированной, по-видимому, в символистскую эпоху мемориальная функция заслонялась другими, в частности философской (см. классическую статью З. Г. Минц 1979 года «О некоторых „неомифологических“ текстах в творчестве русских символистов», в которой показано, как для авторов цитация становится частью символистского мировоззрения и символистской философии [Минц 1979/2004]; авторские интенции, впрочем, не отменяют того факта, что для читателей мемориальная функция могла быть более существенной). В определенной перспективе можно считать, что постсимволизм усвоил цитатную технику символистов, однако лишил ее философского наполнения и вывел на первый план идею напоминания о текстах; поводом к этой перемене могло быть предощущение социальных и культурных катастроф и сами исторические события.

5

О чтении между строк и эзоповом языке советского времени см.: [Loseff 1984; Каспэ 2018: 235–241; Вайль, Генис 2018: 191–196]. Приведем в связи со сказанным афористическую формулировку Вайля и Гениса: «Мир, в котором эзопова словесность замещает обыкновенную, требует особого способа восприятия. Читатель становится не пассивным субъектом, а активным соавтором. Более того, читатель превращается в члена особой партии, вступает в общество понимающих, в заговор людей, овладевших тайным – эзоповым – языком» [Вайль, Генис 2018: 193].

Тот факт, что интепретативный режим творчества Мандельштама стал базироваться на смыслах, поставляемых предшествующей культурной традицией, надо полагать, в значительной степени связан с культурной практикой обмена цитатами в разговорной речи, расцветшей в оттепельные годы и до сих пор сохранившейся у людей, сформировавшихся в советское время. По другой афористической формулировке Вайля и Гениса, «цитаты были профессиональным кодом шестидесятников, выполняя еше и функции опознавательности: по первым же словам угадывался единомышленник или идейный противник» [Вайль, Генис 2018: 176]. Авторам настоящей книги не раз доводилось слышать от коллег старшего поколения устные истории, в которых цитатным кодом для опознавания «своих» в 1970–1980‐е годы служили и стихи самого Мандельштама (так, способность человека подхватить цитату после фразы «Мы с тобой на кухне посидим» определяла дальнейшее времяпрепровождение). В каком-то смысле мышление цитатами и цитатный дискурс были приписаны и самому поэту.

Таким образом, мы предварительно можем говорить о том, что толкование Мандельштама в советское время основывается на совмещении практики чтения между строк и растворенного в повседневной жизни пристрастия к цитированию. Обе практики были связаны с идентичностью интеллигентского сообщества и формировали «своего Мандельштама». Образ поэта, стихи которого перенасыщены культурными отсылками, был противопоставлен официальной культуре советской эпохи и, по всей вероятности, хоршо встраивался во вненаходимость как в ключевое состояние человека послесталинского времени [Юрчак 2014]. Вместе с тем такой образ стихов поэта дополнялся канонизацией его личности и биографии, и здесь политическая оппозиционная составляющая (эпиграмма на Сталина) играла едва ли не ключевую роль. См. очень пристрастное, но содержащее много важных замечаний эссе О. Юрьева: [Юрьев 2013]. Обозначенные здесь темы нуждаются в дополнительном изучении.

6

В связи с удовольствием от «вчитанных» подтекстов уместно, кажется, вспомнить цитату из письма В. Шилейко к А. Ахматовой, которую приводит А. Найман в «Рассказах о Анне Ахматовой»:

Она показала мне несколько писем Шилейки, написанных каллиграфическим почерком, в изящной манере, с очаровательными наблюдениями книжного человека, с выписками на разных языках. «Целый день читаю Сервиевы комментарии к Вергилию. Прелестно! Вот Вам маленькие глупости:

И вежлив будь с надменной скукой (Мандельштам)

Nonne fuit satius tristes Amaryllidis iras

Atque superba grati fastidia.

Verg. Ecl. ii, vv. 14–15

А Оська никогда и не заглядывал в Мантуанскую душу». (Двустишие из «Буколик»: Разве не было [мне] довольно печалящей гневливости Амариллиды / И надменного отвращения милого [Меналка]?) [Найман 1989: 80].

Апелляция к биографии не выглядит сильным аргументом, но для нас важно отметить, что современники Мандельштама, в отличие от многих позднейших исследователей, были готовы видеть в текстовых пересечениях случайное совпадение и получать от него удовольствие, не придавая перекличке характер глубинной смысловой связи.

7

Ср. с замечанием Л. Я. Гинзбург во втором издании книги «О лирике» (1974): «Ассоциативность творчества и ассоциативность восприятия заложены в самом существе поэзии. Но значение их неуклонно возрастало вместе с индивидуализацией контекста. Поэзия устойчивых стилей давала заранее смысловой ключ к своему словесному материалу. „Новая поэзия“ возложила эти функции на читателя. Процесс этот в конечном счете привел к возникновению понятия подтекст и к злоупотреблению этим понятием. Граница между текстом и подтекстом неопределима. Вся специфика поэтической речи – ассоциативность, обертона, отношения между смысловыми единицами, даже реалии, житейские и культурные, необходимые для понимания смысла, – все грозит провалиться в подтекст. Что же тогда остается на долю текста – слова в их словарном значении? Очевидно, надо говорить не о подтексте, но о тексте в его реальном семантическом строении, о контексте, определяющем значение поэтических слов» [Гинзбург 1997: 333–334].

См. также недавнюю ремарку в эссе О. Юрьева о другом поэте: «…я не стал бы искать в каждой его строке отсылки к чужим конкретным текстам, чем грешат филологи <…> Большой поэт потому и большой, что сам, бывает, порождает совершенно новые образы и контексты» [Юрьев 2018: 232].

8

Отметим, что в исследовании языка Мандельштама выделяется отдельная область изучения межъязыковых каламбуров. С момента публикации новаторской статьи Г. А. Левинтона [Левинтон 1979] фонд межъязыковых каламбуров в стихах Мандельштама периодически пополняется [Успенский Ф. 2014: 23–43; Литвина, Успенский 2016; Сарычева 2015; Сурат 2017]. Однако, несмотря на ряд остроумных и убедительных наблюдений, такой подход чреват опасностью вчитывания в стихи Мандельштама несуществующих языковых подтекстов, см., например, по преимуществу бездоказательные и произвольные построения Л. Р. Городецкого.

9

Нельзя не указать на попытки объяснять семантику Мандельштама, опираясь на разнообразные теории метафоры. См., например, опыт описания метафорики поэта через наложение проступающих друг через друга фреймов: [Zeeman 1987]. Надо полагать, такой путь по-своему перспективен, и к лирике поэта можно приложить, например, теорию метафоры как соединения двух доменов, разработанную Дж. Лакоффом. Хотя в работе мы иногда оперируем идеей концептуальных языковых метафор, в целом мы решили пойти по более традиционному пути, в рамках которого метафора (во всяком случае, метафора Мандельштама) вырастает прежде всего из языка, а не из концептуальных представлений (при всей нестрогости этого разделения). Такое решение продиктовано еще и тем, что в поэтике Мандельштама очень сложно провести границу между метафорами и неметафорами, – его стихи насквозь метафоричны. Оперирование сложными теоретическими построениями в этом вопросе, как нам кажется, переусложнило бы работу и увело бы в сторону от ключевого вопроса – как семантика стихов Мандельштама возникает благодаря взаимодействию с языком и языковыми нормами.

10

Следует подчеркнуть, что при этом мы старались уйти от представлений (во многом, впрочем, оправданных), согласно которым дискурсы и речевая деятельность сплошь основаны на готовых элементах языка. В такой перспективе речь всегда порождается благодаря этим элементам, и нет существенной разницы между идиомами, с одной стороны, и просто наиболее привычными словосочетаниями, с другой. Такая модель речи, в частности, задана в яркой и отчасти повлиявшей на нашу работу книге Б. М. Гаспарова [1996]. В концепции ученого восприятие и порождение речи основаны на «готовых блоках» – коммуникативных фрагментах (которые соединяются между собой, причем иногда между ними виден шов). Забегая несколько вперед, на двух примерах предельно схематично проиллюстрируем, чем нам не близок такой подход в рамках наших построений. Возьмем две строки Мандельштама: «вооруженный зреньем узких ос» и «Так вот бушлатник шершавую песню поет». Фрагменты строк – вооруженный зреньем и шершавая песня – резонно воспринимать как яркие авторские метафоры. В перспективе наших рассуждений одна из этих метафор отталкивается от идиомы, а другая нет. Так, вооруженный зреньем мы объясняем через идиому видно невооруженным глазом/взглядом, которая в строке сильно трансформируется. В случае с шершавой песней мы не можем указать на готовый языковой материал, который здесь подвергся трансформации. Однако в перспективе представлений о тотальном характере готовых блоков и коммуникативных фрагментов обе метафоры должны восприниматься как их трансформация. Подобно тому как вооруженный зреньем трансформирует известную идиому, шершавая песня отталкивается от распространенных «готовых блоков» – веселая / грустная / медленная / задушевная / грубая … песня и вместо ожидаемого элемента подставляет оригинальный – шершавый. Нам представляется, что объединение этих двух случаев не вполне правомерно, – здесь мы имеем дело с разными примерами. Вместе с тем мы признаем, что в нашем каталоге дальнейших примеров наверняка есть случаи, которые можно счесть слабосвязанными с идиоматикой.

11

Само слово фразеология во многих исследованиях обозначает разные явления. Как следует из обзора литературы, нас интересует работа Мандельштама с фразеологическим планом русского языка. Однако в некоторых работах, анализирующих поэтическую фразеологию, под фразеологией понимаются не общеязыковые элементы, а то, как в творчестве одного автора или группы авторов в определенный литературный период называются определенные явления (например, поэт – сын Феба или любимец Феба). В таких исследованиях в качестве фразеологизмов выступают устойчивые словосочетания, характерные для литературных текстов. См., например, работы А. Д. Григорьевой: [Григорьева 1964].

Язык Мандельштама в первом приближении описывался в этом ключе, см. попытку классифицировать наименования человека в его стихах – «Фразеологические наименования человека в стихотворениях О. Мандельштама: словарь» [Гончарова 2011].

Такой подход к фразеологии в нашей работе не учитывается.

12

См., например, один из подступов: [Бобрик 2018].

13

В терминологии И. А. Мельчука это несвободное словосочетание уместнее назвать прагматемой. В рамках данной работы важнее, однако, тот факт, что мы имеем дело именно с устойчивым и распространенным несвободным словосочетанием.

14

Может показаться, что это выражение приобрело эротический смысл лишь недавно, однако, согласно данным НКРЯ, фраза встречается в таком значении в первой трети XX века. См., например, у В. Я. Брюсова: «Корецкий схватил ее за руку, пытался обнять, повторял: – Я люблю тебя! Я хочу тебя!» («Через пятнадцать лет», 1909); у А. И. Куприна: «Я хочу тебя, только тебя… тебя… тебя одного!» («Яма», 1909–1915) и у других авторов.

15

По наблюдению О. Ронена, здесь парономастически обыгрывается фразеологизм петь с голоса [Ronen 1983: 173]. Однако учитывая другой случай употребления – «Я один в России работаю с голосу…» («Четвертая проза», 1930), можно предположить, что выражение с голоса Мандельштам использовал как автономное, не связанное с определенным глаголом.

16

[Ronen 1983: 218].

17

В этой строке можно увидеть и другое несвободное словосочетание – гости дорогие. Однако в отличие от ночь напролет оно употреблено в достаточно сложном контексте, поэтому рассматривается в разделе 6.

18

Это речение, ставшее крылатым, традиционно приписывается маркизе де Помпадур или Людовику XV.

19

Марь Иваннами называли обезьянок бродячих актеров. «Как показывает собранный нами материал, вполне идиоматический приказ обезьянщика „Изобрази еще…“ (= „Покажи, как…“) призывает зверька не вытягивать жребий, но представить, на потеху публике, очередную бабу с коромыслом» [Зельченко 2019: 29].

20

[Полякова 1997: 111].

21

Сила тяжести, открытая Ньютоном [Гаспаров М. 2001: 643].

22

Боевой клин – «военный технический термин» [Гаспаров Б. 1994: 226].

23

В данном случае строка из стихотворения приводится по: [Мандельштам I: 112], о варианте 2‐й строки 3‐й строфы см. в комментариях: [Там же: 512].

24

Во фразе пахло до отказу легко увидеть нарушение сочетаемости: у силы запаха нет предела, в отличие от пространства, которое легко заполняется чем-то до отказа.

25

В данном случае цитата приводится по тексту, подготовленному И. Семенко: [Мандельштам 1990: 132]. См. также: [Мандельштам 1992: 123]. В других изданиях строка печатается по-другому: «Полужестока, полусладка…». Вариант Семенко нам представляется более правильным.

26

Добавим, что из‐за эллипсиса глагола слово клин здесь может ассоциативно встраиваться в конструкцию вогнать/вбить клин во что-либо.

27

Отметим с осторожностью сходство формулировки «черным пламенем Федра горит» с идиомой «гореть синим пламенем», возможно тоже дополняющей смысл строки.

28

В другом стихотворении этого года – «Сестры – тяжесть и нежность…» – С. Золян и М. Лотман видят актуализацию семантики ‘света’ в строке «У меня остается одна забота на свете…». По предположению исследователей, контекст снимает здесь фразеологичность выражения на свете [Золян, Лотман 2012: 66].

29

При последнем прочтении, вероятно, можно дополнительно увидеть и буквализацию идиомы спать мертвым сном.

30

В раннем стихотворении «Вот дароносица, как солнце золотое…» (1915) в строках «Чтоб полной грудью мы вне времени вздохнули / О луговине той, где время не бежит» тоже используется идиома бег времени, модифицированная так, что она обозначает полную остановку времени.

31

В связи с этой строкой М. Л. Гаспаров приводит название одной из частей цикла Р. Шумана «Карнавал» – «Танцующие буквы (A. S. С. H. – S. С. H. A.)» [Гаспаров 2001: 656].

32

Это соображение подтверждается и отказом от чернового варианта – «Изумили сон веков» [Мандельштам I: 480].

33

См. в «Вешних водах» И. С. Тургенева: «– А что? – переспросил Полозов, пропуская в рот один из тех продольных ломтиков, на которые распадается мясо апельсина».

34

Семантика ‘сражения’, содержащаяся в слове бои, перекликается с лексемой точка (возникшей под влиянием слова радиоточка – именно этим словом в одном из вариантов называлось стихотворение [Мандельштам I: 634]): оба слова вместе могут обыгрывать фразему огневая точка (бои – через сему ‘войны’ – легко соотносятся с этим словосочетанием). Это наблюдение, если оно справедливо, дает возможность понять семантическое взаимоналожение рядов (звуки радиопередачи известий Москвы и бой кремлевских курантов субъект воспринимает в свете военных ассоциаций), но не объясняет его прагматики.

35

См., например, в «Доходном месте» (1856) А. Н. Островского: «Поутру пойду в присутствие, после присутствия домой незачем ходить – посижу в трактире до вечера; а вечером домой, один, на холодную постель… зальюсь слезами! И так каждый день!»; или у Э. Золя в романе «Доктор Паскаль» (1893): «Как ужасно было, однако, доктору возвращение в сырую, давным-давно заброшенную им собственную спальню, где его ожидала холодная постель одинокого человека» (Собрание сочинений Эмиля Золя. Т. 21: Доктор Паскаль: роман / Пер. В. Л. Ранцов. СПб.: Типография братьев Пантелеевых, 1898. С. 275).

36

По замечанию Г. А. Левинтона, появление здесь слова «оборот» может быть мотивировано тем, что по-французски «подсолнечник» – «tournesol» (цит. по: [Сошкин 2015: 245–246]).

37

Традиционно в этой строке принято видеть реминисценцию из «Современной оды» Н. А. Некрасова: «И – беру небеса во свидетели – / Уважаю тебя глубоко» [Мандельштам I: 659]. Эта отсылка восстанавливается и на основе ритма, и на основе лексического совпадения. Однако с учетом идиоматики фактор лексического сходства, очевидно, отпадает: это не конкретная перекличка, а частотное, не привязанное к автору идиоматическое выражение.

38

По мнению Б. М. Гаспарова, как намек на технический термин может быть воспринята хилая ласточка из строк «Научи меня, ласточка хилая, / Разучившаяся летать…», поскольку прилагательное хилая применяется к машинам: хилая машина – «слабосильная, ненадежная, опасная в обращении» [Гаспаров Б. 1994: 227]. Нам, однако, не удалось обнаружить выражение хилая машина в источниках до 1937 года.

39

Ср.: «При высокой „прозрачности“ элементов могила ‘место захоронения’ (прямое значение) и неизвестный солдат ‘военнослужащий с неидентифицированной личностью’ (метафорический перенос) остается завуалированность оборота, который главным образом обозначает ‘архитектурный объект’ на месте погребения (что не обязательно) останков бойцов (не только лиц с воинским званием солдат, но и сержант, лейтенант, майор и др.), погибших при исполнении» [Василенко А. 2015: 63].

40

Высшая мера обыгрывается и в стихотворении 1934 года, традиционно относимом к шуточным (несмотря на свою зловещую тему): «Один портной / С хорошей головой / Приговорен был к высшей мере. / И что ж – портновской следуя манере, / С себя он мерку снял – / И до сих пор живой» [Мандельштам I: 342]. В стихах, по точной формулировке И. З. Сурат, портной «обхитрил не что-нибудь, а саму смерть, обманул ее, подменив высшую меру портновской меркой. Этим магическим действием он травестировал смерть и отогнал ее от себя. Для самого поэта таким магическим действием является подмена слова, снижение меры до мерки» [Сурат 2009: 197].

В перспективе нашей темы важно добавить, что стихотворение насквозь фразеологично и переосмысление слов возможно не только за счет их фонетической близости и близости корней, но и за счет устойчивых языковых конструкций: приговорить к высшей мере и снять мерку с кого-либо (как будто именно в силу фразеологии слова могут меняться местами).

41

Может показаться, что эта коллокация недавно закрепилась в языке, однако в основном корпусе НКРЯ она зафиксирована 56 раз до 1912 года, когда был написан «Лютеранин».

42

См., например: «Собрал в один комок всю волю» (М. А. Шолохов, «Путь-дороженька», 1925); «Надо только собрать в комок волю и напрячь желание» (А. И. Куприн, «Жанета», 1933).

43

В первой строке обсуждаемого стихотворения – «Век мой, зверь мой», возможно, ритмически и отчасти лексически отражается поговорка «День мой – век мой… (с разными продолжениями: а неделя – и весь живот / что до нас дошло, то и к нам пришло)».

44

В целом это известный в лексической стилистике прием, называемый гипаллагой.

45

С нашей точки зрения, для данного примера не актуальны выражения, предполагающие некие действия в уме (держать, считать и т. п.), соответственно, этот комплекс значений фразеологизма не актуализируется.

46

См., например, у Пушкина: «Единый план „Ада“ есть уже плод высокого гения» («О статьях Кюхельбекера в альманахе „Мнемозина“» – Пушкин А. С. Собр. соч.: В 10 т. М.: ГИХЛ, 1962. Т. 6. С. 269).

47

Метафора эволюционного дерева применительно к языкам была введена в науку в середине XIX века Августом Шлейхером.

48

Возможно, эта строка также учитывает поговорку с волками жить – по-волчьи выть.

49

Редкое выражение первозданная красота характерно для прозаических текстов. См., например: «Эта истинная сущность действительности есть красота: – первозданная красота мира и человека, созданных Творцом» (Яков Петрович Полонский. Его жизнь и сочинения / Составил В. Покровский. М., 1906. С. 216). В поэзии же встречается первозданная краса. См., например: «О первозданная краса» (М. Кузмин, «Италия», 1920), «…горящий звездной славой / И первозданною красой» (В. Ходасевич, «Звезды», 1925).

В поддержку нашей догадки о замене слова любопытно отметить, что Н. К. Чуковский в своем очерке «О Мандельштаме» неправильно цитирует соответствующую строку: «Мне в своей первозданной красе» (Чуковский Н. К. О том, что видел. М., 2005. С. 189).

50

В подготовленном М. Л. Гаспаровым издании строка напечатана по-другому: «Здесь провал превыше наших сил» [Мандельштам 2001: 183]. Судя по всему, исследователь в данном случае восстановил черновой вариант (см.: [Мандельштам 1990: 112; Мандельштам I: 478]). Во всех других авторитетных изданиях – «сильнее наших сил» [Мандельштам I: 171; Мандельштам 1990: 112; Мандельштам 1992: 107].

51

В издании, подготовленном М. Л. Гаспаровым, – «Тараканьи смеются глазища» [Мандельштам 2000: 197]. В других авторитетных изданиях – «усища» [Мандельштам 1990: 126; Мандельштам 1992: 119; Мандельштам I: 184]. При этом в автографе из следственного дела – «глазища», однако комментаторам это представляется результатом описки [Мандельштам I: 617]. Интересно, что вариант строки «Тараканьи смеются глазища» тоже связан с идиоматикой: в узусе есть выражение глаза смеются.

52

Ср.: «Мелкий дождь сеет с утра…» (И. С. Тургенев); «Серое небо низко повисло, и беспрерывно сеет на нас мелкий дождь» (В. Гаршин).

53

Словосочетание чаша чаш, в свою очередь, построено по аналогии с известными библеизмами (Песнь песней, Царь царей, Святая святых и др.), где семантика превосходной степени лаконично выражена с помощью грамматической конструкции.

54

А. К. Жолковский обратил внимание на то, что в первой строфе стихотворения может также обыгрываться выражение сравнять с землей (это объясняет соседство глагола сравнивать с равнинами и их равенством): «При таком чтении, не сравнивай исходит от самого поэта, носит отчетливо оборонительный характер и не противоречит „уравнительному“ значению слова (сравнивать с землей), активизированному последующим соглашался с равенством» [Жолковский 1999]. Если так, то пример в нашей классификации должен быть отнесен к другой группе – 5, так как в нем друг на друга накладывается несколько фразеологизмов.

55

Подчеркнем, что в данном случае, во-первых, мы не обращаемся к литературным координатам текста, во-вторых, проанализировали вымытую басню, а не до оскомины зеленую долину, в которой традиционно усматривают реминисценцию из басни Крылова «Лисица и виноград» («На взгляд-то он хорош / Да зелен – ягодки нет зрелой: / Тотчас оскомину набьешь»). С нашей точки зрения, при всем настойчивом желании опровергнуть этот пример Крыловым, «Лисица и виноград» никак не объясняет словосочетание вымытая басня (особенно прилагательное).

56

См., например, в книге К. Чуковского «Рассказы о Некрасове»: «Чернышевский был заживо похоронен в Сибири» (Чуковский К. Рассказы о Некрасове. Л., 1930. С. 5).

57

Впрочем, связь земли (в частности, как метонимического обозначения людей, на ней проживающих) и каких-либо форм речевого действия может восходить к Библии. См., например: «Если вопияла на меня земля моя и жаловались на меня борозды ее» (Иов 31:38); «Да восхвалят Его небеса и земля» (Пс. 68:35); «Восплачет о сем земля» (Иер. 4:28).

58

Конечно, здесь возникает затруднение: как объяснить небольшое количество случаев антонимии в стихах поэта. Возможно, и здесь мы обнаружили не все примеры. Признаемся, что однозначного объяснения у нас нет, – вопрос, очевидно, остается открытым. Выскажем предположение, что антонимические замены по своей природе воспринимаются как искусственные и злоупотребление ими разрушило бы органичность поэтической речи Мандельштама.

59

Об украинизмах в творчестве Мандельштама см.: [Вайсбанд 2008]. Как и в других случаях межъязыковой интерференции, на первый план здесь выступает сходство иноязычного слова со словами русского языка.

60

В том же стихотворении, в строке «В кремнистый путь из старой песни», Г. А. Левинтон предлагал видеть замену кремнистый ← тернистый [Левинтон 1971: 53], а Ронен – кремнистый ← крестный [Ronen 1983: 219]. В свете предшествующей строки – «И я хочу вложить персты» – такого рода сакральные ассоциации закономерны, однако нам эти примеры не кажутся до конца убедительными (хотя опровергнуть их мы тоже не можем; если выбирать из двух вариантов, версия Г. А. Левинтона представляется нам предпочтительнее).

61

В черновых вариантах «Стихов о русской поэзии» есть строка «И в сапожках мягких ката», в которой О. Ронен увидел замену слова кот (из названия сказки «Кот в сапогах») на слово кат [Ronen 1983: 93]. Впрочем, эта замена не изоритмична (при сильной фонетической близости двух слов).

62

Судя по данным НКРЯ, это выражение не было распространенным. Однако след его существования можно найти. См. фразу из письма (1897) Ал.П. Чехова к А. П. Чехову: «Получил ли деньги из театральной конторы? <…> после твоего открытого письма я пустил в ход все чары обаяния на девицу и получил успокоительный ответ, на котором и сам успокоился» (Чехов А. П. Полн. собр. соч. и писем: В 30 т. Письма. М., 1978. Т. 6. С. 656).

63

Б. М. Гаспаров сопоставил строки «Впереди – не провал, а промер, / И бороться за воздух прожиточный» с эсхатологическими предчувствиями А. Белого, выраженными, в частности, в словах: «Дух захватывает. Ведь за Ницше – обрыв» [Гаспаров Б. 1994: 225]. М. Л. Гаспаров, опираясь на это исследование, предлагает сравнить обсуждаемые строки «Солдата» с фразеологизмом дух захватывает [Гаспаров М. 1996: 75]. В словосочетании воздух прожиточный мы не обнаруживаем связи с выражением дух захватывает.

64

Ср., например, в «Джоне Боттоме» (1926) В. Ходасевича: «Ослабли немцы наконец. / Их били мы, как моль» (пример приведен Е. Сошкиным).

65

Интересно, что этот тип контаминации проявляется, по-видимому, и в случае литературного цитирования в стихах Мандельштама. Так, например, обращалось внимание на то, что в строке «Весь день твержу: печаль моя жирна» («10 января 1934 года») контаминируются пушкинское печаль моя светла и печаль жирна тече из «Слова о полку Игореве» [Тарановский 2000: 17; Левинтон 1971: 51]. Думается, что языковой механизм работы с «готовыми» элементами языка оказывается первичным и по его модели устроена работа с литературными претекстами. По всей вероятности, мы можем говорить об одном и том же механизме.

66

По данным НКРЯ, выражение как нельзя скорее не употреблялось.

67

Эта семантическая игра разворачивается в тексте не на основе контаминаций идиом / коллокаций. Впрочем, один пример из соседнего стихотворения, похоже, попадает в наш список: «Два сонных яблока на роговой облатке / Сияют перистым огнем» («Нет, никогда, ничей я не был современник…», 1924). Как было замечено, здесь синтезируются роговая оболочка и розовая облатка (из «Евгения Онегина»: «Облатка розовая сохнет / На воспаленном языке») [Ронен 1983: 359; Сурат 2009: 287].

68

О. Ронен считал, что речь идет о больной совести [Ronen 1983: 277], однако мы не согласны с этой интерпретацией.

69

Ср. в шуточном стихотворении 1934 года: «За управдомом шлют. Тот гневом обуян» («Какой-то гражданин, не то чтоб слишком пьян…»; [Мандельштам I: 342]).

70

Возможно, здесь проявляется другое выражение – малиновая жизнь, см. у Чехова в «Трех сестрах»: «Маша. Эх-ма, жизнь малиновая, где наша не пропадала!» (Чехов А. П. Полн. собр. соч. и писем: В 30 т. Сочинения. М., 1978. Т. 12–13. С. 136). М. Л. Гаспаров предложил также вспомнить поговорку: не жизнь, а малина [Гаспаров М. 2001: 647].

71

Ср. вариант: «нацелясь на смерть» [Мандельштам 1992: 97]. В других авторитетных изданиях – [Мандельштам 1990: 100; Мандельштам I: 160] – печатается «как прицелясь».

72

Строки приводятся по изданию: [Мандельштам 1992: 155].

73

Цит. по: [Мандельштам I: 156]. Во всех других авторитетных изданиях «заученную вхруст». Этот более распространный вариант не отменяет, как кажется, наших рассуждений (вхруст в любом случае появляется из‐за идиомы затвердить назубок).

74

Цит. по: [Мандельштам I: 194]. Во всех остальных авторитетных изданиях – «окающих ртами». Если вариант «окающих ртами» верный, то из наших рассуждений необходимо исключить выражение охать от восхищения.

75

Этот эффект, называемый также законом Хаббла, был доказан в 1920‐е годы, однако общепринятым стал только в 1950‐е. Мандельштам, однако, мог о нем знать, поскольку он обсуждался в периодике. Так, в майском номере «Нового мира» за 1936 год В. Е. Львов критически оценивал открытия физика Жоржа Леметра, еще одного ученого, который открыл эффект расширяющейся Вселенной. Львов осуждающе писал: «Сделанное, однако, недавно астрономическое открытие, гласящее, что звездные скопления (галактики) движутся, как правило, со скоростями, направленными прочь от Млечного Пути, привлекаются авторами божественных уравнений в качестве „доказательства“ в пользу <…> расширения радиуса мира» (Львов В. Е. На фронте физики // Новый мир. 1936. № 5. С. 146, разрядка автора статьи). В этой статье термин «расширяющаяся Вселенная» несколько раз приводится в цитатах из физических работ (Там же. С. 148). Благодарим В. Губайловского за указание на статью Львова.

76

Полякова приводит эту строку из Гете в связи с образом зрячей стопы из вариантов к стихотворению «10 января 1934 года» («На звуковых громад крутые всхоры / Его ступала зрячая стопа»).

77

В связи с этим примером прокомментируем строки, формально не относящиеся к этому классу: «Нет имени у них. Войди в их хрящ – / И будешь ты наследником их княжеств» («Не у меня, не у тебя – у них…», 1936). Идея наследования, связанная с образом хряща, наводит на мысль, что хрящ может метонимически заменять колено, у которого, в свою очередь, есть значение ‘разветвление рода, родословного генеалогического древа’. Таким образом, выражение войди в их хрящ значит ‘войди в их род’, что подкрепляется лексически и семантически близким выражением войти в состав.

78

Сема ‘родства’ в словосочетании голоса на молоке может подкрепляться ассоциацией с выражением на киселе (из выражения седьмая вода на киселе). Эта ассоциация интерпретирует родство голосов как случайное.

79

Приводится по: [Мандельштам I: 486].

80

См. в «Скандалисте» (1928) В. Каверина: «Был седьмой час утра, рассеянный свет стоял над лестницами и коридорами общежития».

81

Ср. выражение сын века, например, в заглавии книги Мюссе «Исповедь сына века» [Ronen 1983: 226].

82

См. почти фразеологическое соседство слов просвет и душа: «Тут чем художественнее переданы просветы в те пучины души, которые живут в человеке…» (П. В. Анненков. Письма И. С. Тургеневу, 1875–1883); «Есть в деревне своя поэзия, есть просветы, пробуждающие звуки в душе музыканта…» (В. С. Серова. Встреча с Л. Н. Толстым на музыкальном поприще, 1894).

83

Что же касается притворной нежности, то она является лексической цитатой из хрестоматийной элегии Баратынского «Признание» («Притворной нежности не требуй от меня…»), см., например, комментарий в изд.: [Мандельштам 1990б: 291].

84

Отметим, впрочем, что выражение рыть волны / рыться в волнах употреблялось в литературном языке XIX века [Пеньковский 2012: 549]. См., например, у Тютчева: «И роет волны ярый ветр!..» («Послание Горация к Меценату», 1819); у Вяземского: «Ветер роет волну, ветер мечет волну» («Босфор», 1849).

85

Возможно, обсуждаемое выражение на лексическом уровне подкрепляется также коллокацией держать спину.

86

Определение из позднего словаря, составленного по материалам 1980–1990‐х гг. (Елистратов В. С. Словарь русского арго. М.: Русские словари, 2000). В более ранних источниках это выражение не фиксируется, однако в контексте злобы жабры появляются у А. Белого: « – На шее-то – жабры. / Не жабры, а – железы шейные: вспухли! / – Вздул жабры! / Как будто со зла это карлик вздул жабры: болезнь раздувала» («Москва под ударом», 1926). Косвенным образом на идиоматичность словосочетания раздувать жабры указывает его использование в романе Е. Замятина «Мы» (1920): «Я подошел к столику Ю. Взволнованно, негодующе раздувая жабры, она сказала мне…» (Ю в романе наделена специфической внешней характеристикой – ее щеки напоминают рыбьи жабры).

87

Впрочем, возможно, характеристика полумесяца губ героини – летуче-красный – в языковом плане мотивирована названием отдельного семейства рыб – летучие рыбы. В таком случае героиня не только по цветовой характеристике (летуче-красный полумесяц – красно-золотые рыбы) связывается с рыбами во 2‐й – 3‐й строфах.

88

В силу того, что слово могучие кажется неожиданным в сочетании с осами (прежде они были названы узкими), оно может быть воспринято в буквальном, морфемном плане как ‘могущие’, то есть ‘способные’.

89

В слове стрекало фонетически проступает не связанное с ним напрямую слово стрекот, дополняющее ассоциацию с летающими насекомыми. Эта аудильная семантика подхватывается в последней строке: «Услышать ось земную».

90

В одном из комментариев к стихотворению также указано, что первая строка – парафраз клятвы «Бог свидетель», что нам кажется не вполне точным [Мандельштам I: 659].

91

Этот эффект, называемый также законом Хаббла, был доказан в 1920‐е годы, однако общепринятым стал только в 1950‐е. Мандельштам, однако, мог о нем знать, поскольку он обсуждался в периодике. Так, в майском номере «Нового мира» за 1936 год В. Е. Львов критически оценивал открытия физика Жоржа Леметра, еще одного ученого, который открыл эффект расширяющейся Вселенной. Львов осуждающе писал: «Сделанное, однако, недавно астрономическое открытие, гласящее, что звездные скопления (галактики) движутся, как правило, со скоростями, направленными прочь от Млечного Пути, привлекаются авторами божественных уравнений в качестве „доказательства“ в пользу <…> расширения радиуса мира» (Львов В. Е. На фронте физики // Новый мир. 1936. № 5. С. 146, разрядка автора статьи). В этой статье термин «расширяющаяся Вселенная» несколько раз приводится в цитатах из физических работ (Там же. С. 148). Благодарим В. Губайловского за указание на статью Львова.

92

И. М. Семенко, обсуждая черновики «Стихов о неизвестном солдате», обратила внимание на то, что в черновой строке – «Свет опаловый, наполеоновый» – проявляется игра слов: опаловый / опальный [Семенко 1997: 99]. Она достигается за счет взаимоналожения коллокаций: какой-либо свет + чья-либо опала.

93

По замечанию Семенко, в строчке «Луч пропавших без вести вестей» (из черновика «Стихов о неизвестном солдате») выделяется «ходовое выражение» пропавший без вести [Семенко 1997: 95]. Таким образом, слово весть сталкивается с самим собой, включенным в устойчивое сочетание.

94

Возможно, от лица не считывается как канцеляризм, потому что в этой строке растворено еще одно устойчивое сочетание, обосновывающее близость слов лицо и земляной, – землистое лицо / землистый цвет лица. Семантика этого выражения никак не проявляется в тексте, но гипотетически оно может подспудно «успокаивать» читательское языковое сознание, легитимизируя сочетание лица с эпитетом земляной и нейтрализуя канцелярский оттенок слов от лица.

95

См., например, у Пушкина: «Единый план „Ада“ есть уже плод высокого гения» («О статьях Кюхельбекера в альманахе „Мнемозина“» – Пушкин А. С. Собр. соч.: В 10 т. М.: ГИХЛ, 1962. Т. 6. С. 269).

96

Судя по данным НКРЯ, это выражение не было распространенным. Однако след его существования можно найти. См. фразу из письма (1897) Ал.П. Чехова к А. П. Чехову: «Получил ли деньги из театральной конторы? <…> после твоего открытого письма я пустил в ход все чары обаяния на девицу и получил успокоительный ответ, на котором и сам успокоился» (Чехов А. П. Полн. собр. соч. и писем: В 30 т. Письма. М., 1978. Т. 6. С. 656).

97

Добавим, что в свете цыганской темы лексемы висеть и золотой из строк «И висят городами украденными, / Золотыми обмолвками, ябедами», вероятно, отсылают к образу цыганских золотых украшений [Сошкин 2015: 195].

98

Отметим на полях, что в узусе слово битюг может быть идиоматичным: ну и битюг (о ‘мужчине крепкого телосложения’). В конструкции подвода с битюгами (аналогичной конструкции пароходик с петухами) фразеологический смысл не актуализируется, поскольку перевод выражения в идиоматический план в данном случае противоречит сказочным ассоциациям (так, если бы битюг оказался человеком, улетучился бы фольклорный ореол). По всей вероятности, мы здесь сталкиваемся с эффектом прайминга, когда первые две строки задают общий контекст всему высказыванию, отсекая побочные семантические обертоны.

99

Приводится по: [Мандельштам I: 507] с корректировками, сообщенными С. В. Василенко, которому мы выражаем признательность за консультацию по текстологии обсуждаемого стихотворения.

100

А не позволить, как иногда печатается в некоторых изданиях, что не соответствует единственной записи этого текста рукой С. Рудакова.

101

Приведем и другие отмеченные в ходе работы примеры из прозы Мандельштама. Выражение зубы зрения («Путешествие в Армению», 1931–1932), по всей вероятности, основано на идиомах вцепиться глазами, пожирать глазами. Коллокация кроткая овечка (или устойчивое сравнение кроткий, как овечка) мотивирует образ кроткого овечьего города из прозы «Феодосия» (1923–1924), ср.: [Ronen 1983: 113]. В разбираемом М. А. Бобрик «Холодном лете» (1923) тоже можно заметить следы работы с идиоматикой [Бобрик 2018: 58, 102, 159, 169–170]. К наблюдениям исследовательницы добавим, что во фразе соломенные вспышки трамваев проступает коллокация снопы искр (снопы метонимически заменяются эпитетом соломенные, а искры преобразуются во вспышки). Несомненно, проза поэта требует специального изучения в свете идиоматики.

102

Хотя высказывалось предположение, что оговорка «не всегда успешно» связана с предубеждением против поэтов еврейского происхождения [Шубинский 2014: 350–352], думается, что на самом деле Гумилев реагировал на реальные языковые особенности рецензируемых стихов.

103

Принцип обращения с языком в стихах был заявлен Мандельштамом и в его известном рассуждении, зафиксированном С. Рудаковым: «Сказал „Я лежу“, сказал „В земле“ – развивай тему „лежу“, „земля“ – только в этом поэзия. Сказал реальное, перекрой более реальным, то – реальнейшим, потом сверхреальным. Каждый зародыш (росток) должен обрастать своим словарем, обзаводиться своим запасом, идя в путь, перекрывая одно движение другим» [Рудаков 1997: 61]. В этом высказывании стоит обратить внимание на органическую метафорику и на идею перехлеста: «перекрывая одно движение другим». Она, надо полагать, в какой-то степени близка приведенной выше метафоре из «Разговора о Данте».

В связи с органической метафорой напомним также впечатление С. Рудакова от того, как Мандельштам сочиняет стихи: «Я стою перед работающим механизмом (может быть, организмом – это то же) поэзии. Вижу то же, что в себе – только в руках гения, который будет значить больше, чем можно понять сейчас. Больше нет человека – есть Микель Анджело» [Рудаков 1997: 44].

104

Вместе с тем в статье «Выпад» (1923) Мандельштам – в пику поэтическим критикам и «снобам» – пишет, что по-настоящему понять поэзию сможет русский народ, главный производитель русского языка: «Быть может, самое утешительное во всем положении русской поэзии – это глубокое и чистое неведение, незнание народа о своей поэзии. Массы, сохранившие здоровое филологическое чутье, – те слои, где произрастает, крепнет и развивается морфология языка, еще не вошли в соприкосновение с русской лирикой» [Мандельштам II: 152]. Заметим, что в этой статье Мандельштам имеет в виду стихи «Кузмина, Маяковского, Хлебникова, Асеева, Вячеслава Иванова, Сологуба, Ахматовой, Пастернака, Гумилева, Ходасевича, Вагинова», то есть преимущественно авторов элитарных, не имеющих отношения к «народной» поэзии, в отличие от, например, Есенина или Клюева. Таким образом, в представлении Мандельштама широким читательским слоям доступна поэзия, в которой нет установки на специальную «национальную» речь, а фразеология не маркирована как «народная».

105

Добавим к сказанному еще одно, гипотетическое соображение. С. Б. Рудаков зафиксировал в июне 1935 года такую автохарактеристику Мандельштама: «Что я? – Катенин, Кюхля…» [Рудаков 1997: 62]. Возможно, она связана не только с позицией «проигравших» литераторов, но и с их языковой программой. В работах Тынянова (к которому отсылает и «Кюхля», и соположение имен поэтов XIX века) было отчетливо сформулировано, что языковые позиции младших архаистов базировались на идее народной речи (см., например, в статье «Архаисты и Пушкин»: [Тынянов 2001: 19–23, 32–37, 90–99, 121–122]). Мандельштаму могла быть известна и книга В. В. Виноградова «Язык Пушкина», в которой этот вопрос также обсуждался с большим внимание к фразеологии [Виноградов 1935].

Если допустить, что автохарактеристика Мандельштама учитывает языковую программу архаистов, то можно далее предположить, что поэт помнил о фразеологических несуразностях их стихов. См., например, в письме Пушкина к Кюхельбекеру от начала декабря 1825 года: «О стихосложении скажу, что оно небрежно, не всегда натурально, выражения не всегда точно русские – например, слушать в оба уха, брось вид угрюмый, взгляд унылый, молодец ретивый, сдернет чепец на старухе etc.» (Пушкин А. С. Собр. соч.: В 10 т. М., 1962. Т. 9. С. 219). Соответственно, можно было бы предложить считать, что в проекции на себя фигуры Кюхельбекера отчасти подразумевается и особое взаимодействие с языком и его устойчивыми выражениями (это позволило бы укрепить идею об осознанной работе Мандельштама с идиоматикой).

Но, конечно, это рассуждение остается слишком гадательным и гипотетическим.

106

См., например, специальную брошюру на эту тему: [Бакина 1991]. Не приводим здесь других ссылок в силу того, что работ о языке поэзии XIX века достаточно много (см. прежде всего труды А. Д. Григорьевой и Н. Н. Ивановой о языке Некрасова, Тютчева, Фета и других поэтов), но проблема использования идиоматики в них не выводится на первый план, хотя и регулярно упоминается в связи с теми или иными аспектами творчества рассматриваемого автора.

Добавим, что модификация фразеологии (не только общеязыковой, но и поэтической) – ожидаемый ход в попытке изменить поэтический язык, придав ему новое звучание, но не разрывая с традицией использования определенных метафор и клише. См. в этой связи, например, соображения Л. Я. Гинзбург о проигравшем в исторической перспективе обновлении языка лирики, предпринятом В. Г. Бенедиктовым в 1830‐е годы: [Гинзбург 1997: 98–119]. В его стихах, в частности, обнаруживаются занятные трансформации штампов и поэтической фразеологии. Так, например, в высказывании о коне, который понесет всадника «на молниях отчаянного бега», реализуется стертая языковая метафора как молния, с быстротой молнии [Гинзбург 1997: 113, см. там же и другие примеры].

107

См., впрочем: [Кудрина 2008]; обсуждаемые примеры, однако, касаются в основном нормативного употребления идиом (как в классах 1 и 2).

108

Тем не менее см. автореферат диссертации: [Коршкова 2005], в которой анализируются другие занятные случаи обыгрывания идиоматики у Ходасевича. Они, однако, в основном затрагивают классы 1 и 2 нашей классификации.

109

Вот один из примеров фразеологической контаминации: «Донна Анна спит, скрестив на сердце руки» («Шаги командора», 1910–1912). В строке соединяются две фраземы: скрестить руки на груди и положить руку на сердце (второе выражение при этом понимается буквально).

110

С темой нашей работы соприкасаются и случаи обыгрывания идиоматики у Набокова, когда тот или иной фразеологизм мотивирует весь текст или его существенный фрагмент (аналог классу 6.2 нашей классификации, в котором, напомним, представлено весьма незначительное количество примеров). См. статью Н. Фатеевой «Реализация и развертывание речевых клише как прием поэтизации прозы у Набокова» с указанием литературы вопроса: [Фатеева 2010: 101–107].

111

Этот раздел книги регулярно апеллирует к категории читателя, однако нас можно упрекнуть в том, что этот читатель неисторичен и абстрактен. Этот упрек отчасти справедлив: хотя мы и отталкиваемся от ряда ценных рецептивных свидетельств, мы не работаем с большим каталогом читательских отзывов, как и не очерчиваем социальную, образовательную и культурную принадлежность людей, воспринимающих Мандельштама. Вместе с тем мы убеждены, что этот упрек не вполне целесообразен.

Во-первых, очевидно, что это тема для отдельного большого исследования, делающего акцент не на семантике, а на рецепции и трансмиссии стихов в определенных исторических сообществах как циркуляции культурного капитала, придающего читателю поэзии определенный культурный и социальный статус. В рамках широкого обобщения понятно, что мы имеем дело с не всегда легко кластеризуемыми социальными конфигурациями, в которых важными, но при этом не всегда обязательными критериями являются образование, воспитание и социальная траектория семьи, практики чтения поэзии (чуть проще – умение читать стихи и любовь к ним) и т. п. Говоря совсем ненаучно, по-видимому, наш читатель соотносился и соотносится с группой образованных людей, по разным причинам любящих и читающих поэзию модернизма.

Во-вторых, в название раздела не случайно вынесено слово «модель». Первоочередной задачей для нас было именно создание модели восприятия, более или менее адекватной собранному и обработанному эмпирическому материалу. Во многом мы вдохновлялись установкой Л. С. Выготского, писавшего еще в «Психологии искусства», что «всякое произведение искусства естественно рассматривается психологом как система раздражителей, сознательно и преднамеренно организованных с таким расчетом, чтобы вызвать эстетическую реакцию. При этом, анализируя структуру раздражителей, мы воссоздаем структуру реакции» [Выготский 2001: 186]. Наша модель действительно абстрактна и отталкивается от «структуры раздражителей». Ее обобщенный характер (неизбежный для модели), как и тот факт, что на практике, по-видимому, не у каждого читателя включаются описанные ниже механизмы, с нашей точки зрения, не отменяют ее объяснительного начала.

112

Приведем фразу из первого тома (1961) мемуаров Эренбурга «Люди, годы, жизнь», которую также можно воспринимать как историческое свидетельство о рецепции стихов поэта: «Я помню множество его строк, твержу их, как заклинания, и, оглядываясь назад, радуюсь, что жил с ним рядом…» [Эренбург 1990: 312].

113

См. также название статьи А. К. Жолковского – «О неясной ясности» [Жолковский 1999].

114

Слова читательницы приводятся в интервью И. З. Сурат радио «Свобода» (3 июня 2018 года). URL: https://www.svoboda.org/a/29267727.html.

115

Разумеется, замены, логизирующие фрагмент текста, – факт, характерный не только для бытования поэзии Мандельштама. Они обнаруживаются в любых списках текстов и вообще являются неотъемлемой чертой бытовой или устной трансмиссии литературы. Особенно показательны в этом случае фольклоризировавшиеся тексты.

116

Представляется, что одно из лучших определений зрительных впечатлений читателя принадлежит еще Р. Ингардену: «В произведении художественной литературы много таких разного рода потенциальных компонентов, и притом компонентов, выполняющих важные художественные функции. К ним относятся прежде всего виды изображаемых предметов, лишь схематически обозначенные разными способами в самом произведении и как бы поддерживаемые им „наготове“. Уже сам читатель „актуализирует“ их под влиянием видотворящих факторов произведения, иначе сказать – эффективно их переживает, представляя себе предметы в таких ситуациях и аспектах, которые обозначены в произведении. Вместе с тем это не вполне конкретные зримые виды, а всего лишь меняющиеся и непрочные в своей наглядности затухающие и вспыхивающие на мгновение воображаемые виды (конкретизированные в наглядном материале воображения). Правда, читатель все время как бы игнорирует „воображаемость“ этих видов и пытается представить себе соответствующие предметы как бы „действительно видимыми“, такими, какими они представлялись бы ему при наблюдении» [Ингарден 1962: 77–78].

Современное состояние вопроса с привлечением когнитивных и литературоведческих исследований описано в: [Richardson 2015]. Там же содержится указание на работы последнего времени.

117

См. также проницательную ремарку В. Я. Брюсова в статье «Погоня за образами» (1922): «Вовсе не образы являются сущностью, существом поэзии, как это (следуя отчасти теориям Потебни) утверждают наши имажинисты. Легко напомнить ряд произведений лучших поэтов, где зрительные, пластические образы явно стоят на втором плане. Зрительные образы – только одно из средств (правда, могущественное средство) для возбуждения эмоций словами, но наряду с этим средством стоят другие» (Брюсов В. Я. Собр. соч.: В 7 т. М., 1975. Т. 6. С. 535).

118

Научные эксперименты (проводившиеся, в частности, с помощью ай-трэкера) подтверждают, что идиоматические выражения «имеют особый статус в ментальном лексиконе». Как правило, если только ключевой компонент идиомы не появляется в предложении или его сегменте на первом месте (то есть если небуквальный смысл сразу не активизируется), идиоматическое значение выражения «не извлекается из ментального лексикона в готовом виде», а сама идиома «подвергается синтаксическому и морфологическому анализу» [Слюсарь et al. 2017: 88, 92].

119

Нечто похожее происходит и с написанным после Воронежа стихотворением «На откосы, Волга, хлынь, Волга, хлынь…» – см. его разбор: [Uspenskij 2018].

Content

Павел Успенский, Вероника Файнберг
К русской речи Идиоматика и семантика поэтического языка О. Мандельштама

БЕЗ ПОДТЕКСТА КРИТИКА ИНТЕРТЕКСТУАЛЬНОГО ТОЛКОВАНИЯ МАНДЕЛЬШТАМА

ЯЗЫК МАНДЕЛЬШТАМА ПОСТАНОВКА ПРОБЛЕМЫ

Структура работы

КЛАССИФИКАЦИЯ СЛУЧАЕВ ИСПОЛЬЗОВАНИЯ ИДИОМ ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ

1. Проявление идиомы/коллокации в высказывании

2. Семантизация элементов идиомы/коллокации в высказывании

3. Десемантизация идиомы/коллокации в высказывании

4. Частичное проявление идиомы/коллокации в высказывании

5. Контаминация двух идиом/коллокаций в высказывании

6. Контаминация более двух идиом / коллокаций в высказывании. Сложные случаи

Идиоматика у Мандельштама. Классы 1–6

1. ПРОЯВЛЕНИЕ ИДИОМЫ/КОЛЛОКАЦИИ В ВЫСКАЗЫВАНИИ

1.1. Нормативное употребление

1.2. Сдвиг семантической сочетаемости (метафорический контекст)

1.3. Модифицированные идиомы в нормативном и метафорическом контекстах

2. СЕМАНТИЗАЦИЯ ЭЛЕМЕНТОВ ИДИОМЫ/КОЛЛОКАЦИИ В ВЫСКАЗЫВАНИИ

3. ДЕСЕМАНТИЗАЦИЯ ИДИОМЫ/КОЛЛОКАЦИИ В ВЫСКАЗЫВАНИИ

3.1. Десемантизация полностью проявленной идиомы

3.2. Десемантизация модифицированной идиомы

3.3. Идиома как лексический мотиватор

4. ЧАСТИЧНОЕ ПРОЯВЛЕНИЕ ИДИОМЫ/КОЛЛОКАЦИИ В ВЫСКАЗЫВАНИИ

4.1. Перенос элемента идиомы/коллокации

4.2. Замена элемента идиомы/коллокации

4.2.1. Синонимические и антонимические замены

4.2.1.1. Антонимия

4.2.1.2. Синонимические замены

4.2.1.3. Сложные случаи синонимии

4.2.2. Замены на других основаниях

4.2.2.1. Изоритмические и фонетически близкие замены

4.2.2.2. Замены, не основанные на принципе изоритмии и фонетической близости

4.2.3. Актуализация идиомы

5. КОНТАМИНАЦИЯ ДВУХ ИДИОМ/КОЛЛОКАЦИЙ В ВЫСКАЗЫВАНИИ

5.1. Две идиомы/коллокации проявляются частично и контаминируются

5.1.1. Элементы идиом/коллокаций меняются местами

5.1.2. Контаминация идиом/коллокаций, представленных частично

5.2. Две идиомы/коллокации проявляются полностью или одна идиома/коллокация осложнена элементом другой

5.2.1. Соединение двух идиом/коллокаций в полном виде

5.2.2. Коллокация, осложненная элементом другой коллокации

5.2.3. Осложнение идиомы элементом идиомы/коллокации

6. КОНТАМИНАЦИЯ БОЛЕЕ ДВУХ ИДИОМ/КОЛЛОКАЦИЙ В ВЫСКАЗЫВАНИИ СЛОЖНЫЕ СЛУЧАИ

6.1. Контаминация более двух идиом/коллокаций в высказывании

6.2. Идиома/коллокация актуальна для всего текста и выступает как его мотиватор

6.3. Межтекстовые идиоматические связи

ПРОМЕЖУТОЧНЫЕ ВЫВОДЫ I

Идиоматика в стихах Мандельштама: анализ текстов

1. «В ОГРОМНОМ ОМУТЕ ПРОЗРАЧНО И ТЕМНО…» (1910)

2. «С РОЗОВОЙ ПЕНОЙ УСТАЛОСТИ У МЯГКИХ ГУБ…» (1922)

3. «ДОВОЛЬНО КУКСИТЬСЯ. БУМАГИ В СТОЛ ЗАСУНЕМ…» (1931)

4. «МАСТЕРИЦА ВИНОВАТЫХ ВЗОРОВ…» (1934)

5–6. «МИР ДОЛЖНО В ЧЕРНОМ ТЕЛЕ БРАТЬ», «РИМСКИХ НОЧЕЙ ПОЛНОВЕСНЫЕ СЛИТКИ…» (1935)

7. «ВООРУЖЕННЫЙ ЗРЕНЬЕМ УЗКИХ ОС…» (1937)

8. «СТИХИ О НЕИЗВЕСТНОМ СОЛДАТЕ» (1937)

9. «ПАРОХОДИК С ПЕТУХАМИ….» (1937)

ПРОМЕЖУТОЧНЫЕ ВЫВОДЫ I I

Интерпретация полученных результатов

1. ИДИОМАТИКА В ТВОРЧЕСТВЕ И АВТОРСКОМ СОЗНАНИИ МАНДЕЛЬШТАМА ВЫВОДЫ

2. ИДИОМАТИЧЕСКИЙ ПЛАН В ПОЭЗИИ МОДЕРНИЗМА ОБЩИЕ ЗАМЕЧАНИЯ

3. ПРОБЛЕМА РЕЦЕПЦИИ КАК ИДИОМАТИКА ОПРЕДЕЛЯЕТ ВОСПРИЯТИЕ СТИХОВ МАНДЕЛЬШТАМА? КОГНИТИВНАЯ МОДЕЛЬ

ЗАКЛЮЧЕНИЕ ИНФОРМАЦИЯ, СЛОЖНОСТЬ И КОМПЕНСАТОРНЫЕ МЕХАНИЗМЫ ПОЭЗИИ

БЛАГОДАРНОСТИ

ОБ АВТОРАХ

ЛИТЕРАТУРА

1